Москва, наши дни

Дождь сек лобовое стекло внедорожника, размывая вид на серые, бетонные корпуса оборонного завода «Вектор-Аэро».

Я устроился на заднем сиденье, так удобнее всего было и в пути просматривать сводки рекламаций. Тридцать два процента. Почти треть ударных беспилотников «Стриж-М», отгруженных за последний квартал, не долетели до целей. Нет, это не означало, что они были сбиты ПВО. Они просто падали камнем вниз, теряя связь и управление в момент перехода в пике.

Минобороны рвало и метало. Руководство завода клялось, что проблема в некачественных китайских комплектующих, пришедших по параллельному импорту. Но меня наняли не для того, чтобы верить в сказки. Я — антикризисный эксперт. И моя работа — находить гниль там, где все и на первый, и даже на второй взгляд выглядит стерильно.

Стаж разнообразный, немаленький. И всю жизнь, когда за станком, когда и возле станка, я следил за рабочими. Потом и за бумажками посидел. Корочки о высшем тоже есть. А настоящим образованием своим я занимался всю жизнь, по принципу: век живи, век учись. Но главное — я с истоков прошел все стадии, пока не стал тем, кто инспектирует производство.

И теперь страна не дает уйти на пенсию, а у меня в руках — важное дело. Нелегкие времена настали, кто же сможет спокойно сидеть, понимая, что можешь помочь стране. Может, конечно, кто и сможет. Но не я…

— Непокойный дед, — вот так называет меня внук.

И слава Богу, что еще не покойный. Хотя понятно, что Сашка, четырех неполных лет сорванец, хотел сказать «неспокойный».

— Приехали, Глеб Викторович, — бросил водитель, тормозя у центральной проходной.

Я захлопнул ноутбук, сунул его в кевларовый портфель и вышел под нисколько не поредевший ледяной осенний ливень.

Через двадцать минут, миновав три контура охраны и переодевшись в антистатический халат и бахилы, я уже стоял в святая святых завода — цехе поверхностного монтажа печатных плат. Здесь собирали «мозги» беспилотников — полетные контроллеры.

Воздух пах озоном, изопропиловым спиртом и канифолью. Вдоль всего длинного зала раздавался монотонный гул — работали автоматические линии. Роботы-установщики пулеметными очередями вбивали микрочипы в зеленый текстолит.

Мало кто, на самом деле, смог перестроиться от станка к подобным технологиям. Пройдя такой этап, я изучаю теперь и внедрение ИИ. Хотя тоскую даже не по первым станкам с ЧПУ, а по «дедушкам» производства. По тем станкам, на которых страна выиграла когда-то Великую войну, которые еще долго были на производствах. «Спасибо деду за победу» в моем понимании звучит несколько иначе и адресовано еще и станкам, тем пацанам, которые, не став ещё рослыми мужчинами, подставляли ящики, чтобы только иметь возможность работать. Чтобы не встали заводы.

Рядом со мной переминался с ноги на ногу главный инженер завода — тучный, потеющий Савицкий.

— Глеб Викторович, я уверяю вас, входной контроль качества у нас строжайший! — его голос тонул в гуле вентиляции. — Чипы проверяются на стендах. Проблема есть, но она возникает уже там, на фронте. Вибрация, понимаете, перегрузки…

— Платы после сборки проходят рентген-контроль? — сухо перебил я, не глядя на него.

— Конечно. Выборочно. Одна из партии в сто штук. Оборудование импортное, ресурс трубки бережем…

— Блок! — потребовал я.

— Что?

— Микросхемы где? — я начинал злиться.

Если это некомпетентность, то вопиющая. Но так же не может быть, чтобы на продвинутом производстве работали полные бездари?

Может или не может, а я должен проверить. Скоро мне принесли две микросхемы. Посмотрел на одну, потом на другую.

И вот я держу плату двумя пальцами возле самого уха и быстро, как дятел, постукиваю по текстолиту деревянным концом карандаша. Звук был сухим и звонким: тик-тик-тик.

— Что происходит? — спросил неугомонный Савицкий.

— Тишина! — зло прошипел я и продолжил свои манипуляции.

Вдруг на одном из чипов тональность едва уловимо изменилась:

— Тук.

Я удовлетворенно хмыкнул. «Холодная пайка на гироскопе. Прибор этого не видит, контакт-то есть. Но на пятой минуте полета от вибрации винтов пайка рассыплется, и птичка клюнет носом в землю».

Для уверенности я еще и губами приложился к пайке, снова стукнул. Губы — они почитай что самые чувствительные. А мои, которые целовали в последние годы микросхемы чаще, чем женщин, так и вовсе, на опыте.

— Всё ясно. А теперь ведите к печи оплавления.

Савицкий нервно сглотнул, но подчинился. Мы подошли к массивному, десятиметровому тоннелю конвекционной печи. Именно здесь платы с установленными компонентами, как принято говорить, запекались, чтобы специальная паста расплавилась и намертво припаяла чипы к дорожкам.

Я достал из кармана флешку, отстранил оператора линии и вставил ее в USB-порт управляющего компьютера печи.

— Что вы делаете? — взвился Савицкий. — Это нарушение регламента!

— У меня полномочия уровня гендиректора, — не оборачиваясь, процедил я, быстро набивая команды на клавиатуре. — Откройте мне инженерное меню. Пароль.

Каждый раз меня, хоть уже и мимолётно, поражало вот это сопротивление. У вас, голубчики, проблема, как же вы хотите её решить, если никто не будет вмешиваться. Вот и теперь пришлось поспорить, а потом подождать, пока все переварят этот простой факт: слушаться надо меня. Главный инженер ещё помялся, но, увидев мой взгляд, ввел цифры.

Я углубился в логи. Десять минут на экране мелькали графики и таблицы. Я искал то, что не мог выявить ни один стандартный тестер. Наконец, я нашел это. Некоторые наши программисты говорили, что родись я на лет тридцать позже, неплохим айтишником стал бы.

А и правда есть у меня такое, к любой технике прикипаю.

— Смотри сюда, — я ткнул пальцем в монитор. — Это термопрофиль пайки би-джи-эй-чипов. Главного процессора. Знаешь, как он должен выглядеть?

— П-подогрев, стабилизация, пиковое оплавление, охлаждение… — заикаясь, ответил он.

— Верно. На этапе оплавления температура должна плавно дойти до 245 градусов, подержаться там сорок секунд и плавно уйти вниз на охлаждение. Так? А теперь смотри на график из логов за последние три месяца.

Я вывел на экран красную кривую.

— Плавно! А тут? Видишь эту ступеньку? На 210 градусах, прямо перед затвердеванием припоя, система включает принудительный обдув холодным воздухом на две десятые доли секунды. Температура резко падает на десять градусов, а потом снова выравнивается.

Савицкий побледнел как мел.

— Это… сбой датчиков?

Я почувствовал злость в его вопросе и разочарование. Уж лучше бы некомпетентность. Но нельзя показать того, что именно я стал подозревать.

— Ты дебил? Или прикидываешься? Это — холодная пайка, — жестко отчеканил я. — При таком термоударе шарики припоя под чипом кристаллизуются неравномерно. Образуются микротрещины. На заводском стенде — там, понятно, плата работает идеально, контакт-то есть. Дрон взлетает. Но когда он выходит в пике, от вибрации двигателей и перегрузки эти микротрещины расходятся. Контакт рвется. И что в итоге мы видим «в поле»? Дрон слепнет и падает.

Тот поджал губу и помалкивал. Я тем временем уже выдернул флешку и повернулся к инженеру.

— Хочешь сделаю прямо сейчас, как нужно? Сколько изделий на конвейере? Нет?

Мой сопровождающий не ответил, только сглотнул слюну. В цехе была комфортная температура. И, в отличие от линии и припоя, вентиляция и кондиционеры работали отлично. А с Савицкого тек пот так, словно бы он уже жарился на сковородке, а черти ещё и ещё дрова подбрасывали.

Я увидел, как подошел представитель министерства обороны. Что ж… можно и свои подозрения высказать.

— Это не сбой, Савицкий. В логах всё видно: параметры профиля были изменены вручную три месяца назад. С консоли начальника смены. Пароль был введен верно. Вы… гоните заведомый брак, маскируя его под воздействие среды.

— Я не знал… Клянусь, Глеб Викторович! — Савицкий попятился, покрываясь липким потом. — Это диверсия!

Понятное дело, что весь его шок и пыл для меня сейчас ничего не менял.

— Идеальная диверсия, — кивнул я. — Тихо, без взрывчатки и шума. Просто два градуса и доля секунды. И в итоге миллиарды рублей вместе с боевыми задачами улетают в грязь. Я еду в управление ФСБ. А вы, Савицкий, молитесь, чтобы вашей подписи не оказалось в журналах доступа. Впрочем, это уже на усмотрение более компетентных органов.

Было видно, как побледнел инженер. Я даже потянулся к своему пистолету. Имел право на ношение. Но… оставил же в машине. Не хотел пугать рабочих.

— Где тут туалет? — спросил я. — А то от вашей истории… И останавливайте моим приказом производства. Немедленно. Где чертов сортир?

Впрочем, дверца с нужным названием оказалась рядом.

И нет, организм не требовал уединения с фаянсовым другом. Требовал долг.

— Петрович? Алло. Слышишь хорошо? — говорил я, набрав куратора от ФСБ по видеосвязи.

— Ты где? — спросил мой старый товарищ, почти что и боевой.

Если бы он не привел нужные слова когда-то, то вряд ли бы я решился на такую должность и сферу деятельности, как сейчас.

— Я там, куда и собирался ехать.

— Не порядок, почему интернет работает? И ты внутри и снимаешь…

— Петрович… товарищ генерал-майор, не о том речь… Диверсия, измена, или что-то еще, но дроны не сами по себе падают и не халатность это, не технология, а злонамеренный план. Секунду… высылаю по мессенджеру данные…

— Ты охренел?

— Так по отечественному, или вы не уверены в нем? Тогда зачем… Хорошо… на почту. Примешь и сразу стирай, я под шифром скину, — сказал я.

Сказал и не сразу, но сделал. Вот так… спокойнее. И нужные люди начнут быстрее работать. Сейчас закроют режимный объект, приедут «маски-шоу». Пусть разбираются. Я свою работу выполнил. И даже перевыполнил.

— Выезжаю к тебе. Пока ты найдешь, кто пояснит, что за цифры я выслал. Расскажу. Жди.

— Помощь? Сопровождение? — спохватился Константин Петрович Смолян, генерал-майор ФСБ.

— А, давай. Возьмите мою машину и ведите, пусть ребята по дороге присоединятся.

Потом вышел из туалета, улыбнулся виновато.

— Желудок ни к черту, — прокомментировал я свое отсутствие.

Выглядел благожелательным, даже веселым.

— Да не беспокойтесь вы. Это небольшой сбой в программе. Я тут подумал… все обойдется, — сказал я.

— Уже нет, — прошептал мне в след инженер.

Я развернулся и быстрым шагом покинул цех. Адреналин пульсировал в висках. Я сделал своё дело, вскрыл гнойник. Огромный, системный гнойник, за которым стояли серьезные люди и огромные деньги — наверняка вражеской разведки. Кто-то на этом заводе очень хорошо получил на лапу за эти две десятые секунды.

Выйдя из проходной, я вдохнул холодный, влажный воздух полной грудью. Дождь почти прекратился. На стоянке, блестя черным лаком под светом ртутных фонарей, ждал мой бронированный «Крузер». Водителя внутри не было — видимо, отошел покурить.

Дожил и я до такой машины. А была бы еще дороже, если бы не согласился оставаться тем, кто есть, а пошел директором на один из заводов. Но моя работа куда важнее — так я могу влиять на многие заводы. Потому что, к сожалению, «Вектор-Аэро» не единственный, где есть проблемы.

Я достал из кармана брелок. Щелк. Пискнула сигнализация, моргнули поворотники.

Мой мозг, всё еще работающий на предельных оборотах после анализа логов печи, вдруг уловил диссонанс. Маленькую, почти незаметную деталь.

Когда я нажал кнопку, поворотники моргнули. Но звук… Звук щелчка центрального замка прозвучал не из двери. Он прозвучал из-под днища.

Очень характерный звук. Щелчок детонатора… Когда только успели подложить?

Я ещё не верил разумом, но тело всё знало. Рефлексы заставили дернуться назад, мозг дал команду броситься на мокрый асфальт, но законы физики были приведены этим щелчком в действие быстрее человеческой реакции.

Вспышка была ослепительно белой.

Она бесшумно сожрала пространство, превратив двухтонный внедорожник в разлетающийся во все стороны огненный шар шрапнели и искореженного металла. Звук пришел лишь мгновение спустя — чудовищный, дробящий кости удар взрывной волны, выбивший стекла в проходной завода.

Поздно, господа. Логи уже ушли. Меня вы достали, а дело — нет

Меня оторвало от земли, швырнув в небытие еще до того, как я успел почувствовать боль.

Тьма сомкнулась мгновенно, оборвав мысли о термопрофилях, диверсантах и неоконченной работе.

Калуга

6 мая 1887 года

Густой, почти осязаемый смрад ударил в ноздри, мгновенно вызвав тошноту. Запах был резким, давно забытым, из какой-то прошлой, чужой жизни. Я знал его… это было в эпоху до станков с ЧПУ, до нормального соблюдения правил техники безопасности и охраны труда.

Спертый, тяжелый воздух казался пропитанным, буквально сочащимся едким машинным маслом, угольной гарью, застарелым потом и еще бог весть чем — словно я дышал ржавчиной. На долю секунды перед глазами вспыхнул образ: старый советский завод, грохот цехов, где я, еще совсем зеленый пацан, начинал свою трудовую жизнь учеником слесаря.

Но даже там так не воняло. А современные оборонные предприятия, по которым я и езжу, пахнут озоном, чистым пластиком и стерильностью. Если на моем объекте обнаруживался хоть тонкой струйкой подобный запах — начальник цеха в тот же день вылетал на улицу с волчьим билетом.

— Сучёныш! Стервец!

Крик разорвал гул в ушах. Я даже не успел открыть глаза, как тяжелый кованый сапог с хрустом впечатался мне прямо в лицо.

Удар был такой чудовищной силы, что меня буквально оторвало от земли. Воздух со свистом выбило из легких, мир крутанулся, и я спиной, с глухим, болезненным лязгом, врезался в ледяную чугунную станину какого-то механизма. В глазах потемнело, во рту мгновенно разлился горячий солоноватый вкус крови.

— Это он, господин Циммерманн! Он виноват в том браке! — раздался над головой тот же визгливый, полный злобного подобострастия голос. — Крутился у станков цельный день, все кулисы подпортил.

На верстаке рядом лежала тяжелая изогнутая деталь, похожая на серп из тёмной стали. Рядом — отполированный прямоугольный сухарь. Один из мастеровых, видимо, только что пытался провести его по дуговому пазу, но сухарь вставал колом примерно на последней трети хода. По свежим замятинам на кромке было видно: его уже били киянкой. Дураки. Так можно не исправить посадку, а окончательно добить деталь.

Вот он, значит, «брак». Не загадочная поломка, не испорченная партия вообще, а конкретный узел кулисного механизма. И главное — фабричный мальчишка вроде меня физически не мог такого наделать, просто «покрутившись у станков».

Тело рефлекторно выгнулось от пронзительной боли в позвоночнике, но разум, натренированный десятилетиями жизни без всяких скидок и уступок, мгновенно взял управление на себя. Я распахнул глаза.

Больше ни один ублюдок не посмеет меня ударить. Я усвоил это еще в детдоме, куда попал после того, как мать умерла от голода — в блокадном Ленинграде она, мне, малому, отдавала свой хлеб. На отца, главного механика авиаполка, мы ещё раньше получили похоронку — сгорел под немецкими бомбами. И вот в том далёком детстве я усвоил на всю жизнь: если ты не можешь ответить на удар, ты не мужчина. Ты вообще не человек. Ты — мясо. Таковы суровые законы выживания.

Превозмогая пульсирующую боль, не обращая внимания на голоса двух мужчин, нависающих надо мной, я начал медленно подниматься, опираясь руками о маслянистый чугун станка. Хотелось рявкнуть отборным, многоэтажным матом, а еще лучше — пружиной броситься вперед, выбивая кадык тому, кто ударил.

Но, подняв взгляд, я замер. Система дала сбой.

Я начал затравленно крутить головой, пытаясь сфокусироваться. Мозг, будто заражённый компьютер, отказывался обрабатывать картинку. Это не был завод по производству дронов. Это вообще не было похоже ни на одно производство, которое я инспектировал или видел за последние лет пятьдесят. Под высокими, закопченными сводами мерцал до странности тусклый свет — не светодиоды, не люминесцентные лампы, а чадящие газовые рожки! Вдоль цеха тянулись бесконечные, крутящиеся под потолком ременные передачи, приводящие в движение громоздкие, доисторические токарные махины.

Мой мозг отказывался принимать реальность. Какая-то дикая, бредовая галлюцинация предсмертной агонии? Взрыв у завода. Огонь. А теперь… Я скосил глаза. Газовые рожки на кирпичных стенах. Трансмиссионные валы под потолком, от которых тянутся ремни к станкам. Ни одного электродвигателя. Запах паровых котлов, угля и дешевого табака.

Что за нелепая реконструкция? Где я? В подпольном цеху сектантов? На съемках исторического фильма?

Но ужас был не в этом. Опустив взгляд, я и вовсе едва не задохнулся от паники. И паника… она не моя. Так я никогда не вел себя, не чувствовал подобного. Это были чужие эмоции, слабого человека, затравленного, испуганного. Я стал бороться с чужеродными эманациями сознания.

Но… это были не мои руки. Вместо привычных, покрытых пигментными пятнами и шрамами узловатых пальцев пожилого эксперта я видел тонкие, перепачканные въевшейся сажей и маслом дрожащие ручонки подростка. Бить в ответ? Да чем? Кожа да кости.

Мальчишка внутри меня весь скукожился. В горло вцепились липкие пальцы паники, тело захотело согнуться, закрыться, исчезнуть, переждать, пока взрослые решат его судьбу. Я задавил это чувство сразу, как давят искру на промасленной ветоши. Паниковать будет потом кто-нибудь другой. Сейчас надо было понять, куда меня занесло и кто собирается ударить следующим.

Калуга. Главная паровозная мастерская.

6 мая 1887 год

Я перевел неверящий взгляд ниже: худые ноги обтягивали чудовищно грязные, рваные порты. На ступнях — не ботинки даже, а куски задубевшей свиной кожи, приколоченные к деревянным колодкам и небрежно примотанные к щиколоткам грязными веревками.

— Что, мля, тут происходит? — с угрозой спросил я, готовясь к прыжку.

Ответа я, конечно, не ждал. В такой ситуации никто не объясняет честно, где ты, кто ты и почему только что получил сапогом в лицо. Вопрос был нужен для другого: сбить их с привычного хода. Они ждали визга, мольбы, покорности. Получили прямой взгляд и требование объясниться. А еще я выгадывал драгоценные секунды, чтобы понять, что, мля, действительно, происходит. Хотя объяснения были, столь невероятные, что вопрос не перестал быть актуальным.

Вот только из пересохшего горла вырвался жалкий, петушиный фальцет надломленного мальчишеского голоса. Никакой начальственной стали. Смешной, писклявый звук. Обидно было до дрожи. Внутри же я был иной, решительный, привыкший к голосу, который требовал, а не умолял.

Двое мужчин синхронно обернулись ко мне, на их лицах читалось искреннее изумление, быстро сменяющееся гневом.

— Ты что, скотина безродная, ещё и пасть открываешь⁈ — окрысился тот, что стоял ближе.

Толстый, потный ублюдок с красным, обрюзгшим лицом и садистским блеском в поросячьих глазках. Есть такие люди, что сразу, при первом взгляде вызывают брезгливость.

Он дернулся в мою сторону, занося тяжелый кулак для нового удара. И тут мое новое, слабое тело сработало на старых, вбитых намертво в мозг инстинктах. Я скользнул в сторону, уходя с линии атаки, и мягко перетек в глухую боксерскую стойку — чуть сгорбившись, прикрыв подбородок плечом, пусть и таким вот худым, цыплячьим, готовый встречать удары и рвать дистанцию. Кто бы ни был этот жирный боров, он только что чуть было не выбил мне зуб. Языком я нащупал болезненное место в десне. Половина лица горела огнем, глаз заплывал.

— Вы посмотрите, Эраст Никитич! Как вас тут не уважают. Щенок свои битки выставляет! — усмехнулся второй мужчина. — Может, и поделом. Брак гоните такой, что скоро убытками и начальствующие заинтересуются. А еще что поговаривают: словно бы вас конкурент наш, Сергей Иванович Мальцов, купил.

— Да что вы… Как я могу, — словно бы забыв обо мне и сменив оскал на свиной роже на улыбку, сказал Эраст.

— Смотри мне, — погрозил пальцем второй мужик.

Этот контрастировал с окружающим индустриальным адом так же сильно, как и мой разум с этим детским телом. Холеный. В строгом, идеально скроенном сюртуке из дорогого сукна. Белоснежный воротничок подпирал гладко выбритое надменное лицо.

На жилете тускло поблескивала массивная серебряная цепочка, уходящая в карман — явно в этом кармашке лежали дорогие карманные часы. У меня тоже были такие… золотые, подаренные бывшим министром обороны, которого потом с треском сняли с должности за то, что у него, кажется, вообще всё вокруг было из золота.

Здесь, в этом гнилом полумраке, пол был покрыт толстым слоем черной земляной жижи вперемешку с металлической стружкой, а этот хлыщ стоял в до блеска начищенных штиблетах так, что даже не запачкал рантов.

Франт посмотрел на Эраста, скривил недовольно губы, покачал головой, явно осуждающе, но тут же бросил на меня уничижительный взгляд.

— Так это ты партию деталей испоганил, тварь? — брезгливо кривя губы, спросил мужчина в костюме.

Голос у него был тихий, но веяло от него таким холодом, что толстяк Эраст испуганно вжал голову в плечи.

— Он, он! Как есть он, Рудольф Карлович! — торопливо, брызгая слюной, подтвердил толстый надсмотрщик, радостно сбрасывая всё на меня.

Я уже видел главное: этот брак был не мальчишеской шалостью. Такую кулису нельзя испортить тем, что рядом крутился оборванец на побегушках. Здесь либо неверно выбран инструмент, либо операцию гнали вслепую, не проверяя сопряжение сухаря с пазом. Чтобы повесить это на меня, надо было ничего не понимать в металле. Или очень хотеть найти крайнего.

— Эраст, побойся бога! На безродного скидываешь все огрехи. Противно… Но раз так и не на кого боле… то молчи! — сказал франт, выдавая всю несправедливость ситуации.

Они оба понимали, что я, щуплый пацан, не могу быть тут виновником того, что пошёл брак, но обвиняли в один голос. Зачем тогда было разыгрывать весь этот спектакль?

— Матвей! — завизжал Эраст.

Было дело, бывал я на свежине, так вот свиньи так же, не отличишь, визжат.

В этот момент к нам подошёл ещё один персонаж. Седой, бородатый дед, такой эталонный, прямо-таки из учебника по истории пролетариата.

Он, уже через полминуты стоял, переминаясь с ноги на ногу, жамкая шапку, словно бы перепутал ее с куской какой-нибудь глины на горшки, появился мужик. Как есть старик, с колтунами на седой бороде, с хитрыми глазами. Или это он щурится, потому как плохо видит?

В эти глаза я бы ещё долго смотрел, такая в них светилась мудрость в равных долях с усталостью, но по-настоящему поразили меня его руки. Эти руки, крупные, узловатые, затвердевшие от десятилетий труда, были покрыты сетью морщин, шрамов и набитых мозолей.

Это были не просто руки; они были живой летописью тяжелой работы, соприкосновения с огнем и металлом, тысячами тонн поднятых и обработанных материалов. Если бы я посмотрел только в его глаза, то, возможно, и не понял бы, кто таков этот Матвей. А он и был — само дело, само производство.

Заводчан я уважал ещё с самого детства, с рассказов деда. Я войны не застал, но ее последствия запомнил, они еще долго эхом отдавались от заводских стен советских предприятий и фронтовиков, которые не любили вспоминать, но все равно разговоров про войну было моого.

И потом, с лихими девяностыми, когда пролетарии уже не «соединялись», а наоборот, противно разъединялись, грызясь за каждую копейку, этот глубокий, почти мистический пиетет к трудящемуся человеку никуда не делся. Но и люди бывают же разные.

— Так что, Матвей, малец споганил-то кулисы? — спросил Карлович.

Дед посмотрел на Эраста. Потом на меня. Не спешил соглашаться. А Эраст, поросенок, в это время словно бы нервный тик получил. Он и подмигивал, и глаза косил, и лоб вздыбивал. Да будто бы и ушами шевелил, силясь просигналить старому.

— Матвей! — настаивал Рудольф Карлович.

В воздухе витало: мол, говори уже что-то.

— Так оно и есть, — сказал дед, в миг просадив свой кредит доверия с моей стороны.

Я чуть не сплюнул в ту грязь, что сейчас месил ногами.

А еще… В моей голове наступила пугающая, кристальная ясность. Мозг, наконец-то, пробил стену отрицания. Паника отступила, оставив место холодному, да нет, даже злому расчету.

Где-то там, на задворках сознания, в темном углу моей новой черепной коробки скулил, метался и плакал от ужаса настоящий владелец этого тела — забитый насмерть мальчишка. Но я не пущу его сюда.

Он не будет решать.

Словно железной дверью, я наглухо закрыл его сознание, полностью, безраздельно завладев и этим тщедушным телом, и, возможно, самой душой. Если, конечно, она существует. Я слишком многое прошел в своей прошлой жизни, чтобы сейчас сойти с ума или раскиснуть.

Картина складывалась. Устаревшие лет на сто пятьдесят токарные станки. Освещение светильниками, похожими на знакомый мне еще со времен начала трудовой деятельности, «летучую мышь», на керосине или даже на масле. Непривычные, давно вымершие в России имена и отчества: Эраст Никитич, Рудольф Карлович. Зализанный пробор холеного управляющего. Еще от него воняло гусиным жиром, который перебивал аромат неприятного парфюма.

И я — бесправный малолетний рабочий в лохмотьях, обутый в то, что лет так пятьдесят назад могло называться сапогами, а сейчас было лишь протертым до дыр куском кожи, перетянутым веревкой, чтобы окончательно не развалиться.

И это не сон. Не реконструкция. Меня каким-то дьявольским образом зашвырнуло в прошлое. Глубокое, мать его, прошлое. Конец девятнадцатого века, не иначе. Дикий капитализм во всей его красе, на крови и на костях. И что делать?

Отечество спасать? Ну, если явится такая оказия, то непременно. Создавать нечто прогрессивное? Почему бы и нет. Но сперва определиться б со своим положением. Выжить, в конце концов. Думаю о помощи стране, а сам по колено стою в… грязи.

И все же… Всегда проще незамысловато спросить, чем терзаться в догадках. Хотя мне больше хотелось ударить этих людей, а свиноподобного так и вовсе в грязи вывалять по самые уши. Я глубоко вдохнул зловонный воздух цеха, собрал в кулак всю свою волю, заставляя порванные голосовые связки выдать взрослый, твёрдый, самый низкий тон. И, глядя прямо в глаза господину в дорогом сюртуке, произнес:

— Я еще раз спрашиваю. Что. Здесь. Происходит? И кто вы такие?

Повисла гробовая тишина. Слышно было лишь шипение газовых рожков и мерный стук ременных приводов под потолком. И Эраст, и Рудольф буквально лишились на эту минуту дара речи. Для них было просто немыслимо, невозможно, чтобы кусок забитого в кровь фабричного мяса смотрел на них взглядом седого, прошедшего огонь и воду генерального инспектора оборонки.

Игра началась. И я не собирался в ней проигрывать. Я вам не мясо!

Эраст чуть отмер — и покраснел так, что, казалось, прямо из его напомаженного пробора сейчас пойдет пар. Взрослый, раскормленный мужик, наделенный здесь абсолютной властью, просто не мог поверить, что забитая заводская моль смеет скалить зубы.

— Ах ты гнида подзаборная… — прошипел он и шагнул ко мне, занося тяжелый кулак. — Еще и спрашиваешь…

Мозг привычно скомандовал телу «уклон с подшагом», но тщедушное тело сработало с чудовищным запозданием. Ноги в дурацких опорках, веревками же прикрепленных к куску кожи, проскользили по промасленной стружке. Я едва успел дернуть хотя бы головой, и кулак Эраста вскользь чиркнул меня по скуле, отбросив на верстак.

Спина впечаталась в угол стола. Искры из глаз. Рука сама нашла на верстаке тяжелый стальной шабер. Я не стал размахивать им и скалиться, как испуганный щенок. Просто перехватил рукоять так, чтобы при первом же рывке Эраста встретить его сразу и жёстко. В живот, под ребро, в горло — куда достану. Это тело было слабым, но слабое тело тоже может убить, если не оставлять себе красивых вариантов.

Схватил, но не стал подымать, направлять. Достал оружие? Используй его! Это правило. Готов ли я убивать? Вопрос целесообразности поступков.

Но кто зрячий, да увидит, на чем лежит моя ладонь и что я могу пустить в ход для своей защиты.

— Шаг назад, господа… Шаг назад! — хрипнул я.

Голос предательски дрогнул, сорвавшись в юношеский фальцет. Я попытался придать лицу жесткость, но понимал: со стороны я всё равно выгляжу как загнанный в угол, перепуганный щенок.

Вот она, реальность. У меня во рту отчетливый вкус собственной крови, а зуб шатается так, что его можно выплюнуть, всё равно толку нет. Ещё минута — и меня просто-напросто забьют насмерть из-за производственного брака.

— Эраст Никитич, прекратите этот балаган! — брезгливо поморщился второй, тот самый, в дорогом костюме. — Вы бы еще с цепной собакой в грязи повалялись. Нам нужно составить акт на списание партии. А вы…

Проверяющий брезгливо промокнул нос батистовым платком, даже не глядя на меня. И только эта позиция лощенного франта позволила мне расцепить шабер и отвести руку от такого оружия.

— Рудольф Карлович… господин главный инспектор! — мгновенно подобострастно согнулся Эраст, опуская кулак. — Так я ж для острастки! Этот паршивец недоделанный, всю установочную партию испоганил! Ошивается тут… Кабы не его покойный отец, так и погнал уже метлой.

— Это я уже понял. И что мне с того, что он испоганил? Сказано, что не утруждайтесь… пусть бы и он сорвал заказ, — процедил Рудольф Карлович, надменно вздернув подбородок. — Суть неизменна. Казна терпит убыток!

Он так и смотрел на Эраста сверху вниз. А я всматривался не в этого свина, над всеми здесь начальника, а как раз во франта. В его внимательные, сверкнувшие теперь не только пренебрежением, но и волей глаза.

Пожалуй, что и услышит.

— Покажите мне фрезерный станок, на котором резали этот дуговой паз. Докажу вам, что не лыком шит. И не я это…

Те двое переглянулись. Старик хмыкнул. Чуть поодаль кто-то улыбнулся, но это так, злорадствуя. И отнюдь не белоснежной улыбкой. Ржавой, что старый котёл.

Да и пусть смеются. А я должен теперь же показать профпригодность. Доказать, чтобы не пинали, пересчитывая ребра сапогом.

Заводской шум — грохот паровых молотов в соседнем пролете и шелест ременных передач под потолком — казалось, на секунду стих.

— Что? Ты такие слова знаешь? Дуговой паз… — франт быстренько перевел взгляд с меня на Эраста. — Забавно… для безродного и неумехи.

А в глазах читалось недоумение, мол, что это за зверь такой — дуговой паз.

И франт, этот, как его, Карлович, заржал, как конь немецкой голштинской породы. Ну ничего… Посмеемся еще, когда я покажу, что не только в костюмчике с галстуком ходил, но и промасленную робу нашивал.

— Да что там показывать собрался? Ты что возомнил? — тут же вскинулся Эраст, брезгливо поправляя свой пиджак, на рукав которого уселись сразу две мухи.

Этих насекомых не обманешь, они чуют, где их любимая субстанция, туда и слетаются. А Эраст не успокаивался.

— Матвей, — обратился он к деду, который всеми силами старался не привлекать их взглядов. — По делу ли говорит?

— Ну так не понятно… слов мог жа нахватать. А как оно по делу, тут уж… — неуверенно отвечал старик.

И он не понял? Нет, нужно показать всем им. Что за некомпетентность? Или лучше не показывать? Сделать так, чтобы мало были заметным действия. Так же ценнее буду. И Матвей этот… Пусть сам догадается, как сработать.

Небось по уже протоптанной технологической дорожке ходить умеет, а инициативу проявить, да мозгами пораскинуть… Впрочем, в его случае «пораскинуть мозгами» звучит несколько пугающе, старик-то съежился под напором начальства, вовсе кажется дремучим. Того и гляди развалится.

Хотя я был уверен, что старик все понимал, уж по крайней мере больше, чем хотел показать присутствующим.

— А что? Это весело… — закончив свое конское ржание, сказал Карлович. — Эраст, что за станок?

Отличный инспектор, даже не знает матчасть…

— Станок как станок, выписан из Хемница, — пожал плечами Эраст, сам видимо, больше специализируясь по тазикам со свинячьим кормом, чем по механизмам.

— Знаком ли со станком? — последовал вопрос от франта. — Не разломаешь? А то и так брака больше, чем твоя душонка стоить может.

Это было адресовано мне. И я не стал быстро отвечать. Осмотрел агрегат. Древность-то какая, и в музее не сыщешь… Знаком ли? Мне все было понятно, пусть и примитивно донельзя.

— Работу знаю, — ответил я, дабы не солгать.

— Больше уважения, стервь! — взревел Эраст.

— Истинно так, сударь… больше уважения, — сказал зло я, адресуя свои претензии к свиноподобному, пусть и намеком.

Рудольф Карлович вновь заржал, похлопывая по плечу Эраста. Я бы к нему и вовсе не прикасался, Эраст все же, да и мухи роятся вокруг него больше всего.

Я не стал слушать дальше. Оглядел тускло освещенную мастерскую, нашел нужный фрезер, подошел к нему и скрутил торцевую фрезу со шпинделя. За спиной сразу началось недовольное шевеление — куда, мол, лезешь без всякого спросу, мелочь, но я уже вернулся к верстаку.

На соседнем столе, среди промасленной ветоши, лежал мощный ручной вороток, вроде тех, какими рыбаки проделывают себе полыньи, только с деревянной ручкой. Я взял его, затем… Напрягаясь, кряхтя и мысленно костеря нынешнее мое хилое тело, приподнял и намертво зажал пудовую стальную кулису паровоза в тиски так, чтобы глубокий серповидный паз смотрел к свету.

Это потом отсюда будет идти горячий пар, особенно если брак устранить. А сейчас нужно всё довернуть по уму…

— Да что этот щенок из себя?.. — не выдержал Эрнст, обращаясь к инспектору. — Он нам сейчас инструмент испоганит!

— Да не суетись ты… гляди, позабавимся, — отозвался Рудольф. — Как он пыжится-то, силенки соскребает…

Так он, значит, готов на меня смотреть, как в зоопарке на обезьяну, палкой отмахивающуюся от комаров?

Вместе с тем, я стал так, чтобы хоть что-то собой, своим тщедушным тельцем, заслонить. Если все могут так, то мой подход обесцениться. А, судя по всему, меня выкинуть с завода хотят. Может я бы и сам отсюда ушел, но сам… Хотя, а куда идти? И пришло понимание, не мое, что остаться на заводе — это шанс, цена не использования которого… смерть.

— Дайте вороток Г-образный, — сказал я, словно хирург во время операции скальпель спрашивал.

— Чегось? — спросил Матвей, а потом его будто бы осенило. — Эвон чо! Толковый, как погляжу. Не то, что ентот…

Дед махнул головой в сторону, а с лица стоявшего там ротозея вдруг исчезла ржавая улыбка. Расстроился наверное, шпион. И ведь не бог весть кто — такой же пацан, каким должен выглядеть и я.

Не обращая внимание на визг всяких там эрастов, прости Господи, я молча вставил фрезу в вороток, подвел к пазу кулисы и осторожно попробовал ее на месте, наблюдая, где именно она упрется. Чуть нажал, провернул — и сразу остановился.

Так и есть. Ошибка проектирования технологии.

Режущий зуб еще не дошел до внутреннего радиуса, а толстая шейка фрезы уже уперлась в криволинейную стенку паза. Из-за этого в самом конце хода оставался микроскопический, почти невидимый глазу уступ. Именно на нем и клинило сухарь механизма.

Я выпрямился и посмотрел сначала на инструмент, потом на кулису. Затем молча подошел к точильному станку, но не торопился, сначала осмотрел. Все понятно. Примитивно и ясно. Думаю, что и усовершенствовать можно. Но это точно потом.

Я нажал ногою на педаль, подтянул шпиндель, закинул ремень привода, который соединялся с потолочной крючащейся трубой единого заводского привода. Круглый и шершавый абразивный камень начал вращения. Поднес к нему фрезу.

Искры брызнули — коротко, зло, осветив полумрак цеха. Ещё немного… так. При каждом осторожном соприкосновении фрезы с послушно вращающимся камнем я прикидывал в уме эпюру напряжений — сколько можно убрать с шейки, чтобы освободить проход и при этом не ослабить сам инструмент.

Уберешь много металла — и фреза станет ломаться.

— А вот и глядите, как он ее сломает к чертям, — с удовольствием констатировал Эраст за моей спиной.

И не видит же, что я делаю, но абы хрюкать и визжать.

— Я его сам сломаю тогда, — пригрозил второй мужик.

«Сломалку обломаешь!»— подумал я, не слишком-то при этом отвлекаясь.

Задача была и сложна, и легка одновременно. Здесь нет электроники, которой можно задать величину вплоть до нанометра. Но зато всё послушно рукам и ногам рабочего. Высокая концентрация и холодный рассудок — и брак можно исправить.

Я еще раз поднес фрезу к камню, снова снял долю миллиметра фаски, потом вернулся к тискам и опять примерил. Теперь зауженная шейка проходила глубже по дуге, но всё еще чуть цепляла металл. Я молча вернулся к точилу.

Когда я в третий раз подвел доработанную фрезу к пазу, она вошла именно так, как мне было нужно — теперь режущая кромка доставала до самого дна радиуса.

Я взялся за рукояти воротка обеими руками и навалился всем весом, медленно проворачивая его. Сталь не поддавалась — во всяком случае, неохотно. Модифицированная фреза выгрызала проклятый уступ по волосу, с сухим, визгливым скрипом. Я работал медленно, счищая стружку, а закончив, открутил тиски и протер паз ветошью.

— Подайте сухарь, — тяжело дыша, сказал я.

Никто не шевельнулся.

На столе рядом лежал отполированный стальной сухарь — та самая деталь, что передает движение от золотниковой тяги паровоза. Я взял его сам. Руки всё еще дрожали от непривычной мышечной усталости этого тела.

Вставил сухарь в направляющий паз кулисы. И толкнул вперед.

Механизм не лязгнул и не застрял на половине дуги, как было до этого. Тяжелый стальной брусок с тихим маслянистым шелестом проскользнул по всей длине криволинейного паза, мягко дошел до самого упора и остановился. Идеальная, скользящая посадка без единого задира.

Я поднял глаза на обмякшего мастера. На лице у него крупным шрифтом шачертано было искреннее недоумение.

— Не проводите цементацию сухаря до притирки к кулисе. И делайте их номерным комплектом — «папа-мама», тогда большая часть проблем на сборке локомотива исчезнет сама по себе. И не будет такой кучи бракованных кулис.

Лица у обоих были такие, будто я только что заговорил с ними на древнеарамейском.

Я вздохнул, вытер испачканные маслом руки о ветошь и перевел уже на понятный им язык, как мог, одновременно вспоминая историю промышленности и первые термины:

— Не стоило бы калить сухарь в печи, пока не пригнали его по месту к кулисе в сыром виде. Сперва необходимо подогнать одно к другому шабером, чтобы ходило от края до края без закуса. Только потом — в термичку, то бишь в печь, закаливать. И вот что важно, не валите все детали после печи в общий деревянный ящик на складе. Кулиса и сухарь — это пара. Держите их связанными вместе, вплоть до самой установки на паровоз.

Говорил так, как детям бы объяснял, что козявки есть нельзя, и вообще ковыряться в носу — неприлично.

Эраст стоял с открытым ртом, как выброшенная на берег Балтики селедка. Второй, тот, конь ржущий, уже не зубоскалил. Его прусская спесь испарилась вместе с той металлической стружкой, что я теперь смахнул прямо под ноги.

Рудольф Карлович не мигая смотрел на идеально работающий кулисный узел. В его глазах больше не было снисхождения к сопляку. Там светилась мрачная подозрительность. И лихорадочный расчет ярого капиталиста — он уже прикидывал, на сколько тысяч рублей этот фокус сократит процент заводского брака.

А ручки-то помнят… Вернее, голова, рукам этим худосочным бы все же моторику развить получше. И, судя по всему, мне нужно будет этим заняться буквально в ближайшее время.

— М-да… — многозначительно произнес инспектор. — Как добрый мастеровой справился. Ты, Матвей, выучил?

— Вместе и учим, Рудольф Карлович, — вдруг спохватился Эраст. — Давеча спрашивали вы, чем занимаюсь я на службе… вот… мастеровых ростим.

— Ну да, — усмехнулся инспектор и замолчал, рассматривая кулису и сухарь, словно бы в музее экспонат.

Ликовал и я. Ну что? Теперь меня в мастера? Нет, вряд ли. Но свое становление в этом новом мире я начал.

Калуга. Главная паровозная мастерская.

6 мая 1887 года.

Тишина… Была бы, если только не разносился шум от других работающих станков. Но тут, рядом со мной — немая сцена. Два открытых в изумлении рта, один дедовский хитрый прищур, чуть слышное недовольное шипение со стороны дальнего станка.

А я с интересом смотрел на ещё одну муху да гадал, залетит ли она в рот Эраста, или от тех зловоний, что должны исходить из его нутра, сдохнет даже это привыкшее к смраду насекомое.

Работающая машинерия сообщала всему цеху низкую, утробную вибрацию, и эта дрожь пронизывала не только кости, но, казалось, и саму душу. Металлический лязг где-то вдалеке, шипение пара и монотонное дыхание прессов создавали какофонию, привычную всем местным, будто жужжание крыльев комара для сельчанина, но от этого давящую ничуть не менее.

В этом живом, дышащем пространстве, запахе машинного масла, холодной стали и чего-то едкого, кислого, Рудольф Карлович, казалось, был инородным телом. Элегантный, слишком чистенький для этого места, он теперь замер, как изваяние.

— Ну вот, Эраст. А крику-то было… — оттаял он первым.

Он подошел к массивной кулисе, одним пальцем, брезгливо, словно бы касается чего-то неприличного, провел по этой детали, такой важной в паровозе. После тут же извлёк белоснежный платок и энергично вытер им руки.

Эраст Никитич, этот свин, если не сказать грубее — ибо «чудак на букву М» характеризовало его куда как точнее — недовольно дернул круглым, мощным плечом. Его взгляд, полный скрытой, закипающей злобы, сначала скользнул по мне, а затем, словно по невидимой ниточке, переместился на Рудольфа Карловича.

Мне показалось, что Эраст был готов расплакаться. Радости от того, что я только что показал им, как справиться с браком теперь и не допускать его впредь, не было совсем. Это что ж, он так испугался работы? Что эту кучу тяжелых кулис переделывать придется? Так явно же не ему.

И тут же на лице Эраста расцвела та приторная, елейная улыбка, от которой у меня зачесались костяшки кулаков. Будто нечто внутри меня, первобытное и древнее, требовало немедленно стереть этот фальшивый оскал с его физиономии. Но я, стиснув зубы, сдержался. Схватка то была не моя, по крайней мере, пока.

Моя немая сцена продолжалась недолго. Рудольф Карлович, с видом человека, чей каждый жест выверен и продуман, деловито, почти театрально достал из кармашка часы и посмотрел на них. Часы были под стать цепочке, массивные, золотые, с вычурным циферблатом — скорее украшение, чем полезный прибор.

— Ну, мне все понятно. Завтра переделать. Доложить по окончанию смены, — деловито сказал Карлович.

Пухлое эрастово лицо исказила боль. Ну или так у меня читалась мимика этого чудака — но он и вправду выглядел так, будто ему вожжа в известное место попала. Не такая реакция должна быть у человека, который получил шанс исправить важные бракованные детали.

— Всенепременно, — сказал он и метнул в меня ненавидящий взгляд.

Инспектор же еще раз крутанул вокруг головой, отмахнулся от мух. Опять уставился в часы, видимо, его гордость, статусную вещицу.

Карловичу не столько нужно было узнать точное время, сколько продемонстрировать свое неоспоримое преимущество и статус. Его глаза даже не были сфокусированы на цифрах.

— Пора… вопрос я решил, нужно до конца смены доложиться. Работайте, — сказал он и посмотрел в сторону выхода, потеряв интерес и ко мне и, что явно было последнему обидно, к Эрасту.

Затем, с каким-то витиеватым, почти балетным движением, которое совершенно не вязалось с грубой мощью того места, куда он явно был кем-то ещё более начальственным приписан, Рудольф Карлович поспешно направился к выходу из помещения. Его силуэт быстро растворился в тусклом свете прохода, оставив за собой лишь шлейф тонкого, дорогого одеколона, странно, озадачивающе диссонирующего с запахом машинного масла.

— Ты что, сука, наделал⁈ Кто просил брак исцелять? — как только тяжелая дверь за Рудольфом Карловичем с глухим стуком закрылась, отрезав нас от внешнего мира и от его снисходительного взгляда, завопил Эраст, состроив звериное выражение лица.

Маска приторной угодливости слетела, обнажив хищный оскал. Его глаза налились кровью, желваки заходили под кожей, и он, стиснув зубы, начал наседать на меня, словно голодный зверь на загнанную добычу.

Я, не отступая ни на шаг, инстинктивно выбросил вперёд руку. В ней, словно шпага, был зажат надфиль — маленький, металлический, совершенно бесполезный в качестве оружия, но в тот момент он казался мне щитом. Выставленный в направлении противника, он словно говорил за меня: «Нет, этому зверю я так просто не дамся».

Эрасту оставалось сделать лишь шаг, чтобы сократить дистанцию и схватить меня за грудки, но, видимо, инстинкт самосохранения всё же сработал. Он видел, как на меня смотрел тот лощеный немец, и теперь замер. Хотя от этого выражение его лица ничуть не изменилось. Он всё ещё смотрел на меня красными, выпученными глазами, в которых горело нечто большее, чем просто злость — это была ярость, след недавнего унижения.

Матвей, на которого я всё-таки думал ещё надеяться, завидев позу Эраста, тут же замедлил свой и без того по-старчески неспешный шаг и отвернулся — сделал вид, что и не к нам он шел и вовсе, так, прогуливается.

Нет на него надежды. И уважения к нему никакого у меня теперь нет.

— Тебе нужно было только кивать, скотина ты! — рычал тем временем начальник, его голос был низким, прерывистым от сдерживаемой ярости. — Откуда прознал, что тут можно исправить? Кто тебя, щенка, надоумил, а⁈

Тут же, словно проголодавшийся шакал, не найдя добычи у моих ног, Эраст Никитич метнул свой гневный взгляд в сторону прикидывавшегося мебелью деда. В его глазах читалась не просто злость, а жажда перенаправить, перекинуть бремя своей собственной некомпетентности на чужие плечи.

— Матвей! Это ты надоумил щенка? Или позабыл? Так я тебе напомню, — голос Эраста, ещё недавно рычащий, теперь звучал с обманчивой, едкой ноткой угрозы.

— А что я? Я жа ничего, — пробурчал дед. — Я жа с понятием.

— Будет нам всем понятие… — уже чуть ли не плача сказал Эраст. — Как и папаша егойный, и он туда же… Дождется…

Папаша? Да, пришло понимание от реципиента, со страхом которого я отчаянно боролся и только-только начал побеждать, что и отец работал здесь. И… найден мертвым в канаве, мол, упился до чертиков. А отец… он не пил.

Злость вскипала внутри. Опять пришлось давить эти эмоции. А в это время Эраст крутил головой, выискивая поддержки, как шакал, оставшийся без стаи и понявший, что один он — трусливый отход коровьей жизнедеятельности.

Но вот начальствующее лицо ухмыльнулось. Нашел-таки, что искал. В старике он увидел другое лицо для утверждения своего превосходства, которое, как я уже успел заметить, держалось на весьма шатких основаниях. Это было типично для таких как он: когда нечего предъявить напрямую, ищут крайнего, кого можно показательно растерзать.

Я промолчал. Голос разума, вернее, некоего внутреннего стратега, шептал, что сейчас не время для открытого противостояния. Но внутри меня, в самых потаённых уголках сознания, уже генерировалась картинка, яркая и почти осязаемая: вот стоит этот Эраст, облитый помоями с головы до ног, и к нему, к его новенькому костюму, к его надменному лицу, прилипла целая туча назойливых, жирных мух.

Образ был настолько отчетливым, что я почти чувствовал в пальцах зуд. Щенок, значит, и потому можно пинать меня сапогом, бить до полусмерти. Подобное я этому свину не спущу. Вот только пойму до конца, кто я есть, что именно со мной произошло, и тогда… Тогда я скажу Эрасту, глядя ему прямо в глаза, всё, что я о нём думаю. И это будет не просто оскорбление, а приговор.

— Ты, начальник, на меня не рычи, — голос Матвея, хоть и низкий, прокуренный, прозвучал удивительно спокойно. Наконец он показал, что не такой уж и безмолвный, безвольный предмет обстановки. — Коли я уйду из цеха, так и вовсе всё встанет. Ну а паренька я не учил. Сам поражён. Мабыть, глазастый да смекалистый попался, вот и узрел за плечом у мастеров всё то, что нынче показал… А ты знаешь, что мне и без того брак не по нраву.

— Матвей… — прорычал Эраст.

Дед чуть сгорбился. Понял, видимо, что проявил излишнюю строптивость.

— Брак придется исправлять. Вот завтра и займетесь, — выдавив узмыльку, произнёс Эраст.

— Не извольте беспокоиться, исправим, — сказал дед и подарил тому натянутую улыбку, открыв вид не неполный комплект не самых здоровых зубов.

— Я с тобой ещё поговорю… — прошипел Эраст, отступая на шаг, его взгляд всё ещё метался между мной и Матвеем, словно загнанный зверь, что ищет выход из ловушки.

А потом он замер. Неуверенность тонкой нитью, едва заметной, проскользнула по его лицу. Наверное, он понимал, что его претензии ко мне, к такому вот «щенку», мало что необоснованны, они и с виду откровенно глупы. Что можно было взять с пацана, который, по его же мнению, лишь чудом избежал брака?

И чего этот Эраст так злился? Сам как паровоз. Нет, это всё не из гордости, у таких субъектов она так далеко запрятана, что давно скукожилась. Но что же тогда? Если только… «А может, этот брак ему был нужен специально?» — мелькнула у меня мысль, холодная, острая и, на первый взгляд, совершенно абсурдная.

Сперва я подумал, что это абсолютная глупость. Ведь зачем же гнать брак, если начальство сердится? Явно же каких-то премиальных недополучил, а негодование и пилюль отхватил — а может, и завтра ещё получит, едва франт вернётся.

Эраст сочно сплюнул себе под ноги и, к моей вящей радости, попал на свои же начищенные лакированные туфли. Дёрнувшись с досады, он развернулся и ушёл — и тут же тяжёлая рука деда Матвея упала мне на плечо.

— Эх, хлопчик, — проговорил он, и в его прищуре не было злости, только усталость и какая-то странная, непонятная мне пока тревога. — Куда ж ты полез, неразумный?

— Дядька Матвей, я тута! — вылез из-за станка тот паренек, что всё скалился на нас.

— Ну так и ступай, дурень криворукий, отсель! Тута он, вша кабелиная, — грозно и жестко сказал Матвей.

Мне бы и пожалеть парнишку. Но тот бросил в мою сторону такой жесткий взгляд, что ну его… Еще бы леща прописал вдогонку.

— А что, дед, брак разве нужен кому? Или я что-то не понимаю? — произнёс я, невольно переходя на тот же простоватый, но по-своему глубокий язык, что царил в цеху.

Седовласый труженик убрал руку. Его взгляд, цепкий и проницательный, впился в мои глаза, словно пытаясь разглядеть что-то потаённое, неведомое. Хотя… а он щуриться не только, может и не столько, из-за того, что хитрован. Он подслеповат, видит плохо.

Между тем, Матвей сделал шаг назад, окинул меня с головы до ног, прищурился, словно плохое зрение мешало ему или он хотел рассмотреть каждую крупинку грязи, что прилипла к моей одежде, словно это была не грязь, а пыль иной реальности.

— Ты ли это, Прошка? — спросил он, и в его голосе прозвучало нечто, что заставило меня внутренне сжаться.

Спросил, будто чуял что. Я, конечно же, не испугался всерьёз — годы и десятилетия жизни в моём мире научили меня не только держать лицо, но и в лицо опасности смотреть и не дрейфить. Но в голове моментально пронеслось: а что если меня сейчас вычислят? Что если это не прошлый век как есть, а некая альтернативная реальность, и тут таких вот проходимцев из будущего много, и они вне закона?

Или, что ещё хуже, какой-нибудь тайный орден охотится за ними? Сейчас черкнут весточку, отнесёт быстроногий мальчишка — и явятся по мою душу…

Перечитал я фантастики. Но тут и о более абсурдном задумаешься, когда вот так… в тело сдыхлика костлявого, малолетку, да в такой чад и звон забросят.

— Я это, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без единой фальшивой нотки. — Да как головой ударился о станину, так и разумение пришло. Вспомнил всё то, что у тебя смотрел, дед, за чем наблюдал.

«Врёшь,» — прошипел внутренний голос.

Но, к моему удивлению, дед Матвей принял мою «легенду».

— Оно и такое бывает. Слыхал я, — произнёс он с выражением лица человека, который повидал многое и познал суть жизни во всех её причудливых проявлениях. Его лицо немного разгладилось, удивление и настороженность исчезли, сменившись чем-то вроде любопытства.

А еще… Да, он был готов поверить во что угодно. Я ему нужен. Дед Матвей — не только мудрый, но и хитрый.

— А ну-ка сказывай мне, что ты тут утворил. Уж больно ладно говорил, да я не сразу услыхал, — сказал он, и в его голосе теперь слышался не приказ, а заинтересованность.

— А ты что, сам не сподобился увидеть, как брак этот исправить? — удивился я, невольно выдав свою современную логику.

На вид передо мной был матёрый работяга, человек, чьи руки знали станок как свои пять пальцев, а те манипуляции, что я провернул, не такие уж и сложные для того, кто знает, с какой стороны подойти к железной машине.

Матвей усмехнулся в бороду.

— А я проверить тебя хочу. Вот учеником моим будешь, — нашёлся дед.

Так он прятал свою озадаченность, да, кажется, и для меня, пацана, это выглядело подходяще. Даже, скорее всего, и немалым повышением было. Вот так вдруг и часу не прошло, а я уже целый ученик.

Гордиться ли мне, после прожитой жизни? Впрочем, не стоит принижать и такой статус.

— Ну да, ну да! — пробурчал я себе под нос, скорее от удивления, чем от недовольства.

— Ты сказал что-то, хлопчик? — насторожился Матвей.

— Да нет, ничего, — соврал я, стараясь скрыть внутреннюю улыбку. — Кто ж отказывается от такого… целый ученик!

Я не спешил повторять всё то, что я только что продемонстрировал лощеному начальству. Да мне и не жалко. Я был готов делиться знаниями, если это поможет мне вжиться в этот мир. Говорят, каждый труд должен быть оплачен, а здесь, казалось, я работал на чистом энтузиазме. Нутром, да и разумом я чуял и понимал, что вот он — мой актив. И желательно его продать.

А вернее, платой мне станет доверие — да вот хотя бы и деда. Но если даже старый Матвей меня сыном решит назвать — на хлеб это не намажешь. Так что надо бы выяснить…

— Где, дед Матвей, здесь деньги за работу выдают? — спросил я, стараясь, чтобы мой вопрос прозвучал шуткой, но всё же предполагал и ответ.

— Тут и выдают. На, хлопчик, держи краюху, — сказал Матвей с таким видом, будто бы прямо сейчас давал мне целое состояние. — От Эраста Никитича нынче не дождешьси ты полушки. А я вот… с голоду не издохнешь со мной.

Так себе мотивация, как и плата за то, что я спас не меньше пятнадцати кулис, что тут валялись.

Но выразить недовольство я не успел — при виде этого хлеба, уж точно не первой свежести, мой организм продемонстрировал, что богатство мне даровано действительно серьёзное. Я сглотнул слюну, потянулся подрагивающими руками за превеликим богатством. Хлеб был тяжёлым, плотным, с тёмной коркой и характерным запахом ржи — аромат, забытый в моём мире скороспелых батонов и всяких чиабат.

— Ступай. А завтра как придёшь, так встанешь рядом со мной. В свои ученики беру тебя! — сказал старик, и его взгляд снова стал пристальным, выжидающим.

Наверное, на этом моменте я должен был засиять от счастья, упасть в ноги и броситься целовать ему промасленные руки. Для местного пацана стать подмастерьем — немыслимая удача, путевка в жизнь.

Но… Я — человек, вставший к токарному станку в ледяных цехах сорок пятого, точивший снаряды для фронта, а позже, уже инспектором, мог строго взгреть мастеров за сотые доли миллиметра и нарушение ГОСТов. И теперь мне предлагали великую честь подавать ключи и выгребать стружку у ремесленника, работающего «на глазок»?

Явно разочаровавшись моим каменным лицом и отсутствием священного трепета, старик что-то недовольно пробурчал себе под нос, резко развернулся и направился на выход.

— Спасибо, — сказал я.

Вот так, меньше чем за час, я из козла отпущения превратился в ученика мастерового. Для прежнего меня повышение было смешным до неприличия. Для нынешнего Прошки — почти спасением. У ученика хотя бы был шанс завтра снова войти в цех не как мусор под ногами, а как человек, за которым закреплён мастер.

Так что нужно теперь мерять жизнь иными категориями, иначе в чрезмерных амбициях можно неаккуратно поставить ногу на очередную ступень социальной лестницы, да поскользнуться, упасть вниз. А мне вверх нужно.

Калуга.

6 мая 1887 года.

Меня приняли в ученики! Нет, сразу и не осознал. Я в целом еще не до конца осознал, что произошло и что для меня началась новая жизнь. Поймал себя на мысли, что потянулся в карман штанов, где должен быть телефон, что чуть было в голос не возмутился плохой вентиляций и превышением допустимых норм охраны труда в шуме.

И вздрогнул, когда снаружи, но резко и громко, истошно застучали. Повсюду понесся звон — били то ли в колокол, а то ли тяжелой железкой по куску подвешенного рельса. Этот резкий, бьющий по ушам звук мгновенно преобразил цех. Те несколько мастеровых, что до этого сливались с закопченным кирпичом стен и громоздкими станинами, внезапно ожили. Мой внутренний инспектор аж взвыл от возмущения: они сорвались с мест как были, даже не приведя рабочие зоны в порядок. Никто не смахнул металлическую пыль, не протер направляющие, не убрал инструмент. Обгоняя друг друга и толкаясь в проходах, они едва ли не бегом поспешили прочь из цеха. Дикость. Никакой культуры производства.

Всех влёк наружу сигнал окончания смены. И, судя по всему, старик, у которого я никаких карманных часов не наблюдал, выработанным годами рабочим нутром чуял, когда уже пора на волю. Вон, даже явно ожидавший меня для разбирательств пацаненок и тот пошел прочь.

Я оказался один. В цеху стояла тягучая тишина, нарушаемая лишь редким стоном остывающего металла. Дверь из цеха была открыта настежь, никому никакого дела не было до того, как всё здесь простоит до утра, будет ли сохранно, даст ли работать. Ну а до меня тем паче. Я был пустым местом, неприкаянной тенью, не принадлежащей ни этому времени, ни этому пространству.

— Всем пора домой. А где у меня этот самый дом? — сказал я.

И тут же получил в мыслях картинку. Ох… это что ж, тут, вот в таком крысином углу, я и живу? Хотелось взвыть от досады, руки сами вскинулись к волосам в жесте досады. Но я тут же осадил себя и почти что приказал: будем жить, будем выбираться из грязи. Тем более, что я не один, мне, оказывается, есть о ком заботиться.

Я заставил себя двигаться и теперь шёл прочь из цеха, туда, откуда лился предзакатный свет, обещая конец одного дня и начало нового, абсолютно непредсказуемого. И в этом свете, в этой неопределённости, была одновременно и угроза, и робкая, почти неслышная надежда.

Так вот что означает: гол как сокол. Совсем один. Без денег, без документов, без мобильника, без знаний о том, как здесь выживать, кто я, откуда и что мне теперь делать.

Но это я. Я — здесь.

И пусть сперва нужно совладать с заплетающимися ногами. Каждая клеточка этого тела, казалось, протестовала, хотела рухнуть на пол и забыться.

— Чего застыл, малец? А ну, ходь отсюда! — хриплый оклик отвлек меня и подстегнул.

Но не приятным стимулом, а будто кнутом.

У тяжелых, обитых железом дверей цеха стоял мужик. По годам — вроде, еще и не старик, но заводская жизнь уже вытянула из него все соки, согнув спину и изрезав лицо глубокими сажевыми морщинами. Он опирался на что-то самодельное, нелепое — кривой гибрид костыля и толстой суковатой палки. В мозолистой руке тускло звякнула связка тяжелых ключей на железном ободе.

— Закрыть мне надо тут всё, проверить, чтоб никого, — добавил он уже другим, вполне дружелюбным тоном, словно оправдываясь за свою первоначальную грубость.

«Митька. Митька Скороход» — имя всплыло само собой. Это сработало не мое взрослое сознание, а глубокая, остаточная память того мальчишки, чье тело я теперь занимал. И вместе с именем накатила такая острая, пронзительная волна сочувствия и уважения к этому искалеченному человеку, что у меня перехватило дыхание. Пацан внутри меня искренне хотел набить морду каждому, кто в насмешку называл его «Скороходом».

Свою ногу Митька потерял здесь же, на производстве. Мой внутренний инспектор по технике безопасности сухо констатировал этот факт, но так и не смог выудить из чужой памяти деталей. Да и как, черт возьми, нужно было умудриться? Что надо было делать, чтобы в реалиях этих тихоходных станков остаться без конечности? Под фрезу ее, что ли, подставлять, показывая чудеса цирковой растяжки и акробатики? Или по пьяной лавочке под кран-балку лезть? Впрочем, зная здешний первобытный уровень охраны труда, вариантов было явно больше одного.

Ничего не ответив, я кивнул сторожу и побрел прочь. Выйдя за порог цеха, попытался полной грудью втянуть свежий воздух — правда, свежим его можно было назвать весьма условно. Здесь, на улице, тоже стоял густой смрад отработанного масла, горелого угля и кислой окалины. Но спасал резкий, пронизывающий ветер. Он налетал порывами, подхватывал и уносил эту удушливую взвесь, давая короткую передышку, чтобы легкие не свернулись в трубочку от местной экологии.

Я попытался оглядеться, оценить масштабы предприятия. Не вышло. Взгляд упирался в хаотичное нагромождение кирпичных корпусов, закопченных труб, эстакад и пристроек. Чтобы охватить этот завод-гигант целиком, понять его устройство и логистику, нужно было поднимать в небо беспилотник.

Но дронов в тысяча восемьсот восемьдесят седьмом не водилось. Цифры! Я вспомнил год! Успех. А ведь когда специально пробовал обратиться к памяти реципиента, не выходило. А сама собой эта память взяла да и поделилась.

Я прошел метров двести по раскисшей, изрытой колесами грязи, когда оказался перед заводскими воротами. Вопреки ожиданиям, они были даже не коваными — просто массивные, сбитые из толстенных почерневших досок створы. И именно там, в сгущающейся вечерней хмари, я заметил примечательную парочку.

Человек в форме — полицейский надзиратель, городовой или как тут называются эти усатые чины в шинелях — о чем-то живо шептался с Эрастом. С тем самым боровом, моим цеховым начальником, который днем устроил мне разнос.

— … Вот и проучи сам мальца, сынка Луки. Правду люди бают, что яблонька далеко яблоки не бросает. А мне перед Карловичем светиться более нельзя. А то еще заподозрит чего, — долетел до меня сиплый басок Эраста. — А мне ответ еще перед Буримовым держать.

Эраст, по всей видимости, очень старался говорить тихо, но из-за заводской привычки орать сквозь шум станков и теперь вещал так, что было отлично слышно и за полсотни шагов.

Городовой, заметив мое приближение, коротко ткнул мастера в мясистое плечо. Эраст резко обернулся, мазнул по мне недобрым взглядом маленьких, заплывших жиром поросячьих глазок, тут же отвернулся и быстро зашагал прочь, растворяясь в сумерках слободки.

Я же проходил в ворота и физически, спиной ощущал на себе тяжелый, липкий взгляд человека в полицейской форме. В голове гудело. То ли от сегодняшнего удара, то ли от мыслей, которые сейчас носились в черепной коробке со скоростью гоночных болидов, не желая останавливаться и выстраиваться в стройную логическую цепь.

Но кое-что я успел выцепить. Инстинкт выживания, намертво вбитый на фронте, вдруг взвыл сиреной. Кажется, я совершил колоссальную ошибку. Я влез не в свое дело. Тот брак на станке, который я — пусть и человек из другой эпохи, но опытный производственник — вычислил и исправил за пару минут… Почему его не трогали старые, матёрые мастеровые? Почему закрывали глаза? Ну не настолько же они некомпетентны? Или настолько?

Нет, нет. Пазл в голове с лязгом сошелся. Это не была халатность. Это был умышленный саботаж, схема, в которой по самую шею погряз жирный Эраст. А я взял и починил станок, поломав им воровскую малину перед самым носом лощеного управляющего Карловича.

И теперь случайно услышанные слова про ' проучить' обретали совершенно конкретный, пугающий смысл. Уму-разуму собрались учить именно меня. Причем так, чтобы навсегда отбить желание лезть своими малолетними руками в чужие, взрослые дела.

Я шагал себе вперед и внезапно понял, что совершенно не смотрю на убогие, покосившиеся хибары, жавшиеся к обочине. Большей частью эти гнилые клетушки были поставлены прямо на землю, даже без намека на фундамент. Но меня сейчас волновала не местная архитектура.

Мой взгляд цепко, как радар, сканировал раскисшую после недавнего ливня дорогу в поисках увесистой палки или булыжника, удобно ложащегося в ладонь. Любого предмета, который можно использовать как оружие, если из подворотни шагнет угроза. В том, что угроза будет, я после подслушанного разговора уже не сомневался. Скорее всего, не сегодня, не так сразу, но проблемы я явно уже нажил.

Я месил чавкающую, холодную грязь старыми опорками. Ноги, словно обладая собственной памятью, несли меня на автопилоте. Через полкилометра от заводских ворот с улицы я свернул в переулок, потом ноги, протащили меня еще метров сто вглубь района и остановились. Я огляделся.

— Фавелы, мля… — выдохнул я в стылый воздух.

Сравнение пришло само собой. Как-то довелось мне побывать в Бразилии. Там местные умельцы на улице подрезали у меня сумку. И все бы ничего, но внутри лежала флешка с документами колоссальной важности. Причем не только для меня, но и для одной серьезной госкорпорации, которая должна была заключить весьма внушительный контракт на поставку критически важного оборудования. Оборудование было китайским.

Но суть не в логистике. Суть в том, что мы пошли возвращать эту флешку — и не просто с парой друзей, а в сопровождении броневиков бразильского спецназа BOPE, нескольких машин полиции и представителей местных властей. И мы шли туда не штурмовать наркокартель. Мы шли договариваться и платить выкуп за то, чтобы нам вернули наше же имущество.

Помню, как мое чувство патриотизма после такой демонстрации абсолютной импотенции чужого государства взлетело до небес. Наша, отечественная преступность — даже в самые лихие годы — не шла ни в какое сравнение с той первобытной, вооруженной до зубов анархией, что творилась в Рио-де-Жанейро.

Так вот, именно там, в бразильских фавелах, и произошел обмен денег на флешку. Я на всю жизнь запомнил те строения: нелепые шалаши, кирпичные коробки без крыш, слепленные друг с другом так криво, что, казалось, они должны рухнуть от первого же порыва с океана. Словно гигантская безумная птица свила гнездо из случайно попавшегося по дороге мусора, палок и кусков жести.

И вот сейчас, в тысяча восемьсот восемьдесят седьмом году, я смотрел на то же самое. Только без пальм и теплого океана.

Мой новый «дом». Барак, небрежно сколоченный из горбыля и строительных отходов. Щели между кривыми досками были законопачены каким-то мхом и, кажется, грязными тряпками. Изнутри стены были затянуты даже не дешевыми коврами, а просто кусками плотной, засаленной ткани — видимо, для защиты от сквозняков.

Я смотрел на эту конуру и одновременно вспоминал её, все те темные холодные вечера, что ютился здесь, и в голове билась лишь одна мысль: как здесь можно выжить зимой? Картина промерзшего насквозь барака заставила меня физически дернуться. На долю секунды мне захотелось развернуться и побежать обратно в цех, к тому раскаленному станку, где я очнулся. Там хотя бы было тепло.

Вот, значит, какова стартовая точка. Сначала — выжить в этом дерьме. Потом, в процессе, закрепиться на заводе и изменить место жительства. Городок вокруг предприятия казался небольшим, но, судя по ноющим ногам, до работы мне предстояло месить грязь минут тридцать в один конец. Не меньше.

Я резко остановился и обернулся назад, за спину. Кто-то шел за мной. Или показалось? Я сделал глубокий вдох и шагнул к своему бараку.

И тут же замер.

За углом соседней хибары колыхнулась густая тень. Какие-то зеваки, но не просто прохожие, все они чего-то ждали. Человек шесть, не меньше. Малолетки, лет по шестнадцать, может, чуть старше — сутулые, в надвинутых на глаза кепках и рванине.

Но внимание привлек не этот дворовый молодняк. Впереди них, словно вожак стаи, стоял взрослый мужик. Одетый не по-здешнему добротно, в длинном пальто и со шляпой на голове, он резко выделялся на фоне местной нищеты.

И вот этот человек в шляпе стоял прямо напротив девушки…

Внутри меня всё завопило: Настя, Настя! Я едва не кинулся к ней, но всё-таки сообразил отбежать в сторону, спрятаться за огромное дерево и прислониться спиной к влажной коре, чтобы секунд двадцать отдышаться.

Внутри бурлили две главные эмоции. Одна жгла грудь, требовала выйти наружу, другая холодила мозги и шептала: «Не трогай». Я пока что держал их на поводке, но было сложно — они норовили вырваться и взять верх над рассудком.

Стайка подростков, мужик рядом с сестрой. До конца я не понимал, что происходит. Но всем нутром чуял: что-то неладное, даже опасное.

Настя… так звали мою сестру. Она стояла напротив мужика в пальто… нет, это была шинель… с опущенной головой. Плечи Насти дрожали, она чуть слышно всхлипывала.

Ей ещё семнадцать, но здесь все говорят — уже семнадцать. Этот возраст словно жирная граница между безопасностью и тем, что может обернуться бедой. Мужчина, что держал над ней контроль, доводил её до слёз не потому, что думал сломать, а потому, что считал её удобной мишенью. Но я ему не дам, я, Прошка, за неё отвечаю. Это чувствовал он, мой реципиент.

Я тоже не собирался хоронить собственное чувство справедливости.

Двигаясь вдоль стены, чтобы не выдавать себя, я приближался к месту разговора. Тени шевелились вокруг: уродливое строение скрипело на ветру, где-то вдали лаяли собаки, слышались грубые голоса.

— И что тебя ждёт? — прозвучал голос незнакомца в шинели, холодный и ровный. — А я тебе предлагаю. Потом же перестану предлагать и сделаю всё, чтобы ты согласилась. Господин Буримов обращается к тебе не силой, лаской, поняла ли? Ну не может он прийти сам. Номер снимет тебе. Живи… сколько он там подол задирать станет? Не молодой уже. Это я буду приходить, потом, после… вот я…

— Я не могу… — грудным, заплаканным голосом сказала Настя.

— А с хлеба на воду можешь? Как батька твой Лука упился в канаве…

— Не смей о батюшке так! — взъярилась девушка.

— А ты не рыкай не меня. И ведь надо, я приказ господина выполню. Привезу силком тебя, — «шинель» начинал явно терять терпение.

— Пусть женой меня берёт, по божьему закону, — пробурчала Настя.

— Ишь ты! А его жену куда? Вот же дура-девка. И это… бери, — произнёс тот мужик.

Он протянул ей небрежно смятую цветастую косынку — неважно. Настя протянула руку, чтобы взять…

— Не бери! — сказал я, выходя из тени и делая шаг вперёд.

— О! Прошка, попляши немножко, — произнёс, как только я объявил о своем присутствии, выглядевший рослым парень.

Такой уверенный, словно уже знал, что всё будет идти по его сценарию. Малолетки, явно его мелюзга, шептались, посматривая на нас. «Шинель» только усмехнулся, бросив короткий взгляд в мою сторону, а потом опять повернулся к Насте.

— Настя, не бери никаких подарков, — сказал я, приближаясь к сестре. — Это и не милость, это они тебя в долг вогнать хотят.

— А-ну стой, доходяга, — сказал тот самый рослый парень, явно обращаясь ко мне.

— Тарас, не трожь его! — взвизгнула Настя.

— А то что? Подстилкой Буримова станешь, вот тогда и укажешь мне, что здесь делать, — прорычал взрослый мальчишка, оглядывая поверху, явно в поисках поддержки, своих подельников.

— Ты тоже прикрой свою пасть, — тяжело, с хрипотцой процедил Главарь в длинной, не по росту широкой шинели. Он даже не повысил голоса, но интонация резанула по нервам, обозначая непререкаемое лидерство вожака. — А парнишку проучить надо. Чтоб запомнил, щенок, как невежливо во взрослый разговор влазить, не спросившись.

Тот, кого назвали Тарасом, растянул губы в хищной, предвкушающей ухмылке. Его плечо дернулось — он завел руку далеко за спину для широкого замаха. В этот миг для меня всё вокруг замедлилось, словно воздух превратился в густой кисель.

Мой мозг, сохранивший боевой опыт прошлой жизни, уже рассчитал траекторию. Да, физическая реакция этого мальчишеского тела запаздывала, но ведь и это можно учесть и просчитать. Чуть сместив вес, я слегка присел, подогнулся ниже… Кулак Тараса со свистом пронесся буквально в волоске над моей макушкой, рассекая пустоту.

И, не теряя ни доли секунды, используя энергию его же промаха, я выстрелил снизу вверх. Классический, жесткий апперкот.

Тарас вздрогнул всем телом. Клацнули зубы — звук лязгнувшей челюсти показался неестественно громким в повисшей тишине, и здоровяк, нелепо взмахнув руками, отшатнулся на шаг назад. Моя собственная кисть тут же откликнулась острой, простреливающей болью.

Костяшки сбились, слабые связки едва не хрустнули — не от вложенной силы, а от того, что эти тонкие подростковые мышцы и кости просто не были готовы к таким жестким контактам. Но главная цель была достигнута: неожиданный, хлесткий удар напрочь выбил соперника из равновесия, стерев с его лица наглую ухмылку.

Вокруг нас тем временем пришла в движение улица. Толпа из подростков и хмурых молодых людей качнулась вперед, замыкая кольцо. Они, словно стая дворовых псов, почуяли всплеск адреналина и теперь жадно, не мигая, смотрели на нас. Ждали кровавой развязки.

Краем глаза я выхватил из полумрака Настю. Сестренка побелевшими до синевы пальцами вцепилась в край своего ветхого платка — как в единственную соломинку, способную удержать ее на краю, не дав подчиниться чужой, давящей воле. Она не плакала. В ее расширенных глазах застыло жуткое, недетское ожидание того момента, когда станет окончательно ясно: кто здесь сегодня хозяин, а чья кровь, а то, возможно, и жизнь останется на брусчатке.

— А ну, хлопцы, пинай его! — вдруг истошно, срывающимся от злобы голосом заорал пришедший в себя Тарас.

И толпа шевельнулась, как единый, ощетинившийся кулаками живой механизм.

Воздух снова распорол свист. От первого размашистого удара — точной копии того, что пытался исполнить Тарас секундой ранее — я увернулся на голых, въевшихся в подкорку рефлексах. Мой разум всё просчитал идеально, выдав единственно верную команду, но это чертово тщедушное тело оказалось слишком медленным, слишком слабым. Уходя от летящего в лицо кулака, я резко сместил центр тяжести и тут же, не успев восстановить баланс, напоролся на хлесткий удар ногой сбоку.

Я едва успел выставить жесткий блок предплечьем. Сапог, не из ошметков, а настоящий, въехал мне в руку, прямо в кость, так что искры пошли из глаз. По руке до самого плеча полыхнуло огнем, сустав отозвался тупой, пульсирующей болью — и я пока не знал, ушиб это или перелом.

Сила удара согнула меня пополам. Но именно эту инерцию падения я и использовал как пружину. Не теряя ни доли секунды, прямо из этого скрученного, невыгодного положения я ринулся вперед, бросаясь под ноги нападавшим. Три шага до растерявшегося, тяжело дышащего Тараса я пролетел как выпущенный из пушки снаряд, и — н-на! — с глухим стуком впечатался макушкой прямо в его мягкое, не готовое к удару пузо.

Здоровяк шумно, с присвистом выдохнул, сгибаясь пополам и хватая ртом воздух, но в этот же миг суровая реальность обрушилась на меня сзади.

По спине, чуть ниже лопаток, с мерзким, сухим хрустом прилетел удар какой-то тяжелой дубиной. Боль была такой ослепительно резкой, словно по моему позвоночнику со всей дури хлестнули раскаленной арматуринй.

Меня пригнуло к самой земле, в глазах на секунду потемнело от болевого шока, мир сузился до размеров замочной скважины. Но старые, вбитые годами тренировок инстинкты сработали быстрее наступающей паники. Я змеей вывернулся из-под нависающей сверху угрозы, крутнулся на пятке, уходя с линии атаки, и коротким, вложенным от самого бедра жестким тычком пробил осевшему Тарасу точно в печень.

А дальше начался кромешный хаос.

Ещё удар. И ещё. Они посыпались на меня со всех сторон, сливаясь в сплошную молотилку: глухие, тяжелые удары чужих кулаков по моим ребрам, болезненные пинки острыми коленями, скользящие, обжигающие удары сапогами по затылку. Шакалы почуяли кровь и накинулись скопом.

Тот взрослый, тертый жизнью мужик, которым я был в прошлой жизни, тот боец, что остался где-то далеко за гранью этого мира, смог бы выдержать куда более страшные побои. Он бы сцепил зубы, встал, отряхнулся и методично, одному за другим, переломал бы им челюсти.

Но не это тело. Это чужое, подростковое, вечно недокормленное и слабое тело просто не могло вынести такого. Оно стенало и едва не улетало за грань от каждого пропущенного тычка, ломаясь под градом ударов безжалостной улицы.

Ещё немного, и оно не выдержит, а тогда.

Я рухнул на одно колено, ладонь ушла в грязь и нащупала холодное железо. Узкий ржавый штырь, может, от сломанной ограды или от тележной скобы. Пальцы сомкнулись на нём сами. Я не поднял руку, не показал находку, не стал рычать на этих щенков. Просто выбрал ближайшую ногу и место под коленом. Ещё один удар — и я вонжу железо туда, куда достану. Пусть это тело слабое, но умирать один я не собирался.

Калуга

7 мая 1887 год

— А ну босота, разошлись! — потребовал голос в метрах десяти. — Демьян, убирай свою свору.

Тут же прекратились тычки и удары, кажется, всё вовсе замерло, будто окаменев. Кто как стоял, так и застыли.

И это кто же к нам такой пожаловал? Спаситель? Что-то мне подсказывает, что пацан, худой и нищий спасенным не может быть. Мир суров. Таких, если не огрызаться, пинают. Но я-то готов драться за свое будущее. Будущее в суровом 19 веке.

— Сам хотел тебя поучить уму-разуму. Да, как погляжу, помяли тебя и без меня знатно…

Голос прозвучал прямо над моим ухом. Насмешливый, сытый, тяжелый.

В голове гудело. Пока что выросший надо мной массивный мужик в форменной шинели буквально казался двумя, так двоилось у меня в глазах. Темень в переулке стояла — хоть глаз выколи. Сначала мозг по инерции выдал обнадеживающую мысль: вот он, спаситель, представитель закона.

Но иллюзия рассыпалась в прах. Боль прочистила сознание, и я мгновенно связал этот визит с недавним разговором у ворот завода. Это был городовой. И пришел он явно не для того, чтобы требовать от меня почтительного сословного подобострастия. Он пришел меня покарать. Пришел заткнуть мне рот, чтобы я не сболтнул лишнего. Просто уж так вышло, что местная шпана успела до него.

Коррупция… И я влез в эту схему. Вот если бы не стал тогда брак обрабатывать? Нет, я просто не могу. Сколько в прошлой жизни было таких моментов, но нет… Я не сдался.

Сцепив зубы, я оперся на ободранные локти и с мучительным стоном попытался оторваться от грязной дорожной колеи.

— Стой, девка! Не всё я еще сказал этому доброму молодцу! — резко, как кнутом хлестнул, выкрикнул тот, в форме.

Из спасительной темноты метнулась было женская тень — моя сестра Настя поспешила мне на выручку, но замерла, остановленная властным полицейским окриком.

— Значит так, умник, — городовой шагнул ближе, нависая надо мной скалой. — Решил, что самый хитрый? Исправишься. С этого дня будешь делать только то и поступать только так, как я тебе скажу. Иначе Демьян со своими выродками станет наведываться к тебе каждый вечер. А может, и не к тебе…

Служивый плотоядно усмехнулся в густые усы. В густой тени я не видел в деталях выражения его лица, но воспаленная фантазия мгновенно дорисовала этот сальный взгляд. Словно облезлый мартовский кот, орущий под окном и требующий кошку, он сейчас смотрел именно на замершую неподалеку Настю. Даже облизнулся, тварь.

В груди тугим, раскаленным узлом начала закипать ярость. Первобытная, слепая. Я сглотнул солоноватую кровь, титаническим усилием воли давя в себе порыв броситься к его ногам и рвать хоть зубами.

— И какого только черта в тебе нашел господин Буримов?.. — брезгливо процедил представитель власти, всё ещё не сводя с неё взгляда, а затем повысил голос, бросая слова во мрак: — Не дурила бы ты, девка! Спасла бы и брата своего, и себя! Давно бы уже легла с уважаемым человеком, ублажила б как сможешь, и горя б не знали!

Я всё-таки встал. Качаясь, тяжело дыша, но стоял прямо напротив него. Костяшки пальцев, когда я сомкнул их в кулаки, хрустнули с такой силой, что звук сухо разнесся по переулку.

— Ты меня услышал, малец? — городовой придвинулся вплотную, обдав меня кислым запахом застарелого табака. — И чтобы я больше не слышал о твоем неуважении к начальству. Иначе ты познаешь мой настоящий гнев. В труху, понял, в труху сотру.

Слова жгли горло. Хотелось выплюнуть ему в лицо дерзость, ударить наотмашь. Но я промолчал. Холодный, безжалостный рассудок кричал мне в ухо: это общество бесконечно далеко от того, чтобы называться правовым. Дерзну сейчас, ударю — и лавина проблем накроет не только меня, но и моих женщин. И тогда разобраться с этим положением будет просто невозможно. Потому что я сгнию в каталажке, а сестру в тот же миг отдадут на растерзание. И уж тогда… не пожалеют её те, что сейчас подарками манят. Нет, спускать такое на тормозах нельзя, смерти подобно. Я не дам похоронить мужчину внутри себя. Действовать нужно, но только с умом. В тишине, без свидетелей.

А ещё лучше — хитростью.

Не дождавшись ответа, городовой презрительно хмыкнул, тяжело развернулся и зашагал прочь, растворяясь в ночной мгле.

Едва стих скрип его сапог, ко мне, наконец, подлетела Настя. Молча, с силой ухватила за плечи на вытянутых руках, повернула к тусклому свету и стала придирчиво, по-деловому осматривать мое разбитое лицо.

Следом из темноты вынырнула мать. Та не стала ничего осматривать — просто бросилась ко мне, повисла на шее, надрывно всхлипывая и заливаясь слезами. А затем вскинула покрасневшие глаза и посмотрела на Настю. С такой тяжелой, обжигающей укоризной, словно именно сестра, со своим нежеланием ложиться под «уважаемого человека», была виновата в моем избиении и во всем этом ночном кошмаре.

— Хлеб! — меня словно током ударило. — Хлеб же…

Я лихорадочно завертел головой, вглядываясь в стылую вечернюю слякоть. Где же, когда он выпал из-за пазухи? Мой драгоценный груз, полбуханки ржаного, валялся прямо в грязной луже. Мать проследила за моим безумным взглядом, охнула и коршуном бросилась к добыче.

Схватив испачканную краюху дрожащими руками, она принялась торопливо, чуть ли не целуя, обтирать ее подолом. Понюхала, прижала к груди, закатив глаза в каком-то полубезумном, почти религиозном экстазе.

Господи… до какой же степени нищеты мы дошли?

— Пошли в дом, — зашипела мать, затравленно озираясь по сторонам. — И без того соседи из всех щелей, как крысы, зыркают. Опять сплетни поползут, языками чесать начнут…

— Да пошли вы все в преисподню! — вдруг сорвалась Настя. Ее звонкий, полный отчаяния крик ударился о глухие заборы. А затем она ссутулилась и добавила глухо, одними губами: — Они и так, матушка, считают меня падшей женщиной. Куда уж больше в грязь втаптывать? Завидуют просто, что ко мне сам Буримов набивается, а не к ним.

Потом Настя развернулась и в тишину выкрикнула:

— А мне такое добро и даром, и задорого не нужно! Слышите вы?

— Да кто он вообще такой, этот ваш Буримов? — прохрипел я.

Мы брели к дому. Я прихрамывал на одну ногу, вторая заплеталась, а каждое движение отдавалось в ребрах так, словно по мне проскакал, красуясь, эскадрон драгун. Почему-то именно такое сравнение пришло в голову — наверное, потому что сюда, в этот тёмный грязный двор, не вязался никакой каток или асфальтоукладчик.

— А вот, сынок, если бы сестрица твоя не столь строптивой была, так всё бы у нас мигом наладилось! — желчно выплюнула мать, метнув в спину идущей впереди Насти злой взгляд. — Эка цаца выискалась! Можно подумать, мы ее самому цесаревичу в жены бережем! — она специально повысила голос, чтобы дочь услышала каждое слово. — Ничего с тобой не станется, если невенчанной поживешь с господином! Корона не спадет! И жизнь себе устроишь, и меня накормишь, и братца своего нерадивого от тюрьмы да от могилы спасешь! Многия живут так и не тужат.

Меня едва не вывернуло наизнанку. И не от неосторожного шага после многих побоев, а от того, как обыденно и безжалостно говорила эта женщина. Да, технически она была матерью. Да, где-то глубоко внутри тела, которое я столь беспардонно занял, еще теплились жалкие остатки сыновней любви к ней.

Но мой разум — жесткий рассудок человека из другого времени — кричал, что это просто запредельная дичь. Мне так и хотелось сказать ей: окстись, женщина! Как можно собственную дочь вот так вот, не стесняясь, подкладывать под местного «хозяина жизни», переступая через все мыслимые и немыслимые моральные принципы?

Или местная поговорка «голод — не тетка» действительно стирает здесь любые границы, превращая людей в скот? Если так, то это общество куда как несправедливее того, что я оставил. Девятнадцатый ведь век! Где, черт возьми, хруст французской булки под вальсы Шуберта?

Мы подошли к нашей хибаре. Входная дверь держалась буквально на честном слове и одной заржавевшей петле. Древесина рассохлась, створка перекосилась и грозила рухнуть от малейшего толчка.

И тут я поймал себя на мысли, что дело даже не в бедности. В доме просто зияла пустота — здесь явно не хватало уверенных мужских рук. Некому даже выправить долбаную петлю. Займусь, обязательно. Но пока…

Я автоматически поискал глазами, куда можно бы рухнуть, чтобы укрыться с головой и провалиться в спасительное небытие.

Но мягкая постель мне только снилась.

Эта крохотная клетушка, от силы квадратов пятнадцать, пропахла застарелой сыростью. Посреди комнаты горбился потрескавшийся старый стол. Но на нем — и это резануло по глазам — лежала ослепительно белая, выстиранная до хруста скатерть. Словно чужая. Я сжал зубы и кивнул, принимая эту отчаянную попытку сохранить хоть каплю человеческого достоинства посреди беспросветного дна.

А насчёт того, чтоб куда-то рухнуть… Как таковых кроватей я не заметил вообще. Вдоль стен жались две сколоченные из горбыля лежанки и широкая лавка. И, как я с тоской догадался, спать мне предстояло именно на лавке, на охапках явно не слишком свежего сена

Как только мы вошли, Настя, пряча заплаканные глаза, тут же бросилась к моему «ложу». Она принялась торопливо разглаживать жесткую солому руками, а поверх нее стелить даже не простыню — грубое, колючее покрывало, сшитое вручную из десятков разномастных выцветших лоскутов.

— Сестрица! Ты же не хочешь быть с этим Буримовым? — тихо спросил я, разглядывая сестру в тусклом свете одиноко чадящей лучины.

Пляшущие тени ложились на ее лицо, заостряя скулы. Настя была красива, и не только лишь потому, что юна. Но здесь она считалась уже взрослой женщиной, невестой на выданье, способной вести хозяйство и растить детишек. Видимо, в эту эпоху грань совершеннолетия стирается самой жизнью, и взрослеют тут не по паспорту, а по нужде, задолго до восемнадцати.

Но уж я постараюсь не допустить её до этой грани.

— Не хочу, братец. Прости, Прошенька. Да только… Он мерзкий, очень злой человек. И я у него была бы не одна такая, — глухим, надломленным голосом ответила Настя, комкая в пальцах подол. — Знаю я одну, с кем он живет. Так он бьет ее смертным боем. Понуждает к такому… о чем мне тебе-то и сказать стыдно.

Она замолчала на мгновение, перевела дух. А затем вдруг вся подобралась, выпрямила спину, горделиво вздернула подбородок и заговорила уже громче, чеканя слова. Она делала это специально, чтобы ее голос точно долетел до матери. Та стояла неподалеку, у печи, старательно делая вид, что возится с ухватом и ничего не слышит, но ее напряженная спина выдавала, что она ловит каждый звук.

— Пусть хоть убивают, пусть хоть каленым железом жгут, но не пойду я к нему в… в… в содержанки! — отрезала Настя. — Тем более, что и содержать там будут так…

Она вдруг осеклась и замялась, видимо, устыдившись своих же слов. В этой оговорке промелькнула страшная, извращенная нищетой логика: в глубине души она, возможно, и смирилась бы со своей женской долей, если бы условия этой бесправной, пошлой и уничижительной сделки хотя бы гарантировали сытую жизнь. Но Буримов не давал и этого.

— А еще… — Настя понизила голос до леденящего шепота. — Ходят слухи, что одну такую девицу этот Буримов до смерти забил. В овраге её потом нашли.

Я не стал больше развивать этот разговор. Слова застряли в горле. Мне, конечно, отчаянно хотелось успокоить её. Наобещать, сказать, что я всё выправлю, что защищу, что мы выберемся из этой ямы. Но чтобы мужчина имел право произносить слова, обнадеживающие тех, за кого он берет ответственность, этот мужчина должен сначала иметь на то возможность. А пока я — избитый, нищий подросток с чужим разумом в теле.

Так что пока я только кивнул. Правду говорит народная мудрость: утро вечера мудренее.

Наконец, я лег на скрипучую лавку. Воздух в клетушке был спертым, тяжелым. Пахло горькой гарью от сожженных лучин, застарелой сыростью и почему-то навозом, словно мы спали в хлеву. Я был уверен, что в таком смраде и с ноющими ребрами мне и глаз сомкнуть не удастся. Но стоило только подмять под себя колючее сено и найти более-менее удобную позу, как сознание просто выключилось. Я провалился в тяжелую, черную яму сна.

Калуга.

7 мая 1887 года.

Проснуться оказалось не просто тяжело — больно, сложно, будто сначала нужно ещё выбраться из-под многотонного завала.

Я со стоном открыл глаза, ощущая, будто ночью меня разобрали на детали, как деревянный конструктор, а потом собрали обратно — но неумелыми детскими ручонками. Что-то было перепутано, или даже «начинающий инженер» вдруг нашел несколько лишних деталей и решил не утруждать себя новой сборкой. Болело абсолютно всё.

Икроножную мышцу свело такой дикой судорогой, что я едва не завыл. В ребрах при каждом вдохе кололо, будто раскаленными иглами. Левым глазом я видел лишь мутную щель света — осторожно ощупав лицо, я обнаружил на скуле огромную, пульсирующую жаром гематому. Глаз, очевидно, заплыл полностью. Краше только в гроб кладут.

— Вставай, Прошка! — над ухом раздался резкий, скрипучий голос матери. — Прохор!

Она нависла надо мной и принялась безжалостно тормошить за плечо. Ох, сейчас этот неправильно собранный «конструктор» развалится окончательно. Кости терлись друг о друга, не находя нужного, естественного положения.

— Вставай, кому говорю! Ты же помнишь порядки? Если на завод опоздаешь, то и пайки хлеба не дадут, и полушки медной не заплатят! А всё едино — придется у станков цельную смену бесплатно горбатиться! Вставай! — требовала родительница.

Только невероятным, скрежещущим усилием воли я смог оторвать гудящую голову от жесткой соломы и сесть на лавке.

Сделал короткий вдох и едва не поперхнулся. От меня смердело как от свиньи. Хотя нет, зря я грешу на этих животных — они отнюдь не всегда нечистоплотны. Я же вонял застарелой грязью, густо замешанной на кислом поте. Впитавшийся в кожу аромат сырой земли и прелой соломы был настолько едким, что вычистить его, казалось, можно было, только сняв с себя шкуру.

Я судорожно сглотнул, еле справляясь с резким рвотным позывом. На секунду меня прошил липкий страх: неужели сотрясение? Ведь меня вчера здорово приложили на заводе, а потом ещё в подворотне потрепали. Тошнота — первый признак. Но, еще раз принюхавшись, я принял другую, более прозаичную версию: меня просто воротило от здешней вони, включая и собственный пот.

В той, прошлой — или будущей? — жизни я жил, фактически, в стерильном мире. Привык маниакально соблюдать гигиену. Для меня было жизненно важно организовывать порядок внутри своей головы и пространство вокруг себя: чистые простыни, горячий душ, свежий воздух. А сейчас я сидел в эпицентре почти средневекового смрада.

— Мыло есть? — хрипло, сорванным голосом спросил я у матери.

Она замерла с тряпкой в руках. Посмотрела на меня с таким искренним удивлением, словно я спросил не про кусок хоть какого-то мыла, а про Большую Императорскую корону, требуя достать ее из-под нашего перекошенного стола.

— Мыло⁈ — ахнула она. — Да откуда у нас такие роскошества-то, Господи помилуй⁈ Зола была, ею мылися, так и закончилась.

Я тяжело вздохнул. Настя тем временем уже умывалась, зачерпывая из деревянного треснувшего таза. Я понял, что очереди в нашу условную «ванную» придется подождать. Проблема была в том, что мой отбитый мочевой пузырь ждать категорически отказывался.

Превозмогая боль в налитых свинцом мышцах, слушая, как с сухим хрустом трутся друг о друга шейные позвонки, я начал крутить головой в поисках отхожего места. Взгляд уперся в потемневшую, скверно пахнущую деревянную бадью, наполовину задвинутую под лавку, стоявшую напротив моей.

Ну, это даже логично. Условия жизни здесь таковы, что нищета пожирает даже базовое чувство стыда. Естественные потребности справляют в двух шагах от того места, где едят и спят. Но, черт возьми, я пока не был готов к такому падению. Да, бывало всякое. И в войну никто никого не стеснялся. И после, когда голодно было. Но последние лет сорок я жил в нормальных условиях, со всеми удобствами. Расслабился. И не думал, что когда-нибудь это изменится.

Я резко отвернулся к закопченной бревенчатой стене, а боковым зрением уловил, как Настя, абсолютно буднично, без всяких церемоний скинула с плеч свою грубую ночнушку, обнажив спину до точеной талии, и принялась с силой растирать шею и грудь холодной водой. Не стесняясь ни матери, ни даже меня.

В голове на какую-то микросекунду предательски мелькнула чисто мужская мысль: а ведь хороша. Но я тут же с омерзением к самому себе задавил эти инстинкты. Я заставил себя смотреть в пол. Очнись. Это твоя сестра. Она не бесстыдная, она просто привыкла жить в клетке, где нет ни пяди лишней, чтобы выгородить себе хотя бы угол.

Вся эта утренняя картина маслом окончательно добила меня, подняв волну досады. Я осознал, в каком тотальном, беспросветном убожестве мы существуем. Да если бы мы плюнули на всё и ушли в глухой лес, я бы с одним топором за неделю сварганил полуземлянку, которая была бы чище, просторнее и приличнее, чем эта зловонная конура!

Однако из лесу каждый день на завод не натопаешься. Но ничего. Карты теперь в моих руках. Мозги на месте. Я вытащу свою семью из этой выгребной ямы. Обещать им ничего не стану. Просто буду делать все, чтобы это произошло.

Я дождался, пока плеск воды стихнет. Настя накинула влажную ночнушку на вздрагивающие от холода плечи. Грубая и редкая, изношенная ткань прилипла к телу, впрочем, почти не скрывая тех прелестей, на которые так нагло покушались видные представители местной «элиты» — читай, криминалитета Калуги.

— Настя, — негромко позвал я.

Она обернулась. Я смотрел ей прямо в глаза, стараясь, чтобы мой голос звучал не как лепет избитого мальчишки, а как слово взрослого, уверенного в себе мужчины.

— Я клянусь тебе. Я сделаю всё, чтобы тебе не пришлось… угождать им и унижаться. В лапы к Буримову ты не попадешь, — я не смог подавить юношеский порыв, и обещания все же прозвучали.

Сестра смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых страх мешался со слабой надеждой.

— Только сама пообещай мне одно, — жестко продолжил я. — Тяни время. Скажи им, что подумаешь месяц. Или два. Делай что хочешь, но дай мне этот срок. За это время я всё решу. А если дела пойдут вконец скверно… — я сжал кулаки, — я считаю, тогда нам стоит просто всё бросить и бежать отсюда к чертовой матери.

Услышав мои слова, мать в ужасе всплеснула руками.

— Да куда же нам податься⁈ — вскричала она, глядя на меня широко раскрытыми глазами, как на воистину полоумного. — Разве ж где-то лучше? Тут хоть какая, да крыша над головой. И пока еще голодом не ходим. Не сегодня, так завтра обед есть.

— Я всё сказал, — глухо, но твердо отрезал я, пресекая истерику. — Приду с работы — хотя бы дверь починю. А теперь мне пора.

Справлять нужду прямо в доме, при женщинах, я всё-таки не решился — остатки воспитания из прошлой жизни взяли верх над суровой реальностью дна. Я наскоро плеснул в лицо ледяной до ломоты в скулах воды из таза, смывая хотя бы верхний слой грязи и запекшейся крови. Обмываться полностью не стал — выходить мокрым на стылую утреннюю улицу теперь, в этом хилом и голодном теле, было сродни самоубийству. Накинул свое рванье и шагнул к перекошенной двери.

Часов в доме, естественно, не водилось. Ни механических, ни песочных, ни солнечных. Да и откуда им здесь взяться? Одни захудалые ходики с кукушкой стоили бы как десяток таких гнилых хибар, вместе взятых — если бы на это убогое жилье вообще нашелся покупатель. Явно еще более сумасшедший, чем каким смотрюсь пока я сам.

Так что пришлось идти наугад, перестраховываясь, чтобы дотопать к фабричным воротам с запасом. Но стоило мне только переступить порог, как я понял: иду я не как бравый рабочий, а как разваливающаяся на ходу телега.

Колени предательски подкашивались при каждом шаге. Заплывший и видел мир сквозь мутную щель, окрашивая всё в багровый. В ребрах при каждом вдохе будто бы поворачивался ржавый нож. Но идти было надо. Здесь, в этом жестоком времени, не выпишешь больничный лист по интернету. Не пришёл к станку — не получишь ни гроша на существование. Даже куска хлеба. А ведь сегодня я рассчитывал заработать побольше, чем на краюху.

Справив нужду за забором, у дерева, где прятался этой ночью, я брел по относительно знакомой дороге, почти не поднимая головы. Во-первых, смотреть тут было не на что — сплошная серая нищета. Во-вторых, нужно было маниакально следить за тем, куда ступаешь.

Мои дырявые опорки давно промокли насквозь. Подхватить в таком состоянии воспаление легких и сгнить от горячки — легче лёгкого. Я старался обходить глубокие лужи, балансировал на склизких краях колей, пытаясь не поскользнуться на вязкой грязи. Пару раз ноги всё же разъехались, и я чудом удержался, чтобы не рухнуть лицом в этот кисель.

И вот из серого утреннего тумана вынырнула темная громада завода.

— Ты гляди-ка, пришел! Не подох!

На проходной, лениво привалившись к стене, меня встречал давешний городовой. В сумерках переулка я не разглядел его лица, но этот сытый, издевательский баритон узнал безошибочно.

— Разговор наш вчерашний помнишь? — он выпустил изо рта облако сизого табачного дыма, насмешливо щурясь.

— Помню, — процедил я сквозь зубы, глядя прямо на его начищенные сапоги. — Я многое помню.

— Вот и хорошо… — городовой плотоядно ухмыльнулся, хлопнул по плечу еще одного служаку в шинели, дежурившего у ворот, и вразвалочку зашагал прочь. Видимо, ночная смена ублюдка как раз подошла к концу.

Сразу на территорию меня не пустили. Оказалось, я всё-таки притащился слишком рано. И, разумеется, никакой инфраструктуры в виде лавочек здесь не предусматривалось. Никто не предложил избитому пацану присесть. А я бы сейчас отдал полжизни даже за самый убогий, продавленный диван!

Постояв на промозглом ветру, я вдруг осознал жуткую вещь: мое тело так страшно ломило не только потому, что вчера по нему прошлись сапогами. Половина боли досталась мне от ночевки на жесткой, как стиральная доска, лавке. Странно. Предыдущий носитель этого тела, похоже, привык спать на досках и не жаловался. Ничего, привыкну. Но к чему стремиться, к мягкой перине, я знаю.

Пришлось переминаться с ноги на ногу у проходной добрых полчаса. Я уже промерз до самых костей, когда из тумана, наконец, вынырнул мастеровой Матвей. Для своих лет дед двигался на удивление резво.

— Эк тебя потрепали-то, Прошка… — покачал головой мой наставник, остановившись напротив.

А затем он сделал шаг вплотную, грубо схватил меня за подбородок шершавыми пальцами и бесцеремонно впялился в мой заплывший левый глаз.

— А видишь-то ты хорошо? — требовательно спросил он, и в голосе не было ни капли жалости, только деловая хватка. — Детали мелкие разберешь? Станку-то плевать, кто там слепой.

Что ж, доходчиво. Я для него — инструмент. И мне нужно было безупречно отыгрывать свою роль. Вставать в позу, ершиться и препираться сейчас — верный путь к новым тумакам или вообще пинку под зад за ворота. А мне, после того как я давился хлебом, на котором скрипел, казалось, кладбищенский песок, нужен был любой заработок. Нужно было зацепиться здесь, осмотреться и понять, как вырваться из этого тотального убожества.

— Вижу, Матвей Ильич. Работать смогу, — твердо ответил я.

— Будет вам лясы точить! — рявкнул сторож в тулупе, тот самый, что вчера закрывал цех, Скороход. — А ну пошли на рабочие места! Господин Циммерман вскорости прибудет с проверкой, смотреть изволят! Не дай Бог кто не у станка!

Услышав немецкую фамилию начальника, дед Матвей мгновенно подобрался, словно проглотил аршин, и торопливо зашагал на территорию завода. Я, прихрамывая, двинулся следом. Из только что открытых дверей цеха уже доносился лязг железа и запах раскаленного масла.

Впереди был новый рабочий день. И я стиснул зубы, принимая для себя решение: я сам сделаю его более продуктивным, чем вчерашний кошмар, а если это время будет сопротивляться, согну силком. Да, это моя новая реальность. Но я не буду плыть по течению, я пройду свой путь, даже если его надо будет проторить сперва. Чтобы, как писал классик, не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы.

Шаг… И я в цеху.

Калуга.

7 мая 1887 года.

Свет с трудом пробивался даже сквозь эти высокие арочные окна, потому что стекла давно превратились в слепые бельма, закопченные до черноты. «Как тут работать? Не видно ж толком ничего. Жечь масляные лампы?» — думал я, рассматривая все вокруг в подробностях.

— Твою же… — чуть не выматерился я, когда споткнулся о кирпич.

Пол, выложенный кирпичом, частью и неровно, был скользким и липким от многолетней грязи — дикой въевшейся смеси отработанного масла, дегтя, втоптанной металлической стружки, угольной крошки и плевков.

Прихрамывая, через боль я сделал несколько шагов туда, где вчера показывал мастер-класс по исправлению брака. Как-то вчера и не рассмотрел, можно сказать, слона не приметил — по центру цеха стоял остов паровоза, такой, словно бы его обглодало существо, по утрам предпочитавшее лакомство из металла и масла, ведь около половины машины еще не было собрано. Впереди важно вышагивал Матвей. У него под ногами путался и заискивающе заглядывал в лицо парнишка, второй ученик. Как там его… Ульян, вроде бы.

Вообще люди здесь казались лишь придатками исполинских механизмов, их живой смазкой. Изможденные, жилистые, с воспаленными, ввалившимися глазами на почерневших лицах. Двигались через силу, словно бы им по принуждению приходится работать. Впрочем, может быть, так оно и есть. Только принуждает не кнут и надсмотрщик, а нищета. Труд здесь от звонка до звонка — единственная возможность выжить. Хотя были несколько человек, как и Матвей, по большей части державшие нос по ветру.

Я пока еще не ощутил, но память реципиента вопила: рабочий день здесь длится одиннадцать часов. И это, между прочим, ещё не край. На других заводах по двенадцать. Никакой охраны труда, ничего, чтобы оградить человека от травм.

Я вскинул взгляд вверх, там что-то загудело. Ага, трансмиссионные валы. Ну, это уже что-то.

Сами станки казались первобытными чугунными идолами — грубые, громоздкие, они так и требовали рацпредложений.

Впрочем, мысль додумать я не успел, меня отвлёк неожиданный звук: что-то взвыло буквально в паре метров от меня.

— А ограждения недосуг сделать? — пробурчал я.

Рядом с остовом паровоза, где и я оказался, вдруг заревели тяжелые колесотокарные монстры. В их массивных, покрытых слоями засохшего тавота патронах медленно, с натужным, рвущим уши скрежетом вращались гигантские стальные оси и центры будущих паровозных колес.

Как говорится, не стой под стрелой… Только тут никто не давал никаких инструкций, где же пройти хотя бы к своему рабочему месту безопасно. Да, вот так и остаются люди без пальцев, рук и ног.

И все это воняло. Уголь, масло, пот человеческий… Притерплюсь, конечно. В конце концов, когда я еще пацаном таскал ящик, без которого не доставал до станка, в цеху стоял точно такой же смрад прогорклого масла и металлической пыли.

Правда, тогда у нас был начальник, Дмитрич. Этот зверь заставлял оставаться даже после того, как смена официально закончилась. Пока он лично не примет идеальную чистоту рабочего места — никто домой не уйдёт. И все равно за смену накапливалось. А здесь, судя по всему, стружку и грязь выметают только тогда, когда снова встают к станку. Бесхозяйственность.

Впрочем, подобное, пусть и не в таком масштабе, я видел на заводах и в XXI веке. Всё зависит от того, какое руководство правит бал и какие трудяги допущены за станки. Если порядка нет в головах, не помогут ни натыканные по всем углам видеокамеры, ни пошаговое руководство, ни круглосуточный контроль цеховых помещений.

Здесь, конечно, было темновато, а всё-таки я хорошенько осмотрелся. В цеху, этом длинном кирпичном ангаре, лязгали металлом пять станков. Судя по глухому грохоту, еще три работали в соседнем помещении. А по углам здесь чадили закопченные кирпичные печи. Здание выглядело добротным, кирпич еще не успел потемнеть от времени — завод явно поставили недавно. Да и логично, ибо паровозы и вагоны в России начали клепать последние лет пятнадцать.

— Чего застыл, малец? — рявкнул дед Матвей, тут же подгоняя меня тычком в плечо.

А ведь видел меня с утра, так мог бы и не добавлять.

— Не надо так делать, — обманчиво спокойным, тихим голосом ответил я своему новоявленному наставнику.

Сам тычок, допустим, не был болезненным. Но ведь я нынче весь как сплошной синяк, и казалось, что если даже муха сядет мне на плечо, это отзовется тупой болью во всем избитом теле. И Матвей это знал, мало того — сделал это нарочито уничижительно. Эдак по-хозяйски. А я не вещь!

Эх, каждую минуту здесь надо сдерживаться неимоверно, чтобы не явить миру свою сущность человека свободного и не умеющего гнуть спину перед другими людьми.

— Не делать? А то что? Кинешься на меня, как на Эраста Никитича, с ключом наперевес? — зло ощерился дед, сверкнув глазами. — Ты, малец, не забывай: это я взял тебя в свои ученики. В ножки мне кланяться должен, да с каждого рубля десять копеек отстегивать будешь! Али ты подумал, что в райские кущи попал? Я свое, почитай, отбегал, нынче ты бегать станешь.

Старик плевал в меня этими словами, а я в ответ сверлил его тяжелым, волчьим взглядом. Если еще минуту назад я думал, что я для него — просто рабочий инструмент, с которым, однако, нужно договариваться, то сейчас стало кристально ясно: дедушка начинает вконец борзеть. Значит, считать пыльную краюху за счастье, в то время как он меня будет обирать?

Одно понятно — с Матвеем Ильичом нам не по пути. Разве что в попутчиках я бы его, конечно, некоторое время потерпел, пока это выгодно. И потому пока что на рожон не лез.

— Добро, Матвей Ильич, — вроде бы, согласился я.

Но произнес эти слова таким глухим, ледяным тоном, что мастеровой осекся. Задумался. И нервно заскреб пятерней жесткую бороду.

— Ты гляди… Согласился, а ровно бы к черту под хвост послал, — криво ухмыльнулся он.

Но развивать тему не рискнул. Да и недосуг стало: внутри цеха началось суетливое шевеление. В секунду все мастеровые, а рядом с ними и их ученики, вытянулись в струнку возле своих станков, словно солдаты на параде. Шапки разом полетели с голов, взгляды покорно уткнулись в замасленный пол.

— Чего как истукан стоишь⁈ Стройся! — свистящим шепотом зарычал дед. — А ты куды лезешь!..

— Прости, Матвей Ильич… — жалостливым голосом сказал второй ученик деда, Ульян.

Матвей дернул Ульяна за рукав, впихивая в строй. А я вспомнил, как еще вчера вечером этот парнишка исподтишка наблюдал за мной, а потом злобно бурчал себе под нос, что я еще обязательно о чем-то пожалею… Деду-то он говорил другим голосом, как девочка пищал.

Грохот в цехе вдруг начал стихать, словно огромный зверь поперхнулся собственным ревом. Станки один за другим останавливались, ремни холосто захлопали под потолком. Рабочие торопливо, суетливо выстраивались в неровную шеренгу вдоль маслянистого прохода.

— А зачем же включали станки? — задал я сам себе вопрос. — Если тут же и выключать…

Может, я просто не всё знаю, а поутру нужно было проверить, все ли работает? Так по вечеру оставлять все в нужном виде нужно, оно и утром заработает. Или прогреть? Не знаю.

Между тем, как только в высоком арочном проеме показалась плотная, затянутая в дорогой сюртук фигура моего вчерашнего знакомца — управляющего Рудольфа Карловича, — весь строй единым порывом качнулся вперед. Десятки изможденных, перемазанных сажей людей разом склонили головы. Причем сделали это, как мне показалось, с каким-то чересчур уж откровенным, собачьим подобострастием.

А следом, как шавка за вожаком, семенил и зыркал по сторонам еще один знакомый персонаж — Эраст Никитич.

Я остался стоять прямо, с вызовом глядя на приближающееся начальство. Ну не мог я…

— Кланяйся, охламон! — злобно прошипел мне в самое ухо дед Матвей.

В ту же секунду его пудовая мозолистая рука, пахнущая машинным маслом и застарелым табаком, опустилась мне на плечо. Старик навалился всем своим немалым весом, с грубой силой вгибая меня в поклон. Пальцы мастера впились в ключицу так, что в глазах потемнело.

— Руку убери, — сквозь стиснутые от боли зубы процедил я, пытаясь выпрямиться. — Я сам.

Оставаться единственной «белой вороной», гордецом, который отказывается ломать шапку перед барином — это сейчас было слишком опасно и глупо. Но, признаться честно, подобное открытое раболепие впитывать и повторять не хотелось буквально до дрожи.

В этот короткий момент унизительного поклона мне вдруг подумалось: а ведь не так уж и неправы были большевики, когда решили снести к чертовой матери всю эту гнилую систему. Правда, потом они всё лепили так и сяк нечто свое, чтобы вышло не хуже, и не сказать, что все стало уж очень хорошо, но это уже, как говорится совсем другая история.

Рудольф Карлович медленно, словно римский патриций перед рабами, шествовал вдоль шеренги согнутых спин. Его начищенные до зеркального блеска штиблеты брезгливо хрустели по металлической стружке, меняя оттенки блеска. Он шёл, заложив руки за спину, при этом то и дело останавливался и многозначительно, угрожающе хмыкал.

Его интересовала только покорность. Вот в чём для него выражалась дисциплина, а вовсе не в том, как мастеровой содержит рабочее место, убирает ли за собой, заботится ли о технике. Или он просто предпочитал не замечать за выстроившимися рабочими, насколько убого и опасно выглядят изношенные станки, расхлябанные трансмиссии и горы бракованного литья, от вида которых коробило любого нормального механика?

И тут взгляд «рабовладельца» остановился на мне. Он пуще прежнего нахмурил брови, зыркнул в сторону груды брака, вновь уставился на меня. Потом, не поворачиваясь, протянул руку себе за спину.

— Дай рубль, Эраст, тому нахальному мальцу, за вчера. Но брак за смену наказываю исправить, — Рудольф Карлович небрежно указал на меня.

Значит, Циммерманн велел Эрасту наградить меня рублём! А эта свиная рожа вчера меня мало что не раздавила. Это нужно было видеть… А я и видел, как скрутило физиономию Эраста. Он, пыхтя не хуже паровоза, выпуская пар ноздрями, подошел. Протянул в пухлых пальцах рубль…

Но не успел я монету взять, как серебрушку перехватил дед.

— Невместно ученику… да и подмастерий ешо, работа сперва, после остальное, — пробурчал Матвей Ильич, не распрямляя при этом спины.

— Дед… рубль гони! — прошептал я, но так, что Матвей отошел чуть в сторону.

Приставными, быстро, выставляя между собой и мной Ульку. Вот же… Но без рубля, моего рубля, я сегодня отсюда не уйду.

— За работу — всем! — наконец, бросил управляющий короткий, как удар хлыста, приказ и, брезгливо поджав губы, двинулся дальше по цеху.

— Фу-у-ух… — прокатился по рядам коллективный тяжелый вздох облегчения.

Люди возвращались к своим верстакам, отирая пот со лбов тряпьем. Будто у них прямо-таки отлегло — сегодня мол, живы будем, и пороть не станут, только б до вечера достоять, да смену простоять. И ведь это читалось на каждом лице. Я задумался.

Неужели за косой взгляд или недостаточно глубокий поклон здесь могли лишить дневного заработка, обрекая семьи на голод? Судя по страху в их глазах — вполне. Но не били же.

— Ну всё, мальцы, хорош глазеть, к работе приступаем, — дед Матвей хлопнул в огромные ладоши, сбивая с них чугунную пыль. — Давай, Прошка, вот этот весь брак сегодня на тебе. Разгребай.

— Не спеши, мастер. Об том уговоримся. Сперва скажи, где конь мой, станок который? Твой вижу. Но буду работать я, так ты заскучаешь, — спокойно спросил я, оглядывая заваленный шестернями угол. — Стать за тот, где я вчера работал? За твой?

Старик замер. Медленно повернулся ко мне, и его кустистые, седые брови поползли вверх.

— Экий ты, однако, охламон, ушлый, — он криво ухмыльнулся в прокуренную бороду, обнажив желтые пеньки зубов. — Ишь чего удумал! Твоего станка тут отродясь не было и нету. В этом цеху есть только мой станок, али иных мастеровых.

— Так, может, дедушка Матвей, вы тогда сами за него встанете? — я не собирался отступать, чувствуя, как внутри закипает злость. — Или мне всё ж? Только тот рубль серебром, что вы… — я сделал крохотную паузу, а потом договорил с выражением: — авансом взяли у господина Эраста Никитича за эту работу, извольте отдать. Я за бесплатно чужие огрехи исправлять не буду. Да и ладно бы…

Договорить я не успел. Старик шагнул ко мне с проворством хищника. Его огромная ладонь мертвой хваткой вцепилась в ворот моей и без того потрепанной холщовой рубахи. Он рванул меня на себя так резко, что ткань затрещала. Силушки этому с виду болезному дедуле было не занимать — он приподнял меня так, что пришлось встать на цыпочки, чтобы ворот не перехватил горло.

Сквозь грохот вновь оживших соседних станков он зашипел мне прямо в лицо, обдавая кислым запахом вчерашнего перегара:

— Коли станешь тут спесивость свою проявлять, щенок, то пойдешь отсель лесом! Да так далеко, что дорогу назад забудешь!

И что он вчера праздновал? На работу с перепоя? И когда успел? Нет… пиетет перед рабочим Матвеем окончательно испарился. Хитрюга, на чужом горбу в рай улететь хочет.

Но тот ещё не закончил меня поучать за мой же рубль:

— Ученик в моей артели делает то, что я сказал, и не кавкает. Уразумел⁈

Я не стал кивать и терпеть. Резко ударил по его руке снизу вверх, сбивая захват, вырвался из этих «нежных» объятий и сделал два быстрых шага назад, разрывая дистанцию.

— Матвей Ильич! — громко, чтобы перекрыть немолчный гул мерно прокручивающихся трансмиссионных ремней, окликнул я. — А давай уговор? Я тебе сейчас каждый шаг обскажу, что дальше делать с тем запоротым валом, а ты мне дозволишь из твоего ящика инструмент взять, а?

— А с чего мне уговариваться с тобой? И без тебя разберусь, а ты… ты… — Матвей запнулся. — Иди ты…

— Станок и рабочее место. И ты подумай, мастер… А идти я могу работать. И как это сделать если у меня нет станка? — повысил я голос, чтобы перекричать шум цеха. — Где мой инструмент? И рубль, дед Матвей, не зажимай. Я сделаю всё как потребно, комар носа не подточит, увидишь. Но и оплата должна быть по справедливости. Не такая уж она и великая за то, что я за вас всех брак вытягивать буду!

Дед Матвей заскрипел зубами. Его скулы напряглись, желваки нервно заходили под седой щетиной. По его тяжелому, налитому кровью взгляду было видно, что он хочет прямо сейчас, не отходя от верстака, стереть меня в порошок. И, черт возьми, физически он вполне мог бы с этим справиться.

Его план читался как открытая книга. Я делаю всю грязную работу, ювелирно исправляю запоротую партию деталей, старик гордо сдает всё заказчику, получает щедрую премию сверху, а мне, как бесправному ученику, в лучшем случае швыряет половину от обещанного рубля. А то и вовсе пару медяков «на чай».

— Ах, вот как мы запели… — голос мастера стал тихим, обманчиво ласковым. — Значит, не будешь делать? Ну и бес с тобой. Я и без тебя знаю, как это исправить. Вон, второй мой ученик всё переточит. А ты, значит, сильно станок себе хочешь? Прямо свой собственный?

Матвей издевательски усмехнулся, прищурил выцветшие глаза и вытянул толстый, грязный палец.

— Так бери! Вон там твое место, мастер безусый. Трудись — не хочу!

«Решил меня проучить. Наверняка с тем станком что-то не так», — пронеслось у меня в голове.

— Хорошо, наставник. Как прикажете, — с легким ехидством в голосе ответил я, отвешивая почти шутовской полупоклон.

Мой внутренний калькулятор уже всё просчитал. Что-то мне настойчиво подсказывало: этот второй ученичок, шныряющий рядом, точно не справится с поставленной задачей. Ювелирно подогнать паровозную деталь — это не кайлом махать. Если до вечера брак не будет исправлен, то по шапке от управляющего прилетит как раз Матвею.

Могло бы достаться и мне, но для этого нужно было хотя бы встать у рабочего станка и получить допуск к тем самым вчерашним «сухарям» — стальным ползунам кулисного механизма, которые сейчас были свалены в кучу, словно какой-то хлам или ненужный металлолом, прямо на полу. А в том полу и опорки-то чуть не по щиколотку в грязи топли. Теперь деталь еще перед подгонкой вычистить нужно.

Лишняя работа, хоть и небольшая, но то если б деталь была одна. А как же человеко-час? Операционный цикл? Нет? Не слышали. А я вот еще подумаю, нужно ли услышать.

— Матвей Ильич… — раздался вдруг тонкий, заискивающий оклик.

Это подал голос второй ученик — щуплый, вечно чумазый паренек с бегающими глазами. На меня он только зыркает так, что я поймал себя на мысли: слежу за его руками. Не пырнул бы еще сдуру. Я же не знаю, чего можно от этих людей ожидать. Мало ли, какие нравы, пока разберёшь — уже мертвенький валяешься.

— А сдюжу ли я? — пропищал Ульян.

— А на кой ляд ты мне тут нужон, коли не сдюжишь⁈ — рявкнул мастеровой, багровея. — Или этот охламон тебя покусал, и ты тоже удумал мне перечить⁈

— Ни в коем разе, батюшка Матвей Ильич! Дурень я, что ли, какой, с вами столь неуважительно баять? — мгновенно залебезил малолетний засранец.

Он подобострастно согнулся, а затем метнул в мою сторону торжествующий, злобный взгляд. Искры из глаз так и полетели. Мол, посмотри, выскочка, как надо с начальством жить: я тебя по всем фронтам обошел.

— Ну, чего застыл, как истукан? — дед Матвей снова повернулся ко мне. — Иди к той ржанине! И штоб к вечеру блестело всё аки… — старик наморщил лоб, видимо, мучительно подбирая в голове подходящий образ. Ну и выдал: — как у кота яйца вылизанные шоб блестело!

— А вы, дедушка, я погляжу, еще и в зоологии толк понимаете.

— Чаво? — Матвей тупо моргнул, явно не уловив ни моего сарказма, ни вообще смысла этого чудного́ для него слова.

— Я говорю, что вы, дедушка, знатный зоофил. Животных, говорю, шибко любите, — с абсолютно серьезным лицом произнес я и, круто развернувшись, направился к выделенному мне рабочему месту. — Но предложение, уговор, пока в силе. Я готов. А ты думай.

Того, как изящно и современно я сейчас окатил его словесными помоями, старик, разумеется, не понял. Ну а мне хоть немного полегчало, Глупо? Может быть, а всё-таки приятно получить свидетельство интеллектуального превосходства над теми, кто неправомочно держит тебя в на абсолютно бесправном, чуть ли не рабском положении.

— А ты чего встал, охламон⁈ — теперь полетело в спину Ульяну. — Сухарь в кулису вставлять будешь! Вчера же смотрел, как это делается! Иди, прилаживай!

Я шел по проходу и спиной чувствовал его тяжелый взгляд. Матвей разрывался на части. Он отчаянно хотел, чтобы я выполнил эту сложную работу сам, чтобы всё вышло чисто, потому что только это могло спасти его шкуру от начальственного гнева, но раздутое эго мастера требовало проучить меня, нет, мало — сломать об колено. Интересно, кто кого в итоге научит жизни?

Впрочем, вся моя спесь и легкая радость от словесной победы и от того, что поражение Матвея не за горами, сошли на нет ровно в ту секунду, когда я подошел к отведённому мне станку.

Я так и замер, одним глазом неверяще глядя на этот инженерный труп.

Это был не верстак. Это были не тиски. Это был даже не станок в привычном понимании этого слова. Предо мной возвышался сплошной, монолитный комок многолетней ржавчины, покоящийся на изящной, но явно едва балансирующей чугунной станине.

Формы этого тонконогого механического уродца врезались мне в память с лекций по истории машиностроения: подобный металлолом мог сносно функционировать разве что в самом начале XIX века. Ни ременной передачи от главного вала, ни нормального… да хоть какого… суппорта. Музейный экспонат, по какому-то недоразумению или откровенному разгильдяйству до сих пор не сданный в утиль на переплавку.

Я медленно обошел свое новое рабочее место по кругу.

Под подошвами хлюпнуло. Я опустил взгляд и поморщился. Вокруг станка, скопилась зловонная лужа, приправленная привычной здесь с грязью и стружкой. В нос ударил резкий аммиачный запах. Ясно. Если что-то стоит в тёмному углу и никому не нужно, в самый раз его… короче говоря, устроить из него отхожее место.

Омерзительно.

И вполне ясно. Ведь единственное, что мне остаётся, это идти на поклон к Матвею и униженно просить нормальный инструмент.

Старик именно этого и ждет. Я бросил взгляд через плечо: дед стоял, уперев руки в бока, и злорадно зыркал в мою сторону. Он прекрасно понимал, что его прихвостень каши не сварит и кулисный камень без задиров не отшлифует. И теперь просто ждал моей капитуляции, чтобы дальше помыкать уже нами обоими.

Я снова вдохнул спертый, пахнущий мочой и железом воздух, и медленно выдохнул. Закатал рукава рубахи.

— Ситуация… — многозначительно пробормотал я вполголоса, продолжая разглядывать ржавого монстра. — Ну что, рухлядь. Давай посмотрим, на что ты еще сгодишься.

Думали, что я сдамся? А мне даже нравится непосильная работа. Чем круче задача, тем приятнее победить. Если, покоряя кручу, ты пуп не надорвал.

— Вначале нужно тут прибраться… — сказал я, направляясь к углу цеха, где не стояли, а просто-таки свалены были лопаты, ломики и пилы.

Калуга. Главная паровозная мастерская.

7 мая 1887 года.

Выбор инструмента в цеховой каптерке оказался откровенно невелик. В полумраке, среди сваленного в кучу лома, торчало несколько черенков. Хорошо хоть, что среди широких деревянных лопат, годных разве что для уборки угольной пыли и снега, нашлись и металлические — тяжелые, кованые совковые лопаты с затупившимися, блестящими от частого трения краями. Я не стал выбирать: молча сгреб и тяжелую стальную, и легкую деревянную. Для разных слоев вековой грязи понадобятся разные инструменты.

Вернулся в свой «медвежий угол» — самый темный, заброшенный и сырой закуток механического участка. Света из арочных окон сюда почти не добивало, а под ногами так и хрустела окалина. Идеальное кладбище для станка, к которому никто не подходил уже Бог весть сколько лет, хоть формально он и числится на балансе.

Я взялся за металлическую лопату и начал методично, нажимая с силой, соскребать толстый панцирь вокруг массивного чугунного основания. Стружка, спрессованная с отработанным или пролитым маслом и грязью, поддавалась с мерзким хрустом. Под одним из таких пластов обнаружился даже ком тряпья. Первую ветошь, стоящую колом от засохшей олифы, я отшвырнул в сторону. А вот вторая тряпка привлекла мое внимание: от нее, несмотря на слой пыли, отчетливо, резко разило керосином.

И, значит, именно она станет для меня своего рода мачете в этих дремучих джунглях.

— На безрыбье и рак рыба, — пробурчал я.

Спиной я чувствовал колючие взгляды. Рабочие механического участка то и дело отрывались от своих фрез и точил, чтобы посмотреть на странное зрелище. Но то были словно бы комариные укусы, в отличие от тяжелого взгляда деда Матвея. Старый мастеровой метал в мою сторону настоящие молнии. Он стоял, опершись о станину своего сверлильного станка, и всем своим видом показывал: он вот сейчас милостиво дает мне шанс одуматься. Ждет, когда я сломаюсь, брошу лопату, покорно согну спину и пойду вымаливать прощение, соглашаясь выполнять за него всю черную работу.

— Матвей, ну побойся Бога, пожалел бы Прошку… — сквозь ритмичный лязг паровых молотов донесся до меня густой бас.

К Матвею подошел еще один мастеровой — крепкий, плечистый усач лет тридцати пяти. Подбородок у него был гладко выбрит, а на пропотевшей челке, выбивающейся из-под суконного картуза, отчетливо серебрилась седина.

— Чего ты издеваешься над парнем? На кой-ляд ему этот мертвый станок сдался? — Усач кивнул в мою сторону, пытаясь заступиться. — Сказал же Эраст Никитич: как первое число месяца придет, так выкинут его на свалку. Груда железа, а не машина. Там шпиндель намертво прикипел!

— Не влезай, Данила, — огрызнулся дед Матвей, нервно дернув щекой. По голосу старого хитрюги я четко слышал — он изрядно злится, что его воспитательный процесс дал сбой. — Ты за своим учеником и подмастерьем досматривай! А я со своими лоботрясами как-нибудь сам сдюжу. Нечего ему тут прощения выписывать!

Я не стал слушать их перепалку. Воспользовавшись тем, что Матвей отвлекся на Данилу Емельяновича, как услужливо подсказала мне память, я быстро огляделся. Никто не смотрит.

Шаг в сторону. Я потянулся к тяжелой керосиновой лампе — это была классическая «летучая мышь», какими и в двадцать первом веке пользуются туристы, на двух закопченных цепях она свисала с балки. Все же она не масленая, на керосине и это уже успех.

Я повернулся так, чтобы спиной закрыть свои манипуляции от всего цеха. Пальцы быстро нащупали ребристое колесико заливной горловины. Повертев подзабытый, но интуитивно понятный механизм, я открутил латунную пробку.

Подставив пропахшую керосином тряпку, я аккуратно, стараясь не уронить ни капли на пол (за такое на заводе могли и выпороть), слил немного прозрачной жидкости из резервуара лампы. Ткань жадно впитала горючее. Быстро закрутив пробку, я толкнул лампу, чтобы она снова ровно закачалась на цепи, будто от сквозняка, и шагнул обратно к своему рабочему месту.

Теперь у меня был растворитель.

Я склонился над массивным верстаком, примыкающим к станку, на котором крепились гигантские слесарные тиски. Их покрывала такая толстая корка бурой ржавчины, что они казались монолитным куском руды. Я обмотал винт, ходом которого и сдвигались удерживающие губки, вонючей керосиновой тряпкой и начал с силой втирать жидкость в самые заржавевшие узлы, то и дело смачивая ткань. Керосин шипел, пузырился, проникая в микротрещины металла. Я буквально видел и слышал, как запускался спасительный процесс расщепления окислов.

Руки тоже, конечно, мгновенно пропитались этой резкой химической вонью. Человек с развитым обонянием не подошел бы ко мне сейчас и на пушечный выстрел. В моем времени это решалось просто: горячий душ, специальная паста для рук с абразивом, кусок ароматного мыла.

Но здесь… Я бросил мрачный взгляд в сторону центрального прохода. Из всех санитарных удобств — лишь огромная дубовая бочка с мутной привозной водой у самых ворот. К ней на ржавой цепочке прикована мятая луженая кружка — одна на сотню рабочих глоток, чтобы попить в жару. Ни рукомойника, ни куска щелочного мыла, ни даже простого ковша, чтобы окатить руки. Здесь вообще этим лишний раз не занимаются. Смывать едкий керосин и угольную сажу придется уже дома.

А до конца смены — ещё ого-го времени.

Продолжая с силой разрабатывать тиски, я скосил глаза в сторону. Там, в проходе, разворачивалась еще одна локальная драма этого индустриального ада.

Второй ученик деда Матвея, щуплый Ульян, где-то на год-другой младше меня нынешнего, надрываясь и багровея от натуги, тащил на себе кулису. Массивная изогнутая направляющая из литой стали для парораспределительного механизма Стефенсона весила не меньше пуда. Мальчишка пыхтел, его лицо уже покрылось красными пятнами, вены на худой шее вздулись, как веревки. Его растоптанные сапоги скользили по залитому машинным маслом полу.

А дед Матвей, вместо того чтобы подхватить второй конец детали или хоть показать, как использовать рычаг, просто стоял, скрестив руки на груди, и равнодушно наблюдал, как пацан рвет себе пуп, постигая «науку» через боль и унижение.

Я стиснул зубы и с удвоенной силой налег на закисший винт тисков. Металл под моими руками издал первый, обнадеживающий скрип. Ага! Я тебя ещё расшевелю, железяка!

Ульяна, хоть он и насмехался надо мной и другом мне явно не был, стало жалко. Он, надрываясь под тяжестью стальной кулисы, уже не бросал в мою сторону тех надменных, победных взглядов, что еще утром.

Спесь слетела с него вместе с первой испариной. Напротив, теперь Ульян смотрел затравленно. Он переводил отчаянные, почти молящие глаза то на деда Матвея, то на неподъемную деталь в своих руках, явно не понимая, что же делать дальше, как дотащить эту проклятую железяку до верстака и не упасть замертво.

А ведь потом ещё целый день работать. И ничего не запороть, даже умирая от усталости — иначе выдадут по первое число, и вовсе не жалованье.

— Самому бы справиться, — со вздохом сказал я сам себе, подавляя порыв, и отвернулся.

Пусть разбираются без меня. Ничего не просите у сильных мира сего, как было написано у классика, сами придут и дадут.

— Дожился, когда для меня подслеповатый хитрозадый старик, сильный мира сего, — бормотал я сам себе под нос. — Да еще и не такой уж и мастер.

Я уже понял местную расстановку сил. Знал, что умею работать с металлом лучше их обоих, и четко представлял, как исправить тот самый брак в детали, за спасение которой мне, по уговору, должны были заплатить целковый.

И с каждой минутой я всё четче понимал: дед Матвей обязательно ко мне обратится. Никуда он не денется. Ибо я в упор не видел в этом старом, желчном человеке ни малейшего рвения брать инициативу в свои руки и спасать запоротую заготовку.

Он привык выезжать на чужом горбу. Но мне надо сейчас не лезть, никого не спасать, просто дождаться — чтобы сам Матвей обратился. Иначе пинки и оскорбления продолжатся. А тогда дальше что? Да морду ему набью, вылечу с завода, останусь вообще без средств существования, да и сестру подведу. Так что терпение и труд все перетрут.

Между тем, чтобы керосин глубоко проник в поры чугуна и размягчил многолетнюю ржавчину на ходовом винте тисков, требовалось выждать не меньше пятнадцати минут. Химия не терпит суеты.

Я вытер маслянистые руки о ветошь и стал внимательно осматривать цех, сканируя пространство в поисках хоть какого-нибудь подходящего инструмента. Ничего. Мой верстак был девственно пуст. И стоять перед станком с пустыми руками было в сто раз мучительнее, чем ковыряться в ржавчине, по локоть вымазываясь в промасленной грязи.

Для любого настоящего мастерового, рабочего, его личный инструмент — это продолжение рук, это как собственный ребенок. Он должен быть только своим, притертым к ладони, с выверенным балансом. Он знает только одного хозяина. Да, на заводах случаются исключительные, редкие моменты, когда инструмент могут дать в аренду или «усыновить» после смерти старого мастера, но в остальном — это святое. Будто нож у повара, будто мечь славного рыцаря, героя ристалищ.

А я сейчас был безоружен, бездетный.

И так, конечно, дело не пойдёт. Я прищурился, глядя на спину старого мастера, и решил прощупать почву.

— Матвеич! Так что там по уговору, созрел, как яблочко наливное, или ты все еще кислый, как лимон? — громко окликнул я.

Старик резко обернулся. Его лицо перекосило от бешенства, кустистые брови сошлись на переносице.

— Ступай к черту, гаденыш! — злобно, с брызгами слюны прорычал дед Матвей, судорожно сжимая в руке гаечный ключ. — Я тебя самого сейчас в тиски зажму!

Что ж. Этот морщинистый фрукт еще не дозрел. Но он уже явно на взводе, его привычный мирок трещит по швам.

Да-а-а, нелегко сегодня будет Ульяну. Пацан оказался между молотом и наковальней. Сейчас дед, взбешенный моей дерзостью, наверняка выместит злобу на нем, щедро отсыпав затрещин за нерадивость.

И в этот самый момент грохнуло.

— Ба-бах! — перекрывая даже уханье парового молота в соседнем пролете, прогремел страшный удар металла о металл.

Массивная кулиса парораспределительного механизма, выскользнув из ослабевших, потных рук Ульяна, рухнула прямо на пол. Во все стороны брызнули желтые искры и кирпичная крошка. Лишь чудом, на инстинктах заморенного волчонка, парнишке удалось избежать жуткой травмы — он в последнюю долю секунды отпрыгнул назад.

Упади эта тяжесть ему на ноги, и кости бы не просто переломало, а раздробило. А это в нынешнем времени даже в лучшем случае — хромота на всю жизнь. В худшем же — гангрена и ампутация.

Ульян стоял белый как мел, с ужасом глядя на упавшую деталь. Так и тянуло сорваться к нему, но я не мог бросить свой станок. Для всех здесь это будет означать лишь одно: я признал поражение. Дать слабину сейчас — значит навсегда остаться здесь мальчиком на побегушках.

— Сам придешь… — прошипел я.

Шипел и керосин. Оставалось еще минут десять, чтобы он сделал своё дело в резьбе тисков. Чтобы не стоять истуканом, я с независимым видом, заложив руки за спину, пошел прохаживаться вдоль пролета. Будто бы кружу вокруг Матвея и думаю, сдаваться мне ему или нет.

На самом деле мои глаза хищно шарили по верстакам. Я искал любую бесхозную сталь. И удача мне улыбнулась.

Возле одного из токарных станков, ременная передача которого сейчас была скинута на холостой ход, никого не было — хозяин, видимо, ушел к бочке попить воды или покурить на задний двор. А прямо на краю грязной станины валялись сокровища: кусок грубого наждачного полотна на матерчатой основе и большой плоский драчевый напильник с крупной крестовой насечкой.

Они валялись небрежно, в луже грязной эмульсии, забитые чугунной пылью. По одному этому я мог с уверенностью сказать, что здешний «мастер» — криворукий халтурщик, который и сам не знает, куда в очередной раз забросил свой инструмент.

И ведь инструментов тут немного, явно все наперечёт, так что это не просто беспечность — это хоть маленькое, а всё же преступление против эффективности. У меня не дрогнула ни одна струна совести, когда моя рука сгребла эту добычу. Ему они нужнее не будут, а мне спасут работу.

Вооружившись, я быстрым шагом вернулся в свой темный угол.

Керосин как раз мне уже помог — рыжая корка на ходовом винте потемнела и стала рыхлой. Вот теперь её можно и сбить. Я взял трофейный напильник, к слову, оказавшимся обломанным, удобно перехватил стертую деревянную рукоять и с силой провел по губкам тисков.

— Хрр-р-р…

Ржавчина подавалась с вязким скрипом, осыпаясь на пол бурой пылью. Однако бросаться со всем жаром на неё было нельзя, работать нужно было ювелирно. Одно неверное движение, надави пожёстче, вроде бы, чтоб разом больше снять — и попортишь всю геометрию зажимных губок. А тиски мне нужны были с идеальным сведением плоскостей.

Скоро я поймал ритм. Толчок вперед с нажимом, возврат вхолостую. Металл под напильником начал нагреваться, распространяя терпкий запах растертой ржавчины и керосина. Сквозь грязь уже проступала сталь. Я отвоевывал свой инструмент у времени, миллиметр за миллиметром.

— Вжух! Вжух!

Я отложил напильник, обернул ладонь куском наждачного полотна — скорее, даже его примитивным местным прототипом на жесткой, почти картонной основе — и с силой прошелся по губкам тисков. Под пальцами хрустели мелкие ржавые крошки. Грубая ткань стирала последние следы окисла, доводя поверхность до матового стального блеска. Я наклонился и подул на губки, сметая прочь пыль. Идеально ровно.

— Ульян, едрить твою через коромысло, мать-перемать! — вдруг заорал на весь цех дед Матвей, перекрывая даже шум трансмиссий. — Куда ты, остолоп, кулису зажимаешь⁈ На кой-ляд она тебе в тисках сдалась, если нам надо сухарь подгонять⁈ Ты что, слепой, ирод⁈

Дед Матвей, красный как кумач, колотил кулаком по станине, а его ученик Ульян, размазывая по лицу слезы пополам с мазутом, дрожащими руками пытался загнать стальной направляющий сухарь в паз кулисы.

— Не лезет, Матвей Ильич! — всхлипывал Ульян, налегая на деталь всем своим тщедушным весом. — Клинит его!

— Киянкой бей, ирод! Пихай его! — орал старик, брызгая слюной. — Бей, пока не сядет! Косорукий ублюдок!

— Прошка! — рявкнул Матвей. — А ну подь сюда.

— Сейчас, Матвей Ильич, бегу… аж пятки сверкают, — выкрикнул я, издеваясь. — Уговор будет?

— Да шоб тебя нелегкая взяла… Уговор! Покажешь этому остолопу, как вчера делал. Только без выкрутасов. Показал — и обратно к своей ржавой погибели.

Я не торопился. Вытер руки о ветошь, посмотрел сперва на кулису, потом на Ульяна, потом на самого деда.

— А сам что же не хочешь показать, Матвей Ильич? — спросил я ровно.

Старик прищурился.

— Я хочу посмотреть, как ты покажешь. Много вчера умничал, вот и докажи, что не случайно вышло.

Вот оно. Сам подошёл. Сам попросил, хоть и завернул просьбу в приказ. Я чуть усмехнулся и кивнул на его инструментальный ящик.

— Я показываю, как надо, и помогаю с одной кулисой. Ты даёшь мне кордовую щётку и хороший шабер из своего ящика до конца смены. И больше не называешь меня выродком, ублюдком и всяко разно.

— Чего-о? — протянул дед, багровея.

— Ты хотел посмотреть, как я работаю. А я хочу работать нормальным инструментом. Всё честно.

После этого уже можно вести к твоему существующему:

— Чего тебе надо? — наконец, процедил он.

— После скажу, — победно усмехнулся я.

Я шагнул из своей тени в их освещенный квадрат. Подошел вплотную, глядя на изуродованную заготовку.

— Ударишь киянкой — расплющишь паз к чертовой матери. Тогда эту кулису только в переплавку, — спокойно произнес я.

Дед Матвей резко обернулся.

— Так сделайте, вырод!.. — выкрикнул Матвей и одернул себя.

Воспитательный процесс в силе.

Вновь все остановили работу и стали глазеть на очередной акт явно полюбившегося цехового спектакля. Вот только не хочется мне быть актером, не мое это.

— Рубль… Никак иначе, мой рубль. И я начинаю работать, — сказал я, предлагая мировую.

Оставлял я только за собой один козырь — не предложил сделать всю работу за деда и его нерадивого ученика.

Началась борьба взглядов. Матвей Ильич прожигал меня своими глазами с прищуром. Я смотрел спокойно, ровно, словно бы и в никуда. Так что получалось, что это он со мной борется. А я только жду решения мастерового.

Через несколько секунд он понял — сколько бы стрел ни метал он взглядом, они до меня не долетают. Растворяются в воздухе.

— Чего тебе надо? — наконец, процедил он.

— Кордовую щетку. И шабер из инструментальной стали. Из твоего личного ящика, — сделав небольшую паузу, я добавил: — До конца смены.

— Конечно, до конца. А на большее и не дал бы. Это как бабу свою тебе… мал ты еще по бабам-то, — Матвей сплюнул и пошел к своему инструменту.

И я тихо, чтобы никто не услышал…

— Получается, что бабу свою ты мне на смену отдал бы…

К слову, что-что, но станок у него был прибран, а инструмент разложен и протерт тряпками начисто. Не пропащий он дед. Ленивый, выгоду во всем ищет — это да. Но и с понятием. Мог бы, будь в нём поменьше привычной наглости мастера, и сам с браком разобраться.

— Ну гляди, Прошка, ежели сломаешь жало — я тебя в котле с мазутом утоплю, — выплюнул он.

— Оставьте это. Сейчас закончу и сделаю, если только вы с ним уже не убили кулису, — деловито сказал я.

— Едрит твою налево, деловой-то какой стал… — пробурчал дед, но, по всей видимости, понял, что продолжать свою политику по приструнению и приручению меня себе дороже, и зажевал губу.

Я молча подошел к дедову ящику и сам подобрал сокровища, а потом вернулся в свой угол.

— Сейчас зачищу и вернусь, — сказал я.

Я подвесил керосиновую «летучую мышь» пониже, так, чтобы ее желтоватый дрожащий свет бил прямо на станину токарного станка. Зрелище было по-прежнему жалким, ведь вычистил я только винт — но сейчас я видел не ржавчину, я видел перспективу.

— Ну, поехали.

Я взял кордовую щетку и с размаху опустил ее на пропитанную керосином направляющую.

— Ших! Ших! Ших!

Я прижал грань шабера к резьбе винта и с нажимом потянул на себя.

— С-с-с-скр-р-рть… — раздался высокий, поющий звук срезаемого металла.

Из-под лезвия змеей поползла тончайшая, с волосок, ржавая стружка. Я шабрил винт канавка за канавкой, снимая въевшуюся «оспу» коррозии до чистого, белого металла. Это была хирургия. Одно неверное движение — и я срежу профиль резьбы.

— И не лень те, паря, жилы рвать? — раздался густой голос над ухом.

Я вздрогнул и оторвался от работы. Рядом стоял Данила Емельянович. Усатый мастеровой облокотился на мой верстак, невозмутимо пуская под потолок сизые кольца дыма от толстой самокрутки. В его глазах, смотрящих из-под козырька замасленного картуза, плясали смешинки.

— Инструмент, дядь Данил, чистоту любит, — ответил я, смахивая пот со лба тыльной стороной ладони. — Мертвый станок деталь не выточит.

Данила хмыкнул, стряхивая пепел прямо на земляной пол.

— Глупый ты еще. У нас на заводе за такое по головке не гладят. Эрасту Никитичу, управляющему нашему, твоя чистота до одного места. Ему план нужен, работу знай молоти. А станок этот, над которым ты битый час теперь порхаешь, списан давно. Ты сейчас его вылижешь, а завтра придут грузчики и в лом уволокут. Станков должно быть пять в цеху? Будет. А старый ли, новый, то не сильно беспокоит начальство, — объяснял мне ситуацию мастер.

— Не сочти за неуважение, но не курил бы ты тут, дядька Данила. Я керосином все тут смазывал, полыхнет, не дай боже…

Тут же мастеровой, негромко хмыкнул, спрятал цигарку.

— Спасибо, — сказал я.

Стоило поблагодарить хотя бы уже за то, что он пришёл ко мне с советом, хоть и не был с ним согласен.

— Зря ты… все едино уволокут, — повторил тот, посматривая в сторону Матвея, который бурил нас тяжелым взглядом.

— Не уволокут, — жестко сказал я. — Если он завтра утром даст первую стружку — не уволокут. Капиталисты, хозяева наши, то бишь, деньги считать умеют. А хороший токарный станок стоит сколько? Много!

— Ну-ну… Счетовод, — пробормотал он, вытирая усы. — Ладно, посмотрим, чего твоя арифметика стоит. А завтра воскресенье. В церкву идти нужно.

— Данила, отойди от ученика мого! — закричал дед Матвей. — Нехай доделывает!

Мастер хмыкнул, развернулся и вразвалочку пошел к своему месту. Однако хотя я и упорствовал, казалось, разговором нашим он всё же доволен.

А я вернулся к работе. Финальный этап. Я взял кусок наждачного полотна, плеснул на него немного чистого машинного масла из найденной масленки и начал шлифовать направляющие тисков. Смесь масла и абразива превратилась в полировочную пасту.

Я тер губки тисков до тех пор, пока руки не начало простреливать судорогой. Зато рыжая пыль исчезла окончательно. Под лучами керосиновой лампы металл засиял холодным, агрессивным блеском вороненой стали. И это, черт возьми было так красиво, что хотелось даже немного постоять, созерцая.

Но некогда. Я взял масленку с длинным медным носиком и щедро пролил чистое, густое масло на очищенный ходовой винт и в салазки.

Момент истины.

Я ухватился за тяжелую чугунную рукоять тисков и с силой крутнул ее.

Механизм, молчавший годами, издал тихий, сытый чавкающий звук и… поддался. Массивная подвижная губка поехала вперед плавно, без единого рывка, скользя по масляной пленке, как корабль по воде. Я крутнул ручку в обратную сторону, расширяя зазор — губка послушно пошла назад. Идеальное сведение. Мертвая хватка.

Я тяжело оперся руками о верстак, глядя на свою работу. Руки дрожали от усталости, лицо было покрыто черной коркой сажи и керосина, но внутри разливалось горячее, ни с чем не сравнимое чувство триумфа.

В этом грязном, равнодушном цеху образца 1887 года я отвоевал свой первый плацдарм. Мое рабочее место было живо. Я справился. Должны и эти, Эраст с Рудольфом, заметить, оценить.

Глава 8

Калуга. Главная паровозная мастерская.

7 мая 1887 года

Я посмотрел на творение дел рук своих, и в этом взгляде была не только гордость, но и ощущение, что многое ещё впереди. Конечно же, я тут пока видел не всё — лишь ту часть, что сумел привести в порядок: очистил от ржавчины то, что вздымалось на поверхность.

— Едрит твою в дышло, — сказал я, когда, нагнувшись, рассмотрел на корпусе станка какую-то морду ближе к валу, — На кой ляд тут волк кованый? Это сколько ты стоишь, монстроподобная красота, что еще столько украшательств? А они тебя на свалку… Так хоть бы в музей.

Именно так, монстроподобная красота — в этом была сила и величие: грозная, массивная, словно бы так и рвалась ожить прямо в этих стенах. В этом было и уродство: много ненужного металла, неуместного изящества. Весь станок казался мне не просто механизмом, а неким древом, чьи ветви и узлы сплетены так тесно и искусно, что каждый изгиб, каждая крошечная россыпь искр казались частью художественной симфонии. И морда под станиной так и глядела: мол, плохо будешь работать, что-то откушу. И если рабочий — парень рослый, то откушено будет то самое.

Не все было очищено, но уже угадывались контуры. И я, признаться, человек искушенный, и то засмотрелся, как по боковым граням тяжелой рамы змеилась затейливая художественная ковка. Это была не штамповка, а настоящая ручная работа кузнеца — холодная, черная лоза из переплетенных стальных прутьев, украшенная тяжелыми, будто изрубленными зубилом дубовыми листьями.

Выше громоздились бронзовые шестерни и тяжелые маховики с потемневшими от чужого пота деревянными рукоятями. От долгого контакта с маслом и воздухом бронза покрылась благородной зеленоватой патиной, которая в неверном свете вспыхивала тусклым, болотным золотом.

Но главным, завораживающим элементом этой индустриальной скульптуры была передняя бабка — сердцевина механизма, где крепился главный вал. Металл здесь утолщался, поднимался вверх и скульптурно перетекал в жуткую, детально выкованную и доработанную резцом морду разъяренного зверя. Волк… нет, гаргулья. Точно, именно она.

Я сознательно не стал чистить её… мою Гаргулью… полностью: сейчас на это ушёл бы целый день до звонка. Но даже и так видно было: станок-то дорогой, крайне дорогой, и работали над ним мастера от Бога. Так бывает, когда инженер, или, скажем, кузнец — он же и художник, и настоящий поэт своего дела.

Разумеется, такой аппарат не заработает сам по себе, как живой организм. По понятным причинам здесь не было видно ни одного провода, ни вилки в розетке. В цеху привод общий, подвешенный к потолку, и именно от него работал цех, будто один большой механизм.

Гудели паровые машины, как стражи, держали под контролем этот вал, создавая ту ритмику, без которой никакой станок не сможет жить. Чтобы запустить Гаргулью, нужно было нечто большее, чем просто искры и желание: требовались кожаные ремни, чтобы подсоединить станок к общему заводскому валу. Хотя и тогда он требовал бы доработки и установки дополнительных узлов.

— Матвей Ильич, принимай работу! — сказал я и рукавом своей холщовой рубахи протер часть механизма.

Я видел, как в глаза ему ударил блеск от поверхности, которую я только что отполировал.

Принимая работу, дед провёл пальцем по шпинделю, на пол-оборота его провернул, чтобы убедиться в плавности.

— Пухнет от ржавы, как и было, — пробормотал он недовольно.

— Было? И шпиндель крутился? — ехидно спросил я.

— На подшипнике ещё ржавчина, — Матвей как ребенок обрадовался, найдя рыжие пятна.

— Шпиндель-то вращается? — спросил я, так же не желая отставать. — Станок работает. А расчистить его полностью о ржавы и двух смен не хватит. Но это можно.

Мы стояли рядом с монстром из чёрного чугуна — огромным, тяжёлым, созданным руками мастеров, чьё наследие было словно бы выгравировано в каждой складке металла.

В потёмках и глухом грохоте цеха возникала сцена, похожая на дуэль взглядов: я сдерживался, Матвей Ильич — следил за каждым жестом, словно готовый выцепить любую, даже и мельчайшую ошибку.

— Добре, оставляй! Иди кулисы доделывай. Все ж рубль отдал, — Матвей Ильич вдруг хитро прищурил глаза.

— То-то что рубль, Матвей Ильич. Мне даденый! — сказал я и протянул руку.

Старик машинально протянул руку в ответ. Пожали… А потом он вдруг опомнился, что руку пожал мальцу, было встрепенулся, но… Поздно уже.

— А хочешь еще полтину? — не сразу, но скоро Матвей пришел в себя.

В тусклом свете керосиновой лампы его морщинистое, измазанное сажей лицо показалось мне маской старого лицедея. Густые брови сошлись на переносице, а в уголках глаз затаилась какая-то своя, тёмная мысль.

В чём подвох? Я буквально кожей почувствовал, как напрягся воздух между нами. Напрямую, конечно, не спросишь — всё равно правды не скажет, только обматерит. Но нутро мне подсказывало: не таков этот прожженный дед, чтобы вот так просто, по щелчку, распрощаться с целым рублём. Где-то он ещё собирался выгадать своё, а может, и подгадить мне.

Но мне обещанный рубль, потом и полтина… было не просто в радость — он был фактором выживания. Ещё бы знать, где его отоварить прямо сегодня, как только гудок возвестит о конце смены. Наверное, лучше всего разыскать рынок да накупить провизии.

Не стоило и думать о еде, потому что в тот же самый момент живот скрутило так, что я едва не согнулся пополам. Он заурчал громко, протяжно, настойчиво требуя еды, сжигая последние крохи энергии в моём истощенном теле.

— За что платишь? — спросил я.

А потом пришло понимание… Усмехнулся.

— Мое жалование за день, а рубль — это в дополнение…

— Да ты нешто попутал, — сказал мастеровой.

Дед Матвей словно издевался. Именно в этот момент он отошёл в сторону, уселся на перевернутый ящик и неспешно, с садистской вальяжностью раскрыл свой тряпичный тормозок.

И оттуда… Боже, оттуда в тяжелый, промасленный воздух цеха ударил такой аромат, что у меня помутилось в голове. Это был запах настоящей, деревенской колбасы. Не той синтетической массы, которую будут продавать в супермаркетах будущего под самыми разными наклейками и обещаниями, а живой, плотной, с густым духом ольхового дыма — видимо, на щепах ольхи её и коптили.

Запах крупно нарубленного мяса, щедро сдобренного чесноком и перцем, забитого в натуральную кишку, ударил по моим рецепторам с силой кувалды. Я даже не видел колбасу толком в полумраке, я просто по-пёсьи учуял её.

Перед глазами мгновенно вспыхнули яркие, почти галлюцинаторные образы истекающего жиром среза. Даже скулы свело, так хотелось сжать зубами этот кусок.

Мир перед глазами качнулся, поплыл темными пятнами. Колени дрогнули. Но нужно было работать. Брак сам собой не превратится в готовую и годную деталь.

Первую кулису я решил довести тем же способом, каким вчера показывал работу перед Циммерманном. Никаких чудес, никаких секретных машин будущего. Подпиленная фреза, Г-образный вороток, руки, глазомер и терпение.

Я вставил фрезу в вороток, подвёл к началу дугового паза и чуть навалился корпусом. Металл ответил сухим, злым визгом. Фреза вошла туго, словно железо не хотело отдавать свою ошибку. Я провернул вороток на короткий ход и сразу остановился.

— Чего встал? — спросил Ульян, вытягивая шею.

— Думаю, — ответил я.

— А чего тут думать?

— Вот поэтому ты и будешь смотреть молча.

Я вытер паз ветошью, взял сухарь и провёл его по дуге. На последней трети он снова прихватил, встав колом. Значит, ступенька ещё жива. Не большая, почти волосок, но для механизма и волосок — уже забор, если он торчит в неправильном месте.

Я снова поставил фрезу, провернул вороток, снял тончайшую стружку и опять проверил сухарём. Теперь тот прошёл дальше, но в самом конце всё равно упёрся. Ещё один короткий проход. Ещё проверка.

На третий раз сухарь пошёл ровно. Без хруста, без рывка, без этого противного заедания, от которого у любого нормального механика начинал чесаться затылок. Я провёл его туда и обратно, потом ещё раз, уже быстрее. Ход был чистый.

— Вот, — сказал я, тяжело выдыхая. — Так оно должно работать.

Ульян смотрел на кулису так, будто я не железо пригнал, а вылечил больную лошадь от падучей. Глаза у него были круглые, чумазая нижняя губа отвисла.

— И все так? — спросил он.

Я посмотрел на груду кулис и сухарей, сваленных рядом, и мысленно выругался.

Ручной способ годился, чтобы доказать принцип. Чтобы спасти одну деталь. Чтобы ткнуть начальство носом в ошибку. Но партию так не вытянуть. На каждую кулису уходило слишком много времени: поставить, снять волосок, проверить, снова снять, снова проверить. К концу смены мы успеем сделать треть, а может, и меньше. Потом дед Матвей проснётся, важно почешет бороду и объявит, что ученики у него криворукие.

Нет. Так не пойдёт.

Я поднял взгляд на станок Матвея. Не на моего ржавого покойника в углу, а на рабочий, привычный для цеха станок, которым старик пользовался сам. Там можно было сделать то же самое быстрее: выставить кулису, подвести фрезу к проблемному участку, снять ступеньку коротким контролируемым проходом, потом проверить сухарём. Не гнать вслепую, не превращать партию в одинаково испорченную кашу, а ускорить именно ту операцию, которую я сейчас делал руками через боль и надрыв.

— Понесли кулису к станку, — сказал я.

Ульян моргнул.

— К какому ещё станку?

— К Матвееву.

Он даже побледнел под копотью.

— Ты сдурел? Матвей Ильич не велел.

— Матвей Ильич ест.

Мы оба посмотрели туда, где старый мастеровой уже управился со своим тормозком, устроился на ящиках у стены и начал клевать носом. Через несколько мгновений он захрапел. Сначала тихо, потом увереннее, потом уже так, будто лично приводил в движение все ремни под потолком.

Ульян сглотнул.

— Проснётся.

— Не проснётся.

— А если проснётся?

— Значит, увидит, что ученики работают, пока мастеровой брюхо отлёживает. Бери второй конец.

Он ещё секунду смотрел на меня с ужасом, потом всё-таки подхватил кулису. Та была тяжёлая, скользкая, холодная, с въевшимся маслом по краям. Мы вдвоём поволокли её к станку Матвея, стараясь не уронить себе на ноги. В прежнем теле я бы такую железку поднял и поставил почти без злости на мир. В этом теле каждая переноска превращалась в испытание сухожилий, костей и гордости.

Поставили.

Я уложил кулису на стол, выставил дуговой паз под фрезу, проверил перекос пальцами, подтянул зажимы и только потом взял ту самую подпиленную фрезу. Инструмент был правильный, но опасный. Я вчера снял с неё лишнее, чтобы шейка проходила глубже по дуге и режущая кромка доставала до самого проблемного места. Теперь она добиралась куда надо, но стала слабее. Чуть передавишь, чуть заведёшь дальше нужного — и сломаешь её, как сухую лучину.

— Смотри сюда, — сказал я Ульяну.

— Смотрю.

— Вот начало проблемного места. Видишь?

— Вижу.

— Врёшь. Но ничего, сейчас увидишь.

Я взял кусочек угля и поставил короткую метку возле начала хода. Потом вторую — там, где фрезу надо было остановить. До стенки паза оставалось совсем немного. Именно там и жила опасность.

— Ведём до этой метки. Дальше нельзя.

— А если дальше?

— Фрезу сломаешь. Паз завалишь. Деталь в лом. Потом Матвей снимет с тебя шкуру, высушит и будет ремень из неё кроить.

Ульян дёрнул кадыком.

— Понял.

— Хорошо, если правда понял.

Я подвёл фрезу, дал короткий ход и остановился ровно у метки. Металл снялся тонкой стружкой. Не много. Как раз столько, сколько надо было, чтобы убрать ступеньку и не испортить геометрию. После этого я вытер паз ветошью и вставил сухарь.

Тот прошёл почти чисто. В конце чуть прихватило.

— Ещё волосок, — сказал я.

— Какой волосок? — не понял Ульян.

— Рабочий волосок. Молчи.

Ещё короткий проход. Проверка. Теперь сухарь пошёл как надо.

Я невольно улыбнулся. Вот оно. Не разовый фокус, а процесс. Ещё сырой, ещё кустарный, но уже процесс.

По уму, на нормальном заводе я бы выставил размер, сделал контрольную операцию, проверил шаблоном и погнал серию. Но здесь каждая деталь жила своей отдельной кривой жизнью. Где-то паз был шире, где-то сухарь толще, где-то радиус уходил в сторону на тот самый волосок, от которого потом вся сборка вставала колом. Снять со всех одинаково — половину испортить. Оставить как есть — сорвать работу.

Значит, работать надо парами.

— Улька, уголь бери.

— Зачем?

— Затем, что порядок делать будем. На кулисе ставь одну черту. На сухаре — одну. Это первая пара. Потом две черты. Потом три. Перепутаешь — всё опять закусит.

— Они же одинаковые, — пробормотал он.

Я посмотрел на него.

— Одинаковые они только для того, кто железо в руках не держал. Ставь черту.

Ульян хотел огрызнуться, но передумал. Видимо, живот ещё помнил мой утренний урок. Он взял уголь и поставил на кулисе кривую чёрную черту. Потом такую же на сухаре.

— Ровнее, — сказал я. — Это не забор соседу мажешь. По этим чертам потом люди будут понимать, что к чему.

Он сопнул и вывел вторую черту уже старательнее.

Дальше пошёл ритм.

Ульян подавал кулису. Я выставлял её, зажимал, подводил фрезу и делал короткий проход. Останавливался у метки. Проверял сухарём. Если цепляло — снимал ещё чуть-чуть. Если шло ровно — пара уходила в сторону, отдельно от остальных.

Кулиса с одной чертой. Сухарь с одной чертой.

Кулиса с двумя. Сухарь с двумя.

Кулиса с тремя. Сухарь с тремя.

Через несколько деталей Ульян перестал путаться. Даже двигаться стал иначе: не как подзаборный щенок, который ждёт пинка, а как худой, грязный, но уже полезный помощник. Он подносил следующую кулису заранее, вытирал паз ветошью, подавал сухарь, смотрел, где цепляет. Ума у него за полчаса, конечно, не прибавилось, но появилась внимательность. Для начала и это уже роскошь.

Матвей храпел. Цех грохотал. Фреза визжала. В животе пустота выкручивала внутренности так, будто там поселился голодный зверёк и теперь грыз меня изнутри. Но работа шла, и это было главное.

Последнюю пару я доводить до конца не стал.

Не испортил. Не запорол. Просто оставил ступеньку почти нетронутой. Сухарь входил в паз, проходил немного и вставал. Деталь требовала ровно той операции, которую мы только что проделали со всеми остальными.

Ульян заметил.

— Ты чего? — шепнул он.

— Страхуюсь.

— От чего?

Я посмотрел туда, где на ящиках похрапывал Матвей.

— От людей.

— А если проверят?

— Вот пусть и проверят.

Ульян ничего не понял. И хорошо. Если бы он понял всё сразу, я бы насторожился.

Матвей проснулся резко, словно его ткнули шилом под ребро. Сел на ящиках, моргнул, огляделся и увидел разложенные парами кулисы, угольные черты на металле, Ульяна у станка и меня возле фрезы.

Лицо его налилось кровью.

— Вы чего тут понаделали, ироды⁈ — взревел он, вскакивая. — Кто дозволил станок трогать? Кто велел на казённом железе черти ставить? Это что за богадельня⁈

— Работа, Матвей Ильич, — сказал я спокойно. — Брак исправлен. Почти весь.

— Почти⁈ — дед аж задохнулся. — Я тебя сейчас самого почти исправлю, щенок паршивый!

— Дед, а если кулиса или сухарь тебе на голову упадет? — зло сказал я. — Старик, хватит, сука, хаить меня. И полтину!

Я протянул руку.

— А!

— Напильник мля на! Деньги! — уже терял я терпение.

И скоро руку согрела и полтина.

Рубль — целая серебряная монета — уже грел мне бедро сквозь грубую ткань штанов. Ударяясь о полтину, две монеты грели вдвойне приятным теплом. Много это или мало в здешних реалиях? Я ещё не знал наверняка. Но та, загнанная подальше память пацана подсказывала со своего чердака — это якобы много, коротко сказать, дохрена. Правда, у каждого свои эти самые «дохрена», и эти мы ещё измерим.

Ну, наверное, на кольцо той одуряюще пахнущей деревенской колбасы и свежий каравай хлеба — всё то, что так смачно, с первобытным чавканьем запихивал себе в рот на моих глазах Матвей, — хватит. А может, и на большее останется.

Конечно, тут это надо будет ещё суметь добыть после гудка. Супермаркетов с круглосуточными вывесками по дороге на фабрику я как-то не приметил, да и у моей здешней сестрицы с мамой смартфонов с приложением доставки еды явно не водилось.

Но главное сейчас было в другом: заветная серебрушка и… еще одна серебрушка, но помельче, надежно и аккуратно покоились в моем левом кармане. Как же хорошо, что чутье заставило меня переложить! Правый-то карман оказался с дырой. Вот была бы катастрофа, если бы я посеял свои первые, потом и кровью заработанные деньги в мазутной грязи цеха!

— Тебя собака покусала? — спросил Матвей, но уже так, с опаской.

— Сталина на вас нет, — сквозь зубы пробурчал я, стряхивая металлическую пыль с рукава.

— Кого?

— Отстали… на… от меня! — сказал я.

Дед отшатнулся. А меня заботили другие вопросы. Полтину сохранить хочу на черный день, если конечно, этот день и не есть самый черный.

Уже знаю место, видел кирпич один, что держится на честном слове. Вот за него и спрячу полтину. Нужно иметь запас хоть какой. Пригодится. Да и нет уверенности в том, что за забором завода меня не встретит кто-то, кто захочет забрать себе мои кровные. Я отдавать не собираюсь, но ведь не двужильный и не мастер-рукопашник.

— Учись! — бросил я своему напарнику, сдувая стружку с только что выведенной блестящей фаски. — Что отвлекся? А ну вернулся к станку!

Ульян действительно уже отошёл к стене. Он деловито опёрся о неё плечом и локтём, вальяжно скрестив ноги, и с ленивым превосходством наблюдал за тем, как я глотаю пыль.

— А ты мне не указ, — процедил он, презрительно скривив тонкие губы. — И вовсе я тут старший ученик. Мастеровой ушел, значит, то я тебе указывать буду.

— Эк ты заговорил!

— А то! — не понял моего сарказма малец.

Меня даже на мгновение оторопь взяла. Я, конечно, знал, что люди, в целом — двуличные существа, а у некоторых так и с десяток личин под кожей прячется. Но ведь этот тщедушный только что, буквально минуты назад, смотрел на меня умоляющими, испуганными глазами, даже тяжелую кулису перехватывал так, чтобы большую часть веса взять на себя — лишь бы я продолжал работать с ним рядом. Но стоило только деду Матвею закрыть глаза и захрапеть, как вся покорность испарилась, словно капля воды на раскаленной печи. Вылезла прежняя подзаборная спесь.

— Одной хитростью да ленью мастеровым никогда не станешь, — спокойным, монотонным голосом принялся я пояснять малолетнему идиоту за жизнь. — Матвей Ильич тоже не всегда таким пузатым барином был, я думаю. Посмотри-ка на руки его — они натруженные, в шрамах да мозолях.

— А ты бы не тявкал, кабысдох, — Ульян, как видно, окончательно расслабился.

Он даже не дёрнулся с места, обратно к станку, а ведь работа только начата. Мало того, этот наглец, не отрывая от меня вызывающего взгляда, потянул к себе чистый деревянный ящик — тот самый, который я с таким трудом нашел в углу, очистил и приготовил, чтобы хранить инструменты в порядке. Пусть не сразу, но я соберу свой набор. Ульян же явно собирался пристроить на это, в будущем священное, вместилище инструмента свой зад.

Терпение моё лопнуло, так что даже слышен был, кажется, некий треск. Я сделал несколько плавных, скользящих движений корпусом, делая вид, будто собираюсь просто обойти массивный станок по дуге в сторону Ульяна. Шаг, второй. Пацан даже не успел моргнуть, как я уже стоял вплотную к нему.

— Ух! — резко, на выдохе, я зарядил короткий, жесткий хук кулаком прямо ему в «солнышко».

Не в полную силу, конечно. Так, ради острастки, чтобы сбить хвастуну дыхание и выветрить дурь из головы. Мальчишка коротко охнул, мгновенно согнулся пополам, хватая ртом прокопченный воздух цеха, и отшатнулся от моего ящика.

А я стоял над ним с абсолютно непроницаемым лицом, хотя внутри неприятно дернулась совесть. А еще и плечо заломило, теперь попробуй-ка за следующую деталь возьмись. Пусть я и расходился, пусть мышцы от работы в момент прогрелись и перестали так уж адски ныть, однако я бы не назвал себя целеньким и здоровеньким.

Да и сбитые костяшки ещё со вчера не зажили, и новый удар отозвался острой, пульсирующей болью. Но теперь нельзя показать, что мне больно, что у меня есть слабые места Я лишь холодно смотрел сверху вниз на наглого щенка, а вернее, на его макушку, ведь он пока ещё и распрямиться не мог.

— Слушай меня внимательно, — процедил я, наклонившись к самому его уху, чтобы мой голос не перекрыл для всех гул паровых машин, но вот по нему ударил прямо в цель. — Это я ещё спускаю с рук Матвею то, что он лается на меня, что цепной пёс. Он и годами старше, и мастеровым тут поставлен не зря. А ты — голь подзаборная. С уважением ко мне будешь относиться, понял? Я тебя не трогаю и ты меня не трогаешь. Но заруби себе на носу: больше я тебе ни в чём не помогаю. Пальцем не пошевелю. Разве что ты прилюдно, при всём честном обществе, в ноги мне поклонишься и попросишь об этом — так, чтобы каждый в цеху услышал. Уразумел, Улька?

Мальчишка, всё ещё сутулясь и держась за ушибленный живот, поднял на меня округлившиеся глаза. В них плескался неподдельный шок, смешанный с животным страхом.

— Ты же… ты же не был таким, — просипел он, глотая спёртый, пропитанный металлической пылью воздух. — Да тебя ж напугать было…

Я не стал вступать в дискуссии. Мой взгляд стал тяжелым и холодным, как чугунная станина позади нас.

— Ты. Меня. Понял? — отчеканил я ледяным тоном.

Ульян сглотнул вставший в горле ком и часто-часто, почти судорожно закивал головой. Понял. Ещё как понял.

Я отступил на шаг. На самом деле внутри скребли кошки. Ну вот что это получается — я, старик, умудрённый сединами и проживший целую жизнь, только что ударил мальчонку. Пусть он сорванец, хулиган, пусть огрызается и ведет себя как маленький шакал, но ведь это не по чести. Не по силам. Нельзя применять силу к тому, кто слабее. Этого волчонка бы пригладить по шерсти, подкормить да…

Но тут же суровая реальность подправила мне мысли: а слабее ли? Я скосил взгляд на свои руки, на свой впалый живот под грубой холстиной. Я выгляжу ещё худее его: замордованный, насквозь прокопченный, чумазый доходяга. Обувка моя — и вовсе рваньё, готовое развалиться прямо на ходу. Так чего тут смущаться и играть в благородство? В этой волчьей стае нужно принимать те правила игры и те физические данные, которыми я сейчас обладаю. Иначе просто сожрут.

Калуга. Главная паровозная мастерская.

7 мая 1887 года

— Идуть! — пронзительный, срывающийся крик вдруг разорвал монотонный гул цеха.

В проходе между тяжелыми машинами промелькнула фигура. В цех вихрем влетел ещё один пацан, хотя по местным меркам его, пожалуй, можно было назвать уже молодым мужчиной — лет восемнадцати, жилистый и всклокоченный. Он выкрикнул это единственное слово на бегу и тут же, не сбавляя скорости, помчался куда-то дальше, поднимая башмаками облачка серой пыли. Бегунок, посланный предупредить работяг. Кто именно «идёт», догадаться было несложно.

Бегунок промчался между станками и исчез в соседнем пролёте. Цех мгновенно преобразился. Кто сидел — вскочил. Кто курил — сунул самокрутку за ухо. Кто ленился — схватился за инструмент с таким видом, будто всю смену бился за казённое дело до последней жилы.

Матвей тоже изменился на глазах. Мгновенно, словно вышколенный солдат при команде «Тревога!», только секунду назад вольготно храпевший дед Матвей подхватился со своих ящиков. Куда делись его сонливость и старческая грузность! Он подлетел к станку с такой юношеской прытью, что я едва не раскрыл рот.

Схватив инструмент, он с остервенением натянул ещё один кожаный ремень привода, крякнул для пущей убедительности и принял позу человека, работающего на пределе человеческих возможностей. Мышцы напряжены, брови сдвинуты — ну чистый мученик труда.

Спохватился и Улька. Напрочь забыв о всей ругани и угрозах старшего, он коршуном метнулся к Матвею Ильичу. Встав рядом, пацан нахмурил брови до самой переносицы и стал с предельной сосредоточенностью всматриваться в пустоту, всем своим видом показывая, как усердно он помогает наставнику в его кипучем ничегонеделании.

— Два сапога — пара, — едва слышно пробурчал я, наблюдая за этим убогим театром.

— Сюда иди! Иначе худо будет от господ начальствующих, — злобно, не поворачивая головы, прорычал Матвей Ильич.

— Как скажете, наставник, — ответил я.

Я молча подошёл. Мало ли, может, это такой важнейший местный ритуал — стоять ровным строем рядом со своим наставником, создавая массовку для демонстрации его невероятного трудолюбия? Встал позади них, напустив на лицо выражение крайней озабоченности процессом.

Странно, а ведь ещё рано. Часов здесь нет, но я полагал, что до отбоя ещё долго. Начальство решило нагрянуть внезапно.

Наконец, в конце пролёта замаячили две фигуры. Я приготовился получать свои лавры. Как-никак, но с браком справился, еще и почти что реанимировал станок, что у них под списание был, да по недоразумению, или недоработке, еще оставался в цеху. Может, получу и свой инструмент, и станок.

Теперь только дождаться, когда они поравняются с нашей живописной группой.

Рудольф Карлович вышагивал важно, заложив руки за спину, а рядом, чуть приотстав, семенил пухлыми ножками Эраст Никитич. Их чистые сюртуки выглядели здесь, среди грязи и лязга, совершенно инородно.

— Что сделал? — спрашивал Циммерман у одного мастера.

Конечно же, тот находил что ответить. И вправду же что-то делал.

И вот так они медленно продвигались от станка к станку. Скоро наступила и наша очередь отчитываться.

— Ну, что тут у вас? — бросил Рудольф Карлович, останавливаясь возле нашего пятачка и обводя всю троицу тяжелым, начальственным взглядом.

Матвей согнулся в подобострастном полупоклоне так быстро, что я даже удивился: неужели в таком возрасте позвоночник ещё способен на подобную гибкость?

— Всё, как вы и повелели, Рудольф Карлович, — заговорил он густо, сладко, будто мёд из бочонка лил. — Брак исправлен. До единой почти детали. Работали, спины не разгибали. Ученики при мне, дело под моим глазом шло.

Я молчал.

Пока.

— Покажите, — коротко сказал Рудольф Карлович.

Матвей уверенно шагнул к разложенным кулисам. Слишком уверенно. Он схватил ближайший сухарь, сунул его в первую попавшуюся кулису и толкнул.

Сухарь прошёл ладонь, скрипнул и встал.

На лице Матвея на миг появилась пустота. Такая бывает у человека, который уже выпрыгнул с крыши и только в полёте вспомнил, что крыльев у него нет.

— Стружка попала, — пробормотал он. — Сейчас…

— Не стружка, — сказал я.

Рудольф Карлович медленно повернул голову ко мне. Эраст Никитич сразу дёрнулся, как собака, услышавшая щелчок кнута.

— Молчать! — рявкнул он. — Когда старшие говорят…

— Погоди, Эраст, — сухо бросил Циммерманн, не сводя с меня глаз. — Что ты сказал?

Я шагнул ближе и показал на метки.

— У этой кулисы одна черта. А у сухаря две. Это не её пара.

Рудольф Карлович нахмурился.

— Что за черты?

— Парная подгонка. Каждая кулиса пригнана к своему сухарю. Если перемешать, снова получите закус.

Матвей медленно повернулся ко мне. Взгляд у него был такой, что, будь он фрезой, снял бы с меня стружку до кости.

— Мальчишка бредит, — прохрипел он. — Железо одно, всё одно…

— Железо разное, — сказал я. — Потому и брак пошёл.

В цеху стало тише. Люди вроде бы продолжали работать, но я видел, как у ближайших мастеровых замедлились руки. Слушали.

Я взял сухарь с одной чертой, вложил его в кулису с одной чертой и мягко провёл по дуге. Он прошёл ровно, без рывка, до самого упора. Потом обратно. Тоже чисто.

— Вот первая пара, — сказал я.

Потом взял кулису с двумя чертами, сухарь с двумя, провёл. Ход чистый.

— Вторая.

Третья. Четвёртая. Пятая.

Рудольф Карлович уже не кривил губы. Он смотрел внимательно. Не на Матвея. На детали.

Эраст Никитич потел всё сильнее.

— Только одна пара у нас ещё не доведена, — сказал я. — Матвей Ильич как раз хотел показать, как это делается.

Дед чуть не поперхнулся воздухом.

— Чего ты мелешь, щенок?

— Работа ведь под вашим глазом шла, — спокойно сказал я. — Вы и покажете.

Рудольф Карлович медленно перевёл взгляд на Матвея.

— Покажи.

Вот тут дед понял, что ловушка захлопнулась.

Он взял недоведённую кулису. Взял сухарь. Сухарь вошёл в паз и встал там, где я его и оставил. Матвей схватил вороток, вставил подпиленную фрезу, подвёл её к дуге и замер.

Вчера он видел результат. Сегодня видел готовые пары. Но самого хода он не понял. Не понял, где именно начинается ступенька. Не понял, сколько можно снять. Не понял, где нужно остановиться, чтобы не сломать ослабленную фрезу и не завалить кромку паза.

— Ну? — тихо спросил Рудольф Карлович.

Матвей кашлянул.

— Свет худой, Рудольф Карлович. Тут бы лампу ближе…

— Свет вчера был такой же, — сказал я.

Эраст взорвался:

— Да как ты смеешь, паршивец! Перед господином инспектором мастеру перечить!

Рудольф Карлович не сразу поддержал его. Сначала он смотрел на кулису, на фрезу, на руки Матвея. Считал. Понимал. Его лицо темнело, но не от глупости. От того, что правда происходила при всех, а правда при свидетелях всегда неудобнее лжи в кабинете.

— Сделай, — приказал он Матвею.

Матвей попробовал. Подвёл фрезу, нажал, провернул вороток. Снял слишком рано. Сухарь снова закусило.

Он попробовал второй раз, уже сильнее. Фреза скрипнула нехорошо, опасно. Я невольно напрягся: ещё чуть-чуть, и он её сломает.

— Остановитесь, — сказал я.

— Молчать! — гаркнул Эраст.

— Сломает фрезу, — добавил я. — И кулису добьёт.

Матвей отдёрнул руку, будто фреза его укусила.

Циммерманн подошёл ближе. Пальцем провёл по пазу, потом посмотрел на меня.

— Ты знаешь, как довести?

— Знаю.

— Сделай.

Матвей побагровел. Эраст Никитич открыл рот, но Рудольф Карлович даже не взглянул на него.

Я взял вороток. Подвёл фрезу к нужному месту, остановился, чуть изменил угол, снял короткую стружку. Потом ещё одну. Вытер паз, вставил сухарь. Тот прошёл мягко, как и должен был.

— Вот теперь доведена, — сказал я.

В цеху повисла тяжёлая тишина. Даже ремни под потолком будто шлёпали тише.

Рудольф Карлович медленно выпрямился.

— Значит, работа твоя?

Я мог бы промолчать. Мог бы сделать вид, что не понял вопроса. Мог бы отступить, чтобы не злить людей, от которых зависел мой хлеб.

Но я уже понял здешний закон: если промолчишь один раз, потом у тебя украдут не только работу. Украдут место, деньги, имя, а затем и право дышать без разрешения.

— Работа сделана мной и Ульяном, — сказал я. — Под моим присмотром. Матвей Ильич спал.

Ульян рядом издал странный звук, похожий то ли на писк, то ли на подавленный кашель.

Матвей шагнул ко мне.

— Ах ты…

— Стоять, — сказал Рудольф Карлович.

Матвей остановился. Не потому, что передумал. Потому что приказали.

Рудольф Карлович смотрел на меня тяжело. В его глазах было понимание, злость и что-то ещё — неприятное, расчётливое. Он видел, что я полезен. И видел, что я опасен для привычного порядка.

— Щенок, — произнёс он наконец, медленно и с явным усилием сдерживая раздражение, — в нормальном заведении мальчишка не позорит мастера перед всем цехом.

— В нормальном заведении мастер не спит, пока ученики исправляют брак по казённому заказу, — сказал я.

Эраст Никитич аж задохнулся от восторга предстоящей расправы.

— Рудольф Карлович! Да его за такие слова…

— Я сказал — стоять, — повторил Циммерманн.

И вот тут я понял, что он не дурак. Гордый, спесивый, сословно глухой, но не дурак. Он уже принял к сведению всё: парную подгонку, метки, фрезу, неумение Матвея повторить операцию, мою дерзость и пользу.

Польза пока перевешивала.

Ненамного.

Матвей, видимо, тоже это понял и поспешил перевести разговор.

— А станок-то, Рудольф Карлович, — засуетился он, снова обретая елейный голос, — я тоже оглядел. Старый, что в углу стоял. Ржаву с него сняли малость. Может, коли ремень дадите, ещё что и выйдет.

Вот оно.

Сейчас он и Гаргулью себе припишет.

Я медленно повернул голову к тёмному углу, где в свете керосиновой лампы поблёскивал мой ржавый, очищенный только наполовину монстр. Чёрная станина, затейливая ковка, звериная морда у передней бабки. Не станок — древний железный зверь, которого все давно списали со счетов.

И я понял: если промолчу, завтра он опять станет чужим. Матвей положит на него лапу. Эраст решит, как на нём нажиться. Рудольф забудет, кто его оживил. А мне снова оставят угол, грязь и чужую милость.

Мне нужен был не просто заработок. Мне нужен был плацдарм. Своё рабочее место. Свой станок. Своя территория, откуда можно начинать подниматься.

Поэтому я сделал шаг вперёд.

— Станок очищал я, господин инспектор.

Матвей заскрипел зубами.

— Да чтоб тебя…

— И он не просто грязный, — продолжил я, не глядя на деда. — У него закис шпиндель, забиты масляные каналы, снят приводной ремень и давно не проверялась передняя бабка. Но станина целая. Направляющие живые. Тиски уже ходят. Если разобрать, промыть, смазать и дать ремень, он может дать первую стружку.

Рудольф Карлович прищурился.

— Ты это по виду определил?

— По виду, по ходу винта, по состоянию станины и по тому, как шпиндель отзывается на проворот. Мёртвый станок так не отвечает.

Эраст Никитич вдруг дёрнулся. Едва заметно. Но я увидел.

Значит, попал.

Гаргулью уже мысленно продали. Может, как лом. Может, через знакомого купца. Может, вместе с бумагой, где дорогой старый станок превращался в негодное железо, а разница уходила в чей-то мягкий карман. Я ещё не знал деталей, но запах схемы уже чувствовал. Тот самый запах, который в моей прошлой жизни всегда шёл рядом с липкими подписями, мутными актами списания и внезапно разбогатевшими посредниками.

— Это рухлядь, Рудольф Карлович, — быстро сказал Эраст. — Там один вид только. Его давно к списанию готовили. Железо устало, станок старый, опасный. Лучше в лом, как и решено было.

— Кем решено? — спросил я.

Эраст повернулся ко мне так, будто я сунул ему под ребро шило.

— Тебя не спрашивали!

— А я и не отвечал за вас. Я спросил.

Рудольф Карлович поднял руку, останавливая Эраста.

— Сколько надо, чтобы проверить? — спросил он меня.

Вот теперь уже все смотрели на меня. Матвей — с ненавистью. Эраст — с испугом. Ульян — с восторгом и ужасом сразу. Данила из соседнего пролёта — с прищуренным интересом.

— Кожаный ремень, масло, керосин, ветошь и день на разборку передней бабки, — сказал я. — Ещё нужен нормальный свет в углу. Если завтра к концу смены станок даст первую чистую стружку, оставляете его в работе. Если нет — велите выкинуть меня вместе с ним.

Рудольф Карлович смотрел на Гаргулью уже иначе. Не как на ржавую рухлядь. Как на сумму. Ремень. Масло. День работы. Возможная выработка. Стоимость нового станка. Цена лома. Всё это быстро щёлкало у него в голове, словно счёты у приказчика.

Он не любил меня. Это было видно. Но деньги он любил больше, чем свою неприязнь.

— Эраст, — сказал он наконец. — Ремень выдать. Масло тоже. Завтра проверю.

Эраст побледнел.

— Рудольф Карлович, но…

— Я сказал — выдать.

— Слушаюсь-с.

Матвей стоял рядом, и лицо его было каменным. Но я видел, как под седой щетиной ходят желваки. Пять рублей, которые он уже, наверное, успел мысленно прибрать к рукам, теперь повисли в воздухе. Станок, который он хотел использовать как моё наказание, превращался в мою возможность.

А Эраст понял ещё больше. Он понял, что я второй раз за два дня сунул руку в чужую кормушку.

Первый раз — с браком кулис.

Второй — со списанным станком.

И оба раза не случайно.

Рудольф Карлович повернулся ко мне.

— Если послезавтра станок не заработает, мальчишка, я лично велю выпороть тебя за пустую дерзость.

— Если заработает? — спросил я.

Он чуть сузил глаза.

— Тогда поговорим.

Это был не подарок. Не победа. Даже не обещание.

Но в этом мире, где за краюху хлеба люди гнули спины до земли, слово «поговорим» от управляющего уже было дверью. Узкой, грязной, с занозами, но дверью.

Я кивнул.

— В следующий раз даст стружку.

Эраст Никитич смотрел на меня так, будто уже примерял, каким способом удобнее закопать меня под фундаментом ближайшего склада.

Матвей молчал.

Ульян тоже молчал, только смотрел на меня круглыми глазами.

А я смотрел на Гаргулью. На её чёрную звериную морду, на ржавые ещё не до конца очищенные изгибы, на тяжёлую станину. И думал: ну что, железная тварь, послезавтра будем оживать вместе.

— Завтра воскресенье! Чтобы все были в призаводской церкви! — гаркнул на прощание Рудольф Карлович, брезгливо поправляя обшлага сюртука. — Ещё раз батюшка мне пожалуется, что приходите с перегаром и еле на ногах стоите — рублем бить буду нещадно!

И сказал это человек с именем Рудольф Карлович — наверняка немец, лютеранин или католик, уж верно не православный. Но, судя по всему, в этом жестоком промышленном мире религия была не вопросом веры, а надежным инструментом контроля над массами.

Инспекция удалилась, хлюпая в грязи каблуками.

Конечно, это не означало, что для меня уже всё позади. Я осмелился защитить свои права, и теперь Матвей Ильич тяжело повернулся ко мне. Он бросил на меня взгляд, в котором смешались торжествующее превосходство и закипающая ярость от моего поступка. Такая субстанция явно разъедала его изнутри и грозилась выплеснуться на меня.

Но почему-то вслух он не проронил ни звука.

Гудок об окончании смены уже прозвучал, и старик, подхватив свой узелок, буквально рванул к выходу, расталкивая остальных. В своей жадности и злобе он даже забыл скинуть со шкивов кожаные приводные ремни — а ведь я уже успел уяснить: по правилам обслуживания, чтобы кожа не вытягивалась и служила дольше, на ночь их обязательно нужно было снимать.

Куда он так торопился? Почему это не поспешил «повоспитывать» дерзкий молодняк в моём лице? Подняв бровь, я смотрел ему вслёд, гадая, что его так подстёгивало, когда он улепётывал с завода.

— Долго не продержишься… Вышвырнут тебя скоро, — раздался за спиной злобный, свистящий шепот.

Я резко обернулся. Ну, конечно, Улька. Мальчишка стоял, скрестив руки на груди и кривя перемазанную щеку в ухмылке, видно, думал, что так он может выглядеть угрожающе.

Вместо ответа я молча, без замаха, сделал резкий выпад в его сторону, словно собираясь ударить.

Улька взвизгнул, глаза его расширились от ужаса. Он судорожно дёрнулся, попытался сделать два шага назад, но запутался в собственных ногах и с жалким хлюпаньем рухнул задом прямо в маслянистую грязь цеха.

— Ступай, гиена, — презрительно бросил я, глядя на его перепачканное лицо.

Он озадаченно моргал, явно не понимая этого слова, но уж интонацию уловил безупречно.

Я отвернулся от него, собираясь уходить, и бросил последний взгляд на пустеющий цех. Еще один день. Спорный, но он принес уверенности, что я могу. Так что пробьемся… Покажем Кузькуну мать этому миру. Дайте только срок.

Все ушли, но в дальнем пролёте, в свете газового рожка, спокойной и размеренной тенью двигался Данила. В отличие от моего так называемого наставника, который пока не преподал мне ни одного полезного урока, он никуда не спешил — бережно, со знанием дела, снимал со своего станка тяжелые кожаные ремни.

— Ну что, Прошка, понял, как устроен мир немножко? — без злорадства, но всё-таки подначивая, спросил меня Данила, когда я подошел к его верстаку.

Гул в цеху понемногу стихал, сменяясь лязгом убираемого инструмента. Многие, да почти что и все, уже подались на выход, не заботясь о том, что их рабочие места в неподобающем виде. Непорядок… Нет на них ответственного начальника цеха.

— Разный он, этот мир, дядька Данила. И добра, и зла хватает. Да и если бы не было в мире зла, как бы мы вообще поняли, что есть добро? — ответил я философски.

В голосе слышалась и усталость, и скопившаяся обида, я сам это уловил.

И тут же мысленно прикусил язык. Нельзя так расслабляться. Обычный малолетний фабричный оборванец так рассуждать просто не может, не по чину ему подобные сентенции.

Мастеровой, как раз по той же причине, на секунду замер, переваривая мой ответ. Затем тяжело оперся мозолистыми руками о станину станка и окинул меня долгим, оценивающим взглядом с головы до пят.

— Учиться бы тебе, Прохор, нужно. Ишь ты, погляди-ка, разумник какой выискался! — с уважительной укоризной принялся нравоучать меня Данила. — В Калуге, вон, реальное училище есть. Отучился бы там, выправился, глядишь, вскорости и сам бы в мастеровые выбился. Вон, старшие по тридцать рублев и более того в месяц имеют! А ты ведь сопля соплей еще, вся жизнь впереди.

Да я с ним был полностью согласен. Если бы только не один крохотный нюанс: в тех предметах, каким они там собирались меня учить, я в своей прошлой жизни не то что разбирался — я методические рекомендации для университетской профессуры готовил.

Да и как мне сейчас учиться? Семья живет впроголодь, мать бьется из последних сил на гроши, а старшая сестра того и гляди от беспросветной нужды будет вынуждена пойти на панель, осваивая самую древнюю женскую профессию. Какое уж тут училище в Калуге.

— Эх, дядька Данила… — я криво усмехнулся. — Кто бы меня сейчас просто так поспрашивал, да экзамен по-честному принял. Того гляди, и диплом выдали бы, что окончил я то училище. А может, и за весь университет заодно.

— Ишь ты! Ты погляди на него! Профессор ученый! — гулко, на весь пролет засмеялся Данила и даже всплеснул руками для пущей убедительности, всем своим видом показывая, что нечего мне со свиным рылом соваться в калашный ряд.

Я промолчал, заученными движениями снимая последний приводной ремень со станка, помогая быстрее справиться мастеру Даниле. Пока мы разговаривали, мастеровой вдруг как-то неуловимо посерьезнел. Смех оборвался.

— Обожди-ка, Прошка! — вдруг сказал он.

Засуетился, быстро отошел в сторону к своим инструментальным ящикам и принялся там копошиться.

Я не успел даже толком удивиться — почти сразу мой нос уловил плотный, одуряющий запах. Я мгновенно понял, что он там припрятал. Сало. Копченое, с чесночком.

— Вот. Тут шмат сала да два калача, — тихо сказал мастеровой, протягивая мне увесистый сверток из промасленной бумаги. — Всяко поужинать вкусно получится. Бери.

Как там в поговорке? Дают — бери, бьют — беги? В своей прошлой жизни я был человеком с принципами и далеко не всегда брал то, что мне предлагали, особенно то, что в конвертах — и что предполагало от меня неких действий.

Но сейчас… сейчас мои тощие детские руки потянулись к кульку сами собой. Рефлексы вечно голодного растущего организма напрочь задавили гордость взрослого мужика. Уже вцепляясь пальцами в свёрток так, что мялась бумага, я всё же удивился, но иначе — тому, что жива нынче человечность. Вот она, доброта. И я мастеру обязательно отплачу той же монетой, случись оказия.

— Спаси Христос, Данила Емельяныч, — искренне сказал я, прижимая драгоценный дар к груди. Теперь, когда меня накрыла целая волна эмоций, в памяти даже всплыло его отчество.

— Будет тебе. Мамке привет передавай. Разве ж я вам, сирым, не помогу? — вздохнул тот. — Знавал отца твоего, приятелями мы были.

Затем мастер тяжело похлопал меня по плечу и по-отечески потрепал по волосам.

Последнее было мне, взрослому человеку, запертому в теле подростка, всё же неприятно. Но тут уж лучше было сцепить зубы и сдержаться, чем от уязвленного эго влепить в нос щедрому мастеровому.

И ведь правда, много ли человеку для счастья надо? Чтобы кусок сала был под рукой да калач относительно свежий. Ну, по крайней мере, такой, которым если по голове ударить, то вряд ли убьешь. Правда, зубы об него обломать вполне можно, но тут уж дело житейское: размочил кипяточком в кружке — да и съел за милую душу.

Удивительно, насколько быстро я привыкаю к нынешним суровым реалиям. Кожа грубеет, мысли становятся проще. Тут же я принял решение: этому опрощению от тягот сопротивляться, не поддаваться. Иначе мотивацию усыпить можно, и мерять жизнь куда как прозаичными мерилами. Нет, такая жизнь не для меня. Нужно тянуться к большему, лучшему.

Тем более, что это лучшее может быть не только для меня одного, а и для всех. Пока что я этого сделать не могу. А нужно мочь. И я сделаю это! Не даром же мне проведение дало второй шанс, вторую жизнь. И может чтобы я ее прожил не только для себя, но и поставил большие цели? Скорее всего… Но глобальное нужно иметь ввиду, а делать то, что можно прямо сейчас. Главное — делать, действовать. И тогда и великие цели станут осязаемыми.

Калуга.

7 мая 1887 года

Я вышел за проходную завода. Скинул с плеч напряжение долгой смены, расправил руки, чтобы с наслаждением вдохнуть свежего вечернего воздуха…

И вдохнул. Ровно в тот момент, когда резкий порыв ветра услужливо швырнул мне прямо в лицо густое, черное облако едкого дыма от сожженного угля из фабричной паровой установки.

Я зашелся тяжелым лающим кашлем, вытирая слезящиеся от копоти глаза. Добро пожаловать в новый мир, Прохор.

Я закашлялся так, что меня аж скрутило пополам. Едкий, маслянистый дым забил легкие, вышибая слезы.

— А ну, малец, пшел прочь! — рявкнули у меня над ухом.

Шедший сзади мужик из рабочих — здоровенный, пропахший потом и машинным маслом — небрежно отшвырнул меня в сторону тяжелой рукой. От тычка я едва не улетел в грязную лужу, чудом удержав равновесие.

— Иди в жопу, хам! — выплюнул я, резко выпрямляясь и стирая с лица копоть.

Слова вырвались сами собой. Из той, прошлой жизни. Ровно так, как я бы сказал, если бы я был после сложнейшей смены, а тут кто-то посчитал, что пространства ему мало, нужно откровенно и уничижающе толкнуть меня.

— Что⁈ Ты кого? Меня, что ли? Ты?

Здоровяк, на взгляд покрупнее и дядьки Данилы, и мастера Матвея (а может быть, и вместе взятых), тяжело развернулся. Этакий медведь с немалым пузом, но не жирдяй. Огромный такой, с бородищей, в которой застряли скорлупки от печеного яйца.

И вот этакий мужик поднял на меня свой налитой кровью, медвежий взгляд, а через миг хищно оскалился, предвкушая легкую расправу над наглым щенком. У работяги плохой день был? Умаялся, злится? Ну так его это проблемы.

А я вдруг понял, что готов. Готов подраться прямо сейчас. Оно, вроде, и ясно, что раскатают меня «в одну калитку». В этом детском, истощенном теле у меня нет ни единого шанса против заводского, может и молотобойца, — опытного, что на висках уж проседь носит. Но свой первый, неожиданный удар я ему точно нанесу. Без всяких правил, в кадык, в колено или по глазам. Я выдавлю пальцами его глаза, я вгрызусь в него зубами, на удивление неплохими, но не сдамся. А там уж пусть хоть забивает насмерть своими пудовыми кулаками.

Потому что вот чего я точно больше не могу, так это опускать покорно глаза и лебезить. Да сколько же можно! И еще стерпеть, ибо сословное общество, от начальства. Но не от того, кто почти моего статуса.

— Ну? Чего встал? — с ледяным, совершенно недетским вызовом процедил я, глядя снизу вверх прямо в глаза гиганту. Мои мышцы пружинисто подобрались, перенося вес тела для броска.

Мужик замер. Его кулаки, уже сжатые для удара, вдруг разжались. Я же ощущал, как налился решимости и злости. Умирать? Так готов.

— Ошалелый, что ли? Точно, юродивый… — растерянно пробормотал он. — Иди под юбку мамке. Дядька Егор детей не бьет.

Здоровяк, конечно, сказал всё так, словно это он тут самый умный и справедливый, пожалел сопляка, но при этом попятился и повернул прочь, то и дело настороженно поглядывая на меня через плечо, словно ожидая, что я брошусь ему на спину.

Что же он такого прочитал в моем выражении лица? В моих глазах? Наверное, просто почувствовал то, что скрывалось внутри. Что перед ним не испуганный, забитый подросток, а загнанный в угол матерый волк, которому уже нечего терять.

Эта короткая перепалка привлекла внимание других работяг, выходивших с фабрики. Они останавливались, пялились на меня, видимо, силясь разглядеть, что же во мне такого «юродивого». А я просто выдохнул и тряхнул плечами, сбрасывая адреналин. Привычным жестом подтянул спадающие штаны, поправил прохудившуюся веревку, заменявшую мне ремень, перехватил покрепче завернутый в промасленную бумагу драгоценный ужин и зашагал в сторону дома.

Будем сегодня есть да славить дядьку Данилу. Ну а там…

— Помогите! А-а-а! — вдруг прорезал вечерний гомон истошный вопль.

Работяги, кто мог слышать крик, обернулись, но лишь на секунду. Потом все заспешили прочь, будто, как почтового голубя, их исподволь влекло домой.

Да и мне руку оттягивал дар, который нужно было б поскорее принести домой да выложить на стол перед Настей и той резкой на язык женщиной, что звала себя моей матерью.

— А-а-а-а! — заорали снова.

А голос- был мне знаком. Улька. Ульян. Второй или, как он сам считал, основной ученик Матвея.

Я остановился. Вздохнул. В голове тут же началась борьба. Стоит ли вообще идти выручать этого мелкого пакостника? Может, просто заглянуть за угол и посмотреть, как ему чистят рыло?

— Вот ведь… гнида, — тихо выругался я себе под нос. — Но и, вроде бы как… своя гнида. Из нашего цеха. Помочь?

А уж не помочь ли тем, кто там взялся его разуму учить? Но… я своих, даже ссученых, не бросаю.

Быстро оглядевшись по сторонам, я скользнул к ближайшему дереву. Аккуратно пристроил свой сверток с едой среди корней и припорошил его прошлогодними листьями и ветками, чтобы хотя бы с первого взгляда не видно было и никто из досужих никто не спер такой лакомый кусок. Затем нащупал на земле ухватистую дубину из обломанной ветки, взялся поудобнее и, бесшумно ступая, двинулся на голоса.

— Где десять копеек⁈ Ты должен был принести! — услышал я за углом кирпичной кладки чей-то мальчишеский бас. Говоривший явно подражал взрослым уркаганам и пытался басить, но звонкий подростковый петух прямо посреди фразы предательски прорезался в голосе.

— Так нет у меня мелочи! Только полтина серебром, одна монета! Где же я вам разменяю? — жалостливо, со всхлипами рыдал Ульян.

— Ну так и давай полтину! — радостно гоготнул первый голос.

— А сдачу мы тебе потом принесем! Обязательно! — издевательски добавил еще один подельник, и малолетняя гопота заржала в голос, явно намекая на то, что со всей полтиной Ульян может попрощаться.

Самое время. Я крепче перехватил дубину и шагнул из-за угла.

— А ну, босота, разбежались! Пришибу к хренам! — рявкнул я. — Быстро! Не доводите до греха…

И вот у меня-то, в отличие от того малолетнего рэкетира, получилось выдать фразу с правильной, прокуренной хрипотцой. Да так угрожающе и тяжело, что, послушай я сам себя со стороны, непременно бы насторожился. Ведь меня еще не отпустила решимость драться с тем медведеподобным мужиком.

Троица гопников, зажавшая Ульку у стены, мгновенно замерла. Смех оборвался. Они уставились на меня. Я так напугал их, что на миг сам себе показался той чугунной гаргульей, только ожившей во всей своей грозной силе.

Я пока что так и остался от них метрах в пяти. Чуть согнул ноги в коленях, принимая устойчивую бойцовскую стойку, и медленно, ритмично перекидывал тяжелую палку из одной руки в другую. Хлоп. Хлоп. Небо заволокло тяжелыми темно-серыми тучами, отчего казалось, что вдруг раньше времени наступил вечер. И в этой серости, я, наверное, действительно являл собой мифическую необоримую силу, с инфернальным криком готовую безжалостно обрушиться на негодяев. Эдакий хладнокровный убийца в лохмотьях.

Но знали бы они, чего мне сейчас стоила эта картинная поза! Желудок сводило от голода так, что темнело в глазах. Тело ныло после каторжной смены и вчерашних гладиаторских боев, да и смотрел-то я только одним глазом. А вдобавок ко всему, переохлажденному организму именно в эту секунду критически приспичило отлить. Иначе говоря, внутри меня бушевала целая гамма физиологических ощущений, и я даже не мог понять, какое из них сейчас самое невыносимое. Но лицо мое оставалось каменным.

— Прошка, ты не дури! — огрызнулся один из троих хулиганов, чуть подаваясь назад. — Нынче мы тебя не трогали, вот и ты иди мимо! Не твое это дело. Покамест ты нам не должен.

Прищурившись единственным рабочим глазом в сгущающихся сумерках, я узнал двоих из них. Это были пацаны из той самой вечерней банды, с которой я — новоявленный Аника-воин — сцепился и жестко дрался буквально вчера. Двое невысоких, щуплых, но жилистых подростков. По всему видать, подраться они были не прочь, да и умели: костяшки на их кулаках были сбиты в кровь. Об чьи же многострадальные кости они эти кулаки так расцарапали? Уж не об мои ли ребра вчера вечером?

— Это чё, тот самый Прошка, который вчера Игната Булыгу завалил? — с опаской протянул третий.

Этот был повыше остальных, пухлый и розовощекий. Настоящий поросёночек. Такого только на противень да в печь, осталось лишь в пасть этому хряку яблочко кисленькое засунуть… Тьфу ты! Опять у меня одни мысли о еде. Желудок в ответ на этакие образы громко заурчал.

— Ну так что? — я сделал короткий шаг вперед и, перекрывая этот звук, выразительно хлопнул тяжелой дубиной по ладони. — Расход, или повторим, как вчера? Только учтите, нынче буду бить по коленям и голове. Вчера я вас, сопляков, еще жалел.

Один из жилистых пацанов сочно сплюнул сквозь зубы — опять же, явно копируя повадки взрослых урок — и небрежно махнул рукой своим. Мол, не очень-то и хотелось мараться. Они начали отступать.

— Ходи теперь да оглядывайся, Прошка! — мстительно выкрикнул один из троицы, но только тогда, когда они отошли на вполне себе безопасное, почтенное расстояние.

— Ступай с миром. А еще перейдешь мне дорогу, скину в канаву! — решил я, что последнее слово должно остаться за мной.

Я опустил палку. Надо же… Неужели моя вчерашняя драка так сильно впечатлила местную шпану? Впрочем, если вспомнить, что я тогда, раздухарившись и забыв, в каком теле нахожусь, действительно наглухо завалил их главаря Игната — самого рослого и боевитого из всей шайки, — то, пожалуй, оно и понятно.

Значит, они не вовсе отшибленные, соображают.

Тем более что этой жесткой подростковой среде (память реципиента услужливо подкидывала мне воспоминания, да и собственных хватало, когда был подростком в прошлой жизни) критически важно, кто кого победил в драке. Победа — это не какой-то эпизод, а уличный авторитет пацана. Причем побежденный зачастую должен открыто признать свое поражение, иначе «не по понятиям». Ну, если только это поражение было честным, мах на мах, один на один.

Я развернулся к спасенному.

— Ты чего домой не идешь? Что здесь в потемках трешься? — строго спросил я у своего горе-напарника.

— Те… тебя ждал, — всхлипнул он, вытирая грязным рукавом слезы и живописно размазывая черные от копоти сопли по впалым щекам.

Глядя на него, мне нестерпимо захотелось достать из кармана упаковку влажных антибактериальных салфеток и протереть этому запутавшемуся пацану моську. Но только где ж в этом времени взять влажные салфетки? Тут бы куском нормального мыла разжиться — уже праздник.

— И на кой хрен я тебе сдался, что ты меня поджидал? — изогнул бровь я.

Улька замолчал. Уставился в землю, завороженно рассматривая свои прохудившиеся, но всё равно выглядевшие куда презентабельнее моих сапоги. Смотрел на носки так внимательно, словно ему там увлекательное кино показывали.

— А-а-а… — протянул я, быстро складывая два и два. — Хотел со мной в тихую поговорить, приструнить меня после смены? Чтобы я, значит, не зазнавался перед мастером Матвеем? Проучить, учитель ты хренов, надумал.

Улька только громко шмыгнул носом и виновато кивнул:

— Угу…

Я не сдержал короткого смешка. Ирония судьбы. Шел бить мне морду, а в итоге сам чуть без штанов и без серебряной полтины не остался.

— Домой иди, воспитатель, — устало сказал я, отбрасывая дубину в сторону. — Да подумай, Улька, может, тебе держаться меня. Обид лелеять не стану, научу чему полезному, да вон, в реальное училище поступишь. А то напильник не знаешь с какой стороны взять.

— Вот ещё, знаю, — шмыгнул носом он.

— Вот и вся твоя наука, — усмехнулся я. — Но решай сам. Пока я спас тебя, показал, как готовить кулису и сухарь. А завтра пошлю в жопу и ничего не расскажу. И вот, эту босоту разгонять не стану.

Ульян вдруг поднял голову и посмотрел на меня. Не испуганно, а как-то пронзительно, изучающе. Словно бы увидел сквозь грязную оболочку фабричного мальчишки что-то взрослое внутри.

А может, и правда заподозрил? Дети порой пугающе чувствительны к таким вещам.

— Другой ты какой-то стал, Прошка, — тихо произнес тот, перестав всхлипывать. — В иной бы раз только пятки б твои тут сверкали. Убегал бы без оглядки, если б только услышал, что ваньковские рядом трутся. А тут, гляди-ка… вышел один на троих, палкой им угрожал. И не боишься ведь? И у кого только научился на станке справно работать? Данила-мастер научил? Он к мамке твоей…

— Не смей даже упоминать ее, — вдруг даже неожиданно для себя осклабился я.

— Ладно, ладно, не буду, — не стал задираться Улька.

Я выдохнул — и мне нечего лезть на рожон, с этим, похоже, придётся ещё поработать. Усмехнулся и решил немного объяснить Ульяну:

— Все боятся. И разумная осторожность нужна, конечно. Чтобы в передряги по дурости своей не влезать, — спокойно ответил я, поскорее разворачиваясь к тому дереву, где спрятал свой ужин. — Но если всех и всегда бояться, продаваться своим страхам, то кто ты тогда? Тварь ли дрожащая… или право имеешь?

Сказал — и пошел прочь в сгущающуюся темноту.

Вряд ли сопливый фабричный мальчишка Ульян способен по достоинству оценить мое блестящее знание творчества Федора Михайловича Достоевского. Да и само «Преступление и наказание» выйдет в печать еще ох как нескоро.

Да мне сейчас было и не до этого. Прижимая к груди узел, я спешил, наконец, домой. Шел, оглядывался, может и воровато. Был готов воевать за свою добычу, которая заставляла постоянно сглатывать слюну, а еще и дурманила так своим ароматом копчености, что в голове, как и в животе случались спазмы.

А дома было на удивление шумно и весело. Не знаю, по какому такому радостному поводу, но мои женщины — мама и старшая сестра — устроили настоящую баталию, со смехом перекидываясь мокрыми, туго скрученными тряпками.

Я тихо приоткрыл покосившуюся, жалобно скрипнувшую на одной петле дверь и так и замер на пороге. Наблюдал за этим бесхитростным действом из полумрака сеней, невольно улыбаясь и даже умиляясь.

А ведь, если вдуматься, по сути своей они мне — никто. Чужие люди для моего взрослого сознания, заброшенного в тщедушную физическую оболочку из другого времени. Но я всё равно чувствовал к этим изможденным женщинам какую-то щемящую привязанность, может, даже сыновнюю любовь. Очевидно, гормоны и память реципиента брали свое.

И это при том, что я уже прекрасно знал, видел и понимал: мама у меня — далеко не подарок. Типичная женщина из низов, забитая нуждой до такой степени, что ради выживания семьи готова была родную дочь подложить под богатого покровителя. Я пока в глаза не видел того ухажера, который добивался чести заиметь красавицу Настю в любовницах, но почему-то представлял его именно таким: жирным, потным старым купчиной с одышкой и сальными пальцами. Страшная эпоха, страшные нравы.

— Чего веселимся? Праздник какой? — хрипловато спросил я, переступая порог жилища, назвать которое домом всё никак язык не повернется.

— Да так… — тяжело дыша и вытирая тыльной стороной ладони мокрый лоб, улыбнулась мама. Женщина, рано постаревшая от непосильного труда, сейчас на мгновение вдруг показалась мне молодой и красивой.

— Ну, раз «да так», тогда понятно, — в тон ей, с легкой иронией ответил я.

И сам даже не понял почему, ведь это даже и не шутка была, да и устал я на заводе как собака, но улыбка на моем чумазом лице появилась сама собой.

И тут Настя — симпатичная, русая, с задорным курносым носиком — вдруг замерла. Она приподняла этот самый носик в воздух и начала принюхиваться, словно породистая легавая собака, почуявшая дичь. Впрочем, чего я удивляюсь тому, что был так быстро разоблачен? Если уж у меня самого на голодный желудок обоняние обострилось до звериного, то что говорить о вечно недоедающей девчонке.

Взгляд сестры, а затем и матери, как по щелчку вдруг устремился на небольшой промасленный сверток у меня в руках.

— А… что это там у тебя? — сглотнув голодную слюну, спросила Настя. — Пахнет… чем-то копченым? Да с чесночком… М-м-м…

— Давайте будем ужинать, — просто предложил я, кладя сверток на шаткий дощатый стол.

Это был тот самый момент, которого я так ждал. И подумал, что женщины тут же кинутся его разворачивать, да достанут ножик и вынут чистые тарелки…

— Погоди, Прош, нынче же вот только выполосканную одежу развесим, — спохватилась мама и тут же, для острастки, легко хлестнула Настю пониже спины влажной тряпкой, призывая прекратить игры и помочь.

— Мам! — взмолилась Наська.

— Не мам, а дело, потом снедать. Порядок во всем, — наставляла матушка.

Я смотрел на эту «стирку» со смешанными чувствами — скорее всего, они просто сходили на реку, выбили пыль вальками да прополоскали всё в ледяной воде, Дай бог, чтобы у них нашлась хоть горсть древесной золы — тогда ткань можно считать условно чистой.

Взгляд на миг всё-таки оторвался от свёртка и метнулся к лавке — подумалось, что спать на полу, на обычном тюфяке, набитом соломой, — это даже неплохо. Как минимум, солому можно вытряхнуть во двор, сжечь и набить свежей, что избавляет нас от главного бича бедняцких кварталов — клопов. Мой современный разум не переставал анализировать бытовые условия и находить плюсы даже в тотальной нищете.

Всеми этими раздумьями я заглушал дурацкую детскую обиду — мол, раз вам не больно и нужно, так съем всё сам. И, чтобы не давать рукам расшалиться, снова подошел к двери. Подергал ее. Верхняя кованая петля совсем разболталась, грозя однажды рухнуть кому-нибудь на голову.

Я приставил на место вылезший гвоздь. Похлопал по карманам и с досадой сообразил, что молотка-то у меня нет. Я об этом знал, конечно, еще на смене. Мог бы спокойно спереть любой инструмент из заводской мастерской, там этого добра навалом — с утра ведь принесу. Но… не дорос, видать, еще до философии «неси с завода каждый гвоздь, ты здесь хозяин, а не гость». Стыдно, короче говоря, было тырить.

Пришлось выкручиваться дедовским способом. Я вышел на улицу, пошарил в темноте ногами, нашел здоровенный, тяжелый булыжник и, вернувшись в сени, с размаху вбил упрямый гвоздь на место.

— Бах! Бах! Бах! — глухие удары камня о железо эхом разнеслись по избе.

Дверь, конечно, новой от этого не стала, но теперь закрывалась плотно и без противного скрежета. Я отбросил булыжник в угол и отряхнул ладони.

Мама, развешивавшая холстину на веревке, обернулась на шум. Она долгим, каким-то новым взглядом посмотрела на вбитый гвоздь, потом на мои испачканные, сбитые в кровь руки. В ее глазах блеснула странная смесь удивления, облегчения и затаенной гордости.

— Гляди-ка, Настёна… — тихо, нараспев произнесла она, вытирая руки о фартук. — А в доме-то у нас, кажись, мужик появился.

— И если прямо сейчас этого мужика не покормят тем, что он только что принёс… Он больше не будет ничего чинить, — сказал я, усмехнулся и добавил. — И вот ещё, держите-ка…

Я достал серебряный рубль и положил рядом с копченым салом, разрезанными на куски калачами, луком и тремя вареными яйцами.

Немая сцена. Я не знал, куда и деваться в эти несколько секунд, особенно когда мама, отмерев, расплакалась, обняла меня и прижала крепко к себе. Тут же к нам подошла Настя и, смеясь, всё старалась охватить объятьями нас двоих.

Я не сразу и заметил, как слеза покатилась по моей щеке.

Друзья — подготовили подарок на 9 мая! Моя соавторка с неповторимым Алексеем Махровым про Великую Отечественную Войну: https://author.today/reader/589165

Глава 10

Калуга, ресторан при Киевской гостинице.

7 мая 1887 года

Эраст Никитич едва стоял на подкашивающихся ногах. Он был уже морально готов рухнуть на колени прямо здесь, на дощатый пол приватного кабинета трактира, и если бы его собеседник сейчас приказал это сделать — не задумываясь упал бы. От былой фанаберии и гордости смотрителя цеха почти ничего не осталось.

Кондрат Петрович Буримов, вальяжно откинувшись на стул, сидел за щедро накрытым столом в лучшем трактире Калуги и с хрустом, показательно медленно, жевал ядреный соленый груздь. Только что он опрокинул в себя пузатую рюмку коньяка. Буримов, конечно, понимал, что солеными грибочками куда сподручнее закусывать ледяную водочку, но многолетняя привычка брала свое. Да и шустовский коньяк, как ни крути, — вещь статусная. Сразу всем вокруг видно: господин изволили откушать по первому разряду.

А вот Эраст Никитич продолжал стоять, обливаясь липким потом.

Раньше он частенько сиживал с Буримовым за одним столом, на равных вел неспешные беседы. Но сейчас смотритель механосборочного цеха Паровозостроительного завода прекрасно понимал, что не оправдал надежд этого влиятельного, во всех смыслах видного человека — прямого представителя самого заводчика Маркелова, вхожего в императорскую фамилию.

Да что там, катастрофически сел прямо в лужу.

По совести говоря, у Эраста Никитича и своих средств с лихвой хватило бы на то, чтобы вот так же вальяжно пить шустовский коньяк, закусывать его отменными груздями, а на горячее заказывать парные антрекоты. Платили ему на заводе очень щедро: сто пятьдесят рублей жалованья в месяц.

Деньги колоссальные, обеспечивающие весьма серьезный статус для такого губернского города, как Калуга. Единственное различие — его уж верно не посадили бы в отдельный кабинет с изразцовой печью, не постелили бы этакую до хруста белую скатерть, да и половые не улыбались бы ему во все тридцать два зуба (а Буримову они именно что улыбались, а не просто скалились, как прочей публике). И всё же человек он был не бедный. Главнее, что щедрый.

— Ты же не хочешь меня расстраивать? — вкрадчиво, не повышая голоса, спросил Буримов. Он дождался, пока юркий половой подскочит, нальет очередную порцию янтарного коньяка и бесшумно растворится за дверью, хотя, конечно, вполне мог бы налить себе и сам.

— Да как же я могу такое хотеть, чтобы, скажем, расстраивать вас, Кондрат Петрович? — сглотнув ком в горле, залепетал смотритель. — Разве ж я сам себе враг?

— То-то же, Эрастушка… То-то же. Но ты ведь не забыл, как давеча задолжал мне?

Эраст, конечно же, помнил. Каждую проклятую копейку помнил.

Да, Буримов — личность известная: хваткий предприниматель, купец, может, и бандит, но того про него никто не скажет. И хотя в Калуге у него было всего две лавки, этот делец уже замахивался на первую гильдию, ловко ворочая чужими капиталами.

Но даже перед ним Эрасту не пришлось бы так гнуть спину, если бы не недавнее крайне неприятное приключение. По крайней мере, так он себя уговаривал, с досадой его вспоминая.

Дело было в начале месяца. Смотрителю цеха, как обычно, выдали на руки крупную сумму: жалованье для мастеровых, деньги на мелкие расходы для учеников, а также солидный куш на закупку новых приводных ремней для станков.

Привычная рутина. Из месяца в месяц всё шло по накатанной схеме: ремни эти Эраст закупал именно через лавки Буримова, получая с каждого ремешка свой законный «откат» в двадцать копеек. На круг, в конце месяца, к его и без того огромному жалованью прилипало еще пятнадцать, а то и двадцать рублей чистого дохода.

Так и пошло, что Эраст чувствовал себя хозяином жизни. Жил по привычке широко, не боясь ни черта, ни Бога. Да оно и верно так, когда знаешь, что в приятелях у тебя ходят и полицейские городовые, и местные авторитетные граждане, контролирующие босяков и мальцов, промышляющих карманными кражами да откровенным разбоем. Со всеми нужными людьми у Эраста была твердая договоренность, всем было уплочено.

И вот надо же было такому случиться, что именно в этот раз безупречная система дала сбой…

А случилась с Эрастом Никитичем беда: налетели на него намедни в темной подворотне лихие люди. Надавали тумаков да и срезали подчистую казенные деньги. Забрали все пятьсот рублей. Сумма астрономическая! И это в тот момент, когда на носу была выдача жалованья рабочим!

Эраст Никитич, конечно, как мог оттягивал этот страшный момент. Пять дней зубы заговаривал, не платил, всё бегал по Калуге мышем, выискивал, у кого бы перехватить деньжат, чтобы отдать их этим ненавистным, вечно недовольным мастеровым. Да где ж найдешь такую сумму без залога?

А копить деньги смотритель сроду не умел. Он умел их только красиво и широко тратить. Да всё больше в домах терпимости, куда регулярно хаживал к одной недешевой мадемуазель, прости Господи. Законная жена ему давно до зубовного скрежета опостылела, а двое вечно орущих детей не давали расслабиться мужчине в самом расцвете сил — а именно таким, молодым, пылким и неотразимым, Эраст Никитич сам себя и считал.

И вот, когда на заводе уже запахло настоящим бунтом, Буримов неожиданно помог. Вызвал к себе, дал нужную сумму. Да еще и барственным жестом отмахнулся: мол, можешь не отдавать сразу, свои же люди. Нужно будет только одну пустяковую службу сослужить, делов-то.

— Садись! — снизошел, наконец, хозяин жизни, указывая смотрителю паровозостроительного цеха на стул с высокой резной спинкой. — С браком в деталях у нас с тобой, как я погляжу, не вышло. Значит, думать нужно что-то иное… Предлагай! Кого наказать за то, что не сладилось, что сделать, кабы завод не сработал над казенным заказом. Все сказывай.

Буримов ждал ответа. Но Эраст молчал. Фантазия у Эраста Никитича, безусловно, присутствовала, но иного толка — заточена она была не под серьезные производственные диверсии, а больше под всякого рода салонные извращения да кабацкие кутежи. Так что, как он ни морщил сейчас свой влажный лоб, как ни раздувал щеки, делая вид, что в его голове зреют грандиозные планы, когда прошла одна минута, а за ней другая, цеховой смотритель смог лишь тяжело и протяжно спустить воздух.

И очень хорошо, что пустил он его через рот, в виде обреченного вздоха. Потому что Кондрат Петрович Буримов уже откровенно терял остатки терпения. И воздух с другого места мог взбесить хозяина положения. Вспыли он сейчас — и, как в былые времена, когда еще промышлял откровенным бандитизмом без всяких купеческих оговорок, в два счета размозжил бы Эрасту нос и выбил пару зубов. Прямо о белоснежную скатерть.

Скатерть эта, к слову, уже была невозвратно заляпана ароматным подсолнечным маслом, которым были щедро сдобрены соленые грузди. Впрочем, хозяин жизни всегда оставлял в этом трактире столь щедрые суммы, что на них заведение могло приобрести с десяток таких скатертей, а то и камчатных, лучшего качества.

— И как только тебя, дурня такого, на заводе держат? За какие заслуги? — поняв, что ответа никакого не предвидится, брезгливо покачал головой Буримов.

Затем он оглянулся. Посмотрел на полового. Вышколенный слуга стоял в углу кабинета, стараясь слиться с мебелью, и всем своим видом показывал, что он глух, нем и абсолютно не понимает, о чем речь идёт промеж этих почтенных господ.

Но Кондрат Петрович всё равно властно махнул рукой в сторону двери, приказывая обслуге скрыться с глаз долой, чтобы уж верно ни единое слово не достигло чужих ушей. Половой расплылся в елейной, понимающей улыбке. Он прекрасно знал: когда хозяин жизни велит удалиться без лишнего шума, чаевые потом перепадают просто огромные. И потому слуга без всяких попыток задержаться и что-то переспросить бесшумной тенью покинул отдельную обеденную комнату, плотно притворив за собой тяжелую дубовую дверь.

За обильно уставленным яствами столом остались сидеть трое. Собственно, сам Эраст Никитич, Буримов и его вечный спутник, молчаливая тень — Немой.

Это был жутковатого вида боец, сидевший до этого момента так тихо, что Эраст старался вообще не смотреть в его сторону, будто если хорошенько притвориться, что его тут нет, громила и вправду растает. Когда-то в криминальной молодости Немому отрезали язык за излишнюю болтливость, и теперь он мог только мычать. Зато в кулачных боях он считался в Калуге соперником непобедимым.

Немой не только следовал за Буримовым и всюду стоял за его плечом, он был для своего хозяина отличным источником заработка. Местные уже давно отказывались вставать против этого изувеченного великана, зато заезжие молодцы частенько считали себя достаточно умелыми, чтобы рискнуть здоровьем. Они осмеливались ставить большие деньги на кон, выходя на бой с Немым, и неизменно уезжали из Калуги со свернутыми носами и челюстями и пустыми карманами.

Теперь же Немой сидел, немигающим взглядом уставившись на Эраста, и от этого тяжелого взгляда по спине смотрителя ползли ледяные мурашки.

— Значит так, — голос Буримова стал сухим и деловым. — Паровые машины должны взорваться. Или выйти из строя — и так надолго, чтобы их ремонт встал поперек горла. Котел там у вас рванет или поршни отлетят у всех разом из-за стружки в цилиндрах — меня это ни секунды не волнует, выбирай сам. Запомни главное. Сделаешь так, чтобы завод стоял минимум две недели. Особенно — сборочный цех.

Буримов наклонился вперед, опираясь тяжелыми кулаками о стол.

— Помни о цели — казенный заказ не должен быть выполнен в срок. С тем, чтобы следующие паровозы отошли не вашим казенным Главным мастерским, а… другому, правильному заводчику. Всё ли тебе понятно, Эрастушка, или повторить?

— Ясно мне, что это всё нужно Сергею Ивановичу Мальцову и Людиновскому заводу. Не смекаю только, чего ж заказ сразу не отдали ему, — сказал Эраст.

— Не твоей высоты понимание, червь! — взъярился Буримов. — Так вот что. Чтобы ты сам там ерунды не наворочал, скажу. Ты выведешь из строя паровые машины и лишишь станки завода приводов. А то, небось, думал кражонками да недостачами перебиться? Не выйдет!

Эраст Никитич вжал голову в плечи. По своей природе он был человеком абсолютно беспринципным, но при этом трусливым. Пакостник он был еще тот, но — мелкий. Одно дело воровать по тридцать копеек с приводных ремней, опираясь на связи с околоточными, и совсем другое — совершить настоящую, крупную производственную диверсию. За такое вредительство на казенном заказе можно было не просто должности лишиться, а и свободы — отправиться прямиком в Сибирь, на каторгу, греметь кандалами.

— Но… Кондрат Петрович, как же так? Это совершенно невозможно! Разве оно того стоит? — пискнул смотритель цеха, чувствуя, как по спине струится ледяной пот.

Он попытался было привстать со своего стула, но тяжелая, похожая на свинцовую колодку рука Немого тут же с силой опустилась ему на плечо. Немой буквально впечатал Эраста обратно, и с такой нечеловеческой мощью, что смотритель клацнул зубами и едва не сполз со стула под стол. Плечо прострелило острой болью. А Эраст физическую боль очень не любил. Причинять ее кому-то другому, кто слабее — это пожалуйста, это можно. Но только не себе.

— Ты, что ли, меня не услышал? — обманчиво тихим голосом произнес Буримов. — Или ещё не понял, что те, кто мне денег должен, отвечают не только лишь мошной? Если до конца недели того, что я сказал, не произойдет… А в особенности, если получится так, что завод вовремя этот заказ и произведёт двадцать паровозов…

Буримов медленно встал. Сжал свои пудовые кулаки и тяжело оперся ими о стол, угодив прямо в маслянистое пятно на некогда белоснежной скатерти. Он хищно навис над съежившимся Эрастом, который сейчас отчаянно желал стать совсем маленьким, незаметным, слиться с обоями.

А лучше бы и сбежать отсюда прочь. Ни ни одной из этих сил он не обладал.

— Пугать тебя тем, что пострадает твоя жена или, скажем, твои дети, я не буду, — процедил хозяин жизни, глядя смотрителю прямо в зрачки. — Ты человек такой… хм-м, гибкости, что ради своей шкуры сам бы их предал. Жену — ладно, бабы есть бабы, дело наживное. Мужик на то и создан, чтобы баб пользовать. Но детки — это ведь должно быть важно. Для любого нормального мужика важно. А для тебя — нет. Для тебя, Эрастушка, важен только ты сам. Твой желудок и твой хер. Так что знай: уехать из города у тебя не выйдет. Мы тебя найдем везде. Тебя будут очень долго бить. А потом начнут резать с тебя кожу. Аккуратными такими, тонкими полосками…

Буримов снял руку со скатерти, разжал кулак и медленно сблизил пальцы, показывая крохотный промежуток. А Немой в то же самое время жутко усмехнулся своим черным ртом без языка и неуловимым движением достал из-за голенища кривой кинжал. Оружие это Немой предпочитал всем другим и управлялся с ним в ближнем бою ничуть не хуже самого боевитого кавказского абрека. Тусклый свет трактирной лампы зловеще блеснул на изогнутом лезвии.

В этот момент Эраст нечеловеческим усилием воли едва сдержал свои сфинктеры, чтобы банально не обмочить штанов от прилива животного, первобытного ужаса. Сердце будто бы поднялось из объемистой груди и колотилось где-то в горле.

— И ещё, на разум твой не надеясь, напомню: если вздумаешь кому-то сболтнуть о том, что здесь сегодня говорилось, то… во-первых, тебе никто в полиции не поверит. У меня там всё схвачено, — Буримов сел обратно на стул, брезгливо вытирая руки салфеткой. — А во-вторых… Знаешь, мы одного такого говоруна, как ты, резали пятнадцать дней. Пятнадцать долгих дней, пока мне просто не стало скучно, а тот человек разума не лишился. Ты, я думаю, не продержишься и дня. Хотя… стоило бы попробовать.

— Не нужно! Не нужно ничего пробовать! — в панике замахал руками Эраст, вжимаясь в спинку стула.

— Вот и хорошо. Я рад, что мы друг друга поняли, — Буримов снова налил себе коньяка. — И скажу тебе даже больше. Если ты сделаешь всё чисто, и паровые машины выйдут из строя не менее чем на две недели, чтобы руководству твоему пришлось выписывать детали из Англии, да хоть бы и из Петербурга, что может быть еще дольше… То сверх тех пятисот рублей, что ты мне задолжал, я тебе прощу всё. Долг спишу подчистую. А сверху да-ам… — он пошевелил пальцами в воздухе и причмокнул губами, будто обещал косточку маленькой собачке, такой, каким барышни банты на шейку привязывают.

Эраст снова с усилием сглотнул. Кондрат Петрович изогнул бровь, посмотрел на него с секунду, будто бы оценивая, и только потом закончил:

— Дам тебе еще пятьсот рублей.

И сделал паузу, давая цифрам осесть в голове смотрителя.

— Итого — тысяча. А это уже богатство. С такими деньгами, Эраст, я и сам тебе завидую, — усмехнулся купец, поднимая рюмку.

Эраст Никитич сидел, беззвучно открывая и закрывая рот, словно выброшенная на берег рыба. Мысли в его казалось, и изнутри взопревшей голове лихорадочно сменяли одна другую, так что он не успевал их улавливать. Что же ему делать, что решить? Да и какое тут могло быть решение? Смертельный капкан захлопнулся. Жребий брошен, слова сказаны, и обстоятельства сложились так, что теперь ему оставалось только одно — действовать.

И ведь даже пожаловаться некому. Нет, конечно, можно было бы пойти напрямую к директору завода, покаяться, броситься в ножки. Но тогда надо было бы как-то объяснять, куда он дел те самые пятьсот рублей, что выдавались из кассы на жалованье мастеровым. За такое растратчику одна дорога — в тюрьму.

А Эрасту до одури хотелось остаться в плюсе. Пятьсот рублей премии! Сумасшедшие деньги. И тогда он сможет прийти к своей обожаемой Виолетте не как жалкий проситель, а как щедрый триумфатор. Да с такими деньжищами он сможет целый месяц ходить к ней каждый день! Или вовсе выкупить ее из борделя — не насовсем, конечно, но на пару недель, уехать куда-нибудь, снять уютную дачу под Москвой и предаваться страсти… Жадность и похоть стремительно брали верх над страхом каторги.

— Я сделаю, господин Буримов, — помертвевшими губами промямлил Эраст.

— Да куда ж ты денешься? Сделаешь, конечно, — плотоядно усмехнулся тот.

На ватных ногах цеховой смотритель потопал к выходу. Разум его был настолько замутнен пережитым ужасом и одновременно предвкушением денег, что он даже не вписался в дверной проем. Задумавшись, Эраст с глухим стуком ударился вспотевшим лбом о дубовый косяк, охнул и поспешно скрылся в коридоре.

— Как думаешь, Немой, сделает он то, что я потребовал? — не оборачиваясь, спросил Буримов у своего телохранителя.

Немой даже не стал мычать или мотать головой. Он прекрасно знал: вопросы, которые хозяин задает в таком тоне, не требуют никаких ответов. Была у Буримова такая странная слабость — он любил вести монологи с Немым. Правда, обычно делал это, будучи в изрядном подпитии. А тут — всего-то четыре рюмки коньяка, и пожалте.

Тому, чьего вида было достаточно, чтобы напугать всех вокруг, и чаще всего даже не требовалось собирать пальцы в кулак, оставалось только следить, чтобы на лице не прочесть было ни досады, ни ненависти.

— Грустно мне, друг мой Немой… — Кондрат Петрович тяжело вздохнул, залпом влил в себя коньяк из стограммовой рюмки, чуть поморщился, прикрыл глаза. — И Настя… Настя всё ждет, чтоб ты мне ее сюда за косу приволок. Ершится, курва. А ты же знаешь… — он пытливо посмотрел на изувеченного гиганта. — А ты знаешь?

Немой медленно кивнул, наклоняя массивную голову.

— Знаешь, что я всегда люблю по согласию. Чтобы любили меня, чтобы уважали трепетно! Никто во всей Калуге не посмеет сказать, что Кондрат Буримов берет девок силой. Никогда! А вот она… она, голь нищая, не желает, понимаешь ли, под меня. Ни в какую. И знаешь что?

Буримов раздраженно схватил со стола даже не рюмку, а целый пузатый фужер. Выплеснул из него прямо на пол остатки дорогой сельтерской воды, до краев наполнил шустовским коньяком и залпом, как простую сивуху, выпил.

— Всё знаешь, Немой! Распаляет она меня этим своим упрямством. Ох, распаляет! А знаешь что? Пошлю-ка я завтра к ней снова Демьяна… Пусть он отнесет ей уже не цветастый платок, а кольцо. Дорогое, золотое колечкр с камушком! Вот как я ее люблю…

Буримов плеснул коньяка теперь уже в рюмку и молча пододвинул Немому. Тот покорно опрокинул крохотную рюмку, и обжигающий напиток словно бы без следа провалился в его утробу, как в бездонную бочку. Ни один мускул не дрогнул при этом на его лице.

— Что? — вдруг вскинулся Буримов на своего собеседника, не проронившего ни звука. — Ты хочешь сказать, что я так со всеми своими девками поступаю? Что перепортил всех фабричных красавиц, особенно тех, кто за корку хлеба готов был мне отдаться? Знаю, знаю, что именно это ты и хочешь сказать своим молчанием! А почему я именно ту, гордую Настю приметил, знаешь? Да ни черта ты не знаешь!

— Бам!

Пудовый кулак купца с грохотом обрушился на массивный стол. Пока что это физическое противостояние закончилось в пользу крепкого дуба, но еще пара-тройка таких остервенелых ударов, и разгоряченный Буримов мог бы и надвое расколоть толстую столешницу.

— А потому что батька ее… сука такая… батька ее однажды осмелился плюнуть мне прямо в рожу! Мне — в лицо! — прорычал Кондрат Петрович, багровея и брызгая слюной. — И побил, да прилюдно! А тебя, сука, рядом не было, ты в это время в околотке сидел за драку… Вот и захотелось мне поближе посмотреть, что же там за отпрыски выросли у этого смельчака, которого уж…

Буримов резко осекся. Тяжело, со свистом задышал, глядя в пустые, немигающие глаза своего цепного пса.

— А впрочем, вот это ты точно знаешь, — уже тише, с жуткой усмешкой закончил купец. — Сам ведь его на тот свет отправил…

Глава 10

Калуга, ресторан при Киевской гостинице.

7 мая 1887 года

Удивительное дело: в этом доме царила такая теплая, густая атмосфера, что нищета просто переставала бросаться в глаза.

В своей прошлой жизни я порой бывал в очень богатых особняках. Там полы заливали чуть ли не золотом, а эксклюзивный черный мрамор, казалось, вырубали из скал обнаженные топ-модели с обложек глянцевых журналов.

Но парадокс в том, что именно в тех стенах жила настоящая, ледяная нищета — нищета духа. Да, кто-то со мной не согласится. Начнут доказывать, что ступать ботинком по элитному камню куда приятнее, чем почти что босой ногой по грубым деревянным доскам, поверх которых разве что раскидана солома.

Каждому свое. Конечно, хорошо б и душу возвысить, и бок сытый где пригреть. Но если приходится выбирать, то лучше радоваться тому душевному теплу, что имеешь, а к острому уму и бойкому духу и материальное приложится.

Вот мы и радовались. Нас накрыло каким-то глупым, совершенно иррациональным весельем. Мы смеялись, подначивали друг друга, словно пьяные. Впрочем, мы и были пьяны — от сытости. Впервые за последние недели две мы поели от пуза, и эта простая еда казалась настолько невероятно вкусной, что наслаждение граничило с абсолютным, первобытным счастьем.

— А чего ты тут! — Настя привела «весьма убедительный» аргумент, звонко рассмеявшись и больно ущипнув меня за плечо.

— А чтобы! — максимально «информативно» парировал я, ткнув ее пальцем под ребра.

Сестра взвизгнула, уворачиваясь. Было понятно, что она до ужаса боится щекотки. Но тут в нашу возню вмешалась мама.

— А ну, охолоньте! — задорно крикнула она и, зачерпнув из глиняной кружки, плеснула мне прямо в лицо холодной водой.

Я фыркнул, утирая мокрые щеки. Юмор у мамы, конечно, еще нужно подтянуть — не то чтобы обхохочешься, — но злиться было невозможно.

Только и хотелось, крикинуть — остановись, мгновенье!..

— Завтра в церковь надо сходить. Коли не придем, судачить будут. Да и Господа возблагодарить за сытость, — сказала, помолчав, мама. — Вот ведь нынче с голоду не дохнем.

Умеет она… Вовремя про «дохнем». Лицо мамы разгладилось, посерьезнело. Она принялась убирать со стола, и в ее движениях сквозила застарелая, въевшаяся в подкорку бережливость бедняка: она бережно, едва ли не с благоговением, собирала крошки и недоеденные кусочки хлеба в чистую тряпицу. Ни одной крупицы не должно пропасть.

Надо — так надо. Бог дал, а нам беречь. В прошлой жизни я не был таким уж религиозным человеком. Как и многие, вспоминал о храме лишь по большим праздникам — куличи на Пасху, по крайней мере, святил исправно. Но для здешних людей церковь была чем-то иным, гораздо большим. Это не только место для молитвы, но и центр социальной жизни.

Своего рода клуб: людей посмотреть, себя показать. Там же, ну или рядом, после службы, сходились соседушки-кумушки: не разойдутся, пока не перемоют косточки всем другим, а оказавшись по одиночке, так и друг другу.

И правда, стоило маме заикнуться о службе, как Настя тут же засуетилась, готовясь к завтрашнему выходу.

— Так заготовить хустку нужно, точно же! — всплеснула руками сестра.

Удивительный парадокс нашей жизни: мы могли неделями сидеть впроголодь, но, как оказалось, на дне старого сундука хранилась одежда чуть ли не с иголочки. У мамы нашелся нарядный цветастый платок, да и Настя, судя по загоревшимся глазам, была еще той модницей и уже мысленно перебирала наряды. И никто из них не подумал, что это можно было бы продать ради пропитания. Или не покупают, или, что вернее, мои домашние ещё не ощущали свою бедность как острую нужду.

— И тебя же обрядить надо, — мама критически оглядела меня, уперев руки в бока. — Не пойдешь же ты к Богу эдаким охламоном. Батькины сапоги оденешь. Они велики, да что ж… соломы подложишь. Но не в этом же…

Я смотрел на них — живых, смеющихся, строящих планы на завтрашнее утро. И вдруг понял, что в этой идиллической картине зияет черная дыра. Вопрос, который мучил меня с момента пробуждения в этом теле, сам сорвался с языка, разрезая уютный воздух избы.

— Погоди, — сказал я ровным, тяжелым тоном.

Мать, только что привставшая с лавки, так на нее и опустилась. Она осеклась на полуслове, встретившись со мной взглядом. Наверное, она увидела в моих глазах нечто жуткое, совершенно не свойственное мальчишке, который еще минуту назад беззаботно хохотал и щекотал сестру. Взгляд взрослого, пожившего мужика.

— А что же отец? — спросил я. — Почему нет его с нами?

Настя ойкнула так, будто я ткнул в нее иголкой, и вовсе не играючи. А из груди матери исторгся тяжелый стон.

Тишина стала звенящей. Из материнских глаз, в которых еще секунду назад сверкала жизнь, словно ледяным порывом ветра выдуло искру. Лицо побледнело, заострилось, и в уголках губ залегла глубокая, почерневшая от времени пустота и невыносимая боль.

— Зачем тебе ворошить минулое? Года не прошло, сердце еще болит, — прошептала мама.

Губы ее предательски задрожали, а взгляд метнулся куда-то в сторону, словно она пыталась спрятаться от неизбежного.

Если бы этот вопрос не был так жизненно важен, если бы он не касался моего собственного выживания и, возможно, нашего общего будущего, я бы теперь отступил. Оставил бы их в покое. Но нет. Я молчал не покорно, а упрямо и тяжело, и не по-детски смотрел на нее, ожидая ответа.

В это же мгновение я вновь попытался обратиться к памяти маленького, вечно перепуганного Прошки, того, прошлого — выудить из нее хоть крупицу информации об отце и о том, где же он сгинул. И тут же натолкнулся на глухую стену. Что-то подсказывало: дело здесь нечисто.

Мальчишка, чье тело я занял, категорически отказывался даже думать об отце. Сперва я грешным делом предположил, что ему было стыдно: может, батя пил, лупил его почем зря или друга обманул, оказался дрянным человеком?

Но стоило прислушаться к чужим эмоциям, как я понял: дело совсем в другом. Ребенок любил его настолько сильно, что воспоминания причиняли невыносимую, удушающую боль. В этой семье все жили за отцом как за каменной стеной. Именно он был ее стержнем, он наполнял этот дом смыслом — и речь шла вовсе не о деньгах, или, по крайней мере, не только о них.

— Нашли его в сточной канаве… — голос матери сорвался на сиплый шепот, возвращая меня в реальность. — Сказали, упился, оступился и сам упал. Оттого, мол, и синяки по всему телу, и лицо побитое. Но разве ж отец твой… хотя б единожды… никогда!

Глаза женщины мгновенно налились кровью и слезами. Она резко поднялась с лавки и, словно птица, защищающая гнездо, нависла надо мной. В ее сгорбленной фигуре вдруг проступила отчаянная, звериная ярость.

— Ты слышишь меня, сын⁈ — голос ее зазвенел. — Твой отец никогда не был пьяницей! Он всегда был честным мастеровым! Лишнего гвоздя в дом не принесет, пока другие с завода тащили всё, что плохо лежит. Мы же дом строили… Сами… А потом… потом пришли они. Сказали, что дом теперь заводу принадлежит. Что отец ваш будто б ссуду под него взял, бумагу подписал… А мы ж всё, всё на дом тот, каждую копейку, всю кровь наша…

И тут произошло страшное. Из матери словно разом выдернули невидимый стержень. Вся ее ярость испарилась в одну секунду. Она обмякла, тяжело облокотилась о бревенчатую стену и медленно, как-то бесформенно, осела обратно на лавку. Закрыла лицо огрубевшими от работы руками и стала тихо, надрывно плакать, вздрагивая худыми плечами.

— Прошка, ну чего лезешь к мамке? — тут же подскочила Настя, бросаясь к матери и крепко обхватывая ее руками. — Сказано же — не тереби! Ушел отец, нету его, и всё тут!

Внутри меня забился в истерике прежний хозяин тела — маленький, раздавленный горем ребенок. Он рыдал горькими слезами, умоляя прекратить. Но я, ведомый собственным порывом взрослого мужика, который даже не собирался в себе глушить, шагнул вперед. Жестко подавил детскую панику, подошел вплотную и обнял их обеих — худую, вздрагивающую мать и притихшую сестру.

— Теперь всё будет иначе, — произнес я. Голос прозвучал пугающе твердо, с металлом, который никак не вязался с моим юным горлом. — У вас есть я.

Среди ветхих стен снова повисла тишина, но теперь уж совсем другая. Через секунду-другую обе женщины повернулись ко мне.

— Экий мужчинка у нас, Наська! — сквозь слезы усмехнулась мама.

— Это уж да. А вчера-то, как лев дрался… И когда так быстро вырос да возмужал, — сказала Настя, а потом лукаво улыбнулась. — Может, с какой подружкой моей познакомить? А? Готовый, гляжу.

— Я те дам! Сама не готовая, — вдруг опять посерьезнела мама.

Странно это… За Буримова — иди, тут не готова… Маму я пока еще и не понял.

Вскоре с улицы донеслись протяжные, заунывные звуки — кто-то за окном не то орал дурниной, не то рыдал, не то пытался петь. Настя, как и любая девчонка ее возраста, моментально навострила уши и, шмыгнув носом, упорхнула за дверь узнавать дворовые новости. Ну или с каким парнем под руку пройтись.

Я же остался дома. Мать, утерев слезы концом платка, слабо махнула рукой: иди, мол, во двор, погуляй с ребятами. И, возможно, я бы так и сделал, чтобы осмотреться в этом мире. Но память парнишки услужливо подкинула неприятный факт: дворовые пацаны Прошку, мягко говоря, не жаловали. Выходить туда сейчас, не разобравшись в правилах местной уличной иерархии, было бы непростительной глупостью. Не расхлебать потом.

Да, ставить себя на районе и прогибать дворовую иерархию под себя всё равно придется — это неписаный закон улицы. Но только не сейчас. Выходить к местным шакалам вот таким, уставшим, с подбитым глазом, которым я только теперь начинал что-то различать в комнате, ноющими ребрами и каждый шаг грозящей подогнуться ногой никак нельзя. Нет, ввязываться в новую мышиную возню со шпаной я был не готов.

Так что я просто завалился на жесткую деревянную лавку, которая в этом доме гордо именовалась кроватью. Мама заботливо натаскала мне свежей соломы, накрыла ее грубой дерюгой, и, на удивление, спалось мне в этот раз не так уж и скверно. По крайней мере, бока не ломило, а в нос больше не бил кислый, удушливый запах прелого сена.

Проснулся я бодрым. Разбудили меня мои женщины, которые с самого раннего утра шуршали по избе, готовясь к выходу.

— Ну ты и даешь, засоня! — фыркнула Настя, стоя перед мутным осколком зеркальца.

Она, заплетя косу, укладывала её венком, так что лоб её открылся, а на висках остались трогательные завитушки, и смотрелось это просто удивительно красиво.

А ведь она была права. Я спал на удивление хорошо, хотя сквозь вязкую пелену сна до меня доносились и истошные вопли соседских петухов, и базарная ругань баб на улице, проклинавших друг друга до седьмого колена. Но изможденный организм брал свое, и я неизменно проваливался обратно в спасительную темноту.

Одевшись во всё чистое, обув отцовские сапоги, ещё добротные, я вышел во двор умыться, ну и воды принести в дом. Настоящего мыла у нас отродясь не водилось, поэтому пришлось по старинке, как привык мой предшественник, оттирать лицо и шею щелоком из древесной золы.

Ледяная колодезная вода обожгла кожу, окончательно сбросив остатки сна. Я вдруг почувствовал мощный прилив сил. Возможно, дело было в том, что спросонья я успел перехватить увесистый шмат сала и горбушку вчерашнего каравая. А может, на меня так благодатно подействовала яркая, пронзительно-солнечная утренняя погода. Скорее всего, всё вместе.

Мы вышли со двора втроём и тут же влились в людской ручеек, неспешно текущий по пыльной улице в одну сторону — к храму. Впрочем, далеко не все шли на службу с радостными, одухотворенными лицами. Некоторым мужикам после вчерашнего было откровенно худо: они плелись, понурив головы, с серыми, отекшими лицами, будто шли не благодать стяжать, а брели в кандалах на каторжные работы.

Я даже приостановился, увидев, что среди этих несчастных был и старый мастер Матвей. В голове сверкнуло воспоминание: давеча, когда на заводе уж прозвучал сигнал к концу трудового дня, у него была отличная возможность отплатить мне за дерзость, но он повернулся и чуть ли не вприпрыжку, обгоняя всех, побежал к выходу. Неужто это в кабак, на возлияния так торопился дед?

Я едва не отстал от своих, пока размышлял, может ли это быть настоящей причиной — или всё-таки Матвей хранит в цепких заскорузлых пальцах ещё какие-то тайны.

— Поздорову ли, Анна? — как раз окликнула маму проходящая мимо дородная соседка.

Пока они степенно друг другу кивали, я нагнал маменьку и Настю.

— Спаси Христос, Агриппина Никитична, с Божьей помощью помаленьку справляемси, — привычно, с кроткой полуулыбкой ответила мама.

И такие выверенные, благостные ответы она раздавала всем встречным-поперечным. Послушать ее — так у нас в семье была тишь да гладь. Если бы не одно страшное «но».

Еще утром, пока я умывался, до меня донеслись обрывки их разговора. Мама снова вкрадчивым шепотом убеждала Настю, что «ничего особенного не станется», если та некоторое время поживет с Буримовым. Мол, у этого упыря денег куры не клюют, можно так озолотиться, что потом только и нужно, что уйти и жить припеваючи.

— Честь свою девичью всё едино где в кустах оставишь. Только ушлый хлопец подвернется. А тут на перинах, да в сытости и достатке. И кто зубоскалить станет, так те в миг угомонятся, испужаются, — нравоучала мама сестру.

У меня скулы свело от бессильной ярости, когда я об этом вспомнил. Я не понимал и отказывался даже пытаться понять ту чудовищную логику нищеты, которая толкает мать торговать собственной дочерью.

Подавив тяжелый вздох, я посмотрел на золотящиеся впереди купола. Не хочу хулить святое место, но перспектива отстоять два часа на ногах — не слишком радужна для меня сегодня. Особенно в невыносимой духоте, в плотной, потной толпе, будучи сдавленным со всех сторон чужими телами. В храме сегодня собиралось столько народа, сколько в своей прошлой жизни я видел разве что на пасхальном крестном ходе.

Два часа тянулись, как бесконечная резиновая лента молитвы, потом еще батюшка…

— В смирении и терпении есть благодать… и да воздастся за это, — вещал поп.

Всё так, вдруг подумал я, но почему смириться должен именно я — или вот Настя, а не Циммерманн и не Эраст? Если так раскинуть, я выхожу чуть ли не марксистом. Кстати… а они тут есть? Я бы пару идей, может, им подкинул… Впрочем, пусть сначала в силу войдут — может быть, теперь они и не победят? А для меня работа поинтереснее найдётся.

А то, что я могу предложить что-то этому производственному миру, так и вовсе завораживает. Ведь тут и крепления вагонов ущербные, так что на них отдельный человек в каждом поезде требуется, и ступенек откидных нет… И много чего еще.

Из церкви люди выходили чинно, словно у каждого было свое, строго отведенное место в невидимой табели о рангах. Несмотря на то, что самые статусные и богатые прихожане храма стояли ближе всего к алтарю, именно им надлежало покинуть службу первыми. А мы должны были их пропустить, и неважно, какой и до этого была толкотня.

Толпа простолюдинов услужливо сжалась, образуя живой коридор, по которому, шурша дорогими тканями, прошествовала знать. И лишь когда они скрылись на улице, наружу потянулась вереница всех иных. Мы с семьей выходили едва ли не самыми последними, что более чем красноречиво подчеркивало кто мы тут, в этом городе, есть — по крайней мере, теперь, когда не стало отца.

Когда мы, наконец, вывалились из тяжелых, обитых медью дверей заводской церкви на паперть, я первым делом жадно вдохнул воздух. Внутри стоял такой густой, удушливый смрад от сотен потных тел, перегара, дешевого воска и ладана, что у меня перед глазами плясали черные круги.

Здесь, на улице, воздух был немногим чище — фабричные трубы на горизонте, не отдыхающие даже в воскресенье, щедро приправляли небо сизой угольной гарью. Заводская церковь для того и строилась: молись, кайся, а потом сразу в цех, грехи отрабатывать. Но после храмовой духоты и этот прокопченный ветерок казался живой водой.

Мама торопливо крестилась на маковки куполов, Настя поправляла сползший платок, а я просто стоял, приходя в себя и разминая затекшие ноги.

А потом матушка замерла, уставившись в одну точку. Я проследил за ее испуганным взглядом и увидел женщину. Откровенно, пугающе безобразную. И мама прям позеленела, смотря на тетку. Чего я еще не знаю о семье и о себе? Что за мадам?

В этой мадам отталкивало практически всё. В первую очередь — ее давящая надменность — в иное время за такие взгляды из-под тяжёлых век ей бы плюнули прямо под ноги. Женщина смотрела на всех свысока, как истинная хозяйка жизни, которой все вокруг кругом обязаны.

А может, так оно и было. И если не все вокруг, то конкретно моя семья этой дамочке точно задолжала. Наше убогое жилище — пусть мы и не жили в тесной заводской казарме на нарах, как некоторые другие рабочие семьи — было съемным. Поначалу меня, человека с сознанием из другого времени, искренне удивляло, что за эту продуваемую всеми ветрами гнилую лачугу еще и платить нужно. Но так это и было, а эта мадам, очевидно, была нашей домовладелицей.

Она была безобразно, патологически толстой. И полноту, и худобу нужно ещё уметь носить, обыгрывать. Полные дамы часто бывают весьма милыми, обаятельными, по-настоящему уютными и домашними. Но перед нами стояла настоящая мегера, чья тучность казалась истинным физическим уродством, отражением ее внутренней алчной сути.

Ее двойной, а то и тройной подбородок тяжело свисал на грудь, несмотря на то, что женщина несла свой нос по ветру, высоко и надменно задрав голову, словно нарочно, как только могла, возвышаясь над жалкой толпой. И всё это монументальное тело было заковано в невероятно пышное и дорогое платье с тяжелыми шелковыми юбками. Наверное, один только подол этого одеяния стоил как несколько лет аренды всего нашего убогого жилища.

— Матрона Адольфовна… — обреченно просипела моя мама, разом побледнев.

Она произнесла это отчество с таким первобытным ужасом, словно подсознательно знала, что имя «Адольф» принадлежит истинному чудовищу. Зверю, который в моем родном двадцатом веке стал воплощением изуверства и зла.

— Мама, пошли быстрее, сторонкой пройдём, — испуганно дернула матушку за рукав моя сестра Настя, пытаясь утащить нас в спасительную толпу прихожан.

Но было поздно. Этот грозный, необъятный постамент в шелках начал медленно разворачиваться в нашу сторону. Сложилось стойкое впечатление, что стой я чуть ближе, я бы непременно услышал ржавый скрип и грохот несмазанных шестеренок внутри этого огромного изваяния.

Хищная, плотоядная улыбка исказила её лицо. Ухмыляясь, она властно и призывно махнула пухлой рукой, унизанной перстнями, в сторону моей оцепеневшей матери. Мол, иди-ка сюда, милочка, я как раз собираюсь позавтракать… и, кажется, сегодня в меню будешь ты.

Нужно спасать своих женщин.

Калуга.

8 мая 1887 года.

Калуга.

8 мая 1887 года.

— Что… Что ты здесь делаешь⁈ — его голос сорвался на визг. Он резко повернулся к жене, которая как раз силилась принять приличествующий строгой домовладелице вид. — Матрона? Что это значит⁈ Мне сказали, ты тут с каким-то оборванцем…

— А ну цыц, Эраст! — рявкнула гигантша, мгновенно приходя в себя и возвращая властные интонации.

Эраст? Она так сказала? А мне что-то чуть иное послышалось.

— Чего разорался на весь околоток? Долг они отрабатывают. С семьёю. Я его, вон, подрядила хозяйство налаживать.

— Долг? В моем доме⁈ С этим… с этим… — Эраст Никитич задыхался от возмущения, переводя взгляд с моих перемазанных золой и маслом рук на свою пунцовую супругу.

Кажется, воспаленный мозг пубертатных подростков, донесших отцу о «чужом парне у мамки», сработал именно так, как я и предполагал.

Я невозмутимо закрыл крышки обоих ящиков. Щелкнули замки.

— Именно так, Эраст Никитич, — я выпрямился, подхватил ящики и посмотрел прямо в глаза ошарашенному начальнику. — Калитка больше не провисает, дужка, знаете ли, в замок входит идеально. Краник, значится, тоже не течет.

— Да я и сам бы… — сказал он.

— Сам? — усмехнулась Матрона. — Сколь уже ты сам? А тут пришел и сделал! Сам он…

— А-ну охолони! При ученике…

Я перевел взгляд на Матрону, которая смотрела на меня уже с каким-то мстительным сожалением.

— Как мы и договаривались с многоуважаемой Матроной Адольфовной, — я сделал легкий, издевательски-учтивый поклон, — оплата за дом отсрочена на один месяц в счет моих услуг, за один месяц уплочено.

Эраст Никитич открыл было рот, чтобы разразиться бранью, но так и застыл, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Ситуация была патовой: придраться к работе он не мог, перечить властной жене явно боялся, а устроить сцену ревности из-за шестнадцатилетнего пацана-рабочего было бы верхом унижения.

— Чудесный у вас дом. И хозяйка — очаровательна, — бросил я напоследок, проходя мимо остолбеневшего семейства.

Уже сходя с крыльца, я позволил себе широкую, искреннюю улыбку. За спиной повисла звенящая, тяжелая тишина, предвещающая грандиозный семейный скандал. Я шел по улице, неся тяжелые отцовские инструменты, и улыбался все шире. Определенно, день прошел не зря. И отсрочку выбил, и инструменты вернул, и Эрасту Никитичу вечер скрасил.

Впрочем, долго насвистывать про подмосковные вечера мне не пришлось.

— Эй, Прошка! А ну ходь сюды, ждем тебя уж давно. Проучить бы надобно, — выкрикнули мне, как только я чуть отдалился от калитки.

Ну вы-то, пацанва… Еще вас мне и не хватало.

— И что ты там тащишь? — спросил один из подростков, и его голос глухо резонировал в вечернем воздухе.

Он сплюнул под ноги. Я посмотрел на те ящики, что держал в руках, и улыбнулся сквозь усталость.

— Че замер? — последовал очередной вопрос, сопровождаемый очередным плевком через сжатые зубы… тем более, что в этом ряду зияли дыры.

Неужели действительно такие ребята считают, что это выглядит круто или грозно? В глубине души мне стало жалко их — не потому что они босота, одеты кое-как. Ну разве что потому, что не учатся, лишаются возможности стать кем-то значимым… Но главное, ведь думают, что можно вот так… Унижая других, забыть про собственное унижение.

В тот же миг во мне вспыхнула искра воспоминаний: я был таким же в прошлом — дерзким, бесшабашным, сгорающим от желания показать всем, на что способен. И вдруг стало ясно: я не могу позволить себе превращаться в сцену для чьей-то потехи.

И вот я улыбнулся ещё шире, чтобы скрыть тягучую неловкость, которая скользнула по позвоночнику.

— Ты чего лыбу давишь? — последовал третий вопрос, на который я также не собирался отвечать.

За мной реально следили. Я заметил движение краем глаза — не похоже на шум улицы, бликовали окна, в которых кто-то мог прятаться. До меня дошло: эта группа подростков выслеживала меня с реваншистским азартом, задумали подвести итог той ночи, когда околоточный прервал драку, а я сумел если не отбиться, то нанести урон своим обидчикам.

— Ну, что стал? Испуга-а-ался? — вальяжно протянул рослый парень, тот самый, которого я свалил в позавчерашней драке и которого мутузил, как в последние минуты своей жизни.

Он подошёл ближе, раскрывая плечи, и его кулаки на мгновение дрогнули в такт шагам.

— Зачем за мной следишь? — сказал я. — Ладно бы за девкой ходил по пятам, но за мной?

— Ладно, будет тебе тумаков — отсыплем с горкой, — зло сказал оскорблённый парень.

Как будто тут было еще что-то… не связанное напрямую со мной, обида другая.

Я отпустил глаза к своему набору инструментов… — а ведь у меня в руках не просто два ящика, а потенциальное оружие. Толпой они меня просто затопчут. Я поставил ящики на землю и медленно, словно на тренировке, развернул кисти рук, показывая, что могу действовать и без лишних слов.

— Я должен сказать: разойдемся миром. Идите себе по домам, я вам не припомню. Но если решите оставаться дальше… я не дам себя бить. Так вы смотрите, чтоб не пожалеть потом, когда кровь польется, — сказал я.

Рослый подросток, которого можно было бы уже назвать молодым мужчиной, покосился на меня, а потом стал оглядываться, словно искал одобрения действий у товарищей. Плечи сжались, и на секунду в его взгляде появился знакомый блеск — та нота дерзости, которая легко превращается в отчаяние.

— Давайте разойдёмся подобру, — еще раз предложил я, хотя уже и понял, что всё зря.

Но мальчишкам нужно давать шанс. Так, по крайней мере, с меня слетает моральная ответственность. Я предложил, они отказались.

— А ты откупись! Слыхали мы, что у тебя рубль с полтиной есть. Полтину нам не жалко оставить и тебе, а рубль… гони нам! — громко заявил другой детина. — И считай, что ты начал выплачивать долг за нос, что сломал.

Я усмехнулся, потом нарочито спокойно открыл один из ящиков, не спеша, чтобы показать свое спокойствие и уверенность. В одной руке у меня оказался молоток, в другой — напильник. Это были инструменты, которыми можно сделать много чего полезного для людей. Но теперь я держал их, как фехтовальщик держит свой клинок. Напильник был похож на римский меч, гладиус.

— Драться будем до смерти? — спросил я, спокойно вертя напильник кистью руки. — Я готов. А вы?

Пацаны переглянулись. Кто-то из них дернул плечом, другой попытался улыбнуться, но улыбка не вышла — губы зло съежились. В темном уголке двора зашевелились тени, будто кто-то наблюдал за нами. Почему-то я понял, что это тот мужик, который позавчера и был с этими пацанами, Демьян. Не лезет в разборки, но словно бы считывает меня.

Мальчишки вокруг замерли. Шум улицы словно отошел на второй план. В их глазах читался страх перед настоящей кровью. Взгляд за взглядом, словно по невидимой цепочке, они переводили на инициатора этого крестового похода — на своего вожака. Контраст был разительным: некоторые из малолетней шпаны едва доставали ему до груди, кутаясь в куртки, а он возвышался над ними, как монолитная скала.

Называть этого бугая «мальчишкой» или «пацаном» просто не поворачивался язык. Передо мной стоял сформировавшийся, матерый мужик с литыми плечами, тяжелой челюстью и мрачным взглядом исподлобья. Он был явно покрепче многих заводских работяг.

— Вдвоя… на кулаках. Не убоишься? — выдавил он, наконец.

Голос прозвучал глухо, с легкой хрипотцой. Явно этот малый подражал кому-то.

Я чуть прищурился, выдержал паузу, а после резко бросил слова так, словно вбивал гвозди:

— Ну давай. Если сам не струсишь. Но уговор такой: тот, кто перед другим на колени встанет, тот его верным псом станет. Слугой. Усек? — я оскалился. — Мое слово на том.

Я на колени становиться не желал, пусть хоть убьют. Но знал, как гордеца поставить в такую позу, даже и без желания оного.

На скуластом лице предводителя дернулась мышца, выдавая замешательство, которое он тут же попытался спрятать за неуверенной, но вынужденной хищной ухмылкой. Давать заднюю перед своими он не мог.

Пока он переваривал сказанное, я скользнул взглядом по толпе. Бинго. В задних рядах выцепил тех самых двух парней, которых прессовал вчера возле завода. Те самые, что позорно дали деру от моих угроз, позволив Ульяну уйти, не поделившись деньгами. Стоило нашим взглядам пересечься, как они тут же опустили глаза.

Бугай в это же время сделал резкий, властный жест рукой, отгоняя толпу назад. В этом движении читалось желание показать всем — он не просто контролирует эту свору из восьми пацанят, он безраздельно властвует над ними.

И вот он тяжело шагнул вперед.

Но мой взгляд вновь почти помимо воли скользнул чуть в сторону, за угол ближайшего дома. Все же это Демьян. Старший покровитель этой банды, тот самый скользкий тип, который позавчера терся возле Насти от имени какого-то «важного пуза»? Но не стоит отвлекаться.

Не отрывая глаз от противника, я медленно, почти ритуально опустил инструменты обратно в деревянный ящик. Но крышку закрывать не стал. Мало ли. Если правила полетят к черту и придется отступать с боем — не дай бог, конечно, — я должен успеть вооружиться в долю секунды.

Внутри меня разгорался холодный огонь. Правило прошлой жизни, выжженное на подкорке: никогда и ни при каких обстоятельствах не давай себя бить безнаказанно. Драку можно проиграть. Тебя могут сломать физически. Но проигрывать позволительно только как яростный боец, огрызаясь до последнего. Только так тебя будут уважать враги. И только так ты сам сохранишь уважение к себе. А безвольной боксерской груше вперёд по жизни ходу нет.

Я тоже шагнул вперед, выходя на расчищенный пятачок двора. Зрение сузилось, фокус внимания заострился на повадках рослого парня. В голове всплыли кадры нашей прошлой стычки: как он пер напролом, как двигался, когда я валил его на землю, чувствуя на своих ребрах глухие, выбивающие дух удары его подельников.

Арифметика боя была беспощадной. С таким зверем нельзя развязывать целое сражение. Он просто перемелет меня массой. Один, максимум два пропущенных удара — и моя прыть закончится, а вместе с ней, возможно, и здоровье.

В этот миг я остро, чуть ли не физически прочувствовал свой облик и свою досаду: мне жизненно необходимо в кратчайшие сроки привести свое новое тело в соответствие с характером и опытом. Диссонанс был чудовищным. Да, в росте я практически не уступал этому шкафу, мы смотрели друг другу в глаза. Но ведь я теперь сущий дрыщ — кости да сухожилия. Мой закаленный разум оказался заперт в сосуде, не готовом к такой войне.

Я чуть согнул колени, перенося вес на носки, и медленно поднял кулаки. Нужно было решать всё быстро.

Он тяжело шагнул вперёд. Я сделал несколько плавных, скользящих шагов навстречу, сокращая дистанцию. В эти секунды я быстро, словно листая картотеку, «постучался» в сознание своего реципиента: есть ли тут, на этой улице, в этом времени, какие-то особые ритуалы перед боем? Обязательные фразы, кодексы чести местных гладиаторов? Память тела молчала. Ничего такого, что нужно было бы неукоснительно соблюсти, не нашлось. Улица признавала только один закон — закон силы.

Мой противник растянул губы в самоуверенной ухмылке. В его голове бой уже закончился, он мысленно праздновал легкую победу над щуплым парнем. Вальяжно, даже лениво он потянул свою широкую ладонь к лацкану моего свисающего с плеч пиджака, явно намереваясь сгрести меня в охапку да швырнуть на землю.

Я не стал бить классическим кулаком. Чуть выдвинув вперед фаланги пальцев, сжав их до едва слышного хруста в монолитный камень, я на скачке пробил короткий, сухой удар снизу вверх. Точно в солнечное сплетение.

— Ху-ух! — бью на выдохе, всю мне доступную силу вкладываю в этот удар.

Из лёгких «предводителя местного дворянства» с сиплым свистом мгновенно вышибло весь воздух. Не давая ему даже осознать шок, я текучим движением перехватил его протянутую руку. Жесткий залом, рычаг на кисть, скручивание. Биомеханика сработала безупречно: чтобы спасти сустав от неминуемого перелома, тело того, кто явно до этой секунды считал себя богатырем, подчинилось физике и рухнуло вниз.

Колени с чавканьем погрузились в дорожную грязь.

— Ах! — единым, сдавленным выдохом разнеслось по темному двору. Коллективное удивление стайки прозвучало как лопнувшая струна.

Мой соперник стоял на коленях. Он судорожно, как выброшенная на берег рыба, хватал ртом воздух. Глаза его вытаращились — страшнее физической боли было то, что он видел.

Вот она, пыль дорожная, совсем близко.

Он оказался на коленях. Повержен за секунду. Сам того не желая и не успев ничего понять. Я увидел, как заблестели его глаза. В них стремительно скапливалась влага — еще мгновение, и этот здоровенный лоб разревется в голос от жгучей, невыносимой обиды.

Мне вовсе не хотелось, чтобы он потом сиганул в речку с камнем на шее, так что, выждав лишь только полсекунды, я отпустил его вывернутую кисть и процедил негромко, но так, чтобы слышал каждый:

— Как и уговаривались…

Я На этом я неспешно, не спуская, однако, с них глаз, отошел на пару шагов назад, к своим ящикам.

Пацанская братва оцепенела. Они смотрели не столько на меня, сколько на своего рухнувшего идола. Вожак еще несколько секунд тяжело стоял на коленях, переваривая унижение, а затем, словно ошпаренный кипятком, резко подскочил на ноги. Лицо перекошено, грудь ходит ходуном от нехватки кислорода, кулаки сжаты до побеления костяшек. Он был готов, забыв про всё, в слепой ярости ринуться в бой.

Страшная жажда сверкнула в его глазах: добить меня, растоптать. Уничтожить.

— Уговор! — спокойный, но лязгнувший металлом голос разрезал ночной воздух. Я не напирал, лишь с уверенностью победителя напомнил о ставках, которые мы зафиксировали перед этой короткой схваткой.

Бугай замер, будто напоровшись грудью на невидимое копье. Вся его ярость вмиг потухла. Он посмотрел на меня почти молящими глазами. Это подтвердило мою догадку: «слово пацана» в этом суровом микромире стоило очень дорого.

— Я не могу… не могу быть твоим слугой, — выдавил он, и в голосе этого взрослого на вид парня вдруг прорезались интонации растерявшегося, глубоко несчастного ребенка.

— Да ты так не беспокойся, — усмехнулся я, чуть смягчая прессинг. — Я же не собираюсь поступать с тобой так, как ты бы, не задумываясь, поступил со мной. Мои портки тебе стирать не придется, а зад свой я подтираю пока самостоятельно.

Сдавленные смешки раздались в толпе ребят. Не безусловное у него тут подчинение. Или мальчишки посчитали, что «Акела промахнулся», что теперь начинается пора другого вожака? Как это по-первобытному.

Вместе с тем я четко обозначил границу, дав ему понять, какая участь его могла бы ждать, захоти я втоптать его в грязь по-настоящему. Пойди он на попятную — потерял бы лицо навсегда. Было видно, что парень не из робкого десятка и отступать не привык, а нарушение данного при всех слова превратило бы его в абсолютного изгоя в этом самом «дворянском собрании».

— Ссор с вами я не ищу, — я говорил ровно, вколачивая каждое слово в умы слушателей. — Думаю, дела у нас с вами еще найдутся, общие. Может, и не на один рубль. А нынче… — я перевел жесткий взгляд на побежденного. — Бери-ка мои ящики. И неси к моему дому. Где я живу — ты знаешь, позавчера терлись там.

Затем я обвел тяжелым, изучающим взглядом всю замершую братву. В глазах пацанов плескалось щемящее недоумение. Нужно было закрепить успех прямо сейчас. Вбить гвоздь до шляпки.

— Ну что? Есть еще кто-то, кто хочет выйти против меня? Условия те же — становитесь моими слугами. Только с нуля. Вдруг мне и впрямь понадобится кому-то портянки и портки доверить стирать? — я выдержал паузу.

Стая молчала. Пацаны затравленно переглядывались, пряча глаза друг от друга. Смельчака не нашлось. Может, кто-то и хотел бы проверить свою молодецкую удаль, но уж больно страшный трофей стоял на кону.

Я развернулся и пошел домой. Шел уверенно, расправив плечи, как воин-триумфатор. Впереди лежала темная улица, а позади меня, словно почетный эскорт, бесшумным шлейфом тянулась пацанва. И совсем рядом, чуть за моей спиной, тяжело кряхтел и пыхтел, но покорно тащил громоздкие деревянные ящики с инструментом поверженный вожак.

Наверное, нечто подобное испытывали римские полководцы, вступая в Вечный город с победными знаменами. Я шел, чеканя шаг, и мне стоило огромных усилий удерживать лицо каменным. Губы так и норовили растянуться в снисходительной усмешке, но нет. Издеваться над поверженным врагом — тем более над парнем, который просто угодил в капкан уличных правил — было ниже моего достоинства. Это удел слабых.

Мы уже подходили к моему двору. Улица, до этого казавшаяся вымершей, вдруг начала оживать. Заскрипели хлипкие калитки, распахнулись двери убогих, покосившихся домишек, и на улицу стали вываливаться соседи. Они провожали нашу странную процессию округлившимися глазами, шептались, а кто-то и откровенно посмеивался в кулак, прячась за заборами.

— Ты глянь-ка… Прошка наш вышагивает, словно взаправдашний барин, — долетел до меня насмешливо-удивленный шепот местных «сорок» — дородных, основательных теток, привыкших перемывать кости всей улице.

Словно почувствовав гул голосов, а может, просто заметив движение в окно, из двери нашего дома выпорхнули мои женщины: матушка и сестра.

— Прохор! — ахнула мама.

Она театрально, в своем излюбленном, привычном до боли жесте всплеснула руками, округлив глаза от испуга. Понять, что именно тут свершается, она пока не могла.

А вот Настя… Она не бежала и не суетилась. Она спускалась по ступенькам плавно, как сытая кошка. Покачивая уже женскими, сформировавшимися бедрами, горделиво выпятив грудь, она медленно, с достоинством истинной королевы двора приближалась к нашей процессии.

Ее цепкий взгляд скользнул сначала по мне, а затем переметнулся на тяжело дышащего бугая, покорно тащившего арендованные инструменты. (Кстати, в голове мелькнула прагматичная мысль: надо будет без лишнего шума и проблем выкупить этот инвентарь, чтобы стал полностью моим). Он, конечно, и так мой — по наследству должен быть. Но плодить проблемы не стоит. Постараюсь по-честному выкупить.

— Игнатка… Не тяжко ли тебе? — пропела Настя медовым, тягучим голосом, остановившись прямо перед процессией. — Глянь, как раскраснелси. Утомился, поди.

Эффект был разрушительным. Боже, как он зарделся! Здоровенный, суровый уличный вожак вмиг покрылся такой густой, свекольной краснотой, что мне на секунду показалось: у парня сейчас не выдержит сердце, и всё это закончится обширным инфарктом прямо здесь, в дорожной пыли.

Ситуация читалась как открытая книга: этот бугай, поверженный мной физически, был, оказывается, наглухо, безнадежно влюблен в Настю. И осуждать его было сложно. Такая красотка, да еще с дерзким норовом, умеющая подать себя так, что у мужиков дыхание перехватывает — она же настоящая роковая женщина для всей здешней округи. Недаром и некий Буримов свои чресла к ней подкатывал.

Я мысленно застонал: ох и создаст же мне эта девка проблем! Это ж сколько таких вот «женихов» придется отваживать, чтобы не наделали глупостей и не обидели ее? Да-а-а, партию, так сказать, надо ей подбирать, и поскорее.

Я понял, что пора сбрасывать градус напряжения, пока Игната не разорвало от стыда на глазах у зазнобы.

— Спаси Христос, Игнатий, — произнес я чинно, громко и совершенно серьезно, не допуская в голосе ни единой издевательской нотки.

Потом подошел и спокойно забрал у него из рук тяжелые ящики. Пусть для всех этих кумушек-соседок всё выглядит так, будто он сам, по доброте душевной и мужской солидарности, вызвался подсобить мне с тяжелой ношей. Да, легенда так себе, шитая белыми нитками, но это был спасательный круг. Нужно было дать парню шанс сохранить остатки лица. Иначе загнанный в угол, униженный перед любимой девушкой парень начнет крутить в голове дурные мысли. И тогда вместо честного сотрудничества меня будет ждать заточка под ребро из-за темного угла.

— Приходи позже, под вечер, Игнат. Поговорим с тобой! — сказал я и вошел внутрь нашего убогого жилища.

Настя хмыкнула и проводила взглядом рослого парня. М-да… Был бы он с деньгами, Настя бы точно не раскидывала мозгами: природные инстинкты подталкивали её к Игнатию. Симпатия действительно есть, и, похоже, парень не знает, как её правильно показать — передо мной они выглядят как смертельные враги, но в реальности между ними ещё теплится что-то неясное.

Надо будет про Игната этого узнать побольше. Может, парень и неплохой? Просто ершится без меры. В любом случае для того, что складывается у меня в голове как план, помощники точно понадобятся. А ещё — местной шпаны тут хватает. Нужно иметь свою бригаду, как в девяностые, чтобы противостоять им.

— Но… как же, Проша? — спросила мама, поворачивая взгляд на быстро уходящих прочь парней и неодобрительно щурясь в сторону Насти, которая томно вздыхала вслед Игнатию.

— Вот так, мама, — ответил я, не торопясь, чтобы не сорвать паузу.

Но, видя её растерянный взгляд, решил добавить конкретики в ответ.

— С этой дворнёй я повздорил, но вышел победителем. Это мои вопросы, а что касается семьи, то платёж отсрочили на месяц, и только за этот месяц мы должны. Другой же месяц я отработал.

— Как же? — жалобно спросила мама.

Она вскинула было руки, собираясь меня обнять, но замерла — видно, сначала решила всё же оглядеть, а вправду ли я цел.

— Трудом честным, матушка. Я починил многие вещи у неё дома. И за это потребовал плату. Коли сказал, что наладим жизнь, то на то и кладу усилия.

Потом я насупился, сделал лицо, которое, по моему мнению, должно было явно показывать, кто здесь глава семьи. Пришёл добытчик, а дома шаром покати…

— Кормить меня в этом доме кто-нибудь собирается? — деловито спросил я. — Рубль я оставлял, купить еду было на что.

«А жизнь-то налаживается!» — подумал я, глядя на отцовский инструмент.

Калуга.

8 мая 1887 года

Дома царила такая теплая, почти забытая мной уютная атмосфера, что казалось, все тяготы внешнего мира вмиг растворились в полумраке углов. Мать — видимо, не без помощи Насти — умудрилась сотворить из скудных припасов поистине шикарный ужин. Но не без того, чтобы потратить изрядно из того рубля, что я выделил. Однако, медяки на столе лежали в большом количестве. Купила, но сэкономила. И правильно. Пока правильно.

Нужно поинтересоваться, где тут лучше отовариваться. Сам бы походил, присмотрелся. Да и рынок… это же такое место. И почему Прошка о нем ничего не знает. Это же первое место, где по логике обитает подросток. Мало ли… кренделя или баранка кто даст.

В своей прошлой жизни, будучи взрослым и обеспеченным человеком, я бы вряд ли осилил и половину того, что сейчас лежало в моей миске. Но теперь, когда этот молодой, истощенный организм яростно сигнализировал о хронической нехватке калорий и требовал наесться впрок, все мысли о диетах и правильном питании казались нелепой блажью, чуждым налетом цивилизации. Я ел жадно, почти первобытно.

Жирная свинина, тушеная в тяжелом чугунном котелке с горстью сушеных лесных грибов, заслуживала всяческих похвал. Мясо таяло во рту, пропитанное густым бульоном, а картошка, томленая в настоящей русской печи, рассыпалась на языке. У этой еды оказался невероятно яркий, насыщенный вкус с едва уловимой ноткой древесного дымка. Может быть, когда-то давно я и пробовал нечто подобное в дорогих фермерских ресторанах и даже оценил, но сейчас, для этого голодного мальчишеского тела, каждая ложка была чистым гастрономическим экстазом.

Мать с сестрой, глядя на мой зверский аппетит, заметно расслабились. Женщины хлопотали у стола, то и дело перекидываясь шутками, и со стороны казалось, что они не мать с дочерью, а две закадычные подруги. Порой в их разговоре проскальзывали такие ядреные, простонародные словечки и намеки, от которых мне, как юнцу, полагалось бы густо покраснеть и уткнуться носом в тарелку.

С улицы же, сквозь толстые доски двери, то и дело доносился приглушенный гомон, а потом кто-то от всей души засвистел. Там своя жизнь, пристраститься к которой хотела часть моего сознания, того, кого сейчас и звали на дворовую вольницу.

— Прошка! А Прошка! — надрывался чей-то звонкий, ломающийся голос.

Настя, подперев щеку кулаком, лукаво сверкнула глазами в мою сторону:

— Ишь ты… А я смотрю, братец, ты уличным-то теперь не «засохшая коровья лепешка», а цельный «Прошка». Гляди-ка, с такими замашками скоро и Прохором станешь, — усмехнулась она.

И тут же, словно невидимый режиссер за дверью подслушал ее слова, с крыльца донесся новый, более басовитый оклик:

— Про-охор! Выходи давай!

Я медленно, со смаком облизал ложку, положил ее на стол и, откинувшись на деревянную спинку скамьи, криво ухмыльнулся:

— Вот так, сестренка, это и делается. Глядишь, не только Прохором Ивановичем стану, а еще и «Его Сиятельством» величать будут.

— Ага, держи карман пошире, сиятельство! — прыснула со смеху Настя, махнув на меня полотенцем.

Я тяжело поднялся из-за стола. Привычка взрослого, независимого человека сработала быстрее, чем память реципиента: я даже не подумал о том, что в патриархальной семье малой должен просить у старших дозволения покинуть трапезу. Просто молча развернулся и направился к выходу.

Или не нужно просить? Я же мужчина в доме, принес рубль… Я, так выходит, теперь глава семьи. Кстати… а не мне ли стоит указывать сестре? Хоть она и старшая. А то мама моя насоветует…

Поразмыслив так, я решительно направился к выходу. Мать, замерев с ухватом в руках, проводила меня ошарашенным взглядом.

— Глянь-ка на него, Настя… Он меня уже и в грош не ставит, — растерянно пробормотала она. — Иной раз, бывало, раз десять пискнет, чтоб из-за стола-то вылезти разрешили, а нынче-то — вона как вышагивает, как барин.

— Сплюнь, матушка, да перекрестись! — осадила ее сестра, провожая меня задумчивым взглядом. — Если и дальше так дело пойдет, то только одно может значить — настоящий мужик у нас в доме, наконец, появился. Заживем!

— Ну да, заживем… — скептически вздохнула мать, принимаясь собирать пустые плошки.

Я же не стал вмешиваться в их разговор, вполне довольный тем, что услышал, а толкнул тяжелую дверь и шагнул в прохладные сумерки двора.

Свежий вечерний воздух мгновенно выстудил запахи печного дыма и еды. Неподалеку от крыльца, переминаясь с ноги на ногу и соревнуясь в меткости плевков сквозь зубы, отиралась стайка местных подростков.

Чуть в стороне, нахохлившись и спрятав руки в карманы безразмерных порток, хмуро стоял Игнат — местный «предводитель дворянства» и по совместительству гроза улицы. Когда я спустился по ступеням, Игнат вскинул голову. В свете далекого фонаря отчетливо была видна промелькнувшая в его глазах тень страха. Он явно напрягся, ожидая, что я продолжу утреннее унижение перед его же свитой. Но пацанское слово — оно и в девятнадцатом веке пацанское слово. Договор есть договор.

— Ну че, Прохор, пошли гулять? Девок за околицей щупать! — с напускной бравадой предложил один из парней, самый щуплый и самый горластый в компании.

Предложение прозвучало забавно. Мой внутренний взрослый мужик лишь мысленно хмыкнул: надо же, какие тут развлечения. Давненько я не проводил время таким вот интересным образом. Щупать девок… Черт побери, как же заманчиво! Но…

— Не сегодня, пацаны, — я искренне и с легким сожалением развел руками. — Завтра с утра на смену, на завод. Выспаться надо, иначе мастер шкуру спустит.

Горластый подросток осекся, удивленно заморгал, а потом недоверчиво сощурился, словно я сказал нечто совершенно несусветное:

— Ну… как знаешь. Только это… А с чего это ты нас каким-то чудным словом назвал? «Пацаны»… Это кто такие? Ты чего, жид, что ли, по-ихнему ругаться?

Я мысленно чертыхнулся. Ну конечно. Девятнадцатый век на дворе. Слово «пацан» еще не вошло в обиход, для них привычнее «мальцы», «ребята» или «парни». Прокололся на ровном месте.

Теперь надо б как-то выкрутиться. А тут ещё оказалось, что это не просто незнакомое слово.

— «Пацан» по-ихнему — это маленький хер, — вдруг блеснул познаниями в идише самый щуплый и мелкий парнишка в этой дворовой банде. — Среди нас таких нет. Хошь покажу?

Я едва не поперхнулся. Ну да, кому, как не самому младшему в стае, знать такие специфические подробности!

— Нет, избавь меня от такого зрелища. Это… другое слово совсем.

И тут же, хотя меня обвинили в серьёзном оскорблении, я едва сдержал кривую усмешку. Сказать бы об этом бритоголовым «пацанам» из того будущего, из лихих девяностых! Интересно, они бы перестали гордо называть себя пацанами, если бы узнали перевод? Вряд ли кому-то из авторитетов захотелось бы, чтобы его, хоть бы даже и в молодости, величали «маленьким членом».

Однако ситуацию требовалось как-то загладить, и я перевел взгляд на Игната. Рослый вожак явно чего-то ждал, переминался с ноги на ногу. Ну, вот и сделаю ему подарочек.

— Игнат, — спокойно произнес я, подходя к нему почти вплотную. — Освобождаю тебя от уговора. Не нужно быть моим слугой. Но взамен — ты забываешь дорогу к моим нервам и больше ко мне не цепляешься. Оставим всё в прошлом. По рукам?

Я еще не успел договорить и сделать последний шаг, как он с явным облегчением и радостью выкинул вперед тяжелую ладонь. Договор есть договор. Слово было сказано, и отменять его нельзя. Мы крепко пожали друг другу руки.

В этот момент Игнат всё-таки подался вперед и, так что я было подумал — неужто и этого недостаточно? Но тот, нервно оглянувшись на свою свиту, зашептал:

— А… Настя обо мне что-нибудь спрашивала?

Губы у него предательски дрожали, а вид был до того жалким и смущенным, что я искренне удивился. Вот оно что! Теперь всё понятно. Представляю, какие бури сейчас бушуют в душе этого переростка. Вчера его тайная, безответная любовь — моя сестра — видела, как я втоптал его авторитет в грязь. Для влюбленного пацана это катастрофа.

— Я вообще не хотел во всё это вмешиваться, — я со вздохом пожал плечами, отпуская его руку. — Но, знаешь… ты бы мог как-то иначе добиваться её благосклонности.

— Добиваться… чего? — Игнат тупо моргнул, запнувшись на сложном книжном слове.

— Внимания её, говорю, добиваться. Не пытайся брату своей зазнобы ребра пересчитать. Лучше цветов, что ли, с луга принеси. Воду от колодца дотащить помоги. Покажи ей, что ты мужик: что заботиться о ней можешь, а не только проблемы на пустом месте создавать, понял?

Наверное, со стороны эта картина выглядела абсурдно: я, мальчишка на вид куда младше, стою во дворе и учу жизни местного громилу-хулигана. Но мне было плевать. Пусть привыкают. Если я начну вести себя как взрослый, рассуждать здраво и по-мужски, то и отношение ко мне рано или поздно, а может даже быть, что и очень скоро, изменится.

На том и буду стоять.

Попрощавшись с мальчишками, я развернулся и зашагал обратно к крыльцу. Предстояло вернуться в дом. Точнее, в это убогое, продуваемое сквозняками жилище, которое мой мозг отказывался принимать как родной очаг. Для меня это была лишь временная база. Я уже дал себе клятву: сделаю всё возможное и невозможное, чтобы к следующей зиме моя семья жила в человеческих условиях.

В доме пахло остывшей печью. Женщины были поглощены своими вечерними хлопотами. Мать сидела за столом под тусклым светом лампы и раз за разом, с маниакальным упорством, пересчитывала тусклые медяки, сдачу с рубля. Она тихо бормотала себе под нос, прикидывая в уме сложную математику выживания: где купить муки, а где крупы, чтобы растянуть эти копейки еще хоть на несколько дней.

Настя сидела поодаль у окна. Прищурившись от нехватки света, она орудовала иглой: то ли штопала подол, то ли торопливо пришивала какие-то дешевые кружевные рюшечки к своему выходному платью. Ясно как день — девка собирается на вечернюю прогулку.

Я бросил короткий взгляд в слюдяное окно. В синих сумерках за частоколом мелькнул знакомый картуз и широкие плечи. Игнат, значит, далеко уходить не стал. Внял, что ли, моему совету? Или просто из упрямства? Так или иначе, новоявленный ухажер уже преданно маячил под нашими окнами.

Я же присел у окна, поближе к свету, и принялся разбирать отцовский инструмент, вернувшийся в мои руки. Пусть он пока ещё не мой, но одно ясно — обратно я его не отдам. Я и теперь брал его из ящика бережно, с благоговением, но по-хозяйски. Тусклый металл холодил пальцы, пах оружейным маслом и застарелой древесной пылью. Я методично, с какой-то медитативной аккуратностью превращал хаос в систему: напильники раскладывал строгим строем, от самого малого, бархатного, до крупного, драчёвого. Молотки с отполированными ладонью отца деревянными рукоятками ложились в свою нишу, гаечные ключи, которые лучше обернуть в чистую тряпицу, чтобы не разбегались, — в свою.

В самом дальнем углу деревянного ящика пальцы наткнулись на что-то чужеродное.

— А это ещё что за сюрприз? — едва слышно пробормотал я себе под нос.

Мать, возившаяся у печи, тут же обернулась, вытирая руки о передник:

— Проша, ты меня спросил о чем-то?

— Нет, матушка, это я сам с собой разговариваю, — отозвался я, не поднимая головы. — Отцовский инструмент перебираю, привыкаю.

Мать тяжело вздохнула. В её глазах, обрамленных ранними морщинками, мелькнула застарелая боль.

— Ты уж прости меня, сынок, что отдала я его тогда в залог. Сердце кровью обливалось, — голос у неё дрогнул, она подошла ближе, оперлась рукой о край стола. — Но в заводской казарме нам после смерти отца оставаться никак нельзя было. Там же пьянство кругом, двери не запрешь. Попортили бы сестру твою фабричные, да и меня там уже обижать начали… Так что вот, за инструмент мы эту развалюху и сняли. Худо тут, бедно, зато сами по себе, за дверью. А нынче, как ты ее починил, стала она крепкой.

Она помолчала, глядя на ровные ряды ключей, и добавила с теплой, грустной улыбкой:

— А батюшка твой, Царствие ему небесное, к инструменту своему относился, почитай, ласковее, чем ко мне. Пылинки сдувал. Порой, бывало, сидит вечером и прямо балакает с железяками этими, уговаривает их…

Я мысленно усмехнулся. Матери, простой женщине, этого не понять. Разговаривать с инструментом, может, и перебор, но для настоящего мастера его личный станок — это как верный боевой конь. Такого чужому наезднику не доверят — загонит. А личный ручной инструмент — это порой как любимая женщина, которую надо беречь пуще жизни. Никогда никому не позволять и пальцем тронуть, только в своих руках крепко сжимать.

Я вдруг поймал себя на мысли, что прямо сейчас, размышляя об этом, вовсю поглаживаю большим пальцем шероховатую, ребристую поверхность стального напильника. Тьфу ты, пропасть! И надо же было такому сравнению в голову прийти! Видимо, гормоны этого пубертатного тела всё-таки берут своё, подкидывая взрослому сознанию именно эти ассоциации.

Но, напильник в сторону я не отложил, продолжая машинально вести подушечками пальцев по металлической насечке.

Мой взгляд снова вернулся вглубь ящика. Глаз зацепился за пожелтевший краешек бумаги, торчащий из-под деревянной перегородки.

Я аккуратно разгрёб кучку мелких надфилей, отодвинул плотный моток странного материала, похожего на грубую ткань с наклеенным песком — местную, дореволюционную предтечу наждачной бумаги — и вытянул сложенный вдвое листок. Бумага была испачкана мазутным отпечатком пальца.

Я развернул её поближе к лампе. Почерк был торопливым, но разборчивым, с твердым нажимом.

«Господину инспектору Циммерманну. Доношу, что начальствующий в цехе Эраст Никитич Медников — злоумышляет, к тому склоняет и меня, супротив цеха нашего сборочного, брак намеренно допуская. Есть и иные злоупотребления…»

Я замер, перечитывая эти две строчки раз за разом. Дыхание на секунду перехватило.

— Матушка, — я постарался, чтобы голос звучал ровно, будто я просто интересуюсь, пока все в сборе, как бывало уже не раз. — А батюшка наш грамотный был?

Мать резко остановилась, уставившись на меня с искренним недоумением, плавно перетекающим в тревогу.

— Ты что же это, Проша? Болезнь тебе память отшибла? — Она подошла вплотную, пристально вглядываясь в мое лицо. — Так вестимо дело, что был! Ещё каким грамотеем слыл! Он же тебе сам книжки читал, а после и тебя чтению да письму обучил. Наську вон тоже буквы выводить заставлял, чтоб хоть имя своё подписать могла. Забыл, что ли⁈

Я мысленно дал себе затрещину. Опять прокол.

— Ну да… помутилось что-то в голове, запамятовал, — я виновато потер лоб, изображая усталость. — После той лихорадки всё как в тумане, матушка. Вспоминаю по крупицам.

Она покачала головой, но не осуждающе, а, скорее, сочувственно, и вернулась к печи, а я снова опустил глаза на записку.

Эраст Никитич… Смотритель цеха.

Ну вот если человек сука — то это всегда видно. Бывает, посмотришь на начальника мельком: вроде, нормальный же мужик. А приглядишься повнимательнее — козлина козлиной. А этот Эраст Никитич, со своей сальной физиономией и бегающими глазками, сразу всем обликом выдавал свою гнилую суть. С какого боку ни гляди, свин — он и есть свин. Эталонный пи… Эраст.

В голове, будто бы со щелчком, начали сходиться детали.

А разве не могли отца убить за то, что он собирался вынести сор из избы? За то, что не захотел участвовать в саботаже и даже решил рассказать начальству, как смотритель нарушает производственную этику?

Сомнений не было. Легко!

Скорее всего, Эраст гнал левый брак или продавал детали на сторону, а батюшка мой, человек, по всему понятно, внимательный и неглупый, что-то заприметил и это дело вскрыл. Принялся писать письмо инспектору, спрятал в ящик… и на следующий день «случайно» сорвался с лесов или попал под маховик. Несчастный случай на производстве.

Всё сходилось.

По спине пробежал неприятный, липкий холодок. Ведь в конце этой рабочей неделе на заводе я не просто починил станок. Я демонстративно, на глазах у всех, исправил брак в детали — брак, очевидно, намеренно допущенный! А потом ещё и начал расчищать отцовское рабочее место, заявляя на него права.

И Эраст Никитич видел это. И если он убил отца за то, что тот не захотел гнать брак… то что этот свиноподобный ублюдок сделает со мной, когда поймет, что я лезу в те же самые дела?

Калуга

8 мая 1887 года

«Меня же раздавят, как букашку, — холодно констатировал мой внутренний голос. — Смахнут и не заметят. Уж если они не побоялись взрослого мужика, моего отца, убить и вот так вот в канаву бросить…»

Ведь это было шито белыми нитками — мой отец никогда не пьянствовал, а тут лежит в канаве…

Так что теперь делать? Знакомому оперу из ФСБ позвонить? Нервная усмешка сама собой скривила губы. А может, пустить всё на самотек? Пойти на поклон к этому самому Эрасту, встроиться в его воровскую схему, стать покорным подельником и зарабатывать грязные деньги для семьи?

У меня есть такая черта: в критических ситуациях генерировать самые немыслимые, парадоксальные варианты решения. Такие, от которых на первый взгляд с души воротит. Мало ли, вдруг обнаружится, что особого отвращения к сделке с совестью я не испытываю, и этот путь на поверку окажется лучше всех других?

И тут же меня покоробило настолько, что я физически ощутил мерзкую дрожь, пробежавшую вдоль позвоночника. Злость на самого себя захлестнула с головой. Как вообще можно допускать такие мысли⁈

Даже мое «второе я» — сознание прежнего Прохора, забившееся куда-то на самые глухие задворки разума, — взбунтовалось. Мальчишка внутри меня требовал немедленной, праведной мести.

— Легко тебе возмущаться, — почти неслышно, одними губами, осадил я это призрачное сознание. — Ты-то свое уже отжил. От тебя только отголоски остались. А мне теперь эту кашу расхлебывать. И нужно как-то лавировать между этими жерновами, да еще так, чтобы Настю с матерью под удар не подставить.

Может, этот господин Буримов — знаковая фигура в городе? Вдруг он сможет чем-то помочь, если к нему обратиться? Но что я могу предложить такому влиятельному человеку взамен? Свои услуги? Или… Настю в пользование?

Тьфу ты, Господи! От этих мыслей стало еще тошнее.

Почему я в теле мальчишки⁈ Почему я не взрослый, крепкий мужик, который мог бы постоять за себя банальным, но весьма действенным в большинстве случаев способом — физически? В моем нынешнем состоянии, если у меня в руках не будет чего-то увесистого вроде лома, я даже против одного обрюзгшего Эраста не выстою. Не говоря уже о его возможных подельниках с заточками.

Итак, подобьем бабки. Выходит, что околоточный надзиратель, который меня сегодня настойчиво «предупреждал», и смотритель цеха Эраст — заодно. Какое место в этой коррупционной схеме занимает Матвей? Скорее всего, никакое. Если бы он был замешан в преступной деятельности против завода, то как минимум остановил бы меня на подлёте к деталям. Уж точно не дал бы задания расчищать тот самый станок, который явно готовился под списание не просто так. Очевидно, его вывод из строя был если не центром, то частью схемы нечестного обогащения.

Записку я сунул глубоко в карман. Матери, разумеется, ничего не сказал. Насте тоже не буду показывать. Женские переживания ни к чему хорошему не приведут: начнут только мешать, причитать и опекать на каждом шагу. Мол, туда не ходи, сюда не лезь, током убьет или спиной на топор упадешь… и так десять раз подряд.

Нет, эти предупреждения не лишены смысла, конечно, но вот как они помогут мне выбраться?

Топор ещё этот в мыслях. Я задумчиво посмотрел в темное окно. А ведь Родион Раскольников, герой Достоевского, жил где-то примерно в это же время? Или раньше? Забавно было бы почитать криминальную хронику Петербурга. Особенно статистику изменения численности старух-процентщиц.

Утро следующего дня выдалось суетливым и полным бытовых хлопот. Не только я собирался на работу. Мои женщины также работали. И сейчас мама суетилась у печи, разогревая еду.

— Сегодня без завтрака никто не уйдет, — сказала матушка.

— Когда такие роскошества были? — вздохнула сестра.

Я нахмурился — только ещё утро, а голос у неё уже усталый. Как оказалось, мать тоже работала — брала чужое белье в стирку, истирая руки в мыльной воде ради лишней копейки. Да и сестрица моя не сидела без дела. Она подрабатывала прислугой: ходила в один, судя по всему, далеко не бедствующий дом, где через день делала тяжелую генеральную уборку.

Платили Насте не всегда деньгами, чаще отдавали жалованье продуктами, но в нашем нынешнем положении это было даже к лучшему. Да и работа, по словам сестры, оказалась вполне безопасной: хозяин дома — древний, высохший старичок, давно уже не интересующийся молоденькими девушками, а хозяйка днём не бывала дома, вела уроки в женской гимназии.

Получалось, что до вчерашнего дня единственным, кто в семье почти ничего не зарабатывал, был я. Ну уж нет. Теперь всё изменится — да и уже изменилось.

Утренний воздух был зябким. Я влился в густую, серую толпу мастеровых, стекающуюся к заводским воротам под протяжный, низкий рев гудка.

— А ну, ходи сюда! — вдруг окликнул меня знакомый сиплый голос у самой проходной.

Я едва сдержался, чтобы, в лучших традициях тех дворовых пацанов, с которыми общался вчера, не сплюнуть сквозь зубы прямо на брусчатку. В своей прошлой жизни я вполне уважительно относился к представителям власти — порядочных людей в органах всё-таки больше, чем беспредельщиков. Да и в этом времени наверняка найдутся служители закона, к которым я проникнусь искренним уважением. Но теперь…

Сейчас, глядя на злорадно ухмыляющуюся, сытую физиономию околоточного (или городового, черт их тут разберет в этих званиях), мне хотелось лишь брезгливо поморщиться. Типичный «оборотень в погонах». Мент поганый. Этот единственный знакомый мне пока представитель правоохранительной системы стоял, расставив ноги, и, как хозяин положения, манил меня пальцем.

Сделав вид, что не расслышал, я попытался прошмыгнуть мимо него в ворота, слившись с толпой рабочих.

— А ну стой, щенок! — прошипел тогда околоточный.

Он вдруг рванул наперерез, сократил дистанцию и мертвой хваткой вцепился мне в руку выше локтя. При этом его глазки воровато стрельнули по сторонам — нет ли поблизости заводского начальства или свидетелей почище.

Ну-ну. Не такой уж он и бесстрашный, этот хозяин улицы. Он боится. А значит, подача вовсе не за ним.

— Чего вам? — холодно спросил я, попытавшись выдернуть руку.

Не вышло. Мальчишеских силенок откровенно не хватало против взрослого, откормленного на казенных харчах мужика. Околоточный наклонился ко мне, обдав кислым запахом дешевого табака. Глаза его недобро сузились.

— Слушай сюда, — процедил он почти в самое ухо. — Если тебе сегодня Эраст Никитич что-то предложит, даже не вздумай отказываться. Иначе сильно пожалеешь. Пострадаешь и ты, и мамка твоя… И уж точно — сестренка. Ты меня понял?

Внутри меня всё заледенело от бешенства при упоминании Насти, но внешне я постарался сохранить спокойствие. Как же мне всё-таки нравится, когда откровенные идиоты формулируют вопросы именно так! В юридическом смысле придраться потом ко мне будет невозможно — ведь я не давал своего согласия на преступление.

— Понял! — звонко ответил я, резко и неожиданно дернув плечом, наконец-то вырывая руку из захвата «фараона» (кажется, именно так этих служивых прозвали в народе).

Околоточный самодовольно усмехнулся, поправил портупею и отступил на шаг, пропуская меня.

Я зашагал к цеху. Конечно, я его понял, да ещё как. И в этом ответе не было ни грамма лжи. Вот если бы он прямо спросил: «Станешь ли ты делать всё по указке Эраста?», тогда пришлось бы выкручиваться. Ведь делать то, что прикажет этот ублюдок, я, разумеется, не собирался.

Более того, теперь я четко знал, кто мой враг. И пусть не сегодня, пусть чуть позже, но мне придется плотно сесть на хвост этому свиноподобному существу, по какой-то нелепой ошибке назначенному смотрителем в Главные паровозные мастерские. Разузнать все обстоятельства гибели отца, вскрыть их воровские схемы и понять, что вообще здесь происходит — вот какую задачу я теперь перед собой ставил. И я ее решу.

Я едва успел войти в пропахший мазутом и раскаленным металлом цех, как из-за ближайшего токарного станка на меня вылетел Матвей.

— Вот ты где, сорванец! — запыхавшись, выдохнул старик, хватая меня за плечо. В его глазах читалась какая-то суетливая тревога. — Беги-ка ты, Прошка, быстро в заводскую школу! Там сегодня писарь сидит. Возьми у него справку о грамотности… ну, или о безграмотности, какая выйдет. Ты же у нас хоть немного, да читать-писать умеешь?

Я молча кивнул, изрядно удивленный. На фоне утренних угроз от полиции такая внезапная активность и, казалось бы, совершенно искреннее участие старого мастера в моей судьбе выглядели как минимум подозрительно. Но отказываться было глупо.

— Вон, приказ от самого господина Циммерманна спустили! Велено, значит, чтоб тебя быстрее в штат оформляли, — суетливо забормотал Матвей, наставительно подняв вверх заскорузлый, въевшийся в мазут указательный палец. — Ученик — это ж тебе не просто так, это оформление на бумаге! Имя твое всамделишными чернилами впишут, всё по-взрослому! Тута и о грамотности ведать начальствующим потребно. Или чтоб в школу тебя определять.

— Матвей Ильич, — я прищурился, внимательно глядя на старого мастерового. — А в чем подвох? Что удумали?

Что это он сегодня такой добрый, участливый. Всё мне разъясняет. Люди так быстро не преображаются. Я нутром чуял: у Матвея есть какой-то свой, серьезный интерес выпроводить меня с завода прямо сейчас. Скудная память моего мальчишки-реципиента услужливо подсказывала заводские реалии: учеником можно числиться хоть месяц, бегать на посылках, получать свою полтину в день, но при этом ни в каких бумагах не фигурировать. Официальное оформление — это уже для подмастерьев. С чего вдруг такая забота о пацане, которого еще вчера гнали в шею?

Дед сделал вид, что не услышал меня. Но я не отступался, просто сформулировал иначе да произнёс старательно, погромче:

— Вы уж простите, Матвей Ильич, но я пойду у начальства спрошу разрешения отлучиться.

Ведь это ему только выгодно, и тут всё прозрачно. Вот я сейчас срываюсь и убегаю. В цех заявляется традиционная утренняя проверка (которая, кажется, была единственным реальным занятием местного руководства). Меня на рабочем месте нет. «А где Прошка?» — спросят господа инспекторы. А Матвей разведет руками: «Да сбежал малец, неисполнительный оказался. Не стоит его оформлять, пусть так, на побегушках за полтину снует тут». И всё. А эту полтину дед потом будет радостно пилить пополам.

— Плохо, ой плохо, когда сопляк-ученик в словах своего мастерового сомневается! — поняв, что это мимо ушей уже не пропустишь, картинно поджал губы дед, всем своим видом изображая оскорбленную невинность. — Но коли такой недоверчивый — будь по-твоему. Вон, у проходной смотритель цеха стоит, Эраст Никитич. Иди у него и спрашивай!

Видимо, старик рассчитывал, что я струшу и не пойду к грозному начальнику, который горазд был тумаки хилой ребятне раздавать. Если честно, этого обрюзгшего Эраста мне было даже немного жальпосле того, как я сам увидел, какая у него дома сварливая жена-мегера. Но здесь, на заводе, он был полноправным царьком, и жалость уступала место холодному расчету.

Я решительно зашагал к проходной.

— А, Прохор! — вдруг пропел Эраст совершенно елейным голоском, едва я приблизился.

Это ещё что за песенки? Уж лучше бы он орал или смотрел презрительно. Я стрельнул в него полным подозрений взглядом.

— Да-да, не сомневайся! — продолжил смотритель ровным, подчеркнуто дружелюбным тоном. — Это я сам еще до гудка нашел Матвея и велел тебя в школу отправить. Руководство наше удумало, что все ученики должны бумагу оттуда принести, проверить, кто насколько грамотен. А уж после начальство решать будет: направлять вас в вечерние классы, али и так сойдет.

Краем глаза я заметил проходящего неподалеку мастерового Данилу. Отлично. Я специально громко, так, чтобы Данила точно услышал, ответил:

— Слушаюсь, Эраст Никитич! Прямо сейчас иду за справкой, как вы и велели!

Если что — у меня будет свидетель. Данила подтвердит, почему меня не было на рабочем месте во время утреннего смотра.

Память реципиента тем временем уже развернула в моей голове карту местности. Я направился к воротам, но у самого выхода не удержался и бросил взгляд через плечо.

Картина маслом: Эраст Никитич стоял у проходной и вполголоса, весьма напряженно, беседовал с тем самым утренним ментом — околоточным. Ой, нехорошо.

Но теперь, раз объявлено, надо идти. Я вышел за ворота. Заводская школа устроена была недалеко, минутах в десяти быстрого шага. Нужно было только пересечь парные железнодорожные пути, густо заставленные черными товарными вагонами. Впрочем, даже если бы чужая память не вела меня так четко, долго плутать бы не пришлось — звук паровозных гудков и запах угольной гари служили отличным ориентиром.

Здание школы было «красным». В народе так называли любые казенные постройки из неоштукатуренного кирпича — яркого, с характерным рыжим отливом. Под двускатной крышей, пусть и на двух этажах, вряд ли могло поместиться больше трех классов. Да и учеников, наверное, тут было негусто.

Я прикинул в уме: в нашем цеху, кроме меня и Ульяна, бегали еще четверо пацанов-учеников. Забитые, диковатые, они ни на шаг не отходили от своих мастеровых и преданно заглядывали им в рот — явно те были их единственными наставниками. Во время смены эти ребята даже не пытались как-то притереться к остальным. Понятно: догадывались, что их бы послали далеко и надолго. Общение с чужаками было привилегией «статусных» рабочих, а не пацанвы. Если посчитать по всем цехам, фабричных учеников в эту школу набралось бы от силы человек двадцать. Скорее всего, в основном здесь, в школе, протирали штаны дети самих мастеровых.

— Куды прешь? — грозно просипел на меня дед с вахты.

Ого! По своей прошлой жизни я привык, что в школах на охране обычно сидят бабушки — божьи одуванчики. Но тут путь преградил матерый седой мужик с выправкой отставного унтера. Такой, случись сейчас война, первым бы пошел в штыковую и еще дал бы фору молодым новобранцам.

— Из Главных паровозных мастерских прислали, — доложил я по-военному четко. — Велено бумагу взять о моей грамотности.

— Вон что. Так это тебе к Элеоноре Рудольфовне, — дед сурово сдвинул кустистые брови. — Но гляди в оба, малец: с ней не забалуешь! А коли обидишь учительницу, так зажму промеж колен да отхлещу вожжами по-отечески. Усёк?

Чтобы не рассмеяться в лицо этому грозному стражу храма знаний, я сделал предельно серьезную мину и почтительно кивнул. Дед махнул рукой, указывая направление.

Впрочем, заблудиться здесь было просто негде. Наверх вела единственная лестница, а внизу все двери, похожие на классные, оказались заперты на массивные висячие замки. Не учили, выходит, с утра. Только после смены или, по особому распоряжению смотрителя цеха, на пару часов до окончания отпустить могут.

Я неспешно поднимался по скрипучим деревянным ступеням, машинально отмечая про себя: могло бы заводское начальство и перилами эту небезопасную конструкцию обеспечить! Вон, вдоль стен нашего цеха куча бесхозных труб валяется — бери да вари! Ну или паяй, клепай, если сварки нет. Но это так… проснулась профессиональная привычка инженера прикидывать, что и где можно улучшить.

А на самом деле на меня вдруг накатил мандраж.

Причины-то очевидны. Если судить по местным меркам, я человек не просто образованный — я интеллектуал уровня министра промышленности Российской Империи! Да что там министр… Он, может, устройства современных станков не знает, просто организатор хороший. А вот главным советником министра по модернизации производства я бы мог стать в два счета.

Может, ну его всё? Бросить завод да рвануть в Петербург? Пробиться к министру и предложить свои гениальные услуги!

Я прямо наяву представил, как этот столичный сановник радуется появлению в его роскошном кабинете худощавого, нескладного подростка. Стою я такой — вечно голодный вид, потертый, шитый-перешитый пиджак с чужого плеча, отцовские, не по размеру большие сапоги… А министр мне с порога кидается на шею: «Ах, Проша, голубчик! Как же я тебя заждался!» — и тут же дарит мне особняк на Невском проспекте и тысячу десятин земли в придачу. Что и говорить, обязательно еще и дочку свою, красавицу, отдает замуж за меня.

Тьфу ты, понесло же от нервов! Я тряхнул головой, отгоняя дурацкий сарказм.

Я стоял перед единственной незапертой дверью на втором этаже, за которой, очевидно, и находилась та самая суровая Элеонора Рудольфовна — наверняка старая, злая, желчная тетка в очках, — и не решался постучать.

Как же себя вести? Прикидываться полным дурачком невыгодно — дураков без блата и происхождения наверх не пускают. Но и показать свой реальный ум — значит подписать себе приговор. Как я объясню, откуда у сопливого мальчишки знания, способные за полгода полностью усовершенствовать сборочный цех, чтобы он работал вдвое быстрее и качественнее? В жандармерию упекут быстрее, чем я слово «конвейер» произнесу.

Я уже занес руку для стука, как вдруг дверь резко распахнулась наружу. Я едва успел отшатнуться, чтобы не получить тяжелым дубовым полотном прямо по лбу.

В дверном проеме показалась… она.

Вот же засада! Сердце моментально ухнуло куда-то в желудок, а потом забилось с утроенной частотой. В голове образовалась вязкая каша из обрывков мыслей. Я попытался с ними бороться, но подростковые гормоны моего нового тела разом ударили в голову, как крепкое вино.

Какая там старая злая тетка! Передо мной стояла потрясающе красивая молодая женщина. И смотрела она на меня свысока — холодно, вызывающе и бесконечно высокомерно. Аж до предательской дрожи, на борьбу с которой, кажется, теперь тратились все мои силы.

Калуга

9 мая 1887 года

— Ну, что там у тебя? — спросила строгая прелестница подчеркнуто деловитым тоном.

Крайне странные ощущения будоражили меня в эту секунду. С одной стороны, мой взрослый, закаленный разум прекрасно понимал, какие именно физиологические процессы сейчас посетили этот молодой организм. Я буквально чувствовал этот химический коктейль из гормонов в крови. Тех самых, что обычно влекут за собой либо полный ступор, либо, напротив, такой прилив бурной фантазии, что любой самый щуплый паренёк вдруг становится неотразимым. По крайней мере, самому себе кажется таковым.

Я мог бы, и почти без труда, зажать все эти эмоции в кулак. Перекрыть им кислород, загнать на задворки сознания и не дать вырваться наружу. Мог, безусловно. Но зачем? Это же просто превосходно, это настоящий полет. Я жив, я молод — и так потрясающе полно ощущаю это именно сейчас, когда увидел эту девушку и на мгновение опешил.

— Ну так что? — повторила она, чуть нахмурив тонкие брови. — Что у тебя?

— У меня? — переспросил я, показательно ткнув себя пальцем в грудь. — Да, собственно, всё хорошо. Я бы даже сказал, местами изумительно.

Девушка замерла. Затем пристально, с подчеркнутым холодком окинула меня взглядом с ног до головы. Словно на заговоривший вдруг предмет мебели или на забавную, но неизвестно где и в чём вывалявшуюся дворнягу. Ощущение, хотелось бы отметить, не из приятных.

Но я не привык оставаться в долгу. Тоже посмотрел на нее. Спокойно, уверенно и самую малость оценивающе. Мадемуазель мгновенно смутилась, щеки ее зарумянились, и она явно растерялась, не зная, куда деть руки. В следующую секунду я даже подумал, не переборщил ли. Вдруг я явил ей сейчас такой сальный, прожженный взгляд, за который в приличном обществе можно было бы и по щекам схлопотать?

— Так ты, значит, пришел ко мне за освидетельствованием на грамотность? — наконец, выдавила она, стараясь вернуть голосу прежнюю строгость. — С завода? Ну да откуда еще…

Дамочка скептически осмотрела меня с ног до головы. Мда… такое себе зрелище. Я хотел отзеркалить взгляд, примерно так же ее осмотреть. Но… во время остановился. Все же девушка. И такие «осмотры» могли быть расценены, как похабщина.

— Хотелось бы заметить, что вы необычайно прозорливы, — ответил я, продолжая смущать собеседницу.

И работало это не столько за счет взгляда или уверенной манеры поведения. Главным оружием стал контраст. Слова и интонации, которые я использовал, никак не вязались с моим внешним видом. Перед ней стоял почти что босоногий мальчишка: худой, долговязый, в мешковатой одежде, угловатый и нескладный. Из тех, кто в лучшем случае должен уметь накорябать свое имя, и то с тремя ошибками. А тут — такие речевые обороты.

— И где только слов таких набрался… — тихо, скорее, сама себе, пробормотала она.

Девчонка — а для меня она была именно девчонкой, ибо личность взрослого человека внутри этого тела хоть и адаптировалась к новым реалиям, но никуда не растворилась — она взяла себя в руки. Снова нацепила маску деловитости.

Мне было изрядно забавно наблюдать за этой трансформацией. Очевидно, что она смущена и пытается спрятаться за напускной холодностью. А я откровенно упивался этой ситуацией. Ведь передо мной стояла настоящая красавица. Подколотые в причёску завитки волос то казались русыми, то отливали чернотой, глубокие карие глаза смотрели внимательно, зорко. Но румяные щечки и пухлые губы, будто у фарфоровой куклы, мешали воспринимать её взрослой, суровой учительницей.

А именно такой она и хотела казаться.

— Грамоту знаешь? — бросила барышня, резко отворачиваясь и подходя к массивному учительскому столу.

Я подошел следом, скользнув взглядом по столешнице. Там уже были аккуратно разложены принадлежности для письма. Бумага, чернильница и ручка. Тут я немного удивился, да и память парнишки тоже всколыхнулась. Качественную ручку с металлическим пером, тускло поблескивающим теперь в свете из окна, здесь могли позволить себе далеко не все. А она позволила…

Училка тут не по нужде, а по признанию? Идейная! Люблю таких. Умница, красавица, правда не комсомолка и вряд ли спортсменка. Ну да какие ее годы!

Мой взгляд заострился на ручке, лежащей на зеленом сукне. Вещь по здешним меркам дорогая, статусная. Я скользнул взглядом по перу и темному ребристому фидеру с тонкими канавками — той самой хитроумной системе, которая позволяла чернилам стекать равномерно, избавляя бумагу от клякс, а пальцы от несмываемой чернильной тени.

А ведь, если задаться целью, можно было бы даже на паровозном заводе выделить пару станков, ну и приобрести инструменты ювелира… и делать ручки. Я бы на месте руководства задумался над диверсификацией производства.

— Смею надеяться, что грамоту немного знаю, — спокойно ответил я, выдерживая её взгляд. — Но прежде чем мы перейдем к делу, могу ли я поинтересоваться вашим именем, сударыня?

Терпение у «сударыни» оказалось далеко не безграничным. Она вспыхнула, а её тонкие пальцы раздраженно барабанили по столешнице.

— Так, прекращай всё это шутовство! — резко бросила она. — Или мне Архипа позвать, чтобы вожжами тебя уму-разуму научил? И где только слов-то таких барских нахватался? Прислуживал кому образованному? Или что?

Меня эта вспышка лишь позабавила. Знал ли я местную грамоту? В своей прошлой жизни я обладал если и не каллиграфическим, то весьма уверенным, разборчивым и красивым почерком. Спасибо старой советской школе образца пятидесятых-шестидесятых годов. Нас тогда учили выводить каждую букву с нажимом и волосяной линией, а не черкать по бумаге теми нечитаемыми куриными лапами, которыми привыкла общаться молодежь моего покинутого времени. А уж приписать на конце слов твердый знак, как того требовала здешняя орфография — наука нехитрая. Справлюсь.

— Напиши своё имя! — отрезала она непререкаемым тоном школьной учительницы, так и не удосужившись представиться.

Я, конечно, и так знал, как ее зовут. Но мне хотелось сломать этот официальный лед. Вся ситуация отдавала легким абсурдом. Для нее я был просто мальчишкой, фигурой с самого дна социальной лестницы. К тому же разница в возрасте: ей девятнадцать, мне в этом теле — шестнадцать. В здешних реалиях эти три года возвышались как бетонная стена, непреодолимый барьер. Но если мы не познакомимся как люди, мне по-прежнему останется общаться только с Настей да с грубияном Игнатом.

Я неторопливо взял ручку. Металл приятно холодил пальцы. По старой мышечной привычке я потянулся к стоящей рядом открытой чернильнице и макнул в неё кончик пера.

Девушка презрительно фыркнула. На ее миловидном лице проступила торжествующая усмешка образованного человека, смотрящего на дикаря.

— Это ручка с резервуаром. Ее не нужно макать в чернильницу, — снисходительно протянула она, словно объясняя аборигену, что микроскопом не обязательно колоть орехи, у него другое назначение.

Я выдержал паузу, позволив лишней капле сорваться с пера обратно в стеклянный пузырек.

— Ну, в таком случае на этом столе вообще не должна бы стоять открытая чернильница. Разве это не логично? — произнес я совершенно ровным, рассудительным тоном.

Она осеклась. Открыла рот, чтобы выдать гневную отповедь, потом закрыла. Крыть мою логику оказалось попросту нечем.

Пользуясь ее замешательством, я опустил перо на плотную бумагу. Сначала медленно, приспосабливаясь к инструменту, вывел первую букву своего имени. Это оказалось даже приятно — перо шло по бумаге поразительно мягко, не цепляясь за волокна, напоминая по балансу и ходу хороший, дорогой «Паркер».

Поняв это, я позволил руке расслабиться. Перо заскользило быстрее, оставляя за собой ровную, изящную вязь букв. И, не удержавшись, я начал писать, негромко, но с выражением проговаривая вслух каждое слово:

— Я встретил вас — и всё былое… в отжившем сердце ожило…

Приоткрытый то ли от крайнего возмущения, то ли от глубокого шока ротик молодой красавицы стал мне лучшей наградой за это откровенное хулиганство. Мой взгляд невольно зацепился за ее губы. Такие манящие, мягкие.

Внезапно кровь с такой силой ударила в голову, что даже в ушах зашумело. Биологический возраст взял свое: гормоны плеснули в систему бензином, стремясь начисто помутить взрослый, расчетливый рассудок. На какую-то долю секунды я откровенно опешил, чувствуя, как меня накрывает горячей, первобытной волной юношеского вожделения.

Я понял: если прямо сейчас не ударю по тормозам, если не скручу эти разбушевавшиеся подростковые эмоции в железный кулак, они захлестнут меня с головой. И тогда обратной дороги не будет. Я натворю таких чудес, за которые потом придется краснеть, как спелому помидору, проклиная собственную несдержанность.

Развлеклись — и ладушки.

— Прошу простить за мою вольность, сударыня, — совершенно естественно, без какого-либо юродства или кривляний сказал я. Решив добавить малую толику смущения, я негромко произнёс: — Попробую сослаться на свой дурной возраст и играющие внутри гормоны. Впредь я постараюсь быть сдержаннее.

Хотел я повиниться, чтобы девушке удобнее было общаться сугубо в деловом русле, закончить все дела и вернуться на завод. Но вышло так, что вся её растерянность вмиг превратилась в возмущение.

— Да ты кто такой вообще⁈ — вдруг разом сбросила свою суровую маску девчонка. Она всплеснула руками, отчего перо, оставленное на столе, едва не скатилось на пол. — Это что, розыгрыш какой-то? Аркадий Леонтьевич подослал? Это вы от него⁈ Так и передайте ему, что…

— Я не имею чести быть лично представленным некоему Аркадию Леонтьевичу, — мягко, но веско перебил я ее, глядя прямо в глаза. — Но если этот человек настолько вас смущает и ведет себя таким образом, что вы в каждом встречном ждете от него каверзы, то этого господина я уже заочно не уважаю.

Слова подействовали как заклинание, выбивающее опору под ногами девчонки. Вот как стояла она, так и плюхнулась обратно на свой жесткий учительский стул. Вся ее напускная строгость испарилась окончательно. Теперь девчонка казалась такой растерянной и беззащитной, что стала от этого еще более милой. Мне, взрослому мужчине, запертому в этом нелепом теле, вдруг нестерпимо захотелось подойти, обнять ее. И не только в пошлом, физиологическом смысле — хотя отрицать наличие и таких первобытных порывов было бы глупо, — а, скорее, чтобы защитить. Оградить от тревог.

Я с силой мотнул головой, отгоняя это внезапное наваждение. Нужно держать себя в руках.

— Элеонора Рудольфовна, — произнес я, спокойно наблюдая за ее реакцией, — смею надеяться, что я человек грамотный. Мой батюшка обучал меня на совесть, и я готов к тому, чтобы вы меня нынче же экзаменовали. Но не могли бы вы мне подсказать одну деталь? Ибо я пребываю в некотором смущении: для чего вообще простому рабочему парню нужно это освидетельствование?

— Потому что подмастерьем тебе не быть, если грамоты не знаешь. Нынче такие правила установлены на заводе, — растерянно, но всё-таки возвращаясь к деловому тону, ответила девушка, нервно поправляя манжету платья. — Иначе же школу посещать будешь обязан… Да и как же станешь работать, если не учён? Но чтобы ко мне посылали за освидетельствованием в рабочее время? Странно это.

«Ну да… Словно бы хотели убрать с глаз долой. Но зачем?» — думал я.

Вот только логически мыслить мешала одна симпатичная особа, причем только одним фактом своего присутствия. Меня вновь распирало от желания выдать что-нибудь эдакое. Например, заявить, что я готов просиживать штаны в этой школе хоть каждый день с утра до ночи, если только у меня будет такая очаровательная учительница. Но усилием воли я всё же сдержал очередной порыв. Рано. Только снова напугаю.

— А вы смогли бы написать мне такое освидетельствование, что не только я грамотен, но обладаю знаниями на уровне… скажем так, гимназии? — осведомился я, чуть склонив голову вбок.

— Ну, это ты хватил! — она вдруг искренне улыбнулась. Мол, хорошая шутка, малец.

Улыбка оказалась просто феноменально очаровательной, теплой, мгновенно преобразившей ее лицо. Впрочем, она тут же осеклась и слегка покраснела, осознав, что позволила себе лишнюю вольность.

— Подобное свидетельство тебе даже в самой гимназии так просто не дадут. Не слишком ли много ты о себе возомнил? Стихотворение, признаю, весьма интересное. И я оценила, самой интересно творчество Федора Ивановича Тютчева. Как и то, что написано оно аккуратным почерком и почти без ошибок. Но ты совершенно пропускаешь еры! Это где ж так учили?

— Да, есть такой грешок. С ерами я как-то исторически не дружу, — ответил я, комично состроив сокрушенное выражение лица и картинно разведя руками. — Может и еры с ними?

Она снова улыбнулась. И эта легкая, всё время сдерживаемая улыбка была естественной реакцией именно на меня. Если бы я сейчас был не я, а просто тот долговязый мальчишка, всего лишь бесправный ученик мастерового, то подобную реакцию юной барышни можно было бы расценить весьма однозначно. И, черт возьми, мне этого очень хотелось.

Но я понимал: не все желания сходу воплощаются в жизнь. Между нами пока лежала огромная социальная пропасть. Впрочем… есть и другое хорошее правило. Нет ничего невозможного. Особенно для человека, который планомерно работает над собой и не прогибается под окружающий мир, а упрямо меняет его под себя. Каким бы сословным, косным и несправедливым этот мир ни был.

— Прошу вас, вы вольны меня проверить, — спокойно предложил я, не отводя взгляда. — Любой предмет на ваш выбор. Может быть, математика или физика? Или, если угодно, можете измерить мои знания в области механики.

Девушка замерла, недоверчиво вздернув подбородок. В её карих глазах мелькнул внезапный азарт пополам с раздражением. Она явно решила раз и навсегда поставить нахального выскочку на место, использовав самый тяжелый калибр из своего арсенала.

— Что ж. Диф-фе-рен-циальные уравнения? — по слогам произнесла она.

Элеонора Рудольфовна немного прищурилась, внимательно следя за моим лицом. Казалось, она искренне ожидала, что это сложное, зубодробительное для простолюдина словосочетание прозвучит для меня не просто пустым звуком, а изощренным ругательством. Наверняка ждала, что сейчас фабричный мальчишка растерянно заморгает, стушуется и трусливо пойдет на попятную, признав своё невежество.

Но я даже не моргнул. Только позволил уголкам губ чуть дрогнуть в легкой, уверенной усмешке.

— Безусловно, — ровно ответил я. — Буду рад. Пожалуй, это моя самая любимая тема в математике.

— Однако ведь это… совершенно, положительно невозможно, — отчаявшись поймать меня хоть на чем-то, чуть ли не кричала Элеонора Рудольфовна.

Признаться, я и сам себя немного ругал — не стоило так увлекаться, но под взором её прекрасных глаз я забылся и ни одной ошибки не допустил. Ну что ж, теперь главное…

— Но теперь-то вы напишете мне бумагу, что я не нуждаюсь в уроках и что всю программу знаю? — спросил я.

Она всё ещё не могла оторвать от меня совершенно ошарашенного взгляда Воспаленный гормонами мозг подростка мог бы подумать, что я ей приглянулся, вот и разглядывает, но адекватность шептала, что причина в ином.

— У нас не хватает учителей, и ученики сами помогают друг другу, а тут…

— Прошу простить, сударыня, но я по иной части. Приходил бы в свободное время и помогал бы, но…

— Вам, Прохор, оплата нужна за такую помощь? — как-то разочарованно сказала девица.

— Только ваша улыбка, сударыня — эта плата куда как ценнее и серебра и золота.

Эля — ну хочется мне так ее называть — решила на чужом горбу, то есть на моем, можно сказать, в рай въехать. А что? Знаю материал, взял бы класс да объяснял. Но деньги… Да ладно, что деньги, но как тут станешь работать, когда педагогика — не мое. Нет, меня к детям пускать нельзя, ибо терпения не хватит на дурость.

— Тогда жду вас, в свободное время, Прохор, — сказала девушка.

Я порывался сказать одно, потом второе… и до третьего порыва дело дошло. Но сдерживался. Пригласить на танцы? Какие? Допустим, таковые и будут в рабочем районе, но… она же похоже, что дворянка. И…

— Вы же дочь Рудольфа Карловича? — спросил я.

— Я? А как вы догадались? — она рассмеялась. — Ах, да! Отчество. Ну и ваша сообразительность. Вы точно не разыгрываете меня, не от Аркадия?

— Нет. И вы можете в этом убедиться. Достаточно ведь спросить у батюшки вашего, кто я таков…

— Да, вы правы. Вот, примите освидетельствование. Однако выслушайте меня: вам учиться нужно… светлая голова, курс гимназии смогли бы освоить, — сказала она, передавая сложенный вдвое лист.

— Честь имею, сударыня! — сказал я, щелкнул каблуками и…

Да-а, уж как щелкнул — так что подошва на отцовских сапогах почти отвалилась, и стали видны мои пятки. Неловко… э-эх, а ещё образованный!..

Однако, держа в руках этот новенький листок с подписью, я отчего-то вовсе не был рад. Будто тяжёлой цепью на запястье легла мысль о том, что Элеоноре Рудольфовне я, конечно, предъявил свою светлую голову — вот только учеником ей теперь я уж верно не стану.

Уходить со школы не хотелось. И более того, учителка растерялась и не знала, что со мной таким вот делать. Но… если я хотел бы поймать на себе такие взгляды, каким одарял Элеонору, то должен стремится к большему и на заводе.

И вот прихожу в цех, а тут…

— Где моя «Горгулья»? — мой голос лязгнул металлом, прорезавшись сквозь привычный гул цеха. — Где мать его, моя Горгулья?

Калуга

9 мая 1887 года

Калуга. Главная паровозная мастерская.

9 мая 1887 года

Я усмехнулся и ободряюще похлопал Ульяна по тощему плечу, вырывая его из нервного ступора. Работать надо бодро. Хотя, признаться честно, глубоко внутри я сам до конца не был уверен, что сходу выдам идеальный результат на этом убитом оборудовании. Но память рук никуда не делась.

Когда-то, в своей прошлой, взрослой жизни, я сутками стоял у современных станков с ЧПУ, и мне приходилось изготавливать детали куда более сложной геометрии. И принципы обработки металла не так чтобы кардинально изменились. Инструментарий — да, но не сама суть. Так что отставить сомнения, справимся. Мы с металлом всегда находили общий язык.

И только-только мы принесли тяжелые, пахнущие маслом стальные болванки к нашему верстаку, как воздух цеха разорвал истеричный вопль:

— Ты что наделал⁈

С таким диким криком в пролет ворвался Эраст Никитич.

Если бы он рявкнул только один раз на входе в цех, то плотный, вибрирующий гул работающих станков, визг резцов и хлопки приводных ремней не дали бы мне расслышать ни слова — и это было бы весьма неплохо. Но толстый смотритель не унимался. Он повторял одно и то же, тяжело топая коваными сапогами по бетону и стремительно приближаясь к нашему ряду. Он был в таком бешенстве, что даже не замечал, как другие мастеровые и их перепуганные подмастерья инстинктивно вытягиваются по струнке при его приближении.

— Ты что там наплел Рудольфу Карловичу⁈ — брызжа слюной, словно ядовитая змея, прошипел свин, оказавшись совсем рядом.

Я даже не повернул головы. Только демонстративно продолжал делать свою работу — замерял штангенциркулем параметры болванки, чем, несомненно, довел смотрителя цеха до точки кипения. Такого пренебрежения от «сопляка» он вынести не мог.

— Я к тебе обращаюсь, щенок! — проревел он.

Его тяжелая, потная лапа легла мне на плечо, пальцы больно впились в ключицу. Он с силой рванул меня на себя, разворачивая.

Это была его главная ошибка. Мое тело среагировало на агрессию раньше, чем мозг успел отдать приказ. Я крутнулся на каблуках своих старых, разъезжающихся сапог и, используя его же инерцию, шагнул вплотную к нему.

В моей правой руке был зажат небольшой, но очень качественный трехгранный напильник. Одно неуловимое движение — и острие инструмента уперлось точно в тугую ткань жилетки на его выпирающем пузе. Я чуть подался вперед, поднажав ровно настолько, чтобы Эраст через слои сукна и хлопка отчетливо почувствовал: одно мое резкое движение, и этот напильник с легкостью вспорет ему брюхо, выпустив кишки прямо на грязный пол цеха.

Он попал как кур в ощип.

— Т-ты… — смотритель поперхнулся собственным криком.

Его багряное лицо мгновенно потеряло краску, став пепельно-серым.

Он испуганно посмотрел на напильник, после чуть ли не на все триста шестьдесят градусов закрутил головой, ища поддержки у рабочих, но мы стояли так близко, что никто из-за станков не видел, что у нас там. И потом, может, это он меня схватил?

Как явно делал не единожды.

— Я. Это я, Эраст Никитич, — ласковым, почти интимным шепотом произнес я, глядя снизу вверх в его вытаращенные от ужаса глаза. — А вот ты помолчи. И не ори на меня. А лучше улыбайся. На нас смотрят люди, господин смотритель. Не теряй окончательно свое лицо перед подчиненными.

Я говорил это мягко, размеренно, словно давал старому другу ценный житейский совет по засолке салаки.

Эраст сглотнул. Капля мутного пота прокатилась по его мясистому подбородку и упала на засаленный воротник.

— Так что… что ты наговорил Карловичу? — немного собравшись с мыслями, сдавленно, одними губами прохрипел он, стараясь не дышать животом.

— Да сущую ерунду, — я позволил себе легкую, совершенно издевательскую полуулыбку. И чуть-чуть провернул напильник, давая пузану почувствовать грани. — Я просто искренне пожаловался инспектору, что мой станок — мою «Гаргулью», которая, между прочим, была исправна и могла бы отлично работать на благо завода — кто-то куда-то уволок. А кто именно — я, представляете, даже ума не приложу! А вот зачем? Понятно. Мало платят на заводе, чтобы прокормить свои телеса, нужно еще продавать имущество заводское?

Я сделал театральную паузу, наблюдая, как дергается жилка на его толстой шее.

— Так оно и вышло, совершенно естественным образом, что, обнаружив пустое место вон там, я высказал Рудольфу Карловичу наивное предположение, — продолжил я всё тем же ледяным шепотом, — что такой станок, видимо, можно очень выгодно продать налево. Раз его не выкинули на свалку, а унесли прямо в руки покупателю. Или даже сразу нескольким покупателям… Ибо вчетвером такую чугунную махину со двора просто так, незаметно, не утащишь. Верно я мыслю, Эраст Никитич?

Эраст судорожно, с громким хлюпаньем сглотнул вязкую слюну. Кадык на его толстой шее дернулся.

Выдержав паузу и насладившись его животным страхом, я медленно, миллиметр за миллиметром, ослабил нажим. А затем и вовсе опустил руку, плавно положив трехгранный напильник на замасленную чугунную станину верстака. Металл легонько звякнул.

Рисковать сверх меры не стоило. Еще не хватало, чтобы какая-нибудь заводская ищейка обвинила меня в покушении на жизнь начальства. Пускай этот инструмент лежит там, где ему и положено. Если что — я буду уходить в глухой отказ. Я всё рассчитал верно: этот свиноподобный смотритель из-за своих габаритов собственной же широкой спиной наглухо загораживал нас от остального цеха. Никто не мог видеть ни моего жесткого хвата, ни напильника, уткнутого ему в сальное пузо.

А вот теперь, когда к нашему станку, вытирая руки ветошью, уже направлялся с нахмуренными бровями дед Матвей, нужно было держать себя ровно. Да и другие мастеровые на соседних рядах явно навострили уши. Рев станков словно бы стал вдвое тише — работяги, видно, буквально сбавили обороты, с жадным любопытством ожидая скандала. Сейчас демонстрировать агрессию было нельзя.

— Пошли со мной. Поговорим! Нечего иным уши греть, — хрипло, возвращая себе командирский тон, потребовал Эраст Никитич и резко дернул головой в сторону тяжелых выкатных ворот цеха.

— Как будет угодно вам, господин смотритель, — будто лейтенантом на плацу, с подчеркнутым, даже карикатурной готовностью подчиняться ответил я.

И подбородок Эраста тут же высокомерно взметнулся вверх. Осанка выровнялась, грудь надулась колесом. Выказанное даже и в насмешку, подобострастие подстегнуло его эго. Он снова нацепил на себя маску мужественного, сурового и облеченного властью человека. Умеет он казаться хозяином жизни, ничего не скажешь. Жаль только, что быть им на деле не умеет.

Мы вышли из пропахшего гарью помещения во внутренний двор завода. Шагнули чуть в сторону от лязгающих ворот, в глухую тень кирпичной стены. Эраст нервно оглянулся, проверяя, не увязался ли кто за нами из любопытных работяг, и только убедившись в отсутствии лишних ушей, снова шагнул ко мне вплотную.

— Я сейчас околоточному надзирателю доложу, как ты мне угрожал этим своим… железом! — зашипел он, брызгая слюной.

— Это называется «напильник», господин начальствующий, — с милой улыбкой, откровенно ерничая, поправил я его. — Инструмент такой. Для обработки металла. В цеху вещь незаменимая. Вам ли не знать, господин смотритель цеха.

— Так вот! — лицо смотрителя пошло красными пятнами от ярости. — Заберут тебя сегодня же в участок, закуют в колодки да побреют в каторжники! Пойдешь по этапу лес валить! Что, щенок, думаешь, не будет того⁈ Думаешь, я шучу⁈

Он тяжело дышал, пытаясь задавить меня авторитетом. Этот недалекий боров до конца еще не понял, с кем связался, и не осознал, что на дешевой мякине пустых угроз меня не проведешь.

Наверное, будь на моем месте прежний забитый подросток Прошка — он бы уже в обморок упал. Детей да недорослей всегда легко пугать околоточными, полицией, тюрьмой и каторгой. Впрочем, прежний Прошка никогда в жизни и не осмелился бы приставить заточенную сталь к животу начальника.

— Хорошо, я вас, господин хороший, очень внимательно услышал, — вздохнул я, прислонившись спиной к прохладному кирпичу. — Еще какие-нибудь страшные сказки на ночь будут? Или мы закончили?

Я решил до конца гнуть свою линию. Как минимум здесь, пока мы наедине. Пускай он потом бежит к инспектору Циммерманну или в полицию и рассказывает, что на него напал ученик. Я просто закачу глаза, пущу слезу, сострою невинное ангельское лицо и скажу: «Да как я мог⁈ Я же ребенок, а он — огромный да важный господин смотритель! Ему, наверное, привиделось с перепою! От таких ваших вопросов я, сиротка, расплачусь сейчас». И Эраст, попытавшись меня посадить, лишь выставит себя на посмешище, унизит самого себя перед всем заводом.

Но он пока что никуда не бежал. Господин смотритель просто-напросто завис. Моя абсолютно спокойная, даже наглая в своей праведности реакция ломала все его шаблоны. Но всё-таки он не сдался. По его бегающим глазкам было видно: боров лихорадочно ищет другие пути, пытается нащупать новые рычаги давления на меня.

— А с тобой что, околоточный наш не разговаривал разве? — вдруг прищурился он, сменив тактику. — Вчера? Или сегодня утром? Он тебе ничего не говорил о том, чтобы ты слушал меня беспрекословно? Чтобы покорным был и исполнял всё, о чем я ни потребую⁈

Ах, вот оно что. Значит, коррупционная связка с местной полицией у него работает.

— Ой! Ой-ой! Говорил, — я хлопнул себя ладонью по лбу, изображая крайнюю степень глупости. — Конечно, говорил! Как же это я запамятовал! Голова моя совсем дырявая, опилками забита. Вы уж не серчайте, Эраст Никитич! Сказывайте скорее, что сделать надо, — вмиг всё исполню в лучшем виде!

Я преданно заглянул ему в глаза, стараясь только пока не рассмеяться.

Эраст Никитич отступил на полшага. Он смерил меня долгим, тяжелым, изучающим взглядом. Гнев ушел, сменившись холодной подозрительностью. Он криво, недобро ухмыльнулся, оголив желтые зубы.

— Что-то ты сильно темнишь, Прошка, — медленно, процедил он. — Ох, темнишь. Как-то веры у меня особой нет на тебя… нынешнего. Совсем другой ты стал. Будто подменили. То ли бес в тебя вселился… И жена говорит, что ты словно бы взрослый.

— Жене доверять нужно, Эраст Никитич. Она у вас и умница, и красавица… Первая на весь город, — ерничал я.

Эраста же аж скрутило. Оно понятно, что пленен он не красотой жены, а, скорее, как на войне — взят в плен более буквально. И никакие конвенции не сдерживают Адольфовну.

Вот только мне обороты нужно сбавлять.

— Но я помню о том, что семья у меня есть… — я опустил глаза и позволил своему голосу слегка дрогнуть, изображая покорность. — Матушка и сестрица младшая. И господин околоточный надзиратель ясно дал мне понять: с ними может случиться нечто весьма худое, если я не буду вас слушаться. Прошу прощения… вас, господин начальствующий.

Это прозвучало удивительно искренне. Настолько правдоподобно, что я сам на мгновение опешил.

В груди внезапно и больно кольнуло. Я вдруг осознал, что действительно очень сильно, до одури беспокоюсь за эту изможденную женщину и совсем юную девицу. Наверное, даже больше, чем за самого себя. Откуда во мне, взрослом, циничном инженере из другого времени, взялись эти совершенно нелогичные, нерациональные, обжигающие эмоции по отношению к людям, которых я, по сути, едва знаю?

Но холодная логика тут же взяла верх. Это ведь пока были только слова. Обычный шантаж — раз при должности, фуражку носишь, так, выходит, можешь и припугнуть. Ни матери моей, ни сестре впрямую никто не угрожал — весь накат шёл в мою сторону. Они просто пробуют, прощупывают, жмут на кнопки.

Но прямо здесь и сейчас, стоя в глухой тени заводского двора, я хотел добить эту ситуацию. Я ведь могу заставить Эраста раскрыть карты. Понять, какова его конечная цель, чтобы потом изобличить эту тварь. Я был абсолютно уверен: у высшего руководства Главных паровозных мастерских найдутся и силы, и действительно стальные рычаги воздействия, чтобы навести порядок. Особенно если дело касается по-настоящему серьезных денег: например, воровства в промышленных масштабах или, того хуже, срыва какого-то особо важного государственного заказа. За такое по головке не погладят.

Так что мне нужно было хорошенько, хладнокровно подумать: как грамотно подать информацию наверх? Без стопроцентных доказательств, без полной и ясной картины происходящего соваться к большим начальникам — чистое самоубийство. Они таких выскочек терпеть не могут. Да и я не граф какой-нибудь, не дворянин, перед которым услужливо распахнутся дубовые двери кабинетов. Я — чумазый мальчишка, расходный материал, будто гвоздик, щепка или лучинка. Значит, мне нужны факты.

Свиноподобное же существо напротив меня тяжело дышало, изучая меня через узкие, заплывшие жиром прорези глаз. Нет, ну они с супругой, конечно, великолепная пара! Правда, мадам была раза в полтора шире и монументальнее своего муженька, но всё ж таки удивительно — как подобраны! Искусная карикатура, даже талантливая.

Но сейчас мне было совершенно не до смеха.

Воздух между нами стал плотным, вязким. Я кожей чувствовал: вот сейчас должно произойти нечто необратимое. Прямо теперь же из пасти этого борова прозвучит то, что окончательно затянет меня в водоворот чужих криминальных схем.

И я был готов в это ввязаться. Я жаждал докопаться до истины. Давай, говори!

Слова ещё не прозвучали, но, выжидая неизбежной реплики, я почувствовал — дзынь, словно что-то прозвенело у виска. Нет, не у виска, внутри — это в моей голове словно вспыхнула и тут же погасла искра. Словно, приняв это решение, я истратил последние остатки чужих эмоций и энергии, что еще теплились в размытом сознании прежнего Прошки. Я физически ощутил, словно отдаю ему последнюю дань. Мой молчаливый договор с призраком. Я должен был отблагодарить его за шанс на вторую жизнь, за молодое тело (хотя он, паршивец, мог бы содержать его и в куда более презентабельном состоянии, а не давать каждому встречному пересчитывать себе то зубы, то ребра).

Я услышал, что звучало в этом звоне истинной нотой. Найти правду о гибели его отца — вот его самое сокровенное желание. И я его исполню.

Эраст Никитич же, наконец, изготовился говорить и подался вперед. От него разило кислым потом, застарелым луком и дешевым табаком.

— Ты должен вывести из строя главные паровые машины, — тяжело роняя слова, выдохнул он. — Те самые, что дают привод на станки всего цеха. И сделать это нужно так, чтобы никто не смог их быстро починить.

Вот оно. Прозвучало.

— Как? — спросил я. — Как я это сделаю?

— Думай! — сказал тот, разведя руками.

— Я же ученик неразумный. Мне, уважаемый начальник, нужно сказать, что да как делать, я же…

— А я вот к полицейскому пойду и скажу… ты делать будешь, что должно?

— Да, — сказал я.

И ведь не солгал. Буду делать то, что должно. Но такие действия не понравятся Эрасту.

— Все, иди! Сроку два дня тебе, — сказал Эраст.

И тут же повеселел. Нашел исполнителя грязных дел своих? Ну посмотрим еще.

Он действительно такой вот… недалекий? Как так быстро поверить в то, что я вдруг изменил свое мнение. Тут угрожал, да еще и напильником, а вот… согласен, мол, дяденька, только шоколадом меня не корми. Вот бы шоколадку дал, изверг, чтобы я прям прочувствовал Боль.

Впрочем, стереотипы ведь крайне сложно сломать. Да и признаться себе в том, что его уделал такой, вроде бы как салага, как я? Ну и недалекий Эраст, запуганный, потерянный. Так что он — мог.

Я не сразу вернулся в цех. Нужно было унять эмоции. Все же они у меня бурлили не по-детски, пусть в почти что детском теле я и существовал.

— Ну, давай за работу! — сказал я своему напарнику, когда бодро, да еще и с улыбкой, вернулся к рабочему столу. — Бери болванку, зажимай ее в кулачки токарного патрона. Ага, вот так. А теперь свободный конец центруй и жестко подпирай пинолью задней бабки. Переводи пусковой рычаг.

Ремень привода стал натягиваться, шкив — раскручиваться, а заготовка превратилась в размытый вращающийся силуэт.

Я сам подвел суппорт.

— Видишь? В резцедержателе точно по центру выставлен свежезаточенный проходной резец из углеродистой стали. Вот этот. Так, хорошо, — продолжал я поучать Ульку.

Потом я сам плавно стал вращать маховичок поперечной подачи. И вот резец со злым шипением врезается в металл. Из-под кромки летит горячая, острая стружка, свиваясь в тугие желтые спирали. Я веду каретку вдоль оси, проход за проходом сдирая литейную корку, пока не получаю гладкий, блестящий цилиндр нужного диаметра.

— Масленку принеси! И капни на резец, надо охладить сталь.

Улька, по всей видимости, и сам увлекся процессом. Делал все быстро, только глаза пучил, пытаясь углядеть и тут, и там, да от старательности. И Матвей Ильич… Стоял-то, вроде, в стороне, но слушал внимательно, иногда кивая моим действиям. Мол, так, так.

— Теперь будем формировать запорный конус — сердце детали, — объяснял я следующий этап работы.

Меняю резец, поворачиваю верхние салазки суппорта на заданный угол. Подаю инструмент микроскопическими движениями, снимая уже не стружку, а тончайшую золотистую пыль. Останавливаю вращение, провожу подушечкой большого пальца по фаске. Абсолютное зеркало. В седло клапана этот конус сядет намертво.

— Приступай к нарезке резьбы, — скомандовал я.

— Как? Да ты что! Запорю же!

Улька даже попятился, но куда тут далеко уйдёшь. Да и я тут же перехватил его за плечо.

— Каком к верху! Не попробуешь, никогда не сделаешь! — наставительно говорил я. — Делай!

Медленно, боязливо, но Улька перекинул шестерни в гитаре станка, настраивая нужный шаг.

— Лучше так! — поправил я его. — Шаг-то ты неверный выставил.

Потом… первый проход — резец прочерчивает на бронзе неглубокую спиральную канавку.

— Отводим резец, возвращай каретку в начало, добавляй глубину резания и снова пускай суппорт, — говорил я.

— Да я…

И я хотел было настоять, сказать — мол, всего бояться, на завод не ходить, но тут увидел, что у парня трясутся руки. Выроботал он свой ресурс.

— Дальше я сам. Смотри внимательно, — сказал я, перехватывая инициативу.

Калуга.

9 мая 1887 год.

Калуга.

8 мая 1887 года.

Я посмотрел на Демьяна. Похоже, что сколько дипломатией и хитростью не обходи тему войны, а воевать в итоге придется. Но что ж… не я начал, но враг будет разбит, победа будет за нами. Особенно в преддверии 9 мая…

— Слышь ты, приволочет он. Пшел вон отсюда. Сказано было твоему хозяину, пёс, что месяц думать будет Настя. Вот и вали… А в ином случае… — я не договорил, намеренно оставив угрозу висеть в воздухе.

А сам чуть повернулся и шепнул:

— Уходи в дом, Настя!

Я уже понял, что одними словами дело не кончится. Кажется, это поняла и Настя, потому что вмиг исчезла.

— Э! Ты кому угрожаешь, сопля? — взвился Демьян. Лицо его пошло красными пятнами, кулаки рефлекторно сжались. — А коли мне сказано будет — так кровавой юшкой сам умоешься!

Он, кажется, так ошалел от моих слов, что и не заметил, как исчез самый объект его претензий и требований. Колечко… оно осталось лежать на земле. Странно, о золотишке Демьян позабыл. А впечатление от этого человека, что он только за блеск золота готов… Хотя нет, этот убивать не будет. Трусоват. Не зря же уже лет так под двадцать пять, а все на подхвате у кого-то. И таком подхвате, по-мелкому.

— Понимаешь ли ты, что все люди смертны? — негромко, почти ласково произнес я, глядя ему прямо в глаза. — А иные, те, кто вдруг решил, что наделен властью над чужими жизнями, бывают смертны внезапно.

За своих я привык рвать глотки. А Настя — моя кровь, моя единственная семья в этом безумном времени. Так что теперь взгляд будто бы сам собой просканировал фигуру Демьяна. Нет, он не боец. Обычный дворовый бык.

Стоит на прямых ногах, подбородок беспечно задран, вся надежда на массу и наглость великовозрастного пацана, привыкшего бегать на посылках у авторитетных дядей вроде таинственного Буримова.

Да и за кем бегать? За безответными, беззащитными. Какой была и Настя, а следом стал бы и Прошка, если б здесь не появился я.

— Ах ты, сука… — до Демьяна даже не сразу дошел смысл сказанного. — Угрожаешь?

Но теперь, словно он ощутил, что к спине его приложили ледяную глыбу из подпола, глаза его недобро сузились.

Я же, заметив это, чуть сместил центр тяжести, незаметно уходя в боевую стойку. Мозг, натренированный годами войны, выдал оптимальный алгоритм: подшаг, уклон от неминуемо размашистого удара, и жесткий, короткий тычок в кадык. Вырубить эту гниду надо с одного удара, пока он не поднял шум. Левая нога уже скользнула вперед, мышцы сжались пружиной…

Ну что? Потанцуем? Какая-то легкость и даже озорство охватили меня. Я понял, что победа будет моей. Не потому, что я сильнее физически, а скорее — что я готов идти хоть бы и до конца.

— Демьян! Не трожь его! — резкий, хриплый окрик разорвал вдруг звенящее напряжение.

Голос донесся из густой тени старого дерева, росшего у самого окна нашего ветхого жилища. Сухие ветки хрустнули, и на свет тяжело шагнул Игнат.

Я замер, усилием воли гася инерцию собственного броска. На секунду мозг просто завис. Неужто теперь он союзник? Мы же совсем недавно рубились с этим здоровяком в кровь! Он рвал жилы, защищая интересы именно Демьяна и, соответственно, Буримова. Да и мне больше ничего не должен — я сам это сказал.

А теперь что же, выступает против своих? Я понял про себя, что доверять так сразу не готов, лучше бы приглядеться. И не пускать его пока за спину.

— А ты, сучонок, куда лезешь⁈ — взревел Демьян. От неожиданности он даже отступил на шаг, но тут же оправился, найдя для себя более понятную цель.

— А туда, — глухо, исподлобья бросил Игнат.

В своем репертуаре — ни грамма лишней информации, только упрямство прущего напролом трактора.

— Ах ты пёс! А ну пошел вон, скотина! — Демьян, оскалившись как зверь, развернулся ко мне спиной, явно собираясь разобраться сперва с «предателем».

Это стало его последней ошибкой. Рослый, налитый какой-то первобытной, тяжелой мощью — и где, на каких харчах только отъелся? — Игнат не стал вставать в стойку или тратить время на ругань и подначку. Два слитных, хищных шага на сближение. Разворот корпуса на одних рефлексах, и пудовый кулак с жестоким оттягом врезался в челюсть Демьяна. Раздался омерзительный влажный хруст. Я смотрел, как Демьяна буквально оторвало от земли и швырнуло в пыль, как тряпичную куклу.

— Больше Настю никто не обидит, — зло процедил Игнат. — Теперь никто.

Но он не остановился на достигнутом. Наклонился, не глядя выковырнул из утоптанной земли увесистый, угловатый булыжник и сделал медленный шаг к мычащему Демьяну — будто сама судьба, неотвратимость, обретшая плоть. Я похолодел. Глаза парня казались словно бы стеклянными, в них полыхал инфернальный огонь. Он поймал то самое жуткое состояние, когда даже мирный обыкновенно человек способен проломить врагу череп и не заметить этого.

Не понять, пока не станет слишком поздно.

— Всем стоять!!! — рявкнул я так, что откуда-то с ближайших веток сорвалась птица. Это был голос командира, бьющий по ушам, как хлыст. — А ну брось камень! Всё из рук брось, я сказал! Ты что, по этапу из-за этого куска дерьма пойти хочешь⁈ Он уже уходит.

Игнат вздрогнул и замер — всё же услышал, прорвалась суть сквозь всю эту пелену. Я же шагнул к ошарашенному Демьяну, который пытался сфокусировать мутный взгляд. Спесь с него слетела вместе с ударом, уступив место животному страху.

— Уходи по-здоровому, — чеканя слова, произнес я, так и глядя сверху вниз. — Иначе твой жизненный путь закончится прямо здесь, в этой грязи. Моя сестра подстилкой ни у кого не будет. Твоему хозяину было ясно сказано: она будет думать месяц — хотя и она, и я и тогда будем готовы ему сказать, что ответ неизменен. Какого черта ты сегодня опять приперся?

Демьян затравленно зыркнул на здоровяка Игната, который хоть и опустил руку, но так и стоял с булыжником, сплюнул густую кровь и, промычав что-то нечленораздельное про «вы еще пожалеете», неуклюже подорвался с земли. Забыв про гордость, он рванул с места, даже не выпрямившись толком, так, словно за ним гнались черти.

И… колечко-то все еще лежало в земле. Я притопнул на него, загоняя под землю. Нет, не красть я собрался. Мне чужого не нужно, мне бы дали заработать свое. Но это кольцо как бы не повод к кое кому заглянуть в гости.

Но в том, как он улепётывал, всё же чувствовалось: он не только бежит от нас, он знает, к кому ему теперь бежать.

Я обернулся к Игнату. Булыжник только теперь выпал из его пальцев, глухо бухнувшись в пыль. Руки здоровяка мелко, противно тряслись — жесткий у него откат после выброса адреналина. Да, он действительно был готов убить.

— Игнат, скажи: почему ты пошел против Демьяна? — медленно, отделяя каждое слово, проговорил я, внимательно изучая его побледневшее лицо.

— Потому что… люблю твою сестру, — глухо выдавил парень. Широкие плечи разом поникли, он смущенно уставился на собственные сапоги, в секунду превратившись из убийцы в робкого подростка.

Его мотив был мне понятен и раньше. Примитивный, но самый сильный инстинкт мужчины в этом мире и сейчас, и позже — защита своей женщины.

Но логика тут ломалась на другом, и я решил это выяснить, пока поблизости нет никого лишнего.

— Тогда ответь мне, — я сделал шаг ближе, — почему ты не делал этого раньше?

— Да потому что раньше… — Игнат тяжело сглотнул, подбирая слова. — Я думал, она просто красивая. И всё. А тут… Мы… вчера…

Он замолчал, окончательно запутавшись в себе. Здоровенный лоб, выглядящий на все двадцать, но внутри — обычный, сбитый с толку влюбленный подросток. Я смотрел на него и понимал: произошло что-то еще. Что-то раскололо его привычную картину мира и, как сказали бы в книжке, заставило встать на сторону добра.

На мою сторону. И, самое главное, на сторону моей сестры.

Вдруг боковым зрением я уловил движение. Хлипкая дверь нашей лачуги едва заметно приоткрылась, и в щели мелькнул знакомый любопытный нос.

Вот ей-богу, на секунду захотелось выдернуть ремень из штанов и отходить эту милую дамочку по пятой точке в сугубо воспитательных целях. Я, конечно, далек от пещерной мысли, что все беды мужиков исходят от баб. Проблемы человека всегда растут из его собственного характера и, главное, поступков. Но отрицать очевидное глупо: стоит милашке неосторожно вильнуть хвостом, как голодные кобели тут же слетают с катушек и начинают рвать друг другу глотки.

Красота — это не только дар. Это еще и девичья, а потом и женская, ответственность. Как оружие… Им нужно знать, как пользоваться. И главное, чтобы не стрелять по сторонам, укладывая штабелями мужиков.

— Настя, выходи. Я же вижу, что ты греешь уши, — скомандовал я, не повышая голоса, но так, чтобы не подчиниться было нельзя.

Дверь скрипнула, открываясь шире. Игнат дернулся, как от удара током. Развернулся всем своим широким корпусом и торопливо шагнул в сторону, испытывая острое желание спастись бегством и избежать встречи с моей сестрой.

Я вдруг подумал: видел ли он её рядом с Демьяном? Или подошёл позже и просто сам сообразил, что бык Буримова пришёл именно за ней?

— Ку-у-уда, — осёк его я.

Здоровяк будто бы вкопался в землю, втянув голову в плечи.

— Нам троим нужно обсудить создавшееся положение, — жестко и безапелляционно произнес я. — И решить, что делать дальше. Чтобы уже завтра ни меня, ни тебя, Игнат, не прибили в подворотне, а Настю не уволокли силой.

И ведь не то чтоб я молодёжь пугал! Демьян, хоть и напуган был не на шутку, теперь обязательно всё доложит, да ещё сверху небось приплетёт. Устраивать войнушку в открытую с Буримовым — человеком, который явно готов пойти на крайние меры, особенно при уязвленном самолюбии, — это шаг в могилу. По крайней мере, если переть напролом и действовать прямолинейно.

Но сначала мне нужно было определить для себя, а что же Настя. Не играет ли она в опасные игры? Не получается ли так, что она действительно по-женски крутит задом, набивая себе цену и жаждая красивой жизни, пусть даже в роли временной фаворитки богатея? Я гнал от себя эту мысль, зная, что сестра таковой не будет, но а ля гер ком а ля гер, а на войне нужно оперировать фактами.

Заслушаем, так сказать, обе стороны

Сестра несмело шагнула к нам из-за двери.

— Ты понимаешь, что сейчас нужно бы вести себя потише, а не то у нас у всех будут фатальные проблемы? И уже не только у меня, но и у Игната? — спросил я, глядя ей в глаза.

Настя, всегда такая живая, острая на язык и активная девчонка, вдруг сжалась. Потупила взгляд и только обреченно, безмолвно кивнула.

Я перевел тяжелый взгляд на здоровяка:

— А ты, жених? Осознаешь, что только что получил кучу проблем, которые сам ни за что не решишь?

Игнат, не смея поднять глаза на Настю, точно так же, как и она, молча кивнул. Ну, два сапога пара.

Я смотрел на них, и мой взрослый, циничный разум — пусть и запертый в этом молодом теле, гормоны которого порой пытались побороть разум, — делал однозначные выводы. Между этими двумя отчаянно искрило. Это была та самая первобытная, неконтролируемая химия.

Мои опасения окончательно рассыпались. Настя не собиралась становиться любовницей Буримова. К моему удивлению и разочарованию в реалиях этого времени, подобный путь выживания в обществе презирался далеко не всеми, но сестра выбрала не его. Она влюбилась. Крепко, по-настоящему и, судя по всему, уже довольно давно.

Но сегодня всё-таки в ней было что-то иное. А что может изменить девушку вот так, за один вечер или, тем паче, ночь?

— Настя, говори честно. Ты знаешь, что я здесь для защиты твоей, — и, говоря это «здесь», я имел в виду отнюдь не наш двор, что сестрица сразу и поняла. — Ты вчера ходила с подругами на посиделки. Там у тебя с Игнатом что-то было? — рубя с плеча, спросил я.

Взгляд мой уцепился за сестру и так и повис. Давай, Настюша, колись уже.

— Да кто ты такой, чтобы допрашивать меня об этом⁈ Мал ещё такое знать! — внезапно вспыхнула девчонка. Щеки ее мгновенно залил густой румянец, а в глазах блеснули злые, колючие слезы.

Я только усмехнулся — такое она ещё могла говорить тому Прошке, но не мне. Да она и сама, кажется, вполне это понимала, а соскочило с языка это просто на нервах.

— Я твой брат. И старший в семье, — жестко отрезал я, намеренно повысив голос так, чтобы гипотетические уши соседских кумушек за тонкими стенами могли зафиксировать мою позицию. — И ты, покуда не мужняя, отвечать будешь передо мной. А потому — говори!

Настя закусила губу, словно борясь с собой, и, помедлив, едва заметно кивнула. Это что же значит — да? Смиловались с Игнаткой?

— Прямо… всё было? — я на секунду сбился с уверенного прокурорского тона, почувствовав укол растерянности. — И теперь ты не девица?

— Да ты… как ты смеешь такое думать! — задохнулась от возмущения Настя, сжимая маленькие кулачки.

Я с облегчением выдохнул. Уточнять, до какой именно степени интима они дошли, резко расхотелось. Внутри шевельнулось глухое, иррациональное раздражение взрослого мужика, которому физически неприятно осознавать, что кто-то трогал его младшую сестру.

— Значит так, — я тряхнул головой, отгоняя лишние эмоции, и перевел холодный, оценивающий взгляд на Игната. — С Буримовым надо что-то решать. А для того, чтобы уничтожить врага, нужно знать о нем всё. Твоя уличная банда… Они за тебя встанут? Или как?

Игнат мгновенно подобрался. Из неловкого, смущенного ухажера он на глазах превратился в вожака.

— За меня они, — веско, с нажимом ответил он. — На крови клялись. А если еще прознают, что тот, что меня тогда… кхм, победителем надо мною вышел, что ты теперь с нами заодно… Точно пойдут. Ни шагу назад не сделают.

Голос его звучал решительно, по-мужски.

— Тогда слушай мою команду, — я властным жестом указал Насте на дверь, давая понять, что женские уши на военном совете больше не нужны. Она возмущенно фыркнула, но перечить не стала, удалилась.

Оставшись с Игнатом вдвоем, я шагнул ближе, понизив голос до заговорщицкого полушепота.

— Мне нужна тотальная слежка. Твои пацаны должны вывернуть наизнанку всю подноготную Буримова. С кем встречается, с кем пьет, что жрет… С кем сношается — это мне тоже нужно знать, и даже в первую очередь! А ещё: кто на него зуб имеет, кто готов в спину ударить. Ясно же, что такой ублюдок многих баб обидел, а у них братья есть, мужья. Мне нужна каждая деталь, каждая грязная тайна. Твои ребята потянут такое дело?

Игнат нахмурился, тяжело вздохнув:

— Потянуть-то потянут… Только голодать будут. Им же теперь на рынке не подработать, ежели займутся всё разузнать. Мамкам с папками копейку не принести.

— Заработок мальцам я организую, — уверенно отрезал я, а в голове уже складывалась схема. — Пусть тащат ко мне всякий сломанный хлам. Самовары худые, лампы керосиновые, часы. Только вот что: строго без воровства! Узнаю — руки переломаю.

— А… для чего ж? — немного оторопел Игнат.

Может быть, он думал, что я буду из рухляди оружие собирать, кастеты паять или булавы? Нет, мы пойдём другим путём.

— Я всё это буду чинить, — просто ответил я. — Приводить в божеский вид. А на готовое поставим кого-нибудь из твоих на рынке, пусть торгуют. Если, конечно, вообще найдете, что чинить.

Глаза Игната загорелись азартом.

— Найдем! — радостно выпалил он. — Из богатых домов господа часто всякое выкидывают. Уж чего-чего, а барахла мы сыщем горы!

Он даже вскинул руку, изображая мне высоту этого монблана. Ну-ну, посмотрим.

— Вот и отлично. Выручку будем делить по-честному, а часть откладывать в общую кассу, на нужды дела. Ну а пока…

Я сунул руку в карман галифе и, нащупав холодный металл, вытащил серебряную полтину. Монета тускло блеснула в полумраке. Я вложил ее в широкую, мозолистую ладонь Игната.

— Это аванс. Чтобы твои разведчики с голоду ноги не протянули.

— Ну ты и богатей… — уважительно, с ноткой искреннего восхищения усмехнулся Игнат, пряча серебро.

— Нет, Игнат. Пока что я не то что не богатей, я — нищий, — жестко отрезал я, глядя ему прямо в глаза. — Но заруби себе на носу, и пацанам своим передай: я вас не брошу. Со мной у вас будет хлеб. Не завтра, да. Придется сжать зубы и потерпеть. Но он будет, я обещаю. А если начнете шевелить мозгами, будете работать вещи найдёте стоящие, не хлам, а те, коим лишь умелых рук не хватало… мы это продадим. И тогда мы точно вырвемся из грязи. Это, если хочешь знать, и есть самый верный способ.

— Пока что… не богатей, — медленно, словно пробуя слова на вкус, повторил Игнат.

В его глазах, вечно настороженных и злых от постоянной уличной грызни за выживание, мелькнула отчаянная надежда. Он хотел верить. Они все, эти полуголодные оборванцы, мечтали вырваться из беспросветной нищеты. Потому готовы были взяться и за мутные делишки Буримова — ведь они сулили лишнюю копейку, а может, и рубль.

И потому я должен был переубедить их. Сегодня Игната, а завтра, и других. И хотя в жизни никогда не был оратором, теперь верил, что смогу: я ведь говорил не как пустой прожектёр, а как командир, ставящий боевую задачу — с абсолютной, несгибаемой уверенностью в успехе.

Но всё-таки шлифануть стоило.

— Но запомни крепко, — я шагнул к нему вплотную, чеканя каждый слог. — Если хоть кто-нибудь из вас попадется на воровстве или гоп-стопе — разговор короткий. И не только для того, что мне найдёте, а и вообще. Мне с такими не по пути. Завтра приведешь свой костяк к заводу. Будем говорить предметно.

Пока мы общались, я краем глаза фиксировал обстановку. Настя благоразумно скрылась в тени, зато щель у притолоки нашей лачуги ползком-ползком открылась пошире шире. Матушка, снедаемая тревогой и женским любопытством, уже почти не таилась: встала боком в проеме, склонив голову, чтобы не упустить ни слова из жесткого разговора сына с главарем уличной шпаны.

У меня появился союзник? Возможно. И понятно, что действовать мне одному никак не получится. Значит, нужна команда. Игнат кажется нормальным пацаном. Пусть поможет мне.

Вот только нужно решать с семьей. Если я начинаю действовать, они должны не мешаться под ногами, чтобы я постоянно не оборачивался и не искал их.

— Ты готов помочь мне наказать обидчика Насти? — спросил я.

Игнат коротко кивнул и, не прощаясь, растворился в сумерках.

Конец тома. Следующая книга тут:

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.