Окружающая меня реальность давно и прочно напоминала какую-то безумную ролевую игру, но с той существенной поправкой, что в нормальной игре после принятия неверного решения ты обычно материшься, загружаешь последнее сохранение и идёшь на кухню заваривать себе чай. Здесь же плохое решение оставляло тебя лежать на холодном полу с пробитым виском, рваной икрой и очень полезным жизненным опытом, если тебе, конечно, повезёт выжить. Но сама система развития, как ни крути, была простой и понятной. Есть уровни. Есть параметры. Есть пределы этих параметров. И есть навыки, которые, насколько я успел понять, не растут от одних лишь добрых пожеланий и правильного внутреннего настроя. Хочешь стать сильнее — плати Очки Системы, либо вламывай в спортзале как Мистер Олимпия, рискуй своей жизнью, учись, тренируйся, ищи новые карты и выживай там, где любой нормальный человек уже давно должен был лечь на землю и тихо скончаться.

Сила, достигшая значения девять из одиннадцати, уже позволяла мне делать то, о чём всего месяц назад я бы мог прочитать разве что в дешёвом фэнтези и лишь снисходительно хмыкнуть. Таскать по две сотни килограммов породы за одну ходку. Удерживать на древке копья вес здоровенной пантеры. Работать в кандалах после жестоких побоев и всё равно не разваливаться на части. Смог бы я проделать нечто подобное до прихода Системы в мою жизнь? Да я бы после нескольких ходок с двумя обычными вёдрами камня, скорее всего, просто лёг бы где-нибудь у стены, обнял бы коромысло и попросил бы оставить меня в покое до следующего геологического периода. А теперь вот я сидел в тёмном подземелье, рассуждал о новом Е-ранговом навыке и прикидывал, как бы мне незаметно утащить две мясные туши мимо собакоголовых надзирателей. Вот она, наглядная эволюция личности. Был человек-человеком, а стал проблемой.

Я спрятал карту в пространственный перстень и наконец вернулся к практическим вопросам. Утащить пантеру целиком было невозможно. Она была слишком тяжёлой, слишком заметной, и с неё натекло слишком много крови. Подземную корову тоже нельзя было просто так взвалить на плечо и гордо принести в лагерь к остальным рабам, потому что первый же встречный кинокефал тут же поинтересовался бы, с чего это у презренного имущества вдруг появился собственный мясной рацион и почему оно, не поделилось добычей с хозяевами. Значит, действовать нужно было тихо и незаметно. Разделать хотя бы часть туш. Спрятать мясо в перстень. Кровь по возможности размазать по земле, следы запутать, а сами туши оттащить куда-нибудь в тень или оставить так, чтобы всё выглядело как результат обычной охоты подземного хищника. Правда, с последним пунктом возникала некоторая сложность, поскольку обычная охота подземного хищника крайне редко заканчивается тем, что сам хищник лежит рядом со своей добычей с огромной дырой в груди от системного копья.

Я поднял с земли Посох, вытер его о чёрную шерсть пантеры, ещё раз внимательно прислушался к тишине и заставил себя двигаться. Времени на философию, любовь и самокопание у меня больше не было. Фэйа и Зэн уже наверняка нарубили новую порцию камня, надзиратели могли вспомнить обо мне в любой момент, а Молдра, если бы только знала, что я сейчас торчу в тёмном штреке между двумя свежими трупами и размышляю о психологии собственной ярости, наверняка сказала бы что-нибудь сухое, точное, но до крайности обидное. Например, что понятие «геройство» в её понимании уж точно не включает в себя одиночную драку с огромной чёрной пантерой из-за недоеденной коровы. И она, как это обычно с ней бывало, оказалась бы совершенно права.

Вот только мясо у нас теперь было.

А ещё у меня появилась новая карта.

И где-то там, впереди, за тонкими стенами старых цвергских ходов, оставался путь, по которому сюда пришли эти косматые подземные коровы. А это означало, что под Драконьим Хребтом существовала не только наша клетка, забой и лагерь Рваного Уха. Там, в темноте, было огромное пространство, где кто-то жил, ел, охотился и ходил своими собственными тропами, не спрашивая на то разрешения у псоглавцев. Для человека, который ещё совсем недавно считал себя всего лишь безымянным рабом в чужой шахте, это была слишком хорошая новость, чтобы просто так бросить её без тщательной проверки.

Я наклонился над первой тушей, нащупал в перстне рукоять ножа и впервые за несколько долгих дней позволил себе почти честную, злую улыбку.

Нет. Это пока не свобода.

Всего лишь только мясо.

Но с мяса, если хорошенько подумать, тоже иногда начинается настоящее восстание.

Я втянул носом тяжёлый спёртый воздух штрека и в очередной раз оглядел место недавней схватки. Мои лёгкие всё ещё горели от напряжения, а пальцы, сжимающие древко Посоха Алдара, мелко подрагивали, выдавая пережитый мандраж. Труп мохоеда лежал на боку буквально в трёх шагах от неровной каменной стены. Зверь вытянул свою неправдоподобно короткую шею и распахнул пасть, обнажив плоские зубы. По меркам здешнего подземного стада эта тварь не отличалась выдающимися габаритами, но её мёртвый вес всё равно легко переваливал за шестьдесят килограммов. Косматая жёсткая шерсть у пробитой лопатки уже густо пропиталась кровью и слиплась в грязные колтуны. Один витой рог убитого животного намертво упёрся в неровность пола, а второй торчал вертикально вверх, словно зверь хотел умереть красиво. Попытка закономерно провалилась, потому что живописное достоинство совершенно не монтируется с рваной дырой под левым плечом и перегрызенным горлом, из которых на камни продолжала медленно натекать тёмная лужа.

Пещерный кот раскинул свои лапы чуть дальше, у самой туши своей так и не состоявшейся рогатой добычи. Если эту трёхсоткилограммовую гору чёрных литых мышц и первобытной ярости вообще можно назвать котом без риска нанести глубокое оскорбление всем домашним пушистикам Земли. Гладкая тёмная шерсть хищника в синеватом свете пещерного мха почти сливалась с провалами теней, но свежая кровь на его широкой груди и приоткрытой пасти блестела густо и маслянисто. Передо мной лежали две мёртвые туши, источающие густой, безошибочно узнаваемый запах свежей бойни, и эти запахи служили самым доходчивым объяснением того, почему мне прямо сейчас следовало двигаться максимально быстро, тихо и без малейшей склонности к философским размышлениям.

К моему великому сожалению, именно с бесполезной философией у меня в последнее время всё обстояло подозрительно хорошо. А вот с умением действовать тихо и быстро дела обстояли ровно так, как позволяли рабские кандалы.

Я присел на корточки возле поверженного мохоеда, привычным движением нащупал спрятанный в перстне нож и уже собирался приступить к грубой, торопливой разделке, когда в мою голову наконец-то постучалась здравая мысль. Разделать добычу? Прямо здесь и сейчас? В этом тёмном глухом штреке, сидя между двумя остывающими трупами, на участке выработки, куда в любую секунду может сунуться патрульный кинокефал со своим чадящим факелом? Поистине, Ваня, ты генерируешь отличные идеи, выбирая для них самое подходящее место и время.

Местные трупы, полностью игнорируя привычные мне игровые условности, совершенно не собирались исчезать в воздухе. Они не рассыпались снопом светящихся пикселей, не оставляли после себя аккуратный мешочек с лутом в виде пары клыков, шкуры и трёх кусков отборного мяса, не превращались в удобные иконки инвентаря с лаконичной подписью про свежее филе. Нет, они лежали здесь со всей своей натуральной физиологией. С вывалившимися языками, жёсткой шерстью, сгустками сворачивающейся крови, тяжёлым запахом распоротых внутренностей и всей той неприглядной правдой смерти, которую современный городской житель видит исключительно в документальных фильмах или в мясном отделе супермаркета. Правда, в супермаркете эта реальность уже заботливо нарублена на стейки, упакована в пластик и лишена мёртвой морды с остекленевшими, укоризненно смотрящими глазами.

Я ожидал приступа тошноты, но мой желудок отреагировал на эту скотобойню на удивление вяло. Не стану утверждать, будто вид двух свежих туш пробудил во мне эстетические восторги, однако и привычного отвращения я не почувствовал. Присутствовала лишь глухая бытовая брезгливость, многократно усиленная медным запахом крови и спёртым воздухом тоннеля. В этих старых цвергских ходах любое дыхание долго висело прямо перед лицом и совершенно не торопилось растворяться во мраке. Движение воздуха здесь, конечно, присутствовало, иначе наша бригада давно бы задохнулась от собственных испарений и угольной пыли, но назвать это слабое дуновение полноценным сквозняком мог бы только безумец с крайне плохими отношениями с реальностью.

Я мысленно прикинул свободный объём своего пространственного перстня и быстро осознал неприятный факт. Целиком обе туши я туда при всём желании не затолкаю, если только не хочу превратить своё единственное хранилище в кровавый мясной сарай, где потом невозможно будет найти ничего, кроме ошмётков шерсти и свидетельств моей собственной жадности. Да и не имело это практического смысла. Пещерная пантера оказалась слишком тяжёлой, неподъёмной и крайне неудобной для транспортировки. Мохоед годился на роль провианта гораздо лучше, но даже эту компактную тушу пришлось бы предварительно расчленить на крупные куски. Следовательно, мне предстояло работать ножом в грязи, в спешке и без всяких зачатков мясницкого мастерства, которым я отродясь не владел.

Я уже наклонился над мохоедом и занёс клинок, когда по дальнему изгибу каменного штрека мазнул дрожащий жёлтый отблеск.

В ту же секунду я замер и перестал дышать.

Пятно света неумолимо приближалось, дёргано подрагивая на неровных стенах, выхватывая из плотного мрака влажные прожилки породы и пухлые наросты синего мха. За поворотом явно кто-то шёл. Этот неизвестный двигался не слишком быстро, но целенаправленно и уверенно. Я вслушался в ритм шагов и определил их как человеческие, приглушённые и осторожные. Впрочем, после нескольких дней плотного общения с кинокефалами я уже успел усвоить одно важное правило выживания. Доверять первому звуковому впечатлению в этих шахтах смертельно опасно. Местные псоглавцы тоже умели ступать бесшумно, если ставили себе такую задачу, а ставили они её обычно в самые неподходящие для рабов моменты.

Я бесшумно поднялся на ноги, перехватил Посох Алдара обеими руками и плавно отступил в густую тень, прижавшись спиной к холодному камню рядом с тушей пантеры. Если из-за угла сейчас вывернет надзиратель, мне придётся бить насмерть. Я принял это решение не потому, что внезапно эволюционировал в великого стратега подземной войны, а исключительно из-за полного отсутствия альтернатив. Две свежие туши, кровь на полу, системное копьё в моих руках и следы отчаянной возни создавали слишком много вопросов для обычного раба, чья единственная обязанность заключается в том, чтобы таскать камни, держать рот на замке и не проявлять никакой личной инициативы.

Жёлтое пламя выплеснулось из-за изгиба тоннеля, и следом из темноты вынырнула фигура с факелом.

Я мысленно выдохнул, не разжимая пальцев на древке. Это был не кинокефал.

Передо мной стоял гоблин.

Мои напряжённые мышцы не спешили расслабляться, потому что в реалиях осколка мира Барзах появление гоблина само по себе редко сулило лёгкую жизнь. Мой недавний знакомец Ги тоже принадлежал к этому племени, и я до сих пор понятия не имел, где сейчас шляется этот чернокожий ублюдок с его рабским контрактом и мерзкой привычкой умалчивать самые важные детали сделки. Встретить здесь Игрока означало риск получить удар в спину от запаниковавшего дилетанта, который потом будет долго и искренне сожалеть над твоим трупом.

Однако этот пришелец не входил в число моих прежних знакомых. Сухой как жердь, загорелый почти до состояния древесного угля, выгоревшие до соломенного цвета волосы и смотрел на мир очень светлыми, почти бесцветными серыми глазами. В нём не угадывался негроидный тип Земли, скорее он напоминал степняка, которого годами выжигало безжалостное солнце и сушил ветер, задубив кожу до состояния коричнево-чёрного пергамента. Лицо пришельца казалось нечеловечески жёстким, скуластым, с глубоко запавшими щеками и тем специфическим ледяным выражением, которое навсегда застывает на физиономии после слишком частых и близких контактов с чужой смертью.

Память услужливо подкинула мне его имя. Кажется, его звали Дакай Миил.

Он остановился в трёх шагах от меня, и неровный свет факела лёг на каменный пол, высветив лужи крови, распоротого мохоеда, огромную тушу демонического кота и меня самого. Я стоял над всем этим великолепием с зажатым в руках системным копьём, перемазанный грязью, лохматый, злой и, вне всякого сомнения, производил впечатление человека, который решил максимально нестандартно провести свою рабочую смену.

Дакай смотрел на меня в абсолютном молчании.

Я тоже не спешил открывать рот, прекрасно понимая, что оправдание в стиле детского лепета про случайность не выдерживает критики при наличии двух трупов и магического оружия в руках забитого шахтёра.

— Твоя сделал? — наконец нарушил он тишину, выдавив слова свистящим шёпотом на чудовищно ломаном системном языке.

Я перевёл взгляд с гоблина на разорванную пантеру, затем на мохоеда, и в этот момент внутри меня проснулась острая, сугубо земная потребность ляпнуть в ответ отборную чушь. Например, заявить, что эти двое просто не сошлись в вопросах геополитики и поубивали друг друга в споре за древние цвергские выработки, а я тут мимо проходил.

Я подавил этот идиотский порыв. Почти подавил.

— Я, — ответил я таким же тихим, напряжённым шёпотом. — Да. Моя сделал. Или мой. Моё… Чёрт, как там у вас правильно склоняется?

Дакай даже не моргнул, полностью проигнорировав мои лингвистические страдания, и сделал ещё один осторожный шаг вперёд. Его бесцветные серые глаза цепко скользнули по острию Посоха, задержались на рваной ране в груди зверя, оценили брызги крови на стенах и вернулись к моей изготовке. Под этим рентгеновским взглядом мне стало откровенно неуютно, и дело было вовсе не во враждебности гоблина. Просто он смотрел на меня как опытный воин, который принципиально не верит словам собеседника, пока не сопоставит их с положением тел, характером ран и следами обуви на каменном крошеве.

— Как? — коротко бросил он.

— Копьём, — я чуть приподнял древко Посоха, демонстрируя окровавленный наконечник. — Историю моей жизни расскажу позже, сейчас у нас на это категорически нет времени.

— Аевинг… — Дакай споткнулся на сложном произношении, нахмурился и быстро исправился. — Айв долго нет. Пёс скоро идти назад. Надо идти твоя. Быстро идти на место. Иначе всем влететь. Добыча твоя псы отбирать. Тебя снова крепко побить плетью.

Псами местные гоблины именовали кинокефалов, и, справедливости ради, стоит признать, в этом презрительном прозвище содержалось гораздо больше смысловой точности, чем в любом системном классификаторе.

Я зло стиснул зубы, чувствуя, как желваки ходят под кожей. Требование уйти прямо сейчас и бросить здесь гору бесхозного свежего мяса отзывалось во мне почти физической болью. Я говорю не о высоких романтических терзаниях, а о прямом желудочном первобытном бунте рабского организма. За последние дни хронический голод успел превратиться в полноправную часть моего тела, заняв место между печенью и селезёнкой, только вёл себя этот новый орган куда более нагло и требовательно. Он сидел внутри, непрерывно скрёбся когтями, скулил и нашёптывал, что бросать протеин преступно. Что это наш единственный шанс выжить. Что Фэйа, Зэн, Молдра, зашуганные гоблины и те молчаливые обезьяноподобные бедолаги в соседних клетях уже целую вечность существуют на скудном пайке, от которого даже уважающая себя портовая крыса давно бы ушла жаловаться в профсоюз защиты прав грызунов.

— Я убил их ради мяса, — процедил я быстро, почти переходя на змеиное шипение. — Если мы просто уйдём, всё это пропадёт. Или местные псоглавые твари заберут туши себе.

Дакай страдальчески поморщился, словно я только что с умным видом сообщил ему не великое откровение, а азбучную истину, понятную даже слабоумному ребёнку.

— Псы отобрать. Псы видеть кровь. Твоя немедленно идти. Наша всё сделать.

— Сохранишь мясо для всех наших? — уточнил я, не спеша опускать оружие и не двигаясь с места.

Степняк кивнул.

— Так. Мясо для всех. Теперь твоя идти со мной. Быстро. Бегом.

Я заметил его волнение. Это читалось по мелкой моторике, когда длинные загорелые пальцы его свободной руки судорожно сжимали и разжимали рукоять короткого ножа. Эта деталь тянула на полноценную сенсацию, потому что у Дакая имелся настоящий нож. Не штатная кирка, которую надзиратели выдавали строго на смену и скрупулёзно пересчитывали после, не случайный острый осколок породы и не ржавый обломок, а полноценный, пусть и короткий, но явно заточенный клинок. Следовательно, здешние узники оказались куда менее беззубыми и покорными, чем они старательно изображали под равнодушными взглядами собакоголовых конвоиров. Эту информацию я немедленно поместил в мысленную папку с пометкой особой важности.

Я бросил последний тоскливый взгляд на растерзанные туши и, мысленно проклиная законы мироздания, усилием воли отозвал Посох в пространственный перстень. Оружие растворилось в воздухе. Но перед тем как уйти, я всё же не выдержал. Я молниеносно выхватил свой нож, полоснул по брюху мохоеда, погрузил пальцы в горячую скользкую требуху и срезал один крупный, исходящий паром кусок печени. Я сунул окровавленный шмат прямо в хранилище и в тот же миг поймал на себе пристальный взгляд Дакая.

Гоблин не проронил ни звука. Только его бесцветные глаза сузились, превратившись в две внимательные щели.

Просто отлично. Тайна моего пространственного перстня прожила ровно на один день дольше положенного и теперь начала неотвратимо расползаться по лагерю, как паутина трещин по старому оконному стеклу. С другой стороны, стоя над мёртвым демоническим котом и подземной коровой, я уже не обладал роскошью и дальше отыгрывать роль безобидного рудокопа. Обычные шахтёры не убивают Е-ранговых пещерных хищников голыми руками при помощи копья, материализующегося прямо из воздуха. Обычные рабы послушно таскают породу, молча глотают пыль и постепенно осыпаются костями у западного штрека.

Мы рванули обратно и едва успели занять свои рабочие места.

Я подхватил потёртое деревянное коромысло, с преувеличенным усилием повесил на него пустые бадьи, и ровно в тот момент, когда цепи на моих лодыжках звякнули, в дальнем конце прохода заплясал рыжий отсвет надзирательского факела. Дакай успел нырнуть в свой закуток на долю секунды раньше меня и тут же принялся с неистовой, показушной старательностью долбить киркой породу по соседству с двумя потеющими гоблинами. Я сбавил шаг, нарочито медленно подошёл к свежему отвалу, подцепил первое ведро, сунул его под осыпающуюся кучу щебня и принял вид человека, страшно занятого самой важной и одновременно самой бессмысленной работой во Вселенной.

Псоглавец грузно вывалился из темноты, высоко задрав чадящий факел и лениво водя вытянутой мордой из стороны в сторону, втягивая воздух влажным носом. Это оказался не тот жирный, неповоротливый кашевар, а один из рядовых патрульных, поджарый, светло-коричневой масти, с непропорционально длинными мускулистыми руками. Он имел мерзкую привычку принюхиваться к рабам так, словно мы являлись не разумными существами, а ящиками с подгнившими овощами на рынке, которые нужно отбраковать. Надзиратель остановился и молча пересчитал нас тяжёлым взглядом.

Фэйа мерно била породу у стены. Зэн чуть дальше, ритмично взмахивал кайлом. Двое гоблинов надрывались над крупным валуном. Ещё один лохматый обезьян ковырял боковую жилу. Я стоял над своими бадьями с коромыслом на плечах. Ещё один зашуганный гоблин скрёбся у груды мелкого щебня. Баланс сходился, все на своих местах и все при деле. Никто не устраивает потасовок, не возносит молитв своим богам и не пытается с размаху вбить ржавую кирку в собачий затылок хозяина.

Кинокефал постоял на месте ещё с полминуты, задумчиво почесал задницу когтистой свободной лапой, развернулся и ушёл обратно в свой туннель. Он забрал с собой дрожащий свет факела, но оставил после себя густую вонь мокрой псины и стойкое, липкое ощущение, будто кто-то только что с нажимом провёл тупым лезвием прямо по моей беззащитной шее.

Несколько долгих, тягучих мгновений никто из нас не менял ритма движений. Мы продолжали играть роль идеальных механизмов по добыче камня, порода послушно крошилась под равномерными ударами, кандальные цепи ритмично звенели, а каменная пыль забивалась в глотки и ноздри. Затем Фэйа, даже не повернув головы в сторону ушедшего патрульного, коротко стукнула обухом кайла по стене два раза подряд с микроскопической паузой между ударами.

По этому сигналу реальность штрека мгновенно изменилась.

Дакай бросил кирку и поднял цепкий взгляд. Зэн прекратил молотить по камню, отступил на шаг и одним текучим движением занял позицию у изгиба коридора, откуда открывался идеальный обзор на ход с факелами. Мужик, которого я до этой секунды считал окончательно сломленным и безучастным, внезапно превратился в собранного часового.

Именно в эту минуту я впервые, на собственной шкуре и в полной мере осознал правоту тех социологов и историков, которые ещё на Земле рассуждали о природе принудительного труда. Рабская экономика неэффективна вовсе не по причине слабости или природной лени невольников. Она не работает из-за того, что каждый человек с ошейником тратит львиную долю своих сил и интеллекта на то, чтобы саботировать процесс. Раб тратит энергию на сокрытие нормального инструмента, маскировку своих истинных физических кондиций, разработку системы тайных знаков и постоянное враньё. Он держит в голове не норму дневной выработки, а график обходов патрулей, расположение слепых зон, тайники и ту единственную призрачную возможность однажды с наслаждением всадить заточку в мохнатое горло своего хозяина.

До этого момента я свято верил, что наш арсенал исчерпывается казёнными кирками, тяжёлыми кандалами, тем что у меня припасено в перстне и парой отчаянно работающих мозгов, но реальность преподнесла сюрприз. У степного гоблина Дакая имелся припрятанный нож, а Зэн спустя несколько секунд извлёк из своих лохмотьев компактный, самодельный топорик с тускло блеснувшим лезвием. Один из тихих гоблинов ловко вытащил из неприметной щели в стене тонкую, обломанную, но дьявольски острую железную пластину, подозрительно похожую на сапожный скребок. Фэйа не стала доставать оружия, зато она заняла такую позицию у входа, что гарантированно первой заметит любой отблеск факела на дальнем повороте. Даже те самые забитые гоблины, которых я списывал со счетов как раздавленный страхом биомусор, вдруг встрепенулись и начали слаженно перетаскивать мелкий камень, методично маскируя наши следы у нужного ответвления.

Оказалось, достаточно было подбросить им не эфемерную надежду на освобождение, а совершенно конкретную, истекающую кровью гору свежего протеина в соседнем штреке, и весь этот полумёртвый зоопарк мгновенно вспомнил свои навыки. Они вспомнили, что у них есть руки, планирующие головы и чертовски веские причины выжить в этой норе.

Дакай и Зэн бесшумными тенями скользнули в боковой проход. Я инстинктивно рванулся следом за ними, движимый жадностью добытчика, но Фэйа преградила мне путь и коротко, отрицательно качнула головой.

— Ты останешься здесь, — бросила она едва слышным шёпотом. — Твоё отсутствие уже могли заметить на прошлом обходе. Если псы недосчитаются ещё одного раба, они немедленно начнут нюхать воздух.

— Но там лежит целая гора мяса, — я упёрся, отвечая ей таким же злым шёпотом. — Это моя добыча. Я её завалил.

— Там сейчас находятся те, кто умеет разделывать мясо в десять раз быстрее тебя, Айв, — отрезала она ледяным тоном, не терпящим возражений. — А твоя задача — таскать свои камни. Сделай милость, изобрази, что у тебя хватает мозгов хотя бы на это нехитрое занятие.

Мне до зубовного скрежета хотелось ей возразить, осадить её и напомнить, кто тут прикончил пантеру, но я вовремя вспомнил свои сугубо городские навыки выживания. Весь мой богатый опыт свежевания туш ограничивался покупкой охлаждённой куриной грудки в супермаркете и парой героических попыток разделать рыбу так, чтобы не превратить кухню в декорации для слэшера. Зэн и Дакай, судя по их хищной, экономной пластике, действительно понимали, с какой стороны подходить к трупу животного. А я, в свою очередь, достоверно знал, как уныло шаркать ногами под тяжестью коромысла и не выглядеть при этом человеком, который только что голыми руками и магическим дрыном отоварил клыкастую тварь Е-ранга.

Пришлось с неохотой признать, что Фэйа бьёт точно в цель.

Эта тенденция вообще начинала меня изрядно раздражать, потому что вокруг меня подозрительно часто материализовались женщины, которые оказывались абсолютно правы в самые неподходящие моменты, причём буквально по всем пунктам.

Я сплюнул пыль и снова взялся за свою чёртову работу, подцепил ведро, закинул на плечо деревянное коромысло и сделал шаг. Холодный неровный камень больно отдался под тонкими подошвами, а следом боль в стёртых плечах привычно вспыхнула и разлилась по уставшим мышцам. Цепь на лодыжках натянулась, сухо звякнула и впилась в натёртую кожу. Пыль скрипела на зубах, оседая в пересохшем горле. На каждом новом проходе от забоя до отвала я изо всех сил заставлял себя не пялиться в сторону того тёмного ответвления, куда скрылись резчики. Слишком внимательный, крутящий головой раб неизбежно вызывает вопросы у охраны, слишком бодрый невольник моментально получает профилактический удар плетью, а слишком живой и инициативный раб в лагере Рваного Уха вообще выглядит неприлично и долго не живёт.

Опорожнив очередную бадью у дальнего отвала, я привычно осел на корточки у стены, привалился спиной к холодному камню и запустил несколько циклов медитации, прогоняя Ци по внутренним каналам. Дыхание постепенно выровнялось.

Из своего богатого, но совершенно бесполезного здесь опыта земных онлайн-игр я когда-то вынес одну простую истину. Нормальные взрослые люди обычно стесняются произносить её вслух, чтобы не прослыть поехавшими гиками, но она работает железно. Всякие нестандартные навыки, редкие мутации и прочая уникальная дрянь, выпавшая тебе по воле рандома, в итоге всегда ценятся дороже ровной, прямолинейной и скучной боевой мощи. На форумах можно годами ломать копья о баланс классов, с пеной у рта высчитывать десятые доли процентов урона, проклинать разработчиков за то, что они продались танкам, донатерам или собственной левой пятке. А потом на арену выползает какой-нибудь невзрачный, молчаливый уродец с криво прокачанной, на первый взгляд абсолютно мусорной особенностью, и с хрустом ломает всю твою красивую математическую теорию через колено.

В моей прошлой жизни на Земле такие размышления служили приятной жвачкой для ума, ведь там у меня был мягкий диван, горячий чайник, стабильный интернет и священное право нажать кнопку выхода, если игра надоела. Здесь же, под многотонными сводами Драконьего Хребта, эта геймерская философия мгновенно перестала быть абстракцией и превратилась в суровый инструмент выживания.

Я продолжал сидеть на ледяном камне в нескольких десятках метров от разделанных туш. Мои руки всё ещё слегка подрагивали от адреналинового отходняка, грудная клетка ходила рваными скачками после драки с демонической тварью, а перед моим внутренним взором упорно, не желая гаснуть, висели системные строки свежей добычи. Карта навыка, Когти Ци, Е-ранг, первый уровень из пяти. Тип навыка числился как активный, а короткое описание обещало способность окутывать пальцы энергией Ци для создания прочных когтей. Насыщение требовало сотню очков.

Любой нормальный человек, оказавшись на моём месте, в первую очередь ломал бы голову над тем, как не попасться на глаза псоглавцу и как не оставить после себя цепочку фатальных улик. Я, если честно, думал ровно о том же самом, благо инстинкт самосохранения ещё работал. Просто на периферии сознания, в той самой уцелевшей части мозга, которая из-за системного сбоя продолжала рассуждать категориями геймера, а не забитого раба, уже зашевелилась алчная, холодная, предельно нехорошая мысль.

В моём распоряжении оказался Е-ранговый боевой навык, напрямую завязанный на мою Ци. Это была не биологическая мерзость из арсенала ублюдка Алдара, не опция в стиле «отрасти себе чешуйчатый хвост и радуйся жизни», не системное проклятие вроде «покройся хитиновым панцирем и навсегда забудь, как выглядит человеческая кожа». Это был чистый и смертоносный рабочий инструмент. Мои руки внешне оставались обычными человеческими руками, пальцы — пальцами, но если Система не врала в описании, то в любой нужный момент я смогу одним мысленным усилием превратить их во вспарывающие плоть лезвия.

Я представил себе этот момент. В тесной клети, в толкучке у котла с баландой, прижатый к стене, закованный в ремни и кандалы, без меча на поясе, без магического копья в руках, без щита и брони. В любой абсолютно безнадёжной ситуации, когда враг снисходительно смотрит на тебя, как на полностью разоружённый, сломленный и фактически уже мёртвый кусок мяса.

Я посмотрел на свои грязные, стёртые в кровь ладони и криво усмехнулся. Это было чертовски хорошо. Даже слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Я осторожно сжал карту пальцами, чувствуя, как прохладная плотность пластины холодит подушечки, и заставил себя отложить решение, потому что после всего, что со мной уже успело случиться за последние часы, изучать новый навык, было бы тем самым уровнем стратегического гения, за который Система сначала выдаёт красивую награду, а потом вешает посмертную табличку с краткой надписью: «Он очень хотел стать сильнее, а вот с выбором момента у него были серьёзные проблемы».

Сейчас мне были нужны не когти, а мясо, и я убрал карту, пока жадность не пересилила здравый смысл.

Так и потёк день, однообразный снаружи и напряжённый изнутри, в челночных ходках между завалом и отвалом, в коротких медитациях, когда удавалось присесть на минуту в тени, прислонившись к холодной стене, пока мышцы гудели от усталости и голода, а Ци медленно сочилась по каналам, словно вода в пересохшем русле. Я считал ходки, считал вдохи, считал время по затухающим и вновь разгорающимся грибным пятнам на потолке, и в какой-то момент понял, что уже не жду Зэна, а просто тяну лямку, как тянул вчера и позавчера, потому что ожидание в рабской шахте расходует силы быстрее, чем работа.

А потом он вернулся.

Зэн появился из тёмного прохода так же тихо, как уходил, с лицом, на котором ничего нельзя было прочесть, ни по складке у рта, ни по взгляду. Только подойдя ко мне вплотную, почти касаясь плечом, он едва заметно повернул кисть, и в его грязной, растрескавшейся ладони на миг блеснул небольшой тёмно-красный кусок сырой печени, влажный и тяжёлый, как обещание.

— Жри быстро, — сказал он одними губами, почти не разжимая челюсти. — Чавкай тихо.

Я взял мясо, и пальцы мои сомкнулись на нём, прежде чем голова успела отдать команду. Кусок оказался тёплым, скользким, с прилипшей рыжеватой шерстинкой на краю, но рот мгновенно наполнился слюной, а желудок, до этого молча умиравший где-то под рёбрами, вдруг проснулся и заныл так требовательно, что я едва не застонал вслух. В прошлой жизни я бы, наверное, долго и обстоятельно рассуждал о паразитах, гельминтах, санитарных нормах, термообработке, кишечных инфекциях и о том, что культурный человек, в отличие от всякой твари, сырую печень в подземной шахте грязными руками жрать не должен, и уж тем более не должен при этом испытывать такого животно-постыдного счастья. Здесь же я посмотрел на маленький кровавый дар, лежащий у меня на ладони, сглотнул так жадно, что чуть не подавился собственной слюной, и съел его быстро, почти не жуя, проталкивая куски языком в горло, потому что тело решило за меня и было абсолютно право.

Печень оказалась мягкой, плотной и неожиданно сладковатой, с густым, тяжёлым, почти масляным привкусом, от которого по нёбу разлилось тепло. На зубах хрустнула песчинка, потом ещё одна, мелкая, как крупинка соли, потом попалась та самая шерстинка, и я тщательно проглотил всё это вместе, решив, что буду переживать о последствиях позже. Когда выберусь из рабства. Когда перестану жить на баланде из хлебного корня и костей. Когда у меня появится время разбираться, какие именно паразиты могут поселиться во мне после сырого подземного мохоеда, и хватит ли их на коллекцию или только на средних размеров кошмар паразитолога. Если коротко, когда-нибудь после полной и окончательной победы мировой санитарии над Барзахом, то есть, скорее всего, никогда.

Зэн раздал такие же куски остальным, двигаясь от одного к другому, как тот, кто давно привык передавать запрещённое на глазах у надзирателей. Фэйа получила свой и съела молча, без выражения на лице, только на секунду прикрыла глаза, словно прислушиваясь к тому, как пища ложится в пустой желудок, и я вдруг подумал, что, возможно, для неё этот кусок тёплой печени значил куда больше, чем для меня, потому что я-то хотя бы знал, откуда он взялся и что за ним стоит, а она просто приняла его из чужой руки и поверила. Дакай, вернувшийся следом за Зэном, сунул пару кусков маленькому тощему гоблину, чьё имя я так и не запомнил, и тот взял мясо обеими руками, бережно, как берут хрупкое, и посмотрел на него долгим, остановившимся взглядом, будто ему передали не кусок сырой печени, а личное письмо от существ, которые управляют этим миром. Даже обезьяноподобным рабам, которых кинокефалы держали на самой грязной работе перепало по тонкому ломтю, и они ели быстро, жадно, прикрывая куски ладонями и пригибая головы, но без драки, рычания или попыток вырвать у соседа его долю.

И вот это тоже стоило запомнить и положить в ту часть памяти, где я хранил вещи, за которые можно зацепиться. Рабы не оскотинились до конца, и значит, с ними можно работать.

Молдру я увидел уже ближе к вечеру, когда нас на короткое время свели у общего отвала, сыпавшего мелким крошевом породы по наклонному жёлобу куда-то вниз, в темноту. Она работала на другом участке, под присмотром отдельного надзирателя, и выглядела всё ещё бледной, злой и собранной, с особым выражением на заострившемся лице, которое у тёмной эльфийки означало не слабость, а экономию ресурсов перед чем-то важным. Я подошёл ближе, таща на коромысле очередную пару тяжёлых вёдер с породой, и ещё не успел ничего сказать, когда её взгляд зацепился за едва заметное бурое пятно у меня на лохмотьях, пополз по моей походке, задержался на выражении лица, и я почувствовал, как она считывает меня целиком, слой за слоем, как умела только Молдра, со спокойной, раздражающей точностью, против которой не помогала ни ложь, ни молчание.

Я понял, что она всё поняла раньше, чем я успел подготовить хоть сколько-нибудь приличное объяснение.

— Айвенго, — обратилась она тихо, когда мы на мгновение оказались рядом, плечом к плечу, над грохочущим желобом, — что ты сделал? Что происходит?

— Из-за того что я сделал у нас есть мясо, — ответил я, сгружая очередное ведро с таким видом, будто мы обсуждаем погоду на поверхности, которую ни я, ни она давно не видели.

Она несколько секунд смотрела на меня, и в её взгляде я прочёл смесь тревоги, злости и чего-то похожего на горькое уважение, от которой мне стало почти неловко. Почти, потому что сырая печень в желудке очень помогала переносить любое моральное давление, и я впервые за долгое время чувствовал себя не голодным, а значит, почти неуязвимым для укоризненных взглядов.

— Мясо само на тебя напало? — спросила она, чуть склонив голову набок.

— Не совсем. Сначала я напал на мясо. Потом на меня напало другое мясо, гораздо более зубастое и с когтями длиной в мою ладонь, если тебе интересны подробности.

— Всё ясно, — сухо сказала Молдра, и сухость эта была такой концентрированной, что из неё можно было бы выпаривать соль, которой нам так не хватало. — Значит, ты снова проявил свою редкую и удивительную способность находить смертельную опасность там, где другой нашёл бы только стену и мох.

— Зато теперь у нас есть мясо… Я и тебе кусочек припас.

Я извлёк из перстня кусок сырой печени, стараясь прикрыть движение телом и собственной тенью, и отдал его ей. Молдра приняла мясо, и при этом чуть повернула голову, и в этом неуловимом движении было столько усталой, раздражённой, едва ли не злой нежности, что я предпочёл отвести взгляд и не рассматривать это слишком пристально. С такими вещами в рабской шахте надо быть осторожнее, чем с системными картами и подземными хищниками, потому что ошибёшься, и потом будешь долго и мучительно вытаскивать из себя осколки, которые режут куда глубже, чем когти демонического кота.

— Перстень не свети, — сказала она тихо, пряча мясо в ладони. — И ничего нового не изучай без меня.

— А ты откуда знаешь, что там есть что изучать?

— Потому что я знаю тебя, — ответила Молдра и отошла к своему ведру, прежде чем я успел придумать достойный ответ, и жёлоб загрохотал между нами, как занавес, опущенный после сцены, которую ни один из нас не планировал играть.

Вот и поговорили.

До конца смены мы жили обычной своей мерзкой жизнью, таскали камень, долбили породу, гнулись под коромыслами, уступали дорогу надзирателям, ели глазами пол, когда мимо проходил псоглавец рангом повыше, и делали вид, что мы ровно то, чем нас здесь считали, безвольная, покорная, медленно подыхающая от голода рабочая скотина. Но под этой обыденностью и рутиной, под коркой привычного лагерного выживания теперь текло другое, скрытое движение, и я чувствовал его, как чувствуешь подземный ручей через камень, не видя воды, а лишь улавливая прохладу и лёгкую вибрацию.

Я таскал камни и несколько раз проходил мимо заветного тёмного ответвления, каждый раз замедляя шаг ровно настолько, чтобы уловить из глубины короткий влажный звук, хруст хряща или мягкий шлепок разрезаемой плоти. Внутри, за изгибом, Зэн и Дакай работали с тушами быстро и почти бесшумно, со спокойной сноровкой, выдававшей, что им не впервой разделывать добычу в условиях, когда каждый лишний звук может стоить шкуры, причём в буквальном смысле. Они не пытались утащить всё сразу, понимали, как и я, что гора свежего мяса в клетях выдаст нас быстрее любого признания, быстрее, чем стукач, быстрее, чем кровь на одежде. Часть лучших кусков Дакай передавал мне при каждом проходе, и я прятал их в перстень, делая это только в самой глухой тени, прижавшись спиной к стене, когда вокруг не было ни одного лишнего взгляда, ни чужого, ни даже случайного. Остальное мясо они резали тонкими длинными полосами, отделяя от костей и жил, и каждый кусок у них был ровным и аккуратным, будто они занимались этим всю жизнь, хотя, может, и занимались, потому что откуда мне знать, чем Дакай промышлял до того, как попал в лапы к псоглавцам.

Палок в старых выработках взять было практически негде, потому что дерево здесь ценилось не меньше еды, всё, что могло гореть, кинокефалы держали под лапой и учитывали до последнего сучка. Тогда в дело пошло всё, что удалось наскрести в заброшенных штреках и боковых ходах, полосы свежеснятой шкуры, ещё влажные и гибкие, ржавые держатели для ламп, вывернутые из стен, старые железные штыри, торчавшие из кладки на поворотах, и даже пара тонких костяных распорок, которые маленький гоблин вырезал прямо из рёбер мохоеда. Получилась не вяленая кухня и уж точно не индейский пеммикан из умной книжки, которую я когда-то листал от скуки, а жалкая, кустарная, лагерная версия заготовки мяса, собранная голодными рабами в проветриваемом тоннеле с естественной тягой, где движение воздуха было заметнее всего, где сквозняк тянул из глубины к основному штреку и шевелил тонкие красные полосы, развешанные на ржавых штырях и костяных перекладинах. Но она работала, и это было главное.

Тонкие полосы тёмно-красного мяса висели рядами, постепенно темнели по краям, теряли влагу, становились плотнее и легче с каждым часом, и я проверял их при каждом проходе, трогая пальцем, принюхиваясь, стараясь понять, сохнут они или начинают портиться, потому что разницу между вяленым мясом и отравой в подземной шахте определить на глаз было не так-то просто. Без соли, без специй, без дыма, без всего того, что делает еду едой, а не просто способом обмануть смерть ещё на несколько дней. Я больше всего боялся, что мясо начнёт гнить раньше, чем мы успеем извлечь из него пользу, что тёплый сырой воздух шахты превратит нашу добычу в тухлую кашу, от которой станет только хуже, но воздух в боковом ходе оказался холодным и суховатым, камень здесь дышал иначе, чем в основных штреках, и сквозная тяга, слабая, едва ощутимая на мокрой коже, но постоянная, делала своё тихое, терпеливое дело. К вечеру первые полосы уже не блестели влажно, а подсыхали по краям, покрываясь тёмной плотной корочкой, и я позволил себе выдохнуть, хотя до настоящего облегчения было ещё далеко.

Легконогая Фэйа весь день держала дальний караул. Она становилась на тех участках катакомб, где свет факела надзирателя можно было заметить заранее, за полсотни шагов и больше, по тому, как разгорался рыжий отблеск на мокрых стенах, и подавала условный знак, простой, как всё гениальное. Один короткий стук камнем по стене означал, что пёс далеко. Два стука, что идёт в нашу сторону. Три, что пора всё бросать и возвращаться к работе, немедленно, без раздумий, без оглядки. Система сигналов оказалось простой и безотказной.

Когда кинокефал приближался, механизм срабатывал мгновенно, словно мы репетировали это неделями. Зэн и Дакай бросали ножи и возвращались к породе, подхватывая кайла на ходу, я снова цеплял коромысло и начинал тащить очередную пару вёдер, стараясь, чтобы мои движения выглядели достаточно вымотанными, гоблины брались за инструменты с тупым механическим упорством, которое надзиратели принимали за покорность, обезьяны изображали тупое изнеможение и сгибались ещё ниже, хотя, казалось бы, ниже было уже некуда. Надзиратель проходил мимо, тяжело ступая когтистыми лапами по каменному полу, принюхивался, водя мокрым носом, ворчал что-то матерное на рычащем наречии, иногда бил кого-нибудь из рабов древком копья или кнутом, просто так, для профилактики, да и уходил дальше, унося с собой рыжий факельный свет и запах псины. Как только его отблеск исчезал за поворотом, а темнота снова смыкалась над нами, работа с мясом продолжалась.

И вот это, пожалуй, оказалось самым важным за весь день. Не сама добыча или системная карта, спрятанная в перстне, даже не сырая печень, которая наконец-то заставила мой желудок перестать изображать умирающего пророка, вещающего о конце света из моего живота. Самым важным оказалось то, что эти люди и не люди, сломанные, голодные, избитые, уже почти втёртые каблуком рабства в подземную пыль, при первом появлении настоящего ресурса мгновенно превратились не в стадо, рвущее друг у друга куски, как этого можно было бы ожидать. Нет. Они сплотились и стали группой, способной молча распределить роли, выставить караул, организовать работу и спрятать следы. Я видел это своими глазами, видел, как Зэн кивает Дакаю, и тот понимает без слов, видел, как гоблин берёт костяной нож и начинает резать распорки с такой точностью, будто делал это всю жизнь, видел, как Фэйа уходит на пост без единого вопроса и стоит там часами, прислушиваясь к темноте.

Ещё не отряд или община. До красивых слов нам было как до родной Земли пешком через все слои ада, и я прекрасно понимал, что одна удачная охота не делает из голодных рабов боевую единицу.

Но они уже действовали как группа, способная к самоорганизации, и я впервые за всё время в этой шахте почувствовал не просто надежду, а что-то похожее на опору, на которую можно поставить ногу и оттолкнуться.

К ночи нас снова загнали в клети, привычным порядком, пересчитали по головам, заперли жерди и оставили в темноте, разбавленной тусклым мерцанием грибного мха. Перед этим Дакай успел сунуть мне ещё несколько тонких полос свежего мяса, и я так же незаметно распределил часть через Фэйю и Зэна, передавая куски из ладони в ладонь при каждом удобном случае, в тени, за поворотом, под прикрытием чужих спин. Ели быстро и украдкой. Сытая морда раба вызывает у хозяина те же вопросы, что и спрятанный нож, и ответы на оба эти вопроса обычно включают кнут, допрос и что-нибудь похуже. Поэтому мясо исчезало маленькими кусками, в сжатых ладонях, за поворотами, под прикрытием кашля и обычного лагерного шума, тихо и без следа, будто его и не было.

Свои миски с мерзкой жидкой кашей из хлебного корня мы с Фэйей отдали Зэну, не сговариваясь и не обсуждая, просто молча подвинули по полу клети, потому что он за день сделал больше всех, сначала разделывал туши, стоя на коленях в крови и требухе, потом снова таскал камень наравне с остальными, и ещё успел получить пару тяжёлых ударов древком от проходящего надзирателя за то, что якобы слишком медленно отступил с дороги, и на его скуле наливался тёмный багровый синяк, который он трогал языком изнутри, морщась и сплёвывая. Мужик посмотрел на две миски, стоящие перед ним, потом на нас, и в его усталых, запавших глазах мелькнуло что-то, что я не стал бы называть благодарностью, потому что благодарность предполагает долг, а здесь было другое, было молчаливое признание того, что мы одна стая и в стае кормят того, кто работает. Он взял обе миски и начал есть, медленно и обстоятельно, так, словно мы просто вернули ему его законную долю, которую он и без того заслужил.

Молдра свою пайку Зэну не отдала, и правильно сделала, потому что ей самой нужно было восстанавливаться, и я видел, как она ест свою баланду маленькими глотками, экономя каждую калорию, с тем холодным, расчётливым упорством, которое отличало её от всех нас. Один кусок мяса, переданный ей через Фэйю, она приняла, поднесла к лицу, понюхала с закрытыми глазами, потом посмотрела в мою сторону через жерди клети, и я различил в полутьме лишь контур её лица, но этого хватило, чтобы понять, что она знает, чего мне стоила эта добыча.

Отсутствие комментариев от Молдры иногда было высшей формой милосердия, и я научился ценить его ровно так, как оно того заслуживало.

В пещере ночью стало заметно прохладнее, и я почувствовал это всем телом, каждым суставом, каждой ссадиной на руках. Сырость поднималась от каменного пола, просачивалась сквозь прелое, слежавшееся сено, которое служило нам подстилкой, и цеплялась за кожу тонкими холодными пальцами, забираясь под одежду, под рёбра, в самую глубину, туда, где и без того было не слишком тепло и уютно. Мы улеглись кучнее, чем обычно, тесно прижавшись друг к другу боками и спинами, и в этом не было ни нежности, ни доверия, только простая физика выживания. Тепло в рабской шахте было ресурсом, точно таким же, как еда, вода и воздух, и ресурсом становилось всё, даже чужой бок, если он не принадлежал кинокефалу.

Фэйа устроилась рядом со мной, подтянув колени к груди и уложив голову на согнутую руку, и я чувствовал её дыхание, ровное и тихое, на своём плече. Зэн лёг ближе к жердям, откуда мог видеть проход и силуэт стражника, если тот вздумает подойти, и даже во сне, если он вообще спал, его тело оставалось напряжённым, готовым к рывку. Молдра в соседней загородке придвинулась так близко к разделяющей нас стенке, что между нами оставались только грубые деревянные стойки и узкая полоса темноты, пахнущая сыростью и старым деревом. Её лица я почти не видел в тусклом свечении далёкого мохового пятна, но чувствовал её внимание, направленное на меня, как чувствуешь взгляд затылком, как чувствуешь нож, положенный рядом с рукой, не опасный, пока лежит спокойно, но остро напоминающий о себе.

— Как у тебя это получилось? — спросила Фэйа почти беззвучно, одними губами, так тихо, что я скорее угадал слова по движению воздуха, чем услышал их.

Я не сразу ответил, лёжа в темноте и глядя на тусклый потолок, на котором мох слабо мерцал зеленоватыми разводами. Часть меня хотела отмахнуться, соврать, сказать, что повезло, что звери сами передрались, что я просто нашёл мясо и подобрал его, потому что был ближе всех. Другая часть, более новая и, возможно, более умная, та, что выросла за последние недели, как растёт мозоль на ладони, медленно, болезненно и необходимо, понимала, что сегодня я увидел достаточно чужих тайников, спрятанных ножей, условных сигналов и скрытых договорённостей, чтобы перестать строить из себя единственного человека с секретами. Они доверились мне и это стоило дороже любой клятвы.

— У меня есть посох-копьё, — сказал я тихо, чувствуя, как слова выходят из горла неохотно, цепляясь за привычку молчать и осторожность, но всё-таки выходят.

Фэйа повернула голову, и я почувствовал, как она напряглась всем телом, как по её мышцам прошла волна, короткая и жёсткая, словно по телу пробежал ток.

— Где ты его прячешь?

— Сложно объяснить.

— Попробуй просто, — сухо сказала Молдра из-за жердей, и голос её был таким ровным, таким спокойным, что хотелось встать, подойти к перегородке и сказать ей что-нибудь язвительное, чтобы хоть немного уравнять счёт.

Вот спасибо, миледи. Очень помогла.

Я помолчал, подбирая слова, и сырость подземной ночи заползала мне под рёбра, пока я думал. Рассказывать про пространственный перстень полностью не хотелось, и дело было не в том, что я не доверял Фэйе после сегодняшнего дня, после её молчаливого караула, после того, как она отдала свою миску Зэну, после того, как приняла мясо из моих рук и съела его. Скорее потому, что доверие, как я начинал понимать в этой шахте всё отчётливее с каждым днём, это не распахнутая дверь амбара, куда любой может зайти и взять, что понравится. Доверие, это когда ты даёшь человеку ровно ту часть правды, с которой он сможет работать, и не превращаешь его в ходячий сундук с твоими секретами, потому что сундуки воруют, вскрывают и потрошат, а человека с ограниченным знанием допрашивать бессмысленно, он просто не сможет рассказать того, чего не знает, и это лучшая защита для обоих.

— У меня есть системный артефакт, — сказал я наконец, тщательно выбирая каждое слово. — Он позволяет прятать часть вещей так, что псы их не чуют и не видят. Оружие тоже.

Фэйа долго молчала, и я слышал только её дыхание, ставшее чуть чаще, и далёкий, едва уловимый звук капающей воды где-то в глубине штрека.

— Ты маг?

В её голосе не было детской наивности, не было восторга, не было благоговения перед чудесами. Там была стыдящаяся самой себя, надежда человека, который слишком давно не видел ничего, кроме плети, каши и камня. Фэйа разучилась верить в то, что бывает иначе, но всё ещё не смог заставить себя перестать хотеть.

И вот с ней было тяжело, потому что надежду легко разбить, а собирать осколки потом приходится всем.

— Нет, — ответил я серьёзно без обычной своей иронии, потому что момент требовал честности. — Я не маг. В том смысле, что я не могу щёлкнуть пальцами и сжечь всех кинокефалов в этой дыре одним заклинанием. Очень жаль, честное слово, сам бы не отказался от такой возможности.

— Он не маг, — тихо добавила Молдра из-за своей перегородки, и в её голосе я услышал привычную смесь точности и лёгкого яда, которую она разводила в идеальных пропорциях. — Он Игрок, владеющий редкими артефактами, и начинающий практик Ци с дурной привычкой бросаться на слишком больших зверей, не оценив предварительно, насколько именно они больше его.

— Ты умеешь видеть в темноте, — сказала Фэйа, не отрываясь от главного, и я отметил, как цепко она держит нить разговора, не давая увести себя в сторону. — Тебе факел почти не нужен, я это заметила давно.

— Не видеть, — поправил я, потому что точность сейчас была важнее скромности. — Скорее ориентироваться. Моим глазам достаточно света от мха, слух помогает, Ци помогает, всё вместе складывается в картину, достаточную, чтобы не врезаться в стены и не свалиться в яму, но дальше полсотни шагов я слеп как крот, если ты об этом.

— И предметы прятать умеешь…

— Умею.

Фэйа чуть подалась ближе, и я различил в темноте лишь контур её лица, остро очерченную скулу и тёмный провал глазницы, но по изменившемуся ритму её дыхания, по тому, как она чуть подобралась, собрав тело плотнее, я понял, что она уже перестала спрашивать из любопытства и перестала прощупывать почву. Теперь она считала, прикидывала, взвешивала, как считает человек, привыкший планировать побег.

— Сколько?

— По весу много, больше, чем можно унести на себе. По объёму меньше, не обоз, не караван и не склад. Но оружие, мясо, одежду, мелкие вещи, могу.

Снаружи заворчал надзиратель, густо и раздражённо, и тяжёлые шаги протоптали по каменному полу совсем близко от нашей клети. Потом раздался хриплый рык, от которого у меня мгновенно похолодело в животе и мышцы сами собой сжались, готовые к удару.

— А ну тихо там!

В клетку через жерди влетела обглоданная кость, ударилась о каменный пол с гулким стуком, откатилась к Зэну и замерла у его колена. Он мгновенно схватил её обеими руками, прижал к груди с такой скоростью, словно она была сделана из чистого золота, и громко, почти восторженно, с той безукоризненной рабской интонацией, которую невозможно сыграть, если не выучил её на собственной шкуре, прохрипел в темноту:

— Спасибо, господин!

Зэн вгрызся в подаренный мосол с таким остервенелым сопением и влажным чавканьем, словно ему только что швырнули на прелую солому не жалкий огрызок хряща, а сочный праздничный окорок, обильно сдобренный горчицей и жгучим хреном. Я далеко не сразу уловил скрытый смысл этого гротескного спектакля, в отличие от Фэйи, мгновенно оценившей акустический маневр здоровяка. Она едва заметно толкнула меня острым локтем под ребра, привлекая внимание, и неуловимым движением пальцев подозвала кого-то из густой тени соседней клети. Спустя пару ударов сердца из мрака вынырнула косматая голова Дакая Миила, причем гоблин преодолел разделяющее нас расстояние абсолютно бесшумно. Он скользнул по каменному крошеву пола подобно матёрому степному хищнику, внезапно решившему, что натёртые до крови лодыжки, тяжелые ржавые кандалы и тесное пространство рабского загона не являются сколько-нибудь веским поводом греметь железом на все подземные выработки.

Зэн продолжал ожесточенно скоблить зубами кость, выдавая в стылый воздух пещеры невероятно громкий хруст, казавшийся откровенно избыточным для изможденного невольника. Дежурный кинокефал по ту сторону толстых деревянных прутьев недовольно заворчал, лениво рявкнув короткую гортанную фразу, однако проверять причину подозрительного шума не соизволил. Видимо, эта блохастая тварь справедливо рассудила, что раз двуногий кусок мяса способен извлекать столько первобытной радости из куска мертвой кости, то пусть себе радуется и не мешает нести караул. В конце концов, хозяева жизни порой склонны проявлять приступы внезапного великодушия, особенно в те моменты, когда им мучительно лень отрывать тяжелые задницы от нагретого камня. Пользуясь этой звуковой завесой, Фэйа торопливым, едва различимым шепотом вывалила на Дакая самую суть моих последних достижений, благоразумно опустив лишние подробности. Она упомянула исключительно мою вновь обретенную способность сносно ориентироваться во мраке цвергских ходов, навык скрытно прятать полезные предметы и наличие тяжелого копья. Гоблин впитывал эту информацию с каменным лицом, не перебивая и не задавая лишних вопросов, после чего медленно повернул косматую голову и впился в меня немигающим взглядом.

— Как много носить? — тихо выдавил он на ломаном системном языке, пытаясь оценить вместимость моего скрытого инвентаря.

— Много, — отозвался я, стараясь говорить предельно размеренно и постоянно прислушиваясь к чавканью Зэна. — Могу спрятать достаточно полезного железа, хотя мои карманы и не бездонны.

— Далеко видеть в темноте? — гоблин продолжал свой прагматичный допрос, словно приценивался к тягловому животному на невольничьем рынке.

— В кромешном мраке слепну, как и все нормальные существа, — честно признался я, мысленно оценивая шансы провести толпу истощенных рабов через лабиринт. — Зато при тусклом свете пещерного мха вижу вполне сносно, во всяком случае, достаточно ясно, чтобы не переломать ноги на скользких камнях и идти в авангарде.

— Копьё хорошо? — Дакай чуть подался вперед, блеснув в полумраке желтоватыми белками глаз.

— Копье отличное, тяжелое и сбалансированное, — я слегка повел плечами, чувствуя трение грубой ткани о саднящую кожу. — Да и я сам, пожалуй, нормально с ним обращаюсь.

Со стороны соседней клети донеслось презрительное, едва уловимое фырканье Молдры, решившей, как выяснилось, не только внимательно греть заострённые ушки, но и внести свою экспертную лепту в мое резюме.

— Он излишне скромничает, — ядовито прошелестела эльфийка, сливаясь с густыми тенями в своем углу. — С древковым оружием этот хомо весьма опасен, а уж с клинком в руках превращается в настоящую проблему. Он далеко не мастер изящных искусств, но в прямолинейном бою страшен, особенно в те редкие моменты, когда умудряется думать головой, а не свирепыми инстинктами хомо.

— А что происходит, когда он забывает думать? — с легкой долей ревнивого любопытства поинтересовалась Фэйа, бросив на меня короткий, оценивающий взгляд.

— Тогда он становится не менее опасен, — хладнокровно припечатала Молдра, словно зачитывая приговор полевого трибунала. — Правда, в этом случае угроза распространяется преимущественно на него самого и всех случайных союзников, оказавшихся поблизости.

Я благоразумно решил проглотить эту шпильку и не вступать в бессмысленную полемику, осознавая одну простую жизненную истину. В ситуации, когда две женщины с разным уровнем стервозности увлеченно обсуждают твою боевую ценность через вонючие жерди рабского загона, единственная выигрышная мужская позиция заключается в том, чтобы лежать неподвижно, дышать через раз и не портить наработанную статистику глупыми оправданиями. Дакай Миил пропустил их обмен колкостями мимо ушей и просто коротко кивнул, принимая полученную информацию к сведению с абсолютно непроницаемым лицом.

— Мы, гоблины из племени фоду, поголовно рождаемся воинами своего хотана, — глухо произнес он после затяжной паузы, и в его голосе прорезались незнакомые, жесткие нотки. — Хотан означает наш род, нашу кровную семью. Наша стая всегда выходила в бой на спинах верных хеков, неся с собой тугие луки и длинные копья для удара на скаку. Местные псы привалили большой шайкой. Их вожак, Рваное Ухо, в ту пору еще находился в зените своей грязной силы, и его сводная шайка насчитывала многие сотни свирепых клыков. Мы принять их вызов и принялись методично бить эту мразь на открытой равнине, раз за разом накатываясь волнами. Стрела, еще стрела, снова стрела в уязвимые места, а затем сокрушительный удар тяжелым копьем на полном галопе, ломающий любой пеший строй. Псы пытались держать стену щитов, пыхтеть и дохнуть, пока их щиты не начали с треском падать на пропитанную кровью землю, после чего выжившие просто сломались и бросились убегать.

Его адаптивный системный язык безбожно хромал, откровенно резал слух неправильными конструкциями и бедным словарем, но даже сквозь эту лингвистическую корявость в моем сознании яркими вспышками проступала живая, дымящаяся картина. Бескрайняя, выжженная солнцем степь. Лёгкая, стремительная кавалерия. Загадочные хеки, служащие, судя по контексту, местным аналогом верховых животных, приученных к суровой кочевой жизни. Смертоносная, непрерывная стрельба из луков прямо на полном ходу, сменяющаяся безжалостным таранным ударом. Огромная стая самоуверенных кинокефалов, привыкшая безнаказанно давить любую пехоту массой, внезапно попавшая под методичный каток кочевой войны. И сам Рваное Ухо, тогда еще не загнанный в эту сырую подземную нору, а выступающий в роли грозного полевого командира с весьма внушительной армией.

— Вы смогли полностью разбить их? — поинтересовался я, осторожно понижая голос, чтобы не разрушить эту хрупкую откровенность.

Дакай коротко обнажил желтоватые клыки в оскале, не имеющем ничего общего с добродушной улыбкой.

— Мы разбить их, и сделали это чересчур быстро. Слишком быстро для настоящая война. Наш старший вожак успел повидать много крови за свою долгую жизнь, поэтому он инстинктивно испугался столь легкой, подозрительной победы над сильным врагом. Псы побросали оружие и бросились в густые заросли леса у подножия Хребта. Старший отдал четкий приказ остановиться, категорически запретив преследование отступающих. Лесная чаща — отвратительное место для всадника на хеке, там нет пространства для маневра, зато это идеальная среда для пса, умеющего прятаться.

— Но часть ваших воинов всё-таки нарушила приказ и пошла следом за бегущими? — догадался я, прекрасно понимая древнюю логику любой погони, опьяняющей запахом крови.

— Вперед сорвались самые жадные до славы, молодые, самые горячие и злые, желавшие добить заклятого врага в его же логове. Хитрые псы заранее подготовили грамотную засаду, использовав бегущих как приманка. Мы успели забрать с собой на тот свет множество собачьих жизней, но и псы вырезать огромную часть нашего молодого поколения. Потом в ход пошли тяжелые сети, отравленные дротики и окованные железом дубины. Так мы оказались в плену.

Он выплевывал эти рубленые фразы абсолютно без жалости к себе или к павшим товарищам. Гоблин просто сухо, методично излагал непреложные факты, как тот, кто уже сотню раз прокрутил кровавую историю в голове, пережевав её до состояния безвкусной трухи и каждый раз приходивший к одному и тому же математически точному выводу. Тактическая ошибка была совершена. Страшная цена уплачена сполна. Теперь живым оставалось лишь принять последствия и сделать свой следующий, выверенный ход на этой дерьмовой доске.

— Сколько боеспособных бойцов у вас сейчас в наличии? — спросил я, мысленно прикидывая варианты силового прорыва.

— Из нашего хотана здесь осталось только семь гоблинов, хотя изначально нас согнали сюда гораздо больше.

Я намеренно не стал развивать скользкую тему и уточнять, куда именно сгинули остальные пленные фоду за время пребывания в шахтах. В подобных проклятых местах любые лишние вопросы, касающиеся пропавших без вести товарищей, зачастую являются лишь изощренным способом харкнуть собеседнику прямо в открытую, гноящуюся рану.

— Местных шахтных обезьян осталось трое, и они вполне готовы рвать глотки, — ровным, лишенным эмоций тоном продолжил Дакай, перечисляя наши скудные активы. — Из хомо есть ты, Фэйа и здоровяк Зэн, плюс эта ушастая эльфийка в соседней клетке. Проблема в том, что сейчас все невероятно слабы, истощены бесконечной работой и голодают. Но как только твое сырое мясо окончательно высыхать и превратится во вменяемый паек, наша стая неизбежно стать сильнее, быстрее и гораздо свирепее.

Фэйа ловила каждое его слово, не издавая ни звука и стараясь дышать через раз. Зэн с упорством маньяка всё ещё самозабвенно отыгрывал роль счастливого обладателя вкуснейшей кости, только теперь его чавканье стало чуть тише, словно он добрался до костного мозга и перешел к смакованию деликатеса. Молдра в своей клети замерла неподвижным изваянием, но я готов был поставить собственную жизнь на то, что ушастая с маниакальной точностью фиксирует в памяти каждое произнесенное слово, каждую смысловую паузу и каждый намеренный пробел в рассказе гоблина.

— Когда мясо высыхать и наша получить силы для рывка, — наконец, с расстановкой произнес Дакай, подводя черту под своими рассуждениями. — Наша бежать отсюда, причем бежать всем вместе, единым ударом. Зэн уже успел дать мне свое твердый согласие ломать кости охране. Фэйа тоже подтвердила готовность рискнуть. Каков будет твой ответ?

Те миниатюрные косматые копытные, из-за которых я едва не отправился на тот свет в тёмном штреке, назывались, как выяснилось из путаных объяснений Дакая, рофами. На коров они походили не случайно, а потому, что, по сути, ими и были, только местными, подземными, выведенными самим укладом этого места ради того, чтобы жрать мох в пещерах и жить там, где любая нормальная земная бурёнка давно бы свихнулась, плюнула на молочную продуктивность и принялась бодать хозяина, требуя справедливости и солнечного света. Мясо у них, если верить Дакаю, по питательности ничуть не уступало говядине, а разновидностей у этих пещерных скотин имелось несколько, и каждая, по его словам, шла на своё дело. Сам я в животноводстве понимал примерно столько же, сколько в высокой моде или тонкостях балета, то есть решительно ничего, а Дакай, который в этой теме явно разбирался куда лучше меня, попросту не располагал таким запасом слов на системном языке, чтобы разъяснить мне все различия толком и без мучений для обеих сторон. Так что из его объяснений я усвоил только главное, самое грубое. Бывают рофы мясные, бывают молочные, бывают шерстяные, и одного такого шерстяного бычка мы общими усилиями и превратили в запас пресноватого, но всё равно драгоценного для голодного раба вяленого мяса.

Я дважды переспрашивал его, нарочно задавая один и тот же вопрос разными словами, потому что после знакомства с Барзахом уже успел понять простую вещь. Недопонятая здесь мелочь оборачивается не путаницей и не досадным недоразумением, а пробитым боком, потерей единственного шанса бежать или новой стаей желающих тебя сожрать. Однако в этот раз всё оказалось именно так, как я понял с первого раза. Кроме пещерных коров под Драконьим Хребтом водились ещё и гоблины, которые, как ни смешно, тоже считались местной пещерной разновидностью знакомой мне по книгам фэнтезийной расы. В остальном они вполне соответствовали тем взрослым сказкам, где зелёные твари либо тащат чужое добро, либо режут друг друга из-за этого добра, либо с большим удовольствием делают то и другое попеременно. Если уж тут водятся кинокефалы, демонические пещерные коты и рофы, жующие мох в древних катакомбах, то чему вообще удивляться, что есть ещё и какая-то пещерная разновидность гобов.

Кроме глубокого, по его собственному мнению, знания пород рофов, Дакай обладал и ещё одним важным достоинством, о котором предпочитал упоминать с той горделивой небрежностью, какая обычно свойственна юнцам, пока ещё не успевшим понять, что сам по себе знатный отец от копья в живот не защищает. Дакай оказался сыном местного мелкого хана из гоблинов-фоду, то есть кем-то вроде отпрыска вождя. Тут он снова путался в словах, а я не до конца уловил все оттенки смысла, но общая картина, пусть и приблизительная, всё же выстроилась у меня в голове. И на первоочередного наследника он не тянул, вторым или даже третьим в роду тоже не числился, а шёл где-то дальше, примерно шестым или седьмым, тем самым запасным сыном, которого в случае нужды зовут на совет, посвящают в маршруты кочевий, держат в круге важных решений, но при этом не спешат возложить на его плечи государственные надежды. И всё же фигурой в своём хотане он, по собственным уверениям, был заметной, а потому знал не только внутренние дела рода, но и ближайшие пути, стоянки и то место, куда его гоблины-кочевники должны подойти в ближайшее время.

Родной хотан, как он уверял, должен был вскоре остановиться возле реки, там, где я когда-то впервые очнулся в этом мире и ещё не успел понять, насколько плотно во всё это вляпался. От пещер до той реки, если верить Дакаю, было не так уж и далеко. Следовало всего лишь выбраться из старых выработок, спуститься к истоку, дойти вниз по течению и уже потом переправиться к стойбищу. На словах всё звучало несложно, красиво, просто и почти разумно. На словах вообще многое выглядит намного приличней, чем в жизни, особенно когда рассказ ведёт человек, у которого до свободы сейчас столько же шансов, сколько у меня до спокойной старости на даче с шашлыками и свежей газетой в руках. Особенно, если учесть, что дачи у меня-то и нет.

Словом «хотан» у фоду, насколько я сумел разобрать, называлась община родственных семей, которые вместе кочуют по Пустоши Антов, сопровождая полудикие стада хеков. Кто такие эти хеки, я уточнять не стал. В моей голове и без того уже хватало новой, плохо уложенной информации, которая пока не могла принести ни куска мяса, ни лишней пары рук в побеге, ни ключа от кандалов. Учиться я всегда любил, это чистая правда. Вот только в моём нынешнем положении знания, которыми нельзя воспользоваться немедленно, чаще раздражали, чем радовали. Дакаю моё невежество нисколько не мешало гордиться собственным стадом в две сотни голов. Судя по тому, как он это произносил, такой запас живности делал его в глазах сородичей человеком, если слово «человек» здесь вообще было применимо, не бедным и не последним в роду. Помочь же нам прямо сейчас его стадо не могло ничем, кроме разговоров, а разговорами, как известно, сыт не будешь.

Сам Дакай был довольно высоким для низкорослого племени гоблинов, но почти на голову ниже меня, а если считать по массе, то наверное раза в два меньше, хотя и я сам сейчас выглядел далеко не как борец сумо. Обросший неопрятной бородой и лохматый, он казался старше своего возраста, однако стоило присмотреться внимательней, как становилось ясно, что под всей этой пылью, щетиной и лагерной грязью скрывается совсем ещё мальчишка, лет семнадцати или восемнадцати, едва ли больше. И вот как раз от этого его самоуверенные речи о собственной важности начинали звучать чуть иначе, чем ему хотелось бы. В них было куда больше желаемого, чем действительного, и я чувствовал это всё острее.

Если он и впрямь так ценен для своего хотана, как пытается мне внушить, то почему за ним до сих пор не пришли? Почему кочевники не послали в лесистые предгорья спасательный отряд, не спешились и не прочесали тот участок, где их люди попали в плен? Объяснение Дакая про то, что кавалерия теряет подвижность в лесу, выглядело убедительно ровно до той секунды, пока я не начинал думать дальше первого слоя слов. Наездник остаётся кавалеристом лишь до тех пор, пока сидит в седле, а спешиться и идти по следу своими ногами, если речь идёт о сыне хана и других пленённых воинах, им вроде бы ничто не мешало. Что-то в рассказе Дакая скрипело и не сходилось. Однако ни другие фоду, ни Молдра, ни Фэйа, ни Зэн ему не возражали, не качали головой, не перебивали. Значит, либо я чего-то не понимал в местной степной логике, либо всем остальным было просто не до этого. И то и другое выглядело вполне правдоподобно.

Сам план побега, при всей его рискованности, был устроен до обидного просто. Следовало дождаться дня, когда часть кинокефалов уйдёт на охоту, выбрать подходящую ночь, когда у клеток с рабами останется толстяк-кашевар или кто-то столь же ленивый и малоподвижный, тихо проскользнуть мимо и уже потом бежать что есть сил к реке. Никакой многоходовой стратегии, красивых отвлекающих манёвров, сложной диверсии и тем более никаких тонких политических интриг. Просто ночь, усталые рабы, один жирный пёс у котла и бег в темноту. Чем проще план, тем меньше в нём мест, где идиоты вроде меня могут всё испортить преждевременным геройством.

После того как мясо рофа подсохло, а на это ушло несколько дней, жизнь в рабском лагере заметно изменилась, хотя назвать эти изменения хорошей жизнью у меня бы язык не повернулся. Дополнительный белок сделал нас живее, злее и чуть более твёрдыми в коленках, а в наших обстоятельствах это уже тянуло на маленькое чудо. Но мяса всё равно было мало. Слишком мало, чтобы по-настоящему наесться, и ровно столько, чтобы живот вспоминал, что пища в мире существует, а потому принимался требовать её ещё яростнее, чем прежде.

Я очень быстро понял, что раньше попросту не знал, что такое настоящий голод. На Земле мне казалось, что жизнь со мной обходится жёстко, временами даже откровенно по-свински, но только здесь я по-настоящему оценил, насколько беззаботной, удобной и сытой была та самая жизнь, которой я имел наглость быть недовольным. Там мне не приходилось надрываться под тяжестью камня с раннего утра и до темноты, спать в вонючих, кое-как скреплённых шкурах, ходить по холодному камню босиком и считать удачей полусырой ломтик мяса, если его удавалось урвать. Здесь я понял, что значит не просто быть голодным, а хотеть жрать так, что мысль о любой съедобной твари, от крысы до рофа, перестаёт казаться шуткой и начинает восприниматься как вполне разумный план на ближайшие сутки.

Возможно, я переносил бы это легче, если бы не приходилось каждый день гробить себя работой. С раннего утра и до темноты нас гоняли в штреки, заставляя таскать, откалывать, волочить, поднимать и перетаскивать, пока мышцы не начинали гудеть глухо и ровно, как натянутые провода. Ночью становилось не лучше. С пустым животом я даже спать научился не сразу, а уж медитировать и вовсе пришлось учиться заново, потому что на Земле в мои привычки не входили медитации в движении или манера садиться в позу внутреннего просветления после дня каторжного труда, имея в брюхе вместо ужина свистящий сквозняк.

Если бы не скудная подкормка из вяленого мяса, пришлось бы совсем худо. На четвёртый день после той охоты один из надзирателей заметил, что я не просто не сдох, а ещё и начал понемногу приспосабливаться к режиму, и решил, что это недоработка с его стороны, которую необходимо срочно устранить. Работы мне добавили не жалея. Теперь я таскал камень не только за Зэном и Фэйей, но и за фоду, работавшими хоть и недалеко, но уже на соседнем участке, так что ходки стали длиннее, а паузы между ними — короче.

Бурая похлёбка из хлебного корня, которую нам выдавали дважды в день, хоть и варилась на костях, всё равно оставалась редкостной пресной мерзостью. На вид она напоминала не еду, а свежие нечистоты, которые кто-то по недоразумению решил вскипятить и подать на стол, а запах у неё стоял такой, что любой уважающий себя повар после одной только дегустации выбросился бы из ближайшего окна, если бы окно в этой подземной дыре вообще существовало. Низкая питательность этой травянистой дряни отлично сочеталась с мастерством жирного кинокефала, который раз за разом умудрялся то недоварить её, то прижечь до горечи, то добиться сразу обоих результатов одновременно, будто издевательство над рабами было для него не побочным эффектом работы, а отдельным кулинарным направлением, в котором он оттачивал собственный почерк. Я никогда не считал себя любителем возни у плиты, но даже мне было ясно, что из тех же ингредиентов можно было сварганить куда менее отвратительное варево, будь у повара хоть капля ума, мяса, соли, крупы или хотя бы совести. Ни одним из этих достоинств жирная псина, похоже, не обладала.

В первое время я, если честно, опасался всякого. После плена, побоев и кинокефальих ухмылок ждать от лагеря можно было любого унижения, какое только способно прийти в голову человеку, ещё не окончательно разучившемуся воображать. Однако в этом смысле можно было выдохнуть. Фэйа как-то объяснила мне, что у псоглавцев существует строгое табу на связь с человеческими самками, а уж такие, как Молдра или она, их в подобном смысле и подавно не интересовали. Рабы же, какими бы они ни были до попадания в эту дыру, выматывались за день так, что к ночи едва находили в себе силы лечь на вонючие шкуры, не то что мечтать о каких-то телесных развлечениях. Здесь все затягивали пояса всё туже и берегли остатки сил не для страсти, а для того, чтобы утром снова встать и не упасть под первым же коромыслом.

Ненависть к псоглавцам за эти дни росла во мне ровно так же уверенно, как голод. Пару раз мне даже снилось, как я подкрадываюсь к жирному кашевару со спины, хватаю ту самую огромную ложку, которой он мешает бурую бурду в котле, и с чувством, с толком, с полным одобрением собственной совести принимаюсь колотить его куда придётся, особо не разбирая, куда именно прилетит очередной удар. После таких снов я просыпался не с раскаянием, а с неприятным удовлетворением и пониманием, что становлюсь человеком всё менее мягким. С другой стороны, мягкость в рабском лагере у Рваного Уха была достоинством примерно такого же порядка, как вежливость у крокодила.

От отчаяния я начал охотиться на скальных крыс, которых вокруг пещер водилось в избытке. Эти твари были размером с хорошего бультерьера, имели первый уровень и в одиночку со мной предпочитали не связываться, мгновенно уходя в щели и боковые ходы, если я подходил слишком близко. Однако даже одна такая крыса, вздумай она не убегать, а броситься, могла стать вполне серьёзной проблемой. О том, что будет, если подобные твари соберутся хотя бы в небольшую стаю, я старался лишний раз не думать. Думать там, в сущности, было не о чем. Кончилось бы это для кого-то из нас очень плохо, и не факт, что для крыс.

Однажды мне всё-таки повезло. В одну из ходок я, решившись снова рискнуть, метнул копьё и, сам не до конца веря, что попал, вернулся уже с добычей, волоча скальную крысу за длинный голый хвост. Фэйа разделила тушку честно и без долгих разговоров, так что досталось всем. Ели её мы сырой, только слегка закопчённой над факелом, а я, давясь обугленными, жестковатыми кусочками, с удивлением поймал себя на том, что эта сомнительная крысятина кажется мне чуть ли не праздничным блюдом. Зэн, как обычно немногословный, пояснил мне тогда ровно то, что и без него следовало бы понять. Охота на такую мелочь почти бесполезна, потому что сил на неё уходит больше, чем можно получить потом из этого жалкого мяса. И был прав. Я это понимал. И всё равно не послушался.

Организм требовал хоть какой-то подкормки. Да и, кроме голода, с телом происходили вещи, которые становилось всё труднее объяснять одной лишь каторжной работой. На шестой день я вдруг поймал себя на странной мысли. Я устал скорее головой, чем мышцами. Психологически меня давила монотонность, тупое повторение одного и того же дня, один и тот же штрек, одинаковый гул кирок и кандалов, одинаковая бурая дрянь в деревянной миске, а вот само тело, вопреки здравому смыслу, не разваливалось, как в первые дни. Мышцы словно уплотнились, стали жёстче и надёжнее, как будто внутри меня кто-то медленно и без лишнего шума менял дешёвую человеческую сборку на что-то куда более прочное и практичное. Ладони, содранные в кровь в первый день, зажили так быстро, что я не успел толком к ним привыкнуть, и больше мозоли на них не лопались. Ступни перестали так остро бояться острых камней. Перепады температуры, от холодных штреков до душной пещеры с котлом, я переносил легче, чем следовало бы тому, кто ещё недавно жил в квартире с централизованным отоплением, а не в подземной норе глубоко под горой.

Сначала я списывал всё это на тяжёлый труд, голод и общую перестройку организма под новый режим, но потом заметил очевидное. С остальными этого не происходило. Эти люди, гоблины и обезьяноподобные рабы сидели здесь куда дольше моего, таскали камень не первый день и не первую неделю, однако на ладонях они по-прежнему срывали кожу, ноги продолжали страдать на острых осколках, тела слабели, а не перестраивались. Вечером, когда мне всё-таки удалось уйти в медитацию поглубже обычного, меня вдруг словно ударило изнутри простой и неприятно ясной мыслью. Это не из-за работы происходит, а из-за моих практик с Ци.

У меня было то, чего не было у остальных. У всех прочих здесь не имелось ни техники, ни навыка, ни открытой системы, которая позволяла бы телу перестраиваться изнутри, а у меня всё это было. Я успел совсем немного расширить меридианы, продвинуться лишь на малую долю от возможного, а эффект уже проступал в теле достаточно явственно, чтобы его нельзя было списать на простое самовнушение. От одной только этой мысли внутри поднялась тревожная жадность. Если даже на таком жалком начальном уровне я уже чувствую результат, то что же будет дальше, если я доживу и смогу развивать свои техники всерьёз.

Интерлюдия. Ант в Пустоши Антов

Когда-то, неизмеримо давно, весь этот край и, если верить старым легендам, весь окружающий мир принадлежал насекомым. Не в переносном смысле, не как поэтический образ, а по-настоящему, до последней пяди земли. Их было великое множество, и некоторые из их видов поднялись выше простого животного существования, обрели разум, организацию и волю к власти. Самыми сильными, упорядоченными и страшными из них стали анты. Они построили собственную цивилизацию, равной которой не существовало очень долгое время. Молодой мир на поверхности Барзах и под нею принадлежал им безраздельно. Башни их городов поднимались так высоко, что, казалось, хотели проткнуть небо, а тоннели и залы уходили вниз на такую глубину, что достигали самых корней мира. Сотни колоний были связаны в огромную империю, подвластную королеве королев.

А потом этому пришёл конец.

В начале Эпохи Колоссов бессмертную королеву королев убило смертное существо. Никого, кто мог бы удержать вместе дочерей и матерей-королев, не осталось. Некому стало гасить их споры, пресекать взаимные притязания, усмирять жадность и гордость. Империя сначала захлебнулась в кровопролитных междоусобицах, а потом свалилась в полномасштабную гражданскую войну, где анты убивали антов, пока весь прежний порядок не рассыпался на враждующие между собой города. И пока высшие насекомые увлечённо рвали друг друга на части, им на смену пришли другие виды, более слабые поодиночке, но многочисленные и упорные. Они вытеснили былых хозяев с поверхности и из памяти мира, оставив антов где-то на обочине истории, живым реликтом ушедшей эпохи.

Одно из таких мест существовало здесь от начала времён. Другие разумные называли его Пустошью Антов.

По этой пустоши мерно шагала одинокая фигура. Издали её ещё можно было принять за человека. Плащ сглаживал неправильности силуэта, кольчуга, надетая поверх стёганки и плотных кожаных штанов, скрывала часть несоразмерностей, а уверенный шаг и вовсе мог обмануть невнимательный взгляд. Но стоило подойти ближе, как становилось ясно, что человек перед тобой лишь по отдалённому сходству. Это был ант. Вернее, принц антов. Особь мужского пола, которая по природе должна была бы иметь крылья. У Неуна крыльев не было.

Он их не потерял.

Он таким родился.

Вернее, родился он и вовсе не принцем.

В отличие от большинства себе подобных, Неун появился на свет рабочей особью, одним из тех антов, что почти не отличаются от обычных муравьёв, если не считать размеров. Шесть лап, жвала, зачаточный разум и полное подчинение программе, заложенной природой. О том времени он почти ничего не сохранил в памяти. Рабочий ант не живёт собственной жизнью, он просто выполняет назначение, ради которого вылупился. Осознал себя Неун уже позже, в тот день, когда над его матерью и королевой нависла прямая угроза.

Тогда двуногие устроили засаду на походную колонну Сииды, когда её колония переходила на новое место. Мать, личинки, запасы, тягловые особи, повозки, живая дорога, привычный для антов Марш. И когда опасность ударила по самой сердцевине этого движения, безымянная рабочая особь сделала то, для чего и была создана. Закрыла собой королеву. Защитила мать.

После этого Сиида выделила его из массы и наградила. Неун вдохнул коктейль материнских феромонов и провёл год в коконе, проходя через боль, которая для антов не кара, а способ изменения. Когда он выбрался наружу, он уже не был прежним, хотя имени ещё не имел. Имя он завоевал значительно позже.

Анты Сииды жили глубоко под поверхностью, но перемещались с определённой цикличностью между своими городами. Миллионы лет эволюции вели их не к оседлости, а к движению, строительству и новому захвату пространства. Как только колония выращивала достаточно молодняка и собирала всё, что можно было собрать с окружающей территории, начинался новый Марш. Королева, личинки, припасы, рабочие, воинские касты, повозки, тягловые особи, бесконечное движение единого живого организма. Для других народов это зрелище было одновременно величественным и чудовищным.

Неун остановился и закрыл глаза, позволяя воспоминанию пройти сквозь него.

Анты были существами глубоко социальными, и потому утрата для них ощущалась не как частная боль отдельного существа, а как поломка целой внутренней системы. Двадцать два дня назад его тягловый собрат был убит. Обычно таких запрягали в повозки, но Неун использовал своего иначе, как скакуна, нагружая совсем немного, развивая в и без того стремительном и выносливом полуразумном насекомом ещё большую скорость. Теперь скакун был мёртв, а вместе с ним ушла часть припасов, часть темпа и привычного ритма пути.

Во время переселения семьи антов уничтожали почти всю живность на своём пути. То, что не съедалось сразу, шло в запас. Новая стоянка требовала огромного количества пищи для выведения следующего поколения. Соседние народы называли это нашествием, Маршем Антов, и ждали его со страхом, каким люди обычно встречают то, что не в силах остановить. Они молились своим богам, надеясь, что высшие насекомые обойдут их земли стороной. Но с каждым циклом, с каждым новым Маршем низшие расы становились сильнее. Их маги овладевали всё более разрушительными заклинаниями, их воины всё чаще носили прочные доспехи, а их сопротивление обходилось антам всё дороже. Каждый переход стал забирать больше жизней, чем прежде, а колония, обескровленная дорогой, оказывалась уязвимой сразу после переселения. Любой Марш мог стать последним

Неун пережил около шести десятков таких переходов, прежде чем королева Сиида дала ему имя. Поименованные воины стояли ближе всех к матери и составляли её личную стражу. Именно тогда ему снова довелось спасти ей жизнь. Он хорошо помнил нападение другой семьи антов, тот бой, в котором не было ни пощады, ни пленных, ни возможности отступить и сохранить жизнь. Нападавших было меньше, но каждый из них был крупнее и яростнее привычных врагов. К тому времени Неун уже стал элитным воином и в одиночку сражался с двумя захватчиками. Он победил, но лишился трёх из шести конечностей.

И снова королева не дала ему умереть.

Покалеченный, а значит почти бесполезный для прежней роли, он прошёл через ещё одну трансформацию. Так Неун стал принцем. Выше принцев в семьях антов стояли только королевы-матери. Вот только, теперь он был один.

Что именно кольнуло его сейчас в груди, он не стал бы описывать словами. Горечь утраты народа, семьи, прежнего смысла жизни. Или, быть может, в нём наконец проснулись те чувства, про которые двуногие так любят писать, петь и врать друг другу у костров. Но что бы это ни было, оно не могло изменить главного. Долг всегда выше чувства. Поэтому Неун открыл глаза, коротко осмотрелся и пошёл дальше.

Чёрные, как ночные провалы, круглые глаза скользнули по знакомой местности. Он много раз кочевал здесь. Последние три десятка Маршей он вёл Сииду сам. Цель была уже близко. Одинокая фигура переложила алебарду на плечо и продолжила путь.

Под Драконьим Хребтом

Вода весело журчала по камню, и этот чистый переливчатый звук совершенно не вязался с нашим рабским положением, словно никаких плетей, кандалов и Рваного Уха с его собакоголовой сворой поблизости не существовало вовсе. Мне казалось, будто древние цвергские катакомбы по-прежнему принадлежали только замшелому камню и гулкой первозданной тишине. Из всех сырых подземелий, куда мне за последние дни довелось забрести с тяжёлыми вёдрами, ржавым кайлом и корявым коромыслом, именно этот глухой тупик я ценил больше прочих, если слово «ценил» вообще применимо к паршивому существованию под толщей Драконьего Хребта. В это отдалённое ответвление редко совались даже самые дотошные надзиратели, поэтому я мог на пару минут перевести дух, пока ледяной ручей срывался с шестиметровой высоты и с глухим рокотом разбивался о гранитное дно. За долгие века падающая вода выточила в монолите идеально круглую купель, из которой поток уже с обычным звенящим плеском вырывался наружу и торопливо бежал дальше по неровному полу штрека. Я часто ловил себя на мысли, что эта упрямая стихия, пробивающая себе путь сквозь сплошной камень, оказалась разумнее и человечнее многих двуногих обитателей нашего лагеря.

Носить воду отсюда по здравому размышлению не требовалось вовсе, поскольку дальше по ходу извилистого тоннеля ручеёк как раз энергично сбегал в ту самую просторную пещеру, где нас и держали на положении рабочего скота. Проблема заключалась в том, что волосатые кинокефалы относились к санитарии примерно так же, как я к идее добровольно лечь под их сыромятную плеть ради укрепления характера. Протекающий прямо через лагерь ручей эти твари успели основательно загадить, заплевать, затоптать сапогами и превратить в зловонную клоаку. Жидкостью из этого мутного потока совершенно не хотелось наполнять пищевой котёл. Именно поэтому время от времени кого-то из рабов гнали по скользким камням к купели, чтобы набрать действительно чистой ледяной воды. Сегодня этим назначенным счастливчиком оказался я, и теперь мне предстояло тащить полные деревянные бадьи обратно в вонючую темноту.

Работа давно стала привычной и вызывала только глухую физическую тошноту, когда много раз подряд приходилось набирать воду, тащить её на натёртых плечах, выливать в котёл и молча возвращаться обратно. Этот осточертевший цикл повторялся уже не первый десяток раз, поэтому, когда жирный кашевар у костра решил немного разнообразить свои будни за мой счёт, никакого особого удивления я не испытал. Сытая, ленивая и наделённая хоть каплей власти тварь почти всегда начинает искать дешёвое развлечение в чужом унижении, и этот вид досуга остаётся самым живучим во всех мирах. Внезапно каменный пол резко рванулся мне навстречу, больно ударив по коленям и скуле, и я даже не сразу осознал, как именно моё лицо оказалось в холодной вонючей грязи. Сперва перед глазами полыхнула белая вспышка, следом череп отозвался коротким тупым ударом, а уже потом до моего отупевшего сознания дошло, что это вовсе не свод пещеры решил боднуть меня в переносицу. Длинный сыромятный бич надсмотрщика змеёй обвился вокруг моих лодыжек, безжалостно выдернул из-под ног скользкую опору и отправил меня в лужу с той лёгкой непринуждённостью, с какой палач выбивает табурет из-под висельника.

— Кто это у нас тут? — прорычал надсмотрщик, и голос его, низкий, довольный, уже обещал продолжение.

— Бесполезная крыса? — подал идею толстяк у котла и тут же захохотал тем мокрым, срывающимся смехом, который каждый раз напоминал мне ночной вой гиен.

— Не думаю, — продолжил тот самый надсмотрщик, которому я расквасил нос в первый день, медленно подходя ближе и поигрывая бичом. — Может, это жирная скальная крыса? Может, отправишь её в котёл, для навару?

Повар захлебнулся новым приступом смеха.

— Это точно, — выдавил наконец кашевар. — Только я заметил странность.

Надсмотрщик обернулся к нему с тем показным интересом, с каким один деревенский идиот подыгрывает другому.

— Какую?

— У этой крысы нет хвоста!

— Так может его в котёл?

Надсмотрщик медленно подошёл ближе, с влажным щелчком поигрывая бичом в мускулистых лапах. Кашевар захлебнулся новым приступом булькающего смеха, так что огромную деревянную ложку, которой он помешивал невнятную бурду, ему пришлось перехватить обеими когтистыми лапами. Я же, лёжа щекой в зловонной луже и чувствуя солоноватый вкус собственной крови на губах, успел отстранённо подумать о будущем. Если однажды судьба предоставит мне выбор, кого именно из этой ублюдочной шайки убить первым, я определённо буду долго колебаться между визгливым толстяком и надсмотрщиком, который сейчас откровенно наслаждался моей позой.

— Это я, господин, — промямлил я, старательно делая голос дрожащим. — Не крыса. Не надо меня в котёл.

— Оно ещё и говорит, — захлебнулся толстяк, тыча в меня своей огромной деревянной ложкой.

А вот надсмотрщик оборвал смех резко, без перехода, и от этого стало особенно ясно, что дурачится он только пока ему весело.

— Быстро вставай, — рявкнул он. — Или очень захочешь вот этого.

Он показал мне бич. Не как угрозу даже, а как напоминание о порядке вещей.

Эту примитивную остроту они использовали уже не единожды, когда раньше сравнивали меня с безрогим хеком или облысевшим пещерным гоблином, и всякий раз искренне радовались рождению невероятно тонкого юмора. В своей прошлой жизни я бы непременно удивился тому факту, что можно так долго и увлечённо ржать над одной и той же непроходимой тупостью, но теперь иллюзий у меня не оставалось. Память у кинокефалов оказалась весьма короткой, а первобытная радость от абсолютной власти над беззащитными пленниками никуда не исчезала.

Вот только, отвечать ударом на удар сейчас категорически запрещалось, и эту нехитрую истину я выучил на собственной шкуре. Когда эти животные издевались лично надо мной, сдерживать первобытную ярость ещё как-то получалось, но стоило им приняться за Молдру, Фэйю, Зэна или даже за кого-то из безропотных гоблинов, терпение стремительно таяло. В такие гнилые моменты мне приходилось до хруста сжимать челюсти, чтобы не воплотить из скрытого перстня Посох Алдара и не начать решать накопившиеся вопросы самым примитивным способом из всех доступных вооружённому злому человеку. До сегодняшнего дня моей внутренней воли хватало для сохранения маскировки, причём вовсе не от внезапно проснувшейся доброты. С каждым проведённым в подземелье днём я всё яснее осознавал неподъёмную цену любого эмоционального срыва. Мои руки постепенно становились сильнее, ноги приобретали невиданную выносливость, а спина и плечи крепли под тяжестью таскаемой породы. Дыхательные практики Ци и медитация в движении работали неторопливо, но исправно, неуклонно меняя структуру моего тела и проясняя голову. Сорваться на дешёвую кровавую ярость ради минутного удовольствия проломить собачью башку означало не просто похоронить весь прогресс, но и обречь остальных рабов на мучительную смерть.

Подавив глухое внутреннее шипение от боли в отбитых коленях, я намеренно изобразил предельную неуклюжесть жалкого создания. Мои руки словно сами собой разъехались в скользкой холодной жиже, и я с громким чавканьем снова плюхнулся пузом в грязь, заставив обоих ублюдков заржать с удвоенной силой. Окончательно войдя в роль бесправной забитой твари, я жалко уселся в луже, втянул голову в плечи и затравленно обернулся к мучителям. Старательно добавляя в голос мелкую дрожь, я промямлил:

— Нет, господин. Сейчас. Сейчас, — и, оскальзываясь, начал поднимать вёдра и дубину, служившую коромыслом.

Толстяк аж захлебнулся от восторга, тыча в мою сторону концом своей здоровенной поварёшки, словно я был самым забавным представлением в его никчёмной жизни.

— Бегом! — жирный пёс у котла взвизгнул мне вслед команду, и я поспешно скрылся в тёмном штреке.

— Уроды, — прошипел я уже себе под нос, когда ушёл настолько далеко, что они не могли различить слов. — Твари. Сволочи. Упыри…

Только уйдя на достаточное расстояние, где чуткие уши кинокефалов не могли различить человеческой речи, я позволил себе злобно прошипеть в темноту проклятия в адрес этих волосатых ублюдков.

Ледяные струи ударили по напряжённому телу с такой безжалостной хлёсткостью, что в первые секунды я мог только судорожно стучать зубами и бороться с диким желанием выскочить обратно на сухой камень. Вскоре моё тело, как это происходило с ним в последнее время всё чаще, перестало жалобно ныть и быстро перестроило внутренние резервы под экстремальную задачу. Въевшаяся вонючая грязь потекла по ногам коричневыми ручейками, пульсация в висках сменилась освежающим холодом, разбитое лицо перестало гореть огнём, а вскипевшие от бессильной злости мозги начали постепенно приходить в норму.

Стоя под безжалостным ледяным прессом падающей воды, я наконец сложил разрозненные факты и отчётливо понял, что реальный шанс на успешный побег может подвернуться нам уже сегодня ночью. Значительная часть мохнатой шайки покинула пещеры, отправившись наружу на поверхность, скорее всего, ради затяжной охоты или своего специфического собачьего промысла. Для блохастой банды Рваного Уха подобные отлучки считались делом привычным, и я уже не раз замечал, как внушительная группа вооружённых кинокефалов растворялась в туннелях на несколько дней. Вывод напрашивался сам собой. Ближайшей ночью наша пещера будет охраняться значительно слабее обычного. Если на дежурстве у единственного выхода останется этот жирный кашевар, то контроль ослабнет до смешного минимума, поскольку этот увалень и в обычные караулы чаще пускал слюни во сне, чем реально следил за порядком или сторожил нас. Он регулярно забывал даже подкинуть дров в затухающий очаг, и огонь у него всегда гас так же лениво и неохотно, как он сам шевелил своим необъятным задом на стоянке. Следовательно, проскальзывать мимо такого сторожа нужно было именно в эту удачную смену.

Тяжёлая вода продолжала монотонно бить мне по напряжённым плечам, когда я плавно вошёл в привычный медитативный ритм, сначала выравнивая сбивчивое дыхание, а затем позволяя сконцентрированному вниманию глубоко провалиться внутрь собственного тела. Посох Алдара лёг в раскрытую ладонь знакомым холодным весом металла, и я без всякой лишней помпы, театральных стоек и вычурных поз просто начал методично отрабатывать базовые движения. Я делал короткий жёсткий укол в пустоту, плавный возврат оружия, стремительный разворот всего корпуса, скользящую смену хвата, мягкий уход с воображаемой линии чужого удара и низкую подсечку прочным древком с увесистым набалдашником. Цикл повторялся снова и снова, раз за разом вгоняя мышцы в правильный тонус. Я совершенно не собирался экономить внутренние силы, потому что сейчас мне требовалось не беречь себя, а прочувствовать изменившееся тело до самого дна, выгнать из крови липкие остатки пережитой ярости и объективно проверить глубину своего продвижения в освоении энергии Ци.

В этом уединённом месте под шумящим водопадом определённо скрывалось нечто особенное и мощное, поскольку природной животворящей энергии здесь оказалось несоизмеримо больше, чем в подавляющем большинстве угрюмых пещер. Моим внутренним зрением она воспринималась как густое скопление светящихся микроскопических пылинок, которые пульсировали ярче и вели себя куда настойчивее обычного фона. Они жадно впитывались всей озябшей поверхностью моей кожи, словно сама падающая вода под огромным давлением проталкивала их прямо внутрь напряжённых мышц. Частицы чистой энергии послушно оседали в расширившихся меридианах и плавно стекали в центральную область, где у меня когда-нибудь непременно должно было оформиться полноценное энергетическое ядро, если судьба позволит не сдохнуть в ближайшие сутки. Это место дышало древней силой и жизнью, но совершенно не подходило для вдумчивого и долгого уединения из-за постоянного риска быть застигнутым врасплох.

Я прогнал десять полных энергетических циклов и сознательно остановился, так как давно отучился жадничать с поглощением нестабильной силы. Прервав глубокую медитацию, я рывком вытащил из воды свои бадьи, закинул на плечи корявое коромысло и потащил добытую влагу обратно в лагерь, стуча зубами от пронизывающего холода. От ледяного сквозняка моё тело быстро окоченело, превратившись в негнущийся кусок мяса, но стоило мне на ходу снова нырнуть в спасительный внутренний ритм, как болезненное оцепенение постепенно отступило. На смену мерзкому ознобу пришло ровное рабочее тепло, мягко разливающееся по разогретым каналам, и исключительно на одной первобытной злости вперемешку с фоновой медитацией я дотащил тяжёлую воду до главной пещеры. По пути я внимательно изучал попадающихся навстречу киноефалов и окончательно убедился в своей правоте насчёт того, что значительная часть собакоголовой шайки действительно покинула пределы подземелья.

Перед тем как шагнуть в освещённое факелами пространство, я специально на несколько глубоких вдохов загнал своё сознание в то специфическое сухое состояние, которое в последнее время нащупывал внутри себя всё увереннее. Это не было каким-то активируемым системным навыком с готовым описанием, а представляло собой предельно жёсткий внутренний зажим, при котором все лишние человеческие эмоции отсекались почти под корень. В голове оставалась исключительно голая функциональная задача, и мне откровенно не нравилась эта искусственная бесчувственность, превращающая меня в живого мертвеца с лопатой. Зато именно такая ледяная отстранённость требовалась мне прямо сейчас, иначе накопленное раздражение могло выплеснуться наружу и разрушить наши призрачные шансы на спасение.

Когда объёмистый котёл наконец заполнился до краёв, надсмотрщик брезгливо махнул лапой и лениво повёл меня обратно к привычной работе у скального забоя. В узких штреках он исключительно для поддержания порядка пару раз вхолостую хлестнул длинным бичом по спинам сгорбленных рабов, поддерживая в нас правильное запуганно-рабочее настроение, после чего равнодушно ушёл куда-то вглубь туннелей. Я методично долбил породу и терпеливо ждал, пока шаркающий звук его тяжёлых шагов и хриплое дыхание окончательно растворятся за дальним поворотом, чтобы начать разговор. Только убедившись в полном отсутствии охраны, я негромко, но так, чтобы отчётливо слышали все находившиеся рядом невольники, сообщил:

— Если не сегодня ночью, то следующей. Лучше шанса не будет.

Дакай повернулся в мою сторону с такой поразительной резкостью, будто я не предложил совместный план побега, а наотмашь ударил его по лицу.

— Твой лицо, — выдохнул он, и в голосе у него ярость уже шла вперемешку с чем-то почти детским, беззащитным. — Что они делать?

Лишь тут я понял, что всё ещё хожу с разбитой бровью, распухшей щекой и следом от удара на скуле.

— Ничего нового, — сказал я. — Перепутали меня с беременной скальной крысой. Всё как всегда.

— Моя хотеть их убивать, — выплюнул он так зло, что в полутьме даже забитые фоду, работавшие рядом, подняли головы.

— Понимаю тебя, — усмехнулся я. — Только давай сначала выберемся из этой дыры. Потом, когда снова станешь важным сыном хана, поведёшь своих и отомстишь.

И ведь, я действительно понимал жгучее желание Дакая поквитаться с обидчиками, моя усмешка вышла откровенно кривой из-за пульсирующей боли в стянутой коже лица.

— Моя отомстить, — его рык прозвучал настолько громко, что все, кто был рядом, снова тревожно вскинули головы в его сторону.

Именно в эту секунду я внезапно ощутил вещь, к которой совершенно не привык за время одиночных скитаний, поскольку все эти люди сейчас напряжённо слушали именно меня. Не только импульсивный Дакай или расчётливая Молдра, но и все остальные молчаливые, злые и до предела измученные каторгой рабы ловили каждое моё слово. Даже флегматичный Зэн, который обычно относился к окружающей реальности так, словно жизнь уже безвозвратно испортила ему все возможные сюрпризы, перестал рубить неподатливую породу и предельно внимательно смотрел в мою сторону.

Молдра тоже не отрывала от меня пристального взгляда, и, не знай я её прагматичного характера, мог бы опрометчиво решить, что она проявляет специфический женский интерес. Однако эта суровая воительница явно просто в уме просчитывала предложенный расклад, взвешивая наши скудные шансы на успех. Ощущение чужого доверия казалось тяжёлым и непривычным, ведь ещё совсем недавно эти оборванцы делились со мной своей скудной порцией каши просто из жалости или порядочности. Теперь они не просто поддерживали во мне жизнь едой, а были реально готовы подчиняться моим решениям, признавая за мной право вести их за собой. То ли охота на рофа и пещерного кота сдвинула баланс в мою пользу, то ли я просто доказал свою полезность в забое, но с этого самого момента я уже не имел никакого морального права делать вид, будто всё происходящее меня совершенно не касается.

— Не сейчас, — сказал я Дакаю уже тише. — Сейчас уходим. Рваному Уху отомстим потом, когда будем готовы. А мстить впопыхах, только потому что у тебя кровь кипит, — отличный способ сдохнуть глупо и ничего не исправить.

Молдра, до этого молчавшая, подняла голову от пола, который упорно разглядывала последние несколько минут, и спокойно добавила:

— Если бежать, то именно в такую ночь. Когда их меньше, а толстяк останется у котла. Второго такого шанса может не быть из-за того что мы все ослабнем.

Мне её аргументов хватило с избытком, и раз уж сама Молдра открыто встала на мою сторону, спорить больше никто из присутствующих рабов не стал.

Фэйа подошла ко мне и, не произнеся и слова, предельно осторожно коснулась прохладными пальцами моей саднящей разбитой брови. Её лёгкое прикосновение казалось деловитым и оценивающим, но в нём отчётливо чувствовалось куда больше искреннего участия, чем в любом громком причитании или оханье. Внимательно разглядывая моё покрытое ссадинами лицо в неверном дрожащем свете чадящего факела

— Быстро затягивается, — сказала она, осмотрев мои раны в колеблющихся отблесках тусклого пламени. — Ещё одна твоя странность?

— Можно и так сказать, — умехнулся я. — К вечеру уже почти сойдёт.

Она посмотрела на меня долгим и серьёзным взглядом, а затем неожиданно шагнула вплотную и крепко обняла. Этот порыв оказался настолько внезапным, что моё тело одеревенело, и я даже не сразу сообразил, как мне вообще следует реагировать на подобную близость в грязном штреке.

Фэйа тут же поспешно отступила назад, словно сама испугалась собственной минутной слабости, и в её расширенных глазах мелькнул липкий, скручивающий внутренности страх за исход предстоящего побега. Она до одури боялась за наши жизни и прекрасно понимала, что в случае малейшей ошибки второго шанса нам уже не дадут, поэтому лишь тихо выдохнула согласие сделать всё так, как я говорю.

— Сделаем, как ты говоришь, — тихо произнесла она.

— Хорошо, — сказал я, хотя понимал, что слово это сейчас значит куда меньше, чем хотелось бы.

После этого короткого обмена репликами я снова с головой ушёл в свой привычный рабочий ритм, погружаясь в непрерывную медитацию на ходу и автоматическое перетаскивание тяжёлых камней. Я механически переставлял ноги, но при этом отчётливо чувствовал, как по внутренним каналам струятся тонкие прохладные ручейки собранной у водопада энергии. Эта невидимая сила безостановочно бежала по меридианам, понемногу вымывала из мышц свинцовую усталость и целенаправленно оседала в местах свежих повреждений на лице, впитываясь в натруженные плечи, нывшую спину и стёртые ноги.

Чем внимательнее я прислушивался к этому внутреннему потоку, тем яснее становилось, что дело тут уже далеко не только в простом клеточном восстановлении, ведь медитация превосходно работала даже в таком пассивном фоновом режиме. Она меняла меня по крошечной капле, по едва заметному микроскопическому сдвигу, благодаря чему тело всё лучше держало нагрузку и всё меньше походило на разодранную голодную мясную куклу, какой я сюда попал. Эти глубинные изменения не были резкими и стремительными, они вообще редко приходят под громкие фанфары и свет софитов. Просто в какой-то неуловимый момент я вдруг отчётливо заметил, что огрубевшие ладони больше не стираются в кровь о ручку кайла, ступни уверенно и спокойно ступают по острой каменой крошке, а спина перестала жалобно гнуться под неподъёмным весом. Именно тогда стало кристально ясно, что я уже начал необратимо меняться, причём гораздо глубже, чем ожидал. А тем временем в сырой глубине пещеры, далеко за глухим камнем, за чадящим светом смоляных факелов и за въевшимся запахом прокисшей бурды уже неотвратимо близилась решающая ночь. Та самая единственная ночь, которая либо навсегда выведет нас наружу к звёздам, либо ещё плотнее затянет петлю на наших шеях.

В одну из последних ходок я привычно дотащил вёдра до отвала. Коромысло гнуло плечи, деревянные дужки тёрли ладони, а пот лил по лицу, будто тоже решил поучаствовать в общем деле моего планомерного превращения из взрослого мужика в каторжного мула. Я сбросил камни в кучу и… Не поспешил возвращаться, хотя любой прилежный раб на моём месте уже бы семенил за новой партией, стараясь не привлекать к себе внимания лишней задержкой.

Но приступ лени здесь был ни при чём, в этом боковом ответвлении, куда я сваливал камень, меня не было видно из главного штрека. Тусклый мох на стенах едва-едва тянул на освещение. Я прислонил пустые вёдра к стене, прислушался к звукам подземелья, в которых давно научился различать шаги рабов, собачий лай кинокефалов и шум далёкой воды.

Сердце колотилось чуть быстрее, чем следовало бы для человека, который всего лишь решил посмотреть на карту навыка.

До уровня мне не хватало всего нескольких Очков Системы, но сейчас я собирался истратить их почти все. Потому что любая уникальная, редкая или просто необычная способность в подобном моему раскладе ценилась вдвойне, а уж навык, завязанный на Ци, после всех моих последних открытий и вовсе выглядел как нечто из той категории инструментов, которые либо делают тебя опаснее, либо очень быстро выясняют, насколько ты сам дурак.

Я вытащил карту из перстня. Она легла в ладонь прохладной, почти невесомой пластиной. Вчитался в описание, хотя помнил его почти наизусть.

Карта в ладони осыпалась невесомой металлической пылью. От садисткой Системы я ожидал чего угодно, только не того что случилось. По телу прошла волна тепла, оно не растеклось наружу, не ушло в пальцы или в запястье, а словно тонкой иглой ввинтилось прямо, в нервы, в суставы и вообще внутреннюю энергетическую схему руки. Это не было приятно, но и совсем не больно. Однако, следом по телу прошла знакомая, но оттого не менее мерзкая волна системной трансформации. Без той чудовищной пытки, какую мне устраивали более серьёзные перестройки вроде Перекованной Плоти, и всё же достаточно болезненная, чтобы я сжал зубы и застонал.

Боль пошла от кончиков пальцев внутрь, будто кто-то очень тонкий, злой и деловитый начал протягивать по каналам новые, ещё не освоенные связи. Сначала кольнуло в подушечках, потом резко стянуло суставы, затем жаром обожгло кисти, после чего метнулось вверх по предплечьям, на короткий миг задело локти и снова вернулось в ладони, уже тяжёлым, плотным пульсом. Я сидел на корточках у кучи щебня и шипел про себя так, чтобы наружу не вырвалось ни звука, потому что объяснять надзирателю, почему каторжник в тёмном отнорке тихо воет над собственными руками, совершенно не хотелось.

А потом всё схлынуло. Не сразу, а с некоторой неохотой, с какой чужая собака отпускает штаны, если её как следует огрели палкой. Я медленно разжал пальцы и посмотрел на руки.

Снаружи совсем ничего не изменилось. Те же ладони, те же пальцы, сбитые костяшки, тёмная грязь в линиях кожи, старые ссадины, каменная пыль под ногтями. Но ощущались они уже иначе. Словно под обычной человеческой плотью, под сухожилиями, под кожей и ногтями теперь лежала ещё одна скрытая возможность, пока свёрнутая в тугой, терпеливый узел. Я пошевелил пальцами, потом сжал и разжал кулак, проверяя, нет ли онемения, скованности или неприятного чувства, будто конечность твоя, а ведёт себя как чужая. Ничего такого не наблюдалось. Только очень ясное понимание, что теперь, если пустить в кисти Ци правильно, эффект выйдет совсем не декоративный.

Я оглянулся ещё раз, вслушался в тишину штрека, потом поднялся и подошёл к стене, туда, где камень был не монолитным, а уже местами расщеплённым, избитым кирками от старых ударов. Если уж проверять новый навык, то лучше на чём-нибудь, что не выдаст и не попытается пожаловаться хозяевам на беспредел.

Для начала просто попробовал нащупать знакомый внутренний резерв. После медитаций и последних ночей в клети, после боли, каторги, охоты и прокачки я уже знал, что с Ци нельзя обращаться, как с ведром воды или с кирпичом. Её не хватают грубо и, тем более, не выдёргивают из себя рывком. Если делаешь так, получаешь в лучшем случае жалкий пшик, в худшем… Собственные каналы, закрученные в узел, и новые поводы материться. Здесь деликатность нужна. Поэтому я сперва выровнял дыхание, только потом потянулся вниманием вниз, туда, где под грудиной всегда ощущалось плотное внутреннее тепло, и уже оттуда медленно, очень аккуратно повёл тонкую нить по привычному маршруту вверх.

Ци отозвалась неохотно, но послушно. Я провёл её через плечо, по предплечью, в запястье и дальше, к пальцам правой руки. И вот тут разница стала очевидной сразу. Если раньше тепло просто доходило до кисти и разливалось там общим усилением, то теперь оно начало собираться в кончиках пальцев само, словно навык подсказывал телу нужную форму. Под ногтями закололо. Потом это покалывание вытянулось вперёд, наружу, и на секунду мне даже показалось, будто воздух у самых пальцев делается плотнее, гуще, послушнее. Я поднял руку к глазам.

Никаких сияющих сабель или театральных спецэффектов. Просто над пальцами, продолжая их линию, возникли полупрозрачные, почти невидимые на тусклом фоне штрека когти из уплотнённой Ци. Не декоративные царапалки, а очень конкретные, очень рабочие режущие кромки. Они были не длинными, примерно на сантиметр больше длинны пальца. Одним слововм, ровно такими, какие можно вложить в удар пятернёй, в захват, во вспарывающий неожиданный рывок. И от этого мне стало по-настоящему интересно.

Я поднёс руку ближе, осторожно, почти недоверчиво пошевелил пальцами, и когти повторили движение без запаздывания. Значит, не отдельное оружие, не навеска поверх тела, а продолжение руки. Способность для тесной звериной свалки, когда меча нет, копьё не достать, а врага очень хочется разобрать на части собственными руками. Полезно. Более чем.

— Ну и что вы умеете, красавцы? — пробормотал я себе под нос.

Выбрал участок камня пониже и, не размахиваясь, просто провёл по нему пятернёй сверху вниз, как будто хотел оставить метку. Ошибка в подходе выяснилась сразу. Я ещё слишком осторожничал, держал кисть вполсилы и сам до конца не верил, что навык действительно работает. Когти резанули по поверхности, высекли короткий сухой визг, осыпали вниз серую каменную крошку и оставили следы, но неглубокие. Однако для серьёзного вывода этого было мало.

Я отступил на полшага, глянул на результат и недовольно скривился.

— Ясно-понятно. Значит, сам жмусь. А если так?

Второй раз я сперва заново собрал Ци в пальцах и уплотнил, сделал все возможное чтобы когти стали сильнее, плотнее, заставив тонкую полуматериальную форму стать чуть устойчивее. Потом напряг предплечье, включил плечо, поджал корпус и ударил пятернёй уже в полную силу. Со все пролетарской ненавистью, так сказать. Нужно было проверить предел инструмента. Пальцы с овеществлённой Ци вонзились в камень с резким, неприятным для уха каменным хрустом. Из-под руки сыпанула крошка, по штреку раскатился короткий скрежещущий звук, и я, не останавливаясь, довёл движение до конца.

Когда пыль осела, на стене остались пять глубоких борозд, в которые я мог при желании сунуть примерно половину пальца. Что такой удар сделает с живой плотью оставалось только гадать. Камень не был монолитом высшего качества, конечно, и всё же это был камень, а не хлебный корень или гнилая доска. Я замер, глядя на результат, потом медленно выдохнул и провёл по бороздам обычными пальцами уже без навыка. Края оказались рваными, крошились при прикосновении и были глубоко прорезаны. Поверить в то, что это мог сделать я было сложно. По всему выходило, что навык не просто усиливал удар, а реально давал режущую способность, причём такую, какой у человека от природы быть не должно ни при каком хорошем поведении. Магия. Как есть магия.

В голове сразу закружились полезные мысли, как новый навык использовать. Вцепиться в горло. Вспороть лицо. Перерезать сухожилия на кисти. Выдрать глаза. Проткнуть подмышку, если противник в доспехе. В тесной клети, в драке вплотную, в схватке, где тебя схватили за оружие или вообще его выбили из рук, такая штука может решить вопрос за секунду. И ведь что особенно приятно, отобрать её у меня никто не сможет. Меч — смогут. Посох — смогут. Щит — смогут. Даже нож, если очень захотят, вывернут. А вот мои пальцы всегда при мне, и если в резеве есть Ци, то любой слишком самоуверенный кинокефал рискует узнать об этом в самой наглядной форме.

Я попробовал ещё раз, но уже иначе. Рубанул каменную стену коротким рубящим движением сбоку. Потом уколом двумя пальцами. Потом быстрым, рвущим захватом по выступу породы. Каждый вариант ощущался по-своему. Полноценного мастерства, конечно, не было и в помине, ожидать иного было бы слишком нагло даже по моим меркам. Но карта дала главное — форму. Принцип и возможность. Дальше всё решала практика. А практики у меня, если жизнь и дальше пойдёт тем же бодрым темпом, будет хоть отбавляй.

После четвёртого опыта я почувствовал, что резерв начинает проседать. Не катастрофически, не до дрожи в коленях, просто ощутимо. Навык поглощал Ци. Не катастрофично, но вполне себе. Держать когти долго, просто ради красоты и любования, было бы такой же тупостью, как целый день махать мечом перед зеркалом вместо того, чтобы оставить силы на драку. Значит, использовать их придётся очень ситуативно, кратковременно и только по делу. Ещё один рабочий вывод. Особенно для меня, у которого внутренней энергии пока не океан, а скорее упрямый ручей в горной трещине.

Я отключил навык, и когти исчезли мгновенно, без остаточного свечения и прочих визуальных эффектов. Были и пропали. Пальцы снова стали просто пальцами, пусть и чуть покалывающими после работы. Я несколько раз согнул кисть, разминая сухожилия, потом посмотрел на изрезанную стену и невольно усмехнулся.

— Неплохо, — сказал я тихо. — Совсем неплохо.

И вот тут до меня наконец дошло, насколько сильно изменился сам способ моего мышления. Ещё месяц назад я бы посмотрел на собственную руку, способную вспарывать камень когтями из внутренней энергии, и либо решил, что окончательно свихнулся, либо задумался бы о кино, спецэффектах и психиатрии. Сейчас я первым делом оценивал расход ресурса, варианты применения, тактику в тесноте, уязвимые точки противника и то, насколько удобно этим будет добивать врага, если оружие выбили. Прогресс, мать его. Был обычный грузчик. Стал анализировать, как лучше вспороть собакоголовым горло голой пятернёй. Дальше, видимо, вообще начну смотреть на людей как на набор уязвимых мест и полезного лута.

Впрочем, до полного морального разложения было ещё далековато, а вот до надзирательского окрика — вполне себе близко.

Я заставил себя собраться. Потом ещё раз быстро глянул на счётчик ОС.

Доступно нераспределённых Очков Системы: 17 / 140 ОС.

Жалкие остатки от недавней роскоши. Зато теперь у меня был изученный Е-ранговый активный навык, который уже с первой пробы оставлял глубокие борозды в камне. И это, если вдуматься, стоило каждого потраченного очка.

Я поднял пустые вёдра, перехватил коромысло и напоследок ещё раз посмотрел на расцарапанную стену. Следы выглядели так, будто здесь недавно поработала очень злая и очень голодная тварь. Что, если уж быть честным, недалеко от истины. Потом я развернулся и пошёл обратно по штреку, к новой порции камня, к рабскому дню, к кинокефалам, к Молдре, к Фэйе, к Зэну и ко всей нашей тесной, измотанной, но уже начавшей внутренне сжиматься в кулак компании.

Маршрут был тот же самый. И всё-таки обратно я шёл уже немного другим человеком. Теперь, у меня будет чем удивить любого врага.

Тёмное лицо Дакая перекосило так, будто он уже видел перед собой не жирного кашевара Рваного Уха, а всю стаю разом, сожжённую, зарезанную и втоптанную в камень, и именно в эту секунду я окончательно понял, что наш тихий план побега только что завершился, не успев толком родиться. Топор в его руках обрушился сверху вниз быстро и по-молодецкой яростью, которая очень помогает решиться на первый удар, зато очень плохо дружит с расчётом. У меня в этот момент в голове, наоборот, всё стало холодным и пустым, словно кто-то за один миг вымел оттуда и страх, и надежду, и все лишние мысли, оставив только сухую, почти мерзкую ясность. Поздно что-либо менять. Поздно думать, можно ли ещё отвернуть, спрятаться, переждать. Дальше оставались одни только действия.

Посох Алдара лёг в руку сам, знакомой тяжестью, как будто только и ждал, когда я наконец перестану строить из себя умного человека и перейду к действиям, для которых в последнее время подходил лучше всего, к убийствам. Я сорвался с места раньше, чем кашевар успел проснуться окончательно, перелетел через лежавшие у стены шкуры и трижды, коротко и без всякой красоты, всадил остриё в незащищённую грудь ближайшего кинокефала, надеясь, что хоть один удар достанет до сердца. Под рукой захлюпало живое мясо, из пасти спящего вырвался не крик даже, а глухое, обиженное хрюканье, будто тварь не понимала, как это вообще посмели прервать её сытый сон. И тут справа взревел Дакай.

Вот этот его утробный рык, сорвавшийся с мальчишеского горла, и сломал нам всю внезапную атаку окончательно. Кашевар проснулся мгновенно, будто ждал именно такой подлости, вскинул свою гигантскую ложку и подставил её под древко топора, так что удар Дакая не разрубил ему череп, как должен был, а лишь с тяжёлым глухим ударом ушёл в сторону. Я потерял на оценку ситуации не больше доли секунды, но и её хватило, чтобы ещё один пёс вскочил на локтях, начал подниматься и потянуться к ножнам. Я метнулся к нему, ударил дважды в грудь, оба раза глубоко, с сопротивлением, которое мне за последние недели успело стать очень знакомым, однако тварь не легла. Псоглавец выплюнул в темноту кровавую пену, всё же рванул меч из ножен и, скорее всего, добрался бы до меня раньше, чем я выдернул бы Посох обратно, если бы в него не врезался Зэн.

Он налетел молча, всей своей сухой, жилистой массой, будто и не человек прыгнул, а каменный блок сорвавшийся с уступа, и сразу же начал работать ножом, коротко, бешено, без пафоса и попыток показать технику, которой здесь всё равно никто бы не оценил. Он бил в живот, в бок, в подмышку, куда придётся, лишь бы пёс уже не поднялся, а я в этот момент едва не отправился следом, потому что слева в меня врезался удар дубиной. Спасла только реакция, уже не раз вытаскивавшая меня из совсем уж идиотских положений. Я успел подставить древко, принял удар на Посох, однако сила в противнике сидела первобытная, тупая и очень честная. Руки отсохли до плеч, дыхание сбилось, колено само ударилось о камень, и я оказался внизу, чувствуя, как по запястьям и локтям ещё гуляет горячая, дрожащая боль.

Дальше меня снова выручили. На спину псу, замахнувшемуся для второго удара, с каким-то почти бесчеловечным, сорвавшимся в визг бешенством бросилась Фэйа. Не то чтобы она могла своим весом повалить такую тушу, да и не к тому стремилась. Ей нужно было сорвать ему удар, сбить ритм, подарить мне мгновение, и этого мгновения мне хватило. Я не стал вставать. Просто снизу, из неудобного положения, всадил остриё Посоха ему в живот. Копьё вошло глубоко и, похоже, удачно, потому что из разваленной раны на камень немедленно выползла мерзкая блестящая груда сине-зелёных внутренностей, за которой в нос шибануло таким тяжёлым смрадом крови и экскрементов, что в обычном состоянии меня бы наверняка скрутило в рвотном позыве. А тут я только отметил этот запах, как отмечают особенно неприятный факт, и всё. Пёс рухнул на колени, выронил дубину и обеими лапами полез обратно запихивать собственную требуху в распоротое брюхо, а Фэйа, уже слезшая с него, схватила с пола камень и с перекошенным лицом принялась бить по его черепу, будто хотела не добить, а стереть его с поверхности осколка этого мира.

Когда я поднялся, Зэн уже закончил со своим врагом, завладел кривым мечом и, видимо, где-то успел раздобыть второй. Я не заметил когда. Не до того было. В подобных драках вообще очень быстро выясняется, что внимание — штука очень жалкая и узкая, а бой, даже такой тесный и грязный, шире любой человеческой головы. То, что успеваешь увидеть, ещё не всё, что успевает произойти.

У гублинов дела катились ко всем чертям, двух обезьян и вовсе уже убили.

К тому моменту, когда я снова обрёл что-то похожее на полноценный обзор, Дакай уже лежал под кашеваром, и эта жирная тварь без всякой торжественности грызла ему горло. Не рвала в бою или не кусала, а именно жрала живого человека, навалившись всей тушей, словно дорвалась до особенно вкусного куска.

И как мы снова вляпались в такую переделку? А ведь так всё хорошо начиналось!

Я бросил взгляд в сторону очага, где Дакай уже захлёбывался собственной кровью, а ноги его дёргались с какой-то механической, лишённой жизни суетой, и сразу осознал, что не успею, хотя трое других гоблинов и успели-таки добраться до кашевара и забить его насмерть тяжёлыми кирками. Впрочем, легче от этой расправы никому не стало, потому что остальные проснувшиеся псы уже сграбастали своё оружие и теперь навалились на рабов так, как наваливаются на обречённых, с пугающей, чисто рабочей деловитостью.

Я не раздумывал ни секунды, а просто ломанулся туда, где двое кинокефалов уже вовсю наседали на самого старого из фоду, и первый же мой выпад пришёлся псу прямо в спину, хотя остриё только скользнуло по жёсткой шерсти, не причинив врагу никакого существенного вреда. Для красивого рассказа такого удара вполне хватило бы, чтобы противник драматично повалился на камни, захрипел и картинно испустил дух на руках у героя, но в настоящей драке всё вышло иначе. Псоглавец только дёрнулся, злобно огрызнулся через плечо и тут же заставил меня позабыть обо всём лишнем, потому что следующий его замах едва не снёс мне полголовы, вынуждая уходить в сторону и снова выбрасывать остриё навстречу врагу. Я попытался дёрнуть древко назад, но тварь успела перехватить Посох своей когтистой лапой и отвести его в сторону, и в этот краткий миг внутри меня мелькнула очень простая мысль, что сражаться голодным рабом против этих сытых и вооружённых звероморфов — затея прекрасная только до тех пор, пока они не начинаешь пробовать раскрутить её всерьёз.

Вот тогда рядом со мной и возник Зэн.

Сначала я уловил резкий металлический лязг, который буквально срезал моё внимание, а уже потом увидел, как жилистый мужик двумя скрещенными мечами встречает удар, предназначенный мне прямо в грудь. Сработал он так быстро, что я на секунду даже выпал в осадок от неожиданности, а потом второй его клинок, зажатый в другой руке, пошёл по короткой дуге и почти без замаха оборвал этому псу жизнь. Я едва не плюхнулся на задницу, когда вражеский напор вдруг исчез, а Посох снова сделался послушным и свободным в моих руках. В воздухе повис ощутимый запах свежей крови и горелой шерсти.

И тут стало тихо в самом плохом смысле этого слова.

Гоблины закончились, и теперь их тёмные тела вперемежку с дохлыми псами валялись на грязном полу в таких нелепых позах, которые живым существам совершенно не подходят. Дакай лежал ближе всех к очагу, нелепо запрокинув голову, и я смог только мельком посмотреть на него, потому что времени на сожаления или долгие прощания у нас по-прежнему не оставалось. Против нас — меня, Молдры, Зэна и Фэйи — плечом к плечу выстроились пятеро кинокефалов, которые выглядели вооружёнными, злыми и, в отличие от нас, вполне сытыми. Я машинально оценил их уровни и тут же пожалел о своём любопытстве, обнаружив там одиннадцатый, девятый и седьмой ранги, против которых мы с Молдрой смотрелись бледно. Зэн и Фэйя вообще не имели системного статуса, что и вовсе воспринималось, честно говоря, паршиво.

Самый младший из псов, который тяжело дышал и придерживал лапой окровавленный бок, хрипло протявкал нам, требуя, чтобы мы немедленно бросили оружие, иначе нас всех просто прибьют на месте.

Зэн только сплюнул себе под ноги и перекрутил оба клинка в руках с такой спокойной снорoвкой, какую я прежде за этим типом никогда не замечал, после чего ответил псу негромко и почти ровно, без лишнего рыка или какой-то показной храбрости. От этого его слова прозвучали даже хуже, чем если бы он начал орать, и я почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок ожидания.

— Подойди и попробуй, скотина.

Потом он сделал тот самый скользящий шаг вперёд, когда субъект уже всё для себя окончательно решил и теперь просто выжидает, кто из противников первым моргнёт или совершит ошибку. В голосе его звякнула такая спокойная и тяжёлая решимость, что двое псов невольно дрогнули и попятились назад, и только один из них решился шагнуть навстречу Зэну. Я в тот же миг поймал боковым зрением движение сбоку, где на меня шёл второй враг с топором на короткой рукояти, и здесь преимущество моего длинного оружия всё-таки сказалось именно так, как и должно было в нормальной схватке. Я встретил его двумя быстрыми выпадами подряд, заставил податься назад, а потом уколол ещё раз, целясь прямо в корпус, и хотя не добил гада, всё же сумел оттеснить его подальше от себя. Он вынужден был отступать, прикрываясь своим топором, а Зэн в это время уже вовсю рубился со своим противником, и от их встречных ударов в полумраке пещеры летели яркие искры.

Если пёс постоянно рычал и брызгал пеной, будто от этого у него могло прибавиться умения или силы, то Зэн работал совершенно молча и сосредоточенно, с лицом человека, который давно прошёл точку невозврата своего страха. Казалось, он уже ничего от этого мира не ждёт, кроме возможности прихватить с собой на тот свет кого-нибудь особенно омерзительного, и этот шаткий паритет держался лишь на честном слове, пока в драку не вмешалось нечто совершенно непредвиденное.

В голову кинокефалу, который в этот момент яростно сражался с Зэном, с противным хрустом врубился тяжёлый топор алебарды.

Брызги крови и серых мозгов плеснули во все стороны так густо, что Зэна буквально залило с головы до ног, и за оседающей тушей врага внезапно поднялась высокая фигура, совершившая всё это в одну слитную и почти нечеловечески точную связку движений. Пятка алебарды коротко врезала одному из оставшихся псов, мгновенно ломая ему боевую стойку, а обратным движением острое лезвие насквозь проткнуло второго противника. Третий звероморф только успел завизжать и рухнуть на колени, и я, не дожидаясь, пока судьба снова решит поиграть с нами в справедливость, подскочил к нему и со всей дури всадил Посох ему прямо в грудь.

После этого всё действительно и окончательно кончилось.

Тишина повисла такая тяжёлая и плотная, что я сперва даже не поверил собственным ушам, улавливая только треск углей в очаге, сиплое дыхание выживших и густую вонь крови, дерьма и мокрой шерсти. К этому букету примешивался ещё один запах — резкий, чужой и очень похожий на сухой аромат раздавленного насекомого, и я перевёл взгляд на нового участника нашей бойни, сразу выведя всё, что Система была готова о нём сообщить.

Неун Сиида. Принц Антов. Монстр. Ранг C. Уровень 9.

И тут я завис. И высокий ранг здесь был виноват лишь отчасти. Принц антов по имени Неун Сиида, обладающий рангом C, девятым уровнем, гордо носил системный статус «Монстр».

Он стоял перед нами как воплощение кошмара, и я сразу понял, что этот тип — никакой не монстр, а, как минимум, начинающий рейдовый босс. Нам и без того не хватало только одного — именного бродячего босса с огромной алебардой, который появился из темноты так, словно сама шахта решила поинтересоваться, не слишком ли легко нам живётся во всём этом бардаке.

Зэн уже сделал шаг к нему, не опуская своих окровавленных мечей, и я мгновенно осознал, что если эти двое сейчас сцепятся, то вся наша недавняя победа превратится в очень затянутую и болезненную форму самоубийства. Принц антов просто выставил перед собой алебарду, и сделал это как профессиональный воин, который и без лишних движений знает, что у него хватит скорости и силы на всех присутствующих. Я сам не сразу понял, почему нужные слова сорвались у меня с языка так легко, но они уже вылетели наружу. И это были не ругательства на великом и могучем, а фразы на системном языке.

— Благодарю тебя, Неун Сиида, — произнёс я, стараясь не отрывать взгляда от его страшного оружия. — Ты пришёл очень вовремя.

Насекомье лицо существа даже не дрогнуло, если оно вообще было способно на какие-то выражения, понятные человеческому глазу, однако голос его, сухой и скрипучий, прозвучал вполне отчётливо в наступившей тишине.

— Кто ты, владеющий древним языком?

Это был очень хороший вопрос, на который я бы и сам с удовольствием послушал ответ какого-нибудь умного человека, способного объяснить мне всё это попроще и без лишних насмешек. Пришлось отвечать тем единственным, что у меня было на уме в этот момент, стараясь сохранять хоть какое-то подобие спокойствия.

— Я Айвенго. Мы не враги тебе.

Он замер ещё на один долгий миг, внимательно изучая нас своими необычными глазами в которых не было ни радужки, ни зрачка, а потом всё-таки опустил алебарду чуть ниже, что я расценил как добрый знак.

— … Но и не друзья…

— Пока нет, — ответил я, уже чувствуя, как по спине течёт холодный пот, потому что такие переговоры всегда особенно прекрасны, когда у тебя за спиной стоит напуганная Фэйа, а рядом — окровавленный Зэн. — Однако нам ничто не мешает остаться нейтральными друг к другу, если ты согласен на такой уговор.

— Согласен…

Он отступил на пару шагов назад и буквально застыл на месте, превратившись в неподвижное изваяние, которому зачем-то выдали алебарду.

— Он что, разговаривать умеет? — почти беззвучно пробормотал Зэн, по-прежнему удерживая оба клинка перед собой в защитной позиции.

Фэйа спросила то же самое одним своим взглядом, сжав в руке окровавленный топор так крепко, будто она всё ещё не вполне верила в возможность просто отложить его в сторону и перевести дух.

— Айвенго сказал, что мы не враги ему, — ответила за меня Молдра так же тихо. Она, стараясь не делать резких движений, оглядывала трофейное копьё. — И что нам совсем не обязательно продолжать здесь этот бой, если мы хотим дожить до утра.

В этот момент сам принц заговорил снова, обращаясь непосредственно ко мне, и его слова заставили меня внутренне вздрогнуть от того, как буднично они прозвучали.

— Скажи своим рабочим особям, что они могут сожрать всё это мясо. Я недавно насытился и в еде не нуждаюсь.

Вот после этой фразы в моей голове что-то неприятно щёлкнуло, потому что он назвал нас «рабочими особями» с такой естественностью, с какой люди говорят «ребята» или «соседи». От этого почему-то становилось ещё понятнее, насколько мы для него чужды и мелки, а Фэйа только тихо ахнула, окончательно позабыв о конспирации.

— Это принц антов… И он действительно заключил с нами перемирие? — она удивлённо опустила топор.

— Да, — буркнул я коротко, хотя слова Неуна внутри меня ещё только укладывались по местам, вызывая кучу вопросов без ответов. — И мясо он нам оставляет, так что голодная смерть нам пока не грозит.

Система, как это обычно и бывает, выбрала именно этот момент, чтобы полезть со своей деловитой и сухой арифметикой, выкатив перед глазами очередное уведомление.

Кинокефал-юнит уничтожен. Ранг F. Получено 18 Очков Системы.

Кинокефал-юнит уничтожен. Ранг F. Получено 25 Очков Системы.

Кинокефал-юнит уничтожен. Ранг F. Получено 12 Очков Системы.

Я отмахнулся от этого окна почти со злостью, хотя награда была весомой, просто сейчас у меня под ногами лежал мёртвый Дакай с перегрызенной глоткой, и мне было совершенно не до эстетического наслаждения системными текстами.

Я зацепил сообщения краем сознания, отмечая главное — мы не проиграли, и это уже выглядело каким-то неприличным, почти сказочным успехом в наших обстоятельствах. Впрочем, цена у этого успеха была такая, что особенно радоваться не получалось, и я посмотрел на Дакая дольше, чем следовало бы в такой обстановке. Гоблин ведь до самого конца умудрялся жить сразу в двух мирах — мечтал вытащить нас всех к реке и одновременно строил планы мести кинокефалам, так и не спросив у этого жестокого мира, есть ли у того настроение сразу для двойного счастья в одни руки. И вот теперь он лежал на камнях, тихий, мёртвый и окончательно свободный от всех своих надежд.

Странно, но именно после осознания этой потери на меня и навалилась дикая, выматывающая слабость.

Это не было похоже на поэтическим изнеможение, о котором пишут в книгах, скорее самая обыкновенная физиологическая реакция адреналинового отката — дрожь в руках, острая пустота в животе и внезапно потяжелевшие плечи. Тело вдруг разом вспомнило о каждом полученном ударе и каждой неделе недоедания, и я успел только сделать пару неуверенных шагов к стене, чтобы не рухнуть рожей прямо в кровь и потроха.

Когда я наконец присел облокотившись на скальную стену пещеры, то понял, что тело ломит все целиком, и не было ни одной мышцы, которая не ныла бы мелкой, поганой дрожью, но именно это ощущение меня и успокоило. Это означало, что я всё ещё живой, а живое тело после хорошей бойни почти никогда не чувствует себя победителем на параде. Первым делом я уловил привычный треск костра, а потом в нос ударил тяжёлый запах крови, жарящегося мяса и влажных шкур, после чего я всё-таки снова открыл глаза и осмотрелся новым взглядом.

Картина вышла настолько странной, что я несколько секунд просто сидел неподвижно и пялился в пространство, пытаясь осознать реальность происходящего.

Молдра, Зэн и Фэйа сидели у одной стены пещеры, напряжённые до какого-то каменного окостенения, и ловили каждое движение Неуна, который застыл у противоположного края грота. Между ними весело горел костёр, на свету которого всё вокруг казалось не реальностью, а какой-то дурной театральной постановкой, где реквизиторы слишком сильно увлеклись натурализмом. Их разделял огонь, а я сидел у другой стены и наблюдал со сотороны, и весь этот безумный расклад держался только на одном-единственном допущении, что наш мир с монстром всё ещё в силе.

Я медленно встал, чувствуя, как тело отвечает на это движение недовольным тремором, но минутная слабость отходняка уже прошла, что само по себе было маленьким бытовым счастьем. Сейчас важно просто твёрдо стоять на ногах. Я мог встать, мог снова держать оружие и, что самое главное, мог соображать без кровавого тумана, который прежде застилал мне мысли.

Неун Сиида по-прежнему не двигался, напоминая очень странную статую, а Зэн всё так же не выпускал своих мечей, готовый в любую секунду рвануть в атаку. Фэйа следила за обоими так, будто её взгляд сам по себе мог удержать этот хрупкий мир от нового срыва в пропасть кровавого безумия, и я понял, что с этим нужно что-то делать прямо сейчас.

Главным вопросом на сегодня был вовсе не лут или мясо, хотя и это имело значение для нашего выживани. Главным вопросом на повестке этой ночи оставался принц антов, монстр, который имел способности к свя́зной речи и, видимо, к мышлению, умел обращаться с алебардой. Он сидел в «нашей» пещере и, судя по всему, совершенно не испытывал неудобств от нашего соседства, но, самое важное, никуда уходить он не собирался. В ближайшее время так совершенно точно.

— Зэн, — позвал я.

— Да? — вздрогнул он.

— Давай начнём с того, что собьём кандалы. Жуть как надоели эти железки на ногах.

— А потом что?

— Мы найдём одежду и переоденемся, после соберём трофеи, оружие и провизию, какую найдём, а после уйдём.

Я посмотрел на огонь, потом на принца, на своих товарищей и очень ясно осознал одну простую вещь — наш побег из шахт ещё вовсе не закончился, а скорее, только по-настоящему начался.

Зен с опаской подошёл к небольшой наковальне и начал раздувать меха, собираясь приступить нехитрой процедуре освобождения от цепей, а я подумал, что он вроде бы уже и не раб, но для осмысленных действий ему всё равно нужно подсказывать, что делать.

Освобождение произошло слишком быстро. Быстрее, чем он успел внутренне перестроится.

Прямого приказа «молчать и подчиняться» больше не было. Но его поведение всё ещё собрано вокруг старого правила, что инициатива опасна. В рабском лагере самостоятельное решение почти всегда каралось. Сделал без приказа — виноват. Не так понял — виноват. Проявил инициативу — получил плетью. Поэтому собственная психика приучила его не думать вперёд, а ждать команды от надсмотрщиков. Ничего… Ничего. Мы это ещё изменим.

Фэйя выдохнула так резко, словно до этой самой минуты она запрещала себе дышать, а теперь вот наконец позволила лёгким наполниться воздухом. Потом она быстро огляделась, почти виновато переводя взгляд с тел фоду на Дакая, лежавшего без движения, и её в общем-то молодое и миловидное лицо тут же осунулось, постарело и съёжилось. Зэн не спеша убрал один клинок за пояс, а второй, всё ещё покрытый липкой кровью, так и оставил в руке, его взгляд блуждал по стенам, не цепляясь ни за что. Молдра, как всегда целеустремлённо, шагнула прямо ко мне, и в этот момент, пока она не подошла почти вплотную, я поймал себя на мысли, что до сих пор толком не верил в наш успех, а ведь мы действительно живы.

— Дай воды, — попросила она, и голос её оставался на удивление спокойным, будто и не висела она только что на волоске, как и все мы, будто смерть не плясала вокруг неё свой дикий танец. — И чего столбом застыл? Сначала давай обирать мёртвых. Если повезёт, Рваное Ухо вернётся не сразу.

Вот именно за это я её и ценил, за хладнокровную и циничную практичность. Ни тебе благодарностей, бабских обмороков, или душещипательных сцен воссоединения на фоне распотрошённых кишок. Всё строго по делу, но сказано вовремя и без лишних соплей.

Я только кивнул, сунул ей флягу, которую достал из перстня, и подождал, пока она не сделает два больших глотка. Когда Молдра вернула её обратно, и я тут же её обнял. Как это ни странно, но тёмная эльфийка ответила на объятье, даже голову положила мне на плечо, но спустя уже три секунды отстранилась.

Понял её без слов и принялся быстро осматривать тех, кто уцелел. Фэйя держалась, цела, если не брать в расчёт кровь, заливавшую её лохмотья, бóльшая часть которой, к моему облегчению, оказалась чужой. Зэн отделался неглубоким порезом на предплечье, но по его дыханию я понял, что он устал куда сильнее, чем хотел показывать, просто ждал своего часа. Из фоду на ногах больше никто не стоял. Дакай лежал на спине, широко раскинув руки, и в этой позе, в застывшей смерти, уже не осталось ничего от мальчишеской суеты и дурацкой важности, с которой он ещё недавно пытался казаться взрослым и опасным. Просто мёртвый гоблин. Ушёл слишком рано и слишком зря. И вот это всегда, как на грех, бьёт по нервам.

Я отвёл взгляд раньше, чем память успела бы зацепиться за его мёртвый образ, и заставил себя переключиться. Перешёл в тот самый режим, который за последнее время укреплялся во мне быстрее всех прочих навыков, становясь второй натурой. Не думать, как всё плохо, не увязать в соплях и горе. Думать нужно было совсем о другом. Что можно собрать с мёртвых, что унести с собой, что пригодится через час, потом вечером, а быть может, и завтра. Тот, кто начинал в такой момент красиво страдать, обычно очень быстро пополнял инвентарь тех, кто оставался жить.

Начал я с кинокефалов, потому что с ними всё обстояло куда проще. Никаких моральных уз, никаких пауз на раздумья. Просто работа, сухая и бездушная. Подошёл к ближайшему, перевернул ногой его тяжёлую тушу, присел и принялся обирать мертвеца по частям, уже машинально отсеивая бесполезное от нужного. Первый кривой меч, что я выдернул из окостеневших пальцев, оказался дрянной работы. Грубое железо, мерзкий баланс, рукоять засаленная, но в тесной драке даже такая хренотень будет лучше, чем пустая рука. Отбросил его в сторону, конечно. Второй клинок оказался чуть легче, и его я сразу отложил к Зэну, даже не спрашивая, просто бросил рядом, зная, что ему это может оказаться нужнее. С дубиной этой возиться смысла не было, она лишь добавляла лишний вес, зато короткий топорик на поясе другого пса я заметил моментально. Не ахти какое боевое чудо, конечно, но как лагерный инструмент, и в нашем положении значил больше, чем многие понимали. Дальше пошли ножи. Несколько штук: маленькие, широкие, туповатые, с засаленными рукоятями, однако всё равно вполне годные. Один — себе за пояс. Ещё один — Молдре. И третий — Фэйе. В катакомбах ножи никогда не бывают лишними, даже если у тебя в руках Посох Алдара, это ещё не значит, что тебе есть чем резать ремень, вяленое мясо, верёвку или чужую глотку в тесной схватке.

Пояса, ремни, ножны, кожаные перевязи я снимал уже быстрее, почти не глядя, потому что отлично понимал их будущую цену. Всё это может пригодится. Связать кого-то, перевесить груз, приторочить что-то к рюкзаку, стянуть рану, подвесить котёл над огнём, связать носилки. В таких местах, как это, бесполезных кусков кожи почти не бывает, бывает только слишком короткая память у тех, кто ими пренебрегает. Из кошелей, которые висели на поясах мертвецов, высыпались медные обрезки, костяные иглы, обломок точильного камня, всякая мелкая дрянь, которую дома я бы и не поднял с пола, а здесь сграбастал без малейших раздумий, запихав всё в перстень. Один из старших псов носил на шее амулет, похожий на уродливый металлический зуб на кожаном шнуре. Потом, на других, нашёлся второй, затем третий, и вот это уже по-настоящему меня насторожило.

— Молдра, — окликнул я её. — Посмотри-ка сюда…

Она подошла, взяла один из амулетов, повертела его в пальцах, нахмурилась, а потом коротко перевела взгляд на Неуна.

— Неун, — обратилась она к нему. — Ты в курсе, что это за штука?

Ант, который до этого момента сидел в неподвижности, словно статуя, подошёл ближе без малейшей спешки. Он уставился на вещицу в ладони Молдры, а потом ответил так, будто речь шла о самой скучной и неважной мелочи на свете:

— Знаю, — проскрипел он. — Их вожаки такими побрякушками отмечают живых и мёртвых в своей стае. Привязывается амулет кровью хозяина. Для нового носителя бесполезны.

У меня внутри сразу нехорошо сжалось, привычный холодок страха пробежал по спине.

— То есть, этот Рваное Ухо уже знает? — спросил я, и голос мой прозвучал глухо, почти беззвучно.

— Если он умеет смотреть на метки, то уже понял, что члены его стаи убиты, — так же ровно, без каких-либо эмоций, ответил Неун. — Где именно и как, он пока не в курсе. Что именно случилось, тоже. Но ведь это не охотничья группа, догадаться несложно. Времени у вас осталось мало.

Ох, как же я «любил» такие ответы! Коротко, ясно, без единого намёка на утешение. И самое паршивое, что они обычно оказывались чистейшей правдой, без прикрас.

Я тут же отбросил все найденные амулеты в сторону. И занялся снятым с одного из псов мешком, ощущая, как внутри всё поджимается от понимания безвыходности, но это только заставило меня продолжить свою работу быстрее. Дальше пошла еда. Сушёная рыба, грубые ломти вяленого мяса, несколько кусков хлебного корня, плоские фляги. В одной из них была вода, в другой — кислый, резко пахнущий хмельной напиток вроде мёда. Кашеварский тесак я обнаружил у почти потухшего очага, рядом с длинной, почти смешной ложкой, которой этот пёс как мешал своё гнусное варево, так и мог проломить череп рабу. Тяжёлый тесак взял сразу даже не думая, потому что он определился как F-ранговое оружие. Котёл, огниво, трут, моток верёвки, две грубые сумки, ещё пара фляг — всё это постепенно росло у стены, превращаясь в маленькую, но очень обнадёживающую кучу. И вместе с ней у меня в голове понемногу собиралось то самое чувство, которого не было ещё час назад, когда мы чуть не отправились на тот свет. Мы переставали быть голыми беглецами, которым просто повезло пережить одну резню. Нет, у нас теперь появлялось оружие, снаряжение, ремни, еда, мешки, вода, и это значило, что у нас появлялось право замахнуться на попытку пережить следующий день.

Системные карты выпавшие с кинкефалов, я собрал сразу, но не разглядывал их, из соображений экономии времени, просто закинул их в кольцо. И вот нашёл ещё. Не сразу, они обнаружились как раз тогда, когда я уже почти перестал ждать подобной удачи. У одного из старших псов под нагрудной кожаной накладкой лежали две узнаваемых пластины, а ещё одна, хранилась в подсумке. Пластины оказалась предметными картами, это были мой полуторный меч и копьё Молдры. Третья называлась «Чутьё добычи». Пока отправлял её в перстень, посмотрел выпавшие карты. Три штуки, две из которых мусор. «Острые Клыки» и «Пышная Грива» мне не нужны. А вот третья заставила меня замереть на корточках.

«Малая стая» — прочитал я.

Я перечитал название дважды, потом ещё раз внимательно прошёлся по описанию, уже гораздо медленнее, и в голове сразу что-то нехорошо, отчётливо щёлкнуло, словно спусковой крючок. Слишком уж вовремя. Слишком точно в цель. Слишком под ту самую задачу, которая стояла передо мной прямо сейчас.

Без лишних раздумий, словно следуя невидимому приказу, я опустился на корточки прямо возле ещё тлеющего костра, почувствовав обжигающий жар сквозь прорехи в шкурах, которые на мне были. Положив карту на ладонь, я вызвал системное подтверждение.

33 ОС.

Тонкий металлический лист едва уловимо дрогнул, а затем осыпался невесомой пылью, и в ту же самую секунду по моему телу прошла системная перестройка. Это, конечно, не было так жутко, как серьёзные телесные переделки, от которых хочется выть волком и разбивать голову о стену, надеясь прекратить эту пытку. Но её вполне хватило, чтобы я непроизвольно сжал зубы, стиснув челюсти до боли, и на мгновение уставился в щербатый камень прямо перед собой, пережидая, пока ощущение того, как чужие щупальца копаются в в голове и расчёсывают извилины, окончательно пройдёт. Холодный склизкий лёд, будто раскалённая игла, ввинтился в нервные окончания, прошёл через плечи, позвоночник, отдался пульсирующей болью в затылке, а потом где-то глубоко внутри, на уровне самого восприятия, словно бы нащупал, отыскал новый, совершенно непонятный способ держать живых в повиновении. Нет, это было не умение читать мысли, я отчётливо понимал это. И не возможность чувствовать чужие души, что, пожалуй, к лучшему. Просто иначе, чуть острее, гораздо цельнее я начал воспринимать тех, с кем теперь в одной общей связке придётся либо выживать, отбиваясь от любой угрозы, либо подыхать, если удача отвернётся и мир окончательно сожмёт нас в своих лапах.

Неприятные ощущения схлынули, отпустили моё тело так же быстро, как и нахлынули. Я глубоко выдохнул, почувствовав, как воздух обжигает лёгкие, открыл глаза и первым делом посмотрел в своём интерфейсе на счётчик Очков Системы, что горел где-то на внутренней стороне предплечья, отмечая убыток.

39 / 140 ОС.

Система, как и всегда, забрала своё до последней единички и даже не подумала делать вид, будто между нами существует призрачная дружба или хоть какое-то подобие доверия. Скидок мне не полагалось.

— Ну? — тихо, едва слышно спросила Молдра, нарушив наступившую тишину. Её голос был полон скрытого ожидания, а взгляд не отрывался от моего лица, пытаясь уловить малейшие изменения.

Несколько секунд я, затаив дыхание, напряжённо прислушивался к себе, к новым ощущениям, что пронзали тело. Пытался отделить настоящее физическое изменение от обманчивого желания немедленно его выдумать, приписать себе несуществующие способности. Мир вокруг меня, к слову, не перевернулся с ног на голову, и я это прекрасно понимал. Чудесным образом крылья за спиной не выросли, так что отсюда мы пока что не улетим. И чужие намерения, увы, не стали прозрачными, открывая все карты. Зато, когда я снова поднял глаза и оглядел оставшихся, мой взгляд сам собой лёг на них совершенно иначе. Это были уже не разрозненные фигуры, не случайные выжившие, собранные волей случая. Передо мной предстала связка. Возможная пятёрка. Форма, которая пока ещё только смутно намечалась, однако уже перестала быть просто пустой, нелепой фантазией, приобретая реальные очертания.

— Вроде бы работает, — с сомнением ответил я, — Но, нужно проверить как это.

— Думаю, что нам и этого пока хватит, — буркнула Молдра, и в её словах я уловил такое же сдержанное облегчение, как и у себя самого.

И именно в этот момент до меня дошла ещё одна простая, но до жути очевидная вещь, которая не имела никакого отношения к карте, а касалась всей нашей ситуации в целом. Малая стая — это, как ни крути, всегда пять существ, включая ведущего. Четверо у меня уже были почти понятны: я сам, Молдра, Зэн, Фэйа. И пятым, словно по какой-то злой иронии судьбы, неизбежно оказывался Неун, который по-прежнему стоял чуть в отдалении, будто наблюдая за нами со стороны.

От этого вывода, надо сказать, захотелось выругаться.

Оставить его не у дел было слишком опасно, ведь существо такой силы, такой пугающей чуждости и такой непредсказуемой пользы само по себе ломало любую ровную схему, любую мою попытку хоть что-то спланировать. Но впустить внутрь… это было опасно не меньше. И всё же именно к нему, к его фигуре у штрека, мой взгляд теперь возвращался снова и снова, как будто новообретённый навык сам подталкивал меня не к решению, а к правильной, хоть и неприятной задаче, которую придётся решать, хотим мы того или нет.

Я встал, медленно стряхнул с ладони остатки металлической пыли, что осталась от карты, после чего занялся, по моему убеждению, самым нужным делом на свете — начал распределять добычу. Высокий замысел замыслом, конечно, но если ты хочешь чтобы твои люди дотянули до следующего рассвета, сначала им нужно дать в руки оружие, воду и еду, иначе никакого замысла просто не будет.

Зэну я молча передал F-ранговый тесак, всё равно карты к нему не обнаружилось, и второй кривой меч, что остался от одного из убитых, и новую перевязь, пахнущую кожей и потом. Он кивнул без слов, без лишних вопросов, сразу примерил вес, крутанул кистью, проверяя баланс, и тут же нашёл своему новому оружию ножны, будто оно давно было его собственным, родным. Фэйе достался длинный несистемный нож, что не отягощал её и без того хрупкую фигуру, и пояс с небольшой сумкой, в которую я молча сунул флягу, сушёную рыбу и моток тонкой, но крепкой верёвки. Она посмотрела на меня с каким-то странным, почти виноватым выражением, но ничего не сказала, только быстро затянула ремень потуже. Молдра оставила у себя копьё, что стало ей почти родным, и взяла ещё один нож плюс одну из фляг, не глядя, словно это было само собой разумеющимся. Огниво я оставил себе, почувствовав привычную тяжесть в руке. Амулеты связи я сунул отдельно, чтобы они не потерялись в общей куче. Карты тоже. До второй и третьей дойдём потом, если, конечно, нас не успеют сожрать раньше.

С мёртвыми гоблинами и обезьянами всё вышло гораздо тяжелее, хотя руки у меня и тут не дрогнули, не затряслись от отвращения или сомнения. Если мы не возьмём полезное, что осталось от них, оно просто останется здесь и достанется псам, которые рано или поздно придут. Это не кража у своих, нет. Это последний толк от их смерти, каким бы мерзким ни было само действие, каким бы отвратительным ни казался этот сбор. Логика была правильной и циничной, но совершенно не помешала тому, что, присев возле Дакая, я всё равно на секунду замер, чувствуя неприятный холодок внутри.

До степного гоблина Дакая мне, если говорить совсем уж честно, не было и не могло быть дела. Он мне не брат и не друг детства или человек, с которым я прошёл половину жизни. Он был гоблином. Чужаком. Да ещё и чужаком суетливым, нервным, местами глупым, с неистребимой мальчишеской тягой к тому, чтобы казаться важнее, старше и опаснее, чем он был на самом деле. Только вот беда заключалась в том, что последние дни мы с ним сидели в одной и той же яме, ели одну и ту же баланду, мечтали об одном и том же выходе и, как ни крути, готовились делать одно общее дело. А такие вещи, даже если не успевают превратиться в дружбу, всё равно цепляются к тебе, даже если не хочешь.

Я снова опустил взгляд на его тело и в памяти, против воли, всплыло не лицо мертвеца, а совсем недавняя, ещё не успевшая остыть сцена. Как я, стоя у стены клети, без лишних слов, перехватывал ремни, которыми были стянуты жерди. Как потом из лазов наружу выбирались люди, гоблины, обезьяны, измученные, худые, настороженные, с выражением на лицах, какое бывает только у тех, кто слишком долго не верил в саму возможность выбраться. Всё уже было решено. Без красивостей, геройских речей и крикливых лозунгов. Мы очень тихо пройдем мимо спящей охраны, проскользнём, пока жирная тварь у котла спит, и пока его не сменил другой. Пока ночь не сменилась утром, мы бы успели уйти выше в горы, потом спуститься и пройти по течению реки до стоянки родичей Дакая. План был не гениальный, но вполне себе рабочий. Такие планы я любил всегда. Простые и без лишнего простора на самодеятельность.

И именно Дакай этот план и зарезал.

Не был он трусом. Глупцом? Очень возможно, но даже сейчас я не могу сказать, что он чего-то не понял. Нет. Просто этот гоблин решил, что тихий уход — это слишком мало. Для него и для его ярости. Мало для славной жизни, которую он уже начал себе намечтать. Ему захотелось не просто бежать, а ударить первым, отомстить, вырвать у фортуны своё право на кровь, месть и победу прямо здесь и сейчас, в пещере, на глазах у всех. И вот тогда-то жирный кашевар и проснулся, наш побег превратился в бойню, а бойня в ту самую кровавую кашу, в которой теперь валялись мёртвые фоду, собачьи туши и двое обезьян, даже не успевших как следует понять, что свобода уже почти у них в руках.

Так что горечь внутри была совсем не чистой или возвышенной, и это, пожалуй, раздражало сильнее всего. Мне было жаль Дакая, и в то же время мне хотелось взять этого покойного идиота за плечи, встряхнуть как следует и вбить в него наконец простую мысль, что побег — не место для инфантильных подвигов. Только поздно. Всё уже случилось, а сам он погиб. Его ошибка лежит передо мной и больше не нуждается ни в разборе, ни в наказании.

Ещё совсем недавно он строил из себя взрослого и мудрого гоблина, хорохорился, суетился, лез вперёд, хотел, чтобы на него смотрели иначе, словно на героя. А теперь лежал, уже не мальчишка и ещё не мужчина, а просто тело, с которого мне пришлось снять топорик. Я сделал это быстро, аккуратно, без лишних мыслей, стараясь не задерживать взгляд на его мёртвом лице. Только встал потом чуть резче, чем хотел, и не сразу понял, что так крепко сжал челюсти, что заныло у висков, отдаваясь тупой болью в голове.

— Не горюй об этом гоблине, — тихо посоветовала Молдра, даже не оборачиваясь в мою сторону. — Он сам решил себе добыть славы в бою за наш счёт. Все его соотечественники мертвы. Из-за него. Так что он уже вне нашего счёта. Его время вышло.

Это была её манера. Жёсткая и правильная. И, к сожалению, полезная, потому что выдёргивала меня из ненужных, отнимающих силы раздумий. Но где она не права?

Я поднялся, медленно выдохнул и только после этого ответил:

— Да знаю я. Всё знаю.

С остальных гоблинов мы собрали ещё пару ножей, несколько ремней, сумки, иглу с вощёной нитью, куски шкуры, остатки еды и всякий мелкий хлам, который в другой жизни никто бы даже не заметил, не обратил на него внимания, а здесь он постепенно собирался в какое-никакое хозяйство, из которого вырастают перевязанные раны, укреплённые носилки, туго затянутые мешки и лишний день жизни, вырванный у голодной смерти.

Когда с барахлом было покончено, я оглядел пещеру ещё раз, впуская в себя её мрачную атмосферу. Беспорядок остался жуткий, это уж точно. Трупы никуда не делись, так и лежали, раскинувшись по полу. Кровь не исчезла, пятна продолжали темнеть на камнях. И запах, сладковатый запах смерти, не стал слабее. Однако внутри меня уже не было того рваного чувства полного раздрая и растерянности, с которых всё начиналось. В центре грудой лежала наша добыча. Живые стояли при деле, каждый занятый своими мыслями. Неун больше не выглядел случайной фигурой, которая просто по ошибке вошла в чужой бой, но он по-прежнему оставался проблемой, большой и неприятной, однако уже такой проблемой, которую я был вынужден вписывать в расчёт, а не отодвигать в сторону, делая вид, что её не существует.

— Значит так, — сказал я, переводя взгляд с одного на другого, пытаясь поймать их внимание. — Здесь мы больше сидеть не можем. Надзирателей мы перебили, и это факт. Факт второй: Рваное Ухо рано или поздно это узнает и всё поймёт. Что он предпримет дальше предугадать несложно. Не бином Ньютона. Я вам скажу. Он бросит охоту или какие у него ещё дела снаружи и вернётся в сюда. Знаете зачем?

Ответом мне было напряжённое молчание.

— За тем чтобы разобраться в ситуации и покарать виновных. А это мы. К моменту его возвращения мы должны быть как можно дальше. Сначала едим и собираем всё что можно забрать с собой, но делаем это быстро, а потом рвём когти отсюда. Всё необходимое у нас уже есть, осмотритесь и забирайте всё что по вашему мнению нам пригодится. Сюда мы больше не вернёмся. Живыми как минимум. И ещё. На надо решить главное.

— Что именно, Айв? — Зэн вопросительно поднял бровь, и в его голосе слышалась настороженность.

Я посмотрел на него, потом на Молдру, на Фэйю, на анта, который сидел у тёмного прохода, и уже без всяких красивых формулировок, без попыток смягчить или приукрасить, проговорил то, что за этот час стало совершенно, до зубовного скрежета, очевидным.

— Мы больше не куча случайно уцелевших, не стадо без пастуха. Или сейчас начнём собираться в одну связку, в единый организм, или сдохнем поодиночке при первой же серьёзной беде, которая навалится на нас. Кто не согласен держаться вместе и дальше, я держать не стану. Но решение принимайте сейчас.

Фэйа медленно тяжело кивнула, в её глазах мелькнула тень понимания. Зэн промолчал, однако не стал спорить, и это уже было немало. Молдра только коротко усмехнулась уголком рта, словно именно этих слов она и ждала, как будто они подтвердили её собственные выводы. А Неун, до того молчавший, слегка повернул голову в сторону штрека, что уходил в тёмную глубину цвергских выработок, и я вдруг особенно ясно понял, что настоящая следующая проблема у нас уже определилась, приняла свои уродливые очертания.

Она была не в том, чтобы выбраться из клетки и сбросить оковы, а чтобы научиться быть великолепной пятёркой. Стать отрядом, ну или стаей.

— Начни с простого, — посоветовала Молдра. — Отбрось слова и займись формой.

— Может и место анта ты мне сейчас тоже объяснишь? — поинтересовался я, покосившись на Неуна.

— Нет, — спокойно сказала она. — С этим разбирайся сам. Это уже твоя часть работы.

Вот уж спасибо. Поддержка прям образцовая.

Я перевёл взгляд на Неуна и на этот раз не стал тянуть, потому что вежливые обходы вокруг главного вопроса хороши только до тех пор, пока вокруг нет свежей крови и угрозы скорого возвращения Рваного Уха.

— Слушай, Неун, — сказал я. — Мы сейчас уходим. Далеко и очень быстро. Ты либо идёшь рядом с нами, либо идёшь своей дорогой. Третьего варианта, где ты просто болтаешься поблизости как самостоятельная единица, у меня для тебя нет.

Неун повернул ко мне голову медленно, как будто ждал чего-то такого с самого начала.

— Назови условия, — сказал он.

— Первое, — начал я, стараясь говорить чётко и максимально понятно. — Ты не режешь никого из нас и не лезешь в наши внутренние дела без нужды. Второе. Если впереди опасность, ты говоришь о ней прямо, а не тогда, когда она уже прыгает на горло. Третье. Пока мы идём вместе, ты не принимаешь решений за всех в одиночку, а слушаешься моих приказов.

После короткой паузы я добавил:

— И четвёртое. Если собираешься уйти, говоришь об этом до того, как исчезнешь.

Фэйа удивлённо моргнула, Зэн перевёл взгляд с меня на анта, а Молдра еле заметно усмехнулась, явно оценив, что я не полез в дешёвую дружбу и не стал изображать из нас одну счастливую семью под каменными сводами катакомб.

Неун выслушал всё до конца и ответил почти сразу:

— Первое я и так не собирался нарушать. Второе разумно. Третье допустимо, пока вы не замедляете моё движение. Четвёртое… — он чуть наклонил голову. — Это похоже на ритуал доверия. Он мне не свойственен, но сейчас я согласен.

— Ну и супер, — пробормотал я.

— Ты иронизируешь, когда напряжён, — проскрипел ант.

— А ты наблюдателен.

— Это тоже полезно…

На это мне возразить было особенно нечем, и я только махнул рукой.

После содержательного разговора с Неуном я ещё несколько секунд простоял у костра. Жар пламени ощутимо покалывал голени, но внутри стремительно наливалась ледяная тяжесть, оседая в животе. Я пытался осознать масштабы катастрофы, в которую мы все только что вляпались сразу двумя ногами с разбегу. Не в философском смысле, разумеется. Глобальную картину своего незавидного положения я прекрасно уяснил ещё в ту секунду, когда очнулся на грязном полу рабской клети глубоко под Драконьим Хребтом. Сейчас меня накрывало понимание в сугубо практическом ключе. Я мысленно перебрал наши достижения. Мы перебили охрану, пустив кровь тюремщикам. Мы сбросили кандалы не в фигуральном, а самом прямом смысле слова. Мы вернули себе кое-какое оружие. Мы даже заполучили в союзники принца антов, который, судя по безжалостной эффективности, мог бы в одиночку заменить в хорошей драке пару промышленных мясорубок. Хотя… Здесь стоило задуматься, кто кого ещё заполучил, но факт оставался фактом.

Свобода, мать её, оказалась делом подозрительно незаконченным, словно брошенная на полпути грязная работа.

Я с силой провёл шершавой ладонью по лицу, размазывая по щеке липкий пот, едкую сажу и чужую подсыхающую кровь. Затем мысленным усилием я снова вызвал системное описание «Малой стаи». Мне отчаянно хотелось убедиться, что я не напутал в интерфейсе. Система общалась со мной исключительно сухими формулировками, словно я обязан слёту расшифровывать её абстрактные концепции. Хотя я, между прочим, до всего этого увлекательного межмирового веселья работал совсем не дипломированным специалистом по боевой зоотехнике.

Навык тяжёлым монолитом встал на своё место в листе моего интерфейса, и теперь прямо перед глазами висела короткая информационная сводка. Текущий состав включал Молдру и Неуна Сииду. Свободных мест оставалось два. Приглашение Зэну и Фэйе отправлялось, но ничего не происходило. Это значило только одно — существ без системного статуса в Малую Стаю включить было нельзя.

Четыре участника помимо меня. Всего пятеро. Нормально. Звучит даже щедро, особенно если забыть одно золотое правило. Любая щедрость Системы обычно выглядит как нож с богато украшенной рукоятью, который держат у твоего горла.

Я прислушался к новому чувству. Молдру я ощущал слабее, чем хотелось бы параноику внутри меня, и одновременно пугающе чётче, чем имел право ощущать живого человека. Никаких чужих мыслей в моём черепе не звучало, её эмоций я не ловил, и тайны тёмной эльфийской души передо мной не разверзлись. Навык работал исключительно на уровне голой тактики. Пока эльфийка сидела на корточках возле груды нашей жалкой добычи и деловито перебирала кожаные ножны, ремни с латунными пряжками и помятые фляги, я совершенно чётко понимал её положение в пространстве. Я знал направление её возможного рывка и мог до доли секунды просчитать скорость её удара клинком, если прямо сейчас из ближайшего шахтного штрека выскочит очередной зубастый сюрприз.

С Неуном ситуация обстояла значительно хуже. Проблема заключалась не в поломке системной связи с принцем, а в её пугающей стабильности.

Бронированный ант сидел у самого прохода, неподвижный, угловатый и чужой. Он положил тяжёлую алебарду поперёк коленей. На самом краю моего расширившегося восприятия он ощущался не живым боевым товарищем, а массивным каменным блоком, намертво вмурованным в нашу общую тактическую схему. Его присутствие давило на психику. Его невозможно было сдвинуть усилием воли или назначить своим верным подчинённым. Его массу и смертоносность можно было только учитывать в уравнениях. Осознание этого взбодрило меня куда лучше ведра ледяной воды на голову. Я всей кожей чувствовал, что принц антов вошёл в мою стаю не из-за внезапно вспыхнувшего желания стать верным другом. Он признал во мне временного ведущего ровно до той границы, пока этот статус помогал ему двигаться вперёд к собственным целям. Если завтра наши пути разойдутся, он абсолютно точно не станет устраивать прощальную сцену с заламыванием рук.

У его биологического вида, насколько я успел убедиться, с влажными глазами вообще имелись фундаментальные проблемы. Скорее всего в виду отсутствия слёзных желез.

Фэйю и Зэна свежий системный навык в упор не видел.

Я перевёл взгляд на людей. Они сидели совсем рядом с Молдрой, безусловно живые, до предела уставшие, перемазанные грязью и вооружённые. При всём этом для Системы они оставались посторонними объектами. Странное чувство общего ритма, которое теперь тянулось от меня к эльфийке и анту, на Фэйю и Зэна попросту не распространялось.

Я не удержался и скривил губы.

— Ну просто великолепно, — пробормотал я, глядя в пляшущее пламя. — Самого страшного и бронированного таракана Система в стаю включила, а двух людей, которых мне реально надо не потерять в первом же бою, нет.

— Что? — мгновенно отреагировала Фэйа, вскинув голову.

Она сидела на корточках, прижимая к животу мятую металлическую флягу. Девушка выглядела в точности как человек, который ещё не понял, разрешено ли ему сделать глоток воды без команды. Это всё въевшаяся привычка ждать хозяйского окрика. Наблюдение неприятно резануло меня изнутри. Рабство, как выяснилось, не снимается вместе с железными кандалами. Мы сбили их, и тяжёлая цепь с грохотом упала на камни, но глубоко в их мозгах всё ещё сидел маленький злобный надсмотрщик и непрерывно нашёптывал, что любое самостоятельное действие неизбежно закончится ударом плети.

— Ничего хорошего, — ответил я, опускаясь на корточки прямо напротив неё, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. — Ты и Зэн пока не вошли в стаю.

Зэн медленно повернул голову в мою сторону. Он уже успел подобрать ножны к трофейным мечам, а сейчас механически продолжал оттирать и так уже чистое лезвие. И делал это с таким сосредоточенным лицом, будто от чистоты этого паршивого железа зависело само равновесие мироздания. Услышав мои слова, он не выказал удивления, не возмутился несправедливостью, даже о причинах не спросил. Он просто перестал двигать рукой с тряпкой.

— Почему? — задала вопрос Фэйя вместо него, голос заметно дрогнул.

Молдра отложила в сторону толстый кожаный ремень. Она бросила быстрый оценивающий взгляд на меня, затем перевела глаза на девушку и выдала вердикт раньше, чем я успел подобрать подходящие слова.

— У вас нет системного статуса. Для механики этого навыка вы пока являетесь невидимками. Вы не существа Системы.

— Мы же дрались за вас, — тихо возразила Фэйя, глядя на эльфийку с отчаянием.

— Сражались, — ровным тоном согласилась Молдра, не пытаясь подсластить пилюлю. — Но вы не получили Очки Системы и не закрепили себя в её базе как юниты. Нужно получить хотя бы одно Очко Системы. Поэтому ваших усилий оказалось недостаточно.

Фэйя опустила взгляд на свои дрожащие руки. Её тонкие пальцы были густо перемазаны чужой засохшей кровью, под обломанными ногтями плотно забилась чёрная грязь, а на костяшках кожа содралась до сырой красноты.

Зэн продолжал хранить тяжёлое молчание. По его застывшему лицу прочитать эмоции не получалось, зато пальцы на рукояти меча сжались. Кому-кому, а ему категорически не нравилось быть невидимым мусором для всемогущей Системы. Мне бы на его месте это тоже не понравилось. Впрочем, я в этой новой реальности вообще много от чего не в восторге, начиная с фундаментального устройства местного мироздания и заканчивая отсутствием утреннего кофе.

— Им необходимо принять прямое участие в системном убийстве, причём сделать это так, чтобы механика мира однозначно засчитала действие, — произнесла Молдра, подойдя ближе. — Самый надёжный вариант сработает, если они лично добьют системное существо системным оружием. И при этом они должны получить на свой счёт хотя бы одно Очко Системы.

— Самый надёжный вариант, — задумчиво повторил я, пытаясь проникнуть в суть её формулировок. — Значит, есть и менее надёжные способы.

— Существуют, — кивнула эльфийка. — Можно заставить их схватиться за системное оружие сразу после убийства врага.

— Система «Ниппель»… — пробормотал я и не стал заканчивать фразу.

Молдра посмотрела на меня долгим взглядом. Я моментально вспомнил лишённое всякой теплоты чувство юмора моей тёмной эльфийки. Оно особенно обострялось в ситуациях, когда вокруг валяются свежие трупы.

Зэн наконец поднял тяжёлый взгляд от своего лезвия.

— Значит, нам нужно просто кого-то убить.

Заключил он, без дрожи в голосе. От этой простоты принятия правил игры, у меня между лопатками пробежал холодок.

Нормальный человек после освобождения из рабской ямы обычно хочет выпить воды, впиться зубами в кусок сочного мяса и завалиться спать. Мы же, сидя в пещере заваленной остывающими трупами, на полном серьёзе обсуждали поиск подходящей жертвы для убийства. И всё это ради того, чтобы Система перестала считать двоих бывших рабов предметами интерьера. Здравствуй, новый прекрасный мир! Очень мотивирующая среда.

— Да, — ответил я, — Но мы не пойдём убивать крупного хищника, способного перекусить тебя пополам в процессе получения первого системного опыта. Нам нужна мелочь. Строго системная мелочь. И желательно такая, чтобы в процессе охоты мы сами не пострадали.

— Такие твари есть здесь, — проскрежетал Неун.

До этой самой секунды ант хранил равнодушное молчание. Его голос пронёсся по пещере, заставив Фэйю съёжится и плотнее вжаться в камни. Я тоже едва не дёрнулся от неожиданности, хотя через ментальную связь стаи прекрасно чувствовал его внимание к нашему разговору. Одно дело абстрактно знать присутствие разумного бронированного насекомого в тёмном углу, и совсем другое — его деловитое вступление в дискуссию. Принц антов на полном серьёзе обсуждал поиск подходящей добычи для системного взросления моих ручных людей. В прежней жизни уровень моего стратегического планирования сводился к обсуждению поиска дешёвой резины для фуры. Личностный рост над собой налицо.

— Внизу? — уточнил я, поворачивая голову к его массивному силуэту.

Неун слегка наклонил угловатую голову в сторону широкого прохода, уходящего в непроглядную темноту подземелий.

— Внизу расположены старые тоннели моего народа, — произнёс он, и каждое слово царапало слух. — Не все из них. Часть ходов цверги приспособили под свои нужды намного позже, часть они безвозвратно повредили, некоторые просто засыпало от времени. Но сама основа архитектуры принадлежит антам. Я прекрасно знаю их устройство и умею искать выход. Я уже бывал здесь и точно помню пути к сохранившимся транспортным магистралям и к нашим старым кормовым камерам.

Я медленно перевёл взгляд с анта на Молдру. Эльфийка слушала его с внимательной сосредоточенностью, и это наблюдение мгновенно стало крайне плохим знаком для моей нервной системы. Когда Молдра начинала так внимательно слушать чьи-либо предложения, в итоге обычно выяснялось, что впереди нас поджидала либо фантастически полезная возможность, либо смертельная неприятность с катастрофически высоким шансом откусить кому-нибудь из нас голову. Но чаще эти оба варианта шли в одном флаконе.

— Ты вообще собирался сообщить об этом раньше? — поинтересовался я у Неуна, внимательно наблюдая за тем, как свет костра бликует на его хитиновой броне.

— Я собирался сказать, когда в этом возникла бы нужда, — отозвался ант.

— Просто великолепно. Я всегда обожал союзников с отложенной функцией полезности, от которых сюрпризы прилетают ровно в момент, когда ты уже стоишь по колени в неприятностях.

— Ты снова пытаешься иронизировать.

Я усмехнулся.

— А ты снова демонстрируешь чудеса наблюдательности.

Неун проглотил или не понял мою шпильку, но не выказал ни малейших признаков недовольства, и его лицо сохранило абсолютную неподвижность. Анты, видимо, вообще не считали нужным тратить энергию на такую бесполезную вещь, как эмоции. А может это мне попался такой интересный экземпляр. Он просто фиксировал сказанное, заносил факт в свою внутреннюю базу данных и бережно хранил его до того момента, когда эту информацию можно будет использовать.

Я уже открыл рот, чтобы вытянуть из него дополнительные подробности устройства нижних тоннелей, однако закончить фразу мне не позволил короткий скрежет камня о камень, донёсшийся из темноты у входа и прорезавший относительную тишину пещеры.

Звук резанул по барабанным перепонкам так, будто мне по нервам провели ржавым ножом. Наш зарождающийся спор умер мгновенно, не оставив после себя даже эха. Фэйа застыла каменным изваянием и судорожно прижала к груди открытую флягу, пока Зэн без единого лишнего звука уже встал и поднял оба клинка. Бывший раб в долю секунды сбросил с себя маску измотанного привалом человека и снова превратился в безжалостный механизм, созданный исключительно для разрезания чужой плоти. Молдра мягко перехватила древко копья и плавно перенесла вес тела, готовясь распрямиться одним смазанным броском навстречу угрозе. Неун медленно повернул голову к чернеющему провалу штрека, и по системной связи стаи до меня докатилась ледяная волна его внутреннего состояния. Я не уловил ни грамма тревоги или страха, поскольку ант транслировал только абсолютно спокойную готовность убивать все, что осмелится выползти из мрака на свет.

Надо признать, что ощутить такую поддержку за спиной оказалось крайне полезно для моих расшатанных нервов. Главное в этой ситуации заключалось в том, чтобы не вспоминать о простой истине, ведь всего час назад это самое существо могло с точно такой же методичной невозмутимостью планировать моё собственное расчленение.

Я поднял раскрытую ладонь, приказывая всем сохранять абсолютную тишину, и плавно призвал меч из карты. Во рту пересохло моментально, словно организм решил внести свою лепту в создание праздничной атмосферы. Тьма штрека снова выплюнула едва заметный шорох, а следом по неровному каменному полу запрыгал сорвавшийся с уступа мелкий камешек. Неизвестный визитер крался предельно осторожно и старался слиться с тенями. Его навыков маскировки явно не хватало для обмана острого слуха Молдры или Неуна, но он двигался достаточно скрытно для рядовой твари, желающей избежать встречи с остриём копья прямо на выходе из норы.

Я скользнул на два шага вперед, навстречу опасности, и буквально на физическом уровне ощутил, как новообретенная системная связь стаи стягивает Молдру и Неуна в единый боевой узел. Эльфийка мягко сместилась левее и грамотно перекрыла вероятную линию удара, оставляя мне свободное пространство для маневра. Ант замер чуть позади, и тяжелое лезвие его алебарды уже нацелилось в пустоту прохода, чтобы в следующее мгновение обрушиться на любого крупного противника. Зэн и Фэйа заняли позиции отдельно от нашего треугольника, лишенные этой пульсирующей в сознании системной сцепки. Именно в этот напряженный момент разница между нами ударила по восприятию особенно сильно и подчеркнула их уязвимость. Они, безусловно, стояли с нами плечом к плечу и готовились принять бой. Просто Система пока предпочитала не замечать их существования и оставляла Зэна и Фэйю без своего холодного внимания.

Глухой мрак пещерного зева наконец дрогнул, и на границе света костра медленно выплыл изогнутый кончик потертого лука.

Я уже напряг предплечье и приготовился всадить клинок в невидимое пока тело врага.

Однако вслед за деревянным древком из теней осторожно, словно пробуя воздух на вкус, высунулась перепачканная в глине чернокожая рожа, и я застыл с поднятым мечом, рассматривая это явление несколько долгих секунд. Боевой адреналин не спешил покидать кровь, оттого напряжение в плечах не исчезло, зато готовность к бою стремительно начала трансформироваться в совершенно иное, раздражающее ощущение тотального фестиваля абсурда.

— Ги, — выдохнул я, не скрывая разочарования от сорвавшейся схватки.

Услышав свое имя и обнаружив направленное на него оружие, гоблин мгновенно врос в камень. Он честно попытался натянуть на физиономию искреннюю радость от нашего воссоединения, хотя в реальности его мимика выдала жалкое выражение существа, которое уже мысленно присмотрело место для собственной могилы и теперь питает робкую надежду, что долбить скалу заставят кого-нибудь другого.

— Хозяин, — просипел он, не сводя расширенных глаз с острия моего меча.

— Ты, оказывается, жив, — констатировал я очевидный факт. — И даже не ранен.

— Да, хозяин, Ги вполне жив и даже не ранен…

— Не советую торопиться с восторгами, — процедил я, нехотя опуская оружие, но оставляя клинок в полуготовности. — Твое текущее состояние здоровья будем считать предварительным.

— Почему хозяин?

— Потому что оно может измениться в любую секунду.

Чернокожий судорожно сглотнул вязкую слюну, и его острый кадык дернулся на худой шее настолько комично, что Фэйа за моей спиной едва не подавилась коротким смешком. Надо отдать должное суровой реальности, поскольку гоблин выглядел совершенно паршиво даже по нашим нынешним нетребовательным меркам. Грубые шкуры одежды висели на нём грязными лохмотьями, левая щека зияла глубокими рваными царапинами, а заостренное ухо слиплось от густой запекшейся крови. Кожа под правым глазом наливалась сочным фиолетовым цветом от свежего синяка. В руках у Ги был узнаваемый лук, тот самый что был у лучницы, которую мне пришлось зарубить. В потрепанном колчане за его спиной сиротливо болтались пять стрел, а на поясе висел несистемный нож с плотно обмотанной грязной тряпкой рукоятью.

Молдра буравила новоприбывшего тяжелым взглядом и не выказывала ни малейших признаков умиления. Впрочем, тёмная эльфийка вообще крайне редко смотрела на окружающих так, будто собиралась немедленно накрыть для них праздничный стол и ласково предложить присесть. Странно даже, что со мной у неё произошёл коннект. Конкретно на Ги она взирала с откровенным презрением, как на неприятную, однажды признанную опасной вещь, которую по глупости оставили в живых, а теперь этот хлам самостоятельно приполз обратно.

— И где тебя носило все это время? — поинтересовался я, продолжая сверлить гоблина взглядом.

Ги воровато зыркнул в сторону застывшей с копьем Молдры, мазнул расширенными зрачками по монолитной фигуре Неуна и принял единственно верное решение, благоразумно сфокусировав все свое внимание исключительно на мне.

— Ги лазил там, где мог, хозяин, — выдавил он из себя, нервно переступая с ноги на ногу. — И там где Ги не съели. По следам Ги дошёл до пещеры псов, а дальше… Ги решил ждать.

— Ждать чего? — процедила Молдра.

— Когда представится шанс освободить хозяина.

— Глубокомысленно и содержательно. В твоём пересказе тянет на героическую поэму, — процедил я, чувствуя, как внутри начинает закипать раздражение. — А теперь попробуй сформулировать мысль еще раз, только постарайся подобрать слова так, чтобы у меня не возникло внезапного желания проверить количество лишних пальцев на твоих конечностях.

Гоблин жалко ссутулился и виновато повел костлявыми плечами, словно пытаясь стать еще меньше.

— Ги прятался, хозяин, — пробормотал он.

— Этот очевидный факт я уже осознал и понял, — хмыкнул я, не скрывая яда в голосе. — Почему ты не вернулся раньше?

— Ги не мог прийти раньше, — упрямо повторил чернокожий коротышка.

Я медленно втянул воздух, пытаясь успокоить забарабанившее пульсом в висках раздражение. После всего кровавого дерьма, через которое нам пришлось продираться, его «не мог» прозвучало как звонкая пощечина и прямое личное оскорбление. У нас здесь люди истекали кровью и умирали, мы сбивали железные цепи, вырезали кинокефалов и вели дипломатические беседы с принцем антов, а этот трусливый кусок дерьма, просто не мог.

— У тебя внезапно отнялись ноги, Ги? — начал я перечислять варианты и сделал крошечный шаг вперед.

— Нет, хозяин, ноги Ги на месте, — пискнул Ги, вжимаясь спиной в стену.

— Тебе крепко связали руки?

— Никто не связывал Ги.

— Тяжелым камнем придавило в узком проходе?

— Камни не падали на Ги.

— Внезапная амнезия стерла память о контракте?

— Ги всё помнит, хозяин. И контракт, и ваше обещание отпустить, Ги.

— Тогда потрудись объяснить, что именно означает твое ублюдочное «не мог», Ги? — я наклонил голову и позволил стали меча тускло блеснуть в свете углей.

Гоблин нервно облизнул пересохшие губы, и его внешний вид приобрел окончательно раздавленный, несчастный оттенок. В эту секунду я даже позволил себе поверить, что суровая местная жизнь последние дни таскала Ги мордой по острым камням с не меньшим садистским энтузиазмом, чем всю нашу компанию. Разница заключалась лишь в том, что нас реальность избивала организованным строем, а к мелкому гоблину применяла индивидуальный подход, тщательно учитывая все расовые слабости его разумного вида.

— Везде бродили кинокефалы, хозяин, — выдавил он наконец, с трудом подбирая слова. — Псов скопилось слишком много. Пришлось забиться в узкую расщелину и сидеть тихо, чтобы не привлекать внимание. Позже Ги выполз наружу и отправился искать воду, чтобы просто выжить. Напился из лужи и снова залез в нору. Один раз Ги заметил большую крысу и удачно всадил в нее стрелу, но догнать не сумел. Потом совсем рядом протопал патруль псоглавцев, и Ги зарылся под мелкие камни, долго дышал через тряпку. Ги хотел вернуться, хозяин. Но если бы рискнул высунуться из щели хотя бы на час раньше, эти мохнатые твари гарантированно унюхали бы запах.

Гоблин выплевывал фразы быстро и сбивчиво, постоянно перескакивая с одного события на другое и путаясь в окончаниях, но общий смысл его оправданий вырисовывался довольно отчётливо. Мой раб не совершал эпических подвигов в темноте штреков. Спасение хозяина сквозь плотный строй разъяренных врагов тоже в его планы не входило. Этот мелкий ублюдок просто занимался своим излюбленным делом и старательно выживал любой ценой. Ги трусливо прятался по щелям, жрал любую съедобную дрянь, попавшуюся под руку, берёг единственный лук и терпеливо выжидал момента, когда процент вероятности сдохнуть мучительной смертью снизится до приемлемых значений. Если посмотреть на всю ситуацию объективно и учитывать все мои невеликие знания о натуре этого существа, подобная стратегия являлась абсолютным образцом гоблинского поведения. Причём, далеко не самая худшая.

— Выходит, ты решил выползти на свет только в тот момент, когда вся вражеская охрана вокруг пещеры испарилась, — холодно резюмировала Молдра, не опуская копья.

Ги мелко закивал в ответ.

— Именно так, строгая госпожа. Ги побежал к вам сразу, как только появилась возможность.

— Как только исчезла угроза твоей шкуре и стало безопаснее, — жестко поправила его тёмная эльфийка, отрезая пути к отступлению.

Гоблин возмущенно распахнул пасть и приготовился выдать порцию новых оправданий, но вовремя сфокусировал взгляд на отполированном металлическом наконечнике копья и благоразумно передумал. Все-таки Ги являлся довольно умным созданием. Он явно не тянул на звание великого гоблинского мыслителя, зато базовые инстинкты самосохранения функционировали без сбоев. Что, в общем-то, тоже немало.

— Да, как только стало абсолютно безопасно, — покладисто согласился зеленокожий и признал свое поражение в этом споре.

Услышав этот откровенный обмен репликами, Фэйа все-таки не справилась с напряжением и звонко фыркнула в кулак. Зэн медленно покачал головой, плавно возвращая один из клинков в ножны, и на его лице впервые за долгие часы мелькнула тень живой, пусть и смертельно усталой насмешки.

— Мы тут, значит, напрягли все мышцы и приготовились встречать Рваное Ухо, — произнес я, отзывая меч обратно в карту и позволяя себе немного расслабиться. — А из темноты вместо свирепого кинокефала вываливается мой потерявшийся гоблин. Сервис по доставке проблем у Системы, конечно, обладает крайне своеобразным чувством юмора. Стоит мысленно приготовиться к смерти, как Система выдает тебе Ги в качестве утешительного приза.

— Ги полезный, добрый хозяин, — с жалкой готовностью вытянулся гоблин, почувствовав изменение моего настроения.

— Твою полезность я ещё проверю на практике, а пока что ты проявил себя исключительно как внезапный и трусливый.

— Ги сберёг лук, и умет из него стрелять, — попытался поднять стоимость своих акций гоблин.

— Внезапный гоблин, вооруженный луком. Это сочетание уже само по себе звучит как серьезная угроза для любой неподготовленной психики.

Услышав мою сомнительную оценку, Ги решил, что его таланты наконец-то оценили по достоинству, и даже слегка расправил плечи. Я не стал разрушать его иллюзии и втаптывать остатки его гордости в пыль. Пусть у этого жалкого существа будет хотя бы один крошечный повод для радости в беспросветной реальности, а растоптать его амбиции мы всегда успеем. Но чуть позже и по делу.

— Значит, можем двигаться дальше, — я сделал короткую паузу. — Ги, запоминай новые правила. По собственной инициативе ты больше никуда не исчезаешь. Если твой чуткий нос чует опасность, ты открываешь пасть и предупреждаешь группу до того момента, как мы дружно вляпаемся в очередное дерьмо. Если вздумаешь соврать или утаить информацию, Молдра сильно расстроится. А если Молдра расстроится и пустит в ход свое копье, я могу не успеть вмешаться и спасти твою жалкую жизнь. Да и я вряд ли стану торопиться на помощь предателю.

Гоблин медленно перевел испуганный взгляд с моего лица на застывшую с копьем Молдру, затем опасливо покосился на возвышающегося глыбой Неуна и лишь после этого опустил подбородок к груди.

— Ги усвоил правила.

— Прекрасно. Раз мы уладили формальности, перейдем к делу, — я указал в сторону чернеющего провала. — Выкладывай все, что тебе известно про сеть нижних ходов.

Искать встречи с кочевыми гоблинами-фоду, мне казалось плохой идеей с самого начала. Даже пока был жив Дакай, а после его гибели, этот план действий разонравился мне окончательно. Мы вполне могли сменить одно рабское ярмо на другое. Чего хотелось бы избежать. А вот проверить информацию, полученную от принца антов было бы не лишиним.

Гоблин предсказуемо замялся и начал переминаться с ноги на ногу, а я всем нутром почувствовал скорое и обильное извержение привычной словесной грязи из серии «слышал от кого-то», «вроде бы видел» и «а может, и не было такого». Ги обожал этот скользкий стиль общения, позволяющий вывалить гору бесполезной информации и не нести при этом ни грамма личной ответственности за достоверность фактов. Я резко вскинул свободную руку и пресек попытку Ги открыть пасть для долгой волынки.

— Сразу обозначим границы дозволенного и избежим недопонимания, — жестко оборвал я его. — Если ты не владеешь фактами, ты четко произносишь фразу «я не знаю». Если байку травили другие обитатели пещер, ты предваряешь рассказ словом «слышал». Если твои собственные глаза фиксировали угрозу, ты говоришь «я видел». Если ты умудришься перепутать эти три базовые категории и скормишь мне ложь под видом правды, я перепутаю твое тело с боксёрской грушей.

— Ги только слышал об этом от других, — выпалил он с такой скоростью, будто боялся не успеть вставить спасительное слово.

— Отлично, уже явный прогресс в коммуникации, — кивнул я и мысленно поставил галочку в списке маленьких побед. — Вещай дальше…

— Под Драконьим Хребтом тянутся старые заброшенные ходы цвергов, хозяин, — зачастил гоблин и начал активно жестикулировать свободными руками. — Они очень длинные и запутанные. Часть туннелей вырубали цверги, некоторые из них по легенде ведут в Дег-Малдур — город цвергов, а другая часть совсем древняя и построена неизвестно кем до прихода Великой Системы на Барзах. Псоглавцы туда спускаются крайне редко и неохотно, поскольку терпеть не могут забираться так глубоко под землю. Там, на нижних ярусах, стены обросли светящимся мхом и постоянно крошатся старые камни. Зато там точно обитают рофы, плодятся пещерные крысы, а в самых темных отнорках прячутся черные коротыши с острыми зубами.

— Дунгаки, — глухо уронил Зэн, не меняя позы и не глядя на гоблина. — Гоблины. Дикое и зловредное племя.

Ги торопливо затряс головой и подтвердил слова старого наемника.

— Да, грязные дунгаки. Они очень плохие создания. Свирепые и кровожадные. И жрут абсолютно все, даже разумных.

Я перевёл взгляд на Ги, и кривая усмешка сама собой тронула губы, потому что услышанное никак не укладывалось в голове.

— Это сейчас немытый гоблин назвал кого-то «грязным»?

Ги, очевидно, не уловил в моих словах иронии, а потому счёл своим долгом ответить обстоятельно и честно, как и подобает существу, стремящемуся доказать свою полезность.

— Да, хозяин. Очень грязные.

Фэйа не выдержала и фыркнула снова, на этот раз громче и уже почти без стеснения. Этот короткий, почти неуместный в пещере с трупами живой звук вдруг прорвал пелену мёртвого оцепенения, державшую нас всех, будто в затхлый воздух пещеры на мгновение впустили глоток кислорода. До радости, конечно, нам всем было ещё далеко, но на пару секунд дышать стало легче. Даже Зэн, казалось, перестал напоминать дурно выточенную из камня статую скорби и позволил себе едва заметно расслабить плечи.

Я же ухватился за другие слова, куда более важные в нашем положении.

— Пещерные крысы?

Ги с готовностью показал рукой размер примерно до колена, но тут же, словно устыдившись, что приуменьшил угрозу, поднял ладонь выше, почти до середины бедра.

— Вот такие, — доложил он. — Быстрые очень. Зубы у них большие, как ножи. Ходят всегда по двое, по трое, а то и целой стаей. Падаль любят до дрожи. Кровь любят до безумия. На слабого прыгают без раздумий.

— Системные твари? — подала голос Молдра, и в её вопросе слышался не праздный интерес, а трезвый расчёт.

Ги пожал плечами, отчего его уши дёрнулись.

— Иногда псы их убивали. Я видел. Карты с них падали редко, совсем мусор. А вот Очки Системы — они получали. Значит, системные.

Я медленно, с тягучим ощущением в мышцах, повернулся к Фэйе и Зэну, которые стояли чуть поодаль и слушали наш разговор с напряжением на лицах. Оба поняли меня без слов, почти сразу. Фэйа резко побледнела даже под слоем въевшейся грязи. Зэн же перевёл взгляд с кривого несистемного меча у себя в руке на грубый F-ранговый тесак, и едва заметно кивнул, будто только что принял в уме новый, не терпящий возражений рабочий наряд.

— Вот оно, — произнёс я с кривой усмешкой, обводя их взглядом. — Наше великолепное окно возможностей. Мелкие, зубастые, стайные твари, обитающие в антских тоннелях. Звучит почти как приглашение.

— Он про крыс сказал и их нельзя недооценивать, — строго сказала Молдра. — Если крыс сумеет вцепиться в лицо или в горло, даже не самому слабому бойцу хватит одного такого прыжка, чтобы отправиться к праотцам.

— А я и не собираюсь их недооценивать, — возразил я. — Я собираюсь использовать их с максимально возможной степенью уважения к их зубам и когтям.

— Твоё уважение как-то странно звучит, — заметил Неун, до этого хранивший молчание.

— У меня вообще многое странно звучит, Неун. Привыкай.

Зэну уже достался F-ранговый тесак, и с ним дело обстояло проще. Клинок, пусть и грубо сделанный, оставался системным оружием, а значит, если Зэн добьёт им подходящую тварь, Система будет обязана это заметить. С Фэйей всё выходило куда хуже, поскольку длинный несистемный нож, висевший у неё на поясе, годился для хозяйственных нужд или для того, чтобы зарезать кого-нибудь во сне, но для системной инициации требовалось системное оружие.

Я полез в перстень-хранилище и достал карту «Кинжала Системы» — тот самый трофей, который до сих пор лежал у меня скорее на какое-то туманное будущее, чем для конкретной сегодняшней задачи. Призванный боевой клинок удобно лёг в ладонь. Такими вещами не любуются — ими вспарывают глотки и решают проблемы.

Фэйа смотрела на кинжал так, будто я протягивал ей не оружие, а чужую, неудобную судьбу, с которой теперь придётся как-то жить и что-то делать.

— Бери, — сказал я, намеренно смягчив голос. — Это временно. План такой. Ги подранит системную тварь из лука. Несистемного, это важно. Ты добьёшь кинжалом. Зэн, в свою очередь, добьёт второго тесаком. Вы оба получите статус юнитов, чтобы я смог вас включить вас в стаю.

— А если не получится? — спросила она.

— Попробуем ещё раз, — спокойно ответил я. — Вариантов других не вижу. Желательно, чтобы это произошло без того, чтобы крысы попробовали вас на зуб первым.

Ги, услышав упоминание о себе, тут же поднял свой неказистый лук, демонстрируя готовность.

— Ги может подстрелить. Не убить. В ногу попадет. Или ещё куда…

— Очень надеюсь, — хмыкнул я, — что твой лук умеет не только подтверждать твою полезность на словах.

— Умеет, хозяин. Точно умеет.

— Вот и проверим. И да, Ги, если ты случайно, по неосторожности, убьёшь крысу сам, я очень сильно расстроюсь.

Он замер, и на его морде отразилось глубокое раздумье.

— Сильно?

— Достаточно сильно для того, чтобы тебе стало очень и очень грустно.

Ги нервно сглотнул и торопливо кивнул с таким серьёзным видом, словно я только что вручил ему командование отдельным фронтом. Впрочем, для него, наверное, так оно и было. Гоблин с несистемным луком, ещё вчера бывший просто расходным материалом, становился ключом к тому, чтобы Фэйа и Зэн перестали быть для Системы пустым местом. Если бы мне кто-нибудь рассказал о подобном раскладе месяц назад, я бы, недолго думая, посоветовал тому человеку завязать с алкоголем. Теперь же я сам стоял посреди пещеры, заваленной остывающими трупами, и на полном серьёзе строил план системного взросления бывших рабов через добивание подземных крыс-переростков.

Жизнь, в целом, продолжала держать накал абсурдной шизы. Хоть что-то постоянное.

Неун поднялся с камня, и движение это, на первый, самый невнимательный взгляд, могло показаться резким, однако я почти сразу осознал, что попросту не успел отследить тот неуловимый миг, когда он перенёс вес тела, превратив заурядный подъём в одно плавное, текучее и совершенно бесшумное действие. Его алебарда, казалось, сама собой легла ему в ладонь, без малейшего звука, суеты и уж тем более без бряцания металла, словно была продолжением его руки.

— Тоннели антов начинаются гораздо ниже, сразу за давно обвалившейся камерой, — сообщил он. — Я знаю, как туда пройти. Но если вы намерены всерьёз задержать псоглавцев, то для начала нам следует как следует ослабить их. Я бы сделал ловушку.

— Ты предлагаешь устроить обвал? — уточнила Молдра, и в её голосе, лишённом обычных человеческих интонаций, прозвучала деловитая хватка женщины, которая мгновенно улавливает практическую суть любого предложения, отсекая всё лишнее.

— Именно, — кивнул Неун. — Там сохранились старые подпорки, их ещё цверги ставили. После них крепления не чинили, а камень в своде держится из рук вон плохо. Если обрушить всё с умом, погоня потеряет не один час, а то и больше.

Я медленно перевёл взгляд на зияющий в глубине пещеры чёрный провал штрека, затем снова на своих спутников. Фэйа сжимала в руке мой системный кинжал, Зэн спокойно стоял рядом с ней, Ги, всё ещё отчаянно пытавшийся казаться полезным, неловко переминался с ноги на ногу. Наконец я взглянул на Неуна, который хоть и был уже формально включён в мою стаю, но от этого не стал ни на грамм менее чужим. Всё это вместе, все эти детали и лица, складывалось в одну тяжёлую, но до отупляющей ясности чёткую цепочку предстоящих дел. Сначала ловушка для преследователей. Затем опасный спуск в антские тоннели. После этого охота на крыс. И только потом, если нам всем повезёт, Фэйа и Зэн станут частью стаи не только по одному моему горячему желанию, но и в соответствии с кривыми, но нерушимыми системными правилами этого мира.

— Значит, план такой, — проговорил я. — Первым делом мы оставим Рваному Уху прощальный подарок и, что особенно желательно, падающий строго сверху. Сразу после этого уходим в антские тоннели. Если по дороге нам улыбнётся удача и мы наткнёмся на крыс, то Ги стреляет первым. Фэйа и Зэн добивают тех, кто останется. Молдра и Неун обеспечивают прикрытие с флангов и тыла. Я же буду поддерживать общий порядок и постараюсь не поседеть ещё больше.

— А ты разве уже седой? — неожиданно для всех спросила Фэйа, и я с удивлением отметил, что в её голосе впервые за очень долгое время прозвучало не одно только вымученное напряжение, а нечто живое, похожее на простое человеческое любопытство.

— После сегодняшней ночи, внутренне абсолютно седой, — ответил я, не сумев удержаться от кривой усмешки. — Снаружи пока держусь, вроде бы.

Зэн коротко и шумно выдохнул, и этот фыркающий звук был поразительно похож на сдержанный, одобряющий смешок. Молдра отвернулась, пряча от нас выражение своего лица, однако я всё же успел заметить, как едва заметно дрогнуло её плечо. Ги, по-видимому, решив, что теперь смеяться дозволено и ему, издал тонкий, нервный и совершенно неуместный хихикающий звук, но тут же осёкся под моим тяжёлым взглядом.

— Ты, внезапно возникший с луком, — обратился я к нему, намеренно понизив голос. — С этой минуты идёшь рядом со мной и держишь рот на замке, пока тебя не спросят. Если увидишь, где можно срезать путь, или заметишь, что нас собираются сожрать, сообщаешь об этом немедленно. Не после того как нас уже жуют. И уж точно не тогда, когда уже проглотили. А сразу. Ты меня понял?

— Да, хозяин.

— Вот и славно.

Я поднял с холодного каменного пола моток крепких кожаных ремней, почти не глядя сунул его в руки Зэну, после чего сам подхватил вполне годный, увесистый топорик, который до этого принадлежал одному из псоглавцев. Мой взгляд уже был прикован к старым подпоркам у дальнего штрека, и в голове я лихорадочно прикидывал, с какой стороны лучше подрубить эти брёвна, чтобы несколько сотен тонн камня с гарантией обрушились на головы тем, кто непременно придёт за нами. Рваное Ухо, без всякого сомнения, считал нас своим личным имуществом, сбежавшим со склада. А значит, очень скоро он явится, чтобы вернуть своё добро на место. Я же всегда полагал, что к визиту хозяина следует готовиться заблаговременно.

Особенно если этого самого хозяина очень уж хочется похоронить за плинтусом.

Я с самым дурным расположением духа приблизился к подпоркам. То состояние, когда ты уже решился на необходимый поступок, но ещё не успел в полной мере вообразить, сколько новых неприятностей неминуемо произрастёт из, казалось бы, блестящей и совершенно разумной затеи. Топорик сидел в ладони на удивление ладно, хотя рукоять его, пропитанная старым жиром, чужим потом и ещё не высохшей кровью, оставалась неприятно липкой.

Сам штрек являл собою именно такое зрелище, при виде которого всякий нормальный человек поостерёгся бы не то что рубить опоры, а даже громко кашлять. Потемневшие от времени бревенчатые рамы стояли под разными углами, повторяя изгибы штрека, косые подпорки упирались одними концами в вертикальные крепи у стен, а другими — в балки нависающего свода, и под ними уже успела скопиться мелкая сухая крошка, безошибочно указывающая на медленное, но верное разрушение. Прямо у одной из горизонтальных балок по потолку вилась тонкая, змеящаяся в полутьме трещина, которая уходила в непроглядную темноту, огибая тусклое, больное пятно светящегося мха. От дерева несло застарелой гнилью, от камня — холодной вековой пылью, и всё это вместе, смешиваясь в единый букет, производило чрезвычайно бодрящее впечатление, особенно если принять во внимание мой замысел. А собирались мы попросту сознательно уничтожить последнюю видимую опору, удерживающую над нашими головами сотни тонн горной породы.

Я уже занёс топорик, примериваясь к ближайшей балке и выбрав то место, где древесина казалась наиболее рыхлой и податливой, когда пятка алебарды Неуна с коротким стуком ударила по камню в опасной близости от моей руки. Моё плечо застыло на полпути, а в животе на одно мгновение образовалась пустота, ибо я всем своим существом понял смысл этого предупреждения ещё до того, как заговорил ант.

— Не туда, — произнёс Неун голосом, лишённым каких-либо эмоций.

— Люблю, когда меня останавливают в самый ответственный момент, — процедил я сквозь зубы, с видимой неохотой опуская топорик. — Особенно в тех случаях, когда я вознамерился совершить что-то полезное.

Неун, впрочем, не удостоил мой сарказм даже малейшей реакции. Он шагнул ближе к подпоркам, сперва коснулся плоской своей алебардой одной балки, затем другой, после чего вскинул оружие и с силой ударил его наконечником в свод прямо над моей головой. Первый удар отозвался каменным щелчком, который показался оглушительным в тесной тишине, тогда как второй ушёл внутрь породы глухо и вязко, и даже мне, не имевшиму ни цвергского образования, ни врождённого антового чувства камня, стало очевидно, что внутри этого участка свода уже давно не происходит ничего хорошего.

— Эта держит, — заключил Неун, небрежным жестом указывая на ту самую балку, в которую я только что с таким энтузиазмом собирался всадить топор. — Сломаешь её сейчас — свод рухнет прямо на нас.

Я медленно перевёл взгляд с бревна на потолок, затем снова на бревно, и леденящая мысль о том, что я только что едва не обеспечил себе ускоренное погребение в компании спутников, прошла по спине неприятным холодком. Что ж, хорошо, что у меня появился новый и столь сведущий союзник. И очень, очень плохо, что этим союзником оказался здоровенный принц антов, который хоть и вошёл в мою «Малую стаю», но от этого не сделался ни на гран менее пугающим.

— А куда? — спросил я, прилагая заметные усилия, чтобы голос мой звучал ровно и не выдавал пережитого потрясения.

Неун ткнул алебардой ниже, в боковую подпорку, где древесина уже давно треснула вдоль волокон и густо почернела от пропитавшей её влаги.

— Эту можно ослабить, — пояснил он. — Вторую нужно лишь надрубить, но не ломать до конца. Ремень пропустим через вон ту скобу. Когда преследователь заденет растяжку или в спешке ударит по балке, вся нагрузка сместится в самое слабое место, и свод обвалится в основной штрек.

— А что, если преследователь окажется осторожным? — усомнился я.

— Тогда он потеряет здесь время, — пожал плечами ант.

— А если осторожным окажется сам Рваное Ухо?

— Тогда он пошлёт вперёд другого или вообще откажется от идеи нас преследовать.

Я поморщился. Ответ был неприятен, зато предельно честен. Собакоголовые твари, насколько я успел их изучить, вовсе не были безмозглыми псами на задних лапах, но представляли собой вполне разумную стайную расу с работающей иерархией, в которой сильный всегда посылает вперёд слабого, и не потому, что он злой, а потому, что такова их природа. Если Рваное Ухо решит проверить этот проход, то наша ловушка, весьма вероятно, убьёт не его, а первого же посланного вперёд бедолагу. Впрочем, размышлял я, даже один раздавленный псоглавец — это уже результат, который заставит остальных двигаться куда медленнее. В нашем отчаянном положении подобный расклад тянул на настоящий подарок судьбы, пускай и завёрнутый в окровавленную тряпку.

— Ладно, — заключил я. — Работаем. Только быстро.

Молдра без единого слова немедленно заняла позицию у дальнего прохода. Она встала таким образом, чтобы её копьё не мешало нам возиться у подпорок, но при этом могло за долю секунды лечь ей в руку, если из темноты вдруг надумает вылезти очередной любитель рабского труда и свежего мяса. Через «Малую стаю» я уловил это её смещение раньше, чем успел осознать его. Оно ощущалось как едва заметное, но важное изменение в общем рисунке, словно некто на тёмной шахматной доске передвинул ключевую фигуру, и я вдруг понял, что фланг теперь надёжно прикрыт.

От Неуна же исходило совершенно иное чувство — тяжёлое, очень чуждое и до жути практичное. Я ощущал его присутствие в стае, и от этого мне становилось одновременно и спокойнее, и хуже. Спокойнее, потому что наличие такого союзника рядом действительно повышало наши шансы на выживание. Хуже, потому что рядом со мной теперь стояла сила, которую я хоть и чувствовал, но всё ещё не мог назвать своей.

— Зэн, сюда, — распорядился я, кивнув на боковую подпорку. — Рубишь только там, где покажет Неун, и останавливаешься сразу же после команды.

Зэн молча подошёл, принял у меня из рук топорик и встал у балки, будто всю свою жизнь только и делал, что ждал, когда ему наконец доверят надрубать несущие опоры под угрозой неминуемого обвала. В этой его молчаливой готовности было что-то глубоко неправильное. Тело его работало, руки помнили, как держать инструмент, а вот само решение всё равно оставалось снаружи, потому что рабство, будь оно трижды неладно, умеет въедаться в человека куда глубже, чем клеймо, выжженное железом.

— Фэйа, ремни и пыль, — продолжил я, вытаскивая из общей кучи трофеев моток грубых кожаных полос. — Твоя задача — смотреть, чтобы растяжку не увидели с первого же взгляда.

Фэйя торопливо кивнула, взяла ремень обеими руками и на мгновение застыла, словно ожидая какого-то дополнительного разрешения на само своё существование в этом мире. Я поймал её растерянный взгляд и коротко мотнул головой в сторону пола у подпорок.

— Не жди, пока я сам угадаю, что именно ты увидела. Видишь проблему — говори.

— Поняла, Айв, — ответила она голосом более тихим, чем мне бы того хотелось.

— Ги, — сказал я, поворачиваясь к гоблину.

Тот, разумеется, уже успел сделать полшага в сторону боковой щели, причём с таким невинным видом, будто просто хотел оказаться полезнее ровно в том направлении, где его сложнее всего будет достать рукой.

— Я тебя вижу, — сообщил я ему ледяным тоном.

Ги замер на месте.

— Ги стоит, хозяин.

— Ты стоишь так, чтобы первым нырнуть в спасительный лаз при малейшем намёке на неприятности. Это у тебя, конечно, талант. Природный, крепкий, в своём роде даже трогательный. А теперь переставь свою тушку туда, где я буду постоянно видеть тебя боковым зрением.

— Да, хозяин.

— И помни… Видел, слышал, не знаю. Три категории. Всего три. Для гоблина, я понимаю, это почти академический курс, но ты уж постарайся справиться.

Ги торопливо закивал и поспешно отступил на указанное ему место. Молдра даже не повернула головы, но я буквально кожей почувствовал, что она слышит каждое моё слово и готова немедленно поправить ситуацию копьём, если мой гоблин снова вознамерится стать самостоятельным исследователем подземных маршрутов.

Зэн начал рубить после короткого, едва заметного жеста Неуна. Топорик врезался в потемневшую древесину глухо, без звонкой отдачи свежей щепы, и от подпорки посыпалась серая труха, смешанная с белой древесной пылью, словно из раны хлынула не кровь, а прах. Первый удар прошёл аккуратно, второй проник уже глубже, а третий заставил всю балку едва заметно вздрогнуть, и я, чувствуя, как от напряжения свело собственные зубы, резко поднял руку.

— Стоп.

Зэн остановился мгновенно. Топорик замер в его руке, плечи застыли в напряжении, подбородок чуть опустился к груди, будто он ожидал следующей команды не только телом, но и всем своим выученным, въевшимся в плоть и кровь порядком. Я на секунду задержал на нём взгляд и с усилием проглотил первое резкое слово, которое уже готово было сорваться с языка, потому что передо мной стоял не тупой работник, которому нужно орать в ухо, а человек, которого слишком долго учили, что любое лишнее движение карается.

— Хорошо, — произнёс я уже куда более ровным тоном. — Дальше держишь ремень. Рубить больше ничего не надо.

Он кивнул и без малейших споров перешёл к ремню. Вот так, просто и без затей. Сказал — сделал. Удобно, если ты надзиратель. И омерзительно, если ты пытаешься собрать рядом с собой живых людей, а не послушные инструменты.

Фэйа тем временем присела на корточки у растяжки и осторожно провела пальцами по пыли, и в тот момент, когда я уже собирался натянуть ремень дальше, она тихо кашлянула.

— Говори, — бросил я, не оборачиваясь.

— Его видно, — почти прошептала она, указывая на ремень. — Если кто-то пойдёт с факелом или с хорошим ночным зрением, то сразу заметит. Надо пустить его ниже и присыпать не ровным слоем, а пятнами, чтобы выглядело естественно.

Ремень, который я как раз собирался завести через старую ржавую скобу, лёг на камень слишком уж ровной и тёмной полосой, и даже в слабом, обманчивом свете мха его было видно куда лучше, чем мне бы того хотелось.

Я снова посмотрел на ремень и мысленно выругался, потому что она была совершенно права. Видно. Не так, чтобы это бросалось в глаза первому же слепому идиоту, но вполне достаточно для осторожного псоглавца, а рассчитывать на то, что Рваное Ухо пришлёт вперёд именно слепого идиота, было бы слишком большой роскошью даже для моей нынешней, весьма пошатнувшейся веры в удачу.

— Делай, — сказал я и подвинул ей ремень. — Вот за это тебя и нужно срочно в стаю, а не вот это вот всё, когда я должен сам догадаться, что ты сейчас из вежливости молчишь о какой-то полезной вещи.

Фэйа ничего не ответила на это, но за работу взялась уже увереннее. Она провела ремень ниже, сняла с края ближайшего выступа горсть мелкой каменной крошки и принялась присыпать тёмную кожу так, чтобы пыль легла неровно, с хаотичными просветами, точь-в-точь как после естественной осыпи. Руки у неё всё ещё заметно дрожали, но пальцы работали на редкость точно и аккуратно, и это было важно. Куда важнее, чем любые высокопарные разговоры о смелости. Смелость в нашем положении вообще была весьма сомнительной валютой, зато точные пальцы и острое зрение ценились вполне конкретно.

Пока Фэйа возилась с маскировкой, я протянул ремень через ржавую скобу, торчавшую из стены примерно на уровне бедра. К моему удивлению, скоба держалась в камне куда крепче, чем выглядела, хотя при первом же рывке из-под неё и посыпалась рыжая пыль, и я на мгновение невольно представил, как вся наша хитроумная ловушка разваливается на части без малейшего участия со стороны врага. Очень ободряющая картина. Прямо-таки семейная открытка из мира «Айвенго снова всё просчитал, кроме реальной обстановки».

— Натягивай, — приказал я Зэну.

Он взял ремень обеими руками, крепко упёрся ногой в камень и потянул без рывков. Неун подошёл ближе, проверил натяжение алебардой и кивнул, после чего указал на вторую подпорку. Там требовалось не сломать, а лишь испортить. Тонкая, но принципиальная разница, на которой обычно и строится всякая приличная подлянка.

— Здесь ещё два удара, — определил Неун.

Зэн вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул. Топорик снова ударил по дереву, и на втором ударе подпорка жалобно хрустнула, выплюнув из щели влажную и тёмную труху. Неун мгновенно поднял ладонь.

— Всё, довольно.

Я уже было хотел сказать, что можно углубить ещё самую малость, чтобы уж наверняка, и даже шагнул ближе, примериваясь взять топорик самому, когда через стаю от Неуна пришло тяжёлое предупреждение.

— Ещё один такой удар, и свод рухнет нам на головы, — произнёс он.

Я застыл, с досадой чувствуя, как упрямство пытается пойти вперёд здравого смысла. Мне очень хотелось сделать лучше. Доделать. Проверить ещё раз. Подрубить так, чтобы любая мохнатая тварь, которая сунется следом, получила бы свой камень в череп с полной гарантией и без малейшей возможности выжить. Но подземелье совершенно не интересовалось моим перфекционизмом. Камню было глубоко плевать на справедливость. Камень либо держался, либо падал.

— Принято, — сказал я наконец, выдыхая. — Живой идиот всяко лучше похороненного перфекциониста.

— Что? — переспросила Фэйа, не поднимая головы от своей работы.

— Это я так… Сам с собой беседы веду, — отмахнулся я. — Не отвлекайся.

— Это тревожный признак для хомо? — едко спросила Молдра.

Ги, которому я велел показывать боковые щели, всё это время переминался с ноги на ногу рядом и, судя по всему, отчаянно пытался сообразить, как бы сообщить что-нибудь полезное, да так, чтобы заодно и повысить собственную ценность в моих глазах. Наконец он ткнул грязным пальцем в узкий лаз, видневшийся между двумя каменными выступами.

— Этот ход почти точно ведёт ниже, хозяин…

Я медленно повернул к нему голову. Ги тут же замер, потому что, видимо, понял, что выбрал на редкость неудачное сочетание слов.

— Ты «почти точно» это видел или «почти точно» слышал?

— Ги знает, хозяин.

— Я сейчас не интересовался, насколько высоко ты ценишь свои собственные знания. Я спросил — ты сам ходил этим лазом?

Ги испуганно cжался и покосился на Молдру. Та даже не шелохнулась, но одного её неподвижного затылка, кажется, хватило, чтобы гоблин внезапно и горячо полюбил правду.

— Ги не слышал и не видел, хозяин. Сам не ходил, но знает. Ги чувствует.

— Вот так и надо было говорить с самого начала. Не слышал. Не видел. Не знаю. Три простых слова, Ги. Если ты ещё хоть раз попробуешь продать мне свои ощущения под видом личного опыта, я буду учить тебя арифметике через боль, и начнём мы, пожалуй, с вычитания зубов.

— Ги понял, хозяин.

— Хороший гоблин.

Я не стал тратить на него больше времени. Лаз мог вести ниже, а мог заканчиваться тупиком. Проверить это сейчас мы всё равно не могли. Главный путь для отхода находился справа от подпорок, он был шире и удобнее, а ощущения Ги я решил оставить на тот счастливый случай, если жизнь снова заставит меня выбирать между плохим, очень плохим и вариантом «а давайте-ка спросим у гоблина».

Ловушка тем временем постепенно приобретала законченный вид. Не то чтобы красивый, конечно. До красоты ей было примерно как мне до звания главного архитектора Дег-Малдура, но выглядела она рабочей. Ослабленная подпорка держалась на честном слове и паре уцелевших волокон, ремень уходил через скобу к нижней балке, а растяжка легла на том самом уровне, где крупный псоглавец мог задеть её либо ногой, либо корпусом, если будет идти достаточно быстро, как и ходят вернувшиеся в свои владения самоуверенные хозяева, сотни раз ходившие привычным путём. Фэйа искусно замаскировала кожу пылью и крошкой, Зэн удерживал натяжение, пока я закреплял последний узел, а Неун стоял рядом и слушал камень так внимательно, будто свод мог в любую секунду прошептать ему личное оскорбление.

Внезапно Молдра чуть сместилась у дальнего прохода. Я уловил это движение через ощущение стаи за мгновение до того, как успел разобрать его глазами, и тут же вскинул голову. В верхнем штреке, откуда мы только что пришли, по камню коротким, нервным шуршанием пробежала мелкая осыпь. Облачко пыли сорвалось с выступа, несколько камешков с сухим стуком ударили по полу, и этот звук покатился к нам тонкими, быстрыми щелчками.

Все замерли.

Фэйа первой повернула голову к темнеющему проходу. Зэн перестал тянуть ремень и застыл, не отпуская натяжения. Ги втянул голову в плечи так глубоко, что стал походить на плохо сложенную черепаху. Молдра уже смотрела в темноту, держа копьё чуть ниже обычного, в полной готовности к первому грязному удару в тесноте.

Затем из глубины пришёл глухой удар. С той стороны, где оставался лагерь киноекефалов. Камень передал его через старые ходы тяжёлыми, приглушёнными отзвуками эха, и у меня под пальцами едва заметно дрогнул ремень.

Неун склонил голову набок.

— Звук со стороны входа в пещеры.

— Я уже догадался, — буркнул я в ответ, хотя на самом деле до его слов всё ещё надеялся, что ошибся. — Насколько далеко?

— Достаточно далеко, чтобы успеть уйти. Но недостаточно далеко, чтобы продолжать здесь спокойно возиться и дальше.

Вот за что я определённо начинал ценить Неуна, так это за его умение излагать неприятные факты без долгих и витиеватых вступлений. Итак, что мы имели? Почти готовую ловушку, совершенно непроверенный путь к отступлению, уставшую до предела группу, гоблина сомнительной свежести и погоню, которая ещё не успела повиснуть у нас на плечах, но определённо это сделает, как только разберётся в ситуации. По звукам у нас за спиной выходило, что они к этому уже приступили. Если бы в этом мире существовала награда за лучший вечер, проведённый в чужом подземелье, я бы без колебаний лично вручил её себе за сегодня.

Посмотрел снова на растяжку. Безусловно, можно было сделать и лучше. Подсыпать ещё пыли, провести для надёжности второй ремень, перепроверить узел, поглубже испортить боковую подпорку, послать Ги в тот самый лаз и убедиться, что он не ведёт нас в тупик. Каждый из этих вариантов по отдельности звучал вполне разумно, а все вместе — убийственно, потому что все они требовали времени, а время только что предательски зашуршало в верхнем штреке каменной осыпью.

Издалека донёсся леденящий душу вой.

Он раздался достаточно отчётливо и внезапно, чтобы у меня мгновенно пересохло во рту. Какой-то псоглавец тянул этот звук по извилистым проходам, и камень передавал его рвано, словно сам штрек хотел донести нам эту весть и обещание скорой мести. Они нашли наш след и встали на него? Или просто нагоняли страх на нас? Или звали своих? Для меня разница была сугубо академической.

— Хватит, — сказал я, отрезая все сомнения. — Мы не крепость здесь строим. Нам нужна задержка, а не памятник цвергской инженерной мысли.

Фэйа быстро провела ладонью по последнему открытому участку ремня и присыпала его пылью. Зэн отпустил натяжение только после моего кивка и протянул мне топорик рукоятью вперёд. Неун ещё раз коснулся алебардой свода, на этот раз очень осторожно, почти беззвучно, и коротко кивнул.

— Сработает, если они пойдут быстро…

— А если пойдут медленно?

— Если пойдут медленно, то потеряют время. Они не станут мешкать.

— Сегодня ты прямо-таки мастер утешительных формулировок.

— Ты спросил, я ответил…

— Я много чего хотел бы ещё спросить, но сейчас не время…

Молдра отступила от опасного участка последней. Она не поворачивалась спиной к верхнему штреку до тех пор, пока не вышла за линию подпорок, и только потом коротко качнула копьём, показывая, что проход за нами пока что чист. Я быстро окинул ловушку последним взглядом, заставляя себя не возвращаться к ремню, не трогать узел, не проверять подпорку пальцами. Всё. Закончили. Иногда выживание, как я начинал понимать, заключается в умении вовремя бросить недоделанную работу и уйти прежде, чем она успеет стать твоим надгробием.

Ги, разумеется, решил проявить инициативу именно в этот момент. Он шмыгнул к боковому ходу первым, пригнувшись и уже почти просунув туда свою башку, когда я мёртвой хваткой поймал его за шиворот и с силой дёрнул назад. Гоблин тихо пискнул, его лук глухо стукнул по колену, а я продолжал удерживать его на месте, чувствуя под пальцами тощую, костлявую шею и липкую от грязи шкуру воротника.

— Ты у нас не разведчик, Ги, — сказал я ему тоном, который можно было бы счесть почти ласковым. — Ты у нас ценный груз с дурными привычками. Ценный, потому что можешь подстрелить крысу из лука. С дурными привычками, потому что всё время пытаешься исчезнуть туда, где тебя потом придётся долго и мучительно искать.

— Ги хотел проверить путь, хозяин.

— Ги хотел оказаться первым у выхода. Разница, может, и маленькая, но я ценю нюансы.

— Ги понял, хозяин.

— Я очень надеюсь, что однажды это станет не просто твоей любимой фразой, а истинным положением вещей.

Я поставил его в самую середину нашей маленькой группы, так, чтобы впереди шёл Неун, рядом с ним оставались Фэйа и Зэн, а сзади Молдра могла при необходимости ткнуть копьём и врага, и нашего внезапного специалиста по самостоятельным исчезновениям. Ги, кажется, оценил эту расстановку сил правильно и больше не спорил. Вообще, он был умным, намного умнее чем мне того хотелось бы. Не хороший, надёжный или достойный доверия, но, несомненно, умный. Насколько это окажется ценно в наших обстоятельствах и не ошибся ли я, когда его пощадил, а не пустил на Очки Системы, предстояло выяснить на практике.

Неун вошёл в боковой ход первым. Его широкое тело прошло через каменную щель на удивление легко, хотя ему и пришлось слегка повернуть плечи и опустить алебарду ниже. Я двинулся следом, стараясь не упускать из поля зрения Фэйю и Зэна, потому что стая пока ещё не подхватывала их состояние, и мне приходилось делать это привычным способом — глазами. Фэйа и Зэн шли рядом не выказывая усталости, но не стоит себя обманывать. На их лицах не было ровным счётом ничего, кроме пустой рабочей собранности, но я уже успел понять, насколько обманчивой может быть такая пустота. Они вымотаны настолько, что даже бояться толком не получается.

За спиной снова раздался вой, на этот раз громче и ближе.

Шея у меня сама собой захотела повернуться. Плечи напряглись, и на одно мгновение я почти поддался этому желанию — посмотреть, насколько близко к нам подобралось наше зубастое прошлое. А потом я заставил себя сделать следующий шаг. Оборачиваться было уже поздно. Ловушка установлена. Нужно ждать результата, и уходить как можно дальше и быстрее.

— Дальше начинаются старые тоннели антов, — донёсся из темноты впереди голос Неуна. — Цверги потом врезались в них своими ходами, но этот путь старше. Идите за мной.

Я посмотрел на его широкую спину, на уходящий вниз тёмный проход и на бледный, едва светящийся мох, что тонкой полосой тянулся по стене, после чего решительно подтолкнул Ги вперёд и сам сделал следующий шаг. Мы уходили в другую, неведомую часть чужого подземного мира, где по крайней мере один из нас точно знал, куда мы идём.

Принц антов шагал впереди и вёл нас вниз без лишних слов, и это, нужно сказать, стоило признать одним из самых его приятных качеств. Я, разумеется, не испытывал совершенно никакого восторга от необходимости тащиться за его широкой спиной по старым цвергским тоннелям, пропахшим многовековой пылью и застарелой сыростью. Этот изнурительный спуск приносил ровно столько же радости, сколько попытка примериться к плахе и выбрать для собственной шеи местечко поудобнее, пока палач неторопливо точит топор. Однако после бесконечных гоблинских оправданий, надрывного кинокефальего воя и суетливой возни с трещащими подпорками, я уже воспринимал любое существо, способное просто молча делать полезную работу, как подарок судьбы. Мои избитые мышцы протестующе ныли при каждом неуклюжем шаге, дыхание с мерзким свистом вырывалось из пересохшего горла, и поэтому чужая сосредоточенная тишина казалась мне настоящим благословением. Если протестовала даже моя перекованная плоть, то что говорить об остальных?

Окружающий нас каменный мешок довольно быстро менял свои очертания, заставляя меня непрерывно перестраивать зрение и оценивать новые слепые зоны. Тот тесный штрек, по которому мы изначально уходили от готовой обрушиться ловушки, поначалу казался невероятно узким, грубо вырубленным и откровенно злым, напоминая халтурную работу пьяного каменотёса, решившего отомстить всему миру. Затем неровные стены начали постепенно расходиться в стороны, давящий потолок поднялся выше макушки Неуна, и под подошвами вместо свежего мусора пошли старые, намертво втоптанные в породу следы давней цвергской разработки. В глубоких трещинах и по нижним швам массивной кладки непрерывной линией тянулся бледный фосфоресцирующий мох, источающий болезненное зеленоватое сияние. Он не столько освещал наш путь, сколько мешал густой подземной темноте окончательно сомкнуться вокруг нас, выхватывая из плотного мрака лишь острые углы камней. Если рассуждать с позиции нормального человека, этого тусклого свечения критически не хватало даже для уверенного шага, но по меркам наших последних проведенных в кромешном аду часов мы сейчас купались в немыслимой роскоши.

Я переставлял гудящие от напряжения ноги сразу за принцем антов и изо всех сил старался одновременно делать четыре дела, не упуская из виду ни одной мелочи. Для измотанного человека с насквозь отбитым телом, отвратительным настроением и вполне реальной перспективой оказаться сожранным в чужом промозглом подземелье это балансирование внимания тянуло на полноценный цирковой номер с риском для жизни. Мне приходилось непрерывно держать в фокусе маячащую впереди широкую спину, до боли в ушах напрягать слух для контроля нашего тыла, краем глаза отслеживать неуверенные движения Фэйи и Зэна, а вдобавок еще и неотрывно следить за Ги. Этот суетливый чернокожий гоблин вызывал у меня наибольшие опасения, поскольку в любой момент мог прислушаться к своей врожденной мудрости и совершить очередную непредсказуемую глупость. Я буквально спинным мозгом чувствовал его готовность внезапно лечь на пол, попытаться спрятаться в боковой щели или, что гораздо хуже, решить причинить нам пользу самым разрушительным из доступных ему способов.

Идущую замыкающей Молдру я чувствовал за своей спиной почти так же отчетливо, как слышал хрип собственного тяжелого дыхания в спертом воздухе тоннеля. Системный навык «Малой стаи» транслировал её присутствие прямо в мое уставшее сознание, и это чужое движение ощущалось натянутой до звона невидимой струной, надежно прикрывающей наш уязвимый хвост. Я получал от неё четкое чувство пространственного положения и боевой готовности. Идущий в авангарде Неун воспринимался через этот же навык гораздо тяжелее, напоминая массивную гранитную глыбу, которая умудряется двигаться самостоятельно и при этом органично вплетается в общий сенсорный рисунок отряда. Естественно, шагающие рядом Фэйа и Зэн в очередной раз выпадали из этой удобной архитектуры восприятия. И это было… Ожидаемо, да. Но неудобно. Они дышали рядом, объективно приносили пользу, пугали своей уязвимостью и при этом раздражали абсолютной невидимостью для моего нового внутреннего радара.

— Здесь медленнее надо, — негромко, но веско произнес шагающий впереди Неун, даже не удосужившись повернуть к нам свою массивную голову. — Каменный пол осыпался под верхним слоем из-за ручья. Опасно. Ступайте сразу за мной, по правому краю цепочкой и смотрите под ноги.

Он плавно провел тяжелой алебардой прямо над неровным камнем, очерчивая для нас безопасную линию, и сам уверенно двинулся вперёд там, где поверхность выглядела наиболее кривой и неудобной для ходьбы. Я послушно поставил ногу след в след за принцем антов, перенося вес ноющего тела, и сразу же почувствовал, как под жесткой подошвой ботинка мелко и противно хрустнула древняя каменная крошка. Оценив коварство местной многовековой архитектуры, я с мрачной иронией мысленно отметил один факт. Без этого гиганта от царства насегомых мы бы сейчас продвигались по тоннелю в три раза медленнее, матерились бы в десять раз чаще, и, вероятнее всего, уже проверили бы скрытую пустоту под здешним полом собственными открытыми переломами.

Я даже затылком отчётливо ощущал, как этот чернокожий гоблин пытается вжаться в мою спину, словно рассчитывает при первой же опасности убежать.

— Ги, — произнёс я ровным голосом, даже не утруждая себя тем, чтобы повернуть голову. — Не дыши мне в шею с таким отчаянием, будто планируешь спрятаться у меня за спиной.

— Ги просто идёт рядом, хозяин, — торопливо пролепетал гоблин, сбиваясь с шага и звякнув амуницией.

— Ты идёшь рядом настолько выразительно, что это ощущается как физическое давление на мой позвоночник. Прояви уважение к моему личному пространству и сдерживай свои порывы хотя бы для разнообразия.

Чернокожий уродец обиженно засопел, однако дистанцию всё-таки увеличил. При этом он продолжал сжимать свой лук, и от этой детали сейчас зависело слишком многое. Вся наша блестящая, тщательно выверенная задумка с системным взрослением бывших рабов, Фэйи и Зэна, теперь целиком и полностью упиралась в его трясущиеся руки. Успех предприятия зависел не от моей силы, не от тяжести копья Молдры и даже не от размаха алебарды принца антов, а исключительно от меткости гоблина, который по своей природной сути предпочёл бы переждать любой намёк на неприятности забившись в самую глубокую щель. Я в очередной раз убедился, что местная реальность обладает весьма специфическим чувством юмора и предпочитает наносить свои удары исключительно в печень. Ржавой отвёрткой, ага…

Тяжёлый, утробный гул зародился далеко позади, в недрах верхнего штрека.

Звук плотной волной ударил мне в подошвы, заставив ощутить дрожь древнего камня, и прокатился по изгибам тоннеля с такой силой, что с невидимого во мраке потолка на наши головы сорвалась мелкая серая пыль. Я замер на середине шага, пальцы сами по себе, повинуясь вбитым рефлексам, сомкнулись на рукояти оружия, а под рёбрами разлился неприятный, сосущий холод. Позади нас либо сошёл полноценный обвал, надёжно похоронив надежды преследователей, либо наши наспех сколоченные подпорки решили превратиться в памятник цвергской инженерной мысли гораздо раньше запланированного срока. Возвращаться и проверять результаты работы нашего творческого коллектива я категорически не собирался, поскольку некоторые вопросы прекрасны именно тем, что на них лучше никогда не получать точного ответа.

— Сработало? — шёпотом поинтересовалась Фэйа, и в её голосе скользнуло неровное напряжение.

Неун едва заметно повернул массивную голову к оставленному позади мраку, прислушался к оседающей пыли и невозмутимо возобновил движение.

— Камни упали, — оветил ант с грацией каменного голема.

— Необычайно исчерпывающий отчёт, — пробормотал я, стараясь скрыть за иронией облегчение. — Предлагаю немедленно занести его в архивы для грядущих поколений спелеологов.

— Если бы нас накрыло обвалом, ты бы воспринял этот звук совершенно иначе, — внезапно философски парировал Неун.

— Я бы предпочёл вообще не проводить подобных сравнительных испытаний на собственной шкуре…

Молдра, замыкавшая наше шествие, ответила на этот обмен репликами коротким, выразительным хмыканьем, и мне этого вполне хватило для понимания её настроя. Она тоже расценила далёкий удар в темноте как исключительно благоприятный знак нашей судьбы. Я, разумеется, не питал иллюзий и понимал, что погоню мы не остановили навсегда. Только самый впечатлительный оптимист стал бы сейчас строить воздушные замки, зато мы гарантированно заставили псоглавцев притормозить и потерять темп. В нашем положении любая задержка противника ценилась мною почти так же высоко, как миска горячей еды.

Мы успели отсчитать не больше трёх десятков осторожных шагов по неровному полу, когда акустическая картина впереди неуловимо изменилась.

Изначально я уловил даже не сам шорох, а острую, почти звериную реакцию Фэйи на этот звук. Она резко повернула голову к правой стене тоннеля, оторвав взгляд от камней под ногами, и вцепилась в рукоять кинжала с такой силой, что тусклый свет светящегося мха скользнул по дрогнувшему металлу лезвия. Тот факт, что я не почувствовал её напряжения через связь стаи, разозлил меня гораздо сильнее перспективы скорой схватки. Будь на её месте Молдра, этот пространственный сдвиг и готовность к бою дошли бы до моего сознания раньше, чем я успел бы сформировать мысль. Сейчас же мне пришлось считывать информацию самым обычным способом.

Секундой позже в узкой щели между монолитными глыбами раздался отчетливый шорох.

Звук не был одиночным. Животное пробиралось по скрытому боковому ходу торопливо и мелко, отчаянно цепляясь когтями за камень и осыпая вниз каменную крошку. Буквально тут же этот царапающий шум продублировался ниже, у самого основания стены, а затем третий источник звука обозначился чуть дальше по тоннелю. В темноте скрывалась не одна случайная тварь, а целая стая.

— Крысы, — выдохнул Ги настолько тихо, что его слова едва не растворились в окружающем нас сыром воздухе.

— Видел или слышал? — автоматически осведомился я, просчитывая варианты.

— Слышу, хозяин, — торопливо поправился гоблин, переминаясь с ноги на ногу. — Ги хорошо знает этот шорох. Точно крысы.

— Твои таланты просто растут на глазах, продолжай в том же духе.

Неун замер на месте, и вся наша разношёрстная группа немедленно остановилась вслед за ним, словно наткнувшись на невидимую преграду. Прямо перед нами узкий зев тоннеля расширялся, образуя неровный, заваленный мусором карман. У стены в беспорядке громоздились истлевшие обломки деревянных балок, горы каменной крошки и окончательно сгнившие остатки былого цвергского величия. Я вынужден был признать это место идеальной засадой для любой мелкой зубастой мерзости. Окажись я сам пещерной крысой размером с хорошего такого бультерьера, обладай скверным характером и патологической тягой к свежему мясу, я бы непременно выбрал для нападения именно этот угол, поскольку здесь было темно, уютно и имелось множество уступов для неожиданного прыжка.

— Сколько их там? — бросила Молдра из-за моей спины.

Ги судорожно сглотнул, вскинул своё оружие и принялся активно втягивать воздух носом, словно в его плоскую черепушку была вмонтирована отдельная система биологической разведки.

— Там не одна, хозяин. Три, а может, и четыре, Ги отчётливо слышит движение спереди и справа, и они идут прямо на запах крови.

— Ты имеешь в виду нашу кровь? — уточнил я на всякий случай.

— Они идут на любую кровь, хозяин, им всё равно чья…

— Прекрасный штрих к описанию местной фауны…

Фэйа сделала короткий, судорожный вдох, прозвучавший слишком громко, чтобы я мог позволить себе его проигнорировать. Зэн неуловимым текучим движением сместился ближе к её плечу и приподнял свой тяжёлый тесак, однако благоразумно не стал выходить на линию атаки без моего прямого приказа. Я наблюдал за ними и чувствовал, как накатывает раздражение от этой искусственной заминки. Их тела уже были напряжены до предела, оружие готово к удару, а последний, решающий шаг зависел от моего кивка. Я с силой стиснул зубы, борясь с противоречивым желанием разразиться отборной бранью и ободряюще похлопать людей по плечам. Разумеется, из всех перечисленных вариантов практическую пользу мог принести только первый.

— Значит так, работаем строго по утверждённому плану, — скомандовал я, стараясь придать голосу максимум уверенности. — Молдра и Неун остаются в резерве и первыми не бьют. Вы пускаете оружие в ход исключительно в том случае, если крыса уже собралась вцепиться в горло или если вся наша задумка летит к чертям. Ги стреляет только по моей команде, причём его задача заключается не в убийстве твари. Фэйа добивает первую подранку кинжалом. Зэн рубит тесаком вторую.

— Эти крысы очень быстрые, хозяин, — тут же зачастил гоблин, нервно подёргивая тетивой. — Если она прыгнет, Ги может не успеть. Если её не убить сразу, она будет очень больно кусаться. Ги своими глазами видел, как такая тварь отхватила псоглавцу половину ладони.

— Вот и постарайся всадить стрелу так, чтобы скорость её укусов радикально снизилась. Учти, ты у нас сегодня не выступаешь в роли великого героя или прославленного охотника на чудовищ. Ты должен ассистировать.

— Что? — не понял гоблин.

— Стреляй по ногам, Ги, просто прострели ей лапы.

Чернокожий торопливо закивал, и я с удивлением отметил, что на этот раз в его суетливых движениях было гораздо меньше обычной жалкой покорности. Он действительно умел обращаться со своим луком. Узкие пальцы легли на тетиву с уверенностью профессионала, локоть плавно пошёл вверх, плечо встало точно на линию выстрела. Я на секунду ощутил странную смесь неприязни и уважения к этому существу. Этот трусливый, скользкий и отвратительно живучий кусок слизи не зря сумел сохранить своё оружие во всех переделках. В каком-нибудь другом, более спокойном мире из него непременно получился бы выдающийся браконьер. В наших же реалиях ему приходилось временно исполнять абсурдную должность системного акушера, помогающего вчерашним рабам получить статус юнитов.

Шорох справа внезапно сорвался в ожесточённое царапанье, и из тёмной боковой щели на пол тоннеля выплеснулось массивное серое тело первой крысы.

Тварь едва достигала моего колена, но её корпус поражал плотностью и тяжестью, короткие мускулистые лапы пружинили на камне, а голова казалась неестественно огромной. Жёсткая шерсть на её спине слиплась в отвратительные комки грязи, вытянутая морда исказилась в оскале, и в тусклом свечении местного мха я отчётливо разглядел длинные жёлтые резцы за мгновение до того, как крыса бросилась на нас коротким, бешено быстрым скачком. Едва она покинула укрытие, следом вывернулась вторая особь, а в глубине щели мелькнули тени её сородичей.

— Первая, — бросил я, не повышая голоса.

Тетива сухо щёлкнула в спёртом воздухе. Стрела Ги с хрустом вонзилась крысе в переднюю лапу, пробила мышцы и отбросила летящую тварь в сторону. Животное заверещало настолько пронзительно и злобно, что у меня непроизвольно дёрнулась щека. Крыса перекатилась через пробитое плечо, мгновенно вскочила на лапы и снова ринулась в атаку, теперь уже заметно прихрамывая, но совершенно не демонстрируя намерений сдохнуть. И в этот момент самым паршивым оказалось не созерцание агрессивной падали, а необходимость стоять на месте и не бить на опережение.

Фэйа шагнула навстречу угрозе.

Она сделала это из рук вон плохо. Шаг получился слишком широким, чересчур резким, её корпус инстинктивно подался назад, в то время как рука с кинжалом осталась вытянутой вперёд. Это была классическая стойка человека, отчаянно желающего удержать смертельную опасность на максимальном расстоянии, а не нанести разящий удар. Крыса не проявила ни малейшего уважения к нашему учебному процессу и тут же прыгнула прямо на выставленную руку. Я дёрнулся вперёд, сам не осознав, как моя правая нога сорвалась с места. Только властное, тяжёлое присутствие Молдры, ударившее по моим нервам через связь стаи, заставило меня врасти в камень. Она не использовала копьё, а просто надавила на мой разум, показывая свою готовность вмешаться и одновременно напоминая о необходимости ждать.

Фэйа вскрикнула, но не от боли, а из-за колоссального физического усилия. Она с силой рванула предплечье вниз, не позволив твари проскользнуть под локоть, и в следующую секунду системный кинжал с хрустом вошёл крысе под челюсть. Удар вышел неряшливым и лишённым всякого изящества картинок из руководств для начинающих победителей монстров. Лезвие неприятно скрипнуло, скользнув по кости, тварь забилась в агонии, изодрав запястье девушки когтями задней лапы. Фэйа намертво стиснула рукоять обеими руками и навалилась всем своим весом, вдавливая крысу в пол, пока та не ударилась боком о выступающий камень и не заскребла лапами с угасающей силой.

Я позволил себе выдохнуть лишь в тот момент, когда девушка с омерзением дёрнула кинжал в сторону, и серое тело окончательно обмякло. Я посмотрел на её статус.

Человек (94 %). Юнит. Ранг Е. Уровень 1.

Вот так… Юнитам даже имя не полагалось. Бездушный текст выглядел так, словно речь шла не о живом человеке, только что с кровью перешагнувшей очередную жестокую границу этого мира, а о дежурной галочке в складской ведомости. Моя новая реальность обладала выдающимся талантом конвертировать чужую кровь, боль и дрожащие от адреналина руки в аккуратные строчки статистики.

Фэйа замерла над трупом крысы, тяжело и со свистом втягивая воздух, и неверяще пялилась на собственные руки, словно никак не могла осознать причину, по которой эти испачканные конечности всё ещё подчиняются её приказам. Из глубоких царапин на её запястье медленно выступала тёмная кровь. Повреждения выглядели неприятно, но угрозы для жизни не представляли. Я колоссальным усилием воли заставил себя остаться на месте и не броситься к ней с проверкой, поскольку вторая тварь уже выскочила из щели и понеслась прямо на Зэна.

— Вторая, — скомандовал я, не сводя глаз с приближающейся угрозы.

Ги спустил тетиву практически мгновенно, но проклятая крыса в ту же долю секунды оттолкнулась от каменного выступа. Стрела гоблина ударила не в лапу, как планировалось, а скользнула по серому боку, ушла под шкуру и вырвала изрядный клочок мяса, не сумев полностью погасить набранную скорость, но сбив с направления атаки. Животное пронзительно завизжало, круто развернулось на ближайший источник движения и снова бросилось на Зэна, распластавшись по полу так низко, что её спина визуально слилась с фактурой древнего камня.

Зэн даже не подумал отступать.

Более того, он вообще не предпринял никаких действий до самого последнего, критического мгновения, и от этого созерцания у меня внутри всё болезненно сжалось. Со стороны складывалось полное впечатление, будто человек просто замер в оцепенении и покорно ждёт погружения гнилых зубов в собственную ногу. Затем его правое плечо совершило короткое, неуловимо быстрое движение вниз. Тяжёлый тесак описал в воздухе размашистую дугу, и крыса насадилась на широкое лезвие всем своим весом. Звук столкновения получился влажным, мерзким и откровенно мясным. Тварь не подохла мгновенно, она забилась в конвульсиях у его ног, отчаянно пытаясь достать зубами. Зэн хладнокровно наступил ей на хребет, намертво фиксируя на камне, после чего вторым, коротким ударом просто перерубил позвоночник.

В этом зрелище не было ни грамма изящества, зато присутствовала абсолютная, беспощадная эффективность.

Человек (96 %). Юнит. Ранг Е. Уровень 1.

Я неожиданно поймал себя на том, что стою с поднятой правой рукой, полностью готовый отдать Молдре приказ зачистить оставшуюся стаю, и только сейчас позволил сведённым пальцам расслабиться. Воздух в тесном тоннеле мгновенно пропитался густым запахом свежей крови, мокрой грязной шерсти и поднятой пыли. Предсмертный визг ещё звенел в моих ушах, а тем временем в глубине боковой щели уцелевшие особи резко изменили тональность своего общения. Они больше не лезли напролом. В темноте слышалось суетливое скрежетание когтей, метания и злобное шипение, но новых попыток прорыва не последовало. Молдра сделала выверенный полушаг вперёд, её копьё лёгким, почти небрежным движением перекрыло выход из щели, а Неун с такой силой припечатал древко алебарды к полу, что по тоннелю прокатился низкий, угрожающий звук.

Оставшиеся в живых крысы предпочли отступить во мрак.

Я счёл их решение исключительно благоразумным. Окажись я на их месте, я бы тоже предпочёл убраться подальше от вооружённого отряда. Правда, окажись я на их месте, я бы, вероятнее всего, уже успел трижды проклясть тот день, когда угораздило родиться крысой в этих сырых подземельях Драконьего Хребта.

— Все живы? — спросил я, окидывая взглядом свою команду.

— Царапина, — глухо отозвалась Фэйа, не отрывая взгляда от окровавленной руки.

— Покажи немедленно, — приказала Молдра.

Она послушно повернула запястье тыльной стороной к тёмной эльфийке. Кожа была располосована когтями, раны выглядели не слишком глубокими. Я ощутил облегчение, когда Молдра наложила на рану своё исцеляющее заклинание. Учитывая наше милое, полное смертельных сюрпризов положение, подобный исход считался настоящим праздничным салютом.

— Всё, а сейчас нам лучше как можно скорее уйти подальше от пролитой крови, — отчиталась Молдра.

— Погоди. Сейчас у нас по расписанию ещё одно неотложное дело, — отрезал я.

Я мысленно потянулся к интерфейсу и активировал навык «Малая стая». На несколько мгновений я замер, внутренне напрягшись и ожидая от Системы очередной изощрённой подлянки. Я уже даже подготовил богатый арсенал ругательств, с любовью и старанием собранных ещё на Земле, однако на этот раз мироздание решило не испытывать моё терпение сверх установленной нормы.

Фэйа стояла прямо передо мной, мертвенно-бледная под слоем въевшейся грязи, словно проходила самый важный экзамен в своей жизни. Зэн опустил свой тесак, но его тяжёлый взгляд уже переместился с крысиного трупа на моё лицо. Они оба прекрасно осознавали значимость текущего момента, возможно даже слишком. И были вымотаны до предела, покрыты грязью и ссадинами, и только что выполнили ту грязную работу, которую я от них требовал.

— Фэйа, — произнёс я, глядя ей в глаза. — Соглашайся. Выслал приглашение.

Она без колебаний кивнула и дёрнула подбородком.

Юнит включена в Малую Стаю.

Прочитал я строчку лога. Энергетическую связь я пока не ощутил, но не сомневался, что всё встанет на свои места. И действительно, спустя несколько секунд внутри меня сдвинулась точка восприятия, словно рядом с уже существующим и привычным узором из линий Молдры и Неуна наконец-то проявился новый субъект. Фэйа ощущалась слабой, неровной, мелко вибрировала от пережитого стресса и усталости, но она пульсировала настоящей жизнью. Я внезапно воспринял Фэйю не как измученного человека, а как неотъемлемую часть нашего общего механизма. Навык, конечно, не транслировал мне её мысли, и не заставлял чувствовать её страх или боль, но её физическое положение в пространстве относительно меня, ритм дыхания, базовую готовность стоять насмерть и тонкую, едва уловимую границу резервов, за которой её тело начнёт отказывать — это тоже очень и очень немало.

У меня внутри внезапно стало тесно от странного чувства. Я позволил этому ощущению прожить ровно один вдох, а затем безжалостно задавил его, поскольку проявление сентиментальности в вонючем тоннеле, заваленном крысиными трупами, да ещё и с погоней за спиной, выглядело бы проявлением непростительного идиотизма.

— Зэн, — сказал я, переводя взгляд на мужчину.

Он молча кивнул в ответ.

Юнит включён в Малую Стаю.

Присутствие Зэна влилось в общий рисунок восприятия как тёмный, невероятно плотный энергетический узел, казавшийся монолитным снаружи и скрывавший в себе предельную концентрацию внутри. К моему облегчению, я не узнал о нём ничего лишнего. Механика стаи не стала бесцеремонно лезть в его голову, не начала копаться в грязном прошлом и не стала транслировать мне тайные страдания бывшего раба. За эту деликатность я был готов сказать Системе отдельное человеческое спасибо, потому что ещё одну порцию чужого персонального ада моя психика в данный момент могла бы просто не переварить. Важно было то, что теперь он был включён в отряд. Великолепная пятёрка в сборе.

Четыре полноценных участника, не считая меня как владельца навыка. Никакого божественного света с каменного потолка и духоподъёмной музыки от благодарной Системы. Чернокожий коротышка с луком на фоне зашевелился и подал голос.

— Ги помог, хозяин, — осторожно, как бы меду прочим, но настойчиво напомнил о своём существовании гоблин.

Он замер с луком, вытянувшись по стойке смирно с таким невероятным старанием, что даже корка грязи на его уродливой морде пыталась принять более героические очертания.

— Помог, — не стал отрицать я очевидного. — Ты ничего не испортил, стрелял метко и никого не прикончил раньше времени. По меркам сегодняшнего дня твои действия приравниваются к эпическому подвигу. Спасибо, Ги. Ты молодец.

Ги горделиво расправил плечи.

— Ги полезный…

— Только не вздумай привыкать к похвалам.

— Ги и не собирался, хозяин.

— Ты закончил? Нам нельзя здесь задерживаться, — вступил в диалог Неун, обманчиво расслабленно опираясь на алебарду.

— Я и сам это понимаю, — огрызнулся я. — Кровь, шум возни, дохлая живность на полу. Ещё пара минут, и сюда неминуемо подтянется вся местная подземная публика, с которой мы пока не успели познакомиться.

— Похоже, что они ближе чем ты думаешь, — тихо произнесла Фэйа.

Она указала на участок пола у дальней стены, там, где скопление светящегося мха давало чуть больше тусклого освещения. Я шагнул ближе, аккуратно переступив через окровавленную тушу крысы, и опустился на корточки. В вековой серой пыли отчётливо отпечатался след. Он был маленьким, непропорционально широким, с глубоко вдавленными, расставленными пальцами. Этот отпечаток не принадлежал ни человеку, ни кинокефалу, и уж совершенно точно его не могла оставить крыса. Буквально в ладони от следа валялся обломок короткой, довольно грубо выструганной стрелы, с потемневшим от засохшей крови пятном возле расщеплённого древка.

Зэн наклонился следом за мной, подцепил обломок двумя пальцами и внимательно покрутил его перед глазами. Его каменно-непроницаемое лицо не дрогнуло, но через связи стаи я отчётливо почувствовал, как он внутренне сжался, превращаясь в натянутую пружину.

Ги, топтавшийся за моей спиной, с присвистом втянул сырой воздух.

— Это чёрные коротыши, хозяин, — забормотал он.

— Дунгаки, — процедил Зэн, подтверждая мои худшие опасения.

Я перевёл взгляд со странного следа на обломок примитивного оружия, а затем посмотрел в зев уходящего во тьму тоннеля.

— Всё равно. Наши планы это никак не меняет, — произнёс я, поднимаясь на ноги и стряхивая пыль с колен. — Возня с мутантами-переростками была разминкой. Будем вести себя осторожней.

Зэн деловито заткнул найденный обломок стрелы за свой широкий пояс. Молдра привычно заняла позицию в арьергарде, Неун развернул корпус лицом к темноте неизведанного тоннеля, а Ги изо всех сил постарался сделать вид, что он вовсе не пытается спрятаться за мою спину. Через каналы «Малой стаи» я впервые ощутил присутствие их всех одновременно.

Ги, разумеется, напрочь выпадал из этой картины. Чернокожий коротышка топал рядом, громко сопел и нервно косился по сторонам. И это при том, что прямо сейчас его трусливая осведомлённость о местных нижних тоннелях могла стоить всем нам жизни. Система в очередной раз проявила свою необъяснимую избирательность. Двоих бывших рабов она признала полноправными участниками, принца антов тоже приняла без лишних вопросов, а вот гоблин привязанный к карте раба, так и остался болтаться рядом, напоминая занозу под ногтем.

— Ги, — произнёс я вполголоса, намеренно не отрывая взгляда от широкой спины шагающего впереди Неуна. — С этого момента ты открываешь пасть и говоришь только полезное, а не то, что, по твоему убеждению, повысит твою ценность в моих глазах. Это ясно?

Гоблин нервно сглотнул, его плечи дёрнулись, словно от удара хлыстом. Может зря я на него жути нагоняю?

— Ги понял, хозяин.

— И мы прямо сейчас это проверим. Расскажи всё, что знаешь о дунгаках.

Гоблин помедлил настолько, чтобы я успел повернуть голову и смерить его тяжёлым взглядом. Этого мимолётного мгновения ему с лихвой хватило для внезапного обретения абсолютной честности. Порой воспитательный процесс проходит с поразительной скоростью, особенно если совсем рядом шагает хладнокровная Молдра, с острым копьём в руках.

— Ги слышал, что они ходят по двое и по трое, хозяин. Ги сам видел только двоих у входа в другую пещеру, когда прятался за камнями. Иногда один смотрит, второй держит лук, а третий сидит дальше в темноте и бежит звать остальных при малейшей опасности.

— Хорошо, — кивнул я. — Вот это уже похоже на ценную информацию, а не на гадание по сверканию пяток. Свои стрелы они смазывают ядом?

— Ги слышал, что травят. Сам Ги не видел, как именно они это делают, зато видел, как подстреленных, уже подыхающих крыс после дунгакской стрелы долго и страшно трясёт, а всё вокруг в рвоте.

— Значит, мы будем считать, что травят…

Я молча поднял руку со сжатым кулаком.

Все остановились одновременно.

Вот так просто. Без лишней суеты, без раздражающих громких окриков, без привычного идиотского вопроса «что случилось», повторённого на пять голосов. Молдра мгновенно застыла сзади, Зэн плавно сдвинулся на полшага вперёд и надёжно закрыл Фэйю своим широким плечом, Неун впереди остановился так тихо, словно его громадное тело вообще не имело веса. Даже трусливый Ги умудрился не брякнуть древком лука о камень, что в его конкретном случае смело тянуло на небольшой подвиг.

Фэйа вытянула руку и указала вниз, к серой полосе пыли у самого основания правой стены.

Я присел на корточки и отчётливо увидел ещё один след, похожий на тот, что мы уже нашли у растерзанных крысиных трупов. Такой же, только пятка вдавлена в грязь гораздо глубже, будто оставившее след существо кралось вполуприседе или тащило на своей спине тяжёлый груз. Рядом по гладкому камню тянулась короткая свежая царапина, тонкая и резкая. Я присмотрелся к ней. Это оставил не звериный коготь или другой камень, а исключительно металл. Кто-то задел острым наконечником стрелы или лезвием ножа край выступающего камня.

— Свежее? — спросил я Неуна, поднимая на него глаза.

Принц антов плавно опустил свою тяжёлую алебарду к полу и легко коснулся тупым концом древка пыли, стараясь не разрушить отпечаток.

— На то похоже, — ответил он.

— Они бродили здесь уже после нашей весёлой возни с грызунами или до?

— До.

Что сказать? Мы влезли на чужую территорию с невероятным грохотом, обильной кровью и истошным визгом подземных тварей. Если бы на моей голове сейчас была шляпа, я бы непременно снял её в знак глубокого уважения перед собственной феноменальной способностью входить в новое общество настолько ярко, шумно и с отчётливым запахом кровавой бойни.

— Они видели нас? — тихо спросила Фэйа, не сводя глаз с отпечатка.

Я посмотрел на след, затем перевёл взгляд на царапину на камне, а потом уставился в тёмный зев прохода впереди, где светящийся мох почти не рос, и голый камень уходил в плотный, вязкий мрак.

— Если не видели, то нужно считать, что услышали. Если этого не произошло, значит, нам крупно повезло, но лично я бы на это деньги не поставил.

— Дунгаки очень трусливые, — глухо произнёс Зэн.

Голос у бывшего раба звучал абсолютно ровно, но через связь стаи я чётко уловил, как он уплотнился внутри, будто всё его крепкое тело заранее приготовилось принять на себя сильный удар.

— Ты считаешь хорошей новостью? — уточнил я.

— Нет, — ответил он после короткой, напряжённой паузы. — Трусливый всегда стреляет первым. А потом уже думает, если, конечно, выжил.

— Значит, мы с ними намного ближе, чем я думал. Можно сказать родственные души, — пробормотал я, чувствуя, как губы сами кривятся в невесёлой усмешке. — Я тоже предпочитаю заниматься анализом ситуации после того, как меня не сумели убить.

Ги нервно фыркнул за моей спиной, но под моим тяжёлым взглядом сразу же сделал вид, что просто усердно прочищал заложенный нос.

Мы двинулись дальше, и теперь намного осторожнее. Неун по-прежнему шёл первым, но он больше не ломился напролом по центру тоннеля, а методично проверял края, выводя всех нас подальше от слишком удобных для невидимых стрелков просветов. Остроглазая Фэйа получила моё согласие, тормозить всю группу, если замечала на полу, стене или потолке малейшую подозрительную деталь. Зэн держался рядом с ней и чуть позади, чтобы в случае внезапного рывка из темноты успеть прикрыть. Я занял позицию так, чтобы постоянно видеть Ги боковым зрением и одновременно чувствовать всех четверых системных бойцов внутри пульсирующей стаи. Молдра оставалась сзади, и от её спокойной, холодной готовности вонзить копьё в любую угрозу мне становилось чуть легче дышать. Для полного счастья мне в этот момент не хватало всего ничего. Например, телепортироваться из подземелья живым и невредимым на поверхность.

Тоннель впереди заметно сужался и брал крутой изгиб вправо. Светящийся мох рос там редкими плешивыми пятнами, будто кто-то небрежно размазал по влажному камню больной зелёный свет. В одном месте потолок сильно просел, образовав низкий неровный карниз, под которым даже Ги пришлось низко пригнуться. Неун же боком протиснулся вперёд с такой поразительной аккуратностью, что я снова нехотя оценил его виртуозное владение собственным огромным телом и массой.

Человек таких богатырских статей, как принц антов, в этой каменной кишке неизбежно должен был грохотать, цепляться плечами за выступы и сыпать проклятиями. Но Неун скользил сквозь мрак с неестественной легкостью, словно само пространство расступалось перед ним в абсолютной тишине.

Когда мы миновали узкое место, Фэйа снова остановилась, я уловил её секундную заминку ещё до того, как её рука взметнулась в предостерегающем жесте. Наша новая эмпатическая связь снова сработала. Я почувствовал, как её дыхание сбилось на полувдохе, как шаг оборвался, не успев завершиться, и центр тяжести резко сместился назад. Весь этот крошечный сбой отозвался во мне внезапным уколом короткой иглы, заставляя мышцы мгновенно напрячься. Я вскинул кулак, подавая сигнал, и вся группа замерла, сливаясь с неровными тенями тоннеля.

— Что там? — прошептал я, стараясь, чтобы звук не улетел дальше ближайшего поворота.

Фэйа медленно опустилась на корточки и двумя пальцами указала на пустоту перед собой, сохраняя безопасную дистанцию. Проследив за направлением её руки, я не сразу, но всё же разглядел тонкий шнур, натянутый поперёк прохода на высоте чуть выше щиколотки. Это была не обычная верёвка, а искусно высушенная жила, припорошенная густой пылью и почти полностью сливавшаяся с серым шероховатым камнем пола. От основной растяжки в сторону уходил короткий отросток, скрывавшийся в небольшой нише, где на виду висели мелкие костяные подвески вперемешку с плоскими камешками. Стоило кому-то из нас задеть эту жилу ногой, и гроздь этого мусора подняла бы в тоннеле такой звон, что даже самый сонный и ленивый дунгак моментально сообразил бы, в какую сторону следует целиться.

— Сигналка, — произнёс я одними губами.

Фэйа кивнула в ответ. Наблюдая за её сосредоточенностью, я в очередной раз подумал, что именно ради таких моментов её и стоило включать в стаю.

Неун слегка наклонил голову набок, с интересом рассматривая костяные погремушки, но не делая попыток приблизиться к ним.

— Предназначено для предупреждения. Раньше дунгаки так не делали.

— Значит, и дозор где-то совсем рядом, — раздался за моей спиной приглушённый голос Молдры, в котором явственно сквозило напряжение.

На что я в ответ проворчал.

— Обожаю ситуации, когда очевидные выводы сами прыгают в руки и пытаются откусить тебе пальцы.

Ги, съёжившись и стараясь казаться ещё меньше, чем он был на самом деле, осторожно указал пальцем вверх, в сторону правой стены.

— Они любят сидеть выше, хозяин, — прошелестел он. — Выбирают ниши, откуда удобнее всего смотреть вниз и метать стрелы и камни.

Я резко перевёл взгляд в указанном направлении, пытаясь пробить темноту и разглядеть затаившуюся угрозу в неровностях свода.

— Ты это видел или просто предполагаешь?

— Ги не видел, только слышал от старших. Не про эту засаду. Про другую. Но всё выглядит похоже.

— Принято, Ги.

Я поднял взгляд. Над правой стеной, выше человеческого роста, в камне темнела неровная боковая ниша. Из нашего положения её почти не было видно. Если бы Фэйа не заметила растяжку, мы бы прошли ещё два шага, задели жилу, вызвали бы звон костей, а потом кто-нибудь очень низкорослый и нервный попробовал бы утыкать нас стрелами.

Молдра сместилась первой. Неуловимо, без звука. Через чувство стаи я ощутил её движение в тылу, потом резкий уход вбок, где стена изгибалась под углом. Зэн напрягся, но не сорвался, ожидая моего сигнала. Фэйа осталась у растяжки, контролируя нить. Неун чуть повернул алебарду, перекрывая проход вперёд.

А я порадовался, что наш небольшой отряд стал напоминать группу.

А группа… Группа это уже не толпа случайных людей, которых несёт одна общая беда, а на нечто более свя́зное. Кривое, усталое, ещё плохо обученное, зато уже способное остановиться, замереть и не угробить всё первым испуганным движением.

Я поднял два пальца и указал на нишу. Зэн понял сразу. Неун понял ещё раньше. Ги тоже понял, потому что начал так усердно становиться меньше ростом и бочком отходить в сторону.

— Живьём, если получится, — прошептал я.

Молдра повернула голову. Её взгляд я видел плохо, но через стаю уловил сухое неудовольствие. Живьём всегда хуже, чем мёртвым. Мёртвый противник не орёт, не кусается, не врёт и не пытается вывернуться. И я разделял её негодование, но зато живой пленный иногда отвечает на вопросы. А информация нам была важнее всего.

Я показал Зэну на левый край прохода, затем на себя, потом на нишу. Он кивнул. Ни слова. Приятно. Ещё недавно он ждал бы развёрнутой команды, а теперь поймал смысл по жесту и общему движению. И это было хорошо.

Ги вдруг тронул меня за рукав. Я едва не приложил его локтем автоматически, но вовремя остановился.

— Рот, хозяин, — прошептал он, облизывая пересохшие губы. — Дунгак будет визжать. Сразу рот закрыть надо.

— Полезное замечание, — так же тихо ответил я. — Уже второй раз за день…

Гоблин расплылся в подобострастной ухмылке, явно сочтя мои слова за высшую похвалу. В его нынешне положении я бы, наверное, тоже цеплялся за любой шанс, лишь бы отсрочить неизбежное знакомство с копьём Молдры. А дальше события сорвались с цепи, покатившись быстро, исключительно грязно, как оно обычно и бывает в подобных ситуациях, когда одни живые существа изо всех сил пытаются не позволить другим живым существам первыми проткнуть себя заточенными железяками.

Фэйа плавно опустилась на корточки и предельно осторожно перерезала шнур натянутой растяжки у самой стены, лишая его шанса дрогнуть и поднять переполох. Зэн без единого звука скользнул к левому краю узкого прохода, низко пригнулся и двинулся вдоль неровной стены, старательно ставя ноги в те места, на которые указывал Неун. Я медленно шагнул следом. Молдра к этому моменту уже растворилась в густой тени по правую руку, превратившись в бесплотный контур, тогда как принц антов замер впереди, огромный и пугающе неподвижный, словно выступающий из стены древний монолит.

Скрытая во мраке боковой ниши тетива издала сухой звук. Оружие пока не выстрелило, а лишь туго натянулось в готовности отправить смерть в полёт, издав при этом крошечный, почти невесомый скрип скрученных жил, который в замкнутом каменном мешке тоннеля резанул меня по натянутым нервам куда сильнее полночного крика. Мой взгляд успел выхватить короткую стрелу с грубым оперением, хищно высунувшуюся из темноты, и когтистую тёмную кисть, намертво вцепившуюся в кривое древко.

Молдра ударила на долю секунды раньше, чем неизвестный стрелок отпустил пальцы.

Тёмная эльфийка не стала метать копьё наудачу или лезть в узкую щель с размашистым картинным выпадом, подставляясь под встречный удар. Её длинное оружие коротким, экономным движением взмыло снизу под идеальным углом, глухо стукнуло прочным древком по запястью невидимого врага, заставив короткую стрелу сорваться с направляющей и уйти в каменный свод над моей макушкой. Острый наконечник с противным скрежетом чиркнул по камню, высек сноп тусклых оранжевых искр, а я уже рефлекторно втянул голову в плечи и резким рывком бросил тело вперёд. Зэн не отстал ни на мгновение, всей своей немалой массой врезавшись плечом в нижний край ниши, ухватил скрытого во мраке противника за шкирку и с глухим рычанием дёрнул на себя.

Мелкий уродец кубарем вывалился на покрытый пылью пол, огласив тоннель пронзительным визгом, и в эту секунду я понял всю правоту Ги, предупреждавшего о необходимости давить любой шум в зародыше.

Я обрушился на бьющегося врага всем своим весом, жёстко впечатал колено ему в рёбра, пригвоздив к холодному камню, и намертво зажал распахнутую пасть ладонью. Мелкое тёмное тело подо мной оказалось невероятно жилистым, твёрдым, словно пересушенное дерево, и пугающе сильным для своих габаритов. Дунгак отчаянно забился в захвате, выгнул спину дугой, попытался прокусить ладонь, а затем рванул свободную руку к широкому поясу, на котором болтался кривой нож. Зэн, продолжая действовать с методичностью бывалого забойщика, опустил пятку прямо на запястье дунгака. В тесном пространстве отчётливо хрустнула кость, и пленный истошно заорал прямо в мою сжатую ладонь, однако его вопль безнадёжно увяз, превратившись в мокрое, полное бессильной злобы мычание.

Второй засадный стрелок выпрыгнул из ниши по собственной инициативе, не дожидаясь приглашения. Но метнулся он вовсе не на нас, а круто забрал в сторону, стремясь уйти в узкий боковой лаз за натянутой растяжкой. Этот мелкий ублюдок оказался на редкость сообразительным, прекрасно понимая, что сомнительная победа ему не требуется, а нужно лишь уйти живым и поднять всю подземную нору на уши. Принц антов сделал один широкий шаг, и тяжёлая алебарда непреодолимым шлагбаумом легла поперёк пути отступления, полностью перекрыв проход. Беглец отчаянно затормозил, взметая каменную крошку босыми ногами, затравленно развернулся к надвигающейся Молдре и вскинул руку с коротким зазубренным дротиком, намереваясь дорого продать свою шкуру. Тёмная эльфийка не дала ему шанса и просто снесла дикаря сокрушительным ударом древка прямо под колени. Враг мешком рухнул лицом в густую пыль, дротик выпорхнул из его разжавшихся пальцев и с металлическим звоном покатился под ноги Фэйе.

— Все целы? — хрипло выдохнул я, продолжая с силой вдавливать трепыхающегося пленника в каменные плиты.

— Этот дышит, — ровным, лишённым всяких эмоций голосом доложил Зэн, не убирая ногу со сломанного запястья врага.

— Второй тоже в сознании, — ледяным тоном отозвалась Молдра, возвышаясь над поверженным противником. — Пока…

В её коротком дополнении содержалось такое количество прикладного садизма и леденящей душу практичности, что придавленный моим коленом пленник конвульсивно дёрнулся с удвоенной силой, отчаянно пытаясь вырваться. Судя по всему, даже не владея системным языком в совершенстве, этот подземный обитатель безошибочно уловил универсальную интонацию неизбежного ухудшения собственного здоровья.

Выиграв несколько секунд передышки, я наконец получил возможность детально рассмотреть тварь, которую продолжал вжимать в пол. Дикарь оказался низкорослым, но чрезвычайно коренастым созданием, обладающим почти антрацитовой кожей. Если у Ги цвет кожи был тёмным, отливающим в глубокую зелень, то этот был просто очень чёрным.

Образ дополняли свалявшиеся в сальные колтуны волосы и невероятно плоское широкое лицо, вызывающее стойкие ассоциации с грубо вырезанной из гнилого полена маской первобытной злобы. В качестве брони он использовал смердящую кожаную одежду, небрежно сшитую толстыми жилами из лоскутов разной выделки. Его широкую грудь украшали примитивные подвески из пожелтевших костей и мелких острых зубов, а от всего тщедушного тела невыносимо разило едким костровым дымом, подвальной сыростью и въевшейся в поры старой кровью. При детальном изучении в упор этот коротышка совершенно не производил впечатления жалкого, забитого дикаря, которого можно напугать громким криком. Он был отталкивающим, это несомненно. Омерзительно грязным, безусловно. Однако на его потёртом поясе уютно расположились весьма добротные инструменты для лишения жизни, включающие кривой нож, компактный, но увесистый топорик с удобной рукоятью и целый набор тонких метательных дротиков в плотном кожаном чехле за спиной. Для существа, едва достающего мне до груди, подобный арсенал представлял собой крайне серьёзный и весомый набор аргументов в любой подземной дискуссии.

Я сместил фокус зрения, сосредотачивая внимание на бьющемся теле. Полупрозрачные строчки привычно легли поверх реальности, услужливо подсвечивая статус пленника.

Дунгак. Юнит. Ранг F. Уровень 4.

— Этот юнит, — негромко сообщил я. — Ранг F, четвёртый уровень. Что второй?

— Это не безмозглое животное? — удивлённо спросила Фэйа, возвращаясь на исходную позицию и внимательно осматривая своды. — На поверхности их считают за зверей.

— Угу, ты абсолютно права, — хмыкнул я, чувствуя, как напрягаются мышцы спины. — Этот точно разумный. Что второй? Молдра?

— Юнит. Ранг F. Уровень втрой.

Дунгак под моей тяжёлой рукой вдруг яростно дёрнул головой, предприняв очередную отчаянную попытку прокусить ладонь. В ответ я достал кусок кожаной портянки из кольца и с безжалостным нажимом вдавил лоскут глубже в его разинутую пасть, заставив дикаря подавиться собственным рычанием, и низко наклонился к самому его уху, обдавая запахом пота.

— А теперь послушай меня внимательно, уродец, сейчас мы будем беседовать. Очень подробно, — процедил я. — Если ты надумаешь завизжать, стоящая рядом эльфийка радикально упростит нашу коммуникацию, отделив твою голову от туловища. Если попытаешься пустить в ход зубы, Зэн с огромным удовольствием тебе что-нибудь сломает ещё. А если решишь соврать, то вон тот твой собрат, сразу поймёт правду ты говоришь или упражняешься в дикарском творчестве. Усвоил?

Пленник таращился на меня снизу вверх с такой первобытной яростью, будто уже мысленно содрал с моего лица кожу и аккуратно распустил её на ремни. Особого понимания в его налитых кровью глазах не наблюдалось, зато концентрированной ненависти там плескалось с избытком.

Услышав упоминание о себе, Ги осторожно приблизился к месту допроса, выстраивая траекторию движения таким образом, чтобы между его щуплым тельцем и связанным дунгаком надёжным щитом оставались мой выставленный локоть, широкая спина Зэна, копьё Молдры и монументальная фигура Неуна. Приходилось признать, что это была разумная позиция, и на его месте я бы тоже не испытывал ни малейшего желания заводить близкие знакомства с местными.

— Этот кусок мяса понимает часть слов, господин, — торопливо прошептал чёрнокожий прохвост, нервно потирая узкие ладони. — Местные дунгаки неплохо понимают системный язык.

— Ну надо же, а ты у нас на их фоне, выглядишь выгодно, — не удержался я от сарказма.

— Ги никогда не пытается укусить своего хозяина, — с явным чувством собственного превосходства парировал гоблин, выпятив грудь.

— Поразительное достижение цивилизационного процесса, — серьёзно заметил я, возвращая внимание к пленнику. — Можешь гордиться собой…

Я на миллиметр ослабил безжалостное давление на челюсть дикаря, однако скомканную портянку извлёк, но далеко убирать не стал, оставляя её наготове в качестве надёжного кляпа. Дунгак тут же судорожно захрипел, жадно втянул воздух тоннеля и в следующую секунду харкнул, попытавшись плюнуть мне прямо в лицо. Вязкий комок слюны и соплей закономерно повис в плотной коже, так и не достигнув цели, отчего ситуация приобрела оттенок неловкой комичности. Что поделать… Видимо, у всех существ в этом суровом осколке мира периодически случаются откровенно неудачные дни.

— Сколько твоих соплеменников засело впереди? — чеканя каждый слог, задал я главный вопрос.

В ответ тварь лишь злобно засопела, предпочитая играть в белорусского партизана. Молдра, не тратя времени на пустые уговоры, без единого звука провернула в пальцах древко копья и аккуратно положила ледяной металл наконечника прямо на голые рёбра упрямца. Она не стала протыкать кожу, а просто дала ему в полной мере ощутить тяжесть остро наточенной стали. Пленник мгновенно окоченел, его глаза расширились от ужаса, а дыхание превратилось в частый, рваный свист.

— Больше повторять вопросы не буду, — предупредил я, усиливая нажим колена. — Сколько?

Под убедительным аргументом эльфийки дикарь наконец соизволил выдавить из себя короткую фразу, состоящую из булькающих хрипов, отрывистого кашля, забористой ругани и звуков, подозрительно напоминающих попытку подавиться собственным языком. Стоящий за моей спиной Ги брезгливо сморщил нос, напряжённо вслушиваясь в эту варварскую фонетику.

— Этот кусок грязи утверждает, что их впереди очень много, хозяин, — торопливо перевёл гоблин. — Ещё он хвастается, что они непременно разделают нас на куски и сожрут без остатка, а из костей сделают свистульки.

— Свистульки? — удивился я.

— Свистульки, хозяин, — подтвердил мой раб. — Это такие…

— Неважно, — перебил я его, — Теперь спроси, сколько конкретно бойцов он видел собственными глазами, прежде чем полез в нишу.

Ги послушно затараторил, выдавая длинную тираду на своём ломаном, переполненном шипящими согласными наречии, активно жестикулируя свободными руками. Дунгак в ответ злобно огрызнулся, дёрнул костлявым плечом в попытке освободиться, и в ту же секунду Молдра чуть сильнее надавила на копьё, заставляя сталь взрезать кожу. После столь недвусмысленного стимула беседа моментально утратила налёт дикарской бравады и приобрела сугубо деловой, конструктивный характер.

— Он признался, что собственными глазами видел ровно восемь соплеменников, господин, — быстро перевёл гоблин, заметно воодушевившись процессом. — Говорит, что это точная цифра. Ещё он краем уха слышал, будто глубоко в тоннелях, у упомянутого мясного провала, сидит вторая засадная группа. Их там прячется ещё шестеро.

— Вот видишь, Ги, как прекрасно и плодотворно складывается диалог, когда опрашиваемое разумное существо начинает чётко различать категории личных наблюдений и слухов, — нравоучительно произнёс я, не сводя взгляда с дикаря. — Тебе бы у него следовало поучиться точности формулировок.

— Ги постоянно впитывает мудрость хозяина, — подобострастно шаркнул ножкой гоблин, сверкнув жёлтыми зубами.

— Постарайся не переоценивать свои скромные интеллектуальные успехи, — оборвал я его и снова перевёл взгляд на придавленного к камню пленного.

Дунгак дышал исключительно через нос, шумно и часто, однако бессмысленные попытки вырваться из моего захвата он наконец прекратил, видимо, осознав их бесполезность. Ненависть в его взгляде дополнил липкий животный страх, дикарь усвоил простую истину о том, что немотивированный визг и судорожные рывки в присутствии эльфийского копья совершенно не способствуют выживанию. С моей точки зрения, это было превосходным началом для любого конструктивного допроса.

— Вы травите наконечники стрел? — задал я следующий животрепещущий вопрос, от которого напрямую зависела наша тактика.

Ги старательно перевёл фразу на шипящий диалект. Дунгак в ответ обнажил кривые, подпиленные зубы в жутком оскале и выплюнул череду звуков.

— Этот говорит, что они прибегают к отраве нерегулярно, в основном только во время большой коллективной охоты на крупную дичь, — пояснил гоблин, указывая длинным кривым пальцем на валяющийся неподалёку обломок снаряда, пущенного в нас секундами ранее. — Он говорит, что на этих остриях намазана трупная смола.

Не ослабляя контроля над дикарём, я дотянулся свободной рукой до древка, поднёс чёрный наконечник к лицу и осторожно втянул носом воздух. Металл отчётливо вонял приторно-кислой гадостью, от которой мгновенно запершило в горле.

— Будем исходить из наихудшего сценария и считать, что каждая летящая в нас щепка щедро смазана ядом, — заключил я, отбрасывая обломок в сторону. — Где именно расположена основная засада?

Услышав перевод, пленный коротышка снова заупрямился, упрямо сжав челюсти и отводя взгляд в сторону. Зэн, не произнеся ни единого слова, просто слегка перенёс центр тяжести и усилил давление подошвы на раздробленное запястье. Дунгак зашипел, извиваясь от вспышки агонии, и буквально через пару секунд мучительных раздумий водопадом вывалил нужные сведения. Как ни крути, а иногда окружающий мир устроен предельно просто. Первобытная дикость немедленно порождает боль, боль неизбежно трансформируется в липкий страх, а страх конвертируется в жизненно важную информацию. Это очень древняя, проверенная тысячелетиями схема взаимодействия. Безусловно, далеко не самая гуманная, зато гарантированно рабочая, что особенно актуально в тех ситуациях, когда запаса времени на мягкую утончённую дипломатию у нас не оставалось. По пятам может идти погоня.

— Он говорит, что прямо пойти прямо, по этому тоннелю, то очень скоро мы попадём в огромный транспортный путь цвергов, — перевёл Ги, без привычной суетливой истерики, видимо унижать схваченного врага ему откровенно нравилось. — Этот коридор перед самым выходом сильно сужается, образуя бутылочное горлышко. Прямо над этим местом в потолке пробиты две скрытые бойницы. Дунгаки сидят там и поджидают любую чужую добычу, идущую туда. Схема простая, но надёжная. Сначала нарушитель цепляет звонкую нить, затем сверху вслепую сыплются отравленные стрелы и дротики, а потом они выходят и добивают раненых. Если чужаки убиты, эти ублюдки спускаются и деловито растаскивают парное мясо по своим норам.

— Там выход в магистральный тоннель антов, — пояснил Неун, — Цверги только проковыряли в нём дыру.

Фэйа же, услышав от Ги живописные подробности, словно зачарованная, перевела напряжённый взгляд на потрескавшийся каменный потолок тоннеля, хотя описанная смертельная ловушка находилась значительно дальше по маршруту. Через невидимую нить системной стаи я отчётливо почувствовал, как в её сознании туго сжалась пружина внутренней готовности к бою. Не парализующий животный страх или истеричная паника, а расчётливая рабочая реакция. Она уже в деталях представила себе эту жуткую картину, когда ядовитые стрелы градом летят сверху в кромешной темноте, не оставляя шанса на манёвр. И я тоже предельно ясно представил себе этот расклад, машинально отметив про себя несомненную пользу яркого воображения, которое сегодня снова отработало на пять баллов, услужливо подкинув самые красочные картины грядущей катастрофы.

— Спроси, существует ли безопасный обходной путь? — сухо поинтересовался я, отгоняя неприятные видения.

Ги послушно преревёл. Дунгак отрицательно мотнул всклокоченной головой, попытавшись изобразить искреннее неведение, но тут же испуганно замер, как вкопанный, стоило лишь Неуну сделать один шаг ближе к нему. Принц антов не произнёс ни единого угрожающего слова и даже не поднял своё грозное оружие. Он просто молчаливо встал рядом, нависнув над пленником скалой и заслонив своей массивной фигурой добрую половину доступного пространства в тоннеле. Практика в очередной раз подтвердила, что для максимальной убедительности совершенно не требуются громкие крики или витиеватые угрозы, особенно в тех случаях, когда ты сам по себе выглядишь как ходячее воплощение неминуемой кровавой расправы и ожившая причина массового приступа диареи у противника.

Оценив габариты принца антов, пленный дикарь торопливо и сбивчиво залопотал, глотая окончания слов.

— Да, обход всё-таки имеется, господин, — забормотал Ги, нервно облизывая пересохшие серые губы и косясь на Неуна. — Этот огрызок говорит про старый водоотводный ход цвергов, уходящий глубоко вниз. Там всегда стоит холод, всё залито скользкой противной водой, а каменная кладка давно прогнила и осыпается. Сами дунгаки категорически не любят соваться в те места, да и вонючие псоглавцы туда без крайней нужды не лезут. Но в теории пробраться там всё же можно, главное условие заключается в том, чтобы ни в коем случае не оступиться и не сорваться во тьму.

— Только при условии, если не упасть, — медленно повторил я, смакуя каждое слово этой сомнительной перспективы. — Согласись, что это обнадёживающая оговорка для нашей истощённой группы. Что конкретно поджидает нас там, на самом дне?

Дунгак разразился длинной, эмоциональной тирадой, обильно пересыпая её свистящими звуками. Ги внимательно вслушивался в этот словесный поток, брезгливо морща плоский нос.

— Дикарь объясняет, что там проходит колоссальная трещина, — наконец выдал перевод гоблин. — Через неё перекинут древний разрушенный мост, а может быть, это просто узкий край обвалившейся стены. Далеко внизу бушует поток ледяной воды. Глубина там такая, что дна не видно. Он клянётся, что относительно недавно двое его соплеменников сорвались с карниза во время разведки. Один чудом сумел выкарабкаться обратно, лишившись ноги, а вот второй так навсегда и сгинул.

— Прекрасная альтернатива, — констатировал я без тени улыбки. — А если мы всё же попрёмся через основной ход?

— Тогда нас гарантированно встретит град отравленных стрел, — пояснил Ги. — И там сидят как минимум восемь вооружённых дунгаков, а прибежит на подмогу значительно больше.

Я перевёл выжидательный взгляд на стоящего рядом Неуна, ища поддержки или хотя бы здравого технического анализа ситуации. Принц антов медленно склонил массивную голову к плечу, переваривая полученную от пленника информацию.

— Упомянутый водоотвод с высокой долей вероятности может напрямую соединяться с масштабной старой дренажной галереей, — глухо произнёс гигант, нарушая тишину. — Если в далёком прошлом мастера-цверги своими разработками случайно врезались в эти природные древние тоннели, они по всем правилам инженерного искусства были обязаны надёжно отводить грунтовые воды на нижние ярусы. Подобные технические ходы, таят в себе массу смертельных опасностей из-за ветхости, но зато они архитектурно предсказуемы.

— Предсказуемы в том замечательном смысле, что мы там вполне предсказуемо переломаем себе шеи или утонем в нечистотах? — поинтересовался я невинным выражением, чувствуя, как начинает дёргаться глаз.

— В том смысле, что эти сооружения строились инженерами, а значит, у их геометрии и уклонов имеется чёткая структурная логика, — невозмутимо пояснил ант, проигнорировав или не заметил мой сарказм.

— Спешу заметить, что у отравленных стрел, тоже имеется своя, кристально ясная и неоспоримая логика, — парировал я, отпуская кляп во рту пленника. — И ведут себя они тоже предсказуемо. Сначала прицельно летят в нас, а мы затем дружно и навсегда падаем.

Молдра, до этого момента хранившая молчание, коротким кивком указала на скорчившегося на полу пленника.

— Что будем делать с этой падалью? — задала она резонный вопрос.

И вот это был по-настоящему правильный, своевременный вопрос, донельзя неприятный и царапающий мозг, словно камешек, случайно попавший в сапог. Хладнокровно прирезать этого дикаря прямо здесь и сейчас было бы проще всего, пара секунд работы клинком, и проблема решена навсегда. Этот проклятый дунгак уже успел подробно разглядеть наш немногочисленный отряд, внимательно выслушал часть моих наводящих вопросов и, что самое паршивое, теперь наверняка догадывался о нашем решении сунуться именно в древнюю дренажную систему. Просто отпустить его на все четыре стороны означало своими собственными руками подарить засадному отряду врага идеального, информированного гонца, который немедленно наведёт на нас ещё одну погоню. Тащить же этого ублюдка с собой в качестве балласта означало добровольно взвалить на плечи группы ещё одну постоянную проблему, причём не скованную надёжными цепями рабского системного контракта и не приносящую нам даже той мизерной утилитарной пользы, которую время от времени генерировал Ги. Я в упор посмотрел на перепачканное, искажённое бессильной злобой лицо коротышки и физически ощутил, как единственно верное прагматичное решение с сухим щелчком встаёт на своё место в голове, напрочь отвергая любую красивую, но бесполезную гуманистическую мораль.

— Надёжно скрутить ему конечности, плотно заткнуть пасть кляпом и бросить валяться в той же сигнальной нише, откуда он вылез, — ровным тоном распорядился я, поднимаясь с колен и отряхивая пыль со штанов. — Заниматься бессмысленным убийством без острой на то тактической нужды мы сегодня не станем, но и дарить ему свободу тоже не собираемся.

— Этот гоблинский выродок непременно предупредит своих дружков о нашем маршруте, как только сумеет выпутаться из узлов, — сухо констатировала очевидный факт Молдра, не опуская копьё.

— Если этот ловкач сумеет самостоятельно высвободиться из пут и сбежать раньше, чем до него доберутся идущие по нашему следу голодные псоглавцы, значит, мы искренне за него порадуемся, ведь его день объективно сложился куда удачнее, чем наш, — пожал я плечами, проверяя снаряжение. — А вот если рыскающие по тоннелям кинокефалы обнаружат эту тушу первыми, то наш маленький друг, если, конечно, успеет, сможет во всех красках рассказать им о том, что неожиданное знакомство с нашей скромной группой вышло для него исключительно коротким и неприятным.

Зэн, не дожидаясь повторной команды, уже деловито сдёргивал с пояса барахтающегося пленника прочный кожаный ремень. Фэйа без лишних слов опустилась на колени и споро помогла здоровяку надёжно скрутить дикарю запястья за спиной, причём затягивала она узлы с подчёркнутой аккуратностью и неожиданной злостью. В это же время Неун просто наклонился, без видимых усилий поднял за шиворот второго валяющегося на полу дунгака, того самого, которому Молдра минуту назад технично отсушила ноги древком, и небрежно швырнул его обмякшее тело прямо в глубину сигнальной ниши. Вражеский стрелок оказался оглушённым, но судорожно дышал, цепляясь за жизнь. Вот и отлично. Пусть эти пещерные стратеги потом самостоятельно разбираются, кто конкретно из них виноват в провале, кто именно халтурил на дежурстве, и по какой такой загадочной причине две отлично вооружённые, подготовленные боевые единицы в родных стенах всухую проиграли скоротечный бой пёстрой компании из недавних беглых рабов, флегматичному анту, жестокой эльфийке и одному доведённому до крайности, перманентно раздражённому грузчику.

Ги, воспользовавшись моментом, с нескрываемым мстительным удовольствием и садистской ухмылочкой протолкнул грязную промасленную портянку глубоко в глотку связанному пленнику, и тут же с визгом отскочил на безопасное расстояние, когда тот в последнем отчаянном рывке лязгнул зубами, едва не откусив нашему проводнику палец.

— Вот видишь, что и требовалось доказать, — назидательно произнёс я, наблюдая за ужимками своего чернокожего скаута. — Оказывается, даже эти недоразвитые пещерные дикари на уровне животных инстинктов понимают, кого именно в нашей дружной команде можно безнаказанно пытаться кусать, не опасаясь при этом немедленных и фатальных для собственного здоровья последствий.

— Ги очень полезный и нужный член отряда, господин, — обиженно забормотал гоблин, баюкая спасённую конечность и бросая на пленника полные ненависти взгляды.

— Безусловно, ты невероятно полезный, прямо незаменимый, — согласился я, проверяя застёжки на куртке. — Именно по этой причине я рекомендую тебе держать свои драгоценные пальцы при себе и не совать их в чужие пасти. Твои руки нам ещё гарантированно понадобятся, чтобы натягивать тетиву лука, когда придёт время отбиваться от местных обитателей.

Собравшись, мы аккуратно, гуськом двинулись дальше. Неун, выступая в роли бессменного авангарда, первым подошёл к чернеющему низкому боковому лазу, на который ранее трясущимся пальцем указал наш разговорчивый пленный, и вынужденно опустился почти на одно колено, чтобы заглянуть в непроглядный мрак. Из узкого зева на нас немедленно пахнуло пронизывающей промозглой сыростью. Местный сжатый воздух ощущался совершенно иначе, он имел явный привкус стоялой воды, оседая на языке мерзкой плёнкой, словно пористый древний камень в этих катакомбах столетиями жадно пил подземные стоки, а теперь неторопливо и злорадно выдыхал накопленную гниль нам прямо в лица. Привычного светящегося мха, хоть как-то разгонявшего тьму в верхних ярусах, в этом отнорке почти не наблюдалось. Лишь редкие, болезненно-бледные, чахоточные пятна лишайника кое-где жалко цеплялись за склизкие стены, а сразу за ними начиналась абсолютная, непроницаемая темнота, настолько плотная, низкая и промозглая, что казалась осязаемой преградой, способной раздавить человека одним своим присутствием. Пришлось разжечь принесенные факелы.

В этот самый момент из-за нашей спины, из непроглядных глубин только что пройденного нами основного тоннеля, донёсся протяжный, леденящий кровь кинокефалий вой. Звук долетел до нас сильно искажённым, разбитым о множество каменных поворотов, ослабленным и перекошенным многократным эхом, однако я безошибочно узнал эту безумную, вибрирующую интонацию ярости и охотничьего азарта. Проклятые псоглавцы Рваного Уха всё ещё шли по нашему следу, упорно сокращая дистанцию. Искусственно вызванный нами обвал потолка, несомненно, задержал их продвижение, возможно, даже серьёзно покалечил кого-то из них, а если повезло, то и вовсе размазал по плитам особо ретивого идиота, которому не посчастливилось бежать в авангарде. Но эта каменная преграда их не остановила. Разумеется, не остановила, было бы слишком щедро и наивно надеяться на такой чудесный исход в этом лишённом справедливости мире.

Я бросил тоскливый взгляд на уходящий прямо основной транспортный ход, в темноте которого нас с распростёртыми объятиями дожидались отравленные дунгакские стрелы и тяжёлые валуны, а затем снова перевёл глаза на тесный, сочащийся влагой боковой лаз, уводящий под уклон к старой дренажной галерее. Выбор у нашей команды, как оно обычно и случалось в последнее время, был поистине королевский, с широчайшим ассортиментом способов расстаться с жизнью. Мы могли либо гордо и прямолинейно шагнуть туда, где злобные коротышки уже засели в засаде, либо добровольно полезть в эту древнюю, хлюпающую сырость, где любой неосторожный шаг гарантировал падение в бездонную трещину и бесславное окончание этого скверного дня с полным, окончательным погружением в местную гидротехническую историю, без малейших шансов на всплытие.

— Мы спускаемся и идём через дренаж, — глухо произнёс я, принимая окончательное решение, от которого теперь зависели жизни всей группы.

Услышав мой приказ, Фэйа не проронила ни слова, лишь поправила ножны. Зэн, демонстрируя завидную исполнительность, ещё раз механически дёрнул узел на скрученных ремнях второго барахтающегося пленника, проверяя их на прочность, и тяжело поднялся на ноги. Молдра в последний раз бросила долгий, сканирующий взгляд в мрачную глубину основного коридора, словно мысленно прощаясь с неслучившимся боем, и развернулась к спуску. Неун, не тратя времени на сомнения, первым пригнул свою массивную фигуру перед низким, сочащимся слизью лазом, готовый продавливать пространство своим телом. А вот стоящий рядом Ги уставился в эту хлюпающую, мокрую темноту с таким непередаваемым выражением панического ужаса на морде, будто его лично в письменном виде пригласили на торжественный ужин прямо в желудок очень старого, невероятно злого и извечно голодного каменного божества.

— Ги не любит старые водяные ходы, господин, — жалобно проскулил он, переминаясь с ноги на ногу и пытаясь вжаться в стену.

— Поверь мне на слово, никто в здравом уме здесь не любит водяные ходы, — раздражённо процедил я, хватая его за шкирку. — Просто именно сегодня, в эту самую минуту, они любят нас чуть меньше, чем ядовитые стрелы. Так что перебирай лапами.

Я без особых церемоний с силой подтолкнул упирающегося гоблина в спину, заставляя шагнуть во мрак, потому что старые добрые традиции мотивации необходимо было соблюдать, особенно если эти нехитрые телесные внушения надёжно помогали нашему гоблину внезапно не раствориться в обратном направлении при первых признаках опасности. Ледяной, пропитанный вековой гнилью сквозняк из узкого лаза немедленно ударил мне прямо в лицо, мгновенно слизал с разгорячённой кожи жалкие остатки тепла, заставив мышцы рефлекторно сжаться от холода, и я сделал свой следующий тяжёлый шаг во тьму, уже заранее всем сердцем ненавидя абсолютно всё, что могло поджидать нас там, на нижних ярусах. Ненавижу подземелья. Ненавижу пещеры.

— Там темно, хозяин, — предпринял последнюю попытку гоблин, вжимая голову в плечи и переминаясь с ноги на ногу в жидкой грязи.

Я молча дёрнул его за воротник, притягивая ближе, и с деланным сочувствием заглянул в глаза.

— Ги, я сейчас скажу тебе одну страшную вещь, способную перевернуть всё твоё мировоззрение. В подземельях вообще обычно бывает темно. Вот тебе мой факел.

Он тонко и жалобно всхлипнул, однако всё же полез в чёрный зев лаза следом за Неуном. Моя рука, мёртвой хваткой вцепившаяся в его засаленный воротник, и угрожающе выставленное копьё Молдры за спиной обладали куда большей убедительной силой, чем любые глубокомысленные рассуждения о природе первобытного страха перед неизвестностью. Справедливости ради, эта самая неизвестность в нашем конкретном случае тоже старалась изо всех сил оправдать ожидания. Из узкого прохода ощутимо тянуло могильным холодом, факел в руке Зэна начал шипеть и плеваться искрами из-за падающих сверху капель, а влажный камень возле входа блестел в неверном свете пламени так, словно сама порода покрылась ядовитой слизью и теперь терпеливо ждала удобного момента, чтобы скользнуть под подошву и подставить нам смертельную подножку.

— Неун, ты нас ведёшь, — распорядился я, опускаясь следом за антом в низкий, сочащийся влагой проход. — Ги держится сразу за тобой. Фэйа, Зэн, сразу за мной. Молдра, в хвосте.

— Если этот хвост кто-то укусит, — безэмоционально пообещала тёмная эльфийка за моей спиной, — я укушу в ответ.

Я не удержался и криво усмехнулся, хотя в гнетущей тесноте подземного лаза этого всё равно никто толком не увидел. В холодном исполнении Молдры подобные слова совершенно не звучали как попытка разрядить обстановку глупой шуткой. Скорее уж это походило на краткое изложение нашей текущей боевой доктрины, написанной исключительно хорошим копьём.

Первые десятки шагов дались нам сложно. Пришлось идти согнувшись в три погибели, почти уткнувшись правым плечом в сочащуюся ледяной водой стену, потому что свод потолка нависал слишком низко. Про шагающего впереди Неуна с его габаритами и говорить было нечего, ант буквально втискивал себя в узкую каменную кишку. Грубый камень постоянно цеплялся за одежду, вода стекала с неровных выступов тонкими нитями и сразу забиралась за шиворот, заставляя мышцы спины непроизвольно сжиматься, а под подошвами противно хлюпала густая смесь застоявшегося ила, старой каменной пыли и подгнившего скользкого мха. Цверги по местным легендам считались величайшими мастерами камня, но конкретно этот водоотвод выглядел так, будто неизвестный архитектор проектировал его не ради банального отвода грунтовых вод, а ради методичного унижения всех будущих высоких прохожих. Причём строители заложили солидный запас прочности, чтобы гарантированно издеваться над путниками на десятки, а то и сотни поколений вперёд.

Сзади, из пройденного нами просторного основного тоннеля, снова донёсся протяжный вой.

Звук долетел до нашего отряда уже сильно ослабленным, но я всё равно мгновенно узнал эту неприятную, вибрирующую интонацию, от которой волосы на загривке вставали дыбом.

Фэйа за моей спиной неожиданно сбилась с размеренного шага. Я не увидел этого препятствия глазами, зато в общем ровном узоре движения группы дрогнула и едва не лопнула тонкая нить. Зэн тут же инстинктивно сместился ближе к ней, глухо и тяжело царапнув ножнами по выступающему камню, готовый подхватить напарницу. Молдра в хвосте колонны стала ещё холоднее и собранее, её мгновенная готовность развернуться к возможной угрозе легла мне в сознание ясной, вибрирующей линией, напоминая обнажённое лезвие клинка, приставленное к горлу.

— Они уже близко? — спросила Фэйа тихо, стараясь выровнять сбившееся дыхание.

Неун даже не попытался обернуться. Он методично шёл впереди, низко пригнув массивную голову к самой груди, и даже в такой тесноте двигался принц антов раздражающе уверенно.

— Далеко для внезапного удара, — ответил ант глухим басом, отразившимся от стен. — Но слишком близко для беспечности.

— Просто замечательно, — пробурчал я, уворачиваясь от очередной капли, норовившей упасть точно на нос. — Значит, право нервничать и ждать ножа в спину из-за каждого поворота у нас есть.

Новая ментальная связь стаи всё ещё ощущалась непривычно, заставляя мозг работать в усиленном режиме, обрабатывая избыток информации. Молдра и Неун уже давно успели встроиться в моё расширенное восприятие двумя совершенно разными полюсами. Тёмная эльфийка ощущалась как холодный и быстрый сгусток опасности, ант — как тяжёлый и непоколебимый каменный монолит. Теперь к этой устойчивой конструкции добавились пульсирующие узлы Фэйи и Зэна. Я ясно чувствовал пространственное положение каждого члена отряда, ритм их сбитого дыхания, степень боевой готовности, малейший сбой движения или опасное напряжение перегруженных мышц. Это походило на внезапно отросший новый орган чувств, которым мозг ещё не научился толком пользоваться, но уже не представлял как существовал без него раньше.

Маленький пронырливый Ги из этой стройной картины выпадал начисто, зияя чёрной дырой в восприятии.

Он суетливо топал впереди чисто физически, сопел заложенным носом, громко шуршал грязной одеждой, периодически звякал непонятными мелочами на поясе, но в ментальной сети стаи его просто не существовало. Это раздражало. Чёрнокожий гоблин оставался живым, иногда полезным, трусливым и опасно самостоятельным слепым пятном, которое приходилось постоянно держать в поле зрения, и периодически давить в себе возникающее непреодолимое желание дать ему профилактический подзатыльник.

— Здесь нужно идти медленнее, — прогудел Неун из темноты.

Ант остановился так резко и совершенно бесшумно, что идущий следом Ги едва не клюнул его носом пониже широкой спины. В последний миг гоблин всё же сообразил затормозить, нелепо взмахнув короткими руками и издав сдавленный писк. Неун плавно опустил алебарду и медленно провёл широким стальным наконечником над мокрым камнем прямо перед собой, явно показывая нам не самый удобный, а единственный безопасный путь вдоль правой стены тоннеля.

— Держимся правее, идём строго след в след. Середина под этим проходом пустая. Сколько там высоты не чувствую.

Я внимательно присмотрелся к полу и ожидаемо не увидел ровным счётом ничего, кроме блестящих мокрых плит, налипшей серой грязи и тусклого оранжевого отсвета дрожащего факела. Камень впереди выглядел как… обычный старый камень. Прочный, тяжёлый, неприятно скользкий, но никак не пустой или готовый провалиться в бездну. Вот что мне особенно не нравилось в этом осколке мира, так это неочевидная опасность окружающей среды. Даже каменный пол обманывал, маскируя ловушку.

— Выглядит вполне нормально и безопасно, — пробосмотал я.

— Именно поэтому я и сказал, что там наступать опасно, — невозмутимо ответил Неун, примериваясь к первому шагу.

Я невольно хмыкнул. Местная подземная архитектура всё чаще начинала напоминать базовую философию Барзаха. Абсолютно всё, что выглядит терпимо и не вызывает подозрений, скорее всего, уже придумало хитрый способ как тебя убить.

Неун осторожно двинулся первым. Он ставил ноги туда, где древний камень давал ему один, понятный только анту, глухой ответ на простукивание. Длинная алебарда работала надёжной третьей опорой, её наконечник то мягко ложился на неровную стену, то коротко и жёстко касался пола, то угрожающе зависал над едва заметной трещиной в плите. Ги, отчаянно стараясь в точности повторять движения гиганта, тут же превратился в комок суетливой и чрезмерной осторожности. Он переставлял короткие ноги слишком часто, слишком мелко и с таким перекошенным от ужаса видом, будто каждой тонкой подошвой аккуратно ощупывал не каменный пол, а язык спящего хищника, норовящего захлопнуть пасть.

— Ги, — тихо предупредил я. — Не пытайся обогнать собственную смерть.

— Ги не обгоняет, хозяин, — прошептал он в ответ, даже не пытаясь повернуть голову и глядя только себе под ноги. — Ги очень осторожный и благоразумный.

— Я заметил…

Первый десяток нервных шагов по краю ловушки мы прошли без происшествий, и именно это мнимое спокойствие меня насторожило сильнее всего. Каменная крошка неприятно и громко хрустела под подошвами, факел у идущего следом Зэна иногда плевался снопами искр, когда на промасленную тряпку падали ледяные капли с потолка. Я шёл максимально собранно, держась одной рукой за склизкую стену, и одновременно пытался не упускать из внутреннего ментального внимания Фэйю с Зэном, идущих позади.

И тут Фэйа сорвалась.

Я только и успел увидеть периферийным зрением, как её левая нога предательски скользнула на мокрой кромке камня, а плечо с глухим стуком ударилось о стену тоннеля.

— Зэн, перенеси вес вправо. Фэйа, замри и не дёргайся. Молдра, держи его, — на одном дыхании выдохнул я, сам инстинктивно вцепляясь побелевшими пальцами в шершавый выступ камня.

Зэн среагировал даже раньше, чем я успел договорить фразу. Он стремительно шагнул к женщине, намертво ухватил её за ремень, но его собственная подошва тут же пошла юзом по мокрому илу, срывая серую жидкую кашу вниз к пропасти. Фэйа резко, со свистом втянула воздух сквозь стиснутые зубы, Зэн болезненно просел, удерживая её на весу ценой невероятного напряжения мышц спины. Молдра в хвосте коротким, выверенным движением с силой воткнула древко копья в узкую щель между плитами, создавая Зэну надёжный упор и не давая соскользнуть следом. Всё это балансирование на грани заняло меньше пары секунд, но я успел почувствовать, как у меня до боли свело пальцы.

Ги, конечно же, тоже решил внести свой посильный вклад в создание массовой паники. Он дёрнулся вперёд к сухому и безопасному выступу, отчаянно пытаясь оказаться как можно дальше от чужого падения, от возможного обвала каменных плит и вообще от всего, что могло внезапно потребовать от него проявления храбрости. Я рванул беглеца назад так резко и зло, что гоблин тонко пискнул от удушья и едва не сел задом прямо в липкую грязь.

— Смирно стоять… паникёр чёрнокожий…

— Ги стоял, хозяин! — возмутился он возмущённым шёпотом, покорно застыв в скрюченной нелепой позе.

— Ты стоял так быстро, что уже почти убежал в закат.

Он послушно захлопнул пасть. Правильное и своевременное решение, продлевающее жизнь.

Фэйа выровнялась, найдя опору непострадавшей ногой. Зэн, тяжело и хрипло дыша, медленно вернул скользящую ногу на безопасную линию тропы и отпустил девушку только тогда, когда окончательно убедился, что она снова уверенно держит равновесие. Через сеть стаи я чувствовал их обоих ясно, будто лично держал ладони на их взмокших плечах. У Фэйи мелкой дрожью отдавала перенапряжённая нога, Зэн болезненно берёг ударенное плечо, Молдра сзади оставалась холодным, неподвижным и абсолютно надёжным якорем. Неун впереди терпеливо и неподвижно ждал, словно падения, нервные срывы и прочее жалкое суетливое поведение мелких слабых существ входили в нормальный и ожидаемый порядок движения по опасным подземным ходам.

— Что с ногой? — спросил я, когда мы наконец выровняли строй и восстановили дыхание.

Фэйа тяжело прислонилась ладонью к холодной стене и несколько раз коротко, со свистом вдохнула через нос, пытаясь унять дрожь в коленях.

— Кость цела. Всё нормально, Айв. Просто оступилась.

— Фэйа, мне сейчас совершенно не нужна твоя храбрость. Говори как есть.

Она на мгновение задержала дыхание, перебарывая себя, потом всё же сдвинула вес на ушибленную ногу и болезненно поморщилась, закусив губу.

— Сильно ушибла бедро о выступ. Идти могу, но медленнее.

— Вот теперь это похоже на полезную информацию, — кивнул я, принимая доклад. — Если нога начнёт подламываться или отказывать, говоришь сразу, а не после того, как мы будем выковыривать тебя со сломанной шеей из бездонной щели.

— Я поняла…

Зэн молча убрал руку с её напряжённого плеча, но встал ещё чуть ближе, оставляя себе спасительную возможность подхватить напарницу снова при малейшем признаке падения. Он не произнёс ни слова, и это было даже хорошо. Пустые утешения сейчас стоили мало, а вот правильное, выверенное положение тренированного тела могло оказаться дороже золота. Ещё совсем недавно этот парень покорно ждал бы моей прямой команды на каждое самостоятельное действие, как забитый раб, в котором долгими годами целенаправленно выжигали право решать самому. Теперь он двигался сам. Не слишком быстро. Но свободно и самостоятельно, принимая решения за доли секунды.

Мы продолжили свой медленный путь во мраке.

После преодоления опасной пустой середины узкий ход начал забирать вниз заметно круче, заставляя упираться в пол, а потом и вовсе раздвоился на два рукава. Правый рукав оказался значительно шире, и это сразу вызывало к нему естественное, почти человеческое доверие и желание пойти по лёгкому пути. Левый выглядел гораздо уже, потолок там висел ниже, и оттуда тянуло противной затхлостью, зато под ним не было слышно пугающего шума падающей воды. Из правого же прохода явственно доносился ровный, глухой и мощный грохот, словно впереди невидимый подземный поток с рёвом падал с огромной высоты.

Неун резко замер у развилки, опустил тяжёлую алебарду на влажные плиты и вслушался в тишину подземелья. Ги тоже мгновенно застыл рядом. Я медленно переводил взгляд с одного тёмного прохода на другой, и у меня очень быстро, буквально за пару секунд, возникло стойкое ощущение, что нам снова заботливо подали меню, где абсолютно все блюда приготовлены из отборных неприятностей, а отказаться от ужина не получится.

— Широкий путь позволяет двигаться быстрее, — низким, рокочущим голосом произнёс Неун, не оборачиваясь ко мне. — И таит в себе гораздо больше опасностей.

— Знаешь, с каждым новым поворотом в этих катакомбах я всё больше и больше ценю твою манеру подбадривать личный состав.

— Я не пытаюсь никого подбадривать. — Принц антов даже не повёл огромным плечом. — Я предупреждаю.

— Да, я уже заметил эту черту твоего характера. В твоём исполнении это звучит почти как одно и то же, только полностью лишено даже намёка на радость.

Ги вдруг неуверенно поднял руку.

Он сделал это до того скованно, что сразу напомнил мне ученика на уроке, что просился выйти по нужде, но до смерти боялся учителя. Я уже успел повернуться к нему, приготовив дежурную порцию раздражения, когда чернокожий гоблин сам торопливо зашептал.

— Ги отчётливо слышит воду, хозяин.

Мои брови медленно поползли вверх.

— В древнем водоотводе? Ты сегодня прямо неисчерпаемый кладезь потрясающих открытий, настоящий гений акустики.

— Нет, всё совсем не так, хозяин, — испуганно зашипел коротышка и отчаянно замотал лопоухой головой. — Вода с шумом падает вниз. Она очень долго летит. Там невероятно глубоко. Ги уже слышал подобный страшный звук раньше, и там, впереди, каменный пол может просто закончиться.

Я посмотрел на правый рукав тоннеля уже гораздо внимательнее, прислушиваясь к ощущениям. Тьма висела густой, осязаемой пеленой. Невидимая вода глухо и мерно била в камень, и этот далекий рокот теперь действительно показался мне не просто банальным шумом подземного потока, а холодным дыханием огромной, прожорливой пустоты. По спине между лопаток скользнул холодок.

— Ты сам это видел?

— Только слышал, хозяин. — гоблин нервно переступил с ноги на ногу. — Но Ги прекрасно знает, что означает такой звук.

— Ладно, сейчас мы это проверим. Если твой феноменальный слух тебя не подвёл, и ты окажешься прав, то получишь от меня эксклюзивную награду.

— Какую? — мгновенно оживился гоблин, алчно блеснув глазами в полумраке.

— Я клянусь, что временно, в течение ближайшего часа, не буду тебя ругать.

Коротышка на секунду задумался, тщательно обдумал предложенную награду и, судя по гордо расправленным плечам, счёл её вполне достойной своего величия.

Неун подошёл к зеву широкого рукава первым и несколько раз простучал древний камень широкой пяткой алебарды, после чего аккуратно пнул небольшой камешек с самого края. Булыжник с тихим шорохом покатился вперёд, скользнул по покрытой слизью плите и бесследно пропал в абсолютной темноте, не издав ни единого удара о стены невидимой шахты. Спустя несколько долгих, томительных секунд снизу едва различимый щелчок. Затем раздался почти неслышимый плеск воды.

Я сглотнул ставшую вязкой слюну и медленно повернул голову к нашему проводнику. Чёрнокожий гоблин немедленно расправил узкие плечи и выпятил впалую грудь, всем своим гордым видом наглядно демонстрируя, что мировая цивилизация, передовая военная наука и вообще всё наше коллективное спасение только что держались исключительно на его выдающемся, непревзойдённом слухе.

— Поздравляю. — Я похлопал его по костлявому плечу. — Сегодня ты умудрился снова оказаться полезным в третий раз.

— Ги очень полезный, — гордо прошептал он, едва не лопаясь от собственной невероятной значимости.

Я усмехнулся.

— Не советую злоупотреблять моментом триумфа, потому что он может оказаться очень коротким.

Правый путь отпал окончательно и бесповоротно. Конечно, при огромном желании можно было полезть в эту гудящую темноту, попытаться наощупь отыскать склизкую кромку, узкий карниз или, чем чёрт не шутит, мостик, предусмотрительно оставленный древними строителями специально для таких уставших странников, как мы. В чудеса я верил примерно так же сильно, как в бескорыстную и нежную любовь плотоядных кинокефалов к беглым рабам. Следовательно, оставался только левый лаз. Невероятно узкий, сочащийся ледяной влагой, низкий, откровенно неприятный, обещавший крайне медленное продвижение вперед.

И тут из пройденных коридоров снова донёсся протяжный вой, и в этом животном кличе появилась жуткая настойчивость. Они шли по следу и сообщали об этом. Эти твари упрямо лезли в узкие щели, яростно разбирали каменное крошево, искали обходные пути или просто тупо перли вперёд, представляя собой мохнатую, зубастую квинтэссенцию упрямства, которому кто-то щедро выдал острые копья и исключительно дурной характер.

— Они всё ещё идут по нашим следам, — тихо произнесла Фэйа, и я почувствовал, как по связи стаи скользнула холодная рябь её тревоги.

— У этих мохнатых ублюдков, как я погляжу, совершенно редкая и завидная дисциплина, — мрачно отозвался я, поправляя ремни снаряжения на ноющих плечах. — Я думал, что они не сунутся за нами далеко из-за нелюбви к пещерам.

— Они идут по запаху свежей крови. — Молдра, замыкающая наш небольшой отряд, выступила из плотной тени. — Пока мы кровоточим и оставляем за собой багровый след на камнях, они ни за что не отстанут.

И она была абсолютно права. Как, впрочем, и всегда. Это обстоятельство раздражало меня почти так же сильно, как сама настойчивая погоня, потому что правильные и логичные мысли, звучащие из уст Молдры, крайне редко становились хоть немного приятнее.

Спустя пару минут мы уже полезли в левый лаз, стараясь не издавать лишнего шума.

Неун протискивался в узкую щель боком. По всем законам физики его огромное, закованное в хитиновую броню тело должно было нещадно цепляться за каждый выступ и вообще вести себя как медведь в тесной посудной лавке.

Но принц антов двигался с пугающей аккуратной плавностью. Я в очередной раз поймал себя на невольном уважении к этому гиганту. Он совершенно не боролся с тесным пространством и не пытался продавить его массой, а будто вежливо договаривался с каждым каменным выступом в отдельности. Длинная алебарда не мешалась, широкие плечи поворачивались заранее, упреждая сужения, а ступни вставали туда, где древний камень мог надёжно выдержать колоссальный вес.

Ги пролезал в щели легче всех остальных.

Вот это обстоятельство бесило меня сейчас особенно сильно. Чернокожий коротышка, который буквально пять минут назад самозабвенно изображал невинную жертву мирового заговора, теперь резво семенил по низкому проходу без видимых усилий. Я же полз следом, согнувшись в три погибели, и всем телом чувствовал, как мучительно ноет поясница, а мокрая шкура рабского рубища мерзко липнет к спине. Фэйа, шедшая позади меня, дышала ровно. Однако через незримую связь стаи я отчётливо чувствовал, как её стройные ноги налились свинцом, впитывая тупую боль и неуклонно нарастающую усталость. Зэн держался совсем рядом с ней, на полшага позади, готовый в любую секунду снова подхватить девушку, если она оступится на скользком полу. Молдра замыкала, но вела себя настолько тихо, что без связи стаи я, пожалуй, начал бы всерьёз сомневаться, идёт ли эта невозмутимая убийца вообще следом за нами.

— Если ты вдруг застрянешь в этой узкой кишке, — зло пробормотал я в широкую спину Неуну, тяжело дыша, — мы тебя потом будем выковыривать по кускам или торжественно объявим новой несущей конструкцией этого подземелья?

— Я не застряну, — спокойно ответил он из темноты.

— Завидная уверенность в себе… Хотел бы я быть так уверен.

— Только не сейчас…

— Да, сейчас у нашего творческого коллектива и без твоих застреваний слишком богатая и насыщенная культурная программа.

Каменный лаз постепенно начал расширяться, потолок немного приподнялся, и я уже успел почти искренне обрадоваться тому, что теперь можно хотя бы разогнуть ноющую спину. Под носком внезапно хрустнуло. И хрустнуло совершенно не так, как должна сухо и рассыпчато хрустеть обычная каменная крошка. Я мгновенно остановился, напрягшись всем телом, опустил чадящий факел немного ниже к полу и увидел у самого основания правой стены примятую серую грязь. Это точно был не характерный след тяжелого псоглавца, не наш собственный свежий отпечаток и даже не следы когтистых крысиных лап. В свете дрожащего огня тускло блестела широкая, глубоко вдавленная в грунт полоса, будто здесь совсем недавно протащился низкий зверь. На остром каменном выступе чуть выше зацепился и повис приличный клочок грубого, сального серого волоса. Чуть дальше, прямо у стены, валялся пережёванный, воняющий кислятиной ком гнилых корней и бледного пещерного мха.

— Ги…

— Да, хозяин? — Гоблин тут же испуганно замер на месте, будто его с поличным поймали за кражей моего последнего сухаря.

— Вот это всё грязное великолепие ты уже видел, может быть, слышал, или сейчас начнешь чувствовать всей ранимой душой?

Коротышка осторожно, стараясь не делать резких движений, наклонился к полу. Он шумно понюхал висящую шерсть, брезгливо потрогал длинными пальцами вдавленную грязь, растер её между жесткими подушечками, и только потом, выпрямившись, ответил.

— Ги уже видел очень похожее раньше. Это свежий след рофов. Их огромными стадами гонят по этим нижним ходам на грибные пастбища.

— Рофы опасны для нашего здоровья?

— Если целое стадо случайно испугать, хозяин, то они просто затопчут нас в кровавую лепешку и даже не заметят. Если один роф ранен или болен, он яростно бодает всё, что движется. Но если роф мёртвый, то его уже можно с аппетитом есть.

— Последняя часть лекции оказалась особенно познавательной.

— Ги просто пытается понятно объяснить практическую пользу от нашей встречи.

А ушастый-то оказался пугающе практичным малым! — Ги, в твоём исполнении вся местная зоология почему-то заканчивается в чугунном котле.

Гоблин с достоинством промолчал в ответ, очевидно считая моё едкое замечание не обидным упрёком, а заслуженным подтверждением хозяйственного склада ума. Впрочем, в одном этот проглот был абсолютно и пугающе прав. После того, как я его расспросил, выяснилось, что рофы — это подземные коровки, одну из которых мы съели. Наличие рофов в этих тоннелях означало много свежего мяса, теплые шкуры и, что самое тревожное, присутствие тех, кто всеми этими тупыми животными профессионально занимается. Звери сами по себе крайне редко ходят по сложным и запутанным нижним лабиринтам, а значит, где-то совсем рядом должны были находиться и пастухи. Те самые дунгаки. Мерзкие чёрные коротыши, вооруженные длинными духовыми трубками с ядовитыми стрелами, покрытыми смолой с трупным ядом. Словом, весь колоритный этнографический уют, с которым мне сейчас совершенно не хотелось близко знакомиться.

Извилистый проход, наконец, вывел наш отряд к полностью разрушенному участку древнего дренажа.

Я остановился и резко поднял сжатый кулак на уровень плеча. Все члены группы замерли позади меня почти одновременно и без лишних вопросов. Даже суетливый Ги умудрился замереть абсолютно тихо, слившись с серой стеной. Очевидный прогресс в нашем коллективе всё-таки имел место быть.

Сразу перед нами каменный пол обрывался, но не полностью, от стены до стены, иначе нам вообще нечего было бы сейчас обсуждать. Вдоль гладкой левой стены тянулся узкий карниз, мокрый и щербатый, неровный и местами густо покрытый бледной фосфоресцирующей слизью. Справа же зияла колоссальная трещина, и неверный факельный свет, сколько бы я ни пытался опустить руку с огнем ниже в пропасть, полностью терялся в клубящейся темноте, совершенно не доставая до невидимого дна. Далеко внизу яростно шумела и билась о камни ледяная вода. Она гремела где-то в глубине, настолько далеко, что этот монотонный рокот казался мне не звуком подземного потока, а размеренным дыханием вечно голодной пасти.

Я сглотнул. Во рту пересохло, а уставшее сердце толкнулось в ребра с удвоенной силой.

— Камень на этом карнизе нас удержит? — тихо спросила Молдра из-за моей спины.

Неун осторожно подошёл к самому краю обрыва. Он плавно опустил алебарду и несколько долгих мгновений слушал древнюю породу, впитывая малейшие вибрации.

— Удержит, но только частично, — наконец вынес он свой неутешительный вердикт.

Я решил уточнить.

— «Частично»? Речь о бездонной пропасти у нас под ногами…

— Полностью здесь не держит вообще ничего, — невозмутимо добавил ант, поворачиваясь ко мне.

— Большое человеческое спасибо. Поверь, мне от твоих правдивых слов стало уже гораздо легче на душе.

На самом деле всё было понятно и прозрачно. Выбор, предоставленный нам судьбой, опять оказался поистине королевским. Мы могли попытаться пройти по этому слизкому дерьму быстро, по одному, слепо надеясь на то, что мокрый, растрескавшийся карниз не решит внезапно продолжить свой многовековой обвал именно в ту секунду, когда на нём окажется кто-то из нас. Альтернатива — мы могли начать основательно страховаться ремнями, потратить на эту кропотливую возню драгоценное время и тем самым дать обозленным кинокефалам ещё больше реальных шансов подобраться к нам вплотную. Первый вариант отчётливо пах быстрой, с гарантированным размазыванием по острым скалам, смертью от падения в бездну. Второй вариант был ничем не лучше. Ничего нового. Сравнительная дегустация различных сортов дерьма продолжалась полным ходом, и конца ей пока не предвиделось.

Я медленно обернулся и посмотрел на Фэйю. Через связь стаи я физически чувствовал её изматывающую усталость и одновременно — её отчаянную, упрямую готовность идти дальше, невзирая ни на что. Затем я перевел взгляд на Зэна. Этот тоже стоял молча, его лицо превратилось в жесткую маску упрямства, он уже прикидывал цепким взглядом, где именно на этих голых стенах можно надёжно упереться ногами, кого из нас придётся хватать за шиворот в случае непредвиденного срыва. Молдра в самом хвосте колонны оставалась привычно спокойной, холодной и смертельно опасной, словно снятое с предохранителя оружие. Неун впереди терпеливо ждал моего окончательного решения, не выказывая никакой спешки. А Ги, плотно прижавшись к стене рядом со мной, дышал так мелко и тихо, как умеют дышать только профессиональные трусы, искренне и всей душой желающие, чтобы жестокая Вселенная временно приняла их за фрагмент каменной кладки.

Раньше, в своей прошлой, гораздо более простой жизни, я бы не раздумывая полез на этот гнилой карниз первым. Стиснул бы зубы, отключил мозги на пару томительных минут и проскочил бы опасный участок, ну или не проскочил бы… Какая разница? Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Потом, конечно, сидя в относительной безопасности, гордо назвал бы про себя эту непроходимую глупость настоящей смелостью. Очень удобная позиция, кстати. Смелость вообще слишком часто оказывается просто красивым объяснением для всех обыденных случаев, когда ты банально не успел вовремя подумать головой и здраво оценить все риски.

Но теперь всё изменилось. За моей спиной молча стояли живые люди, которых я при всём желании не мог хладнокровно списать со счетов как обычный расходный материал. Фэйа и Зэн уже плотно вошли в мою незримую стаю, стали неотъемлемой частью меня. Молдра оставалась… ну, она оставалась непредсказуемой Молдрой, смертоносной загадкой, которую нельзя было так просто терять в темноте. Неун надёжно и уверенно вёл нас сквозь этот мрак. И даже этот мелкий суетливый гоблин Ги, как ни противно было это признавать самому себе в данную секунду, вполне мог понадобиться нам живым и здоровым в самом ближайшем будущем.

— Сейчас я достану ремни, — принял я окончательное решение, отгоняя последние сомнения прочь, — Мы ими обвяжемся и медленно преодолеем этот путь со страховкой. Сорвётся кто-то один — мы его вытянем, а если двое-трое — полетим дружно вниз в компании. Так что смотрите под ноги и обвязывайтесь надёжно. Погибнуть в этой дыре мы всегда успеем, поэтому не будем торопить события. Давайте просто не сегодня.

Ги сразу же вскинул вверх свою тощую, костлявую руку.

— Ги очень лёгкий, хозяин. Ги может проскочить быстро, как пещерная мышь.

— Именно по этой самой причине, мой лопоухий друг, ты пойдёшь далеко не первым и совершенно точно не быстро. — Я криво усмехнулся, глядя на его испуганную вытянутую морду. — Мне абсолютно не нужен маленький, невероятно лёгкий и при этом совершенно мёртвый проводник на дне этой чертовой пропасти.

Ну правда, зачем мне лепешка из гоблина? Толку ноль.

— Ги всё понял, хозяин.

— Знаешь, я надеюсь, что когда-нибудь в далёком светлом будущем я услышу от тебя эту замечательную фразу и действительно в неё поверю…

Мы связали самые длинные ремни из нарезанных трофейных кожаных полос. Я лично, не доверяя никому, дважды проверил каждый затянутый жесткий узел, затем мы надёжно закрепили первый конец нашей импровизированной страховки на старой, вбитой намертво цвергской скобе, которая одиноко торчала из стены под толстым слоем бурого, склизкого налёта.

Я крепко взялся за скользкую кожу.

Дёрнул металлическую скобу на себя дважды, проверяя сцепку с камнем.

Потом рванул ещё раз, уже навалившись всем своим немалым весом и вкладывая всю силу мышц.

Древняя железка выдержала откровенное издевательство.

Из узкой щели в древнем камне тут же щедро посыпалась сухая рыжая пыль, неприятно забившаяся мне в ноздри и заставившая чихнуть. Отлично. Если эта ржавая деталь и собиралась коварно предать нас в самый неподходящий момент, отправив всех в бездну, то она явно решила сделать это немногим позже.

Неун молча перехватил свою огромную алебарду и первым, не оглядываясь, шагнул на мокрый скользкий карниз.

Принц антов ступил на узкий карниз, и у меня внизу живота немедленно свернулся ледяной ком от одного вида его массивной фигуры, нависшей над зияющей пустотой. Влажный камень под его ногами вёл себя предсказуемо, поскольку Неун распределял свой внушительный вес с неправдоподобной точностью. Древко алебарды упёрлось в стену, широкая ступня аккуратно встала ближе к внутреннему краю карниза, а закованное в хитиновую броню плечо лишь вскользь мазнуло по осклизлой гномьей кладке. Он продвигался вперёд без суеты, не тратя силы на лишние телодвижения, и довольно быстро миновал опасный участок, после чего надёжно затянул второй конец страховочного ремня за торчащий каменный зуб.

Без помощи этого гиганта мы бы гарантированно оставили в этой щели кого-то из людей. Мысль скользнула в сознание помимо моей воли, неприятная в своей обжигающей честности, и я сразу признался себе, что одним сорвавшимся трупом дело могло бы не ограничиться. Чем глубже мы погружались в недра, тем крепче укоренялось вынужденное доверие к нашему провожатому, и этот факт раздражал. Доверять кому-либо в Барзахе нельзя, а уж полагаться на существо чуждой биологии с алебардой и вовсе вредно для здоровья вдвойне. Тем не менее принц антов уверенно прокладывал маршрут, и каждое его решение пока оказывалось единственно верным.

Фэйа двинулась следом за ним. Я намеренно поставил её в цепочке перед гоблином, поскольку в случае непредвиденного срыва Зэн смог бы подстраховать девушку сзади, вытянув на страховочной обвязке, а уродца Ги я планировал перетащить на ту сторону хоть за длинные уши. Девушка намертво вцепилась побелевшими пальцами в натянутый ремень, сделала шаг на скользкий карниз и визуально словно сжалась в размерах. Она не стала ниже ростом, просто всё её напряжённое тело вытянулось в одну вибрирующую струну между влажно блестящей скалой и бездонной пустотой, где малейшая потеря равновесия неминуемо привела бы к гибели. Через связывающую нас стаю я отчётливо уловил, как сбивчивое дыхание застряло в её горле на полувдохе.

— Не смотри вниз, — приказал я вполголоса, стараясь не спугнуть её хрупкое равновесие. — Сверли взглядом плечо Неуна.

— Я и не смотрю, — выдохнула она сквозь стиснутые зубы. — Просто знаю что там пропасть.

Через нашу эмпатическую связь меня обдало ледяной волной её животного ужаса от созерцания чёрной бездны прямо под подошвами.

— Врать ты умеешь плохо, зато переставляешь ноги вполне себе бодро. Продолжай в том же духе.

Фэйа медленно выдавила из себя ещё один шаг, затем второй, пытаясь нащупать надежную опору. Тонкая подошва предательски скользнула по мокрой кромке карниза, и из-под пятки сорвалась горсть каменной крошки. Звук падающих камней гулко раскатился по трещине, мелкие осколки долго и сухо колотились о невидимые стенки, пока окончательно не потонули в далёком водяном грохоте. Девушка мгновенно замерла, вжавшись лопатками в скалу, а идущий следом Зэн резко подался вперёд, намереваясь поддержать её за плечо. Я предупреждающе вскинул руку, жёстко пригвоздив парня к месту, поскольку лишняя суета на карнизе гарантировала нам два трупа вместо одного.

— Восстанови дыхание, — произнёс я максимально ровным тоном. — Сделай ещё один шаг, только один.

Она послушно втянула сырой воздух, осторожно перенесла вес на ведущую ногу, выровняла ссутуленные плечи и возобновила движение вдоль стены. Девушка почти добралась до спасительного выступа перед антом, когда массивная плита под её правой, отстающей ногой с мерзким хрустом превратилась в пыль.

Пространство взорвалось хаосом в одну секунду.

Фэйа отчаянно рванулась вперёд, натянутый ремень со свистом хлестнул по моим раскрытым ладоням, и стоящий позади Зэн мёртвой хваткой вцепился в страховку. Замыкающая колонну Молдра молниеносно перехватила свободный хвост кожаной полосы. Меня дёрнуло к краю пропасти с такой невыносимой яростью, что правое плечо со смачным хрустом врезалось во влажную стену. Разодранная кожа на ладони немедленно вспыхнула ослепительной болью, словно кто-то с наслаждением провёл по живому мясу раскалённым металлическим прутом. Я грубо и без всякого изящества вогнал поток Ци прямо в пальцы и предплечье, заставляя сухожилия окаменеть, лишь бы мышцы не разжались под тяжестью сорвавшегося тела. Всё моё сознание схлопнулось до единственного приказа, стучащего в висках набатом. Надо держать!

Грубая кожа нашей связки безжалостно резала руки до самых костей, а подошвы неумолимо скользили по влажной грязи к обрыву. Древний камень под моими ногами крошился мелкими и подлыми крупинками, грозя в любую секунду отправить следом за девушкой весь остальный отряд. Мой сфокусированный взгляд выхватывал из полумрака только натянутую струной полосу, скользкий край карниза и зависшую над бездной Фэйу, которой не хватило буквально половины шага до широкого выступа. Неун огромной лапой сгрёб её за воротник куртки, Зэн позади меня навалился всем весом на спасительный ремень. Вся эта возня выглядела нелепо, но мы сообща не позволили человеку сгинуть в чёрной пасти пропасти.

Спустя пару долгих секунд Фэйа перевалилась через край и рухнула на твёрдую поверхность.

Она тяжело привалилась спиной к скале, согнулась пополам и принялась судорожно заглатывать спёртый воздух, словно выброшенная на берег рыба. Через ментальный контур стаи я ощущал, как её дрожащее сознание пульсирует истеричным ритмом совсем рядом с непроницаемым разумом анта. Мозг автоматически зафиксировал её текущее состояние. Физически она в полном порядке, но психика на грани срыва, бедро ушиблено ещё сильнее, но главное условие выполнено. Жива.

— Я прошла, — хрипло выдавила она, пытаясь унять дрожь.

— Вижу, — сухо отозвался я, с огромным трудом разжимая онемевшие пальцы. — Идём дальше…

Следующим испытывать удачу Ги.

Гоблин уставился на змеящийся вдоль стены карниз с тем первобытным ужасом, с каким приговорённый рассматривает эшафот в день собственной казни. Губы зеленокожего беззвучно шевелились в неслышной молитве, короткий лук он судорожно прижимал к груди, и я буквально физически ощущал, как его крошечный мозг перебирает фантастические варианты перемещения по воздуху. К великому сожалению для Ги, рядом возвышался я — человек крайне недобрый, смертельно уставший и жизненно заинтересованный в сохранении его навигационных функций до конца маршрута.

— Сделай шаг, — процедил я, наматывая на кулак освободившийся ремень.

Он обречённо переставил корявую ногу.

— А теперь второй шаг, и желательно в том же направлении.

— Ги может идти сам, добрый хозяин, — жалобно пискнул он, бросая на меня умоляющие взгляды.

— Я ни секунды в тебе не сомневаюсь, и именно поэтому натягиваю этот чёртов ремень.

Гоблин обиженно засопел приплюснутым носом, преодолел ещё пару метров и на самой середине маршрута предсказуемо потерял сцепление с камнем. Он не рухнул в пропасть сразу, но левая нога поехала в пустоту, заставив уродца пронзительно взвизгнуть и отчаянно заскрести грязными ногтями по мокрой скале. Я резким рывком дёрнул страховку на себя, Зэн сзади немедленно добавил мышечной тяги, а стоящий на той стороне Неун спокойно вытянул вперёд свою длинную алебарду. Гоблин мёртвой хваткой вцепился в подставленное древко, повиснув над бездной жалким скулящим комком.

— Я не давал тебе команды подыхать! — рявкнул я.

— Ги изо всех сил старается, справедливый хозяин! — заверещал он, подтягивая тело вверх.

— Тогда старайся молча, пока нас не услышали все твари этого подземелья.

Остаток пути он преодолел практически на четвереньках, не отпуская алебарду, размазывая слизь по камням, зато добрался до широкого выступа в полном порядке. Я внутренне согласился счесть этот цирковой номер приемлемым результатом, пусть со стороны он и выглядел максимально убого.

Зэн двинулся следующим и пересёк опасный участок тяжело, сжав челюсти, но не проронив ни единого звука. Он явно отчаянно трусил, однако не показал этого и ноги переставлял уверенно, страховочный ремень сжимал грамотно, а его сфокусированный взгляд цеплялся исключительно за надёжные уступы.

— Теперь ты, — приказал я тёмной эльфийке. — Я последним пойду.

Она подняла бровь и внимательно на меня посмотрела, но спорить в боевой обстановке не стала.

Молдра ступила на влажный камень с таким ледяным безразличием, словно зияющая пустота и грохочущая внизу вода являлись для неё досадными, но совершенно бытовыми неудобствами. Через тонкие нити эмпатической связи я прекрасно улавливал её внутреннее напряжение, но внешне тёмная эльфийка сохраняла ту степень высокомерной собранности, которая в обычных условиях вызывает острое раздражение.

Только когда её изящная нога уверенно опустилась на дальний безопасный выступ, я позволил себе вытолкнуть из лёгких застоявшийся воздух.

— Я так понимаю, что обошлось без потерь? — поинтересовался я, разминая затёкшую спину.

— Пока что все дышат, — ровным тоном констатировала Молдра, опираясь на копьё.

— Твоя уникальная способность портить хорошие новости одним словом заслуживает отдельной награды.

— Это не новости, а лишь временно отложенное состояние смерти, — парировала она, даже не моргнув. — Давай к нам, Айвенго.

И шагнул на карниз. Преодолеть его оказалось намного проще самому, чем смотреть на то как по нему перебираются члены группы.

Когда я оказался на другой стороне. Молдра смерила меня взглядом, и быстро осмотрела.

— В порядке я, — сказал ей на это я, почувствовав себя неудобно.

Остатки нашей измотанной группы категорически не желали двигаться дальше.

Этот очевидный факт прекрасно считывался без всякого эмпатического контура. Фэйа безвольно прислонилась мокрым плечом к каменной стене, проталкивая воздух в спазмированные лёгкие. Зэн угрюмо опустил подбородок на грудь, с тихим хрустом разминая плечо. Гоблин, разумеется, уже начал плавно сгибать кривые колени, намереваясь пристроить тощий зад на ближайший плоский валун. Признаться честно, я сам испытывал дикое желание рухнуть на холодный камень, прикрыть веки и хотя бы на пару минут перестать исполнять роль вожака, обязанного ежесекундно решать, в какую именно задницу нам предстоит ползти дальше.

— Всем стоять и не расслабляться, — сухо бросил я.

Ги смешно застыл в нелепом полуприседе, словно его поразило параличом.

— Добрый хозяин, Ги только на одно короткое мгновение пристроит кости…

— Нет, двигаемся дальше.

Я активировал карту меча и перерубил страховочный ремень. Отряд тяжело зашагал во мрак.

Миновав опасную трещину, мы заметили, что бесконечный каменный ход постепенно становится заметно суше и шире. Журчащая вода послушно стекала в узкие боковые канавки, вырубленные древними мастерами, пористая порода под ногами сменилась плотным базальтом, а пятен тускло светящегося мха на сводах стало ощутимо больше. Первым радикально изменился состав окружающего воздуха. Место въедливой вони дренажной гнили занял совершенно иной аромат, густой, тёплый и подчёркнуто животный. Мои рецепторы безошибочно вычленили запах шерсти, свежего навоза, едкого дыма и прогорклого старого жира. После ледяного дыхания заброшенного водоотвода этот мерзкий букет вдруг показался мне невероятно уютным и почти домашним, за что я немедленно и искренне себя возненавидел. Если вонь чужого дерьма начинает восприниматься организмом как признак безопасности, значит, уровень стресса уверенно дошёл до той стадии, где психику пора сдавать в капитальный ремонт хорошему специалисту.

Вскоре на уплотнившемся грунте проступили отчётливые следы.

Это были широкие, увесистые вмятины, продавленные глубоко в податливую грязь у правой стены туннеля. Я разглядывал их и понимал, что это не привычные копыта, а плоские, расплющенные отпечатки массивных подземных животных, которые двигались организованной цепочкой и периодически тёрлись толстыми боками о шершавый камень. На уровне моего плеча за острый выступ зацепился вырванный клок жёсткой серой шерсти. Чуть ниже, в узкой трещине, обнаружился застрявший ком тщательно пережёванного мха, с которого всё ещё капала мутная влага.

Гоблин резко затормозил и уселся на корточки рядом с находкой, проявив удивительную для него самостоятельность. Он настороженно принюхался к клочку шерсти, осторожно потыкал грязным пальцем в отпечаток следа, а затем брезгливо отдёрнул руку и вытер её о свою замызганную штанину. Это показательное проявление чистоплотности выглядело исключительно комично, учитывая общее катастрофическое состояние его одёжки.

— Это рофы, могучий хозяин, — сиплым шёпотом доложил Ги, не сводя чёрных глаз с продавленной грязи. — Прошли совсем недавно, след ещё совсем свежий.

— Насколько именно свежий? — потребовал я уточнения, чувствуя, как по спине пополз неприятный холодок напряжения.

— Стадо прогнали меньше часа назад, так что пастух вполне способен топтаться в соседнем проходе.

— Неплохой прогноз, — я снова призвал системный полуторник.

Неун бесшумно придвинулся ближе, плавно опустился на одно колено и принялся изучать цепочку следов с той непрошибаемой каменной сосредоточенностью, которая уже начинала вызывать у меня почти дружеское раздражение. Гигант аккуратно подцепил лезвием алебарды край смятой грязи, растёр её по металлу и медленно перевёл тяжёлый взгляд во мрак туннеля.

— Это не пустой проход, а нахоженная тропа.

— Скотогонный маршрут? — спросил я, прикидывая варианты как обойти опасность и никого не встретить по пути.

— Скорее полноценная сторожевая линия, если предположить, что местные хозяева не полные идиоты.

Я хмыкнул.

— Давай лучше предположим, что в этой дыре даже карликовые коровы гуляют с вооружённой охраной.

Расклад мгновенно обрёл кристальную ясность. Наш отряд вывалился из гниющей водосточной кишки не на безопасный нижний ярус, а прямиком на чужую хозяйственную магистраль. Присутствие рофов сулило свежее мясо, тёплые шкуры и призрачный шанс пополнить истощённые запасы. Наличие пастуха гарантировало нам ценного языка, свежие сведения и одновременно проблему, которую нельзя проигнорировать при всём желании. Если надсмотрщик срисует нас первым, то местная дунгакская деревня узнает о незваных гостях задолго до того, как мы успеем выбрать удобную сторону для скрытного подхода. Но если мы сумеем обнаружить его раньше, то диалог обещал стать исключительно плодотворным. Кровавым, грязным, омерзительным, зато невероятно полезным для выживания. В последнее время характеристика «грязный, зато полезный» вообще стала лучшим описанием практически любого моего плана.

— Перестраиваем боевой порядок, — распорядился я. — Неун идёт в авангарде прямо по следу, но двигается максимально плавно. Фэйа непрерывно сканирует поверхность пола и стены на предмет сюрпризов. Зэн прикрывает её со спины и держится рядом. Молдра замыкает хвост и обеспечивает абсолютную тишину. Ги…

Мой уродец мгновенно напрягся всем телом.

— … ты немедленно открываешь рот, если улавливаешь присутствие рофов, шарканье пастуха, свисток или шаги.

— Ги всё понял, великий хозяин, — закивал он головой.

Мы продолжили движение, ступая по камням значительно тише, чем прежде. Горящие факелы мы загасили, чтобы не выдать своё присутствие. Массивные следы рофов упрямо тянулись вдоль правой стены, временами сливаясь в однородное грязное месиво в тех местах, где неповоротливые животные топтались на месте или получали приказ развернуться. На уровне глаз я мимоходом зафиксировал тонкую зарубку на камне, а чуть дальше подошва ботинка скользнула по обрывку верёвки, сплетённой из сухих жил. Окружающее пространство насквозь пропахло чужим бытом. Низким, пропитанным жестокостью, сугубо подземным, но всё-таки организованным бытом, а не случайной звериной тропой.

Из темноты впереди внезапно вынырнуло ритмичное сопение.

Звук ударил по ушам тяжело, словно кто-то прогонял воздух через кузнечные меха. Сразу за ним по туннелю раскатилось тягучее шарканье крупного тела о шероховатый гранит, затем эхо донесло тихий щелчок раздавленного под босой ногой камешка, и финалом прозвучал короткий свист. Именно таким коротким свистом обычно подгоняют тупую скотину, когда панически боятся шуметь слишком громко.

Я резко вскинул сжатый кулак над плечом.

Вся наша измотанная компания синхронно вросла в пол, прекратив даже дышать.

На этот раз судьба выдала нам не только отпечатки копыт рофов в грязной луже. Похоже, что мы вышли точно на пастуха.

Я держал поднятый кулак ровно до тех пор, пока налитое тяжестью плечо не начало тянуть от долгой неподвижности. Тело настойчиво напоминало, что после недавнего упражнения на мокром карнизе со страховочным ремнём содранные мозоли следовало бы поберечь, а не превращать их снова в рабочий инструмент моего передвижного цирка имени выживания. Я прислушивался, как впереди, во мраке каменного рукава, тяжело и влажно сопело.

Источник звука находился не близко, но каждая новая волна звуков прокатывалась по сухой трубе тоннеля, ударялась о базальтовые своды и долетала до нас. Вместе с ней шло едва уловимое животное тепло. К влажному сопению примешивалось монотонное шарканье массивной туши о шершавый камень и редкое сухое цоканье плоских копыт. После каждого такого удара по породе я непроизвольно втягивал голову в плечи.

А затем темноту разорвал короткий свист.

Этот свист резанул пространство настолько тонко и буднично, что у меня моментально стянуло кожу между лопатками от дурного предчувствия. Совершенно обыденная хозяйская команда скотине. Дикий зверь опасен своей непредсказуемой первобытной яростью, тогда как хозяин зверя несёт в себе смертельную угрозу из-за наличия оружия, чёткого распорядка и неизбежного присутствия других таких же ублюдочных скотоводов в ближайших окрестностях.

Ги вжался в стену прямо у моего бедра настолько плотно, что голой ногой я ощутил мелкую дрожь его костлявого плеча. Пожалуй, впервые за всё время нашего знакомства у меня не возникло жгучего желания немедленно отвесить ему профилактический подзатыльник. Доведённая до абсолютного ремесла трусость иногда перерождается в своеобразный талант, а у нашего лопоухого проводника подобных талантов обнаруживалось угрожающе много. Подавляющее большинство его навыков предсказуемо сводилось к поразительному умению заранее угадывать, с какой именно стороны прилетит очередная смертельная неприятность.

Я медленно, стараясь не шуршать экипировкой, опустил затёкшую руку и двумя пальцами ткнул его в дрожащее плечо.

Гоблин резко развернул ко мне вытянутую морду и широко раскрыл рот, явно собираясь обрушить на меня подробную лекцию о своих невыносимых душевных страданиях. Я жёстко прижал указательный палец к губам. Ги захлопнул пасть с такой готовностью, словно всю сознательную жизнь только и мечтал о железной дисциплине, строевой подготовке и беспрекословном исполнении команд.

Хороший мальчик, почти одомашненный, жаль только, что продолжает регулярно косячить.

Я наклонился к его торчащему уху.

— Сколько их там? — почти одними губами спросил я.

Ги ответил не сразу. Он вытянул шею, слегка приоткрыл пасть, видимо, для лучшего улавливания звука, полностью перестал дышать и замер. В этот момент гоблин напоминал грязную, невероятно нервную ушастую антенну, настроенную на приём сигнала из мрачного царства свежего навоза, жёсткой рофьей шерсти и вероятной скорой и лютой смерти.

— Один пастух, хозяин, — прошептал проводник настолько тихо, что я скорее прочитал эти слова по судорожному движению его губ. — Один роф идёт впереди. Может быть, второй топчется дальше, за каменным поворотом, но Ги слышит только одного близко. Пастух щёлкает языком. Это дунгак. Точно дунгак.

Я, контролируя каждый мускул, выдохнул и отыскал взглядом маячившую впереди широкую неподвижную спину Неуна. Принц антов замер чуть левее, практически полностью сливаясь с шершавой тёмной стеной. Он держал тяжёлую алебарду с таким монументальным спокойствием, словно наша измотанная компания не пряталась в сырой каменной дыре между преследующими нас псоглавцами и вооружёнными подземными скотоводами, а неспешно выбирала направление для приятной послеобеденной прогулки.

В этом здоровенном бронированном засранце меня до нервной чесотки раздражало именно его абсолютное спокойствие. Злили не пугающие габариты даже или смертоносная алебарда, и не чуждая биология и даже не тот унизительный факт, что без его вмешательства мы бы уже пару раз гарантированно легли всей группой. Бесило то, насколько комфортно принц антов чувствовал себя в ситуации, где любому нормальному живому существу полагалось отчаянно материться и бояться.

Находившаяся в самом хвосте нашей жидкой колонны Молдра едва заметно сместилась, и через ментальную связь стаи я ощутил это хищное движение за долю секунды до того, как уловил его краем глаза. Копьё ещё не пошло в работу, но чёткое решение убивать уже сформировалось и лежало на самой поверхности сознания — кристально чистое, математически простое и пугающе красивое в своей откровенной практичности. Тёмная эльфийка, верная своим привычкам, никогда не тратила драгоценные силы на бессмысленную суету. Бесшумно снять обнаруженную цель, не позволить ей поднять тревогу, убрать тело с дороги и немедленно двинуться дальше. В её холодном разуме подобные тактические задачи наверняка сидели чем-то вроде аксиом. У меня же рядом с этими правильными кровавыми правилами тяжёлым грузом лежали живые люди, накопленная усталость, вечно мешающая дурацкая совесть, возможная полезность захваченного пленного и стойкое физическое предчувствие, что любой так называемый «быстрый вариант» останется быстрым ровно до момента столкновения с первой же непредвиденной проблемой.

Не имел я ни малейшего тактического права сейчас просто ломануться вперёд напролом и устроить весёлую кровавую мясорубку в тесном пространстве тоннеля. Слишком много уставших своих за спиной и мало места для манёвра. И слишком велик шанс угробить весь отряд из-за одной решительной и, как обычно водится в подобных случаях, совершенно идиотской лобовой атаки.

Я поднял руку, показал Неуну два пальца, затем плавно указал на грязный пол и медленно, с усилием сжал кулак, требуя остановиться и ждать. Принц антов в ответ едва заметно наклонил свою массивную голову. Понял. Или, по крайней мере, убедительно сделал вид, что принял команду. С этим бронированным насекомым иногда было дьявольски трудно отличить эмоциональные реакции, поскольку хитиновая мимика по уровню дружелюбной выразительности не превосходила глухую кирпичную кладку в старой цвергской стене.

Затем я плавно обернулся к Молдре. Коротким рубленым жестом я указал пальцем на собственное горло, а затем поднёс воображаемую трубку к лицу, имитируя духовое ружьё. Тёмная эльфийка молча сместила центр тяжести и чуть изменила хват на древке копья. Этого микроскопического движения оказалось вполне достаточно для подтверждения. Если подземный пастух дунгак потянется к своему духовому оружию или попытается сунуть в рот сигнальный свисток, этот день станет для него последним.

Ги перехватил мой направленный на него взгляд и судорожно затряс лопоухой головой ещё до того, как я успел сложить пальцы в очередной командный жест.

— Ги ни за что не пойдёт первым, хозяин… — выдохнул гоблин почти неслышно.

В этой отчаянной фразе прозвучало столько искренней, глубоко выстраданной убеждённости в собственной правоте, что я невольно оценил масштаб его паники.

— Ги очень полезный сзади. Максимально полезный. Сзади спине спокойнее и ушам лучше слышно. Ги прикроет из лука…

— Раз сзади, значит, будешь внимательно слушать, — прошептал я прямо в его дрожащее ухо, чувствуя кислый запах гоблинского пота. — Если услышишь второй свисток, характерный звук трубки или чужие шаги, немедленно даёшь мне знать. Только давай договоримся, чтобы без пронзительного визга, дурацких героических прыжков в сторону и без попыток спасти свою ценную задницу.

Проводник судорожно закивал.

— Ги всё понял, хозяин, — заверил он, часто моргая. — Ги будет тихий и незаметный, как высохший мёртвый гриб.

— Вот именно мёртвым тебе становиться пока не надо, — едва слышно пробормотал я, отстраняясь от него. — На сегодня мне уже вполне достаточно сомнительных мёртвых перспектив.

Я убрал руку от стены, подал знак остальным, и мы медленно двинулись вперёд во мрак.

Неун безмолвно пошёл первым. Спустя пару секунд я снова поймал себя на неприятном. Я снова смотрел не столько за ситуацией в опасном тоннеле, сколько заворожённо следил за принцем антов. Для существа его подавляющих размеров принц двигался просто возмутительно тихо и аккуратно. Пятка тяжёлой алебарды то едва ощутимо касалась неровного пола, то мягко ложилась на боковую стену. Каждое действие было выверенным и работало на опережение не хуже высокотехнологичного разведывательного щупа. Глухой камень отвечал разумному насекомому неслышной человеческим ухом вибрацией, выдавая скрытые пустоты под стёсанными плитами, опасные трещины и предательски рыхлые участки грунта. Я мог лишь молча позавидовать этому недоступному мне умению слушать породу. Из всех доступных сверхспособностей у меня пока лучше всего получалось вступать в долгосрочные договорные отношения с собственной болью, хронической усталостью и регулярно возникающим желанием послать всю эту враждебную экосистему куда подальше.

Пространство тоннеля впереди расширялось крайне неровно и хаотично. Складывалось стойкое ощущение, будто этот проход не строили, а долго и упорно выгрызали из твёрдой породы, медленно приспосабливая габариты каменной кишки под неизвестные цели. Под нашими ногами вместо влажной каменной крошки начал попадаться плотный утоптанный грунт, обильно перемешанный со спрессованным навозом и жирной скользкой глиной. Боковые стены на уровне моей груди оказались неприятно залоснившимися от постоянного трения огромных шерстяных боков. Тошнотворная вонь стала заметно гуще. Запах прелой шерсти, въевшийся чад дыма, извечная подземная сырость, кислый аромат пережёванного пещерного мха и давящее тяжёлое животное тепло наполнили застоявшийся воздух настолько плотно, что я вынужденно начал дышать через рот, но всё равно отчётливо чувствовал этот мерзкий букет на языке.

Уют, мать его. Настоящий обжитой подземный, скотский, организованный уют.

Сразу за ближайшим поворотом что-то массивно и грузно переступило невидимыми ногами. Камень под невероятно крупной тушей глухо и протяжно отозвался вибрацией в пол. Я замер на месте, вскинув левую руку со сжатым кулаком. Растянутая группа остановилась следом за мной практически без запаздывания. В этот раз даже дёрганый Ги не наступил мне на отставленную пятку, и это уже можно было смело считать маленькой, но важной победой цивилизации над врождённым гоблинским хаосом.

Я прижался щекой к холодному камню и осторожно выглянул из-за неровного выступа стены.

Роф оказался крупнее, чем я рассчитывал встретить в этом тесном каменном тоннеле. Приземистая туша стояла к нам боком, перекрывая собой почти весь проход, и даже в тусклом, мертвенном свете настенного мха я отчётливо различал тёмные пятна на серой косматой шерсти. Массивная голова с витыми рогами тяжело опустилась к полу, широкие мокрые губы с чавканьем слизывали с камня бледную поросль, а короткие ноги, совершенно нелепые под такой чудовищной массой, упирались в грунт с упрямством монолитного камня. Веса в этой подземной скотине заключалось столько, что ей совершенно не требовалось нас атаковать. Ей было достаточно просто испугаться, дёрнуться вслепую и размазать кого-нибудь по стене, а дальше физика сделала бы всю работу без всякого злого умысла.

Пастух замер рядом с животным, выбрав позицию чуть впереди, ровно у края бокового ответвления.

Дунгак оказался низким, кряжистым и собранным, совершенно не напоминавшим случайного бродягу, уныло бредущего за потерявшейся коровой. Тёмная, словно задублённая кожа на его лице и руках матово проступала из-под грубой серой накидки, сшитой из шкур, а посаженная почти без шеи остроухая голова с жёсткими грязными волосами и хищным крючковатым носом придавала ему сходство со злой, голодной птицей. Я скользнул взглядом по его поясу, отметив массивный нож, вырезанный из кости свисток и тугой кожаный футляр для метательных дротиков. Длинную духовую трубку коротышка держал в руке, лениво опустив её к земле, словно простую пастушью палку, и эта расслабленность кричала о его навыках громче любой системной справки.

Он был готов убивать. И похоже, что с самого рождения. В этих тёмных влажных коридорах продолжали дышать только те, кто не расслаблялся ни на секунду. Вполне себе рабочая жизненная стратегия, заслуживающая уважения, если бы только нам не предстояло прямо сейчас проверять её на прочность своими собственными черепами.

Я привычно свёл фокус на фигуре дунгака, искренне надеясь вытянуть из Системы хоть крупицу полезной информации о противнике, но перед внутренним взором развернулась лишь мутная, издевательски куцая строчка с параметрами, от вида которой захотелось пробить интерфейсу с ноги.

Дунгак. Юнит. Ранг F. Уровень 3.

Исчерпывающе и глубоко. Что здесь ещё сказать? Передо мной стояла вооружённая подземная тварь с духовой трубкой и отравленными дротиками. Был он один, что означало лишь то, что в соседних отсеках бродят его друзья, родственники и коллеги по опасному бизнесу, готовые популярно пояснить незваным гостям правила нахождения в чужом хозяйственном блоке.

Пастух резко щёлкнул языком, разбивая тишину тоннеля. Роф утробно фыркнул, оторвал морду от камня и тяжело повёл рогами в нашу сторону, заставляя холодный комок сжаться у меня в животе.

Тупая скотина ещё не могла нас рассмотреть в густой тени, зато ароматы недавней крови, кислого пота, застоявшегося дренажа вперемешку с запахами анта, эльфийки и перепуганного гоблина складывались в настолько яркий букет, что проигнорировать его животное уже не могло. Я не оборачивался, но спиной почувствовал, как Фэйа на долю секунды перекрыла дыхание, Зэн бесшумно перенёс вес на одну ногу, приготовившись к рывку, а Молдра вся превратилась во взведённую до предела пружину.

Изменение в поведении подопечного не укрылось от дунгака. Он медленно повернул голову, вслушиваясь во мрак, и плавно потянул духовую трубку вверх — без малейшей паники, с деловитостью профессионала, привыкшего сначала пускать в ход оружие, а уже потом выяснять, кто нарушил покой его животных.

Идеальный момент для тихого броска окончательно испарился, так и не успев родиться.

Я коротко выбросил два пальца вперёд, запуская механизм.

Неун шагнул первым, и назвать его движение атакой не повернулся бы язык. Принц антов текуче сместился из густой тени в центр прохода, и в следующее мгновение тяжёлое лезвие его алебарды легло поперёк коридора прямо перед влажным носом рофа, отсекая махине пространство для разгона. Скотина судорожно вздрогнула всем массивом туши, хрипло втянула затхлый воздух и шарахнулась было в сторону, но Неун намертво впечатал конец древка в каменный пол, перекрывая траекторию так плотно и надёжно, словно всю жизнь занимался регулировкой движения крупного рогатого скота в узких забоях.

Дунгак среагировал на движение с пугающей скоростью.

Он крутнулся на месте, вскидывая длинную трубку к губам, и краем глаза я уловил, как за моим плечом неуловимо меняется наклон древка в руках Молдры. Короткий выпад оказался настолько выверенным, что пастух даже не успел набрать воздух в лёгкие. Плоскость широкого наконечника с сухим треском впечаталась коротышке в запястье, выбивая оружие из онемевших пальцев, и трубка с гулким стуком покатилась по неровным камням.

Я рванул вперёд, не дожидаясь, пока он опомнится.

Опорная нога мгновенно поехала по скользкой навозной жиже, а мозг успел подкинуть совершенно идиотскую мысль о том, что свернуть шею в подземном скотомогильнике из-за куска свежего дерьма — это слишком даже для моей яркой биографии. Ступня чудом нашла упор в выбоине, я вытянул траекторию одним длинным, стелющимся прышком и всем весом впечатался плечом в грудь пастуха.

Дунгак показался мне сплетённым из жил и камня.

Он не рухнул от толчка всей моей массой, как я рассчитывал. Только тяжело просел, упёрся короткими ногами в грязный пол и с глухим рыком попытался уйти вниз, выкручиваясь из захвата. Для своих габаритов коротышка оказался до неприличия плотным. Не живое существо, а туго скрученный канат из сухожилий и дурных намерений, которому по ошибке приделали голову и руки.

Я сграбастал его за край накидки, но пальцы соскользнули по засаленной шкуре. Дунгак почти вырвался, дёрнув свободную руку к поясу. Там у него болтались нож, костяной свисток, футляр с дротиками и, зная местную любовь к сюрпризам, наверняка ещё половина подземной оружейной лавки.

— Руки! — выдохнул я, наваливаясь на него грудью и коленом.

Пастух ответил ударом головы, однако тот пришелся без всякого вреда мне в грудь, но мелких противников стоит уважать хотя бы за то, что им удобнее бить снизу. Естественно, я не отпустил.

Пальцы сомкнулись на его шее, правая нога нашла упор, а через предплечья в кисти с неприятным усилием пошла Ци. Не ровным потоком для медитаций, а грубой аварийной подпоркой, которую я вогнал в мышцы, будто забивал клин в расшатавшуюся дверь. Руки налились тяжестью, боль в содранных мозолях обострилась, зато хватка перестала расползаться.

Дунгак снова дёрнулся к поясу.

Сзади неслышно скользнула Молдра. Я не увидел её движения, но через стаю почувствовал её холодный рывок. Листовидный наконечник копья не проткнул пастуху шею, хотя тёмная эльфийка наверняка предпочла бы именно этот простой вариант. Вместо этого древко с сухим стуком ударило по локтю дунгака, сбивая руку.

Пастух зашипел, выгнулся и попытался укусить меня за запястье.

— Да что ж вы все здесь такие зубастые… — процедил я.

За спиной тонко, но по делу пискнул Ги:

— В рукаве, хозяин! У него в рукаве игла!

Я не стал выяснять, как он это разглядел. Такие вопросы задают когда, есть лишнее время и уверенность в завтрашнем дне, а у меня не наблюдалось ни того, ни другого. Я резко вывернул правую руку дунгака и услышал сухой металлический щелчок. Из складки грязного рукава выскользнула тёмная игла стрелки для духовой трубы. Пастух перехватил её пальцами и пропорол воздух в сантиметре от моей кожи.

После этого всякая терпимость к местному ядовитому рукоделию закончилась. Я впечатал запястье дунгака в камень. Один раз. Второй. На третий игла вылетела из разжавшихся пальцев и упала в грязь, оставляя за собой чёрный маслянистый след.

— Хороший мальчик, Ги, — выдохнул я, вдавливая пастуха лицом в пол. — Если выживем, разрешу тебе гордиться собой… Минут пять…

— Ги уже гордится, хозяин, — прошептал гоблин, благоразумно оставаясь на расстоянии.

Проблема заключалась в том, что рофу наша возня окончательно перестала нравиться. Животное мотнуло тяжёлой башкой, глухо фыркнуло и попыталось сдать назад, но упёрлось крупом в стену. Туша дёрнулась вбок, шерстистый бок прошёлся по камню с таким звуком, словно по стене протащили мокрый мешок обёрнутый в нождачную бумагу. Неун выставил алебарду перед его мордой, перенёс вес на отставленную назад ногу и удержал скотину на расстоянии. Но я видел, как напряглись его руки и как под ногами захрустела каменная крошка.

Если роф сорвётся, нас просто размажет по этой кишке. Без интриги, красивого боя и системных логов. Тупая рогатая физика.

— Ги, как эту скотину успокоить? — прошипел я, заламывая дунгаку руку.

— Свистулька, хозяин, — сразу отозвался гоблин. — Они слушаются свистульки. Но если Ги свистнет неправильно, роф испугается ещё сильнее.

— Тогда не свисти.

— Ги и не собирался, хозяин.

Пастух подо мной резко втянул воздух носом и попытался выдавить короткий звук сквозь стиснутые зубы. Не полноценный крик и не чистый свист, но даже этого хватило, чтобы я с силой впечатал его челюсть в камень. Молдра одновременно прижала холодный металл наконечника к его горлу, а Зэн одним шагом перекрыл боковое ответвление, куда дунгак, видимо, собирался рвануть.

Звук всё-таки раздался. Пусть негромкий, но каменные коридоры разносили любой шум с такой старательностью, будто состояли в сговоре со всеми, кто желал нам смерти. Сигнал ударился о поворот, распался на эхо и пополз дальше, в сторону хозяйственных проходов, где могли оказаться другие дунгаки.

Мы все замерли.

Роф тяжело сопел перед Неуном. За поворотом вода с редким звоном капала в каменную выемку. Фэйа дышала неглубоко, стараясь не шуметь, а Зэн держал нож, готовый встретить всё, что полезет из бокового хода. Молдра молчала, её копьё у горла пастуха говорило само за себя.

Ответного свиста не последовало.

Теоретически… Это было хорошо, наверное. На практике же мы просто не знали, услышали нас или нет. А неизвестность в этих тоннелях имела дурную привычку сначала терпеливо сидеть в темноте.

— Успел подать сигнал? — тихо спросила Молдра, буравя на пастуха взглядом.

— Не знаю, — ответил я, и сам поморщился от того, как паршиво это прозвучало. — Поэтому всё надо сделать быстро.

Я перевернул дунгака на спину, наступил ему коленом на грудь и наконец смог его рассмотреть. Широкое, грубое лицо с мелкими шрамами у рта и на скулах. Выдвинутая вперёд челюсть, треснувшие губы, из носа течёт тёмная кровь. Взгляд, направленный на меня снизу, обещал столько вариантов мучительной смерти, что без всякого перевода становилось ясно, как тепло нас встретит местная диаспора животноводов.

Я срезал с его пояса костяной свисток, футляр с дротиками и короткий нож. Нож кинул Зэну, дротики протянул Ги, а свисток сунул себе за ремень — доверять лопоухому энтузиасту управление рогатой тушей я не собирался. Ги принял футляр на вытянутой руке, двумя пальцами, словно дохлую змею.

— Отравленные? — спросил я.

Гоблин осторожно понюхал край кожаной крышки, скривился и отодвинул футляр подальше от лица.

— Да, хозяин. Трупная смола. Дрянь. Попадёт в кровь — будет жар, гниль и много вони. Ги не советует…

— Спасибо. Я как раз собирался узнать твоё мнение.

— Это очень плохой яд, хозяин, — почти искренне обиделся он. — Ги разбирается.

Молдра нетерпеливо стукнула древком по камню. Правильно. Времени у нас оставалось в обрез.

— Переводить сможешь? — спросил я.

Гоблин сглотнул и осторожно присел рядом с пленником. При этом он устроился так, чтобы между ним и зубами дунгака гарантированно находились моё колено и меч.

— Ги знает часть их слов, хозяин. Дунгаки часто ругаются на гоблинов. Ги много слышал. Очень богатая речь, если хозяину интересно.

— Меня сейчас интересует не фольклор. Мне нужны их дозоры, деревня и дорога дальше.

— Ги понял…

Я наклонился к пленному ближе. Запах от него шёл тяжёлый, кислый — смесь очажного дыма, мокрой шерсти и старого пота. Ничего нового для этого угла подземного мира, но вплотную всё это било в ноздри особенно убедительно.

— Слушай сюда, пастух, — произнёс я медленно, чтобы Ги успевал переводить по кускам. — Сейчас мой лопоухий специалист по связям с общественностью задаст тебе несколько вопросов. Ответишь быстро и правильно, получишь шанс продолжить дышать. Начнёшь визжать, тянуть время или играть в героя, и эльфийка рядом решит вопрос самым простым способом.

Я языка не знал, но даже мне было ясно, что Ги переводил паршиво — с шипением, кашлем и какими-то утробными звуками, но суть я уловил. Дунгак, кажется, тоже. Пленный на секунду перестал дергаться и скосил глаза на Молдру. Тёмная эльфийка даже позу не сменила. Просто стояла рядом, водя наконечником копья у его кадыка, и одного её вида вполне хватало вместо любых воспитательных лекций.

— Сколько их в деревне? — спросил я.

Ги проскрежетал вопрос. Пастух выдавил ответ почти сразу — коротко и зло, словно выплюнул острый камень.

— Говорит, деревня маленькая, хозяин, — осклабился гоблин. — Десять взрослых. Может, двенадцать.

— Врет, — ровным голосом уронила Молдра.

Я посмотрел на пленника без тени удивления. Ну разумеется. Крохотный уютный хутор на десять мирных пастухов, общий котел с похлебкой, душевные завывания у очага и домашний роф по кличке Бурёнка. Сейчас нас еще на ужин позовут, выдадут сухие портянки и проводят до ближайшего безопасного выхода. Очень трогательно. Прямо слеза наворачивается, только тратить ее жалко.

Я слегка перенес вес на колено, вминая его грудную клетку. Дунгак натужно захрипел.

— Плохо начал, — заметил я. — Ещё одна попытка. Последняя. Сколько вас?

Ги снова прошипел вопрос. На этот раз пауза затянулась. Молдра едва заметно довернула древко, и край наконечника продавил кожу под челюстью пленника. Тот сразу вспомнил, что упрямство — штука полезная для живых, а мертвым оно совсем ни к чему.

Он заговорил быстро, захлебываясь ненавистью и гортанным скрежетом.

— Больше тридцати взрослых, хозяин, — перевел Ги. Гоблин заметно оживился, словно чужой ужас грел его тёмную душу. — Может, сорок. Он считает всех, кто способен держать трубку, копье или пастуший посох. Еще есть старики, мелочь, кожевники, мясники. И рабы. Несколько рабов.

Слово «рабы» упало в тесном проходе как-то слишком веско. Тяжелее, чем мне бы хотелось.

Я не обернулся, но через связь со стаей почувствовал, как Зэн за спиной уже готов натурально убивать. Фэйа тоже отозвалась, но не гневом совсем, а каким-то внутренним сбоем, будто в ней лопнула натянутая нить. Молдра осталась ледяной, но ее внимание мгновенно обострилось. Рабы — это ведь не только абстрактная чужая беда. Это лишние свидетели, шум, обуза и еще одна веская причина превратить наш грязный, но понятный рейд за информацией в полную организационную катастрофу.

Все по канону. Нашли пастуха, нашли его рофов, нашли деревню — теперь вот рабы. Список проблем рос с такой скоростью, будто кто-то за наш счет оформил премиум-подписку на ежечасные сюрпризы.

— Где дозоры? — спросил я.

Ги перевел. Пастух метнул взгляд к боковому ответвлению, потом на рофа, явно прикидывая шансы на побег. Но Неун вовремя сместил алебарду, и скотина тупо уткнулась мордой в древко. Использовать животное как таран не выйдет.

Дунгак снова заговорил.

— Один дозор у «верхней скобы», — прошелестел Ги, вслушиваясь в грубый лай пленника. — Один у загонов. Двое патрулируют старый коридор с «каменными зубами». Там ловушки с вращающимся полом. Они знают, на какие плиты наступать, а чужаки проваливаются.

— Замечательно, — пробормотал я. — А я-то уже начал скучать по ловушкам. День без них как-то не задался.

Неун, не отвлекаясь от рофа, повернул голову:

— «Каменные зубы» могут быть остатками старого цвергского крепёжного узла. Если проход уцелел, обход возможен, но только если точно знать безопасные плиты. Я их не знаю.

— Спасибо за техническую справку, — отозвался я. — Всегда приятно узнать, что у очередной смертельной ловушки есть солидное инженерное обоснование.

— Точное понимание природы опасности повышает вероятность выживания.

— Не спорю. Просто иногда очень хочется, чтобы опасность из вежливости была тупой, прямолинейной и без архитектурного образования.

Пастух вдруг сам выдал короткую фразу, без всяких вопросов. Ги насторожился, а потом брезгливо скривился.

— Говорит, есть обходной путь, хозяин. Через «нижнюю воду». В стороне от деревни. Там никто не ходит.

— Ложь, — мгновенно отрезала Молдра.

Ги закивал с явным облегчением:

— Ги тоже думает, что он заливает. Если дунгаки туда носа не суют, значит, там либо вода гнилая, либо провал, либо какая-то тварь поселилась. Они жадные, но не идиоты, чтобы бросать удобную дорогу без веской причины.

Я посмотрел на пастуха. На пару секунд в голове мелькнула отчетливая мысль — закончить этот разговор одним движением меча. Не из какой-то там кровожадности и не потому, что я внезапно полюбил резать связанных пленных. Просто усталость делает человека чертовски экономным. Мертвый дунгак не врет, не подает сигналов, не прячет отравленную иглу в рукаве и не заставляет меня балансировать между прагматизмом и остатками совести.

Проблема заключалась в том, что мертвые дунгаки еще и не разговаривают. А нам нужен был «язык».

— Слушай меня внимательно, — я заговорил медленно, заставляя Ги переводить каждое слово. — Твои байки про «нижнюю воду» меня не колышут. Мне нужен путь дальше. Такой, по которому можно пройти живыми. Понял?

Ги перевел, но пастух упрямо молчал.

Я усилил нажим коленом ровно настолько, чтобы ему стало трудно дышать. Молдра наклонила копьё ещё на толщину волоса.

После этого намёка пленный наконец заговорил.

— За деревней есть старая дорога, хозяин, — затараторил Ги после короткого вслушивания. — Каменная и ровная, цвергская. Она уходит ниже, к большому переходу. Дунгаки гонят по нему рофов, когда меняют пастбища. Через нижнюю воду идти — только кости оставить. Через старую дорогу лучше. Но она идет через деревню. Через загоны. Чужим там не проскочить.

Вот и ответ.

Разумеется, нормальный путь лежал за деревней. И разумеется, деревня была вооружена. Дозоры, ловушки, ядовитые дротики и рабы, которые одним своим наличием превращали план в проблему с моральным довеском.

Я тихо выдохнул, чувствуя, как саднят ладони.

— Еда? Вода? Шкуры? Оружие?

Ги перевел. Пастух, сообразив, что мы отличаем слухи от фактов, начал отвечать быстрее.

— Есть коптильня, хозяин, — в голосе гоблина прорезались благоговейные нотки. — Сушёное мясо рофов. Грибные лепёшки. Бурдюки с водой. Шкуры, щиты, дротики. Еще у тёплой стены стоит яма с трупной смолой. Ги не советует…

— Даже в мыслях не было. Развлечений на сегодня и без ядовитой ямы хватает.

— Мы правда собираемся туда идти? — тихо спросила Фэйа из темноты.

Голос прозвучал ровно, но через связь я чувствовал, какой ценой. Ушибленное бедро ныло, дыхание и то давалось с усилием, её тело налилось плотной и тяжёлой усталостью. Она не спорила и не просила повернуть назад. Просто хотела понять, насколько глубокой окажется следующая пропасть, в которую нам предстоит лезть.

Я наконец обернулся. Девушка стояла у стены, перенеся вес на здоровую ногу. Зэн держался так близко, что успел бы подхватить её при первом сбое. Он молчал, но по сжатой челюсти и тяжёлому взгляду было видно, что слово «рабы» запало ему куда глубже, чем требовалось для спокойного планирования.

— Пока мы собираемся только посмотреть, — сообщил я. — Смотреть всё ещё безопаснее, чем лезть на рожон и героически подыхать на чужом пороге. Хотя, признаю, второй вариант обычно быстрее.

— Только очень осторожно надо, — напомнила Молдра. — Его могли слышать.

— Знаю…

Но каких-то иных вариантов действий я не видел. За спиной не отставала погоня кинокефалов Рваного Уха, впереди сидела дунгакская деревня, рядом топтался нервный роф, под моим коленом притих пленник, а в моей группе — люди, которым требовались еда, отдых и хотя бы час без необходимости выбирать между пропастью и возвратом в рабство. Если бы существовал системный раздел «текущая степень задницы», интерфейс сейчас наверняка радостно нарисовал бы мне новое достижение эпического уровня.

— Спроси, где можно увидеть деревню, не входя в неё, — приказал я Ги.

На этот раз пастух пытался думать дольше, чем следовало. Молдра молча помогла ему принять решение, чуть надавив копьём на горло. Дунгак облизнул потрескавшиеся губы, посмотрел на Неуна, затем на рофа и нехотя заговорил.

— Есть узкая щель над старым загоном, — перевёл Ги. — Пастухи иногда смотрят оттуда за стадом. Если идти тихо и не трогать подвесные кости, можно увидеть деревню сверху. Но там сигнальные растяжки. Если задеть, будет шум.

— Подвесные кости, — повторил я. — Сразу чувствуется развитая культура.

— Дунгаки вешают кости рофов и врагов, хозяин, — услужливо пояснил Ги. — Когда чужой идёт не там и цепляется ногой, кости стучат. Очень громко…

— Спасибо, теперь я проникся ещё глубже.

Я слез с пастуха, намертво фиксируя его связанные руки.

Голод подобрался вплотную, шепча разуму вкрадчивые глупости, после которых люди обычно делают глупости и погибают.

— Свяжите его нормально, — распорядился я. — Пасть заткнуть так, чтобы дышал, но не свистел, не шипел и не демонстрировал нам всё богатство местного фольклора. Ги. Шмонай рукава, пояс, сапоги, патлы — всё, куда эта мелкая гнида могла засунуть ещё один дротик.

— Ги не хочет лезть в патлы, хозяин, — жалобно прошептал проводник. — Там блохи могут быть.

— Значит, сегодня ты расширишь круг общения. Блохи, по крайней мере, ядом не плюются. Давай-давай, шевелись…

Гоблин состроил страдальческую гримасу, но полез обыскивать дунгака. И делал он это быстро и чётко, но с таким омерзением на физиономии, будто перебирал личные вещи покойного родственника, которого и при жизни-то не переваривал. Из кожаной сумки пастуха он выудил ещё одну тонкую иглу, довольно странный, мелкий и прихотливо изогнутый нож из костяной пластины и комок смоляной пакли, от которой резко потянуло сладковатой тухлятиной.

— Это яд, хозяин, — шепнул Ги, брезгливо держа паклю на вытянутой руке. — Плохой. Из мёртвого мяса. Если в рану попадёт — будет долго гнить и если конечность не отнять, то убьёт. Непременно убьёт. Жутка смерть в корчах от такого, добрый хозяин. Можно Ги дунгаку глотку перережет за такое, модрый хозяин?

— Пастуха пока не трогать. Яд отложи отдельно. Не пробуй на вкус и не нюхай.

— Ги не нюхает такую гадость, — обиделся он. — Ги нюхает всякое полезное…

— Не заливай. В твоём случае граница между полезным и гадостью проходит где-то по кромке похлёбочного котла.

Ги задумался, пытаясь осознать, комплимент это или издевательство, и, к счастью для всех, заткнулся.

Рофа мы посреди прохода оставить не могли. Неун молча пихнул тушу древком алебарды, навалился корпусом и загнал животное в боковой карман — тесную нишу, где стены давно отполировали шерстью, а пол покрывал спрессованный сухой навоз. Роф фыркнул, мотнул башкой с рогами и тупо уткнулся мордой в клочок мха. Принялся жевать с таким равнодушием, будто недавняя драка, пленение пастуха и возможный крах местной экономики вообще не входили в его зону ответственности. Что, собственно, так и было. Убедившись, что флегматичная подземная корова никуда не собирается, там, в закутке, её и оставили пастись.

Я даже позавидовал. Жуй, пока жив. Остальное — суета.

Пастуха спеленали его же ремнями, добавив нашу кожаную стяжку. В рот сунули ком грязной ткани от его же накидки. Молдра встала сбоку, уперев древко копья в сгиб локтя так, чтобы широкое лезвие наконечника маячило у дунгака перед глазами при малейшем повороте башки. Вся разъяснительная работа прошла без лишних слов, чисто наглядно. Пленный перестал дёргаться, значит, дошло. Вообще, тёмная эльфика на гоблиноидов действовала безотказно. В том смысле, что они её справедливо побаивались. Но полноценно додумать эту мысль я не учпел, так как, после всех подготовительных процедур двинули к обзорной щели, указанной нам дунгакским «языком».

Подземный собрат Ги ковылял впереди, зажатый между мной и Неуном, согнувшись в три погибели. Я придерживал его за путы и при малейшей попытке сменить темп просто дёргал на себя или подталкивал. Ги шмыгал носом сбоку, но не отставал и не пытался отстать, видимо поняв, что избежать судьбы беспокойного хозяина у него не выйдет. Он постоянно наклонялся к следам, каким-то зарубкам на камне, обрывкам жил и кучкам щебня у стен. Раньше я бы всё это посчитал мусором, а половину вообще не заметил. Теперь подмечал каждую мелочь. В чужом тоннеле даже мусор может быть меткой, ловушкой или чьй-то чужой навигационной меткой.

Тоннель неспешно полз вверх.

Никакой нормальной лестницы не было и в помине, разумеется — проход просто тянулся бесконечной пологой и довольно тесной кишкой. Светящегося мха на сводах прибавилось, тогда как снизу он был съеден почти полностью. Синеватый гнилостный отсвет мазал по стенам, выхватывая залоснившийся камень, костяные вешки, затёртые рофьими боками углы. Воздух заметно потеплел и стал суше. Дым перестал быть случайной гарью и плотно осел в лёгких, как базовая деталь местной атмосферы. А вместе с дымом пришёл запах копчёного мяса.

Желудок немедленно скрутило таким спазмом, что я чуть не выругался в голос. Подлая, всё-таки, штука — человеческий организм. Вроде бы ты только что вязал пленного, считал дозоры, искал ядовитые иглы и прикидывал шансы не сдохнуть, а потом нос ловит запах еды — и всё. Вся твоя высокая тактика схлопывается до одной первобытной мысли. Жрать. Обильно. Прямо сейчас! И чтобы вот это вкусное мясо, а не вершки и корешки, крысиную попку или героические перспективы на светлое будущее.

Ги, явно, тоже пробило. Ноздри задрожали, физиономия стала до того несчастной и жадной одновременно, что я заранее понял, какую херень он сейчас ляпнет.

— Там коптят рофа, мудрый хозяин.

— Я заметил…

— Хорошо коптят, хозяин.

— Ги…

— Ги молчит, добрый хозяин.

Он действительно замолк, но по морде читалось — мысленно он уже сидит в обнимку с котлом и жрёт. В другое время я бы, наверное, оценил эту гастрономическую целеустремлённость. Возможно, даже счёл забавной, но сейчас она только лишний раз била по мозгам, потому что Ги был отражением моих текущих желаний и просто их озвучил. Деревня впереди — это не только засада, но ещё и ресурс. Пища, вода, шкуры, нормальное оружие и, может быть, место, чтобы упасть на пару часов. Всё, что нам позарез нужно, лежало у тех, кто при первой возможности пустит нас на мясо, сделает рабами или удобрением для своих грибных плантаций. Баланс, мать его, соблюдён идеально. Хочешь выжить — сначала ограбь чужую скотобазу.

Пастух затормозил у низкого бокового лаза и дернул кудлатой башкой. Я рефлекторно рванул его назад. Доверять связанному ублюдку, который с готовностью ведёт тебя к удобной щели, может только идиот с запасным комплектом органов.

— Ги… Ну-ка, проверь что там.

Гоблин осторожно подобрался к лазу, лёг на живот и вытянул шею. Замер. Поднял ладонь, показал два пальца, затем ткнул вниз. Я проследил за его взглядом и разглядел тонкие костяные пластинки, подвешенные на высоте колена на едва заметной жиле. Задень такую растяжку ногой — пластинки застучат, поднимая тревогу. Дунгакское качество. Ручная работа. Натурпродукт, так сказать. Ещё немного и начну даже уважать.

Я наклонился к пастуху и от души влепил ему затрещину. За что? Да, за то, что не указал на растяжку.

— Спасибо за экскурсию…

Он зыркнул так, словно взаимностью и не пахло, что собственно так и было. Ги тем временем вызвал из карты свой системный кривой нож, поддел первую нить, зажал пластинки пальцами и ювелирно срезал растяжку у самого камня. Потом так же снял вторую. И третью. Без суеты, чётко, ловко. Я даже с некоторым раздражением понял, что полезность моего карманного уродца растёт как на дрожжах. Того гляди придётся ценить его не только за умение бояться.

— Давай-давай… Молодец… — шепнул я.

Ги замер. Повернул ко мне морду и уставился так, будто я ему только что выписал вольную, гектар земли, четыре упитанных гоблинши и право не получать лещей пожизненно.

— Ги не расслышал, что сказал добрый хозяин?

— Ты это… Губу-то закатай обратно, — предупредил я. — Я устал, мог и оговориться.

— Ги всё равно всё запомнил, мудрый хозяин.

— Кто бы сомневался… Не отвлекайся.

После того, как гоблин снял ловушки, в лаз полезли по одному. Первым втиснулся Неун — хотя, надо сказать, если куда-то пролезает принц антов в кольчуге, надетой на поддоспешник, это уже официально можно считать не щелью, а проспектом. Потом пастух, которого я пинками гнал перед собой. Следом я. Дальше Ги, Фэйа, Зэн и Молдра. Внутри оказалось сухо, тесно, камень драл плечи, а застарелая рофья вонь стояла так густо, что через пару вдохов защипало глаза. Лаз выплюнул нас на узкий каменный карниз. Под ним открывалась просто огромная подземная каверна.

Я упал на живот, подполз к краю. Ну вот она. Деревня дунгаков.

Поселение раскинулась в широкой чаше, въевшись в древние цвергские руины, как бурая плесень в трещины старой кладки. В центре каверны распологалось почти идельно круглое озерцо, что наводило мысли о рукотворнсти водоёма. Внизу тянулись лабиринты загонов из костей, каменных столбов и кривых жердей. Между ними лениво бродили рофы — сверху они казались грязными серыми валунами, обросшими свалявшейся шерстью. Дым стоял густо. Поднимался от низких костров, цеплялся за уступы, мазал по своду и тянулся в чёрные вентиляционные трещины. Вонь прогорклого жира, сырой шкуры и копчёного мяса била по ноздрям.

Дунгаки сновали внизу мелкими деловитыми фигурками. Одни ковырялись у загонов, другие таскали охапки мха, третьи суетились у низких навесов, где на костяных рамах вялилось мясо. Я срисовал сторожевую площадку у левого прохода. Пару приземистых фигур с луками у каменного парапета. Ещё одного урода на деревянном мостике перед тёмной аркой. Считать их — гиблое дело. Мертвенный свет мха и пятна от костров ломали геометрию, дым ухудшал видимость, а эти коротышки умели сливаться с камнем так же хорошо, как Ги с любой спасительной щелью.

Но пастух говорил правду. Деревня была живая, обжитая, ощетинившаяся оружием.

И она нам наглухо перекрывала дорогу.

За дальними загонами я разглядел старый цвергский проход. Гораздо шире и ровнее всех этих каменных кишок, по которым мы тащились последние часы. Две массивные стены сходились к высокой арке, и сохранилась она настолько хорошо, что назначение угадывалось даже отсюда. Дорога. Не трещина или издевательская дренажная труба, даже не скотогонная щель для унижения позвоночника, а нормальная древняя подземная трасса. По ней можно идти не сгибаясь, тащить груз, гнать рофов и, если повезёт, наконец-то оторваться от хвоста.

Разумеется, была ровно одна проблема — между нами и дорогой лежала деревня дунгаков.

Я медленно опустил лоб на холодный камень. Просто лежал несколько секунд и дышал, стараясь не шуметь. Мир в очередной раз сыграл по своим любимым правилам. Вот тебе выход, Айвенго. Вот тебе вода, жратва, шкуры, оружие и реальный шанс не сдохнуть в следующей мокрой дыре. Только будь добр для начала сунуться в чужую укреплённую деревню, где у каждого второго духовая трубка с ядом, а у каждого первого на морде написана врождённая ненависть к гостям.

Чего я ждал? Что ворота сами откроются?

Молдра беззвучно скользнула рядом. Окинула поселение долгим цепким взглядом и чуть повернула ко мне голову.

— Будем искать обход? — негромко спросила она.

Я молча кивнул на дальнюю арку.

— Пастух уверял, что нормальный путь начинается прямо оттуда.

— Этот пастух мог тащить нас прямиком в ловушку, — напомнила она.

— Мог, — легко согласился я. — Но гнилая вода, провалы и та дрянь с нижних ярусов, что завелась там, мне нравятся ещё меньше. А здесь хотя бы всё на виду. Понятно, где вход, где держат скот, откуда прилетит дротик, где враг, кто друг и что вообще можно свистнуть.

— Ты так говоришь, будто уже всё решил…

Я снова посмотрел вниз. Около загонов какой-то дунгак от души перетянул рофа палкой по хребту, животное недовольно мотнуло тяжелой башкой. Чуть в стороне, у коптильни, мелкая фигурка — судя по цепи на щиколотке, раб — приволокла к очагу здоровенную связку мха и тут же огребла пинок. Раб споткнулся, упал на колено, но молча поднялся и продолжил возиться с огнем, даже не обернувшись на надсмотрщика.

Зэн тоже это увидел. Через стайную связь я почувствовал, как внутри него что-то тяжело и опасно сжалось. Фэйа лежала рядом с ним, замерев, и смотрела на деревню с таким напряженным вниманием, что мне не требовалась ментальная связь, чтобы прочитать её мысли.

Рабы. Еда. Дорога. Дозоры. Яд. Рофы.

Всё сплелось в один тугой узел. И этот узел, как обычно, затягивался у нас на шее.

— Пока я решил только одно, — сказал я Молдре, не отрывая взгляда от сторожевой вышки. — Мимо этой деревни мы просто так не пройдём.

Ги осторожно подобрался к самому краю карниза, шумно втянул носом воздух и почти благоговейно выдохнул:

— Там столько мяса, хозяин…

— Знаешь, Ги, — я покосился на гоблина. — А мне твоя тактическая оценка нравится.

Гоблин на секунду задумался, почесал ухо и осторожно, но вполне серьёзно уточнил:

— И шкур много. Там ещё хорошие шкуры лежат…

Я прикрыл глаза, шумно выдохнул через нос и заставил себя снова посмотреть вниз. Но уже не как голодный, загнанный беглец. А как командир, которому предстоит решать, кого из дозорных резать первым. Где лучше обойти патруль, как не дать рофам поднять рёв, куда девать нашего пленного и, главное, сколько времени у нас осталось, прежде чем кинокефалы Рваного Уха всё-таки вынюхают наш след и нагрянут сюда.

Отдых отменялся.

Мы не нашли выход, но появилась новая задача. И, бес раздери, она аппетитно пахла копчёным мясом.

А что это значило? Только то, что отдых отменялся.

Холодный камень высасывал из тела остатки тепла, а я смотрел вниз уже не как голодный беглец, впервые увидевший чужую коптильню, а как злой, измотанный командир, прикидывающий, где у этого подземного гадюшника слабое место. Внизу дунгакская деревня жила своей мерзкой, вонючей, до отвращения устойчивой жизнью. За всей этой суетой пряталась простая, неприятная истина. Эти неказистые коротыши не просто выживали в старых цвергских руинах, они здесь весьма прочно обосновались.

В таких обстоятельствах надежда на быстрый и безопасный проход через поселение выглядела примерно так же убедительно, как обещания Ги «всё понять» с первого раза.

— Там рабы, — тихо произнёс Зэн. — Хомо. Как мы совсем недавно…

Голос у него был ровный, даже слишком ровный, и именно от этого у меня пальцы непроизвольно сложились в кулак. До того мне захотелось его ударить по косматой голове. Почему? Да, потому что такое мне уже в своей жизни слышать доводилось. Так говорят те, кто ещё не сорвался, но уже перестали обсуждать с собой возможность срыва.

— Я вижу, — ответил я.

— Они страдают. Их бьют…

— И это я тоже вижу.

Он наконец повернул ко мне голову. В полумраке я не различил выражение его лица во всех подробностях, зато через связь стаи меня словно ткнули чем-то горячим под рёбра. Не обвинение. Даже, хуже. Ожидание.

Фэйа чуть сдвинулась, будто хотела сказать что-то первой, затем стиснула губы и промолчала. Она понимала, что одно неправильное слово может толкнуть Зэна вперёд и вниз.

— Слушайте меня внимательно, — прошептал я, не повышая голоса. — Если мы сейчас начнём спасать всех подряд, сдохнут и они, и мы. Дунгаки поднимут тревогу, как далеко отстали псоглавцы мы не знаем. Если и они на вечеринку подтянуться, то весь этот подземный праздник закончится разделом туш. Поэтому сначала думаем. Как, кого и резать ли вообще, решим потом.

Зэн медленно втянул воздух через нос. Плечи у него оставались напряжёнными, но в стае горячий узел слегка ослаб.

— Значит, не бросаем их? — спросила Фэйа едва слышно.

Я посмотрел вниз на коптильню, где дунгак в серой шкуре неторопливо переворачивал мясо на костяной раме. Запах поднимался даже сюда, к обзорной щели, и желудок снова болезненно сжался, напоминая, что героизм на пустой желудок обычно быстро заканчивается обмороком, глупостью или сразу могилой.

— Мы своих не бросаем. А эти нам пока не свои. Пока никого не спасаем, — сказал я. — Пока мы спускаемся ближе, снимаем внешний дозор и берём коптильню под контроль, если сможем. После этого будем решать, кто у нас сегодня счастливый обладатель шанса на свободную, но судя по всему недолгую жизнь.

— А пока все спускаемся ближе, снимаем внешний дозор и берём коптильню под контроль, если сможем ограбим, — повторил я, стараясь говорить ровно и настолько тихо, чтобы слова не долетели вниз. — После этого будем решать, кто из нас сегодня станет счастливым обладателем шанса на свободную, но, судя по всему, совсем недолгую жизнь.

Зэн ответил не сразу, он продолжал лежать рядом со мной, плотно прижавшись плечом к холодному камню, и смотрел вниз с таким сосредоточенным остервенением, будто пытался одним лишь одним взглядом продавить всю эту вонючую деревню насквозь, вместе с её загонами, коптильнями, дунгаками, рофами и изнурёнными рабами. Через связь стаи от него шла тяжёлая, сдержанная злость, и я кожей чувствовал, что парень сейчас находится на опасной грани, где человек ещё слушает приказы, но внутри уже примеряет к ним собственную мерку.

Что здесь ещё скажешь? Положенице складывалось паршивенькое.

И дело даже не в том, что Зэн внезапно решил проявить характер, ведь характер, если разобраться, следовало бы записать в главные достижения нашей маленькой, грязной и плохо пахнущей компании. Плохо было другое, потому что я вдруг с неприятной ясностью осознал, что лидерство вообще устроено совсем не так, как удобно считать. Можно один раз продавить решение грубой силой, второй раз надавить авторитетом, третий раз отдать приказ жёстче, чем обычно, и даже получить формальное подчинение, но потом, в самый неподходящий момент, выяснится, что ты уже не ведёшь людей, а тащишь их за собой, словно чемодан без ручки, который и нести тяжело, и бросить жалко. В такой момент первый же, кто скажет им то, что они сами хотят услышать, мгновенно станет для них важнее тебя.

От этой мысли у меня неприятно свело желудок, и запах копчёного мяса, поднимавшийся снизу, стал казаться почти издевательством. Организм, скотина такая, продолжал требовать жратвы, а голова в это же время пыталась решить, сколько чужих жизней можно положить на весы, чтобы свои не начали тихо ненавидеть меня прямо по дороге.

— Значит, бросаем их? — наконец снова пробормотал вопрос Зэн, и голос прозвучал глухо.

— Значит, не дохнем из-за первого же возвышенного побуждения, — внёс я свои коррективы, не отрывая взгляда от дальних загонов, где копошились животные. — Это разные вещи, и я очень советую их не путать, потому что путаница такого рода обычно заканчивается трупами, и очень хорошо, если вражескими, а не как-нибудь наоборот.

Фэйа осторожно сдвинулась рядом с ним, стараясь не зашуршать одеждой по камню. Девушка молчала, но обманывать себя не стоит, она в полном согласии с Зэном, но и понимает, что я, бес раздери, тоже прав. Недооценить твёрдость характера этого жилистого и тёртого мужика тоже сложно. Вспомнить хотя бы, как он за меня принял побои, и всё становится на свои места.

Вот за это я и не любил сложные задачи, ведь в простых хотя бы понятно, кого нужно бить первым. Дальше проще — бьёшь по голове, остальное развалится само.

Молдра, лежавшая чуть правее, медленно повернула ко мне голову. Её тёмный профиль почти сливался с серым камнем. У неё имелась редкая и чрезвычайно раздражающая способность выглядеть так, словно мир вокруг давно разобран ею на мелкие составные части, взвешен, измерен, пронумерован и признан в целом неудовлетворительным.

— Ты уже выбрал… — негромко заметила она.

Я покосился на неё, чувствуя, как внутри нарастает раздражение.

— Спасибо, я всегда мечтал, чтобы кто-нибудь сообщил мне мои же решения до того, как я сам успел ими как следует возмутиться.

— Ты не собираешься проходить мимо рабов, — продолжила она тем же сухим, лишённым эмоций тоном. — И не собираешься сразу лезть вниз, потому что тогда мы все сдохнем под свист дунгакских трубок. Поэтому сейчас ты ищешь способ сделать вид, будто это всё ещё холодный расчёт.

Я медленно вдохнул через нос, и дым снизу, смешанный с едким запахом жира, шерсти и копчёного мяса, обжёг горло так, что сразу захотелось сплюнуть. Молдра, как обычно, била точно в болевую точку, аккуратно вскрывая внутренности ситуации и показывала, где именно гнойник.

— Ты очень помогаешь, — пробормотал я, чувствуя, как в висках начинает пульсировать кровь из-за начавшего поступать в кровь адреналина.

— Я и не обещала тебе быть приятной, Айвенго.

— Да… Стабильность — признак мастерства…

— Точно, — внезапно ослепительно улыбнулась мне Молдра, — Точно…

В улыбке эльфийки было слишком много спокойного, отого пугающего знания. Мне это не понравилось, и даже не потому, что она спорила, ведь Молдра как раз не спорила, она просто знала. Запоминала, что меня можно сдвинуть с самого удобного решения, если поставить перед глазами людей в цепях, и фиксировала, что моя стая уже влияет на меня сильнее, чем мне самому хотелось бы признать. Первая мелкая трещина обычно так и появляется, без грома, без красивой клятвы или ножа в спину, просто кто-то рядом видит твою слабость раньше, чем ты успел придумать для неё приличное название.

И, что хуже всего, этот кто-то был Молдрой.

Ги тем временем подполз к самому краю обзорной щели и осторожно вытянул шею, словно голодная крыса, которая внезапно учуяла открытую кладовую. Я уже знал по его физиономии, что сейчас услышу не глубокий стратегический анализ, а восторженный отчёт желудка, который наконец-то дорвался до разведданных.

— Хозяин, — прошептал он почти благоговейно, — там не просто мясо. Там большие коптильни… Огромные! И шкуры… А жерди на загонах совсем плохие…

Последняя фраза заставила меня чуть повернуть голову. Ги, сам того не понимая, только что выдал нечто гораздо более ценное, чем очередная поваренная молитва святому копчёному рофу.

— Повтори-ка про жерди, Ги…

Гоблин вздрогнул, будто я поймал его на воровстве, потом ткнул длинным грязным пальцем вниз, туда, где загоны ломаными кольцами расходились вокруг центрального водоёма и коптилен. С нашей высоты вся деревня выглядела почти терпимо, если, конечно, не обращать внимания на рабов, оружие, дым, трупную смолу, ядовитые дротики и общее впечатление от места, где любой нормальный человек постарался бы даже воздух не трогать без перчаток.

— Вон там, добрый хозяин. Видишь? Каменные столбы старые, цвергские, очень крепкие. А между ними жерди, кости, полно мусора всякого, кожаные верёвки и жилы. Рофы большие, дурные, тяжёлые. Их не загоны держ… — Ги осёкся на полуслове и испуганно скосил взгляд на меня. — Их останавливают привычка, запахи, проходы, свисткльки и пастухи. Если верёвки надрезать, а потом рофы испугаются, жерди не выдержат…

Я медленно перевёл взгляд на загоны, и теперь посмотрел на них иначе. Я видел уже не деревню, которую нужно штурмовать, и не вонючий склад провизии, до которого хотелось добраться и обнести под чистую, а сложную систему из кожаных шнуров, привычек животных, свистков пастухов, узких проходов и тупой массы живого мяса.

— Ги, — тихо позвал я.

Он сразу втянул голову в плечи, ожидая чего-то плохого.

— Ги уже понял, хозяин. Ги заранее не хочет.

— Какой у тебя быстрый прогресс высшей когнитивной деятельности, однако. Растёшь. Даже приятно смотреть.

Гоблин почти захныкал.

— Ги маленький, хозяин. Ги умный. Ги прекрасно знает, что когда добрый хозяин начинает говорить таким голосом, маленькому Ги скоро придётся ползти туда, где его будут бить, резать, травить, топтать или жрать. Иногда всё сразу…

— Вот видишь, какой ты у меня опытный и незаменимый специалист.

— Ги может консультировать отсюда своего доброго хозяина.

— Нет. Так не пойдёт.

Он снова тихонько заскулил, но я уже не смотрел на его страдальческую морду, потому что в голове начал складываться план. Он был грязным, нервным, завязанным на паникующее стадо рофов. И поймал себя на мысли, что за последние недели у меня не было ни одного плана, которым можно было бы похвастаться перед приличными людьми, так что традиция соблюдена.

— Кинокефалы идут по нашему следу, — напомнил тихо я всем им, переводя взгляд с одного нижнего прохода на другой. — Рано или поздно они выйдут к этим хозяйственным ходам. Что-то мне подсказывает, что скорее рано, чем поздно. Если мы полезем в деревню первыми, дунгаки встретят нас как положено — всй злобной толпой коротышек. Если просто будем ждать, псоглавцы вынюхают нас прямо здесь наверху или пройдут дальше, и тогда станет совсем весело.

— А если дунгаки встретят сначала нашу погоню? — спросила Фэйа.

Вот тут пазл наконец встал на своё место. Щёлкнул так отчётливо, что вся картинка сложилась разом, от верхней щели до загонов, от кинокефальего воя за спиной до дунгакских свистулек внизу.

— Именно, — медленно сказал я. — Нам не брать деревню на меч нужно. Мы вообще не должны первыми лезть на штурм этой гоблинской скотобазы, потому что нас разберут на запчасти быстрее, чем Ги успеет вякнуть что-нибудь героическое. Нам просто надо заставить деревню заняться сразу всем на свете. Рофами, сломанными загонами, кинокефалами, рабами, пожарами и прочей полезной организационной бесовщиной.

Зэн повернул ко мне голову. Горячий узел злости внутри него ещё не исчез, но в внутри тугого комка гнева появилась работающая мысль. Уже хорошо. Человек, который думает, реже бросается грудью на копья, а мне сегодня очень хотелось сохранить счёт в свою пользу.

— Рабы тогда получат шанс, — задумчиво заключил он.

— Мы предоставим им шанс, если у нас получится, — уточнил я. — И если этот шанс не будет стоить жизни кому-то из наших. Вот это запомни сразу, Зэн. Те, кто рядом со мной, кто держит оружие и кто сейчас полезет в эту вонючую дыру по моему приказу, — наши. А грязные, оборванные рабы внизу пока не наши. Мне их жаль. Я не хочу оставлять их дунгакам. Но между ними и вами я выбираю вас.

Зэн сжал челюсть. Ответ ему не понравился.

Да и ещё бы ему понравилось. Хорошие люди вообще плохо переваривают честные формулировки, особенно когда правда пахнет не благородством, а коптильней, навозом, чужой кровью и прагматизмом.

— Значит, не спасение, — глухо произнёс он.

— Нет, — отрезал я. — Не спасение. Но мы дадим им шанс не стоять привязанными к коптильне, когда дунгаки и кинокефалы начнут выяснять, чьи в лесу шишки. Разница большая. Но для начала сойдёт.

Молдра посмотрела вниз, потом на меня, и угол её губ дрогнул.

— Ты хочешь бросить на штурм деревни их собственное же стадо коров?

— Я хочу, чтобы животные запаниковали, — поправил я. — Желательно сильно, быстро и ломанулись всей массой в нужную нам сторону.

— Прекрасно, — сказала она и снова улыбнулась.

Я отметил, что настроение тёмной эльфимйки изрядно улучшилось. Видимо, ей, как и мне, уже изрядно надоело болтаться по тоннелям в роли загнанной добычи. Иногда для душевного здоровья очень полезно не только убегать, прятаться и ждать, пока тебя найдут, но и самому устроить для кого-нибудь неприятности. Желательно с копьём или мечом в руках и с перспективой проткнуть для разнообразия не воздух, а конкретного противника.

Как ни крути, роль преследуемой жертвы утомляет.

Ги тихо, почти жалобно сглотнул.

— Коровы вкусные, хозяин.

Я посмотрел на него так, чтобы он понял, что следующая мысль с гастрономическим содержанием может стать для него последней в его биографии. Гоблин благоразумно прижал уши и сделал вид, будто всю жизнь презирал мясо, жир, коптильни и вообще питался исключительно утренней росой и благородными намерениями.

— Итак, слушаем внимательно, — прошипел я, стараясь говорить сухо, без лишнего места для вопросов, сомнений и прочего творческого переосмысления моего плана. — Ги, как самый дрищеватый, спускается к тем дальним загонам, но резать всё подряд не будет. Иначе дунгаки сразу поймут, что кто-то полез руками в их хозяйство. Надрежешь шнуры только в нескольких местах так, чтобы при первом серьёзном рывке они лопнули. Где получится — просто ослабишь узлы. Если узел окажется слишком надёжным, перережешь петлю у самой жерди. Быстро, тихо и без самодеятельности.

— Ги умрёт, хозяин, — мрачно заключил коротышка.

В этом коротком заявлении было столько искренней уверенности, что мне стало почти смешно.

— Все умрут, — отрезал я, чувствуя, как от напряжения пересыхает во рту. — Ты просто попытаешься занять очередь раньше остальных.

— Добрый хозяин, Ги не хочет в очередь, — пробормотал гоблин, вжимая голову в плечи.

— Тогда режь аккуратно, — процедил я, обрывая эту бессмысленную торговлю с судьбой.

Неун, всё это время молча слушавший, оживился. Лежал он не так, как мы, а будто врос в холодный камень, и даже на тесном обзорном карнизе умудрялся занимать места больше, чем любая нормальная архитектура могла бы простить живому существу. Его чужая, тяжёлая неподвижность меня раздражала и одновременно успокаивала.

— Рофы запаникуют от угрозы, — глухо заключил он. — Если запах крови и шум донесутся со стороны нижнего прохода, твари двинутся к верхним загонам. Но если перед ними внезапно возникнет крупная фигура с оружием, они повернут к открытому месту. Их первый рывок всё равно будет слепым.

— То есть мне лучше не выходить к ним речью и знаменем в руках? — уточнил я, чувствуя, как привычный сарказм сам лезет из меня.

— Тебя раздавят, — коротко ответил Неун.

— Кратко и доходчиво, — хмыкнул я. — Люблю, когда кто-то настолько экономит моё время.

— Я войду в загон и поверну стадо, — продолжил принц антов, и я почти физически ощутил, как он уже примеряет будущий рывок. — Покажусь им в нужный миг, но сближаться не стану. Для начала будет достаточно силуэта, резкого удара древком по камню и запаха угрозы. Они нашего запаха бояться, а я ещё немного пошумлю. Этого должно быть достаточно.

Вот эта часть плана мне действительно понравилась. Потому что в ней отсутствовала часть, в которой мы героически перемалываем врагов в кашу. Только демонстрация того, как принц антов с бронированной задницей прибился к нашей маленькой компании смертников. Это и конкретная, грязная ремесленная работа. Встать в опасном месте, напугать рофов и заставить их шарахнуться туда, где Ги уже заранее ослабил жерди.

А если скотина пойдёт не по плану, Неун ещё больше её напугает. Работа тяжёлая, рискованная и совершенно неблагодарная. Как раз для существа, которое выглядело так, словно его специально вывели для долгих и успешных споров с законами физики.

— Хорошо, — кивнул я, вкладывая в голос больше уверенности, чем чувствовал на самом деле. — Если рофы попрут прямо на тебя, уходишь в боковой проход. Мне не нужно, чтобы ты доказывал всему миру, будто ты крепче стада. Мир, может, и оценит, а вот мне потом собирать тебя совочком и веником.

Неун посмотрел на меня долгим, абсолютно неподвижным взглядом. У антов это могло означать что угодно. От молчаливого согласия до глубокого презрения к мягкотелым людишкам. С тем же успехом это могло быть желание проверить мою голову на прочность. Но разбираться в тонкостях психологии высших насекомых было некогда.

— Я тебя услышал. — он согласно склонил голову.

Уже достижение.

Молдра придвинулась ближе, и я даже не услышал, как край её одежды зашуршал по камню. От неё по связи стаи тянуло холодной, пугающей собранностью. На фоне моего собственного голода и усталости её ясная жестокость ощущалась почти как лекарство. Плохое, надо сказать, с резким привкусом закалённой стали, зато очень эффективное.

— Я пойду сразу за Ги, — бросила она, и её голос прозвучал как приговор. — Если он попадётся, мне придётся убить того, кто его увидел.

— Спасибо за твою непоколебимую веру в способности нашего маленького диверсанта, — съязвил я, хотя внутри всё сжалось от предчувствия.

— Я верю только в то, что он нас кинет при первом удобном случае, — спокойно отозвалась Молдра. — Пусть знает, что я рядом. Знает и боится. Страх куда надёжнее храбрости или доверия.

Ги тихо икнул, но возражать не стал. На его счёт это можно было записать как проявление высокого интеллекта.

— А если вас увидит не один, а двое? — спросила Фэйа.

В её голосе послышались тревожные нотки. Взгляд тёмной эльфийки стал совсем заледенелым, а скулы затвердели.

— Тогда придётся убить их всех, а Ги в первую очередь. Пусть лучше не попадается.

— Не особо успокаивает, — прошептала Фэйа.

На этот раз Молдра не выдержала:

— Я здесь и не для того, чтобы тебя успокоить, хомо…

Фэйа выставила ладони перед собой, в её глазах промелькнуло что-то похожее на живую усмешку. Хорошо. Значит, ещё не совсем сломалась. И хорошо.

Пленного пастуха решили оставить в верхней щели. Тащить его вниз значило волочить за собой источник шума, злобы и всяких неприятных сюрпризов, а убивать было пока рано. Я не испытывал к этому субъекту ни нежности, ни уважения, зато прекрасно понимал, что живая, злая тварь с языком иногда бывает полезнее трупа. Особенно если впереди ждала старая цвергская дорога.

Мы затянули путы на пастухе так, что он мог дышать, но не мог ни выплюнуть кляп, ни свистнуть, ни даже удобно перевернуться на бок. Зэн остался рядом с Фэйей на верхней позиции. Оттуда они видели деревню, следили за пленником и контролировали боковой подход к обзорной щели.

Мне эта расстановка категорически не нравилась. Разделять группу вообще паршивая привычка, особенно под землёй, где каждый новый поворот может скрывать смертельную опасность. Но другого варианта не было.

— Не лезь вниз без моего приказа, — предупредил я Зэна.

Он посмотрел на деревню, потом перевёл взгляд на рабов, которые копошились у коптильни.

— Если их начнут резать? — глухо спросил он.

У меня мгновенно пересохло во рту. Вот оно, самое неприятное место нашего плана. Правильный ответ на этот вопрос был хуже любого, даже самого изощрённого вранья.

— Тогда смотришь на меня, — произнёс я медленно, вглядываясь ему в лицо. — Не на них. На меня. Если дам знак, спускаетесь. Если знака нет, остаётесь наверху. Иначе мы потеряем всех и ляжем рядом сами.

Зэн сжал челюсть так, что, кажется, послышался скрип зубов. Через связь стаи я ощутил, как в нём снова вспыхнула горячая, почти осязаемая волна сопротивления. Он хотел вниз. Хотел рвануть туда, но он всё-таки кивнул. На сегодня мне хватило и этого. Фэйа коснулась его локтя коротким, почти невесомым движением. Этого оказалось достаточно, чтобы он немного успокоился.

Молдра подметила всё. Разумеется. Она вообще замечала слишком много, особенно когда дело касалось слабых мест людей вокруг. Потом перевела взгляд на меня и тихо, почти шёпотом заключила:

— Теперь ты понимаешь цену стаи?

— Начинаю подозревать, что мне её продали без инструкции и гарантий, — съязвил я, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой правды.

Вот за это я её и… нет, не любил. Любовь в нашей ситуации была бы слишком роскошным и неуместным словом. За это я её ценил и одновременно хотел приложить лбом о ближайший камень, потому что Молдра, зараза такая, говорила мало, но всегда попадала точно туда, где у нормального человека должен быть надёжно спрятан внутренний запас самообмана.

— Пошли уже, — бросил я. — Хватит на месте топтаться.

Спорить с правдой в боевой обстановке было глупо. Признавать её вслух — ещё глупее.

Спуск от обзорной щели оказался вовсе не дорогой, а очередным издевательством старых цвергских руин над живыми человеческими суставами. Узкая наклонная расселина уходила вниз вдоль стены каверны, местами превращаясь в сухой тесный лаз. Мне приходилось втягивать живот, протискивать плечи боком и молиться исключительно здравому смыслу, чтобы сзади не застрял Неун. Камень царапал кожу сквозь прорехи в грязных шкурах, в нос бил резкий запах пыли, мышиной сухости и застоявшейся рофьей шерсти, а снизу всё гуще поднимались дым и запахи гоблинской скотобазы.

Я спускался сразу после Ги, чтобы при первом же приступе его творческой самостоятельности успеть цапнуть того за шкирку и вернуть в русло общей стратегии. Молдра скользила за мной почти бесшумно. Неун в этот раз замыкал.

Нижняя площадка вывела нас к внешнему краю загонов, и каверна перестала быть далёкой картинкой, увиденной сверху. Теперь это была живая, дурно пахнущая реальность. За ближайшей кривой стенкой из жердей и костяных распорок лениво сопел роф. Я слышал, как он ворочает тяжёлой башкой, как мокрые губы чавкают по мху и как плоское копыто с хлюпаньем роет грязь.

В двух десятках шагов дальше дунгакский пастух коротко свистнул. Мне хватило и этого, чтобы внутренности скрутило от напряжения.

Ги распластался у основания первой секции загона и пополз вперёд с той отчаянной скоростью, с какой обычно рвут когти от кредиторов, голодных собак или справедливого возмездия. Только теперь он не убегал, а работал. Мир явно пытался приучить меня к мысли о полезности мелкого гоблина, а я внутренне сопротивлялся этому из последних сил.

— Здесь, хозяин, — прошептал он, даже не оборачиваясь. — Верёвка старая. Её жиром мазали, чтобы сырость не брала. Если резать полностью, она сразу упадёт. Ги подрежет внутри узла, тогда с виду будет целая.

— Делай, — коротко велел я.

Он вызвал из карты свой кривой системный нож. Тусклый отблеск на лезвии мелькнул и тут же исчез под его ладонью. Гоблин прижимал кожаный шнур пальцами к жерди, чуть оттягивал, делал короткий надрез с внутренней стороны и сразу размазывал по месту грязь, чтобы свежий срез не бросался в глаза. Потом переползал к следующей связке, оставляя на земле такой слабый след, что я, точно зная его траекторию, всё равно терял её через пару локтей.

Мелкий гадёныш оказался на своём месте. И эта неожиданность даже немного успокаивала.

Молдра замерла между нами и ближайшим проходом, опустив копьё так, чтобы листовидный наконечник не блеснул в неровном свете пещеры. Внизу, у коптильни, дунгаки продолжали возиться со своим мясом, рабами и рофами. Один тащил охапку бледного мха. Другой проверял кожаные бурдюки. Третий просто бил палкой по жерди, на которой сушилась полосатая лента мяса.

Всё это выглядело буднично. Мерзко и жестоко, не спорю, излишне вонюче, но буднично. Люди в цепях и мясо на рамах — всё встроено в обычный порядок дня. Такое вот подземное сельское хозяйство. Мать его.

Неун сместился левее, к скотному проходу, где две массивные стенки загонов сходились в широкую щель. Прятаться в прямом смысле он даже не пытался, потому что с его габаритами такая затея выглядела бы не маскировкой, а цирковым номером. Но принц антов замер так удачно, что глубокая тень от каменного столба скрыла и хитиновую броню, и длинную алебарду.

Когда настанет нужный миг, ему надо будет сделать совсем немного. Просто выйти из тени и с силой всадить пятку древка в камень — стать для рофов угрозой повнушительнее дунгакских свистков и пастушьих палок.

Ги тем временем добрался до второй секции. Я видел, как мелко задрожали его плечи, когда где-то совсем рядом, за перегородкой, тяжело фыркнул роф. Животное тряхнуло массивной башкой, и сквозь узкую щель между жердями на мгновение показался тёмный влажный нос.

Гоблин припал к земле и перестал дышать.

Я тоже замер, чувствуя, как под рубищем по позвоночнику медленно и противно ползёт холодная капля пота. Роф шумно тянул воздух широкими ноздрями будто чуял наш страх. Потом утробно вздохнул, мотнул башкой и снова уткнулся мордой в мох.

Ги ужом пополз дальше, а я выдохнул только тогда, когда грудь уже начала ныть от нехватки воздуха.

В этот момент у дальней коптильни один из дунгаков поднял голову и посмотрел в сторону загонов. Пока не на нас, но туда, где заволновались рофы от присутствия гоблина. Пастух? Дозорный? Или просто особо любопытная сволочь? В такой ситуации разница была примерно как между пулей в висок или в лоб. Неприятно в обоих случаях.

Молдра сместилась раньше, чем я успел ей что-то показать. Я не услышал шагов и не увидел самого движения целиком, но через связь стаи ощутил, как её внимание вытянулось в тонкий, холодный и очень острый вектор движения.

Дунгак сделал осторожный шаг в нашу сторону. Молдра же сосвсем исчезла из бокового зрения, и я успел только крепче сжать рукоять меча, прежде чем она возникла у стойки загона чуть ниже. Местная пещерная темнота стала на одну тёмную эльфийку плотнее.

Она подцепила носком камешек и отправила его в сторону соседнего загона. Камень с сухим щелчком ударился о жердь. Роф за стенкой недовольно фыркнул и мотнул головой, а дунгак, ругнувшись на своём гортанном языке, развернулся к животному и с силой врезал палкой по дереву. Решил, что это скотина опять шумит.

Молдра медленно повернула ко мне голову.

Во взгляде у неё читалось короткое и предельно ясное: «Ты мне теперь должен».

Я молча кивнул ей. Ги тем временем подрезал третью связку, затем четвёртую и переполз к основной воротной петле. Над ней он завис дольше обычного. Я видел, как он закусил губу, как работают грязные пальцы, выбирая нужный угол для разреза. Здесь ошибаться было нельзя. Если ворота провалятся раньше времени, деревня всполошится до прихода кинокефалов. Если оставить их слишком крепкими, весь наш великолепный план превратится в пшик.

Сверху, из боковых ходов за нашей спиной, донёсся заунывный вой. Кинокефалы были даже ближе, чем я ожидал.

Наши старые мохнатые знакомцы всё-таки не заблудились, не передумали и не сгинули. Конечно нет. С чего бы им так радовать меня именно сегодня?

Дунгакская деревня отреагировала быстрее, чем хотелось. Два вроде бы болтавшихся без дела животновода у главного входа одновременно вскинули головы. Один свистнул, но это была уже не короткая пастушья команда, а резкий тревожный сигнал с дробным хвостом. У загонов сразу стало больше движения. Пастухи начали перегонять рофов плотнее к внутренним секциям. Дозорный на деревянном мостике шагнул к краю и поднял руку. У коптильни раб с охапкой мха застыл на месте и тут же получил увесистый удар по спине.

Зэн наверху всё это видел. Я почувствовал его рывок раньше, чем он успел пошевелиться. Через связь стаи горячая волна ударила по мне.

Блин, только сейчас мне этих срывов и не хватало…

Я поднял руку к обзорной щели, сжал кулак и погрозил им. Надеюсь, что он меня понял.

Секунда растянулась так, что в ней можно было успеть состариться, пожалеть о половине принятых решений и придумать ещё три новых способа сдохнуть. Потом сверху пришёл ответ. Фэйа удержала Зэна. Её присутствие легло на эмпатическую связь стаи мягко, почти невесомо, но достаточно крепко, чтобы парень остался на месте.

Спасибо, девочка…

Ги закончил с воротной петлёй и, не поднимая головы, показал мне три растопыренных пальца. Три секции готовы. Он хотел отползти назад, и это было видно по каждому дёрганому движению. Мелкий гоблин уже собирался рвануть в спасительную щель, но приказ ещё не прозвучал. Впереди оставалась последняя боковая стяжка. Именно от неё зависело, пойдут ли рофы в сторону деревни или просто забьются в угол, превратив наш план в очередную насмешку Барзаха.

Я указал пальцем на стяжку. Ги посмотрел на меня с таким искренним, первобытным ужасом, что на миг мне стало почти стыдно. Но почти не считается…

Потом он снова пополз вперёд.

Вой кинокефалов раздался ближе, и теперь его услышали рофы и заволновались. Животные начали метаться внутри загонов, фыркать и толкать друг друга тяжёлыми боками. Дунгаки свистели, били палками по жердям, пытаясь вернуть скотину к привычному ритму. И пока это всё ещё работало. Нужно было сломать этот механизм именно в ту секунду, когда снаружи в каверну нагрянет чужая стая.

Ги всадил нож в последнюю стяжку.

Кожаный шнур поддался не сразу. Я видел, как у гоблина напряглась рука, как дёрнулось лезвие, и в ту же секунду ближайший роф с силой толкнул жердь плечом. Узел не лопнул, а именно треснул с противным влажным звуком надорванной кожи. Ги едва успел отдёрнуть пальцы, чтобы их не раздавило.

— Назад… — прошипел я.

Он не стал уточнять, а с облегчением припал к земле и пополз обратно так быстро, что на пару ударов сердца превратился в грязную тень с ушами.

В это же самое время в главный проход ворвались в дым и синеватый моховый свет первые псоглавцы. Сутулые, мохнатые, с вытянутыми мордами и щитами из грубой кожи.

Они шли по следу. Уверенные, что загнали добычу.

Не мог я знать, понимали первые несколько шагов кинокефалы или ещё нет, что вышли не к беглым рабам, а прямо в чужую деревню, где никто не собирался встречать их хлебом-солью, но дунгаки ответили мгновенно.

Слева щёлкнула духовая трубка. Один кинокефал дёрнулся, схватился за шею и, сделав ещё два злых шага, рухнул на колено. Второй поднял щит. Третий завыл, и этот вой ударил по каверне так, что рофы в загонах окончательно сорвались с катушек.

— Неун… — выдохнул я.

Принц антов вышел из тени.

Он шагнул к скотному проходу, поднял алебарду и с силой ударил пяткой древка по камню, а после неестественно широко открыл пасть и кровожадно заклекотал. Чужая фигура. Высокая. Не пастух. Не корм. Не привычная палка. Древний боевой клич антов. Угроза. Угроза!

Рофы в панике шарахнулись в нужную нам сторону.

Первый удар пришёлся в ослабленную секцию. Жерди выдержали полмгновения, а потом кожаные связки полопались одна за другой. Звук получился такой, будто великан с раздражением раздирал мокрые ремни. Костяная распорка треснула. Верхняя жердь вылетела из гнезда и, вращаясь в воздухе, сбила дунгака с ног. Второй роф врезался в уже повреждённый пролом, толкнул первого, и вся секция загона раскрылась внутрь деревни, выпуская серую косматую массу животных прямо на рабочий проход.

Пастухи свистели, но их команды тонули в рёве рофов и вое кинокефалов. Дозорные пытались стрелять по псоглавцам, но перед ними метались испуганные животные. У коптильни рабы попадали на землю, закрывая головы руками, а один из них, тот самый с цепью на щиколотке, отполз за опрокинутую раму с мясом и больше не поднимался.

Зэн сверху снова дёрнулся.

Я стиснул зубы так, что в висках заскрипело, и не дал знака.

Рано.

Один из рофов, самый крупный, не пошёл туда, куда было нужно. Бык замотнул рогатой башкой, развернулся боком и рванул вдоль внешнего прохода прямо к нашей позиции. У меня внутри всё оборвалось.

Если эта туша доберётся до нас, от великой стратегии останутся только размазанные по камню воспоминания. Неун шагнул наперерез.

Вот тут стало по-настоящему страшно. Он не хватал рофа за рога, не пытался остановить его руками и не изображал героя. Принц антов выставил алебарду под углом, ударил плоской стороной лезвия по камню перед самой мордой животного и одновременно подался корпусом вбок, показывая скотине путь от себя.

Роф взревел, едва не насадился грудью на древко, шарахнулся от блеска металла и с силой ударил плечом в каменный выступ. Крошка брызнула из стены. Неун отступил на полшага, броня на его боку скрежетнула о камень, и я увидел, как под его ногами поползла трещина.

На миг показалось, что роф всё-таки снесёт его. Но животное выбрало другую сторону. Метнулось вниз, к загону, где уже орали дунгаки, и врезалось в группу пастухов, пытавшихся стянуть пролом верёвками. Одного отбросило к костяной стойке. Второй успел прыгнуть в сторону. Третий просто исчез под серым боком.

Дальше я не стал всматриваться. Пользы от наблюдения за чужим раздавленным телом было мало, а тошнота сейчас точно не входила в список необходимых боевых состояний.

— Ги! — прошипел я.

Гоблин выскользнул из-под нижней жерди и влетел в нашу тень весь в грязи, навозе и с таким выражением ужаса на морде, что его стало откровенно жалко. Трус умирает ежедневно.

— Ги жи-жив, хозяин! Ги всё сделал! Ги больше никогда…

— Потом гордиться будешь, — бросила Молдра. — Ползи дальше.

Ги мгновенно захлопнул рот и полез вверх. Даже спорить не стал.

Я лежал неподвижно и ждал, пока пятки Ги окончательно не исчезнут в узкой, забитой пылью щели над нами, и только тогда позволил себе отползти назад на пару локтей. Там, в тени, каменный выступ хоть сколько-нибудь прикрывал нас от деревни, создавая иллюзию безопасности. Лезть следом сразу было нельзя, и я чётко осознавал причины этой заминки. Во-первых, Неун всё ещё оставался в скотном проходе, прикрывая тыл. Во-вторых, Молдра ушла слишком далеко, в ту самую зону, где дунгакский дозорный мог заприметить гоблина. В-третьих, если бы мы все разом решили выбраться наверх, кто-нибудь из этой разношёрстной компании обязательно зашуршал бы гравием, стукнул камнем или выругался, тем самым внеся свой неоценимый вклад в дело нашего коллективного самоубийства.

А мне сегодня и без того хватало творческих личностей и их изощрённых планов.

У главного прохода в каверну кинокефалы уже всерьёз сцепились с дунгаками, и эта бойня напоминала скорее бойню, чем сражение. Псоглавцы перли из прохода плотной, мохнатой и зловонной массой, наваливаясь на противника копьями и щитами, а дунгаки отвечали им всем, что успевали пустить в дело. Я видел, как щёлкали духовые трубки. Из-под мостков и костяных оград внезапно выскакивали приземистые фигуры с ножами, били по ногам и тут же ныряли обратно в свои укрытия, словно злые крысы, которым начальство выдало строгий производственный план на обязательные убийства.

Один кинокефал, в своём бешенстве, прорвался к самой костяной ограде и в тот же миг получил дротиком прямо в морду. Он завертелся на месте, жадно хватая пастью воздух, сделал ещё пару шатких шагов и рухнул на бок, забившись в конвульсиях. Другой псоглавец успел глубоко всадить копьё в дунгака у парапета, но в то же мгновение второй коротышка выскочил из-под мостика и ударил его коротким ножом под колено. Псоглавец взревел, дёрнулся, попытался развернуться, чтобы схватить обидчика, но получил ещё один дротик точно в шею от другого защитника деревни, который и оборвал его крик.

Коптильня вспыхнула не сразу, и я наблюдал за этим процессом со странным отстранённым интересом. Сначала один из рофов с грохотом снёс костяную раму, затем жирное, обветренное мясо с тяжёлым, мокрым шлепком плюхнулось прямо в раскалённые угли, и огонь жадно лизнул сухую жердь. Дым пополз вверх, забивая обзор и превращая воздух в едкую, горячую тряпку, которую с размаху вдавили мне лицо. Запах горелого мяса стал таким плотным и осязаемым, что мой желудок свело тянущим болезненным спазмом, напоминая о том, что я чертовски голоден.

Внизу твари убивали друг друга с первобытным упорством. Я бы может быть ужаснулся, если бы это не было целью моего плана. Рабы, воспользовавшись хаосом, медленно ползли прочь от своих загонов. Дунгаки орали и визжали, переходя на ультразвук. Кинокефалы выли и рычали, вбивая врагов в грязь. Рофы ломали всё вокруг, мешая и тем и другим. А мой организм, игнорируя всю эту драматургию, продолжал твердить одну простую истину, что мясо, пусть даже и подгоревшее, пахнет мясом.

Биология вообще редко уважает высокие жанры и сложные сюжеты.

Молдра вернулась так тихо, что я заметил её присутствие только по внезапному, холодному касанию эмпатической связи. Я покосился на неё и увидел, что на листовидном наконечнике её копья темнела свежая кровь. Она была чужая, густая и, надо признать, очень своевременная.

— Дозорный, — коротко бросила она, и в её голосе не было ни капли лишнего. — Увидел Ги.

— Шум поднял? — спросил я, ощущая, как напряглись мышцы плеч.

— Нет. Из-за рофов сейчас не слышно ровным счётом ничего.

Сочувствия в её интонациях не было даже для приличия, только сухая констатация факта.

— Тогда спасибо тебе и рофам, — пробормотал я, чувствуя, как в горле пересохло от пыли и дыма.

— Благодари свой дурацкий план, — отрезала Молдра, и я почти почувствовал, как она раздражённо перехватила древко копья. — Пока он ещё работает, нам хорошо бы проскочить. Не думаю, что после такой драки за нами пустятся сразу в погоню.

Вот именно. Пока…

Она даже не пыталась испортить мне настроение специально, просто напомнила, что внизу всё только начиналось. Мы всего лишь сломали привычный, порядок чужого хозяйства и натравили на него стаю голодных хищников. Мой план сработал, и теперь оставалось самое сложное — правильно его завершить, чтобы не стать частью общей резни. Вернее, частью резни мы уже стали, оставолось не угодить в список потерь.

Неун отступил от скотного прохода на пару шагов. Правильно сделал. Если ещё один роф вдруг вздумает ломиться к нашей щели, именно ант должен будет объяснить ему, что двигаться нужно в совсем другую сторону.

Несколько рабов у коптильни, пользуясь общей давкой, поползли к куче старых шкур. Они не побежали к выходу, даже не попытались подняться на ноги, чтобы действовать быстрее. Просто отползли на несколько локтей туда, где дым стал гуще, а дунгакам стало окончательно не до них. Один надсмотрщик попытался развернуться и вернуть их на место, но в этот момент кинокефал с разбегу врезался в него щитом, и оба с глухим стуком покатились по грязи.

— Что теперь, великий стратег хомо? — в голосе Молдры проскользнула иголка.

— Ждём, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Пусть сначала перегрызут друг другу глотки. Потом добьём оставшихся и заберём всё, что сможем. Своруем у них оружие, еду, одежду, может, даже передохнём. Ну и рабов освободим, если они сами ещё этого хотят и способны осознать, что для них лучше.

— А если победят кинокефалы? — спросила она, и я заметил в её взгляде нездоровое, почти профессиональное любопытство.

— Тогда у нас будет очень насыщенный вечер.

— А если победят дунгаки?

Я посмотрел вниз, щурясь от едкого дыма. Коротыши уже начали стягивать деревню в кулак, действуя на удивление слаженно. Их били кинокефалы и топтали собственные рофы, коптильня чадила, рабы расползались в разные стороны, а они всё равно дрались, удерживая позиции, и не разбегались.

— Тогда у нас будет не менее насыщенный вечер, — признал я, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение.

— А ты умеешь утешить девушку.

— О… Я вообще человек многогранный.

— Ты просто устал, голоден и врешь самому себе, что всё ещё управляешь происходящим.

— А ты, как всегда, решила побыть лучиком тепла в этой сырой дыре.

— Кто-то же должен…

Я почти успел усмехнуться, но снизу ударил такой оглушительный рёв, что камень под моими локтями ощутимо дрогнул. Один из рофов проломил вторую ослабленную секцию ограды и с хриплым утробным мычанием вырвался к центральному водоёму. Гладкая поверхность воды пошла тяжёлыми грязными волнами, когда зверь врезался боком в костяную стойку и с грохотом опрокинул её.

И тут в главный проход вошла новая стая кинокефалов.

Их было гораздо больше первой волны. Они полезли плотной мохнатой массой, и на пару секунд мне стало предельно ясно, как выглядел бы наш конец, если бы мы попытались проскочить деревню раньше. Нас бы просто догнали между загонами, обложили с двух сторон, а потом дунгаки с псоглавцами устроили бы дружеское соревнование за право окончательно испортить мне день.

Дунгаки встретили новую волну яростными криками, градом стрел и дротиков. Несколько псоглавцев рухнули сразу же, даже не успев осознать, откуда прилетело. Один из них, получив дротик в шею, всё-таки успел всадить копьё в раба, который в панике метнулся ему под ноги.

Бедолага сложился у костяной рамы, как подкошенный. Его руки несколько раз дёрнулись, пытаясь ухватиться за воздух, а затем он затих и больше не шевелился.

Вот именно этого я и боялся.

Зэна наверху окончательно сорвало с катушек. Он рванул вниз, повинуясь своему инстинкту воина, окончательно впав в состояние берсеркера. Фэйа мёртвой хваткой повисла на его руке, но удержать его уже не могла. Я почувствовал резкий рывок через стаю, выругался сквозь зубы и вскинул руку, посылая ментальный импульс.

Смотри на меня, мать твою. Не на них.

И он увидел. Я знал, что он увидел. И на миг всё повисло на тонкой, вибрирующей нити. Вот он. Тот самый приказ, который идёт наперекор мнению твоих людей, их интересам и чувствам.

Зэн замер. Всё его тело буквально тянуло вниз, к тем несчастным людям, которые гибли в грязи. Фэйа почти висела на его руке, пытаясь оттащить его назад. Лица его я с такого расстояния не видел, зато кожей чувствовал его яростное желание броситься в бой и забыться в кровавой ярости.

Медленно, с видимым трудом, он отступил в укрытие.

Я облегчённо выдохнул, чувствуя, как в груди наконец-то расслабляется сжатая пружина.

— Если ты продолжишь держать этого хомо на коротком поводке, — негромко заметила Молдра, — он когда-нибудь просто перестанет тебя слушать.

— Знаю, — ответил я.

Слово вылетело само, без привычного внутреннего пинка под зад. Я это действительно знал. Если и дальше буду вести людей только туда, куда считаю нужным сам, однажды кто-нибудь из них сорвётся. Зэн, Фэйа, даже Ги, если в нём вдруг проснётся что-то более значимое, чем желудок и страх. Хотя… Что может больше желудка Ги?

Но стая держится не на том, что вожак громче всех рычит, а из-за того, что за ним всё ещё готовы идти, когда рычать уже поздно и вокруг начинается полный, неконтролируемый хаос.

Как сейчас.

Очень своевременное озарение, надо признать. Прямо посреди подземной бойни, в смеси вони горелого мяса, рофьего навоза и двух дерущихся стай. Жизнь вообще редко спрашивает, в какой обстановке человеку удобнее умнеть.

— Тогда сделай так, чтобы сегодня ему было зачем слушать твои приказы до конца, — бросила Молдра.

Я посмотрел на неё. В полумраке лицо тёмной эльфийки казалось спокойным и совершенно чужим, как у пришелицы с Проксимы Центавра, но в голосе не было привычного сарказма. Только сухая, неприятная правда. Та самая, из которой потом может прорасти крепкий союз. С Молдрой, честно говоря, больше всего хотелось именно того, чтобы она была на твоей стороне. Иметь такую во врагах себе дороже.

— Сделаю, — кивнул я.

Внизу дунгаки начали медленно переламывать ход боя. Один свисток стал повторяться чаще остальных, и после этого сигнала пастухи перестали бегать каждый сам по себе. Двое начали методично загонять рофов к центральной воде. Трое короткими рваными перебежками ушли к деревянному мостку. Ещё несколько заняли позиции над нижним проходом и начали бить по кинокефалам сверху. Псоглавцы давили защитников неорганизованной массой, рычали, кололи копьями, но яд делал своё дело. Кинокефалы были сильнее физически, зато дунгаки дрались у себя дома, среди своих загонов, костяных ловушек, вонючих и скользких троп.

Кинокефалы тоже это поняли. Их первый, яростный наскок начал вязнуть, как в болоте.

— Они не развалили оборону уродцев, — пробормотал я, чувствуя, как внутри снова поднимается раздражение.

— Нет, — согласилась Молдра. — Дунгаки злые, мелкие и очень хорошо знают всё своё дерьмо.

— Почти комплимент…

— Для дунгаков? Пожалуй.

Ги, только что доползший до нас, лежал у камня, как раздавленная жаба, и тихо пискнул:

— Хозяин, если дунгаки победят, они потом будут очень злые.

— Спасибо, Ги, до твоего аналитического отдела это дошло одним из первых.

— И голодные… Рофы поломали коптильню.

— Вот за это я переживаю значительно меньше.

— А Ги переживает, хозяин.

— В этом я даже не сомневался.

Внизу кинокефалы начали отступать не сразу. Они всё ещё пытались продавить проход к центру деревни, но каждый новый шаг обходился им дороже предыдущего. Один псоглавец, шатаясь от действия яда, всё равно успел проткнуть дунгака копьём и рухнул вместе с ним в общую свалку. Роф с глубокой рваной раной на боку пронёсся между загонами и снёс костяную стойку с сушёными шкурами. Те с глухим шумом накрыли землю, и именно в этот момент мой взгляд зацепился за раба у коптильни.

Он поднял с земли нож и быстро, одним точным движением спрятал железку под грязной тряпкой. После этого он снова опустился на колено, делая вид, будто собирает рассыпанный мох.

Вот это уже было важно.

Не свобода. Даже не побег. Просто нож в руке раба. Но иногда такой нож стоит целой патетической речи о справедливости, особенно когда читать эту речь некому, а все вокруг слишком заняты тем, что стараются не сдохнуть в корчах у первой же лужи крови.

— Видел, — прошептал я себе под нос.

Но Молдра меня услышала.

— Что?

— Один из рабов подобрал нож, — ответил я, не отрывая взгляда от коптильни.

Она посмотрела вниз и нашла нужную фигуру почти сразу.

— Значит, не все хомо там окончательно мертвы внутри.

— Опять звучит почти оптимистично.

— Не привыкай.

Я снова поднял взгляд к обзорной щели. Зэн тоже видел этот нож. И это было хорошо. Его злость никуда не исчезла, но теперь в ней появилась конкретная цель. Он больше не хотел просто рвануть вниз, чтобы сдохнуть рядом с первым попавшимся рабом. Теперь он хотел дождаться момента, когда эти люди смогут ударить сами.

Вот теперь мы снова могли идти одной стаей. По крайней мере, пока никто не сорвался с короткого поводка.

Бой внизу растягивался и перемалывал обе стороны в кровавую кашу. Дым густел, своды каверны постепенно темнели. Подвесные кости оглушительно стучали от каждого нового рывка рофов, цеплявших сигналки. Весь этот подземный мир, ещё недавно такой устойчивый, самодовольный и тихий, теперь звенел, тарахтел, выл, ревел, визжал и истекал кровью.

Мы не добрались до старой дороги. Не освободили рабов. Не победили дунгаков и не уничтожили кинокефалов.

Я просто купил нам немного времени, и оплатил его кровью. По этому поводу угрызений совести у меня не имелось. Кровь была чужая, а в моих глазах больший вес имели страх Ги, сила Неуна, холодная точность Молдры и тот кредит доверия, который Зэн всё-таки не растратил в самый последний момент.

Его я и вовсе считал бесценным.

Я медленно сжал рукоять меча и посмотрел на старую цвергскую арку за дальними загонами. Она всё ещё была там. Высокая, тёмная и слишком ровная на фоне мокрых карнизов, узких лазов и дренажных тоннелей. Настоящая дорога, обещавшая выход. Или очередная ловушка, просто оформленная приличнее прочих.

Неун знал маршрут. Но я ему не доверял. Пока я не хотел думать о том, что ждёт нас за аркой. Сначала до неё надо было дожить. Но уже можно признать, что день, в общем, заканчивался на редкость удачно. Если, конечно, считать удачей кровавый и грязный хаос, нами самими же устроенный и в который мы вляпались по самые уши.

Я поднял руку, чтобы Зэн наверху отчётливо видел мои жесты, и дважды коротко сжал пальцы в кулак.

Не спускаться. Смотреть за рабами.

Потом я указал на коптильню, на дальнюю кучу щитов у навеса и на узкий боковой проход, где дунгаки стягивали силы. Если шанс и появится, то там. Среди дыма, вонючих шкур, разбросанного оружия и тех, кто сумеет сообразить, что цепь — это ещё не вся жизнь.

Но сейчас было рано. Нужно было дождаться, когда первые и самые сильные перегрызут друг другу глотки, а оставшиеся на ногах решат, что худшее уже случилось.

Тогда и появимся мы, чтобы их переубедить. Опыт подсказывал, что худшее обычно нагрянет как раз в тот короткий миг, когда наконец выдыхаешь и убеждаешь себя, что всё позади и ты в безопасности. Проверено, как говорится, на собственной шкуре.

Неун бесшумно вернулся в тень скотного прохода. На его тёмную броню прилипли серые клочья рофьей шерсти. Он не проронил ни слова. Просто занял новую позицию, откуда видел нижний проход и часть загонов. Ни вопросов. Ни гордости. Ни попытки приписать себе победу.

Это заставило меня вновь задуматься, что им вообще движет. Когда-нибудь обязательно поблагодарю его за сегодня вслух. Если мы все выживем. И если мне вдруг захочется напугать окружающих приступом неожиданной воспитанности.

Внизу дунгаки окончательно перешли от паники к методичной резне. Кинокефалы начали пятиться, огрызаясь копьями и заслоняясь щитами, но деревня уже стягивалась вокруг них, как грязный кулак. Дротики летели сверху. Ножи били снизу. Рофы метались между загонами, ломая проходы и заодно мешая всем сразу.

Молдра легла рядом, почти касаясь плечом камня, и посмотрела вниз.

— Теперь у тебя есть причина вести их дальше, — бросила она.

— У меня и раньше была причина.

— Нет. Раньше у тебя был план.

Я покосился на неё, чувствуя, как в уголках губ появляется слабая усмешка.

— Ты сегодня прям кладезь душевной поддержки.

— Стараюсь дозировать, чтобы ты не привыкал.

Я хотел ответить что-нибудь достойное, но снизу снова взвыл кинокефал, и вся деревня отозвалась на этот вой свистками, рёвом, треском дерева и глухими ударами.

Хороший момент для остроумия опять был испорчен.

Айвенго

Общий ID: неизвестен

Локальный ID: Z-0

Системное имя: Айвенго

Истинное имя: Иван Сергеевич Шабаев (скрыто)

Возраст: 45 лет

Раса: человек (71 %)

Пол: мужской

Статус: Игрок (E)

Уровень: 7 (39\140 Очков Системы)

Доступно: 39 ОС

Титул: Нулевой

Описание титула:

— Иногда невезение так велико, что великая удача проходит совсем рядом.

Особенности титула: скрыты.

Параметры

Сила: 9\11

Ловкость: 9\11

Интеллект: 7\10

Живучесть: 3\10

Выносливость: 8\11

Восприятие: 6\10

Удача: 2\10

Расовый параметр:

Интуиция: 9\10

Дополнительные параметры:

Духовная энергия: 1

Ци: 100\100

Для расы людей 10 — максимально возможное природное значение. Первый барьер.

Предел Силы, Ловкости и Выносливости увеличен на +1 за счёт особенности «Перекованная плоть».

Навыки Системы

Игрок (E)

— Интуитивно понятный интерфейс (E, 1\1)

— Справка (F, 1\1)

Язык Системы (F, 1\1)

Особенности и навыки

«Перекованная плоть» (E)

Тип: Особенность

Описание:

— Преобразует мускульную ткань.

— Увеличивает Силу, Ловкость и Выносливость.

— Сдвигает первый предел Силы, Ловкости и Выносливости на +1.

— Ускоряет восстановление мышечных тканей.

— Повышает общую работоспособность тела.

«Укрепление тела Ци»

Тип: Техника

Ветка второй ступени: защита внутренних органов

Описание:

— Позволяет укреплять тело с помощью Ци.

— Первая ступень даёт базовое внутреннее укрепление.

— Вторая ступень усиливает защиту внутренних органов.

— Позволяет грубо направлять Ци в повреждённые или нагруженные участки тела.

«Стальные кости» (E, 1\5)

Тип: Особенность

Описание:

— Укрепляет скелет.

— Повышает сопротивляемость переломам.

— Делает тело устойчивее к тяжёлым физическим нагрузкам и ударам.

«Система циркуляции Ци» (F, 1\5)

Тип: Особенность

Описание:

— Открывает параметр «Духовная энергия».

— Открывает систему циркуляции Ци.

— Позволяет накапливать и постепенно восстанавливать Ци.

«Когти Ци» (E, 1\5)

Тип: Активный навык

Описание:

— Позволяет окутывать пальцы Ци, создавая довольно прочные когти.

— Требует расхода Ци.

— Используется как ближний запасной вариант, когда обычное оружие недоступно или неудобно.

«Малая стая» (F, 1\5)

Тип: Навык группы

Описание:

— Позволяет создать малую боевую группу.

— Максимальный размер текущей стаи: 5 участников, включая владельца навыка.

— Участники должны добровольно принять включение в стаю.

— Навык не создаёт рабского подчинения и не ломает волю.

— Облегчает координацию действий.

— Позволяет ощущать положение, базовое состояние и боевую готовность членов стаи.

Текущий состав:

— Айвенго.

— Молдра.

— Неун Сиида.

— Зэн.

— Фэйа.

Ги в Малую стаю не входит, поскольку связан рабским контрактом.

Боевые навыки

«Владение мечом» (F, 3\5)

Тип: Навык

Описание:

— Прививает навыки владения мечом.

— Основная специализация Айвенго — полуторный меч.

— Минимально адаптирует организм под выбранное оружие.

«Стиль древкового оружия „Копьё Вечной Зимы“» (F, 1\5)

Тип: Навык

Описание:

— Копия боевого стиля Молдры.

— Обучает владению древковым оружием в традиции школы «Копьё Вечной Зимы».

— Минимально адаптирует организм под выбранный тип оружия.

«Владение щитом» (F, 1\5)

Тип: Навык

Описание:

— Обучает базовому владению щитом.

— Даёт стойку, работу корпусом, перенос веса и понимание защиты через щит.

— Минимально адаптирует организм под выбранный тип оружия.

Вещи

«Пространственный перстень архивариуса»

Ранг: D+

Тип: пространственный артефакт

Описание:

— Содержит скрытое пространство объёмом около 3 м³.

— В 200 раз уменьшает вес хранимых предметов.

— Позволяет создавать окно в хранилище.

— Позволяет видеть содержимое хранилища.

— Имеет привязку.

— Может изменять размер в некоторых пределах.

— Обладает свойством неприметности.

Оружие

«Меч Системы»

Ранг: F

Тип: оружие Системы

Материал: сталь

Форма: полуторный меч

Описание:

— Позволяет владельцу поглощать 40 % духовной и жизненной силы жертвы.

«Посох Алдара»

Ранг: E

Тип: артефакт Системы, оружие

Описание:

— Артефакт лича Алдара.

— Может использоваться как посох, копьё или тяжёлое ударное оружие.

— Позволяет владельцу поглощать 50 % духовной и жизненной силы жертвы.

Цвергский меч — несистемный запасной клинок.

Пара запасных несистемных ножей и топорик.

Системный кинжал Ранг: F (у Фэйи)

Карты

Чистая карта навыка, ранг F — 9 шт.

Чистая карта навыка, ранг E — 4 шт.

Карты раба — 3 шт. (Одна использована на гоблине Ги)

Около 70 мусорных F-карт с раздичными биомодификациями, большинство не совместимо с человеческой физиологией.

Карта «Крысиный нюх».

Карта «Стрельба из лука» (F, 1\5).

Карта «Холодный разум» (E, 1\5).

Карта «Ловушки» (F, 1\4).

Текущие трофеи

Костяной свисток дунгака.

Футляр с отравленными дротиками.

Костяной нож дунгака.

Примитивное дунгакское снаряжение.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.