Я сидела на полу гостиной, наблюдая за тем, как моя маленькая сестра пытается построить башню из конструктора. Ей всего пять, и она ещё не понимает, что именно произошло. Рядом на диване сидит мой брат-подросток, спрятав глаза в экран телефона, бездумно листает ленту.

Ещё недавно наш мир казался крепким и надёжным. Незыблемым. Благополучным. Еще недавно наш отец сидел в своем любимом кресле, а теперь там пустота. Пусто навсегда.

В нашем доме поселилась тишина. Вместе с отцом отсюда будто ушла сама жизнь.

Дверь скрипнула, и я подняла голову.

В проёме появилась мать. Она опиралась на руку мужчины, который помогал ей идти.

Я знала его с детства. Он часто приходил в наш дом, сидел с отцом в кабинете до поздней ночи, они курили сигары в саду, спорили о политике и делах. Отец называл его другом, советчиком, человеком слова. Именно он стал опорой для нас в эти ужасные дни. Он помогал с похоронами, распоряжался всеми делами, решал все вопросы.

Мать сняла черную вуаль, и я увидела её лицо. Сердце моё сжалось — мать выглядела так, будто за эти дни постарела лет на десять. Лицо осунулось, кожа побледнела, глаза опухли от бесконечных слёз. Она пыталась держаться, но губы дрожали, и в глазах поселилось отчаяние, которое невозможно было скрыть.

Сестра кинулась к матери с радостным возгласом, но та даже не нагнулась, не обняла её. Только мимолетно погладила по голове так, словно это была чужая девочка.

Мать опустилась на край дивана, мужчина — сел рядом, и эта близость вдруг показалась мне неправильной, чужой. Он сидел так, будто имел на это право, будто уже занял в доме то место, что раньше принадлежало отцу.

— Детям лучше выйти, — тихо сказал мужчина, и мать кивнула.

— Мария, уведи их наверх, — распорядилась она няне, которая как раз проходила мимо дверей.

Сестра закапризничала, не желая прекращать игру, но няня подхватила её на руки и унесла в коридор. Брат хотел было возразить, но взгляд матери заставил его подняться.

Дверь за ними закрылась, и я осталась наедине с матерью и этим человеком.

Я вглядывалась в её лицо, пытаясь найти в нём хоть искорку надежды. Но её не было. Её взгляд был не просто печальным — он был затравленным, и в нём не осталось ни силы, ни привычной строгости. Только усталость и отчаяние

— Аврора… Нам нужно поговорить, — начала мать хрипло. — Ты уже взрослая девочка… Ты должна знать. Твой отец… он не просто ушёл от нас. Он оставил нам тяжёлое наследство.

Она надолго замолчала. Тишина, воцарившаяся в комнате, становилась всё невыносимее.

Тогда заговорил мужчина.

— Ты должны знать правду, — его голос звучал сухо, будто речь шла о повседневных делах. — Твой отец ушёл из жизни, потому что сильно задолжал.

— Задолжал? О чём вы говорите?

— Долги, — прошептала мать. Слёзы снова потекли по её щекам. — Аврора… твой отец должен огромные деньги. Невероятные суммы. Больше, чем мы можем себе даже представить…

— Нет, — я покачала головой. — Этого не может быть. Он… он бы сказал нам.

— Он скрывал. Он не хотел, чтобы вы знали, — снова вмешался в разговор мужчина.

Я не сразу нашла, что сказать. Слово «долги» прозвучало так инородно, словно оно не могло иметь к нам никакого отношения. Мы богаты. Черт возьми, мы всегда были богаты. Сколько я себя помню.

— И сколько же мы должны?.. — осторожно спросила я. — Каков размер долга?

Мать не ответила. За неё снова сказал он:

— Даже если продать дом, все квартиры, все коммерческие помещения, землю и всё, что на ней есть, этого всё равно будет мало.

Я посмотрела на мать, ожидая, что она возразит, но она только заплакала.

— Мы должны отдать всё, Аврора, — прошептала она. — Всё уйдёт...

— Но тогда… где мы будем жить? — я не понимала. Всё рушилось слишком быстро. Ещё неделю назад у меня было все, что я только могла пожелать, а теперь мне пытаются сказать, что у меня ничего нет. Такое принять невозможно.

Мать лишь покачала головой, и это молчание оказалось страшнее любых слов.

— Вы не останетесь на улице, — голос мужчины звучал уверенно, подчеркнуто спокойно. — Я не оставлю вас в беде. Я помогу разобраться. Но моя помощь потребует… непростого решения.

Он замолчал, и пауза была такой долгой, что я почувствовала, как меня охватывает липкий страх.

— Мы должны будем продать дом, — внезапно снова заговорила мама. — Всё это… всё, что ты видишь вокруг себя — исчезнет. Твоему брату придётся уйти из лицея, ты тоже не сможешь продолжить учиться… София… я даже не знаю, как я буду её растить одна. Нам уже угрожают, Аврора! Люди, которым твой отец задолжал… они не отступят. Я боюсь за вас. Боюсь, что однажды кто-то придёт за нами и заберёт последнее, что у нас еще есть — нашу жизнь.

Всё внутри меня сжалось в комок. То, что казалось самым страшным — смерть отца, его поступок — оказалось только началом. Мир рушился прямо на моих глазах, а у меня не было никакой защиты, никакой опоры. До этого было только горе, тьма внутри. А теперь к ним прибавилось чувство безысходности.

— Они звонят, пишут, приходят к нам в дом, — продолжала мать, задыхаясь. — Они знают, что он умер, но им всё равно! Им нужны деньги. А у нас их нет! У нас не останется ничего. Ничего, Аврора!

С каждым словом её голос становился тише, но от этого ещё страшнее. Будто она произносила приговор, которому не было апелляции.

Я больше не могла сдерживаться. Горло сжало, и слёзы сами потекли по лицу.

— Так какое решение спасет нас? — вырвалось у меня. Я сама испугалась этой беспомощной ноты. — Что нам нужно сделать?

— Тебе… Тебе нужно будет кое-что сделать…

— Так говори же!

— Тебе будет нелегко принять его, дочка...

Она замолчала, взгляд её скользнул в сторону, на мужчину рядом. Его лицо оставалось спокойным, холодным, почти равнодушным, хотя я видела, что он внимательно следит за каждым нашим движением.

— После смерти твоего отца только он… — мать на секунду закрыла глаза. — Он один остался рядом. Только благодаря ему кредиторы не выгнали нас на улицу еще вчера. И… он готов сделать больше. Он готов взять на себя все долги.

Мать сжала губы, и в её глазах блеснули слёзы. Она медлила, словно надеялась, что кто-то другой скажет это вместо неё. Но тишина давила, и мужчина рядом всё ещё молчал, позволяя ей самой произнести то, что навсегда изменит мою жизнь.

— Он… — мать сглотнула. — Он хочет, чтобы ты стала его женой.

Комната пошатнулась у меня перед глазами.

— Что?

Меня накрыло ощущение какого-то кошмара, из которого я никак не могу проснуться.

Мужчина смотрел прямо на меня — взгляд твёрдый, тяжёлый, такой, от которого хотелось отвернуться.

— Ты должна будешь выйти за меня замуж, — произнёс он ровно, словно говорил о чём-то самом обыденном. — Долги будут закрыты. И твоя семья будет в безопасности.

Мать закрыла лицо руками и заплакала еще громче, но ничего ему не возразила.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Всё, что я знала о жизни, исчезло в одно мгновение.

Я сжала руки в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

— Я не выйду за вас замуж. Никогда.

Он поднял на меня глаза, тяжелые, маслянисто-блестящие.

— Что ты сказала?

— Что слышали! Вы мне в отцы годитесь! Как вам не стыдно?

— Аврора! — резко окрикнула меня мать. — Как ты разговариваешь!

Но я продолжала, в надежде воззвать к его совести:

— Вы — друг моего отца! Что бы он сделал, если бы узнал, что вы предлагаете такое его дочери? Той, которую вы знали с детства!

— Твой отец… — он скривил губы — сказал бы, что я лучший выбор для тебя… Из всех возможных.

— Это ложь! — крикнула я ему в лицо. — Если бы мой отец был жив, он никогда бы не допустил этого позора! Он бы вышвырнул вас за дверь за один только грязный намек!

— Если бы он был жив… — процедил старик сквозь зубы. — Однако он мертв. И я — единственный, кто способен защитить тебя и всю твою семью. Единственный, кто сможет решить ваши проблемы.

— Я ни за что не соглашусь. Я лучше умру!

— Аврора! — снова окрикнула мать.

— Ничего. Это мне даже нравится, — хмыкнул старик. — Огонь в глазах. Главное — вовремя его укротить. Осторожнее, девочка. Я пока терплю твои капризы... Но потом… — он наклонился ближе, и его голос стал угрожающим. Он смотрел на меня, не мигая, и я впервые по-настоящему почувствовала исходящую от него опасность.

И отшатнулась, будто от удара. А мама даже бровью не повела. Еще несколько минут назад рыдавшая и дрожавшая, она вдруг выпрямилась.

— Мама… — я обратилась к ней, надеясь на поддержку. — Скажи ему! Ты ведь понимаешь, что это безумие! Он мне в отцы годится. Папа бы никогда…

— Замолчи, — её голос был резким, как удар плётки. — Не смей упоминать отца. Он сделал свой выбор. Он бросил нас. А ты слишком молода и упряма, чтобы понять какую милость оказывает нам друг нашей семьи. Однажды ты поблагодаришь его.

— Никогда!

— Ты же хочешь сохранить тот уровень жизни, к которому привыкла? Наряды, украшения, сумки, машины, прислуга…

— Плевать! Мне ничего не нужно! Я согласна потерять всё, только не свою свободу!

— Ты даже не понимаешь, что говоришь, глупая девчонка! Ты никогда не жила в бедности. А я жила. Я выросла в этом. Я знаю, что это такое — когда нечего есть, когда каждое утро просыпаешься от страха, что нечем заплатить за крышу над головой. Думаешь, в богатстве нет боли? Есть. Но в бедности — только боль!

— Значит, ради страха снова оказаться бедной ты готова продать меня? — мой голос сорвался, и слёзы покатились по щекам.

— Ради того, чтобы ты никогда не узнала, что такое нищета, — холодно сказала она. — Ради твоего брата и сестры. Ради всей нашей семьи. Ты думаешь, это красивый жест — отказаться от всего? Нет, Аврора. Это несусветная глупость, которая обернётся сломанной жизнью.

— Но я не могу быть его женой, мама. Я никогда его не полюблю…

— Любовь, — мать горько усмехнулась. — Я любила твоего отца, Аврора, всей душой. И что вышло? Где он сейчас? А я осталась одна — с детьми, с долгами, с кредиторами, готовыми растерзать нас на куски.

— Мама… — прошептала я, — но ведь он был для тебя всем.

— Вот именно, что был, — жестко оборвала она. — Но ушел, оставил нас одних разбираться со всеми проблемами. Любовь — это красивая сказка, в которую приятно верить. Но сказки не платят за дом, не кормят твоих брата и сестру, не дают охрану, когда тебе угрожают.

Её пальцы дрожали, но голос звучал твердо, будто закаленный разочарованием.

— Ты хочешь прожить мою жизнь? — мать подалась ко мне вперед. — Сначала любовь, трепет, розовые грёзы. А потом холод. Потеря. Пустота. Мужчина, который однажды решает, что ему проще уйти, чем бороться. Хочешь повторить мою судьбу? У тебя есть шанс на лучшее, Аврора, — продолжала она уже мягче, почти умоляюще. — За этим мужчиной ты будешь как за каменной стеной. Да, он старше. Да, он не ангел. Но он… Будет рядом. Нас до сих пор не выкинули на улицу только лишь потому, что он протянул нам руку помощи…

— Достаточно, — внезапно раздался низкий голос старика.

Он всё это время молчал, и я почти забыла о его присутствии. Теперь же он поднялся, и воздух в комнате сразу стал тяжелее.

— Ты упомянула об отце, Аврора, — медленно произнёс он. — Но именно память о нём заставляет меня заботиться о вас. И дело не только в деньгах — на кону ваши жизни, — он сказал это почти ласково, но в его голосе прозвучал металл. — У твоего отца остались враги, которые не оставят вас в покое.

Он наклонился вперёд, опершись на трость.

— Я приставлю к вам охрану. Мою правую руку. Того, кому доверяю больше, чем себе самому. Шах! — позвал он. — Подойди сюда!

В комнату вошёл мужчина. Молодой, высокий, с широкими плечами, будто выточенными из камня. Красивый — но эта красота была опасной, почти хищной. А еще — татуировки. Они покрывали его шею и руки, словно живая броня.

Его лицо было непроницаемым. В холодных серых глаза — ни намёка на хоть какие-то эмоции.

— Это Шах, — представил его старик. — Отныне он будет рядом с тобой. Всегда.

Его глаза скользнули по мне, задержались на мгновение. Но в них не было ни интереса, ни теплоты.

— Спасибо вам, — сказала мать тихо. — Теперь я спокойна!

— Нет! — вырвалось у меня. — Не смейте приставлять ко мне своего цепного пса! Ты думаешь, он будет защищать нас, мама? Да никакой он не охранник, он мой надсмотрщик! Он будет следить за каждым моим шагом, докладывать ему обо всём! От кого он меня защитит? От каких-то воображаемых врагов? Нет! Он нужен, чтобы держать меня на цепи, как собаку!

— Аврора! — мать резко встала. — Замолчи!

Но я не могла замолчать. Я чувствовала, как во мне все кипит.

Мужчина не шелохнулся. Будто он уже видел сотню таких вспышек и знал, что все они заканчиваются одинаково.

Я вдруг ясно ощутила, что кричу в пустоту, что мои слова — всего лишь удар о каменную стену, которая даже не дрогнет. Они ничего не изменят в моей судьбе, которую уже решили за меня.

Но остановиться всё равно не могла.

— Я лучше умру, чем позволю вам сделать из меня пленницу!

Я рванула к двери, но тут — он. Стоит, перекрыв мне проход. Скрещенные на груди руки, холодное лицо, на котором нет ни удивления, ни злости, ни жалости.

— Отойди! — я толкнула его изо всех сил обеими руками. С отчаянием, со всей яростью, что во мне копилась.

И в ту же секунду поняла — он не двинулся. Совсем. Словно я ударила не человека, а каменную глыбу. Я резко отдернула руки, словно обожглась, и вылетела из комнаты, едва не сбив дверь с петель.

Сегодня разрушился мой мир — и тут же выстроилась новая золотая клетка.

Я захлопнула дверь своей комнаты и сползла на пол, не включая свет. Всё происходящее казалось каким-то нереальным, будто меня втянули в нелепую пьесу, где роли уже расписаны заранее, а мне остаётся только сопротивляться, захлёбываясь от отчаяния. Я обхватила голову руками, чувствуя, как виски пульсируют, как тошнит от злости и обиды.

Старик с его предложением. Мать, которая, вместо того чтобы встать за меня горой, давит, уговаривает, пугает. И этот… Шах. Мой надзиратель.

Я взяла телефон, лишь бы было чем занять руки, лишь бы выдернуть себя из этого водоворота мыслей. Экран вспыхнул, и на меня сразу же посыпались непрочитанные сообщения.

«Аврора, дорогая, как ты? Сочувствую твоему горю…» «Сегодня собираемся у Лизы, приезжай, нам хочется тебя поддержать». «Ты сто лет не показывалась, давай, без тебя плохо».

Я вяло скользнула пальцем по экрану, собираясь закрыть их все. У меня рушится жизнь, меня продают, как вещь… Как можно сейчас веселиться?

Я на автомате набрала:

«Ребят, у меня сейчас, мягко говоря, нет настроения».

И уже хотела убрать телефон, но в ту же секунду вспыхнуло новое сообщение.

«Вот поэтому и нужно прийти. Ты хочешь с ума сойти, сидя одна в своей комнате? Приходи, хоть немного отвлечься».

Как будто от этого можно отвлечься! Как будто разговоры, музыка и вино способны стереть из памяти каменное лицо Шаха, тяжёлый взгляд старика и материнские слёзы.

Я хотела написать резкое «нет», но пальцы дрогнули и замерли над клавиатурой. Может, действительно… выбраться хотя бы на пару часов? Конечно же, не веселья ради, а ради того, чтобы на миг снова почувствовать себя живой, а не пленницей, погребенной в собственном доме. Чтобы хотя бы притвориться, что всё идет как раньше.

Я вяло сопротивлялась — писала: «Я правда, не могу. Не сегодня», но они продолжали уговаривать.

«Приходи, тут все свои. Никто тебя не осудит». «Забудешься хоть на время. Ты же знаешь — лучше вместе, чем одной». «Мы тебе реально нужны сейчас. И ты нам тоже».

Каждое новое сообщение било точнее, чем предыдущее, будто они чувствовали, насколько легко меня сейчас дожать.

С одной стороны, я не имела права сейчас веселиться или даже просто идти туда, где весело. Но внутренний голос шептал: тебе нужно выдохнуть, тебе нужно забыться, хоть на миг. Иначе ты просто сойдёшь с ума.

Я кусала губы, глядя на экран. Сердце стучало глухо и тревожно, словно знало, что ничего хорошего мое решение не принесёт.

«Ладно. Я подумаю».

Тут же посыпались радостные реакции, а Вадим, мой близкий друг, написал: «Не вздумай сливаться, я лично за тобой сейчас приеду!».

Я подошла к зеркалу, машинально пригладила волосы. Накинула куртку, схватила сумку и вышла в коридор. Гробовая тишина, царящая в доме, резанула по ушам. Я сделала всего лишь пару шагов — и замерла. Прислонившись к стене, в коридоре стоял он. Шах. Тот самый «цепной пёс», которого приставили ко мне, будто я опасный преступник.

Я не была готова к этому столкновению.

Но я сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Сердце билось так сильно, что казалось, он слышит его стук.

— Отойди, — сказала я тихо, но голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.

Он не шевельнулся.

Я уже почти дотронулась до ручки двери, когда услышала, наконец, его голос. Низкий, спокойный, но такой, от которого по коже пробежал холодок:

— Ты никуда не пойдёшь.

Эти слова были словно стальная решётка, которую он только что захлопнул у меня перед лицом. Я медленно повернулась — он всё ещё стоял, привалившись к стене, будто не сомневался ни на секунду, что я послушаюсь. Наши взгляды столкнулись, и это было как удар током.

— Не тебе решать, — выдохнула я.

— Ошибаешься. Решать именно мне.

— С ума сошёл? Ты кто вообще такой, чтобы мне указывать? Ты не имеешь права!

— У меня есть приказ. А я привык исполнять приказы.

Я схватилась за ручку двери, рванула ее на себя, но тут же почувствовала, как его ладонь легла сверху — тяжёлая, теплая, и с силой сжала.

— Ты что творишь? — вскрикнула я, отдергивая руку. Эта неожиданная вспышка боли меня шокировала. Никто не смел причинять мне боль. За всю мою жизнь меня никто и пальцем не мог тронуть.

— Спасаю тебя от глупостей, — сухо ответил он, не повышая голоса.

— Ты делаешь мне больно!

Я резко обернулась, и наши лица оказались так близко, что я едва не задела его щекой. Он не отступил ни на сантиметр, наоборот, будто специально склонился ниже.

Я толкнула его ладонью в грудь — резко, всем телом, так, что сама чуть не упала назад. Он не шелохнулся. Ещё толчок — сильнее. Ноль реакции. Будто я пыталась подвинуть гранитную глыбу. От этого бессилия у меня в глазах защипало, я готова была разрыдаться.

И тогда я сорвалась — стала бить его кулаками в грудь, в плечо, куда придётся. Каждый удар отдавался болью в моих пальцах, но я не останавливалась.

— Ты чудовище! — выкрикнула я. — Тюремщик!

Удары мои стали слабеть, силы уходили вместе с отчаянием. Я вдруг поймала себя на том, что стою, прижавшись лбом к его груди, и тяжело дышу. Руки всё ещё судорожно сжаты в кулаки, но они бессильно повисли, не в силах подняться снова.

— Закончила? — наконец тихо спросил он. — Полегчало?

Я резко отшатнулась. Слёзы жгли глаза, но я не хотела, чтобы он их видел.

— Ты… ты даже не представляешь, как я тебя ненавижу! — сказала я глухо.

— Ненавидь сколько влезет. Но ты не выйдешь за этот порог.

Я шагнула назад и, не глядя на него, выдохнула:

— Ладно. Ты победил.

И повернула в сторону своей комнаты.

Пусть думает, что я смирилась. Но я не сдамся. Никогда.

Я обвела взглядом комнату — окно… окно оставалось моим шансом.

В детстве я так спасалась от отцовских наказаний: стоило ему запереть меня, как я вылезала наружу, цепляясь за выступы и карниз, и неслась по двору к подружке. Ни разу не падала. Ни разу не попадалась.

Я схватила телефон и набрала сообщение Вадиму: «Подъезжай к дому. Срочно. Жду тебя у окна».

Минуты тянулись вечностью. Я стояла, не отрывая глаз от темноты за стеклом, пока не увидела тусклый свет фар, осторожно сворачивающих к дому.

Я забралась на подоконник, осторожно высунулась наружу. Подо мной — козырёк, узкий, скользкий, но знакомый до боли. Мысль о том, что я сейчас снова сделаю шаг в пустоту, как когда-то в детстве, подстёгивала, а не пугала.

— Ну же… — прошептала я и, не давая себе времени на страх, оттолкнулась от козырька.

Тело ухнуло вниз, и на долю секунды я поверила — у меня получилось. Но падения как будто бы не произошло. Я рухнула в чьи-то крепкие объятия, и удар об землю оказался мягче, чем ожидала.

— Ну что, птичка, — раздался прямо у уха его низкий, спокойный голос. — Вздумала полетать?

Я замерла, даже не осмелившись пошевелиться. Мой проклятый тюремщик. Смотрел на меня сверху вниз — близко, слишком близко, и в глазах его нет ни тени удивления.

Я дёрнулась, попыталась вырваться, но он крепко держал меня.

— Пусти! — сорвалось с губ. Голос дрогнул, но я старалась, чтобы в нём звучала злость, а не страх.

— Пустить? — его губы тронула едва заметная усмешка. — После того, как ты едва не свернула себе шею? Нет, Аврора. Я тебя никуда не пущу.

Я дернулась так резко, что сама не поверила в свою силу. В этом отчаянном рывке были накопленный за все эти страшные дни страх, злость и унижение — и они сделали меня сильнее на одну-единственную секунду. Его пальцы на моей талии разжались, и я, не дожидаясь, пока он снова сомкнёт хватку, рванула в сторону.

Я почти не чувствовала тела — только отчаянный порыв: успеть, вырваться, сбежать.

Запрыгнула в распахнутую дверцу машины. Ударилась коленом, но не почувствовала боли.

— Жми на газ! — выкрикнула я. — Быстро!

Ошарашенный Вадим сразу вжал педаль. Машина дёрнулась вперёд, колёса взвизгнули по гравию.

Я вжалась в сиденье. Сквозь дрожь я чувствовала не только облегчение — ещё и его взгляд. Я знала, он стоит там, в темноте, и спокойно смотрит на то, как я ускользаю.

И этот взгляд, прожигающий кожу, обещал: черт с два, я тебе позволю сбежать.

Когда машина уже выехала на главную дорогу, я позволила себе выдохнуть. На мгновение мне показалось, что все обошлось. С плеч будто спала тяжесть. Мне хотелось смеяться и плакать одновременно — я вырвалась. Я все равно победила!

Я прижалась к стеклу, чувствуя, как холод слегка остужает разгорячённые щеки. Никак не удавалось успокоить дрожь в руках.

Вадим бросил на меня взгляд, на секунду оторвавшись от дороги.

— Ты можешь объяснить, что это сейчас было? — в его голосе слышалось недоумение, вперемешку с тревогой. — Что это за тип у твоего дома?

Я открыла рот, но не успела произнести ни слова. В следующую секунду резкий удар сотряс машину. Она дернулась, металл загудел, нас швырнуло вперёд. Я вскрикнула, инстинктивно вцепившись в сиденье.

— Чёрт! — выругался Вадим, удерживая руль. — Это что за… У меня новая тачка! Только что из салона!

Я обернулась. Позади нас, в потоке темноты и редких фонарей, вынырнул силуэт мотоциклиста. Шлем закрывал его лицо, но я узнала.

Шах.

Он ехал за мной. Его свет бил в наши задние стекла, и казалось, что он вот-вот врежется в нас снова, вытеснит с дороги.

— Кто это? — крикнул Вадим, вцепившись в руль. — Что, черт возьми, происходит?

Я не ответила — только сжала губы, не в силах оторвать взгляд от зеркала. Там, в огненном пятне фар, приближался мой тюремщик.

Машина набирала скорость, двигатель ревел, но он не отставал. Он будто был частью этой ночи, частью темноты, которая настигала меня, как бы я ни пыталась спрятаться.

— Ты его знаешь? — Вадим бросил на меня взгляд. — Это за тобой?

Я не смогла ответить. В горле стоял ком. Я смотрела в зеркало, не отрываясь, и каждый раз, когда фары приближались, сердце уходило в пятки. Он снова врезался — удар, скрежет, машину качнуло. Я вскрикнула, а Вадим едва не потерял управление.

— Он нас убьёт! — крикнул он. — Кто он, мать твою?!

Но я знала: он не собирался нас убивать. Он всего лишь хотел остановить нас. Во что бы то ни стало. Он не даст мне уйти. Не позволит. Даже если ради этого ему придётся разбить чужую машину.

Мотоцикл снова прижался к нам, почти скользя боком вдоль машины. Я видела, как его тень мелькает в свете фонарей, как он опасно наклоняется, и в этой фигуре было столько ярости и решимости, что у меня перехватило дыхание. Его железная воля догоняла нас, и я чувствовала, как будто он держит в своих руках не руль, а меня за горло.

— Он псих! — заорал друг, когда Шах врезался боком с такой силой, что машину качнуло и едва не вынесло с дороги. — Он нас угробит к чёртовой матери!

Снова удар. На этот раз еще сильнее. Машину швырнуло к обочине, я закричала. Ещё секунда — и мы бы слетели в кювет.

Мотоцикл вырвался вперёд, обогнал нас и оказался прямо перед нами.

— Господи… — выдохнула я.

Я испугалась. За нас, конечно, но и … за него?!

Друг ударил по тормозам, пытаясь сбить скорость, уйти в сторону, но Шах петлял перед нами, перекрывая нам дорогу.

— Кто это, твою мать?! — снова заорал Вадим. — Ты скажешь мне или нет?

— Это… это мой охранник, — выдохнула я, чувствуя, что голос дрожит.

— Да какой к чертям охранник?! — вспыхнул друг. — Он чуть не убил нас!

Шах прибавил скорость, выровнял мотоцикл и пошёл на таран.

Я закричала — сама не понимая, от страха или от безысходной ярости. Вадим резко свернул, машина подпрыгнула на кочке, и нас бросило вбок.

Рёв мотоцикла и визг шин слились в один гул, и в следующую секунду железо ударило в железо. Авто дёрнуло вбок, и я ударилась о панель. Мир вокруг взорвался ослепительной болью.

Вадим тоже не удержался — его голова врезалась в руль. Я услышала глухой звук, после которого он застонал, осел, пытаясь выровнять дыхание.

Я подняла глаза — и увидела его. Он приближался. Мотоцикл завалился набок, но он сам двигался уверенно и спокойно, будто и не было секунду назад этой бешеной гонки. Его глаза, холодные и тёмные, были прикованы только ко мне, и в них было то, чего я боялась больше всего: безусловная власть, в которой не оставалось места ни сомнениям, ни чужой воле. Его лицо, освещённое уличными фонарями, казалось каменной маской, а глаза — ледяными, чёрными омутами, в которых отражалась только одна мысль: ты не уйдёшь.

И вот — рывок. Дверь машины с силой распахнулась. Он наклонился, и, прежде чем я успела что-то сказать, я снова оказалась в его руках. Его ладони, горячие и сильные, сомкнулись вокруг меня, как стальные тиски. И мне хватило одного мгновения, чтобы ощутить, насколько он непоколебим — словно сама скала, неподвижная и вечная.

— Пусти! — я ударила его кулаком в грудь. — Ты не имеешь права!

Он только сжал меня крепче и рывком вытащил из машины, словно я не весила ничего. Я брыкалась, царапалась, вырывалась, но он держал так, что у меня не оставалось ни единого шанса.

И вдруг он меня отпустил. Просто разжал пальцы, словно я ему больше не нужна, словно всё, что было секунду назад — моя отчаянная попытка сбежать, его жесткое преследование, остановка машины, мой крик, его грубая хватка — ничего не значит.

Я застыла, не веря, что он действительно сделал это. Его пальцы только что впивались в мое запястье, оставляя болезненные следы, словно железные кандалы, и вдруг — раздался звонок, он резко выхватил телефон и отпустил меня. Я осталась стоять на том месте, куда он меня поставил, пытаясь услышать хоть что-то из обрывков его коротких, глухих ответов по телефону.

Я едва дышала, боялась пошевелиться, хотя еще секунду назад изо всех сил дергалась, пыталась вырваться, не замечая ни боли, ни страха.

Он убрал телефон, повернул голову.

— Можешь идти, — сказал он тихо. Разрешение. Даже приказ.

Но я осталась стоять, не в силах сдвинуться с места, словно ноги приросли к асфальту.

— Что?..

— Можешь валить… Куда ты там хотела.

Он уже даже не смотрел на меня — бросил мне в лицо эту фразу и спокойно направился к своему мотоциклу.

Я сделала шаг назад. Еще один. В ожидании, что вот сейчас он снова схватит меня, что он просто играет со мной, как кошка с мышкой.

Но нет. Тяжелая тень его взгляда скользнула по мне на прощание, он сел на мотоцикл и уехал, оставив меня в полнейшей растерянности.

Музыка гремела так, что казалось — стены дрожат. Свет мигал, резал глаза, а я пила, пила, пила, надеясь, что алкоголь смоет всю ту невыносимую смесь злости, отчаяния и какой-то странной пустоты.

Я сидела за столиком, уткнувшись в бокал, а рядом Вадим оживленно рассказывал нашим общим друзьям, как мы попали в аварию из-за того, что какой-то псих, которого я назвала своим охранником, гнался за нами. Он пытался преподнести это как забавный эпизод, шутил и смеялся, несмотря на то, что ему пришлось смывать кровь с лица и застирывать рубашку. Я тоже что-то говорила, поддерживала общую атмосферу веселья, но на самом деле мне было совсем не до него.

Я приехала в клуб не для того, чтобы веселиться. Мне нужно было заглушить шум в голове, заглушить воспоминание о том, как его ладонь впивалась в мою руку, как он выволок меня из машины. О том, как его глаза смотрели на меня, будто пронзая до самого сердца. И о том, как он вдруг… отпустил.

Я залпом допила бокал и жестом позвала официанта. Тело отказывалось напиваться, сознание оставалось чересчур ясным, хотя я уже чувствовала, как качается под ногами пол.

— Аврора, ты тормозни, — шепнул Вадим мне на ухо. — Тебе уже хватит. А то придется тебя на руках нести…

Я посмотрела на него и подумала: какой он замечательный, какой добрый, хороший… и какой удивительно для меня чужой.

Музыка ударила по ушам, и я поднялась, пошатываясь.

— Танцевать! — бросила я Вадиму и потащила его в самую гущу людей.

Я хотела раствориться в этом ритме, в чужих прикосновениях, в чужих лицах, но ничего не получалось. Я закрывала глаза — и тут же видела его. Его руки, сжимающие меня. Его глаза.

Я видела его даже там, где его быть не могло. В отблеске огней на зеркальной стене, в силуэте у входа, в татуированных руках какого-то парня, мелькнувшего рядом.

Я мотнула головой, отгоняя эти мысли. Нет. Я не должна сейчас думать о нём.

Чужие руки скользнули по моим плечам, и я резко обернулась. Какой-то незнакомый парень пытался пристроиться ко мне в танце. Я с силой оттолкнула его, и он недовольно отпрянул.

Я вернулась к столику.

— Эй, красотка, ты слишком хороша, чтобы сидеть одна, — бросил мне очередной незнакомец и поставил передо мной коктейль. Я была только рада — теперь, когда у меня совсем нет собственных денег, когда все мои карточки заблокированы, мне остается только гулять за чужой счет.

Я схватила бокал и почти залпом его осушила.

— Ты, кажется, перебарщиваешь, — Вадим тронул меня за руку. Я увидела, что у него нос распух от удара об руль. Мне стало жаль его. Он так пострадал из-за меня...И его новая машина.

— Я в порядке, — улыбнулась ему нарочито радостно. — Просто хочу… развеяться.

Он нахмурился, хотел что-то еще сказать, но я уже встала и снова пошла на танцпол.

Но на этот раз ноги вели себя странно — не слушались, как будто мигом стали ватными. Перед глазами все поплыло гораздо сильнее. Я осела на пол, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось слишком быстро, дыхание сбивалось, а мысли путались.

"Со мной что-то не так…" — пронеслось в голове.

Но я отмахнулась. Наверное, наконец подействовал алкоголь.

Я оглянулась по сторонам — люди смеялись, танцевали, касались друг друга. Никто не смотрел на меня. Но у меня было отчётливое ощущение, что за мной следят.

Что он где-то здесь.

Шах.

Я даже на секунду поверила, что увижу его в толпе.

Как только я встала, клуб закружил меня в своей бешеной воронке. Тогда стало ясно как день: я уже ничего не контролирую.

Тело не слушалось. Я сжала кулаки, пытаясь удержаться в реальности, но она проливалась, как вода сквозь пальцы.

Мне нужно было срочно выбраться из толпы, в которой я начинала задыхаться. Кожа горела, как в лихорадке, волосы липли к вискам.

— Аврора! — донесся до меня крик Вадима, и я оглянулась. Он пробирался за мной, тоже пошатываясь.

Я почти прорвалась к выходу, я уже чувствовала впереди прохладу ночи, но тут пространство сжалось. Внезапно на меня что-то налетело, сбило с ног.

Я даже вскрикнуть не успела — как асфальт ударил в лицо. Щёку обожгло, будто кожу содрали наждаком, во рту мгновенно появился металлический привкус крови.

Я не понимала, что происходит. Меня прижали к земле, так, что грудь сдавило. Руки грубо выворачивали назад. Боль была такой резкой, что перед глазами на секунду все потемнело. Я кричала, но сама не слышала своего голоса, он растворился в общем шуме, в панике, в чьих-то выкриках.

— Лежать! Руки за голову!

Перед глазами замелькали тени в черных куртках, вспышки фонарей, чужие лица в полумраке клуба. Музыка оборвалась, будто кто-то выключил рубильник.

— Вы че творите…! — успел крикнуть Вадим прежде, чем его тоже уронили рядом со мной.

Я видела, как его прижимают ногами к полу, бьют коленом в спину, как он дергается, выкрикивает что-то нечленораздельное. Его лицо на секунду оказалось прямо напротив моего — перекошенное от боли и ярости, глаза полные ужаса.

Я пыталась сказать кому-то, что я просто хотела уйти, что мне плохо, но слова путались, застревали в горле. В следующую секунду холодный металл сомкнулся на моих запястьях — наручники.

— Это какая-то ошибка! — услышала я крик Вадима, которого волокли к выходу. — Вы за это ответите!

Голос его сорвался, захрипел, когда кто-то ударил его, чтобы он заткнулся.

Меня тоже толкнули вперед, заставляя идти. Ноги не слушались, все плыло. В голове вспыхнула запоздалая мысль: «Коктейль… мне туда что-то подмешали…» — и тут же утонула в панике.

И меня увели в темноту.

Холодный воздух на улице не привел меня в чувство, напротив — вбил последний гвоздь в крышку моей трезвости, и я окончательно поплыла. Меня вели куда-то, грубо дергая, а я уже даже не сопротивлялась.

Еще час назад я сидела за столиком с друзьями, смеялась, пила, а теперь… теперь меня толкают в машину с решетками на окнах. Я пыталась что-то сказать, но во рту пересохло.

— Я ничего не делала! — наконец выдавила я, но в ответ лишь услышала:

— В отделении объяснишь.

Машина рванула с места, и меня швырнуло в сторону. Я ударилась виском о металл и зашипела от боли. Всё происходящее казалось каким-то дурным сном. Но сны не бывают такими реальными — с металлом, который режет кожу на запястьях.

Когда меня втолкнули внутрь участка и посадили на металлический стул, я чуть не завалилась на бок, настолько ватным и ослабленным было тело.

— Фамилия, имя, отчество? — раздался над ухом жёсткий голос.

Я моргнула, пытаясь сфокусироваться.

Они что-то записывали, щёлкали ручками, переговаривались. Я не понимала, что вообще происходит.

— Вам вменяется хранение, сбыт и распространение запрещенных веществ, — произнёс мужчина в форме, глядя прямо на меня.

— Что? — я вскинулась, но тут же почувствовала, как наручники болезненно дернули запястья. — Нет! Это ошибка! Я… я не… Я даже не знаю, о чем вы говорите!

— У нас есть свидетели, показания и следы запрещенных веществ у вас в организме, — холодно отрезал другой.

Я вспомнила тот последний коктейль — как он сладко обжег горло, когда я почти залпом выпила его. Ухмыляющееся лицо незнакомого парня, когда он протянул мне бокал…

— Я ничего не продавала! — попыталась объяснить я служителям закона. — Вы должны мне поверить! Я жертва, понимаете? Мне что-то добавили в коктейль!

Но они не слушали. Для них я была просто очередной "дилеркой", богатенькой девчонкой, которая решила подзаработать на таблетках.

Я всхлипнула и опустила голову, чувствуя, как наручники впиваются всё глубже.

— Я ничего не делала. Меня подставили…

Собственные слова показались мне жалкими. Мне не верили — это было ясно даже по взгляду, который полицейский бросил на меня. Он и не пытался скрыть скепсис. Только записал что-то в своих бумагах и продолжил, всё тем же бесцветным тоном:

— Где брали? Кто передавал вам вещества?

Я замотала головой, чувствуя, что в любой момент могу расплакаться или потерять сознание. Слёзы стояли в глазах, и я глотала их, чтобы не дать им скатиться по щекам. Я пыталась объяснить, что как только я выпила какой-то странный коктейль, всё и началось, что я даже не понимаю, что вообще со мной случилось.

Меня слушали ровно столько, сколько нужно было, чтобы создать видимость.

Потом в комнату завели Вадима. Он выглядел уже не таким дерзким и уверенным, каким всегда любил казаться, а испуганным, растерянным, словно мальчишка. На щеке у него расплывался свежий синяк, глаза бегали. Он тоже пытался оправдываться, но его почти не слушали, как и меня. Его слова тонули в пустоте.

Я смотрела на свои колени, ободранные об асфальт, и не могла поверить, что это всё действительно происходит со мной. Я знала только одно: всё происходящее — ловушка. И выбраться из неё будет куда сложнее, чем из отчего дома этой ночью.

— Сейчас проведём обыск, — услышала я голос.

У меня не было сил сопротивляться, но сама мысль о том, что меня будут обыскивать, вызывала тошноту.

— Сумку, — коротко бросил один из них, и другой тут же схватил мою маленькую черную сумочку, которая лежала на столе. Я увидела, как он деловито распахивает замок, достает оттуда помаду, зеркальце, пачку жвачки и… Маленький прозрачный зип-пакет. В нем лежали таблетки.

— Это… это не мое! — выдохнула я испуганно.

Они переглянулись между собой с такой снисходительной улыбкой, словно слышали эту фразу тысячу раз. Один из них, высокий, с усталым лицом и морщинами у глаз, кинул пакет на стол.

— А чье? — спокойно спросил он. — Что скажешь, подкинули?

В этот момент Вадим дернулся вперед.

— Это мое! — выкрикнул он. — Это все мое, ясно? Она тут вообще ни при чем!

Но вместо облегчения меня обдало ледяным страхом. Его слова не прозвучали как защита. Они звучали так, будто подтверждали все худшие подозрения. Один из офицеров, тот, что с холодным прищуром, криво усмехнулся:

— Значит, барыжил ты, а она помогала? Значит вместе и отвечать будете.

Я не понимала, что страшнее — перспектива, что они действительно поверят в эту абсурдную версию, или то, что, возможно, Вадим и правда каким-то образом замешан.

Одно я знала точно: он увяз вместе со мной. Неважно, виноват он или нет, для них мы уже были одним целым.

— Нет! — крикнула я. — Вадим тут не при чем, так же, как и я! Вы не имеете права… Мне нужно позвонить матери! Немедленно!

Мне неожиданно безропотно принесли телефон. Когда мама сняла трубку, я заговорила торопливо, сбивчиво: всё вывалила разом — про клуб, про коктейль, про задержание, про таблетки, про Вадима. Я ждала от нее криков, истерики, слез, чего угодно… но только не этого.

— Успокойся, — только и сказала она. Голос её был ровным, будто я позвонила рассказать про двойку в школе.

Я даже прижала трубку сильнее к уху, думая, что ослышалась. Но нет. Она не удивилась. Будто ждала чего-то подобного.

— Мама, — я задыхалась, слова путались, — ты понимаешь, они нашли у меня таблетки, я не знаю откуда, они думают, что я… что я с Вадимом… что я тоже… — я не могла договорить. Горло сдавило, в глазах поплыли слёзы. — Я прошу тебя, сделай что-нибудь!

— Аврора, — наконец сказала она, — я предупреждала тебя, что это всё плохо закончится.

— Мама… пожалуйста… я не знала, я не виновата, я…

— Я понимаю, — перебила она. — Сейчас я пришлю человека. Он знает, что делать. Тебе нужно слушаться его всегда и во всем.

— Какого человека? Кто он? Что он будет делать?

Но мать не объяснила. Она лишь произнесла спокойно:

— Жди, Аврора. Он скоро придет.

И после этих слов она бросила трубку.

Железная дверь захлопнулась за моей спиной, и я осталась одна. Каморка была совсем крошечной: бетонные стены, жесткая кровать и решётчатое окно под потолком, куда почти не проникал дневной свет.

Меня посадили в одиночку.

Я сидела, обхватив колени, и думала: сколько времени прошло? Неделя? Больше? Каждый день мне казался продолжением одного и того же кошмара, от которого невозможно проснуться.

Первое время я ещё пыталась отсчитывать часы по приносимой еде. Но вскоре и это стало бессмысленно: тарелки приносили в разное время, порой слишком рано, порой слишком поздно. Я теряла нить. Сбивалась со счёта. Всё смешалось.

Мне снились кошмары, и я уже не знала, где сон, а где явь. Я просыпалась в холодном поту, думая, что кто-то стоит у двери. Иногда мне казалось, что я слышу голос отца.

Мыслями я снова и снова возвращалась к нему. Он мог быть строгим, даже суровым, заставлял учиться, подолгу ругался за всякие глупости, но я всегда знала, что он хочет для меня самого лучшего. Что он просто меня обожает. Я — его первенец, его маленькая избалованная принцесса.

Я помнила, как он подхватывал меня на руки, когда я была маленькой, и смеясь, кружил по комнате. Помнила его огромные ладони, которыми он трепал меня по голове, будто я все еще ребенок. Помнила его голос — глубокий, уверенный, когда он говорил, что со мной никогда ничего не случится, пока он рядом.

Но его больше не было рядом. Его больше не было вообще. И эта мысль разрывала меня изнутри.

Я начинала бояться, что схожу с ума, что перестану отличать реальность от воспоминаний. Иногда мне казалось, что отец стоит прямо передо мной — грустный, но с мягкой улыбкой — я тянула к нему руки, но пальцы касались лишь воздуха.

Однажды мне вдруг очень ясно привиделось его лицо. Я не сразу поверила — слишком явственно, слишком живо. Строгий, сдержанный, такой, каким я всегда его помнила.

— Папа… — прошептала я, и слёзы сами потекли по щекам. — Как ты мог меня оставить? Как ты мог вот так бросить меня одну?

— Я бы никогда не оставил тебя, детка. Никогда… — сказал он тихо. — Я не делал того, что тебе сказали. Я бы никогда этого не сделал. Меня… Меня убрали.

У меня перехватило дыхание.

— Что?.. Что ты сказал? — почти выкрикнула я, но в тот же миг видение растаяло в воздухе камеры, оставив меня один на один с этим невыносимым знанием.

Тут же отворилась тяжелая дверь. Я вздрогнула. Свет из коридора хлынул в камеру, растворяя темноту, в которой я жила все эти дни.

Сначала я даже не могла понять, кто стоит в дверях. Глаза, привыкшие к темноте, резало так, что выступили слёзы, и я зажмурилась, заслоняя лицо ладонью.

Сначала смогла различить лишь силуэт, тёмное пятно на фоне коридорного света. Высокая фигура, знакомые очертания, движения — и сердце болезненно сжалось. Это была моя мама.

— Аврора, — произнесла она хрипло, — упрямая девчонка… Сколько ты еще будешь упираться?

Я молчала.

— Если тебе не жаль сестру и брата, если тебе плевать на мать, — она приблизилась ко мне, — то хотя бы себя пожалей. Тебе что, нравится сидеть в этой дыре, где день за днем ты теряешь рассудок? Ты хочешь, чтобы я похоронила не только твоего отца, но и тебя при жизни?

Она подошла вплотную, заглянула мне в глаза.

— И подумай в конце концов о нас. О брате и сестре, которые пострадают из-за твоего эгоизма. Они ничего плохого не сделали, но они будут расплачиваться за твоё упрямство. Им перекроют все дороги, все возможности... Ты готова похоронить их будущее ради своей гордыни?

Я понимала, что всё это — игра, давление, манипуляция, и всё же слышать это было невыносимо больно. Я вспомнила сестру. Она — ребёнок. Она не должна платить за ошибки взрослых. Или — брат. Вместо будущего — запертые двери и клеймо на всю жизнь.

Мать ударила именно туда, где больно.

Я металась между «устоять» и «сдаться». Между «я сильная» и «я убийца своей семьи». Между жгучим чувством вины и ледяной решимостью.

Если я поддамся — меня больше не будет. Я буду жить, но как оболочка. Буду ходить, говорить, выполнять чьи-то приказы, но Авроры внутри не станет. Я умру не здесь, не в одиночной камере, а там, среди них, со сломанным сердцем и пустыми глазами.

Но если не поддамся… если выдержу — пострадают они. Сестра, брат, мать. Вадим. И это разрывало меня на части.

И это было самое страшное: знать, что моя жизнь связана с их жизнями. Что любое моё решение — это не только я. Это всегда «мы». И потому каждая минута сопротивления стоила мне в сотни раз дороже.

— Здесь тебя будут держать столько, сколько сочтут нужным, — мама резко наклонилась ко мне. — Неделя? Месяц? Год? Сколько ты выдержишь? Они доведут тебя до того, что ты сама будешь умолять об их условиях.

И вдруг я поняла, что единственное, чего я жду — это чтобы она хоть на секундочку прижала меня к себе, как когда-то в детстве, когда я болела или плакала. Я ждала этого прикосновения, слов утешения, хоть крохи любви.

Но мать только выпрямилась и сухо сказала:

— Я сделала все, что могла. Дальше решай сама.

И развернулась к двери.

— Мам, — сорвалось с моих губ. — Не уходи, прошу тебя! Не оставляй меня одну здесь! Пожалуйста!

Она остановилась всего на секунду, но даже не обернулась. Дверь захлопнулась, и невыносимая тишина накрыла меня с новой силой.

Я бросилась к двери, ударила кулаками в холодное железо. Кричала, плакала, умоляла — обещала всё, что угодно, только бы она вернулась, только бы снова заговорила со мной.

Но за дверью было пусто. Лишь глухое молчание и шаги, которые удалялись, пока не растворились совсем.

И в ту же секунду во мне что-то сломалось. Я соскользнула вниз, к стене, осела на грязный пол, прижавшись лбом к холодному бетону.

Я больше не могла держать оборону. Сопротивление, которое столько дней жгло меня изнутри, рассыпалось в миг.

Я плакала и клялась, что однажды сполна отомщу тому, кто разрушил мою жизнь и запер в этой клетки. Я жила этой злостью, я дышала, только лишь потому что она придавала мне сил.

Я сидела перед зеркалом и видела в отражении незнакомую мне девушку. Заплаканная, истощённая, с впалыми щеками, с мутным, потухшим взглядом, в котором больше не было огня. Казалось, что эти недели или месяцы, которые я провела в камере, стерли из меня всё живое, оставив только пустую оболочку.

Та, что глядела на меня из зеркала, уже не могла смеяться, не могла мечтать. Её готовили, как жертвенное животное, омывали, расчёсывали, чтобы отдать под венец.

Мать стояла за моей спиной и неторопливо проводила гребнем по моим волосам. Когда-то в детстве я любила, когда она меня подолгу расчесывала, любуясь моими локонами, но теперь... Она будто расчесывала не меня, а куклу.

— Испортились волосы, — проворчала она. — В тюрьме вода совсем жесткая. И похудела ты. Смотри на себя: кожа да кости!

Я молчала.

Каждый раз, когда зубцы застревали в спутанных волосах, она недовольно цокала.

— Вся красота твоя пропала, — продолжила она причитать. — Волосы испортились, стали как мочало, да ещё и похудела так, что страшно смотреть. И перестань плакать, наконец. Из-за слёз у тебя лицо распухло, глаза покраснели, и красоты твоей как не бывало!

Я подняла взгляд на свое отражение и с равнодушной холодностью спросила:

— А для кого мне теперь быть красивой? Для старика?

Мать нахмурилась, но ничего не сказала. Провела гребнем чуть резче, распутывая пряди.

А я едва слышно, почти шёпотом, спросила:

— Ты можешь рассказать мне, как именно умер отец?

Она сделала вид, что не слышит.

— Мам… — голос дрогнул, но я заставила себя продолжить. — А как… как его нашли? Кто первым его нашёл? Ты? Или кто-то другой?

Мать всё так же молчала, сосредоточенно возясь с моими волосами, будто надеялась, что разговор сам собой сойдёт на нет. Губы сжались в тонкую линию, на лице проступило что-то каменное, чужое.

— Мам, пожалуйста! — я почти взмолилась. — Скажи, как это произошло? Как он… это сделал? Скажи мне, как это было!

Она резко дёрнула расчёску.

— Перестань, Аврора. Ты не понимаешь...

— Я понимаю, что здесь что-то не так! — выкрикнула я. — Папа мне сам сказал, что не делал этого! Он сказал, что его убили! И ты… ты точно знаешь больше, чем говоришь!

— Аврора! — мама испуганно уставилась на меня. — О чем ты вообще говоришь! Ты, кажется, сходишь с ума! Не смей больше об этом спрашивать!

Я смотрела в зеркало на её лицо — холодное, злое, совершенно чужое. И понимала, что в этом доме правды мне уже никогда не скажут.

Вдруг дверь резко распахнулась.

— Что ты здесь делаешь? — вырвалось у меня, когда я увидела на пороге Шаха. — Это моя спальня! Ты не имеете права сюда входить! Мама, скажи ему!

Мать отдёрнула руку, швырнула расчёску на столик так, что та с грохотом ударилась о зеркало, и сразу же вышла.

И я поняла, что, кажется, Шах имеет право делать вообще все.

Он даже не удостоил меня взглядом. Прошёл мимо, поставил у стены ящик с инструментами, достал молоток и длинные металлические полоски.

Я растерянно наблюдала за тем, как он отодвигает занавеску, распахивает створку окна, точно собирается его чинить. Но через секунду до меня дошло: он вовсе не чинить его собирается!

Железо с глухим звоном легло на раму, первый удар молотка разнёсся по комнате.

— Что ты делаешь? — я сорвалась с места. — Остановитесь! Немедленно остановись!

Но Шах молча, методично вгонял гвозди в дерево, закрепляя окно намертво.

Он заколачивал окно, из которого я однажды уже выбралась. Мой единственный выход.

Я сорвалась с места, не выдержав этого глухого звона молотка, этого спокойного и обречённого ритма, с которым он загонял гвозди в дерево, лишая меня воздуха, лишая хоть какой-то надежды. Я кинулась к нему, вцепилась в его руку, пытаясь остановить.

— Прекрати!

Он повернул голову, встретился со мной взглядом. Ни ярости, ни злости, ни даже раздражения. И в ту же секунду его рука, сильная, неумолимая, сжала мое запястье и мягко, но безоговорочно отодвинула меня от себя.

— Отпусти… — прошептала я, чувствуя, как оседаю под этим взглядом. Он отпустил сразу, без борьбы, и я бессильно рухнула на кровать.

Молоток снова стукнул по металлу, и я закрыла уши ладонями, чтобы не слышать этого звука. Не помогло. Тогда я просто прикрыла лицо ладонями.

— Кто ты вообще такой? — тихо спросила я. — Что же с тобой случилось, что ты стал… таким? Сторожевым псом для мерзавца?

Я помолчала немного, ожидая ответа, но его, конечно, же не последовало.

— Ты же был когда-то нормальным человеком? — продолжила говорить я больше сама с собой. — Ты ведь был мальчиком, у тебя были мечты, ты жил в каком-то доме, у тебя была мать, отец… Что случилось? В какой момент ты все это потерял?

Я всматривалась в его лицо. Камень. Тишина. Только стук молотка и глухое эхо в моём сердце.

— Неужели в тебе совсем ничего не осталось? — мой голос сорвался почти на шёпот. — Ни памяти о себе прежнем, ни жалости, ни… души?

Я понимала, что это бесполезно, что ему всё равно. Что он останется глух к моим словам.

Ну а что еще от него можно ожидать? Сторожевым псам не положено разговаривать.

— Мои родители погибли, — вдруг неожиданно раздался его голос.

— Что?.. — я приподняла голову.

Время будто остановилось. Я ждала, сама не понимая, чего жду. Или кого…

Следователи еще пытались задавать мне какие-то вопросы, но лениво, словно сами понимали бессмысленность этих диалогов.

Навязчивое, тяжёлое ощущение, что мать всё знала заранее, не оставляло меня. Я вспоминала её голос — спокойный, отстранённый, почти деловой. «Сейчас приедет человек. Он знает, что делать».

Почему-то мне казалось, что за мной приедет именно Шах. Внутри поднималось странное чувство — смесь тревоги, страха, ожидания и какого-то болезненного предвкушения. Я почти слышала его шаги.

Наконец дверь распахнулась, и я на секунду задержала дыхание.

Но это был не он. На пороге появился старик с холодным взглядом.

Внутри меня всё рухнуло.

Надо же, Виктор Аркадьевич лично заявился в участок, чтобы забрать меня. Но мне было уже все равно. Хотелось просто уйти отсюда.

— Аврора, — сказал он глухо. — Вот ты где…

Самое странное началось в тот же миг: словно по невидимому сигналу, полицейские один за другим встали, и, не говоря ни слова, просто ушли, будто им здесь больше нечего было делать. Словно их работа уже закончена. Вадима тоже вывели из кабинета.

Комната опустела. Меня оставили один на один с этим человеком. Его тяжёлый взгляд прожигал меня, а улыбка, в которой не было ни капли тепла, заставила кожу покрыться мурашками.

— Ну что, Аврора, — произнёс он, — крепко же ты встряла... И подставила заодно своего дружочка. А ведь я предупреждал, что враги твоего отца не дремлют. Но ты, как всегда, решила играть по своим правилам. Вот и доигралась.

Меня вдруг осенило, будто ударило током: это он. Не какие-то там мифические враги отца, о которых он и мать все время твердили, а именно он — тот, кто всё это устроил.

— Ты хоть понимаешь, во что вляпалась? — он продолжал давить на меня. — Это не игрушки. Это серьезная статья. Тебе светит срок, реальный срок. И не год, не два… А твой дружок? Ему тоже не позавидуешь. Сядете оба.

Я пыталась дышать, но грудь словно стянуло железным обручем.

— Ты ещё так молода, — продолжал он, будто не замечая, как у меня трясутся руки, — но судье на это плевать. Впаяют тебе самую вышку.

Я начинала задыхаться от ужаса и бессилия. Слёзы обожгли глаза, но я упрямо моргала, не желая давать ему того, чего он добивался.

Он наклонился ближе, коснулся моих волос, ласково погладил.

Я резко дернулась. Мне ужасно захотелось его ударить, но руки у меня все еще были скованы.

Он отстранился и с лёгким вздохом, как будто подытоживая, сказал:

— Но я могу помочь.

Помочь? Я замерла, всхлипывая. Что для меня страшнее: тюрьма или его "помощь"?

Он выдержал паузу, словно смакуя мой надлом.

— Да, — сказал он негромко, — я готов помочь. Ты выйдешь отсюда сегодня же. Но цена… Ты ее знаешь.

Не предложение — приговор. Ловушка, в которую меня загнали.

В этот момент я почему-то вспомнила о матери и, наконец-то, поняла. Они заодно. Он и моя мама.

И сразу всё встало на свои места. Её холодный взгляд, её равнодушие к моим слезам.

Это был тщательно выстроенный план, в котором я была лишь маленькой пешкой, которой жертвуют без колебаний. Мать собиралась продать меня в обмен на деньги и собственное спокойствие.

Это был момент, когда во мне рушилось всё. Последняя тонкая нить надежды обрывалась. Я ведь до последнего — до самого конца — где-то в глубине души всё ещё верила, что мама здесь не при чем. Что её втянули, что она сама не понимает, во что ввязывается. Что, когда она увидит меня здесь, в этих стенах, когда поймёт, что мне грозит — встанет на мою сторону.

Но теперь всё стало ясно. Я была совершенно одна — одна против всех. Даже мать была по другую сторону.

Вместе с отчаянием пришла ярость.

— Вы… — прошептала я, едва справляясь с дрожью, — это всё вы устроили. Всё это ваша работа! И мама знала!

Улыбка чуть дрогнула на его губах. Он даже не думал отрицать.

— У полиции достаточно улик, чтобы отправить тебя за решётку лет на десять, а то и пятнадцать, — он говорил медленно, словно смакуя. — И не только тебя. Твой дружок тоже не выйдет сухим из воды. Готова, что из-за тебя пострадает невиновный? Его вина лишь в том, что он влюблен в тебя, Аврора.

Я почувствовала, как на спине выступил холодный пот.

— Тюрьма ломает даже самых сильных. Ты не выдержишь. И он тоже.

Он выдержал паузу, словно наслаждаясь моим состоянием, и тихо добавил:

— Есть только один выход. Ты станешь моей женой.

— Никогда! — сорвалось с моих губ. Голос был хриплым, но твёрдым. — Слышите? Никогда!

Его улыбка дрогнула, но не исчезла. Он смотрел на меня с каким-то хищным любопытством, словно изучал загнанное в угол животное, которое вдруг попыталось оскалиться.

— Никогда? — переспросил он насмешливо. — Ты глупая девчонка. Думаешь, что твои крики что-то изменят? Сегодня же тебя увезут в СИЗО, и твой дружок окажется там же. Тогда посмотрим, как ты запоёшь.

Я стиснула зубы и отвернулась, лишь бы не смотреть ему в глаза, полные торжества. Но внутри, под обжигающим страхом, зародилось что-то другое — упрямое, злое чувство, готовность бороться до самого конца, каким бы этот конец ни был.

Он замер. Так и стоял несколько секунд, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, будто решая стоит ли говорить дальше.

— Мои родители погибли, — повторил он так же ровно, почти отрешённо. — Когда я еще был совсем маленьким. И тот, кого ты только что назвала мерзавцем, взял меня на воспитание.

— Взял на воспитание… — глухо повторила я. — То есть заменил тебе семью?

— Он и есть моя семья, — отрезал Шах.

Я внимательно смотрела на его лицо, пытаясь уловить в нем хоть какой-то намёк на застарелую боль, на сожаление, на злость за украденное детство. Но оно оставалось непроницаемым, спокойным, как будто он рассказывал не свою, а чью-то чужую трагическую историю.

Но в этот момент я почему-то подумала о том, что он не родился хищником. Его таким вырастили.

— А если бы твои родители были живы? — я смотрела прямо на него, на этот холодный, невозмутимый профиль, который будто из камня высекли. — Кем бы ты стал тогда?

Он слегка повернул голову, и я заметила, как по его лицу пробежала едва заметная тень. Потом, правда, снова вернулась маска, но на секунду я всё же увидела трещину.

— Я не знаю, — ответил он после паузы. — Никогда не думал об этом.

— Не знаешь… — повторила я с горькой усмешкой. — Конечно, ты не знаешь. Тебе же не позволяли об этом даже думать. Он вырастил тебя таким, каким хотел…

— Я обязан ему жизнью, — произнёс он глухо. — Он заменил мне отца.

— Нет, — покачала я головой. — Ты обязан жизнью тем, кто её тебе подарил. Твоим настоящим отцу и матери. А он… просто забрал тебя, когда ты был ребёнком. Забрал, чтобы сделать своим оружием.

Я видела, как его пальцы чуть сильнее сжали молоток.

— Ты хоть помнишь их? Лица? Голоса? Хоть что-нибудь? Или он стер из твоей памяти всё, что могло напоминать тебе, что когда-то у тебя была нормальная жизнь?

На этот раз он не ответил. Отвернулся и молча забил последний гвоздь.

Но я все равно поняла, что нащупала то самое место в его сердце, где он все ещё был живым человеком, где что-то внутри него болит. Но тронуть это место было всё равно что сунуть руку в пожар.

— Как они умерли? — тихо спросила я. — Ты сказал — «погибли». Но что это значит? Авария? Болезнь?

Повернувшись, он несколько томительно долгих секунд сверлил меня своим невыносимым взглядом.

— Их убили. И не смей, — хрипло сказал он. — Не смей туда лезть.

— Значит, — я покачала головой. — Мы с тобой оба заложники одного и того же человека. Только разница в том, что я ещё борюсь. А ты давным-давно сдался.

Он шагнул ко мне, и мне показалось, что сейчас он меня ударит, сожмёт в своих железных тисках, заставит замолчать. Но он лишь навис надо мной, тяжело дыша, и тихо сказал:

— Ты ни черта не понимаешь… Наглая, избалованная кукла. Не понимаешь, что он для меня сделал!

— Нет, — прошептала я, не отводя взгляда. — Это ты не понимаешь, что он с тобой сделал!

Он выпрямился, уже собираясь выйти, но на секунду задержался на пороге.

— Если тебе что-то понадобится — я здесь, — хрипло сказал он.

— Здесь? — переспросила я, насторожившись.

Он кивнул в сторону стены.

— За соседней стеной. В соседней комнате.

— Какого черта?

— Чтобы ты снова не натворила глупостей.

— Значит, теперь ты и спать будешь рядом со мной, как тюремщик?

— Если хочешь — называй это так, — он равнодушно пожал плечами. — Но так будет лучше для тебя же.

— К чему эти полумера? Может, тогда сразу на моей кровати устроишься? Или на коврике у моих ног? — процедила я сквозь зубы.

— Это уже будет лишнее. Но если ты хорошо попросишь… — бросил он и, не дожидаясь новых колючих слов от меня, повернулся и вышел. Дверь закрылась, шаги его удалились всего на пару метров — и стихли.

Я замерла, прислушиваясь к тому, что происходит за стеной. Я не могла видеть его, но я чувствовала: он там, за этой тонкой перегородкой, всего в нескольких шагах от моей постели.

От осознания этой близости мне стало еще больше не по себе. С одной стороны — нахлынула злость: меня посадили в клетку и приставили сторожевого пса, лишили права даже дышать свободно. А с другой — смутное, тревожное чувство, которое я пока еще не могла разгадать.

Первые дни я жила, словно в осаде: каждое его движение, каждый взгляд, каждое появление рядом ранило мою гордость, напоминало о том, что я пленница, а он — мой надзиратель. Я пыталась его демонстративно игнорировать, даже не смотреть в его сторону. Злилась, огрызалась, язвила, но с каждым днём привыкала к нему всё сильней. Эта тень, которую я ненавидела, постепенно перестала казаться мне тенью. Она обретала форму, голос, свои особые черты.

И в какой-то момент я просто смирилась с тем, что ничего не могу с этим поделать.

Мы начали разговаривать — нам приходилось обсуждать какие-то бытовые и организационные вопросы. Иногда я задавала ему вопросы. Он всегда отвечал — честно. А я ловила себя на том, что жду его ответов, хочу слышать его мысли, узнавать больше о нем.

Он ничего не спрашивал у меня, старался держаться отстраненно, но я замечала, как меняется его лицо в моём присутствии: суровые черты смягчаются, в глазах тают вековые льды.

Мы проводили всё время вместе. Не потому, что хотели этого — а потому, что нам приказали. Тогда почему это стало чем-то большим, чем принуждение? Его шаги рядом… Его руки, которых я могла коснуться только в одном случае — когда он помогал мне выйти из машины. Его молчание, в котором я находила странное успокоение.

По ночам мне казалось, что я слышу его дыхание за стеной. Ловила звуки его шагов, запах сигаретного дыма, когда он выходил на балкон. Все это было якорем, который спасал меня от ночных кошмаров.

Подготовка к свадьбе шла полным ходом. И единственное, что еще держало меня на плаву — его близость. Я точно сошла бы с ума или что-нибудь сделала бы с собой, если бы не его постоянное присутствие.

Шах сопровождал меня всюду, куда бы я ни пошла — таков был приказ моего будущего владельца. Даже на встречу с подругами я не могла пойти одна.

Он, разумеется, не сел рядом, а выбрал столик чуть поодаль — но его появление всё равно произвело настоящий фурор среди моих подруг.

— Ого! — первой не выдержала Лена. Чуть ли не присвистнула, глядя на него. — Это кто такой у тебя?

— Мой охранник, — бросила я коротко, погружаясь в изучение меню.

— Твоё личное телохранение? — хмыкнула Даша. — Слушай, Аврора, я не могу… Он реально слишком горячий. Я бы с удовольствием прокатилась на таком жеребце...

— Даже два круга! — добавила Мила, и все засмеялись.

Я почувствовала, как у меня вспыхнули щеки, и попыталась отмахнуться:

— Хватит, перестаньте…

— Слушай, ну он так смотрит, что у меня мурашки, — Лена прищурилась. — Признайся честно… У вас уже было?

— Ты с ним переспала? — Даша спросила прямо в лоб.

— Или хотя бы целовалась? — подхватила Мила, подталкивая меня локтем.

Я уткнулась взглядом в чашку с кофе, пытаясь скрыть смущение. Сказать правду? «Нет, у меня еще не было такого никогда и ни с кем»? Это означало бы стать объектом непрестанных шуточек, но соврать я не могла.

— Это… Это не ваше дело, — выдавила я наконец.

Подруги переглянулись, и их смех стал ещё громче.

В этот момент Шах поднялся из-за своего стола. Не было никаких сомнений в том, что он услышал каждое слово и сразу понял, какое именно впечатление произвел. Он сказал мне, проходя мимо столика:

— Я отойду ненадолго… Оставлю дам наедине.

Я бросила быстрый взгляд ему вслед и впервые посмотрела на него по-новому. Стыдно признаться, но я взглянула на него глазами моих подруг… Высокий, сильный, молодой, с уверенной осанкой... И эта холодная сдержанность настоящего мужчины, которая сильнее бросалась в глаза на контрасте с нашим глупым смехом.

И правда… он был красив. Настолько, что я вдруг поймала себя на том, что понимаю их шутки. Понимаю, почему они так на него реагируют.

— Слушай, ну он наверняка огонь в постели, — выдала Лена, оглядывая его оценивающим взглядом сверху вниз. — Я не эксперт, конечно, но я прямо чувствую… Энергетика, сбивающая с ног. И раздвигающая ноги… Ты только не тормози, подруга, а то такие экземпляры обычно на дороге не валяются…

— Да он же зверь, это сразу видно, — добавила Даша. — Смотри, ещё уведу!

— Ну ладно, раз тебе всё равно, — Лена хитро сощурилась, вытаскивая из сумки телефон. — Дай мне его номер. Я напишу… Скажу, что мне тоже требуется охрана…

— Правда, не жадничай, — добавила Даша. — Если он просто охранник — какая разница, кто из нас будет с ним гулять?

— Слушай, Аврора, ну реально, отдай его мне, — Лена снова ткнула меня локтем. — Я бы с таким неделю из дома не выходила…

— Так, я первая заняла!

— Хватит! — я резко оборвала неприятные мне разговоры. — Никакого номера я не собираюсь вам давать.

Подруги с недоумением уставились на меня, а потом разразились смехом.

— Смотри-ка, — хмыкнула Мила. — Говорит, что ей всё равно… А сама как наседка… Не желает делиться!

Щеки у меня горели. Мне хотелось сказать им: «Мне действительно на него всё равно, если хотите взять — берите», но язык не поворачивался.

Потому что на самом деле мне не было всё равно.

Быстренько свернув девичьи посиделки, я вышла на улицу. Воздух после душного кафе показался особенно свежим. Шах стоял у двери и курил, опираясь на стену.

— Пойдем? — я кивнула в сторону машины, и он сразу же отбросил сигарету щелчком.

Я шла рядом, стараясь даже на него не смотреть — слова подруг никак не выходили из головы.

— Знаешь, — сказала я как будто между прочим, — а они на тебя запали… Прямо глаза загорелись. Хочешь, дам им твой номер?

— Не стоит, — коротко бросил он.

— Боишься, что подерутся из-за тебя? — я хмыкнула и, не получив никакого ответа, спросила осторожно: — Или у тебя уже есть кто-то, кто будет против? Девушка…? Жена…?

Его взгляд скользнул по мне.

— Ты всегда такая любопытная?

— А что? Я просто хочу убедиться, что мои подруги не зря строят на тебя планы…

— Скажи им, чтобы никаких планов на меня не строили.

— Значит, у тебя кто-то есть…

Даже я уловила в своем собственном голосе явное разочарование.

Конечно же, его заметил и Шах.

— У меня никого нет, но… — сказал он, бросив на меня искоса взгляд. — Но пусть на меня все равно не рассчитывают. Для них я — занят.

Я выдохнула, едва не выпалив следующий вопрос — а есть ли кто-то, для кого ты свободен?

Но я сумела вовремя сдержаться, прикусила язык. Может, потому что уже тогда догадывалась, каким может быть его ответ?

С каждым днём над моей головой все сильнее сгущались тучи. День свадьбы приближался неумолимо — эта чёрная дата в календаре. И ничего нельзя было изменить.

Из уважения к памяти отца решили не играть свадьбу сразу после того, как в доме случились похороны. Кроме того, мне позволили остаться дома до самого дня обряда. Но я прекрасно знала, что скрывается за этой мнимой снисходительностью. Старик лишь ждал момента, когда сможет окончательно затянуть на моей шее петлю.

Каждое утро я просыпалась с одной мыслью: должен быть способ. Мучительно перебирала в голове всё, что могла бы предпринять. Убежать? Но куда? Шах следовал за мной, словно тень. Попросить помощи? Но кому я нужна? И кто сможет тягаться с могуществом старика? Вадим уже пытался мне помочь и этим едва себя не загубил. Мать смотрела на меня холодно и даже не пыталась скрывать — моя судьба её полностью устраивала.

Но я все равно все время думала о том, чтобы сбежать— однажды ночью, когда Шах заснёт. Но иногда мне казалось, что он вообще не спит или спит очень чутко — я всегда чувствовала его незримое присутствие. Мне казалось, что стоит мне сделать шаг в сторону — и он снова окажется рядом, схватит меня, остановит.

Свадьба надвигалась, и я знала: если не получится найти выход, то я просто не вынесу всего того, что последует за ней. Но где искать этот выход? И существует ли он вообще?

Днём я ещё как-то пыталась держаться. Днём легче обманывать себя: отвлекаться на мелкие дела, на бесконечные приготовления к свадьбе, на слова матери, на пустые разговоры, на выбор ткани, нарядов, украшений. Я покорно примеряла свадебные платья, позволяла матери ухаживать за моими волосами, и казалось, что всё это можно вынести, если я и вправду превращусь в послушную куклу.

Но ночи... ночи были адом. Когда дом проваливался в темноту, вся горечь моей доли обрушивалась на меня. Каждую ночь я лежала, уткнувшись лицом в подушку, и плакала, стараясь не всхлипывать слишком громко, чтобы никто не услышал. Я не могла уснуть. Бессонница крепко держала меня за горло.

В те редкие ночи, когда заснуть мне все-таки удавалось, приходили сны. Вернее, кошмары. Отец снова являлся мне. Его родное и любимое лицо было мрачным, искажённым страданием. Он смотрел на меня, и в этом взгляде было слишком много боли.

— Я бы никогда тебя не оставил... Ты должна это знать... — твердил он.

— Но все говорят... Все говорят, что ты сам...

— Он. Он меня погубил...

Я хотела спросить кто он, кто этот человек, но вокруг него вдруг становилось темнее, будто сама тьма затягивала его, и он исчезал. Я звала его, рвалась к нему, а потом просыпалась с криком в холодном поту.

И в этот раз я тоже очнулась от собственного крика. Грудь сжимала такая боль, что я почти не могла дышать. Я рыдала, захлёбывалась слезами, била руками по подушке, будто так могла прогнать кошмар, что душил меня изнутри.

Дверь распахнулась, и в комнату вбежал Шах. Я не увидела этого, но почувствовала — как чьи-то сильные руки подхватили меня, прижали к себе. Я узнала его тепло, его силу, его запах. А потом и его голос.

— Аврора... тише... это сон, всего лишь сон, — его голос звучал низко, хрипло, но в нём было странное, непривычное тепло. — Это всего лишь сон, тебе просто нужно проснуться…

Ах, если бы все было так просто! Но в моем случае я, проснувшись, просто переходила в другой кошмар — моя жизнь наяву и была кошмаром.

Я уткнулась лицом в его грудь, теперь уже мокрую от моих слёз. Казалось, что внутри меня прорвало плотину, и все страдания, которые я копила ночами, вдруг выливались разом. Я судорожно хваталась за его футболку, будто боялась, что, если отпущу — снова останусь одна. И просто не переживу этого одиночества.

— Его... убили... — прошептала я, захлёбываясь слезами. — Папу... он сам сказал мне... сам сказал...

Шах замер, крепче сжал меня в объятиях. Его рука неуверенно скользнула по моим волосам. Очевидно, что он не знал, как правильно утешать, но, кажется, очень старался меня утешить.

— Это был сон, — повторил он мягче, — просто сон.

— Нет, не сон, но вы мне не верите, — всхлипнула я. — Никто не верит!

— Я верю тебе, — сказал вдруг Шах неожиданно серьезно. — Я верю в том, что наши близкие могут так пытаться нам что-то сказать или о чем-то предупредить. Поэтому я тебе верю…

Я подняла на него глаза, распухшие, красные от слёз, и увидела в его взгляде то, чего никогда прежде не замечала. Там было сочувствие. Там была теплота. Там была… Нежность?

И почему-то это окончательно меня добило.

Я снова закрыла лицо руками и разрыдалась. А он сидел рядом и крепко обнимал, позволяя выплакать всё, что рвалось наружу.

Когда я рассказала матери о своем сне, она кричала на меня, называла меня сумасшедшей. А этот, в общем-то, холодный и равнодушный мужчина сказал, что верит мне. Попытался утешить…

Постепенно мои рыдания стихали — у меня просто закончились силы, чтобы рыдать. Слёзы всё равно текли, слипались с волосами. Я лежала у него на руках, прижимаясь щекой к его футболке, чувствуя неровное биение чужого сердца.

Он не отталкивал меня. Не пытался стряхнуть. Не пытался уйти. Просто был рядом и готов был быть столько, сколько понадобится. Именно тот, кого я считала своим надзирателем, тюремщиком, врагом, тем, кто запирал мои окна и дышал мне в спину — вдруг становился единственным, кто удерживал меня от окончательного падения в пустоту.

Вдруг мне в голову пришла неожиданная мысль, от которой по коже побежали мурашки. Может быть, именно он сможет помочь мне? Не мать, холодная и жестокая, готовая продать меня ради своей выгоды. Не друзья и подруги, которые даже не понимают, что моя жизнь скоро превратится в ад. А Шах…

Если я решусь на побег, то единственный, кто реально сможет мне помочь — это он. Он знал, как выбраться, как скрыться. Он смог бы меня защитить. Он был той силой, которой мне так не хватало.

Да, он служит тем, кто уничтожает меня, он — орудие в руках мерзавца, и верить ему нельзя. Но с другой стороны… Его ладонь сейчас гладит меня по волосам, руки прижимают к груди, а глаза… Глаза полны сочувствия.

— Как тебя зовут? — еле слышно спросила я.

— Что?

— Как тебя зовут? Имя? — я оторвалась от его груди, подняла голову, посмотрела ему прямо в глаза. — Скажи мне свое имя. Не могли же родители назвать тебя просто «Шах»?

Он молчал так долго, что я уже потеряла всякую надежду на то, что мне удастся услышать ответ.

— Артур, — наконец тихо произнёс он. — Артур Шахов… Уже очень давно никто не спрашивал моего настоящего имени. Только ты…

Я невольно повторила про себя, словно пробуя на вкус: Артур…

— Красиво, — прошептала я, прикрывая глаза. — Подругам понравится…

Он чуть усмехнулся и неожиданно крепче прижал меня к себе. Эти объятия… В них уже не было никакой необходимости. Я уже давно успокоилась, не рыдала, не кричала. Он легко мог бы встать и уйти к себе в комнату, убедившись, что я пришла в себя.

Но он остался. Продолжил гладить меня по волосам.

А я лежала, закрыв глаза, на его груди, и представляла, как могла бы попросить его. Как могла бы сказать: «Артур, помоги мне… я не выдержу». И как бы он молча поднялся, взял меня за руку и вывел из этого дома, вывез далеко, туда, где никто и никогда нас не найдет. Я уже видела эту картину слишком отчётливо, будто это были не просто мои мечты, а реальность, которая действительно могла случиться.

И с этой мыслью, что именно он — мой единственный шанс на спасение, я и уснула, зажатая в его руках, с мокрым от слёз лицом.

Утром морок рассеялся, и я поняла, что мои ночные надежды были напрасны. Шах не сделает этого. Не потому, что ему меня не жаль — немного жаль, наверное, а потому что у него был долг, который гораздо важнее. Его мир держался на верности человеку, которого я ненавидела. Мы оба были пленниками — только он носил свои цепи покорно, а я — изо всех сил пыталась их сбросить.

Но я уже не могла перестать думать об этом. Это стало навязчивой идеей: если кто-то и способен мне помочь — это будет именно он. Шах стал для меня не просто надзирателем. Он стал человеком, от которого зависела моя судьба.

Я искала в его лице ответы. Каждый раз, когда он был рядом, я ловила себя на том, что представляю — а если бы я сейчас подошла ещё ближе? Что мелькнуло бы в его глазах? Смотрела на его профиль, на татуировки, видневшиеся под воротом футболки, и думала: а что, если я всё-таки рискну рассказать ему о своём плане?

Впрочем, никакого плана у меня ещё не было. Были только ночные слёзы, отчаяние и надежда на то, что он — мой единственный шанс. Но я тут же пугалась собственных мыслей. Потому что довериться ему — значило поставить свою жизнь в зависимость от его выбора. И если я ошибусь… если он выдаст меня… тогда у меня уже не останется ни малейшего шанса.

Но с каждым днём я всё яснее убеждалась в том, что вокруг меня — непрошибаемая стена. И единственная трещина в ней — он. Артур Шахов.

Мне придется его… Соблазнить. Само слово будто обжигало. Но чем ближе становилась свадьба, тем явственнее я понимала: честь и гордость — роскошь для свободных. У меня их давно отняли.

Я представляла, как однажды он снова войдёт в мою комнату ночью, и на этот раз я коснусь его так, что его дыхание собьётся. Если он позволил мне рыдать у себя на груди, может, он позволит мне гораздо больше? И после этого он перестанет видеть во мне долг, а увидит просто девушку? И может это сломает его верность тому, кто держит нас обоих в клетке?

Я выбрала время, когда дом уже затих. Долго ходила из угла в угол, собирая в кулак смелость. Всё внутри протестовало — так непривычно было самой соблазнять кого-то. У меня еще не было такого опыта. Ни разу в жизни не было необходимости кого-то соблазнять, ведь это за мной всегда бегали, добивались, а мне оставалось только лениво перебирать. А теперь… теперь все иначе.

Я оставила на себе только кружевное нижнее бельё и обернулась простынёй. Встала у окна, где лунный свет рисовал серебряные полосы на полу, прислушиваясь к каждому звуку за стеной. Во мне метались стыд, страх и странная решимость.

Наконец, раздались шаги — тяжелые, уверенные. Он шел, чтобы перед сном проверить, всё ли у меня хорошо.

Дверь скрипнула — и он вошёл.

Я развернулась к нему и, прежде чем успела передумать, выпустила простыню из рук. Она соскользнула на пол мягким облаком, а я осталась в этом лунном свете, обнажённая.

Он замер в проёме, глаза его расширились.

— Аврора… — он произнёс моё имя с каким-то странным изумлением, будто не верил, что действительно видит меня такой.

Я заставила себя выдержать его взгляд. Щёки горели, ладони дрожали, но всё внутри меня кричало: смотри же, смотри на меня!..

Взгляд его метался — в сторону от меня, потом обратно. Борьба, которая отразилась на его лице, была нешуточной.

— Что ты делаешь… — процедил он сквозь зубы.

Я ждала, сама не зная, чего жду: жалости, гнева, шага навстречу? Я будто прыгнула в пропасть, и теперь все зависело от того, что сделает Шах.

— Оденься, — сказал он тихо, — прошу… Иначе…

— Что иначе? — я гордо вскинула голову.

Он прикрыл глаза и рявкнул:

— Оденься, я тебе сказал!..

Я покачала головой и отступила к стене.

Он шагнул в комнату, схватил с пола простыню, грубо завернул меня в нее и толкнул на кровать. После чего вышел из моей комнаты, хлопнув дверью.

Некоторое время я лежала на кровати, растерянная, ошеломленная. Я ожидала чего угодно, но только не ярости в ответ на мое обнаженное тело. Я прислушалась. За стенкой слышался глухой ритм — будто кто-то отбивал счёт. Я встала с кровати и пошла на звук. Остановилась у приоткрытой двери соседней комнаты.

Он был там — отжимался на полу. Ладони упирались в ковёр, спина выгибалась с каждым движением. Чёткое, ритмичное дыхание сливалось с еле слышным скрипом досок. В свете ночника кожа его поблёскивала потом.

— Не спится? — бросила я издевательски. — Что, что-то случилось?

Он оттолкнулся, сел, вытирая лицо полотенцем и небрежно бросил:

— Если не спится, я тренируюсь. Усталость помогает заснуть.

Я прошла ещё пару шагов вглубь комнаты, сама не понимая, что делать дальше. Сердце колотилось, ладони вспотели. Села напротив него на кровать.

— А если… — я сделала паузу, соблазнительно прикусывая губу. — Что, если я составлю тебе компанию? Вдвоём ждать сон проще, чем в одиночку.

Я подалась чуть ближе, так, что наши плечи почти соприкоснулись. Сказала шёпотом, словно доверяла тайну:

— Может, это странно просить у человека, который держит тебя под замком, просто побыть с тобой рядом. Но, может, именно этого я от тебя и хочу…

Я попыталась принять какую-то соблазнительную позу, устроиться на кровати так, как это делают роковые соблазнительницы в фильмах про любовь. Но край шелковой простыни был таким скользким, что я соскользнула и нелепо поехала вниз, грохнувшись на пол.

Шах бросился ко мне:

— Осторожнее. Ты ударилась?

— Нет… всё в порядке, — пробормотала я, чувствуя себя ужасно глупо. Так старалась выглядеть лёгкой, соблазнительной, а вместо этого — скомканная сцена, нервный смех.

— Тебе лучше пойти спать, — произнёс он твердо.

— А если я хочу остаться? — прошептала я, чувствуя, как его руки обвивают мое тело.

— Нет! — резко оборвал он.

— Но…

— Нет! Даже не думай!

Он встал на ноги, удерживая меня у себя на руках, прошел со мной по коридору, зашел в комнату и бросил на кровать.

— Оставайся здесь! — бросил он в меня приказом.

Я уронила голову на подушку. Несмотря на то, что Шах буквально выгнал меня из своей комнаты, я узнала главное — ему действительно чудовищно тяжело справляться со своими желаниями, когда я нахожусь рядом. Теперь я ясно видела его слабое место.

Его глаза выдавали его: в них каждый раз появлялась какая-то странная, мучительная нежность, когда я приближалась к нему. И мне было гораздо легче от того, что я была не одна в этой бесконечной пытке. Теперь Шах мучился вместе со мной.

Я поставила перед собой цель его соблазнить и изводила его целыми днями. Постоянно искала его взгляд, задерживала пальцы на его руке так долго, что это было почти неприлично, под любым предлогом заводила откровенные разговоры, когда мы оставались вдвоём. И Шах уже не знал куда от меня деться.

Если бы он мог, он бы, наверное, отказался бы от этой «работы», которая вызывала в нем столько противоречивых эмоций.

— Ты играешь с огнём, — бросил он однажды, когда я позволила себе предстать перед ним в максимально откровенном, соблазнительном наряде.

— А может быть, я просто хочу согреться этим огнем? — ответила я, подходя к нему ближе.

Он резко отстранился.

— Ты скоро станешь женой другого человека. Подобает ли тебе вести себя так?

Мне показалось или я действительно уловила в его голосе не только упрёк, но и странную горечь?

Но это неважно. Главное то, что он решил пристыдить меня. «Женой другого человека». Будто я сама этого захотела! Будто эта свадьба — мой осознанный выбор. Злость обожгла меня.

Я рассмеялась ему в лицо.

— А какого чёрта я должна хранить верность старику, которого ненавижу? За что? За то, что он купил меня, как дорогую безделушку?

Я видела, как сжались его пальцы в кулаки, будто Шах готов был схватить меня за плечи, встряхнуть, чтобы я пришла в себя — или, может быть, наоборот, прижать к себе?

— Почему ты упрекаешь меня? — сорвалось с моих губ. — Ты говоришь так, словно я сама мечтаю об этой свадьбе. Словно я хочу принадлежать ему…

Он резко вскинул голову, глаза его потемнели.

— Это неважно. Для тебя это сделка, выгодный союз… Значит ты должна вести себя прилично и не позорить имя будущего супруга…

— Вот именно, что сделка, — перебила я с горькой усмешкой. — Выгодная всем, кроме меня. Я не хочу становиться его женой, Шах. Не хочу! Всё это происходит против моей воли, понимаешь?

Он шагнул ближе, слишком близко, так что я почувствовала тепло его тела, запах его кожи, тяжелое дыхание. В его глазах вспыхнуло что-то, что он пытался скрыть — но уже не мог.

— Аврора… — сказал он почти шёпотом.

Я усмехнулась сквозь слёзы, упрямо глядя ему прямо в лицо.

— Так почему ты стыдишь меня, если единственное, чего я хочу — это быть свободной? Или… может быть, быть с тем, кто нравится мне самой...

Его челюсть напряглась, руки сжались в кулаки. Он отвёл взгляд — снова, как отводил всегда. Но было слишком поздно. Я уже видела то, что он так отчаянно пытался скрывать.

— Ты ходишь по краю, — глухо произнёс он.

— А ты, — прошептала я в ответ, наклоняясь ближе, — боишься признаться кое в чем даже самому себе…

В его глазах мелькнула боль, злость, желание — всё и сразу, так что дыхание у меня перехватило.

— Почему я не могу быть честной в том, чего я хочу на самом деле? Почему не могу проявить интерес… к тебе? — мой голос дрогнул, но я выдержала паузу, чтобы каждое мое слово имело вес. — Ты ведь видишь это. Чувствуешь.

Он застыл, глядя на меня. Моё признание буквально пригвоздило его к месту. Я продолжила, не давая ему отступить:

— Ты молодой. Сильный. Красивый. Ты живой, — я почти выдохнула это слово. — А он… он старик, злой и жестокий. Разве это справедливо — мне быть с ним, а не с тобой? Разве это правильно?

Я заметила, как его дыхание сбилось. Его взгляд метался: то на меня, то куда-то в сторону.

— Скажи, — прошептала я, — почему я должна притворяться, что у меня нет собственных желаний? Почему я должна быть жертвой желаний чужих?

Он резко выдохнул.

— Аврора… не говори так.

— Почему? — я не отступала. — Боишься услышать правду? Боишься признать, что я права?

Я видела, как он сжимает кулаки, будто только так мог сдержать себя. Его лицо оставалось суровым, но глаза выдавали всё: растерянность, напряжение, злость.

Он не знал, что мне ответить. Я видела, как отчаянно он борется с самим собой.

Потом он шагнул ко мне. Его ладонь схватила моё запястье, и от этого резкого движения я сама едва не потеряла равновесие.

— Хватит, — прошипел он сквозь зубы. Его пальцы обжигали, держали слишком крепко, и именно в этой хватке я почувствовала силу того, чего он так упорно пытался скрывать.

Я задохнулась от его близости, от его напора. Но вместо того, чтобы испугаться, я подняла глаза и встретила его взгляд. В нём было столько ярости и столько… страсти, нежности, тоски, сразу столько всего, что у меня по спине пробежала дрожь. Я совершенно некстати представила, как он смотрел бы на меня в постели…

— Скажи, — выдохнула я, — что тебе всё равно на меня. Скажи, что я ошибаюсь… что ты ничего не чувствуешь…

Его хватка усилилась, и он рывком притянул меня ближе. Моё сердце билось так громко, что я была уверена — он слышит его так же ясно, как и я.

— Ты не понимаешь, о чем просишь, — произнес он хриплым шепотом.

— Понимаю, — бросила я в ответ, почти касаясь его губ. — И именно поэтому я не остановлюсь.

На долю секунды он устало прикрыл глаза.

Мы стояли так близко, что границы между нами будто растворились. Ещё секунда — и мы перестанем быть врагами, перестанем быть пленницей и надзирателем. Останется только это дикое, невыносимое влечение.

Я уже чувствовала, как нас накрывает одной волной — слишком сильной, чтобы после неё можно было бы удержаться на ногах. И я сделала крошечный шаг ей навстречу, почти незаметный, но достаточный для того, чтобы наши тела соприкоснулись.

— Артур… — прошептала я его имя и сама вздрогнула от того, как интимно оно прозвучало в тишине.

Мгновение он ещё держал себя, но потом резко выдохнул, будто изнутри его разрывало на части. Потом отшвырнул мою руку.

— Хватит! — рявкнул он. — Я ухожу. Больше ты меня здесь не увидишь.

Я застыла, пытаясь отдышаться, чувствуя, как кровь стучит в висках. А Шах буквально вылетел из комнаты.

Я знала: если бы ему было всё равно, он бы просто посмеялся надо мной, над моими неловкими попытками его соблазнить.

Но он не смог. Он сорвался. И этим самым выдал себя с головой.

Я провела ладонью по горящему лицу и вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь сквозь слёзы. Он хочет бежать — но бежать уже некуда. Назад дороги просто не существует.

Утро начиналось неправильно. Я ждала его шагов за стеной, звука его голоса. Но в доме стояла мёртвая тишина. Шах сказал, что уйдет и больше не вернётся, но я, признаюсь, в это не поверила. Я думала — он остынет, и снова будет неотступно рядом со мной, как всегда. Как я уже привыкла.

Но его нигде не было.

Неужели он действительно ушёл навсегда? Неужели я его больше никогда не увижу? Останусь здесь совершенно одна, запертая в этой золотой клетке… Неужели тот, кто был моей последней надеждой, оставил меня?

В этот момент раздался стук в дверь. Я вздрогнула, вся подобралась в ожидании, что сейчас в комнату войдет Шах, но это была всего лишь моя мать, которая сообщила, что у нас важные гости, и мне нужно срочно спуститься в столовую.

Я быстро умылась, оделась и вышла. Даже не стала прихорашиваться — волосы кое-как убраны, глаза опухшие после бессонной ночи. И едва переступила порог — меня будто ударило. За столом сидел он. Старик. Владелец моей судьбы. Человек, чьё имя я избегала произносить даже мысленно.

Он посмотрел на меня так, что буквально пригвоздил своим тяжёлым взглядом. Неужели Шах рассказал ему что-то?

Я молча прошла к столу, не сказав ни слова, и села, стараясь даже не смотреть в его сторону.

— Аврора, ты сегодня неважно выглядишь, — с укоризной заметила мать, наполняя мою чашку горячим кофе. — Нужно взять себя в руки, это недопустимо… У нас сегодня такой гость…

Я не ответила. Впилась взглядом в свою тарелку. Я буквально кожей чувствовала сверлящий взгляд старика. Его дыхание. Слышала, как он размеренно отрезает хлеб, как скрипит нож по тарелке. Одно его присутствие было настоящей пыткой.

— Она ещё войдёт в форму, — сказал он, и от каждого его слова меня передёрнуло. — Молодость всё поправит.

Он говорил обо мне так, словно я товар, который временно повреждён, но скоро снова восстановит свои функции. Как я смогу терпеть такое отношение ко мне, когда он станет моим мужем?

И, словно прочитав мои мысли про замужество, старик объявил:

— Я решил, что нужно перенести свадьбу. Сыграем ее на следующей неделе.

Я оцепенела, шокированная услышанным.

— Но у нас траур, — несмело возразила мать. — Это тяжёлое время для нас…

— Тяжёлое время тем более требует быстрых решений, — спокойно возразил он, и эти слова прозвучали как что-то окончательное, безапелляционное.

— Но у нас же еще ничего не готово, — растерялась мать. Видимо, и для нее сказанное стало настоящим сюрпризом.

— Ничего страшного. Отметим скромно.

Я едва удержалась от того, чтобы кинуть в него чем-нибудь тяжелым. Да что там говорить, кажется, я уже была готова даже на убийство! Всё внутри меня протестовало против его присутствия. Против того, что он сидит на месте, где всегда сидел отец. Против того, что моя жизнь скоро будет принадлежать ему, а я должна молчать, смиряться и глотать это унижение.

И в тот момент я думала только об одном: где Артур? Почему его нет рядом? Почему он оставил меня именно сейчас?

— Нам нужно думать о будущем, — снова заговорил старик. — О крепкой семье… О наследниках…

Я едва не выронила чашку. Наследниках. Ему нужен ребёнок. Ребёнок от меня. У меня скрутило внутри, будто всё нутро сжалось в судороге. Я с трудом могла дышать, и мать, которая сидела рядом, это заметила.

— Аврора ещё так молода, — пробормотала она. — Вам хорошо бы сначала пожить для своего удовольствия. Получше узнать друг друга…

— Молодость — не помеха, зато меня время уже поджимает, — холодно усмехнулся он. — А ей это, наоборот, пойдет только на пользу. Чем раньше она родит, тем быстрее станет настоящей женщиной. Заботливой матерью, покорной женой…

Его насмешливый взгляд скользнул по мне. Кажется, ему доставляло извращенное удовольствие наблюдать за тем, как я корчусь.

И вдруг он как бы между делом бросил:

— Кстати, о покорности… Мой человек, которого я приставил охранять мою дражайшую будущую супругу, в последнее время странно себя ведёт.

Я замерла.

— Что значит «странно»? — уточнила мать.

— Он отказался, — старик отложил нож и вилку, взял салфетку, спокойно промокнул губы. — Отказался охранять её.

Он посмотрел на меня, и я сразу же опустила взгляд, чтобы ничем ни себя, ни Артура не выдать.

— Такого ещё никогда не было, — продолжил он. — Чтобы Шах с чем-нибудь не справился... Видно и впрямь девочка у тебя с тяжелым характером, — он повернулся к матери.

В этот момент в столовую зашел Артур. Мой надзиратель, мой тайный шанс, которого я уже почти похоронила внутри себя. Его лицо было каменным, как всегда, и ничего не выражало.

Но я уже умела видеть то, что скрывалось под этой маской. Я видела боль. Видела горечь. Озлобленность. Он вернулся сюда, только лишь потому что его заставили.

— Вот и он, — удовлетворённо произнёс старик, потирая руки. — Пришлось напомнить ему о том, кто здесь отдаёт приказы, и кто решает справляешься ты с приказом или нет. Теперь всё в порядке. Он продолжит охранять тебя, Аврора.

На лице Артура не дрогнул ни один мускул. Но я видела тень, что пряталась за его глазами. Он не хотел быть здесь. Ему тяжело.

— Забавно, — усмехнулся старик, переводя взгляд с него на меня и обратно. — Я вижу, девочка, что ты реагируешь на него слишком живо.

Я почувствовала, как кровь прилила к лицу. Черт, неужели он все видит? Неужели читает меня, как открытую книгу?

— Но можешь не бояться, — с усмешкой произнес он. — Он не преступит черту. Я уверен в нём. Настолько уверен, что даже приятно наблюдать за вашей… как это сказать? — он сделал паузу, наслаждаясь каждым словом. — За вашей невинной игрой.

— Довольно, — сорвалось с моих губ.

— Что именно «довольно», дитя моё?

— Довольно этих игр, — я уставилась на него, чувствуя, как в груди поднимается волна отчаянной злости. — Вам доставляет удовольствие смотреть, как кто-то мучается? Вы и так получили всё, чего хотели, но вам всего этого мало!

— Аврора! — вступила мать. — Как ты смеешь так говорить? Ты должна благодарить судьбу за такого жениха.

— Если он тебе так нравится, мама, если ты считаешь его таким достойным женихом, сама и выходи за него замуж, и сама рожай ему!

Мать побледнела. Старик медленно откинулся на спинку кресла и рассмеялся.

— Дерзкая девчонка, — протянул он, наблюдая за мной, как за пойманным зверьком. Кажется, все происходящее его только забавляло.

Я почувствовала на себе взгляд Шаха. Его глаза, обычно холодные, теперь были полны такой боли и бешенства, что мне стало трудно дышать.

Мама то бледнела, то краснела, не находя слов.

— Аврора, немедленно извинись! — сорвалось с её губ наконец.

— Нет, — ответила я спокойно, и в этом «нет» было всё — и усталость, и злость, и отчаяние. — Я не буду извиняться.

Старик фыркнул, махнул рукой, как будто отгонял надоевшую муху.

— Ладно, оставим эти глупые разговоры. Пусть девица пока поиграется в упрямство, — он поднялся, опираясь на трость. — Пока еще может…

И меня снова затошнило от этого его «пока», сказанного таким самодовольным тоном.

Он ушёл, стукнув тростью о мраморный пол, и мама поспешила следом за ним, чтобы попытаться сгладить неприятное впечатление от разговора.

Дверь за ними закрылась.

Я осталась одна с Шахом.

— Ты не должна была так говорить, — тихо произнёс он.

— А что мне остаётся? Смотреть, как он играется с нами? Как он мучает тебя? Как он смеётся надо мной? Я больше не могу, понимаешь?!

Я сама не заметила, как шагнула к нему. Мне хотелось коснуться его, прижаться, хоть на миг почувствовать, что я не одна в этой клетке. Но он резко отступил, словно боялся моего приближения.

— Увези меня… — выдохнула я. — Увези меня куда-нибудь отсюда, прошу. Я здесь задыхаюсь…

Он замер. Я видела, как в его глазах вспыхнул огонь, тот самый, от которого я и боялась, и жаждала одновременно. Шах стоял в шаге от меня, в его напряжённых плечах чувствовалась сила, а в сжатых губах — борьба.

— Ты знаешь, что просишь невозможное, — сказал он глухо.

— Почему невозможное? — я шагнула ближе, почти касаясь его. — Что держит тебя здесь, кроме его приказов? Он не хозяин тебе, Артур. Ты сам себе хозяин!

Он опустил глаза, сжал кулаки.

— А я не могу больше! — голос мой сорвался, и слёзы жгли глаза. — Каждый день — это пытка. Я задыхаюсь, я с ума схожу. Единственное, что держит меня — это ты. И если ты уйдёшь, если ты откажешься от меня… — я задохнулась, не в силах договорить.

Он вскинул на меня взгляд — тёмный, мучительный. И я поняла: он чувствует то же самое. Но боится признаться в этом даже самому себе. Я видела, как он борется с собой, как дрожит в нём эта натянутая до предела невидимая струна. И знала: ещё чуть-чуть — и он преступит черту. Для этого нужно совсем немного.

И я сделала шаг ему навстречу.

И в этот момент всё рухнуло. Он резко отстранился, словно я ударила его, и отпрянул к двери. Его взгляд обжёг меня — жадный, темный, полный боли.

— Хватит, — глухо бросил он. — Не смей…

— Но… — я протянула к нему руку. Пальцы дрожали, будто я держала в них свою последнюю надежду.

Он отвёл глаза, и в этом жесте было всё: страх, вина, желание.

— Потому что я не имею права, — произнёс он, стиснув зубы. — Если я сделаю то, о чем ты просишь… всё будет кончено. Для тебя. Для меня. Для нас обоих.

— Тогда уходи, — прошептала я. — Уходи, если тебе так легче…

И он ушёл. Резко, без оглядки, так быстро, будто только бегство могло его спасти.

Надежда, которая ещё секунду назад жила во мне, погасла, оставив вместо себя пустоту.

Я опустилась на пол, закрыв лицо ладонями. Всё рухнуло. Он был моим единственным шансом, и он отрекся от меня.

Ночью я лежала без сна, уставившись в потолок, и думала о том, что каждое тиканье настенных часов отмеряет шаги к моей казни. Неделя. Всего неделя.

Я то и дело переворачивалась с боку на бок, то натягивала на себя одеяло до подбородка, то снова сбрасывала его, будто в комнате становилось то слишком жарко, то слишком холодно. Сон не приходил — он и не мог прийти, когда передо мной маячила пропасть, и я знала, что скоро должна буду сделать шаг туда.

И вдруг — в кромешной тишине раздался лёгкий скрип двери. Я вздрогнула, резко повернула голову, готовая увидеть мать или кого-то из слуг. Но в дверном проёме стоял Шах.

Я не сразу поверила в то, что вижу его. Он словно вырос из темноты, высокий, напряжённый, с этим вечным своим холодным выражением лица, за которым я уже научилась различать другое.

— Пойдём, — сказал он.

Я моргнула, села в кровати, прижимая к себе одеяло так, как будто оно могло меня защитить.

— Куда?

Он не стал объяснять. Просто шагнул ближе, наклонился и протянул мне руку. Большую, сильную, с едва заметными шрамами на костяшках.

— Шах… — прошептала я, не узнавая собственного голоса. — Что ты задумал?

— Доверься мне, — тихо произнёс он.

Я колебалась всего миг. А потом медленно, словно боясь спугнуть реальность, вытянула из-под одеяла дрожащие пальцы и вложила их в его теплую ладонь.

Я никогда не думала, что буду красться из собственного дома, будто какая-то преступница. Шах шёл впереди уверенно, как человек, для которого темнота — привычная среда. Я же спотыкалась на коврах, шарахалась от каждой тени и всё время боялась, что мать выйдет в коридор и остановит нас.

Мы выскользнули из дома, и я увидела перед ним мотоцикл. Черный, мощный, сверкающий хромом в свете луны. Как символ чего-то запретного, дикого, необузданного, совершенно непохожего на всё, что было в моей жизни до этого.

Шах сел на него и словно слился с машиной.

— Садись, — скомандовал мне.

Я колебалась всего мгновение. Никогда прежде я не ездила на мотоцикле, но его голос не оставил мне выбора. Я шагнула ближе, приподняла подол ночной сорочки, и села позади него.

— Держись, — сказал он коротко.

Я машинально обняла его за талию. Но он взял мою руку и сильным движением прижал к себе, будто показывая: держи вот так, еще крепче. Мои ладони легли на его живот, и я почувствовала, как под кожей напрягаются мышцы.

Когда он тронулся, я взвизгнула от неожиданности и вцепилась в него ещё сильнее. Ветер бил в лицо, ночной воздух пах свободой. Сердце колотилось в бешеном ритме — это был и страх, и восторг.

Я прижалась щекой к его спине, закрыла глаза. Его тело было щитом перед этой скоростью, этой летящей на нас тьмой. Я чувствовала каждый его вдох, каждое мимолетное движение, и чем дольше мы мчались вперед, тем сильнее ощущалось наше странное, почти болезненное слияние.

Дорога была пуста, только редкие фонари пролетали мимо. Я думала: если это сон, пусть он никогда не кончается.

Мы мчались всё дальше, и вскоре дорога пошла в гору. Я чувствовала, как мотоцикл напрягается, вибрация сильнее отдаётся в тело, и я всё крепче прижималась к Артуру. Он был каменной стеной, надёжным, незыблемым, и в этом полёте я доверяла ему так, как, наверное, не доверяла никому в своей жизни.

Наконец мотор стих. Мотоцикл замер, и наступила тишина. Я ещё несколько секунд не могла разжать пальцы, крепко вцепившиеся в его тело.

— Приехали.

Я медленно отняла руки.

— Смотри, — тихо сказал он.

Я подняла голову. И замерла.

Под нами раскинулся город. Тёмный, спящий, и в то же время живой — тысячи огней дрожали внизу, словно рассыпанные самоцветы, словно звёзды, упавшие на землю. Казалось, что я стою над всем этим миром, свободная, сильная. Не принадлежавшая никому. И только ветер трепал мои волосы, холодил кожу, прижимал ткань к телу.

— Красиво… — прошептала еле слышно.

Я смотрела на город, и меня остро кольнуло осознание: там, среди этих огней, осталась моя клетка. Моя мать. Мой проклятый «жених». Всё, что душило меня, убивало день за днем.

А здесь — только он, Артур. Только эта мнимая, минутная передышка.

Мы стояли рядом молча, думая каждый о своем. Город раскинулся перед нами как символ свободы, которой не было у нас. Это было так близко — рукой подать. И так безнадежно недостижимо для нас.

— Думаешь, я не понимаю, каково тебе? — сказал вдруг Артур. — Но есть вещи, от которых не сбежать…

— Сбежать можно от всего, — резко ответила я, сама удивившись собственной смелости. — Вопрос только — с кем.

Он протянул руку и коснулся моего лица. Сначала невесомо, кончиками пальцев. Потом провел по щеке, по линии скулы, чуть задержался у губ. В этот миг казалось, что вокруг исчезло всё — даже город, даже ночь, даже сама земля под ногами.

Я чувствовала только его.

Слышала, как учащённо он дышит. Слышала громкий стук собственного сердца. Его рука скользнула к моей шее. Я закрыла глаза, потому что этот жар был невыносим.

Я хотела его. Каждой клеточкой своего тела. Каждым вдохом. Так же сильно, как он — я точно знала это! — хотел меня.

Я сделала вдох и решилась.

— Ты знаешь… Я не принадлежала ещё… никому.

Он посмотрел на меня так, будто не поверил, будто не осознал сразу, что именно я хочу сказать. Я продолжила, чувствуя, как горло сжимает от слёз:

— Я не хочу, чтобы первым был он. Старик. Это будет… хуже смерти.

Я посмотрела прямо Артуру в глаза.

— Я хочу, чтобы это был ты. Тот, кого я выбрала бы сама.

Его губы скривились в усмешке.

— Ты правда хочешь, чтобы я в это поверил? — сказал он. — Ты девственница? Та, которая тусовалась ночами напролёт, вечно окружённая парнями?

Я кивнула. Да, именно так оно и было. Я действительно всегда была окружена парнями, но нравился ли мне хоть кто-нибудь из них? Возможно. Но физически я не хотела ни одного.

Он шагнул ближе, навис надо мной, и я почувствовала, как по спине у меня пробежал холодок от его взгляда.

— Если это снова твои игры… — он оборвал, будто боялся договорить.

— Ты думаешь, что я играю? — я медленно провела пальцем по линии его плеча. — Что я придумала это для того, чтобы вызвать у тебя жалость?

Он схватил меня за запястье, остановил движение, сжал так, что я тихо ахнула.

— Я не могу поверить, что ты…

— Ты можешь легко это проверить, — выдохнула я, глядя прямо ему в глаза, — что я говорю правду.

Он замер, пораженный.

Я видела — он хочет этого. Хочет даже сильнее, чем этого хотела я, сгорающая от желания. Его взгляд выдавал всё, что он пытался скрыть: жгучее влечение, муку, ярость.

Он сжал мои плечи так сильно, что я застонала, и в этом звуке было всё: моя просьба, моя беззащитность, моя жажда.

— Аврора… — его голос стал хриплым, низким. — Это безумие.

— Тогда позволь мне сойти с ума, — прошептала я. — Только не отдавай меня ему. Пожалуйста.

Я едва сдерживала дрожь — не от страха, а от того, что именно мы сейчас собирались сделать — нарушить запрет. У меня было чувство, словно я совершаю самый страшный и самый сладостный свой грех.

— Я не хочу, чтобы моё тело стало его собственностью, — прошептала я. — Не хочу, чтобы он стер во мне всё живое. Я хочу хотя бы первый раз… выбрать сама.

Ветер бил мне в лицо, путал волосы, и всё вокруг казалось каким-то нереальным. Только его тело под моими ладонями было настоящим. Сильное, горячее, живое. Каждое движение мышц отзывалось во мне током. Я подошла ближе, чувствуя, что дрожу от возбуждения.

И просто приподняла голову. Его губы тут же накрыли мои резко, жадно. А рука мгновенно оказалась у меня на затылке, вплетаясь в волосы, наматывая их на кулак.

Он целовал меня так, будто хотел выпить до дна.

Его ладони скользнули по моим плечам, к талии, притягивая ближе. Его поцелуи то сводили с ума своей настойчивостью, то смягчались, становились бережными, как будто он боялся меня сломать.

Я растворялась в нём. В его руках, в его дыхании, в его теле. И уже не было города, раскинувшегося перед нами, не было ночи, которая стала покровом для нас. Был только он. И его возбуждение — тверже, чем камень, горячее, чем сам огонь.

Я хотела его. Так сильно, что слова теряли смысл. Так остро, что мне казалось — я умру, если он отступит.

В следующее мгновение его губы уже оказались на моей шее, жадные, жгучие, и я застонала, теряя остатки сил. Его ладонь скользнула по бедру, под пеньюар, и от этого лёгкого движения я будто взорвалась изнутри. Тело с готовностью отзывалось на его ласку.

Он сорвал завязку на поясе пеньюара, и ткань распахнулась, обнажая плечи и грудь. Его пальцы дрожали, когда коснулись кожи — сильные, уверенные, но в то же время осторожные, будто он боялся разрушить мою хрупкость. И это сводило его с ума.

— Ты даже не понимаешь… — выдохнул он, прижимая меня к себе. — Не понимаешь, что творишь со мной.

Я понимала. И хотела именно этого. Его жажды, его силы, его безумия.

Я провела ладонью по его лицу, по щетине, ощутила жар его кожи и шепнула:

— Я хочу, чтобы ты был первым. Никто другой… только ты.

Его глаза потемнели, а пальцы скользнули ниже, между бедер. Я выгнулась, впиваясь ногтями в его плечи. Мир исчез. Были только он, я и его мотоцикл, холодный металл которого впивался в спину, пока наши тела горели огнём.

Он покрывал моё тело поцелуями, а я впервые в жизни отдавалась чистому, необузданному желанию. И в тот момент поняла: все это время я была одна, отвергая бегающих за мной парней, только лишь потому что мне нужен был не парень. Мне нужен был мужчина, и не просто мужчина, а именно такой — сильный, дикий. Мужчина, способный сжечь меня дотла.

Я выгнулась, сама толкаясь навстречу его пальцам.

— Хочу тебя… — сорвалось с моих губ, и только потом я поняла, что простонала это вслух.

Ткань пеньюара окончательно соскользнула с плеч, оставив меня почти обнажённой перед ним. Его руки больше не знали преград.

— Аврора… — его голос был хриплым, сорванным. Он провёл ладонью по моему животу и остановился, словно на грани, словно боролся сам с собой.

— Пожалуйста… — я не узнавала свой голос. — Не останавливайся.

Его глаза потемнели, и я почувствовала, как его тело дрогнуло, готовое взять меня здесь и сейчас. Я закрыла глаза, готовясь принять его.

Но в следующий миг его руки отпрянули. Он отшатнулся.

— Чёрт, Аврора… — он провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть собственное желание. — Если это действительно правда… Если ты действительно невинна, я не могу сорвать этот цветок прямо здесь, на земле. Как какое-то животное.

Я смотрела на него, ошарашенная. Всё моё тело горело, каждая клеточка кричала «да», но он остановился. Он, сильный, напористый, тот, кто брал от женщин то, что хотел — остановился из-за меня.

И именно в этот миг я поняла: он не просто мужчина, которого я хочу. Он мужчина, которого я… Полюбила?!

Он сделал шаг назад, тяжело дыша.

— Ты сведёшь меня с ума, — прошипел он. — Но я не позволю себе сделать этого.

Я стояла перед ним, едва дыша. Тонкая ткань пеньюара почти не скрывала наготы, волосы выбились из-под заколки и падали на лицо, а тело всё ещё дрожало.

Артур отвернулся от меня к раскинувшемуся городу, а я шагнула ближе, положила ладонь ему на плечо. Под кожей чувствовалось, как вибрирует его сдержанное желание.

Он резко повернулся, схватил мою руку, прижал к своим губам и впился в нее.

— Я хочу тебя так сильно, что теряю голову, — повторил он. — Но если я возьму тебя сейчас — это будет не то, чего ты достойна.

Он закрыл глаза, прижался лбом к моему, и это простое, но такое искреннее прикосновение оказалось крышесноснее любого поцелуя. В этом жесте я почувствовала не только страсть, но и защиту, и обещание.

Мы стояли так, пока дыхание не выровнялось, пока сердце не перестало биться так, будто хотело вырваться наружу. Город внизу мерцал огнями, и казалось, что весь мир затаил дыхание вместе с нами.

Так я впервые поняла: наша связь — не только про телесное. Она была чем-то большим, чем-то таким, что нельзя разорвать ни силой, ни страхом.

Она была нашей бедой.

В абсолютной тишине раздался хлопок. Потом еще один и еще. Аплодисменты. Я вскинула голову. Кто аплодировал нам в этом безлюдном лесу?

Хлопки становились всё громче, и наконец раздался голос, от которого меня бросило в дрожь. Издевательский, насмешливый.

— Браво!

Я резко обернулась. Из темноты показались силуэты. Несколько человек. И посередине — он. Старик. Мой «жених», мой палач, тот, от кого я так надеялась сбежать.

На его лице не было злости. Только хищная, мерзкая усмешка, от которой холодело всё внутри.

— Какая трогательная сцена, — протянул он. — Прямо сердце щемит… Молодость, страсть, романтика под луной. Разве это не прекрасно?

Артур сделал шаг навстречу пришедшим, заслоняя меня собой.

— Ах, Артур, Артур… — продолжил старик. — Я ведь относился к тебе, как к сыну. Я доверял тебе больше, чем самому себе. А ты… Ты решил попробовать то, что принадлежит только мне.

— Я никому не принадлежу! — выкрикнула я.

Старик поднял бровь, и в его глазах мелькнул мрачный огонёк удовольствия.

— А девчонка все огрызается. Отлично. Тем интереснее смотреть на то, как твой герой будет метаться, когда поймёт, что все равно не сможет тебя спасти.

Я огляделась вокруг: мы действительно оказались в ловушке. Прямо позади нас — обрыв. К нам подходят все ближе, сужая кольцо.

— Ты всегда был мне предан, — продолжал говорить старик. — Даже когда другие предавали, даже когда я давал тебе самые грязные поручения… Ты все исполнял. А теперь? Что эта мерзкая девчонка с тобой сделала?

— Ещё слово, — сказал он глухо, — и я забуду, что называл тебя отцом.

Старик рассмеялся.

— И что ты сделаешь? — он развёл руками. — Один против семи?

Черные силуэты обступали. Артур шагнул к ним на встречу, готовясь к бою.

— Не надо… Их слишком много… — прошептала я, хватая его за руку, пытаясь удержать. Я видела, что он готов бросить вызов самому дьяволу ради меня.

Но он только выдохнул сквозь зубы:

— Пусть попробуют.

Старик снова усмехнулся недобро. Он тоже видел, что Артур не шутит. Понимал, что, если он сейчас отдать приказ — будет кровь. И, наверное, ему совсем не хотелось терять лучшего из своих людей.

Охранники окружили нас и замерли. У них у каждого было по оружию, и они были готовы пустить его в ход, но тоже медлили, не зная, чем всё закончится.

— Ну что ж, — протянул старик, разглядывая нас обоих. — Пожалуй, я хотел бы увидеть, до чего ты сможешь дойти ради неё.

Он чуть склонил голову, как будто обдумывал что-то. В его глазах светился азарт охотника, играющего с добычей.

— Артур, — прошептала я. — Не делай этого… умоляю.

Он бросил на меня взгляд — короткий, обжигающий. Там была и ярость, и боль, и нежность. Всё и сразу. Было ясно, что, если сейчас старик даст приказ, Артур пойдёт до конца. Он готов даже погибнуть.

Сердце болезненно сжалось в груди при одной только мысли о том, что его жизни что-то угрожает. Но сделать я ничего не могла — мы оба в ловушке.

— Знаешь, что самое забавное? — продолжил старик. — Я был уверен, что ты не способен на предательство. Что преданность у тебя в крови. Что ты останешься мне благодарен. Но, видимо, люди сейчас не помнят добра… Не помнят милости.

Он сделал знак рукой.

Охранники шагнули ближе. Я вскрикнула, прижалась к спине Артура.

— Довольно, — бросил старик.

В его голосе не осталось ни капли насмешки, только холодная решимость.

— Хватит с меня этих игр. Берите их, — скомандовал он.

Первый охранник рванул к нему, и Артур ударил так резко, что тот отлетел в сторону, рухнув на землю с хрипом. Второй налетел сбоку, но Артур отбил удар, схватил его за шею и швырнул в темноту.

Но их было слишком много.

Третий и четвёртый навалились сразу, и он едва успел закрыться, оттолкнуть одного, ударить другого локтем в челюсть. Выпрямился, ударил ещё одного в солнечное сплетение, и тот сложился пополам, задыхаясь. Но в тот же миг двое других схватили его за руки. Я завизжала, бросилась вперёд, но меня оттолкнули.

Старик стоял в стороне, всё такой же неподвижный. Он смотрел так, будто перед его глазами разыгрывалась не схватка — а спектакль. Он наслаждался тем, как его пёс рвётся из цепей.

Взгляд Артура метнулся ко мне, и в нём было что-то такое, что я не забуду никогда: решимость умереть, но не отдать меня.

Он уже едва держался на ногах. Я видела — силы уходят, дыхание рваное, движения становятся тяжелее. Они скручивают его, заламывают руки, тянут вниз, к земле.

И в этот миг он вырвался. Как будто нашёл в себе последние силы, что у него оставались.

Прежде чем я успела что-то понять, его руки сомкнулись вокруг меня. Стальные, сильные. Он прижал меня к себе и бросился вместе со мной в пустоту.

Я успела увидеть краем глаза обрыв. А потом земля исчезла из-под ног.

Мир перевернулся. Воздух взревел в ушах. Мы летели. Его тело сковывало мое, закрывало со всех сторон, принимало все удары на себя. Я чувствовала, как его спина бьется о камни, как он глухо стонет от боли, но не разжимает рук. Мы катились вниз по склону, падали, скользили по мокрой траве и острым камням.

Я открыла глаза — и меня ослепил яркий свет. Я тут же зажмурилась, не увидев, где именно нахожусь. Сердце билось так, будто мое тело всё ещё падало с обрыва в пустоту. Я попыталась вдохнуть глубже, но тупая боль, засевшая где-то в районе грудной клетки, не позволяла.

В этот момент я поняла: вокруг не лес, не ночь, не холодная земля. Здесь пахнет спиртом и лекарствами, горит яркий свет.

Я в больнице.

Я слышала гулкие шаги где-то за дверью, писк аппарата рядом. С трудом повернула голову и увидела свою руку — игла в вене, бинты на коже. Сознание возвращалось медленно, всплывало обрывками — падение, ветер в ушах, его руки, крепко сжавшие меня.

— Артур…

Тут же забыв про боль, я резко села и огляделась. Пустая, белая палата. В ней только я одна.

Если я здесь — где же остался он?

Я помнила, как он обхватил меня, как прикрыл собой, как стал моим щитом. Моим всем.

— Артур! — уже громче крикнула я.

Дверь приоткрылась. Медсестра в белом халате заглянула внутрь.

— Вы очнулись? Хорошо. Вам нужно отдыхать…

— Где он? — я попыталась сорвала с себя капельницу. — Мужчина, который был со мной…?

Она отвела глаза.

— Вам нельзя сейчас нервничать…

— Где он? — я схватила её за руку, чувствуя, как паника накрывает меня с головой. — Где?

Она вырвала ладонь, и на её лице мелькнуло что-то похожее на жалость.

— Вам всё объяснят... Позднее. Я сейчас схожу за врачом…

И вышла. Дверь захлопнулась, оставив меня одну в этой клетке с белоснежными стенами.

Я закрыла лицо руками. Слёзы покатились сами собой. Жив ли он? Если жив, то в каком он состоянии? Сколько боли принял на себя, пока я была в его руках?

Медсестра определенно что-то знает. Знает и скрывает правду.

Если бы он был жив, мне бы, наверное, сказали сразу. Но она промолчала…

Я больше не могла оставаться здесь, пребывая в неведении. Вырвала из руки капельницу — игла выскочила из вены, брызнула кровь. Но я уже не чувствовала боли. С трудом поднялась на ноги, пошатнулась, схватившись за тумбочку. Ноги дрожали, голова кружилась, но я не остановилась.

Шаг. Ещё шаг. Дернула дверь, выскочила в коридор.

По нему как раз спешила другая медсестра с какими-то папками. Она бросила на меня ошарашенный взгляд — видимо, выглядела я пугающе.

— Девушка! Зачем вы встали, вам нельзя! — крикнула она.

Я рванула быстрее, испугавшись, что она меня остановит. Босая, в одной больничной рубашке. По холодному полу, мимо череды закрытых дверей.

— Где он? — кричала я, не зная куда бежать, в какую из одинаковых дверей стучаться.

Я толкала одну дверь за другой — пустые палаты, чужие лица. Его нигде не было.

Внутри нарастала паника. Слёзы застилали глаза. Я побежала дальше, почти падая, почти теряя сознание, но цепляясь за стены, за поручни, за воздух — мне нужно было найти его.

И вдруг — за спиной раздались тяжелые шаги.

— Держите её! — рявкнул чей-то голос.

Я не остановилась даже тогда, когда ноги подкосились, и я упала на холодный кафель. Поднялась, больно ударившись коленями, и поползла.

Чужие руки сомкнулись на моих плечах. Я закричала, дёрнулась, забилась, как зверь в капкане. Но меня прижали к стене, скрутили, лишая возможности двигаться.

— Нет! — я захлёбывалась криком. — Не смейте! Пустите! Я должна найти его!

В этот момент игла вонзилась мне в кожу. Я продолжала отчаянно вырываться, но силы уходили стремительно. Тело стало ватным, тяжёлым, чужим.

— Нет… пожалуйста…

Мир вокруг плыл, лица санитаров и медсестер расплывались, голоса превращались в гул. Я пыталась держаться, цеплялась за сознание, но веки тяжелели.

И последней мыслью, прежде чем тьма полностью поглотила меня, было отчаянное: неужели я потеряла его? Неужели он погиб, пытаясь меня спасти?

Я не знала, сколько времени прошло. Может быть, день. Может, неделя. Всё моё существование растворилось в вязком, липком тумане, где не было ни сна, ни бодрствования. Только тошнотворная пустота. Я лежала, привязанная к кровати, не чувствуя ни рук, ни ног, и ловила себя на том, что не могу даже вспомнить собственного имени.

Сознание возвращалось медленно, болезненно. Сначала я услышала чужие голоса — глухие, будто из-под воды. Потом почувствовала прикосновение гребня к волосам. Я хотела оттолкнуть руку, но тело не слушалось. Оно было чужим, тяжёлым, разбитым.

Я с трудом разлепила веки. Комната показалась мне знакомой. Слишком знакомой. Тяжёлые шторы, массивная мебель, зеркало в резной раме… Я знала это место. Дом.

— Очнулась, — тихо сказала мама. Её голос был ровным, почти безэмоциональным. Она сидела рядом на краю кровати и медленно проводила щёткой по моим спутанным волосам.

Я попыталась поднять руку, но не смогла даже пальцем пошевелить.

— Ты понимаешь, — продолжала мама всё тем же ровным голосом, — что они будут колоть это снова и снова, пока ты не превратишься в овощ? Пока ты не станешь послушной…

Она наклонилась ближе, её волосы коснулись моей щеки.

— Лучше подчиниться, — прошептала она. — Поверь мне, Аврора. Это единственный способ.

Я кивнула. Не потому, что была согласна, а потому на сопротивление не осталось сил.

— А где… — едва слышно прохрипела я. — Где Шах?

Мама замерла. Щётка в её руке остановилась на полпути. Она отвела глаза в сторону, и я поняла: она думает над тем, что именно мне сказать.

— Ты же понимаешь… — наконец произнесла она медленно. — Его больше нет.

Я замерла, уставившись в одну точку. Одна-единственная слеза скатилась по щеке и упала.

Его нет.

Краски мира разом погасли. Все вокруг потеряло очертания: стены растворялись, лицо матери расплывалось, я слышала только собственное дыхание и стук сердца.

— Аврора… — тихо сказала мать. — Через два дня свадьба.

— Так скоро?

— Ты знала, что этот день наступит...

Я смотрела на неё и не узнавала. Её лицо казалось чужим, как у актрисы, играющей роль заботливой матери, но глаза выдавали усталость и страх. Она сама боялась, но выбрала путь подчинения.

— Ты должна собраться, — добавила она после паузы. — Он не потерпит слёз. Завтра придёт портниха. Нужно будет подогнать платье.

В ночь накануне свадьбы у меня никак не получалось уснуть. Я в последний раз лежала в своей девичьей постели и слушала тишину особняка, который завтра перестанет быть мне домом. Тело ещё не оправилось от последствий «лечения» в больнице — руки были ватными, движения медленными, голова тяжелой.

Часы моей свободы истекали. Выхода не было, спасения я больше не ждала. Почти смирилась.

И в эти минуты отчаяния ко мне снова пришли мысли об отце.

Я хорошо знала его. Он мог быть строгим, требовательным, жестким, иногда даже жестоким, и он никогда не был слабым. И он любил меня слишком сильно, чтобы просто уйти, оставив меня в лапах этого человека.

Я поднялась и, шатаясь, как пьяная, пошла по дому, едва слышно ступая босыми ногами. Мне хотелось оказаться в его кабинете, побыть напоследок там, с ним. Это была его территория, его мир, его крепость.

Я толкнула тяжелую дверь, и пыли запах ударил в лицо — с тех пор, как отца не стало, сюда никто не заходил, даже уборщица. Всё осталось так, как было при нём: книги на полках, папки на столе, серебряная пепельница, в которой застыл окурок, будто он собирался вернуться.

Меня затрясло, когда я подошла к столу. Я поняла для чего я здесь. Какой импульс толкнул меня прийти сюда. Я искала правду. Пусть она будет горькой, пусть подтвердит самые худшие опасения, но пусть она будет у меня.

Я начала открывать ящики, перебирать лежащие в них документы, бумаги. Пыталась вникнуть в то, что написано, но строчки путались между собой — лекарства все еще затуманивали мне разум. В отчаянии я хватала один лист, бросала, хватала другой. Где-то мелькали цифры, какие-то расписки, и чем дольше я смотрела, тем яснее становилось: всё не складывается в ту картину, которую мне внушали.

Отец не был разорён. У него не было бездны долгов. Да, долги были, но не катастрофические. И всё эти долги сводилось к одному имени.

Имени моего «жениха».

Имя, фамилия, подпись. Снова. И снова. В каждой расписке. В каждом листе.

Я села прямо на пол, держа в руках эти бумаги, и холод прошёл по спине. Всё, что мой отец был должен — он должен был ему. Старому шакалу, который теперь собирался жениться на мне.

— Нет… — прошептала я. — Это не долг… это ловушка…

То, что я считала догадкой, сейчас приобретало более ясные очертания. Отец не влезал в долги — его загоняли. Медленно, методично.

Я вспомнила его слова, которые слышала в своем полубреду-полусне — это не я сделал это с собой.

И теперь у меня не осталось сомнений.

Старик сломал моего отца. Дотянулся до его горла долгами, притянул к себе цепями, и когда отец понял, что выхода нет — его заставили. Ему помогли. Друг семьи, партнёр, советник — на деле всё это было лишь паутиной, в которой запутался мой отец.

И теперь старик ломал меня.

Я обхватила голову руками.

Завтра свадьба. Завтра я стану платой за «долги».

Если я не найду выхода, я погибну так же, как отец. Мою личность сотрут, превратят в послушную куклу.

Я подняла голову и прошептала в темноту:

— Папа, помоги мне…

Но ответом была лишь гулкая тишина кабинета.

Я вдруг подумала об Артуре. Мне вспомнился отголосок давней, застарелой боли в его глазах, которая всегда жила в них, даже когда он улыбался. Он потерял родителей слишком рано, слишком внезапно.

Что, если и его семья пала жертвой того же человека?

Эта мысль резанула по живому. Но если задуматься: старик хотел подчинить всё вокруг, логично, что мой отец не был его первой жертвой. Скорее всего, он был всего лишь очередной в длинном-длинном перечне. Вдруг он так же расправился с семьёй Шаха?

Я зажала ладонями виски, пытаясь остановить этот поток безумных мыслей, но догадки только разрастались и множились. Ответы были где-то совсем рядом. Мне нужна была хоть какая-то зацепка.

Я поднялась, шатаясь, подошла к отцовскому столу и включила ноутбук. Экран ожил, подсветка ударила в глаза. Я знала слишком мало — только его настоящее имя, которое он годами прятал за кличкой. Его я и вбила в строчку поисковика, особо ни на что не надеясь.

Но на экране сразу же замелькали заголовки старых новостей, какие-то заметки, обрывки интервью.

Взгляд зацепился за короткий абзац, спрятанный в старой публикации:

«В ночь на 14 февраля в дом предпринимателя Игоря Шахова ворвались неизвестные. Мужчина и его супруга были застрелены. Следствие предполагает, что причиной стала профессиональная деятельность погибшего. Живым остался только их сын…»

Я замерла. Будто ледяная рука сжала мне горло. Слова расплывались перед глазами, но я перечитывала их снова и снова. Всё внутри сжималось в тугой узел. Смерть моего отца, смерть родителей Артура — это не случайные трагедии. Это звенья одной цепи.

И ключ от этой цепи лежал у того, кто считал себя моим хозяином.

Я еще долго сидела перед экраном, пока он сам не погас. Теперь я знала о своем «женихе» больше, вот только какой в этом толк? Вместе с этим новым знанием пришло чувство безысходности — ведь я все равно ничего не могу изменить.

Артура больше нет. Как нет и моего отца. Я могу искать дальше, собирать факты, складывать их в стройные цепочки, но кому это нужно? Кому я об этом скажу? Кто услышит? Старик крепко держит меня на цепи, мать мне не поверит.

Я встала, подошла к окну, отодвинула тяжёлые шторы. На улице было темно, очень темно — ни одного фонаря. Но стоило присмотреться чуть внимательнее — и я увидела тени. Двое мужчин у ворот, двое на углу, возле гаража. Они теперь всегда были здесь, неотлучно, с тех пор как старик «заменил» Шаха на другую охрану.

Я задёрнула занавеску, отступила. Мне не сбежать, не скрыться. Я замурована в этом доме.

Я прошла по кабинету, провела рукой по книгам, по столу. Я знала, что нахожусь здесь в последний раз. Завтра я уйду отсюда в белом подвенечном платье к человеку, которого ненавижу.

Я опустилась на диван, на котором отец любил вздремнуть после долгих вечеров за работой, натянула на себя тонкий плед. Сквозь усталость и отчаяние пробивалась одна мысль: это мой прощальный вечер с отцом. Здесь, в его кабинете, среди его вещей, мне хотелось переждать остаток ночи. Я свернулась калачиком, прижала колени к груди и закрыла глаза. Завтра начнётся другая жизнь. Эта ночь будет последней, когда я ещё могу чувствовать себя дочерью своего отца, а не куклой в руках чужого хозяина.

Сборы начались рано утром. Вокруг меня суетились женщины — чьи-то быстрые руки касались моего лица, волос, плеч. Пахло пудрой, лаками, духами, дорогой косметикой. Меня красили, укладывали, наряжали.

Я сидела перед зеркалом, не узнавая собственного отражения. Это было чье-то чужое лицо. Идеально ровный тон, алые губы, глаза подчёркнуты так, что казались огромными. Огромными и пустыми.

В комнату вошла мать. Вот её глаза как раз сияли так, как я уже давно не видела. В руках она держала огромную бархатную шкатулку, и я сразу поняла: это то, чем старик намеревался увековечить своё торжество.

— Аврора, посмотри, — её голос дрожал от восторга. — Это не просто украшения. Это уровень музейного экспоната! Такие камни я видела только в каталогах Кристи... А ты… ты будешь носить их на своей груди!

Крышка раскрылась, и в глаза ударил слепящий блеск. Огромное ожерелье, переливающееся холодным светом бриллиантов, серьги, кольцо, браслет. Всё было слишком — слишком дорого, слишком тяжело, слишком громко.

Мать поднесла ожерелье к моей шее. Металл был ледяным, камни холодно легли на кожу. Я вздрогнула, но не отодвинулась.

— Боже мой, какая красота, — выдохнула мать. Её пальцы дрожали, когда она касалась подвески. — Ты понимаешь, что это теперь твоё? Каждая женщина мечтала бы о таком…

Я посмотрела на себя в зеркало. На мне висели миллионы долларов. Но я не улыбалась, не радовалась и уже даже не злилась. Во мне будто что-то выключили вместе с теми «лекарствами», которыми обкалывали меня в больнице. Я равнодушно позволяла украшать, собирать, превращать меня в символ сделки, которую заключили за моей спиной.

А мать всё восхищалась — впервые за все время после гибели отца ее глаза горели. Она не видела меня — только камни на моей шее, только их сияние, только их статус. Все это приводило ее в полный восторг.

Меня подняли с кресла, швея поправили подол, а мать ещё раз восторженно провела ладонью по дорогой ткани платья и удовлетворённо кивнула.

— Ты прекрасна! — сказала она.

Неужели ей правда кажется, что она ведёт дочь к счастью? Наверное, дело в том, что счастье мы с ней понимали по-разному. Для нее это — статус, богатство, роскошь, безопасность. Для меня же — свобода, которой я буду лишена.

Меня вывели из комнаты. Длинный коридор особняка был заполнен людьми — охрана, наши многочисленные родственники, друзья, слуги. Чужие взгляды были завистливыми, липкими, они скользили по платью, по камням на моей шее.

Неужели кто-то завидует мне? Что ж, я с радостью поменялась бы с этим человеком местами.

На улице уже ждал кортеж. Чёрные автомобили, выстроенные один за другим. Передо мной распахнули дверцу.

— Садись, — мать мягко подтолкнула меня в спину.

Я послушно сделала шаг и села. Подол тяжёлого платья занял почти всё пространство, украшения холодили кожу.

Процессия тронулась. Машины двинулись медленно, торжественно, как движется похоронная процессия.

Я смотрела в окно — мимо проплывали знакомые улицы, люди на тротуарах оборачивались, многие даже доставали телефоны, чтобы снять. Они видели красивую невесту в дорогом платье, сияющий кортеж, воплощенную в жизнь детскую сказку о принцессе.

А я была внутри этой сказки и чувствовала, как в груди расползается чёрная пустота

Сидела, опустив взгляд на сложенные на коленях руки. Бриллианты, сверкавшие на пальцах и запястьях, были холодны и тяжки, как кандалы. И вдруг на них упали слёзы — капли такие же чистые и прозрачные, как камни, только живые. Они катились по коже, впитывались в ткань платья.

В этот момент машина дёрнулась в сторону так резко, что меня отбросило к двери, и я больно ударилась плечом. Автомобиль рванул в сторону, шины взвизгнули по асфальту. Я вцепилась в сиденье. За окнами машины всё завертелось в каком-то безумном калейдоскопе.

— Что случилось? — воскликнула я испуганно.

Шофёр не обернулся, ничего мне не ответил, зато нажал кнопку на панели и заговорил в рацию:

— Заметил преследование. Ухожу от хвоста.

Я застыла. Голос. Этот голос.

— Не может быть… — прошептала я.

Боясь сломать хрупкую иллюзию, я все-таки посмотрела в зеркало заднего вида.

И там, на меня, через отражение, смотрели знакомые глаза. Тёмные, острые, полные решимости и ярости.

Я ахнула, губы задрожали. Это был он.

Шах.

Машина летела вперёд. Гул двигателя бил по ушам. За окнами мелькали дома, другие машины, прохожие — с какой-то космической скоростью, сливаясь в одно бесконечное смазанное пятно. Шах вёл так, словно сам стал частью этой бешеной машины. Его взгляд в зеркале встречался с моим снова и снова, словно ему тяжело было оторваться, словно ему невыносимо хотелось на меня смотреть. И каждый раз у меня самой перехватывало дыхание.

Я все еще не верила. Не могла поверить.

Но резкие виражи, визг шин, чужие фары, стремительно приближающиеся сзади — всё это не было сном. Это была наша реальность. Безумная, опасная реальность, в которой, однако, у меня снова появлялась надежда.

— Держись! — бросил мне Шах через плечо, не сводя глаз с дороги. — Пристегни ремень!

Я сделала так, как он сказал. Сзади, совсем близко, раздалось короткое, злобное гудение мотора. Машина преследователей настигала нас.

— Они рядом! — крикнула я.

— Я вижу, — ответил он спокойно, но с такой сталью в голосе, которая не допускала возражений.

В следующий миг он резко вывернул руль. Нашу машину занесло, а машина, которая гнала за нами, вдруг исчезли из нашего поля зрения. Раздался звук удара о бордюр. Шах снова рванул вперёд, прибавив скорость, будто этот манёвр был только разминкой.

Я прижалась к его сиденью, желая быть как можно ближе к нему, чтобы убедиться в том, что это не галлюцинация. Не видение. Он жив. Он теперь рядом. Навсегда рядом со мной. Каждое мгновение рядом с ним было для меня сродни чуду.

Слёзы катились снова — но теперь они были горячими, почти обжигающими. Я не могла их остановить.

— Артур… — прошептала почти беззвучно.

Я была уверена, что он услышит.

На секунду, на одну крошечную долю секунды, его губы дрогнули. Почти улыбка. Почти признание. Но он тут же вновь стал собранным, жёстким, стиснувшим зубы бойцом, вырывающим нас из цепких лап преследователей.

Очень скоро они снова догнали нас. На этот раз их было больше. Две… нет, три машины. С каждой секундой они приближались.

Шах переключил скорость, мотор взревел.

— Держись, Аврора, — сказал он. — Я не позволю им тебя забрать.

Позади, в зеркалах, сверкали огни — чётким строем шли три машины, словно стая хищников, выжидающих момент для броска. И они бросились.

В следующее мгновение стекло рядом со мной взорвалось миллионом осколков. Я вскрикнула, закрыв лицо руками. Выстрел. Это был выстрел. Они стреляли!

— Пригнись! — рявкнул Шах.

Я вжалась в сиденье. Ещё один хлопок — и пуля пробила зеркало. Осколки упали к моим ногам. Я почувствовала запах пороха и обжигающий запах горелой резины.

Артур отцепил одну руку от руля, протянул её к бардачку и рывком выхватил оттуда пистолет.

Ещё один выстрел — и он, не сводя глаз с дороги, вскинул руку и выстрелил в ответ. Я вздрогнула, понимая, что Артур ни за что не сдастся. Он будет биться за меня до конца.

Сзади раздался визг шин и глухой удар — одна из машин врагов, потеряв управление, врезалась в ограждение и закрутилась. Но две другие всё ещё держались на хвосте.

— Они не отстанут… — прошептала я, не в силах оторвать взгляда от зеркала.

— Отстанут. Я заставлю их отстать, — коротко ответил он, и в его голосе была такая уверенность, что я не посмела усомниться.

Наша машина вылетела на мост. Сзади снова засвистели пули, одна из которых прошла так близко, что я ощутила горячий воздух у виска.

Я зажмурилась, вцепилась в сиденье — и в этот момент Артур снова выстрелил. Гулкий хлопок отозвался эхом под сводами моста. Сзади раздался резкий визг, скрежет металла, грохот. Ещё одна машина врагов вышла из строя, осветив ночь оранжевым пламенем.

Оставалась одна. Самая быстрая. Самая упорная.

Он взглянул на меня в зеркало. Его глаза — тёмные, жесткие, полные огня — встретились с моими.

— Пока я жив, с тобой ничего не случится, — пообещал он.

И с этими словами резко рванул руль, свернул с моста на съезд. Машину несло в сторону леса.

Позади завыла сирена, но я слышала только его дыхание, его голос и стук собственного сердца.

Мы вылетели с трассы, машину подбросило на ухабах, но Шах не сбавил скорости. Лес сомкнулся вокруг нас тёмной стеной, ветви били по стёклам.

Позади наконец воцарилась тишина.

Я оглянулась, чтобы в этом убедиться. Пустота. Мы оторвались… Кажется, мы действительно оторвались.

— Их… их нет… — выдохнула я, сама не веря в то, что говорю. — Артур… мы… мы правда живы?

Он ответил не сразу. Машина резко свернула на просёлочную дорогу, колёса заскользили по мокрой земле, и только когда мы выехали на небольшую поляну, он ударил по тормозам.

Рёв мотора стих, и наступила такая тишина, что от нее у меня зазвенело в ушах.

Я осталась сидеть, прижав руки к груди. Не могла пошевелиться. Казалось, если сделаю хоть одно движение, всё происходящее окажется сном. Я проснусь снова в особняке. Снова увижу мать. Снова почувствую на запястье холод браслета, подаренного стариком.

— Аврора… — прозвучал совсем рядом его голос.

Я медленно подняла глаза. Протянула руки и коснулась его лица, его волос. Наши взгляды встретились — на этот раз нам для этого не понадобилось зеркало.

В них было всё: боль, ярость, отчаяние… и такая дикая, жгучая нежность, что я задохнулась.

— Я думал, что потерял тебя навсегда… — сказал он глухо.

— Я тоже так думала… — прошептала я еле слышно.

Потом наклонилась ближе, прижалась лбом к его щеке.

— Мы спаслись… — повторила я шёпотом, будто заклинание. — Мы спаслись, Шах.

Он выдохнул, его руки дрогнули — и в следующую секунду он заключил меня в объятия, прижимая так сильно, что мне стало трудно дышать. Но я и не хотела дышать без него. Я хотела раствориться в этих руках, в этом тепле, в этом невозможном чуде, которое он мне подарил, рискуя собственной жизнью.

Однако, когда первый восторг прошел, ко мне постепенно пришло горькое осознание — наша борьба еще не закончилась. Она едва только началась...

Мне стало страшно при мысли сколько еще опасностей и препятствий нас ждет впереди. Я вцепились в его рубашку, в его плечи, в его шею. Повторяла его имя снова и снова, пока Артур не увлек меня в новый поцелуй.

Это было безумие. Это был крик отчаяния и жажды. Он прижимал меня, будто боясь, что я снова исчезну, что меня отнимут опять. Его руки скользили по мне, проверяя, убеждаясь, что я здесь, я целая, я живая.

Я теряла себя. Я тонула в этом поцелуе, в его дыхании, в его горячих пальцах, которые обжигали мою кожу даже сквозь ткань платья. Оно мешало нам, оно было как чужая оболочка, которую я ненавидела. Я чувствовала, как он срывает с меня ткань, которая рвется, как его дыхание обжигает мою кожу, как его губы оставляют влажные следы на моём теле. Я не сопротивлялась. Я хотела этого больше, чем жизни. Я знала, что после того, как он вырвал меня из цепей, я уже принадлежу ему. Моему безумному, невозможному, единственному.

Но на самом пике, в тот момент, когда я уже подумала о том, что, наверное, у нас все прямо здесь и сейчас случится, Артур вдруг остановился, обхватил моё лицо ладонями, впился взглядом в мои глаза. Его дыхание было рваным, руки дрожали, губы всё ещё горели моими поцелуями, но он выговорил хрипло:

— Нам нужно бежать дальше… понимаешь? Прямо сейчас. Мы не можем остановиться.

Я не помню, кто из нас первый снова потянулся к другому. Наверное, я. Или все-таки он…? Это не важно. Это не имело никакого значения — потому что весь мир подтолкнул нас друг к другу.

Мне казалось, что, если мы сейчас разомкнём объятия — я этого не вынесу.

Но он все-таки оторвался от моих губ и жадно провёл по щеке, по шее, оставляя горячие поцелуи. Его дыхание обжигало, его губы заставляли меня стонать, и я впервые не боялась этого звука. Наоборот — я хотела, чтобы он слышал, как сильно я горю от него.

— Аврора… — сорвалось у него. — Ты сведёшь меня с ума.

— А ты думаешь, я не схожу…?

— Ты моя… — прошептал он прямо в губы. — Слышишь? Ты только моя.

— Твоя… — выдохнула я. — Навсегда твоя…

Артур распахнул дверцу, впустив в салон машины свежий, обжигающий своим холодом воздух, чтобы мы оба немного пришли в себя. Я ощутила, как меня обдало этим ветром свободы. И у меня словно открылось второе дыхание, появились силы — я готова была идти туда, куда он скажет.

Но в этом громоздком платье я была до ужаса неповоротлива. В нем у меня точно не получится далеко убежать. Я рванула рукав и дальше, и ткань начала трещать под моими руками. Но платье будто не хотело отпускать меня. Шлейф застрял на сиденье, и я дёрнула его яростно.

— Помоги мне, — я позвала Артура, и он тут же подался ко мне, сорвал с моих плеч остатки ткани.

Потом протянул мне свёрток — там было то, на что я должна была заменить роскошный дизайнерский наряд. Спортивные штаны, толстовка, куртка — все, что нужно, чтобы слиться с ночью или смешаться с толпой. Я торопливо переоделась, а Артур, оглядев меня снизу вверх, добавил последний штрих — спрятал под капюшон мои длинные, светлые волосы. Теперь меня было почти невозможно узнать.

А вот украшений, которые на меня нацепили, я не бросила. Я собрала их все и спрятала в карманы — холодные, тяжёлые камни. Ещё недавно они были символом рабства, теперь же они стали для меня оружием. Нам в любом случае понадобятся деньги — а эти стекляшки можно выгодно продать.

— Отойди, — бросил Артур коротко, отстраняя меня от машины.

В его руках блеснуло что-то маленькое и металлическое — фонарик? Нет, я расслышала щёлканье. Резкий запах бензина врезался в ноздри.

— Что ты делаешь?

— Отойди подальше, Аврора, — повторил он мягче.

Я шагнула назад на пару метров и упёрлась спиной в ствол дерева. Артур полил корпус машины из канистры, а потом поджёг какую-то тряпку и бросил вперед. Пламя взметнулось ввысь, яркое и злое, за мгновение проглотив ткань. Тёплый жар ударил мне в лицо, и запах горящей синтетики — острый, едкий — заставил зажмуриться. От машины повалил густой чёрный дым.

Пламя завыло, моторный отсек вспыхнул, капли искр посыпались на землю. Шах повернулся ко мне. Его лицо было все в карамельно-оранжевых бликах, в глазах плясали огненные отблески. Он подошёл ближе и притянул меня к себе.

— А теперь давай убираться отсюда...

Мы двинулись вглубь леса, оставив за собой чёрную громадину раскаленного металла.

Ноги вязли в сырой глине, каждый шаг отбирал последние силы. Лес сгущался, а временами казался почти живым — отовсюду развались шорохи и тяжёлое дыхание ветвей. Я не видела дороги, я шла наощупь, за ним, в его след.

— Ещё немного, — тихо сказал Артур. — Через километр будет посёлок…

Он на миг склонился ко мне, и его губы коснулись моего виска — лёгко, почти невесомо.

— Ты молодец, — сказал он. — Держишься...

Мы шли еще долго — лес казался бесконечным, влажный, тяжелый воздух давил на плечи, запах гари от недавно сгоревшей машины всё ещё тянулся за нами шлейфом.

Наконец деревья начали редеть, впереди проглядывал свет. Шаг за шагом мы выбирались из мрака — и вдруг вышли на поляну, на краю которой стоял дом. Я остановилась, не веря своим глазам: после наших плутаний по лесу этот дом показался мне миражом.

— Здесь, — тихо сказал Артур. — Это наш дом. На какое-то время. Здесь мы сможем немного отдохнуть…

Я переступила порог, и в нос сразу же ударил запах сырости — дом, видимо, давно стоял пустой. Но в нём, однако, было удивительно спокойно. Не заброшенно, не тревожно, а именно спокойно. Будто только эти стены были готовы принять нас, укрыть от всего мира.

Шах быстро прошёл внутрь, заглянул в каждую комнату, проверил окна, двери, словно снова хотел убедиться в том, что мы действительно в безопасности. Я же застыла посреди прихожей, осматриваясь. Деревянный пол скрипел под ногами, на стенах — старые обои, в углу стоял продавленный диван, а чуть дальше — массивный стол, на котором виднелся толстый слой пыли.

Артур остановился напротив меня, и я заметила в его лице явное беспокойство.

— Здесь безопасно, — произнёс он, словно оправдываясь. — Я понимаю, что это… Немного не то, к чему ты привыкла.

Я кивнула, чувствуя, как вдруг наваливается усталость. Прошла в комнату и опустилась на диван. Шах подошёл, присел рядом, протянул руку, и я вложила в его ладонь украшения, которое всё это время сжимала в кармане.

— Мы ещё решим, что будем с ними делать, — тихо сказала я. — Но сейчас… сейчас я не хочу ни о чем думать. Просто хочу побыть с тобой…

Но тут я заметила его взгляд — пристальный, тревожный — словно он колебался, стоит ли ему говорить то, что вертелось у него на языке.

— Аврора… — тихо начал он, и в его голосе вдруг появилась какая-то непривычная неуверенность. — Я знаю, что ты привыкла… к другому. К удобству, к роскоши, — он обвёл рукой комнату, словно извиняясь за то, насколько убого выглядит всё это. — А я… Я могу дать тебе только это.

Он сказал это с такой горечью, что мне стало не по себе. Я увидела, что за его силой и решимостью скрывается чувство вины. У меня сжалось сердце. Да, он прав, я действительно привыкла к шелковым простыням, дизайнерским интерьерам и повышенному комфорту. Но всё это сейчас казалось таким далеким, ненужным, чужим. Я бы ни за что не променяла на это обретенную свободу.

— Артур, — сказала я осторожно. — Всё то, что было раньше… это просто вещи. Мишура. Я смотрела на бриллианты, на золото, и чувствовала такую пустоту внутри... А сейчас я смотрю на тебя… и мне кажется, что я наконец-то дышу свободно.

Он покачал головой — словно не верил, что достоин этих слов.

— Мысль о том, что я втянул тебя в это… что ты сидишь здесь, среди этого хлама, в холоде, вместо того чтобы жить так, как ты должна…

— Должна? — перебила я, и в моём голосе прозвучала твёрдость, которой я сама от себя не ожидала. — А кто сказал, как я должна? Ты? Старик? Мама? Почему все вокруг думают, что знают, что мне нужно. Все видели в моей жизни только блеск, а не обратную сторону. Но знаешь, что я чувствую сейчас? Я чувствую, что всё впервые по-настоящему моё. Потому что я сама выбрала. Я выбрала быть здесь. Именно здесь. С тобой.

— Ты даже не представляешь, что для меня значат эти слова, — прошептал он.

Я сжала его руку, и он, словно сломав внутри себя последнюю преграду, наклонился и уткнулся лбом в моё плечо. Я молчала, не решаясь нарушить воцарившуюся тишину, но он сам вдруг заговорил — и голос его прозвучал так тихо, что я едва расслышала:

— Я влюбился в тебя с того самого момента, как впервые увидел.

Я вздрогнула. Он произнёс это так, будто сообщал тайну, которую слишком долго скрывал.

— Знаешь… я тогда подумал, что это просто смешно. Что я сошёл с ума. Я же — никто. Даже хуже, чем никто: я — наёмник. У меня нет имени, нет прошлого, которым можно гордиться. Я привык быть оружием в чужих руках. А ты… ты была принцессой. Я говорил себе, что не имею права даже мечтать. Что между нами — пропасть. Что я должен смотреть на тебя только издалека. Потому что ты — свет, а я… тьма.

Он резко выдохнул и наконец решился посмотреть на меня. Его глаза блестели в полумраке, и в них было столько боли, что у меня перехватило дыхание.

— Но чем больше я пытался убедить себя, что ты не для меня, тем сильнее всё становилось. Я ловил каждое твое движение, каждый взгляд. Я знал, что это обречено, и всё равно не мог остановиться.

— Артур… — выдохнула я. — Как ты можешь говорить, что ты — никто? Ты спасал меня снова и снова. Ты закрыл меня собой, когда мы летели вниз с обрыва. Ты рисковал своей жизнью каждую секунду. Ты — всё для меня.

Он посмотрел на меня так, будто не верил, что слышит это. Его пальцы сомкнулись на моих запястьях осторожно, почти робко — так прикасаются к самому дорогому, что боятся потерять.

— Но зачем я тебе? — шепнул он. — Ты могла бы жить в роскоши, ни в чём не нуждаться. А со мной… только опасность, только страх, только бегство.

— Зачем? — повторила я. — Затем, что я люблю тебя. Не статус, не деньги. Тебя.

Я почувствовала, как он дрогнул, как крепко, почти до боли прижал меня к себе, будто боялся, что я исчезну, если он отпустит. Его губы коснулись моих волос, и в этом поцелуе было столько отчаяния и нежности, что у меня защипало глаза.

— Не говори этого, если это не правда, — прошептал он.

— Это правда, — ответила я. — Я никогда не была так уверена ни в чём.

Но именно в этот миг меня вдруг пронзило чувство, что я не имею права врать ему даже в мелочах. Тем более, что это никакие не мелочи вовсе. Я посмотрела в его глаза и поняла: если сейчас я промолчу, то уже никогда не решусь сказать правду.

Я провела рукой по его щеке и заставила себя заговорить:

— Артур… я должна тебе кое-что признаться. Когда всё начиналось… Я просто хотела тебя… соблазнить. Потому что это было моей единственной надеждой выбраться.

Он замер. Его глаза стали тёмными, лицо непроницаемым.

— То есть… — сказал он тихо, — для тебя это была игра?

— Нет! — поспешила я объясниться. — Это было только сначала! Да, я хотела использовать твоё желание, потому что думала, что у меня нет другого выхода… Но потом… потом я сама не заметила, как по уши в тебя влюбилась. И сама захотела тебя…

— Значит, я был просто средством…

— Нет, Шах, послушай… Да, я была глупой, отчаянной, слепой… но всё, что между нами произошло потом — это настоящее. Я клянусь тебе.

Он молчал. Его руки сжались в кулаки. Я боялась, что он оттолкнёт меня. Что уйдёт. Что я потеряю его именно сейчас, когда наконец-то снова обрела.

— Всё, что было между нами… — прошептала я. — Каждое моё прикосновение, каждое слово… это правда.

— Если ты лжёшь мне прямо сейчас… — сказал он тихо, почти шёпотом.

— Я не лгу. Я люблю тебя.

Я замерла в его объятиях, не зная, как произнести то, что внезапно стало тяжёлым грузом в моей груди. Его слова, его признание — всё это раскрыло передо мной глубину человека, которого я в самом начале считала своим тюремщиком, жестоким наёмником без прошлого. Но теперь-то я точно знала — у него было прошлое. Было имя. Была семья. И молчать об этом я тоже не могла. Просто не имела права.

— Есть кое-что еще, что я должна тебе сказать.

— Что же?

— Это… это о тебе.

Я глубоко вдохнула и выдала:

— Я искала информацию о твоей семья. Хотела узнать хоть что-то о том, кто ты. О твоём прошлом.

Он заметно напрягся.

— Твой отец был крупным бизнесменом, уважаемым человеком в городе и известным меценатом. У него был дом, семья, репутация. Но его и твою мать... Их застрелили прямо в их собственном доме. Ночью. Кто-то ворвался… будто это ограбление.

— Мне все это хорошо известно, — резко перебил меня Артур. — Для чего ты бередишь мои раны?

— Потому что я думаю… Я думаю, что это сделал он.

— Кто «он»?

Я не могла произнести имя. Но он сам все понял. Я увидела, как каменеет его лицо.

— Старик, — прошептал он, пораженный.

— Да, это он, — я кивнула. — Я не могу доказать, но… Многое совпадает. Он всегда получает то, что хочет, и хладнокровно уничтожает тех, кто ему мешает. Твои родители могли помешать…

Артур отвернулся. Я прильнула к нему, обняла, прижалась щекой к его спине.

— Я знаю, что правда не вернёт твоих родителей, но… Ты заслуживаешь знать ее. У тебя было имя. Семья. Дом. Всё это было твоим, и если кто-то и виноват, что ты все это потерял, то только он.

Я видела, как он побледнел, как напряглись его скулы.

— Ты понимаешь… — тихо произнес он, — что, если это правда… если всё так, как ты говоришь… Значит, вся моя жизнь была ложью. Кому я служил? Убийце родителей?!

Он опустил руки, посмотрел на меня так, будто искал какой-то спасительный ответ в моих глазах.

— Я не могу поверить, Аврора! Я не хочу верить. Человек, который вырастил меня… он же был мне как… — Артур зажмурился и мотнул головой. — Чёрт, я даже слов не нахожу.

Он резко встал, прошёлся по комнате широким шагом, сжимая кулаки.

— И теперь выходит, что именно он лишил меня всего…

Он остановился, обернулся ко мне. Его взгляд меня буквально обжег — в нем была такая бездна боли.

— А я… я ведь так страдал от того, что предал его, — сказал он глухо. — Украл у него невесту. Женщину, которую он хотел сделать своей. Я думал, что иду против человека, которому обязан всем...

Он опустил голову.

— Совесть невыносимо мучила меня, Аврора. Я считал себя предателем. А теперь…

Он резко развернулся ко мне.

— Теперь я клянусь тебе, — сказал он тихо, — что сделаю всё, чтобы он заплатил. За твоего отца. За моих родителей. За нас.

Я встала, подошла к нему ближе, прижалась к его груди. В воздухе между нами витала тяжесть сказанных слов, горечь признаний, но вместе с этой горечью нас охватило новое, пьянящее чувство: теперь мы с ним были по-настоящему свободны. И мы были равны — в боли, в потере, в жажде возмездия.

Он поймал мою ладонь, прижал к своим губам — бережно и в то же время так жадно, что у меня перехватило дыхание. Я сама потянулась ближе. Его кожа на ощупь оказалась такой горячей, как будто всё его тело было соткано из напряжения и сдержанных чувств.

Наши губы встретились. Сначала неуверенно, будто я все ещё сомневалась, но страх растворился быстрее, чем я успела опомниться. Страх уступил место тому, что давно горело в нас обоих. Я прижалась ближе, растворилась в этом поцелуе. Я чувствовала силу его рук, которые сомкнулись на моём теле, и наслаждалась этим. Я позволяла себе утонуть в нём, в этом наваждении, где не существовало ни прошлого, ни будущего.

И этот полуразрушенный дом, пахнущий сыростью и деревом, вдруг перестал быть только укрытием — он стал пространством, где сейчас решится моя судьба.

Артур знал, что для меня это впервые. И, наверное, поэтому его руки дрожали. Не от неуверенности — от напряжения, от того, что он боялся сделать мне больно. Эта осторожность в сочетании с жадностью сводила меня с ума. Я никогда не думала, что в мужчине может быть так много силы и нежности одновременно.

Кроме того, это была не только телесная близость, а нечто большее. Мы словно отдавали друг другу свои страхи, тайны, раны. Я позволяла ему войти в мой мир, а он открывался передо мной так, как не открывался никогда и ни перед кем.

Он рывком притянул меня к себе, и у меня словно весь воздух вылетел из груди, потому что его тело навалилось на меня — сильное, горячее, неотвратимое. Он прижал меня к холодной стене, но я не почувствовала этого холода. Я чувствовала только его руки — одну на моём бедре, где ткань спортивных штанов мгновенно сдалась, позволив моей коже встретиться с его пальцами. Другую — у моей шеи. Он сжимал её так, что я не могла пошевелиться, и от этого во мне расползалась сладкая дрожь.

Я хотела что-то сказать, но не успела — его рот накрыл мой. Теперь он не просто целовал меня — он брал. Я чувствовала, как его язык вторгается внутрь, как губы стирают последние сомнения.

Я пыталась ухватиться за его майку, но он сам сорвал её, отбросил куда-то в сторону. Его голая грудь прижалась к моим соскам сквозь тонкую ткань. Я выгнулась сама ему навстречу.

Его пальцы скользнули по краю моей кофты, и я сама приподняла руки, позволяя ему сорвать ненавистную одежду с моей разгоряченной кожи. Он резко прижал меня к себе, обнаженную, и я почувствовала, как его тело жёстко врезается в моё, без остатка. Я цеплялась за его плечи, за спину, впивалась ногтями в кожу, ощущала под пальцами стальные мышцы, каждое его движение. Я сама тянулась к нему, отвечала с такой силой, что в какой-то момент удивилась сама себе. Я всегда умела держать контроль, всегда могла отстраниться, была, в общем-то, холодной и сдержанной девушкой, но рядом с ним я стала другой — открытой, живой, беззащитной. Жаждущей.

Когда он опустил меня на старый диван, я даже не заметила, насколько он жёсткий и неудобный. Я чувствовала только его. Его руки, его губы, его дыхание, которое срывалось на стоны. В этой полуразрушенной комнате я ощущала себя в центре мира. Всё остальное перестало существовать.

Его пальцы скользили по моей коже, задерживаясь на каждой линии, будто он впервые изучал карту, которую хотел выучить наизусть. Его руки дрожали, когда он касался меня — словно он боялся, что я слишком хрупкая, что он может во мне что-то сломать. Его осторожность, смешанная с жадностью, его попытка сдержаться и моя готовность отдаться ему — всё это превратило нашу близость в гремучий коктейль.

И когда мы слились в этой близости, я поняла: он был моим с самого начала, ещё до того, как мы осознали это. Это было не похоже ни на страсть, ни на привычное желание. Это было откровение. Инициация в новую жизнь. Мы словно рушили все стены, которые годами строили вокруг себя. Казалось, он заполнил собой каждую клеточку моего тела. Казалось, он был создан специально для меня. Я пыталась хоть как-то удержать ясность, но в какой-то момент поняла: сопротивляться бессмысленно. Я совершенно потеряла голову.

Я чувствовала, как он сдерживается, как пытается не торопиться, но моё тело отвечало на его прикосновения быстрее, чем разум успевал осознать, что происходит. Я цеплялась за его плечи, за его спину, стараясь притянуть ближе, глубже, сильнее. Я больше не могла думать. Я чувствовала его. Его ритм, его силу, его борьбу и его капитуляцию передо мной. Он отдавал себя целиком, и я делала то же самое.

Я сливалась с ним снова и снова, теряя ощущение времени, теряя саму себя. Всё остальное перестало существовать. И когда всё стихло, я не отпустила его. Я прижалась к нему крепче. Потому что теперь знала: я нашла то, что искала всю жизнь.

Это ночь стала нашей ночью. Мы принадлежали друг другу в этой безмолвной, наэлектризованной темноте, где ни прошлого, ни будущего не существовало. Существовали только мы. Мир наконец-то оставил нас в покое, пускай и на короткий миг.

Впервые в жизни я поняла, что можно быть одновременно уязвимой и полной внутренней силы. Что можно довериться кому-то полностью, не потеряв при этом себя. Все мои прежние страхи и сомнения растворились в его трогательной нежности. Даже ужасные события последних месяцев теперь казались мне такими далекими, словно это были чьи-то чужие сны, а не моя собственная жизнь.

Артур оказался невероятным любовником: сильным, умелым, диким и при всем при этом удивительно трепетным. Наша близость дала мне ощущение целостности, о существовании которой я никогда раньше и не подозревала. Мы — как две половинки одного целого, объединились, чтобы стать друг для друга всем. Мы стали единым существом, одной сущностью. Возможно, его, как и меня, немного пугало то, насколько мы теперь стали зависимы друг от друга. Но, с другой стороны, нас теперь было совершенно невозможно разлучить. Мы были переплавлены, сожжены и слиты друг с другом в одном огненном мгновении, и это ощущение одновременно пугало до жути, но и дарило крылья.

Я хотела говорить с Артуром, хотела его обнимать, хотела никогда не отпускать. И он — я видела это — хотел точно того же.

Я лежала в его объятиях, чувствуя, как все ещё трепещет его тело, как дрожат мышцы от недавнего напряжения. Внутри меня тоже ещё бушевала буря, огонь не потух, но я понимала, что мир ждёт нашего возвращения — возвращения в реальность, в опасность, в бегство. Сердце всё ещё колотилось от недавней любовной муки, тело было наполнено негой, а дыхание было прерывистым, но разум начал постепенно возвращаться ко мне.

Артур тоже медленно приходил в себя.

— Нам нужно идти, — сказал он тихо. — Нельзя надолго оставаться здесь. Нам теперь нигде нельзя оставаться надолго…

Я кивнула. Головой я понимала, что он прав, но сердце не хотело отпускать это волшебное мгновение.

— Мне было так хорошо… — сказал он тихо, — как не было никогда в жизни…

— Мне тоже, — прошептала я в ответ.

— И… признаться честно, я удивлён, что… Что ты действительно… — Артур трогательно смутился, — что ты действительно оказалась девственницей…

Я сжала зубы и немного прикусила его плечо.

— Эй! — произнесла я. — Это обидно слышать!

— Извини… Я не хотел тебя обижать. Просто я… не так много чистого и честного встречал в своей жизни.

Я уткнулась лицом в его грудь, а он провёл рукой по моим волосам. Меня не переставало удивлять то, каким он может быть одновременно диким и нежным, сильным и осторожным. Как же все-таки хорошо, что судьба свела меня с ним — ведь так я поняла, что именно такой тип мужчин сводит меня с ума.

— И всё-таки… — пробормотал он, — я рад… Нет, не так. Не то слово... Я не рад, я просто счастлив, что стал у тебя первым … Но, знаешь, чего бы мне по-настоящему хотелось?

— Чего? — спросила я с замиранием сердца.

— Чтобы я стал твоим первым и… И единственным. И ты — чтобы стала единственной для меня.

Я хотела что-то ему ответить, но так и не смогла выразить того, что чувствовала в этот момент. Слишком много всего… Я задыхалась от переполнявших меня чувств. От волнения, от страха и от счастья. Впервые в жизни я ощущала в своей груди этот горячий коктейль, и это ужасно кружило голову.

— Хотел бы я обнимать тебя так вечно… — добавил Артур. — Но нельзя… Нам нужно двигаться дальше. Нельзя останавливаться, нельзя расслабляться. Мы должны бежать, как можно дальше от него.

Он снова прижал меня, губы коснулись моих волос, шепот нежно скользнул по коже:

— Аврора… ты понимаешь, что это значит? Ты готова к такой жизни… со мной? К постоянному бегству, к опасности?

— Я… — начала говорить тихо, но голос мой был твёрдым. — Я с тобой. Я готова... Идти с тобой до конца.

Это прозвучало как самое сокровенное любовное признание, как самая настоящая брачная клятва.

Он наклонился ко мне, провёл пальцами по моей щеке, и сказал:

— Это самое главное для меня. Всё остальное не имеет значения. Пока ты со мной — я могу свернуть горы.

Я открыла глаза и увидела, что Артур лежит рядом со мной, уже полностью одетый и смотрит на меня так, словно любуется. Мои щеки мигом вспыхнули румянцем, и я поспешила натянуть одеяло на обнаженную грудь. Солнечные полосы падали на стены, на смятые простыни, на его плечо, на котором я оставила царапину.

— И долго ты на меня так пялился? — спросила я смущенно.

— Всю ночь, — признался Артур. — С того момента, как ты уснула. Мне не хотелось тебя будить, но… Но нам уже пора уходить…

Я обвела взглядом стены дома и посмотрела в окно. Снаружи стоял стеной лес, залитый утренним светом. Он уже ждал нас. Прощание с домом казалось мне чем-то почти личным. Он стал частью нас — на одну ночь, но навсегда в сердце. Вчера этот дом был просто укрытием, а теперь казался живым свидетелем — и нашим тайным сообщником.

— Никогда не думал, что мне будет так трудно уйти, — сказал Артур тихо, словно прочитав мои мысли. — Странно, правда? Дом без прошлого… а всё равно будто держит.

Я кивнула.

— Потому что здесь у нас всё случилось впервые...

Он поцеловал меня в висок, потом взял за руку.

— Пора, Аврора. Нам нельзя задерживаться.

Мы начали собираться. Он проверял оружие, а я одевалась и собирала немногочисленные вещи. Когда мы вышли на крыльцо, я обернулась на прощание. Солнце уже поднялось выше, озолотило крышу, дверь, наш след на пыльной дорожке. Мне вдруг показалось, что дом смотрит нам вслед — как живой.

Артур заметил мой взгляд и тихо сказал:

— Он запомнит нас.

Я усмехнулась.

— Только бы не выдал.

Артур сжал мою руку крепче и повёл вперёд — туда, где нас ждала неизвестность.

Воздух был густой, влажный, пах сыростью и мхом. Я шла вслед за Артуром, стараясь не отставать, и всё время ловила себя на мысли, что не чувствую страха — только странное, острое возбуждение. Я не могла надышаться обретенной свободой.

— Если что-то пойдёт не так, — сказал вдруг Артур, словно промежду прочим, — беги. Не думай, не смотри назад, не оглядывайся. Не жди меня. Поняла?

— Я не оставлю тебя, — ответила я быстро. Мое приподнятое настроение мгновенно изменилось после этой фразы, которой Артур напомнил мне, что мы сейчас не на беспечной прогулке, а в бегах от опасного и очень жестокого человека.

— Это не игра, Аврора. Если нас найдут, выбора не будет. Ты будешь обязана спасать себя, — сказал он твердо. — Пообещай мне сейчас…

Я кивнула, чтобы успокоить его, но внутри себя знала другое — если дойдёт до этого, я всё равно не смогу уйти. Не смогу его бросить.

Больше мы не делали остановок — бежали без оглядки. Мы меняли машины. Ели на ходу, спали по очереди. Нам нужно было уехать как можно дальше, параллельно с этим запутывая следы.

Чем дальше мы уезжали от родного города, тем меньше чувствовалась опасность. Она теряла форму — растягивалась, расплывалась, а в конце и вовсе стала чем-то вязким, как дурной сон.

Мы стремительно приближались к концу нашего пути — выехали на трассу, что вела к морю. Я сразу это почувствовала. Воздух стал совсем другим — солёным, лёгким, почти прозрачным. За окном мелькали холмы, золотистые поля, редкие домики. Солнце клонилось к закату, и небо вспыхивало медью. Артур включил фары, хотя все ещё было довольно светло. Свет фар разрезал пространство, и от этого дорога стала казаться почти бесконечной.

Мы въехали в резкий поворот, и за этим поворотом я впервые увидела море. Оно появилось внезапно — ослепительное, широкое, серебристое. Волны катились к берегу, закатное солнце било в глаза, воздух был густым от ветра и соли.

Артур вдруг остановился прямо на обочине. Обычно мы не делали внезапных остановок, но сейчас был особенный момент. Он вышел из машины, открыл дверь и помог мне выбраться. Мы вместе стояли на краю дороги — ветер трепал волосы, солнце падало на лица, и всё вокруг казалось нереальным — слишком ярким, слишком живым.

— Мы сделали это, — сказала я. — Мы сбежали…

Он кивнул, глаза его чуть прищурились от света.

— Да. Пока что…

Я смотрела на море, на то, как волны разбиваются о камни, и думала, что никогда ещё не видела ничего настолько свободного. Мне не хотелось бежать дальше. Хотелось просто стоять рядом с ним и дышать этим ветром, который будто очищал нас обоих — от страха, от прошлого, от всего, что осталось позади.

Артур крепче обнял меня за плечи.

— Здесь нас никто не найдёт, — сказал он. — Останемся тут. Хотя бы на время.

Я прижалась к нему, чувствуя, как бьётся его сердце — ровно, сильно, спокойно. И поняла: куда бы мы ни ехали, теперь моя дорога — это он.

Переночевать мы остановились в небольшой гостинице у самого обрыва. Всего несколько номеров, кованые перила, терраса с видом на море. Из окон лился мягкий жёлтый свет, и пахло свежим хлебом.

— Этот подойдет, — тихо сказал Артур, заглушая мотор.

Я только кивнула, соглашаясь. С первого взгляда мне стало понятно, что это по-настоящему чудесное место. Хозяйка — женщина с серебристыми волосами и добрыми глазами — проводила нас наверх, вручила ключ и пожелала спокойной ночи. Комната была крохотная, но чистая: белые стены, старое дерево, и огромный балкон, откуда открывался вид на бескрайнее, безмятежное море.

Я не могла отказать себе в этом удовольствии — сразу же вышла на террасу. Море было совсем рядом — руку протяни и дотянешься. Волны перешептывались, где-то вдали гудел корабль. Ветер трепал занавески, пахло солью, водорослями и ночным морем. Я стояла босиком, чувствуя, как ноги холодит плитка.

Артур поставил сумку у кровати, сам сел на край, опёрся локтями на колени. В свете лампы его лицо казалось уставшим и спокойным одновременно.

— Здесь можем остаться на пару дней, — сказал он. — Нужно передохнуть.

— Да, — я с радостью согласилась. И добавила тихо, почти шёпотом: — Здесь очень спокойно и… красиво. Место моей мечты.

Он подошёл сзади, заключил меня в свои крепкие, сильные объятия. Его руки были горячими, и мне сразу же стало в них очень тепло.

— Когда я был ребёнком, — тихо сказал он, — я все мечтал увидеть море. Но тогда я не знал, что к тому времени, как я его впервые увижу, у меня уже будет кто-то, кто намного прекраснее самого прекрасного моря…

Я прикрыла глаза. Волны внизу бились о скалы. Где-то вдали вспыхнула молния, осветив горизонт. Здесь, в этой тишине, среди ветра и соли, начиналась новая часть нашей жизни. Неужели мы больше не в бегах? Неужели мы сможем жить как обычные люди?

Я хотела задать эти вопросы Артуру, но в этот момент он взял меня за руку и повёл обратно в комнату. Прикрыл балконную дверь, но ветер всё равно находил щели и колыхал белые занавески. Я села на край кровати, он — встал напротив, глядя на меня снизу вверх. И в этом взгляде было столько огня, что у меня по коже побежали мурашки.

— Сильно устал? — тихо спросила я.

— Есть немного. Но на кое-что у меня всегда хватит сил.

Я понимала, о чём он. Это была не совсем физическая усталость, а другая — та, что накапливается, когда слишком долго живёшь на грани. Я чувствовала тоже самое, и мне тоже хотелось сбросить это напряжение самым приятным из всех известных человечеству способов.

Артур подошёл ближе и лег рядом, увлекая меня за собой. Некоторое время мы просто лежали в темноте, слушая, как море шумит где-то совсем близко. Свет луны пробивался сквозь занавески.

— Я не могу быть спокоен, — признался он. — Даже сейчас, когда ты совсем рядом. Я всё время думаю, что нас найдут...

— А я впервые за долгое время не думаю об этом, — сказала я. — Наверное, дело в этом месте. Оно волшебное.

Он прижался ко мне. Его губы коснулись моего виска.

— Ты слишком беспечна…

— Я просто выбираю не бояться, — ответила я честно. — И выбираю провести все то время, что нам суждено, в удовольствии, а не в страхе. Нам не дано угадать, сколько времени отведено нам судьбой — еще один день или еще пятьдесят лет. И именно поэтому я хочу наслаждаться каждой секундой так, как будто она последняя…

Он обнял меня крепче. Его грудь под моей ладонью поднималась и опускалась, сердце билось неровно. Я слушала его дыхание и думала, что, возможно, впервые по-настоящему живу. Не просто существую, не борюсь — живу.

Снаружи ветер бился о ставни, где-то хлопнула дверь. А мы лежали — неподвижно, будто боялись спугнуть эту хрупкую реальность.

Его пальцы медленно скользили по моему телу, будто убеждаясь, что я всё ещё здесь. И я действительно была — вся, целиком. Без страха, без маски, без привычной защиты.

Между нами было только дыхание. Одно короткое движение — и всё случится. Он целовал меня не спеша, будто делал это впервые. Я ощущала его ладони — на лице, на шее, на спине. Его прикосновения были разными: то осторожными, то требовательными, как волны, накатывающие и откатывающие назад, но неизбежно возвращающиеся.

Когда он притянул меня ближе, я перестала различать, где заканчиваюсь я и где начинается он. Мир сузился до тепла, запахов, биения сердец. Всё лишнее растворилось. Я прижалась к нему, чувствуя, как тепло его тела будто проходит сквозь мою кожу. И впервые за долгое время я не думала о том, что будет завтра. Есть только сейчас. Только мы. И море, шепчущее что-то на своём языке — может быть, о том, что свобода всё-таки существует, и мы ее, наконец, обрели.

Я проснулась от того, что почувствовала холод рядом с собой. Там, где еще совсем недавно пылало жаром его разгоряченное страстью тело.

Тусклый свет ночника выхватил из полумрака его силуэт. Артур сидел на краю кровать спиной ко мне. Он казался мне каменным изваянием. Античной статуей — безупречной, совершенной.

Я смотрела на него — и не могла отвести взгляд. Его кожа была тёмной, тёплой. Она словно вобрала в себя всё то солнце, что мы видели за последние недели. Спина была почти полностью покрыта черными татуировками и тонкими, белыми линиями застарелых шрамов.

Он был красив. Настоящей, мужской красотой — не сладкой, не приторной, а горьковато-жгучей. Завораживающей своей силой.

Всего несколько часов назад мы валялись на уединенном пляже, пили тёплое вино прямо из бутылки и целовались. Болтали о всякой ерунде, смеялись, а потом предавались безудержной страсти в прохладной тени нашего номера.

А теперь… Теперь мой возлюбленный превратился в камень, и мне не нужно было видеть выражение его лица, чтобы понимать — его что-то очень сильно беспокоит.

Хотя нет, беспокоит — это неправильное слово. Артур весь словно соткан из тревоги и тоски, из нечеловеческого напряжения. Как натянутая до предела струна.

Мне хотелось прильнуть к нему, обнять, положить голову ему на плечо, но что-то меня останавливало. В воздухе между нами словно возникла прозрачная стена — невидимая, но непроходимая. Только что он был рядом, тяжело дышал, уткнувшись мне в шею, и доводил до фейерверков в плотно закрытых от удовольствия глазах. А теперь — вдруг оказался где-то очень далеко.

Я долго не решалась, потом всё же приподнялась. Простыня соскользнула с плеч, холод коснулся кожи. Я осторожно пересекла это короткое, но будто бесконечное расстояние между нами. Обняла его сзади и ощутила ладонями жар кожи и ровное биение сердца. Щекой коснулась его плеча — оно было горячим, как камень, нагретый солнцем.

Он не шелохнулся.

— Почему ты не спишь? — прошептала я ему на ухо.

Он не ответил сразу. Только чуть повернул голову — настолько, чтобы я увидела его профиль в мягком, золотистом свете ночника.

— Думаю, — сказал он наконец.

— О чем?

— О нас…

Я крепче прижалась к нему, обвила руками, а он положил ладонь поверх моей. В этом простом жесте было столько нежности, что дышать стало больно.

— Всё хорошо, — сказал он тихо, успокаивая меня.

Но я знала, что это ложь. Никто не может гарантировать нам, что всё закончится хорошо. Только мы сами можем вырвать, выцарапать, выбить свою свободу. Пока тот человек, который желает нам зла, живет, дышит и разгуливает на свободе, нам нельзя быть беспечными. А мы были очень беспечными эти несколько счастливых недель на морском берегу…

Артур не отстранял меня, но и не расслаблялся в моих объятиях.

— Что тебя мучает? — спросила я. — Я чувствую это. Скажи.

— Я думал, что смогу просто жить дальше, но… Не выходит, — сказал он негромко. — Не выходит перестать думать о том, как именно погибла моя семья. Что тот, — он на секунду прикрыл глаза, — тот, кто вырастил меня, возможно, их убийца.

Он сжал кулаки. Я видела, как боль борется в нём с яростью, а вина с ненавистью.

— Я не могу в это поверить до конца, — продолжил он. — Я много думал, но я… Просто не могу. И я не знаю, с каким знанием мне легче будет дальше жить — с тем, что я всю сознательную жизнь верно служил убийце своих родителей или что я предал человека, который заменил мне отца.

Я обняла его сильнее.

— Ты не предал, — прошептала я.

— Я украл его невесту, Аврора. Я поступил так, как он учил меня не поступать. Ради женщины. Ради тебя.

Я знала, что Артур счастлив со мной — я видела это в его взгляде, чувствовала в каждом прикосновении. Но также я знала, что внутри него все еще живёт тот мальчишка, которого воспитали в твердой убежденности, что он должен быть верным любой ценой. И теперь этот мальчишка не давал взрослому мужчине быть свободным.

— И именно поэтому я не сплю, — признался Артур. — Ни одну ночь с тех пор, как мы сбежали.

Я провела пальцами по его плечу, по шрамам, по тёплой коже.

— Ты должен перестать себя мучить...

— Даже здесь, — продолжил он, — где всё кажется безопасным… Я не могу расслабиться. Не могу позволить себе поверить, что нас не найдут. Ты не представляешь на что он способен… Как долго он умеет ждать. Как близко может подойти, прежде чем ты поймёшь, что уже поздно.

Он обернулся, но в его глазах не было страха — только холодное знание. А в голосе не было паники — только усталость человека, который слишком долго живёт настороже. Я смотрела на него и думала, что, наверное, только тот, кто вырос в криминальном мире, может так спокойно говорить об опасности — как о чём-то привычном, неизбежном, почти родном.

Потом коснулась губами его плеча, шеи, увлекла за собой на кровать, почти заставила лечь со мною рядом. Он послушался, положил голову на подушку рядом с моей, но взгляд его остался настороженным. Он всё ещё был где-то там — в своей вине, в своих сомнениях.

Я провела пальцами по его щеке, по линии подбородка, по губам. Мне хотелось просто чувствовать его рядом, его дыхание, его тепло. Но молчание, воцарившееся между нами, давило.

— Знаешь... — я сказала негромко, — ты не единственный, кого мучает прошлое.

Он открыл глаза, повернул голову ко мне.

— Я всё время думаю о них… О маме, о брате и сестре. Они там... А я здесь. С тобой. Целая, живая. И мне страшно от того, что себя я спасла, а их — нет. Прав был мой папа… Я — страшная эгоистка.

Артур не ответил. Только ближе притянул меня к себе.

— Я часто вижу их во сне, — продолжила я говорить после паузы, во время которой мне ком сковал горло. — Я ушла, Артур. Оставила их. Я думала, что потом всё исправлю. Что если выберусь, то смогу и им помочь, спасти. Но время идёт. А мы от них всё дальше…

— Ты не могла иначе поступить, — сказал он тихо.

Я кивнула. Я слишком хорошо понимала Артура — во мне тоже жило это чувство вины, которое ест изнутри. Оно делает невозможным простое человеческое счастье, даже если оно лежит рядом, тёплое, живое.

— Иногда я смотрю на тебя, — прошептала я, — и думаю о том, как сильно тебя люблю... А потом думаю, что не имею на это права. Пока мое семья там, в его руках...

Он сжал мои плечи, заставил посмотреть ему в глаза.

— Ты имеешь право, — сказал он резко. — На любовь, на жизнь, на всё. Ты не виновата ни в чем!

Я закрыла глаза и прижалась к нему крепче. Его кожа пахла солью, морем, теплом. И я, и он — мы оба все еще не были свободны. Каждый нес на себе груз, который невозможно просто отложить и забыть. Чем дольше я молчала, тем сильнее наваливалась тревога. Она не отпускала ни на миг, жила где-то под рёбрами, грызла изнутри.

Я прижалась к его груди, будто хотела спрятаться.

— Иногда мне кажется, — продолжила тихо, — что мы могли бы остаться здесь. В этом крохотном отеле, где так спокойно. Могла бы продать те брильянты и купить это место. Пусть оно станет нашим. Пусть будет нашим домом, где нас никто не найдёт…

Но я знала, что всё это лишь мечты. Иллюзия, выстроенные на песке. Мы могли спрятаться на время, но не навсегда. И если судьба дала нам покой — он может стоить нам слишком дорого.

Я чувствовала, как его дыхание стало тяжёлым, будто каждое слово, сказанное вслух, только увеличило груз, давивший ему на грудь. Артур словно был где-то очень далеко от меня. Весь во власти мыслей, которые не давали ему покоя. Луна била в окно, и в этом серебряном свете его кожа казалась почти бронзовой.

Я дотронулась до его плеча, и он едва заметно вздрогнул.

— Не думай сейчас ни о чем, — прошептала я, — прошу!

Он обернулся, коснулся моего лица — медленно провел по нему пальцами, вглядываясь. Будто запоминал, как я дышу, как двигаются мои ресницы. И тогда я потянулась к нему.

Он ответил мгновенно. Наш поцелуй был неосторожным, жадным. В нём не было ни покоя, ни обещания — только безумное желание успеть. Мы словно пытались таким образом доказать миру, что всё ещё живы, что всё ещё принадлежим себе и друг другу, хоть и знаем, что за это придётся заплатить.

Я ощущала его руки, горячие, крепкие. Слышала, как бьётся его сердце, и вместе с этим биением исчезал весь мой страх.

Это было не просто желание. Это было бегство — от страха, от прошлого, от всего, что жгло нас изнутри. Мы будто боролись и любили одновременно. Казалось, всё, что мы когда-либо пытались сдержать, вырвалось наружу.

Я впивалась в него ногтями, целовала, не помня себя, не думая ни о чем. Проводила ладонью по его спине — вдоль линии лопаток, по шраму, который знала только я. Его руки жадно скользили по мне. Каждое прикосновение было отчаянным — в нём не было места нежности, только голод и страх потерять. Он прижимал меня к себе так, будто хотел запомнить не только тело, а саму душу, выжечь память обо мне на своей коже.

Я отвечала ему с той же страстью, чувствуя, как его дыхание сбивается, как мир за окном исчезает — остаются только мы, наши движения, сплетённые в одно целое, и то безумное чувство, что завтра всё должно закончится.

Он шептал моё имя — так, как будто это было последнее слово, которое он имеет право произнести в этой жизни. И я не могла дышать от того, сколько в нём было боли, нежности, вины и любви.

Когда всё закончилось, мы лежали молча, прижимаясь друг к другу, будто этим можно было удержать утекающее сквозь пальцы время.

Он провёл ладонью по моим волосам, прижал ближе.

— Это не жизнь, Аврора. Это ожидание конца. Я устал бояться. Устал от того, что каждое утро начинается с тревоги, что нас найдут. Я не хочу прятаться.

Его ладонь легла мне на спину — горячая, надёжная.

— Поэтому… я решил.

Я подняла на него глаза.

— Что решил?

— Есть один человек. Старый связной, с которым я работал, когда ещё был в деле. Если кто и может помочь — это он. У него есть связи, есть свои люди, есть информация... Через него можно выйти на людей, которым наш старик очень сильно досаждал.

Мне стало холодно. Мурашки пробежали по моей коже.

— Это опасно. Ты уверен, что ему можно доверять?

— Нет, конечно. В нашем деле никому нельзя доверять, но другого пути нет. Если я не попробую — старик сам найдёт нас. Рано или поздно.

Я смотрела на него, понимая: он уже всё для себя решил. Всё во мне сжалось от страха, но спорить не было смысла. В нём снова заговорил тот самый Артур, которого я когда-то боялась — хладнокровный, собранный, опасный.

— Когда ты хочешь связаться с ним? — спросила я осторожно, заранее догадываясь каким будет ответ — я была уверена, что Артур захочет все решить в самое ближайшее время.

— Завтра. На рассвете. Есть старый порт, километрах в двадцати отсюда.

Сердце оборвалось. Мне было трудно представить, что уже через несколько часов нам придётся расстаться.

Я не знала, что сказать. Мы оба молча смотрели на море. Оно было чёрным, бескрайним, как сама неизвестность, в которую мы готовились шагнуть. Луна скользила по воде, и казалось, что время застыло вместе с ней.

Он обнял меня. Я уткнулась в его грудь, слушая глухой ритм сердца.

— Что бы ни было, — сказал он тихо, — я смогу тебя защитить.

Я не ответила. Только прижалась сильнее, стараясь не думать о том, что это может быть наша последняя спокойная ночь.

— Я пойду с тобой, — сказала я тихо.

— Аврора… — он тяжело вздохнул. — Это абсолютно исключено. Даже не думай…

— Я пойду!

Артур тихо покачал головой. Он не стал спорить, словно я была глупым, самоуверенным ребенком, которого бесполезно даже пытаться переубедить.

Ночь казалась бесконечной. Воздух был густым, тягучим, словно и он не хотел двигаться, боясь спугнуть редкое мгновение покоя. За окном — шумело море, раздавались глухие удары волн.

Я проснулась ещё до рассвета — от тишины, которая была слишком плотной, слишком настороженной. Воздух будто стал вязким. Где-то внизу шумело море, лениво перекатывая волны, и этот звук, обычно убаюкивающий, теперь меня только растревожил. Сквозь занавески в комнату лился нежный утренний свет.

Артура рядом не было. Простыня ещё хранила тепло его тела, но сама постель — уже пустая.

Я села, босыми ногами коснулась холодного пола. На стуле лежала его рубашка. Я схватила ее, накинула на себя поверх обнаженного тела, вдохнула аромат его парфюма, который она хранила на себе, и вышла на балкон. Воздух был свежим, солёным, а небо уже начинало светлеть — тонкая полоска рассвета на горизонте медленно превращалась в розовое свечение. Артур стоял там, глядя на кромку воды. Сигарета в пальцах, плечи напряжённые.

Я долго просто смотрела на него — на линию спины, на шрамы, на то, как ветер треплет волосы. Он выглядел так, будто уже прощается — не только со мной, но и с этим прекрасным местом, где мы с ним были так счастливы.

— Ты останешься здесь, Аврора, — произнес он глухо.

— Почему? — я дотронулась до его руки. — Мы же решили всё…

Он коротко усмехнулся.

— Решить — это одно. Сделать — другое.

Он затушил сигарету и посмотрел на меня. В его взгляде не было страха. Только решимость.

— Я уеду один. Так будет безопаснее.

— Нет! — я шагнула ближе, чувствуя, как внутри поднимается волна протеста. — Мы уедем вместе.

— Аврора… — он сказал это мягко, почти нежно, но я сразу поняла: спорить бесполезно. — Если он следит за нами, лучше, чтобы тебя рядом не было. Я не хочу, чтобы ты попала под удар.

— Мне всё равно. Я не могу просто сидеть и ждать, когда ты вернёшься.

Он вздохнул, сжал мои плечи и прижал лоб к моему.

— Слушай меня внимательно. Я один поеду в порт. Свяжусь с ним. Если всё пойдёт по плану — вернусь до вечера. Если нет… — он замолчал, — ты берёшь украшения, документы, уезжаешь в город… Тебе нужно будет затеряться...

— Не говори так!

— Это просто страховка. Всё будет хорошо.

Он поцеловал меня — медленно, глубоко, как будто хотел запомнить вкус, дыхание, тепло.

— Я вернусь. Обещаю.

Я стояла на балконе, пока звук мотора машины, на которой уехал Артур, не растворился в шуме прибоя. Потом медленно подняла глаза к небу. Оно было чистое, светлое, будто ничего не предвещало беды. Но сердце уже знало: что-то изменилось. Что-то безвозвратно ушло.

Прошло уже больше трёх часов с тех пор, как Артур уехал. Солнце поднялось высоко и пекло нещадно, поэтому я пряталась в тени нашей спальни. Днем стало душно, будто море выдыхало горячий воздух прямо в распахнутые окна. Я ходила по комнате взад-вперёд, не находя себе места.

Я пыталась отвлечься, но ничего не помогало. Можно было бы, конечно, сходить поплавать или на местный маленький рынок за фруктами, но меня вдруг охватила такая тревога, что я не решалась и шагу ступить за порог. В первый раз за всё время нашего бегства я осталась без Артура. И мне всё время чудилось, что кто-то ходит под окнами, что за ставнями мелькает тень. Казалось, что рядом кто-то есть — тихий, осторожный, прячущийся. Я ходила по комнате, проверяла окна и двери. Несколько раз выходила на террасу — никого. Только ветер, играющий тенями от занавесок на моих нервах.

«Не глупи, — говорила я сама себе. — Артур всё предусмотрел. Здесь безопасно».

Но стоило какой-нибудь мимолетной тени упасть на кровать, как руки сами тянулись к месту, где лежало оружие.

В итоге я всё-таки достала пистолет и долго держала его на ладони, будто это могло дать мне хоть какое-то чувство контроля. Он был тяжёлым, холодным, и этот вес странным образом успокаивал. Я положила его на прикроватную тумбу и села на кровать, прижав колени к груди. Приняла решение не выходить из комнаты до тех пор, пока Артур не вернётся.

В какой-то момент глаза у меня начали слипаться. После практически бессонной ночи меня буквально срубало, несмотря на неотступающие беспокойство и страх. Я улеглась поверх одеяла, не раздеваясь, пистолет всё так же лежал рядом, под рукой. Последняя мысль была об Артуре — где он сейчас, слышит ли шум моря, помнит ли, как я умоляла его не уходить…

Внезапно раздался звук — чужой, пришлый. Тихий, едва различимый, но настоящий — это шаги. Шаги по коридору. Я села, прислушалась. Шаги приближались.

Я медленно взяла пистолет, осторожно встала, стараясь не шуметь. Тени за окном шевелились, нагнетая ужаса. Дверная ручка щёлкнула. Я замерла.

Дверь отворилась. На пороге стоял мужчина — и это был не Артур. За его спиной мелькнули ещё двое. Перед ними, с заломленными руками, стояла хозяйка отеля — пожилая женщина с побелевшим лицом. К её виску был прижат пистолет.

— Только без глупостей, — сказал тот, что стоял впереди, увидев в моих руках пистолет. — Положи оружие, красавица. Иначе кое-кто сегодня умрёт.

Он кивнул на трясущуюся в его руках женщину. Я застыла, словно приросла к полу. В голове звенело, мысли метались, а тело будто не слушалось.

— Ты меня слышала? — рявкнул мужчина. — Пистолет на пол, иначе я вынесу ей мозги!

Я разжала пальцы, и пистолет с глухим стуком упал вниз.

Тогда он сделал шаг в сторону, пропуская кого-то вперёд.

— Не может быть… — прошептала я.

Он улыбнулся.

Я не сразу осознала, что это действительно он. Тот самый голос, который я столько раз слышала в кошмарных снах, тот самый ледяной взгляд, от которого замирало сердце, стоило только вспомнить. Старик вошёл в комнату — не спеша и уверенно, будто к себе домой. В одной руке — трость, в другой — тонкая сигарета. Его глаза блестели в полумраке, и от этого блеска по коже пробежал холод.

— Ну вот и нашлась, — сказал он, внимательно рассматривая меня. — Моя беглянка…

Я не могла двинуться с места. Всё внутри застыло — дыхание, мысли, даже пульс. За ним в комнату вошли еще двое охранников: крепкие, безликие мужики, в одинаковых чёрных куртках. Они быстро обыскали комнату, как будто здесь могли спрятаться ещё люди.

— Отпусти её, — выдохнула я, кивая на женщину.

Старик усмехнулся.

— Отпустить? Конечно. Как только ты вернешься ко мне.

Он подошёл ближе. Я почувствовала запах его одеколона — тот самый, от которого у меня всегда сжималось горло, когда он приходил к нам домой.

— Ты думала, я не найду тебя? — спросил он мягко, почти ласково. — Надеялась, что Шах достаточно хорошо тебя спрячет?

Я отступила бы, но некуда — за спиной стена, передо мной он и двое его людей. Один закрыл дверь. Другой встал у окна. И всё — ловушка захлопнулась.

— Ну и где теперь твой защитник? — спросил старик с усмешкой. — Бросил тебя и сбежал, да? Решил спасать свою шкуру?

Я молчала. Он приблизился. Его шаги были размеренными, тяжёлыми, как в кошмаре, из которого мне уже не проснуться.

— Зря ты согласилась с ним бежать, — усмехнулся он. — Зря… Я думал, ты умнее.

Он говорил спокойно, но глаза у него блестели, как у зверя, который вот-вот прыгнет и разорвёт в клочья свою добычу.

— Ты ведь понимаешь, девочка, — продолжал он, — что нельзя убежать от меня. Никто ещё не смог. Ни твой отец, ни его отец…

Эти слова прозвучали как удар под дых. Как пощечина. Неужели то, в чём я подозревала его, правда?

— Что ты сказал?

Старик усмехнулся. Ему доставляло невыразимое удовольствие мучить меня.

— Ты ведь так похожа на него... Твой отец тоже думал, что сможет со мной тягаться. Хороший был человек. Принципиальный. Но глупый.

— Ты… — слова давались мне с трудом. — Ты убил его!

— Я? — он вскинул брови, будто оскорбился моим обвинением. — Нет, милая. Я просто убрал помеху. Он сам виноват, что оказался не на той стороне.

Он подошёл ближе, слишком близко, и я ощутила, как моя кожа покрывается мурашками. Он усмехнулся и медленно провёл пальцем по вороту рубашки — на мне была рубашка Артура.

— Интересный выбор одежды, — заметил он холодно. — Похоже, что Шах неплохо провёл время. Вдоволь накувыркался с тобой… Сорвал невинный цветочек.

Меня передёрнуло. Я отступила, но он схватил меня за запястье — крепко, до боли, и поднял мою руку, будто разглядывал вещь, купленную на рынке.

— Такая тонкая. Хрупкая. Скоро будешь моя...

— Ни за что! — выкрикнула я.

Он рассмеялся.

— Значит, всё-таки влюбилась в него. Глупая, наивная девчонка. Ты не понимаешь, во что ввязалась. Он не спасёт тебя. Он — моя вещь. Моя прислуга.

— Больше нет! — прошептала я.

— Думаешь? Я вырастил его. Я сделал из него солдата. Я вбил в него понятие долга. Он мой, даже если сам этого не понимает.

Он подошёл совсем близко. Его трость коснулась моей ноги и поползла выше, к бедру.

— Я дал тебе всё, — прошептал он. — А ты выбрала этого пса.

— Не смей его так называть!

— А как ещё называть неблагодарного мерзавца, который предал меня ради твоего тела.

Я стиснула зубы. Всё внутри рвалось наружу — злость, страх, желание вцепиться в него, заставить замолчать.

— Если ты думаешь, что я испугаюсь, — прошептала я, — то зря.

Он прищурился.

— Испугаешься? Нет, детка. Тебе и не нужно бояться. Я не причиню тебе вреда. Ведь тебе ещё рожать мне наследника!

Я не чувствовала ни пола под ногами, ни воздуха. Только одно — липкий, тошнотворный ужас, смешанный с яростью.

— А теперь ты вернёшься туда, где тебе место. Добровольно или… — он посмотрел на охранников, и я поняла, что «или» лучше не уточнять.

Я оцепенела. Понимала, что должна что-то сделать, но тело не слушалось. Он протянул руку — и в этот момент в груди вспыхнула решимость. Я ударила его ладонью, что было силы, вырвалась, но охранник схватил меня за плечи.

— Не дергайся, — сказал старик ровно, — я не хочу портить твоё лицо. Пока что.

Меня схватили, грубо заломили руки и поволокли к двери.

Меня вытащили на улицу, даже не позволив обуться. Я успела только окинуть дом, в котором я была так счастлива, прощальным взглядом. Всё происходящее казалось мне сном — тупым, вязким кошмаром. Яркое солнце било прямо в глаза, и от этого всё казалось ещё нереальнее. Мой маленький Эдем рушился прямо на моих глазах.

Меня подхватили под руки и повели. Я попыталась вырваться — но силы хватило только на один короткий, жалкий рывок.

— Не сопротивляйся, — бросил старик с усмешкой. — Это лишит тебя остатка достоинства, и ничем, абсолютно ничем тебе не поможет…

Я стиснула зубы. Меня подвели к одной из машин, стоящих на обочине — чёрная, с тонированными стёклами, похожая на катафалк. Когда меня усадили внутрь, старик сел рядом.

Я думала об Артуре. О том, как он вернётся и увидит всё это. Пустой, разорённый дом, следы грязных ботинок на полу нашей спальни, разбросанные вещи… Как поймёт, что меня увезли. Кто меня увёз… Мне стало плохо при одной только попытке представить весь его ужас.

Машина тронулась, и я обернулась. Дом стал стремительно удалялся от нас, а я не могла отвести взгляда. Хотелось запомнить каждую деталь — цветущее дерево у калитки, спасительную тень на ступеньках, кошку, которая когда-то спала на нашем балконе.

Когда дом скрылся за поворотом, я закрыла глаза. Рука моего «жениха» — холодная, безжизненная, как пергамен — легла на моё поцелованное загаром бедро.

— Ты сама во всём виновата, — сказал он. — Я предупреждал, что везде найду тебя, где бы ты не пряталась. Из-под земли достану…

Я молчала. Очевидно, что он хотел вывести меня на эмоции, чтобы насладиться моим страхом, но я не хотела доставлять ему этого удовольствия.

— Ты думаешь, он спасёт тебя? — он усмехнулся. — Второго раза не будет.

Я отвернулась к окну.

— Он мёртв. Или скоро будет...

— Лжёшь, — не выдержала я. — Однажды ты его уже похоронил. Но он вернулся…

— Посмотрим, — он усмехнулся мягко, почти ласково. — Что будет на этот раз, девочка. А сейчас мы поедем домой. Туда, где тебе самое место.

Дорога тянулась бесконечно долго. Время будто остановилось, растворилось между ударами сердца и шорохом шин по нагретому асфальту. Я сидела рядом со стариком, зажатая между ним и охранником. За весь путь никто не проронил ни слова. Я смотрела в стекло, не видя ничего за ним. Хотелось выскочить, убежать, но даже мысли о побеге казались бессмысленными.

Наконец машина свернула с трассы. Впереди показался высокий, неприступный забор, ворота, и за ними — дом. Огромный трёхэтажный дом с колоннами и застеклённой верандой. Он выглядел безжизненным и пустым, как декорация из фильма.

Машина остановилась. Охранник открыл дверь, и я вышла — ноги дрожали, но я старалась идти прямо.

Старик вышел следом.

— Добро пожаловать домой, — сказал он торжественно. — Теперь ты здесь хозяйка.

Он сделал шаг вперёд и открыл передо мной дверь.

— Пойдём. Нам с тобой нужно по-семейному поговорить. Наедине…

Меня провели по длинному коридору и оставили в светлой комнате с видом на сад.

— Я хочу, чтобы ты поняла, — заявил мне старик с порога. — Всё, что я делаю — я делаю ради порядка.

— Ради какого ещё порядка? — я усмехнулась. — Ты убил всех, кто мог помешать твоим планам.

— Я исправил ошибки, — спокойно ответил он. — Твой отец не умел видеть дальше своей гордости. Шах — дальше своей похоти. Они оба потеряли контроль. Я — нет.

— Ты убил их.

— Я сохранил равновесие.

Я молчала. Внутри всё дрожало, но лицо оставалось неподвижным. Он хотел увидеть страх — я не хотела дарить ему этого удовольствия.

— Ты думаешь, что сможешь меня сломать? — спросила я, гордо приподняв подбородок.

— Нет, — ответил он, качая головой. — Потому что я хочу вовсе не этого. Ты — дочь человека, который пытался мне помешать, и женщина того, кто хотел меня свергнуть. Я сделаю лучше. Я заставлю тебя понять, что это — твоё место. Рядом со мной.

— Ты убил их, — повторила я глухо. — Моего отца. Родителей Шаха. Ты сделал это своими руками…

— Я сделал то, что было необходимо, — ответил он без тени эмоций. — Если власть не удерживать в своих руках, её заберёт кто-то другой, возможно, ещё более жестокий.

Я почувствовала, как по коже пробежал мороз. Он говорил со мной без угрозы, без давления, но в его словах было нечто страшное — наверное, эта его абсолютная уверенность в своей правоте. Он не считал себя злодеем. Он считал себя всемогущим и упивался этим могуществом, возможностью вершить чужие судьбы.

— Мой отец погиб из-за тебя, — прошептала я, глотая слёзы. Если раньше это было лишь моей догадкой, то теперь, когда я услышала признание, это превратилось в непреложный факт. И от этого было только больнее.

— Твой отец погиб из-за своего языка, — сказал он ровно. — Он слишком громко говорил о справедливости. И слишком много знал.

Он наклонился чуть ближе.

— Твоя мать умоляла его замолчать. А он всё равно пошёл против меня. Я дал ему шанс. Он им не воспользовался.

— А родители Шаха?

Он выдержал паузу.

— Та же ошибка. Они считали, что можно быть свободными от системы, если ты достаточно умен и богат. Но никто не свободен. Ты похожа на своего отца. Та же горячность, то же упрямство... Но ты можешь исправить его ошибки.

Он поднялся, прошёлся по комнате, остановился у окна.

— Ты должна стать наследницей, объединяющей два рода. Ты можешь прекратить этот бессмысленный круг насилия.

— Став вашей марионеткой?

Он улыбнулся. Подошёл ближе, протянул руку и почти коснулся моего лица, но я резко отпрянула и забилась в угол, задрожав.

— Ты боишься меня.

— Я ненавижу!

— Это одно и то же, — сказал он. — Но тем ни менее ты должна исполнить свой супружеский долг, — произнёс он ровно, будто это было всего лишь пунктом в договоре.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. От его голоса по спине побежали мурашки, но не от страха — от омерзения.

— Лучше умру, — выдохнула я. — Лучше умру, чем стану твоей!

— Глупая… Я могу сделать так, что ты быстро изменишь своё мнение. Позову охрану. Они будут держать тебя. И тогда…

Я вскочила и рванула к зеркалу у туалетного столика. Изо всех сил ударила кулаками по нему. Стекло с треском дало трещину, раздался гулкий, отчётливый звук рассыпающихся осколков.

— Если ты только прикоснёшься ко мне, я порежу себе лицо, — прошептала я, прижимая крупный осколок к своей щеке. — Чтобы ты не смог смотреть на меня и тешиться победой… Я лучше стану уродом, чем стану твоей вещью.

— Ты этого не сделаешь…

— Сделаю! Хочешь на это посмотреть?

— Ах, какая драматичная смелость, — сказал он тихо, отступая назад.

— Это не театр, — ответила я как могла ровно. — Это предупреждение. Я не дам тебе прикоснуться к себе.

Меня трясло как в лихорадке. Пальцы порезались об неровные кроя осколка, кровь выступила и на разбитых костяшках. Боль была острой, но она возвращала меня в реальность, и в этой реальности я находила опору.

Старик развернулся и вышел, хлопнув дверью. А я, обессиленная, опустилась на пол.

Я долго сидела на полу, пока стекло в руках не стало липким от крови. В голове звенело. Я смотрела на своё отражение в обломках — расплывшееся, дрожащее, перекошенное.

И прикрыла глаза. Если достаточно сильно зажмуриться, можно легко представить себе, что я всё ещё там — в домике у моря. И вот-вот сейчас распахнётся дверь, войдёт Артур, и я скажу: «Ты так долго… Почему ты так долго ко мне не приходил?».

Но вместо этого я открыла глаза и снова увидела своё отражение в стекле — бледное, тусклое, с полосой засохшей крови на щеке.

Я перевязала руку полотенцем, как смогла, и подошла к окну, подёргала за ручку. Оно не открывалось. Ни одно из окон не открывалось. Я снова заперта.

Ночью я почти не спала. Каждый раз, когда я закрывала глаза, мне слышалось, будто кто-то идёт по коридору. Шорох, шаги, скрип дверей. Несколько раз казалось, что кто-то стоит у самой двери. Я тряслась под одеялом от страха, что сейчас ко мне зайдёт старик и будет снова принуждать меня сделать то, что он называл «супружеским долгом».

Но меня, к счастью, оставили в покое. На какое-то время… Утром пришла служанка. Молча убрала осколки, молча поставила передо мной еду. Ни единого взгляда в мою сторону, ни единого жеста.

Я попробовала поесть через силу, но тело не принимало пищу. От запахов мутило. Горло пересохло, и было чувство, что тело больше не принадлежит мне — как будто его вывернули наизнанку.

Сначала я не придала этому значения. Просто усталость. Ничего больше. После последних дней — бессонных, нервных, прожитых на грани — тело имело право на сбой. Я объясняла себе всё просто и логично: плохой сон, отсутствие воздуха, постоянное напряжение. Но чем больше я пыталась себя убедить, тем хуже становилось.

Сначала появилась лёгкая тошнота. Та, что накатывает неожиданно, будто волна, и тут же отступает, оставляя за собой тяжёлый след. Потом головокружение — я вставала и будто на мгновение теряла опору, как будто под ногами дрожал пол. Я списывала всё на нервы, на стресс, на этот дом, пропитанный тревогой.

Но потом стало ещё хуже. С каждым днём тело предавало меня сильнее.

Я стала мерзнуть. Даже когда в комнате было душно, я всё равно куталась в плед и не могла согреться. Утром зеркало показывало мне бледное, чуть припухшее лицо, с потемневшими под глазами кругами. Губы пересохшие, руки всё время дрожат.

Однажды утром, едва я успела встать, запах свежесваренного кофе ударил в нос так резко, что меня тут же вывернуло. Я не успела даже добежать до ванной — просто опустилась на колени прямо у стены и долго не могла прийти в себя.

Потом сидела на полу, обхватив руками живот, и думала, что, может, просто что-то не то съела. Но внутри было другое чувство — это не просто тошнота. Тело уже знало что-то, что я ещё не могла принять.

Любая еда вызывала отвращение. От запаха кофе, который раньше спасал меня в самые бессонные ночи, теперь сводило живот.

Я старалась не думать. Отгоняла эту мысль, как назойливую муху.

Нет, это невозможно. Не сейчас. Не здесь.

Но тело знало лучше.

Однажды утром я как обычно вышла в сад. Сделала пару шагов и вдруг ощутила, как земля уходит из-под ног. Мир поплыл, воздух стал густым, как сахарная вата. Я едва успела схватиться за перила.

Потом долго сидела на ступеньках, вцепившись в камень, пока не отпустило.

И только тогда позволила себе подумать. Позволила этой догадке медленно, как яд, растечься внутри.

Если это правда, всё становится ещё страшнее.

Старик не появлялся всё это время — по слухам, которые доходили до меня от прислуги, был в отъезде и сильно занят. Но его присутствие чувствовалось повсюду — в вычищенных дорожках, в том, как прислуга замирала при звуке телефона. Всё в доме дышало его властью. Всё вокруг напоминало о том, что он всё ещё со мной не закончил. Он вернётся за мной.

Это было как порезы на моих руках, которые затянулись, но я всё равно их ощущала — как будто под кожей остались осколки.

Когда я всё-таки осмелилась встать, перед глазами вдруг стало расплываться. Мир будто пошёл волнами, как будто я стояла на палубе, а не на земле. Я сделала шаг, потом ещё один, но ноги не слушались. Всё вокруг потемнело, словно кто-то выключил свет.

Последнее, что я помню — холодная земля под ладонью и слабый звук, будто издалека — как кто-то зовёт меня по имени. Потом — тишина.

Очнулась я уже на кровати. Служанка сидела рядом, держа на моем лбу влажную тряпку, а охранник что-то говорил, шагая из угла в угол, раздражённый, будто я специально всё это устроила, чтобы добавить ему проблем.

Я всё ещё чувствовала, как мир колышется, как в животе странно тянет, а во рту — привкус железа.

Где-то глубоко внутри уже поселилась догадка, глухая и страшная. Я пыталась вытолкнуть её, не дать оформиться, но она никуда не делась.

Вдруг я почувствовала, как в животе что-то сжалось, словно от толчка изнутри. Еле заметно, почти иллюзорно — но отчётливо.

Нет. Не может быть. Слишком рано, слишком неправильно, слишком не вовремя.

Но я не могла обманывать себя вечно. Это было не просто слабостью. Не просто страхом или истощением.

Это было другое — тихое, упорное, настойчивое чувство присутствие новой жизни в моём теле.

Я села, обхватив себя руками, и впервые за всё это время позволила себе расплакаться. По щекам текли слёзы, и я думала о нём — об Артуре. Сердце чувствовала, что он мыслями рядом, что он ищет меня, что он живой. Как бы мне хотелось поделиться с ним своими догадками… Обрадуется ли он? Будет ли счастлив? Или сначала, как и я, скажет, что это совсем не вовремя?

Я и сама не знала, радоваться мне или бояться. Возможно, обе реакции были одинаково бессмысленны.

Внутри уже происходило что-то, о чём никто не должен был знать. Пока.

В голове всплывали обрывки счастливых воспоминаний — как мы жили в том домике, как я лежала рядом с Артуром и слушала, как дышит море. Как утром свет падал на его лицо… Как он сказал мне однажды, что наше спасение здесь ненадолго, но что бы ни случилось дальше, он всё исправит.

Я вспомнила ту ночь. Последнюю.

Как мы с Артуром не могли оторваться друг от друга, будто каждый из нас понимал, что это в последний раз. Я помнила его дыхание у своего виска, то, как он повторял, что всё будет хорошо — и как я поверила.

Я медленно прижала ладонь к животу. Тепло. И тихо, где-то очень глубоко — как будто что-то дрогнуло. Не боль, не движение — просто отклик.

И, наверное, впервые за всё это время ощутила не только страх, но и странную, тихую уверенность — теперь у меня есть причина выжить. И страх смешался с какой-то странной, болезненной нежностью — настолько сильной, что я едва могла дышать.

Несколько дней я ходила, будто в тумане. Ловила себя на том, что ежеминутно прислушиваюсь к себе: к дыханию, к ритму сердца, к странной тяжести под рёбрами. Меня бросало в жар, потом в холод, а по утрам мутило так, что я едва могла сделать глоток воды.

Я не позволяла себе думать о главном. Каждый раз, когда в голове вспыхивало слово, от которого всё внутри замирало — беременна — я гнала его прочь. Но чем сильнее гнала, тем настойчивее оно возвращалось.

Больше всего пугала неизвестность — мне нужно было точно знать: действительно ли я беременна или со мной происходит что-то другое? Мне не с кем было посоветоваться, не с кем поделиться своими догадками… Было очень тяжело.

И я начала думать, где и как достать тест.

Глупая и очень опасная мысль, учитывая тот факт, что каждый мой шаг отслеживался. Можно было бы попросить кого-нибудь помочь — но кого? Вокруг меня были только его люди. Слишком велик риск, что меня сдадут старику сразу же, и тогда мне конец. Потому что, если старик узнает... он не пощадит. И даже не меня, а того, кто живёт во мне — а для меня это намного страшнее. Я понимала, что любая ошибка, любое неверное движение может стоить мне самого дорогого.

Поэтому я сразу отказалась от этой идеи, и могла только умолять собственное тело быть послушным и не выдать мою тайну окружающим.

Я могла положить руки на живот только в те моменты, когда оставалась в полном одиночестве. Там тепло. Жизнь. Новая жизнь. Кто-то, кто принадлежит только нам с Артуром. Если мы, конечно, оба сможем дожить до того момента, когда он появится на свет…

Теперь я отвечала за того, кто требовал от меня смелости, решимости и, вместе с тем, осторожности. Весь ужас, который я каждый день ощущала, я должна была превратить в свою силу.

Я прижала ладонь к животу сильнее. Он там. Со мной. И я найду способ его защитить.

Старик не возвращался. Не знаю, какие именно важные дела удерживали его вдали от дома, но я могла только благодарить небеса, которые послали их ему. Я получила передышку. Со временем мне стали давать немного больше свободы. Слуги, которые раньше контролировали каждый мой вдох, немного расслабились, убаюканные моей покорностью.

Ночью я могла свободно передвигаться по дому. И я пользовалась этим для поисков доказательств.

Сначала я обыскала его парадный кабинет, в котором пахло дорогими сигарами и в котором не было ничего, что могло быть дать мне зацепку. Я быстро поняла, что самые важные документы он хранит где-то ещё. И однажды отыскала это место. Маленький кабинет располагался в другом конце дома, в коморке под лестницей — неприметный и скромный. По идее, он должен был быть заперт на ключ, но старик, видимо, покидал дом в такой спешке, что забыл о такой маленькой детали.

Я медленно подошла к столу. Сердце колотилось — странно, но внутренний голос говорил: здесь есть те ответы, которые мне так нужны. Я стала рыться в бумагах, вытаскивать папки, разбирать распечатки электронной переписки. Наконец среди документов мелькнула моя фамилия, и я поняла, что нашла цифры и даты сделок старика и моего отца.

Но это было ещё не всё. Старик обсуждал с кем-то, как «проблема с партнёром» должна быть решена, обсуждал возможные варианты, как сделать это аккуратно. Я не могла поверить, как спокойно он говорил о чужой жизни, как будто это был документ, бумага, вещь, а не человек, не мой отец.

Я уже понимала, что именно он виновен в смерти моего отца, что всё было подстроено и рассчитано им, холодно, и без капли сожаления, но видеть доказательства всё равно было невыносимо больно.

Я пыталась дышать, пыталась думать, но мысли метались. Как жить дальше, зная, кто стоит за всей этой болью? И что я ничего, совершенно ничего не могу ему противостоять. Не могу ему отомстить.

Я схватила документы и унесла их в свою комнату, спрятала под кровать. И это было очень кстати, потому что на следующий день ко мне приехала моя мама.

Я впервые увидела её с момента моего исчезновения в день свадьбы. Смотрела на её постаревшее от переживаний лицо и подмечала изменения, которые с ней случились. Её длинные, красивые волосы были убраны в скромный пучок. Изысканное дорогое платье — всё ещё траурное. Лицо — бледнее, чем в моих воспоминаниях, а глаза стали как будто больше, и в них плясали чужие тени. Она выглядела растерянной.

Мне остро захотелось броситься к ней и обнять. Ведь все эти дни, которые я провела в тревоге и сомнениях насчёт моей беременности, мне так не хватало материнской руки!

Но я сдержалась. Произошло слишком многое, и я не знала, как она будет себя вести со мной. Можно ли доверять ей? Вряд ли…

— Я так волновалась за тебя, — сказала она почти шёпотом. — Это ведь он… тот мерзавец… он насильно увёз тебя, да?

— Единственный мерзавец, который насильно увёз меня, этот тот, который запер меня здесь, — ответила я тихо.

— Господи, Аврора, что ты натворила? — воскликнула мать, заламывая руки. — Значит, ты сама сбежала с ним… Зачем?

Я молча смотрела на неё, не отводя глаз. Её вопрос показался мне недостойным ответа. Конечно же, она сама прекрасно знает «зачем». Я не скрывала своей ненависти к браку.

Мать неуверенно шагнула ближе, словно боялась, что я её прогоню.

— Мне сказали, что ты плохо себя чувствуешь.

— Уже лучше, — холодно ответила я.

— Он беспокоится о тебе... Он… переживает.

Я усмехнулась. Переживает. Конечно.

— Он может дать тебе всё. Всё и даже больше! Если бы не он — нас бы уже не было, понимаешь? Он не чудовище, он просто… Он правда тебя любит.

— А я люблю Артура и хочу быть только с ним. С ним, а не со стариком, понимаешь?

Она качнула головой, будто не желая слышать.

— Он так о тебе заботился. Он всё сделал, чтобы мы выжили после... после твоего отца.

— После того, как он убил моего отца! — поправила я.

— Что ты несёшь? — воскликнула мама.

— Раньше это были только мои догадки. Но теперь у меня есть доказательства… Садись, я хочу показать тебе кое-что, — я жестом пригласила её присесть ко мне на кровать.

Она не хотела брать — в первую секунду отпрянула. Потом всё-таки взяла неуверенно, будто боялась обжечься. Глаза быстро побежали по строчкам.

— Где ты это взяла… откуда?

— В его кабинете. Я нашла обсуждение «решения проблемы». И имя этой проблемы — мой отец…

— Это… недостоверно, — прошептала она, пытаясь защититься от неудобной правды. — Может, подделка. Может, ты ошиблась…

— Я не ошиблась, — сказала я холодно. — Он называет отца «препятствием»!

— Этого не может быть. Он не мог. Он любил и уважал твоего отца. Они были друзьями…

— Он был его другом ровно до того момента, пока отец не стал мешать его планам.

Мать посмотрела на меня жалко, затравленно. Потом её взгляд снова устремился к бумагам, и слёзы выступили у неё на глазах.

Она закрыла рот ладонью, как будто хотела заглушить всхлип, который вырвался из груди.

— Не может быть! Он… он так помогал нам. Я думала…

Слова путались. Она судорожно искала оправдания. Испуганная женщина, которая отказывается верить в то, кто на самом деле держит её на поводке.

Она откинулась в кресло и провела пальцами по лицу. Слёзы текли, но она уже не пыталась их спрятать.

— Ты потеряла мужа, — сказала я. — И, если ты сейчас закроешь глаза на правду, мама — ты потеряешь и меня тоже.

И в этот момент, впервые за время нашего разговора, я увидела, как на её лице появилось что-то живое — боль, страх, понимание. Как будто хрупкая оболочка треснула и обнажила настоящее.

— Покажи мне остальное, — тихо попросила она.

Я кивнула и протянула ей.

Мать закусила губу. Глаза у неё потемнели. Она прижала бумаги к груди и прошептала:

— Я догадывалась… Но не хотела верить. Я боялась, Аврора. Боялась за нас. За тебя. За то, что он может с нами сделать…

Я смотрела на неё — и чувствовала, как внутри просыпается жалость. Я видела, как ей страшно и тяжело. Как она изо всех сил пытается удержать хрупкий мир, выстроенный из самообмана.

И мне не хотелось её судить. Мне хотелось, чтобы она помогла мне бороться.

Мать закрыла лицо ладонями и глубоко и часто задышала. Потом, немного успокоившись, медленно опустила руки и посмотрела мне прямо в глаза. В её взгляде мелькнула решимость, которой я давно не видела.

— Что ты хочешь сделать? — спросила она тихо. Голос стал ровнее, но руки всё ещё дрожали.

— Ещё не знаю. Но мне нужна твоя поддержка.

Мать посмотрела на документы, потом снова на меня. Наконец она опустила голову и тихо сказала:

— Я помогу.

Во мне вновь проснулось сильное желание её обнять. Я подошла ближе, а она медленно повернулась ко мне.

— Прости, — сказала она тихо. — Я не знала. Нет, я… Просто не хотела знать!

Она встала и обвила меня руками. Так по-матерински тепло! И этого было достаточно, чтобы я уже не чувствовала полного отчаяния и безысходного одиночества.

— Мам, мне нужно выбираться отсюда… — сказала я тихо, уткнувшись в её плечо.

— Но осторожно, — прошептала она. — Очень осторожно. И сначала нужно убедиться…

Вдруг в коридоре послышались шаги — наверное, охранник приближался. Нам пришлось отпрянуть друг от друга, быстро спрятать бумаги и сделать вид, что ничего особенного не произошло.

Дверь открылась без стука. Старик замер на пороге с тем самым выражением лица, от которого мне особенно остро захотелось исчезнуть — будто он всё слышал, всё знает заранее и сейчас просто наслаждается моим страхом.

— Вот вы где, — сказал он спокойно. — Семейное воссоединение! Так трогательно.

Я почувствовала, как напряглась мама. Она едва заметно ссутулилась, как делала всегда, когда он входил — эта выученная поза подчинения.

— Мы просто… разговаривали, — тихо сказала она, как будто извиняясь.

Он чуть кивнул. Подошёл ближе. Его шаги отдавались гулом в моей голове.

— Разговаривали? Прекрасно. Дочь должна слушаться свою мать. А мать — должна слушаться меня. Так ведь, Елена?

Мама не ответила. Только опустила глаза. Лицо её застыло, как маска. Только руки — я видела — дрожали, пальцы чуть подрагивали на подоле платья.

Старик медленно прошёлся по комнате. Его взгляд цеплялся за каждую мелочь. Он был словно следователь в поисках улик. Всё это длилось мучительно долго, и я почувствовала, как внутри всё начинает холодеть. Он явно что-то искал. Или просто наслаждался тем, как мы замираем под его взглядом?

— Ты плакала, — сказал он тихо, почти ласково, подходя к моей матери. — Почему?

Она растерянно пожала плечами.

— От радости, что встретилась с дочкой…

— От радости, — повторил он, и в уголках губ появилась тень улыбки. — Ну конечно.

Я чувствовала, как моя кожа горит под его взглядом, хотя он почти не смотрел на меня. Он всё время будто краем глаза следил, как я дышу, куда смотрю, как держусь.

Мама опустила глаза. И вдруг я заметила — блеск. Маленькая, упрямая слезинка, предательски скатившаяся по щеке. Она не успела стереть её. Он тоже это увидел. Замер, потом чуть склонил голову.

— Всё-таки ты плачешь, — сказал он. — Значит, что-то не так. Что тебя так расстроило, Елена? Может, дочка что-то рассказала?

— Нет, — ответила она слишком быстро. — Мы просто говорили.

— О чём же?

— О… прошлом.

— Это опасная тема, — сказал он, поворачиваясь ко мне. — Мне не нравится, когда кто-то плачет в моём доме. Это создаёт неправильную атмосферу.

— Уходите, — вдруг бросила я ему. Голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Это моя комната! Я хочу побыть с мамой.

Он усмехнулся, подошёл почти вплотную. Я почувствовала запах его одеколона — тяжёлого, приторного.

— Твоя комната? — он склонил голову набок. — Всё здесь принадлежит мне. Даже ты!

Мама взяла меня за руку, желая поддержать.

— Оставьте её, — попросила она негромко. — Она плохо себя чувствует.

— Надеюсь, это не что-нибудь серьёзное?

— Ей просто нужно отдохнуть.

— Очень жаль. Я так спешил домой, хотел провести время с моей дорогой невестой…

Я посмотрела на него с ненавистью. Мне было ясно как день, что всё, что он когда-либо делал и делает, было не ради власти, не ради денег. Это было про удовольствие. Он наслаждался тем, что ломает людей, превращая их в послушные тени.

— Я волнуюсь за неё, — сказала мама. — Она выглядит ужасно. Её тошнит, у неё кружится голова, она едва держится на ногах…

Он хмыкнул.

— Молодые девушки любят драматизировать. Немного нервов — и уже “умираю”.

— Это не нервы, — возразила мать. — Ей действительно плохо.

Он посмотрел на меня, чуть склонив голову.

— Плохо? — повторил он. — Странно. Когда я только нашёл тебя, ты выглядела вполне бодрой.

Я отвернулась. Мама вздохнула, собираясь с силами, и заговорила снова — осторожно, как будто шла по тонкому льду:

— Может быть, вы позволите мне отвезти её домой? Хотя бы на несколько дней. Пусть отдохнёт, восстановится. Как говорят, что дома и стены помогают. Она скорее пойдёт на поправку. Проведёт время с братом и сестрой… Они так давно не виделись!

Он усмехнулся, но не сразу ответил. Просто смотрел на нас обоих, будто прикидывал что-то в уме. Потом сказал:

— Зачем ей туда возвращаться? Она и так дома. Здесь у неё всё есть.

— У неё нет здоровья, — тихо возразила мать.

Он задумчиво постучал тростью по полу.

— Хорошо, допустим. Вы хотите, чтобы она пожила в другом месте. Но мне нужно быть уверенным, что это не станет поводом для её очередного… бегства.

— Я ручаюсь за неё, — сказала мама быстро. — И за себя тоже.

Он чуть улыбнулся.

— Но я не могу позволить вам таскать туда-сюда больную дочь. Лучше я вызову на дом своего семейного врача. Прямо сейчас. Пусть посмотрит, что с ней.

Этого ещё не хватало! Я побледнела и едва заметно качнула головой, глядя на мать умоляюще.

— Это ни к чему, — выпалила она, верно прочитав мои отчаянные намёки. — Я сама знаю, что ей нужно.

Старик чуть повернул голову, его взгляд стал острым, как стекло.

— Дорогая, ты уверена, что хочешь брать на себя такую ответственность?

— Уверена, — ответила мать, не моргнув.

Он медленно подошёл ближе, его рука на мгновение легла ей на плечо — как будто ласково, но я видела, как она вздрогнула.

— Всё-таки я предпочитаю мнения специалистов, — сказал он. — Ты ведь не хочешь, чтобы с дочерью случилось что-то плохое, правда? Тогда придётся отвечать за последствия. Если с ней что-то случится — я спрошу с тебя.

Он говорил спокойно, почти ласково, но в этой ласке чувствовалась угроза. Он не отпускал нас взглядом, ловил каждую реакцию.

У меня перехватило дыхание. Если он действительно вызовет врача — своего врача — всё закончится. Он узнает.

Он подошёл ближе, наклонился ко мне.

— Не бойся, девочка, — сказал он. — Я только хочу убедиться, что ты здорова.

— Она не хочет, — дрожащим голосом сказала мать.

— А я не спрашиваю, чего она хочет, — ответил он тихо. — Я надеюсь, ты уже объяснила дочери, как она должна себя вести?

Мать замерла. Я видела, как её пальцы сжались в кулак, потом снова разжались.

— Да, — ответила она негромко. — Я объяснила.

— Объяснила — или приказала? — уточнил он, чуть наклонив голову.

Молчание длилось слишком долго.

— Приказала, — наконец произнесла она.

Он кивнул.

— Вот и славно. Женщина должна знать своё место, — он посмотрел мне в глаза, оценивая, есть ли в них вызов или огонёк борьбы уже потух.

Я ничего не ответила и просто отвела взгляд.

Он направился к двери, но потом вдруг задержался на пороге.

— Ах да. Сегодня вечером я хочу видеть тебя за ужином, — бросил он, не оборачиваясь. — И надень что-нибудь приличное. Не хочу, чтобы гость подумал, что я держу здесь дикарку.

Едва старик вышел за порог моей комнаты, в неё вошла служанка. В руках у неё было платье, которое переливалось в тусклом свете люстры, как змеиная кожа.

Я посмотрела на него и вдруг поняла, что это не одежда — это намеренное оскорбление. Лоскуты ткани переплетаются таким образом, что почти ничего не скрывают, а напротив — всячески подчёркивают. Вырез начинается так низко, что грудь рискует оказаться обнажённой при любом неловком движении. В нем у меня будет выставлено на показ абсолютно всё. Проще выйти сразу голой…

Там, внизу, в гостиной, уже звучали голоса — мужские голоса, хриплые, наглые. Там уже собрались те, для кого старик желал устроить представление. Представление, в котором я буду главным блюдом. Наверняка гости уже готовятся посмотреть, как та, кто сбежала, вернётся в свою клетку. Я представила, как они будут смотреть, как будут смеяться, как старик будет хвастаться: «Смотрите, это мой трофей». Мне затошнило.

Я взяла платье в руки. Ткань была лёгкой и скользкой, холодила ладони.

— Я не надену это, — сказала я спокойно, но уверенно.

Служанка опустила глаза и промямлила:

— Но это же его приказ…

— Передай своему хозяину, что я не подчиняюсь приказам!

Дверь распахнулась, и в комнату снова ворвался старик. Привычная трость в одной руке, глаза не просто холодные, а по-настоящему ледяные.

— Ты противишься приказу? — спросил он.

— Да!

— Что ж, — произнёс он, и в его словах не было ни тени сомнения. — Придётся напомнить тебе, что такое послушание.

Он кивнул охраннику. Тот подошёл к нему.

У меня мороз пробежал по коже. Я застыла в ожидании расправы.

Он достал кнут — тонкую, кожаную плеть.

Я не помню, как он поднял на меня руку в первый раз. Помню только звук — шлепок, сухой и короткий, как по коже барабана. Помню, как мир на мгновение сузился до одного белого пятна боли. Я не закричала. Не хотела давать ему то, что он жаждет: реакции, которой он мог бы потешиться.

Ещё один удар. Плеть свистнула в воздухе. На моей бледной коже остались красные полосы.

Мать наконец очнулась от первого шока. Вскочила, шагнула вперёд, закрыла меня своим телом.

— Пожалуйста! — прошептала она. — Не делайте этого! Она больна. Она плохо себя чувствует… Она сама не понимает, что говорит…

— Ты слишком добра, Елена, — холодно сказал старик. — И этим ты её и избаловала. А у меня в доме есть свои правила, которые она обязана соблюдать. Послушание — одно из них. Но Аврора не понимает по-хорошему…

Он сделал шаг ко мне, снова замахнулся. Мать бросилась щитом между нами, принимая на себя удар. Я услышала приглушённый звук — как кожаный хлыст встретился с кожей на её руке.

— Не трогайте её! — простонала мать. — Умоляю!

Старик сделал шаг назад, и я поняла, что он не хочет бить её. Только меня.

— Хорошо. На этом довольно, — сказал он и злобно бросил мне: — Ты знаешь, что нужно делать! Немедленно надень чёртово платье и спускайся в зал. И вытри слёзы! Не позорь меня.

Мать прошептала мне на ухо:

— Делай так, как он велит.

Я кивнула. Это было распоряжение, приказ и мольба в одной горькой фразе.

— За каждую слезинку — получишь один удар, — добавил старик. — Я покажу, как дорого обходится моё недовольство!

Я надела платье и спустилась вниз, еле сдерживала рвущиеся наружу рыдания. Изо всех сил сжала губы, но слёзы всё равно пробивались на глазах. На щеках от стыда выступили алые пятна.

Десятки зеркал в зале отражали меня — стройную фигур в откровенном платье и лицо, застывшее, как маска. Свет был слишком ярким, оглушительным — будто специально, чтобы ослепить и не дать разглядеть настоящие лица за этим блеском.

Хозяин дома сидел во главе стола, как император. Я вошла — и все взгляды сразу же обратились ко мне. Старик медленно поднялся, изобразив галантность.

— Вот и она, — сказал он с едва заметной усмешкой. — Моя блудная невеста. Вернулась в лоно семьи.

Гости засмеялись, как будто он сказал что-то остроумное. Я села туда, куда он указал — напротив него.

— Ей так идёт это платье! — заметил один из гостей, жадно оглядывая меня блестящими глазами.

Я промолчала. Старик слегка кивнул, будто поощряя.

— Она у меня красавица, — согласился он, — но, к сожалению, с трудом усваивает уроки послушания.

Все засмеялись. Я сжала руки на коленях, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Бывает, — произнёс другой гость. — Молодость! Что поделать…

Кто-то сказал:

— Что ж, теперь она, надеюсь, сделает выводы.

— Сделает, — произнёс старик достаточно громко, чтобы я слышала. — Она умная девочка.

Гости свободно говорили в моём присутствии обо мне, как о какой-то вещи, а старик подливал им вино и поддакивал. В какой-то момент он поднял бокал и произнёс тост:

— За то, чтобы те, кто заблудился, нашли дорогу обратно.

И посмотрел на меня. Я подняла бокал, но не выпила. Он заметил — и это ему не понравилось. Не желая навлечь на себя его гнев и возможные подозрения, я судорожно сделала один крохотный глоток.

Ужин был похож на медленно тянущееся наказание, в котором каждое мгновение становилось новым кругом ада. Я сидела за длинным столом, покрытым тяжелой скатертью, и слушала, как вокруг звенят бокалы, как ложки царапают фарфор, как гости обсуждают сделки, новые контракты и… людей, которых они собирались «убрать с рынка». Они говорили об этом с таким спокойствием, будто речь шла о старой мебели. Старик сидел во главе, сияя своей хищной ухмылкой, и время от времени бросал в мою сторону взгляды — те самые, от которых хотелось сжаться в комок.

Я чувствовала, что и гости на меня смотрят. Эти взгляды были липкие, тягучие, обволакивающие. Они скользили по коже, по открытым плечам, по вырезу платья, к которому я так и не смогла привыкнуть. Я слышала, как они обсуждают меня, не особенно скрываясь. Они были как стая голодных собак, которая окружала меня…

Я старалась не встречаться ни с кем взглядом. Держала голову прямо и почти механически двигала вилкой, хотя еда вызывала лишь тошноту. Каждый их смешок, каждый грубый тост звучал как пощёчина. Старик то и дело отпускал язвительные фразы о том, что «не зря растил такую красоту». Я понимала, что всё это сказано не для похвалы. Это было как клеймо — напоминание, кому я принадлежу, и на что он готов ради своего мерзкого удовольствия.

Иногда я ловила себя на том, что считаю вдохи, чтобы не потерять самообладание. Один вдох. Один выдох. Только не плачь. Только не дай им увидеть, как тебе больно.

Я цеплялась за единственную ниточку, которая удерживала меня от безумия. За Артура. Я вспоминала его сильные руки, его обволакивающий голос, ту нежность, которая жила в нём. Думала о том, как он смотрел на меня — без грязи, без похоти, с неприкрытым восхищением и чистым желанием. И это придавало мне сил. Это напоминало, что за стенами этого дома всё ещё существует другой мир — тот, где есть свет, тепло, правда. И я до него обязательно доберусь, чего бы мне это ни стоило.

Наконец, ужин подошёл к концу. Гости начали постепенно расходиться. Я тоже поднялась, собираясь уйти — но старик бросил коротко:

— Сядь. Не разрешаю!

Один за другим ушли все гости. Осталась только моя мама. Она не сводила с меня глаз, и в этом взгляде было всё — страх, отчаяние, бессилие. Она хотела остаться, как будто своим присутствием могла защитить от кошмара.

— В гостях хорошо, а дома лучше, так? — наконец обратился к ней старик. — Ступай, Елена. Нам с твоей дочерью нужно поговорить.

Она не двинулась. Только губы дрогнули.

— Если позволите, я хотела бы остаться…

Он поднял взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то ледяное.

— Я не повторяю дважды.

Мама посмотрела на него, потом на меня, и я видела, как внутри неё идёт борьба — идти или остаться, подчиниться или бороться.

И всё-таки она встала. Подошла ближе, её рука едва коснулась моей — быстро, почти незаметно, как извинение, как обещание, что она вернётся.

— Всё будет хорошо, — прошептала она, но я сомневаюсь, что она верила собственным словам.

Я кивнула. Дверь за ней закрылась, мы остались одни. Мурашки побежали по моей обнажённой коже под взглядом человека, которому доставляло удовольствие ломать чужие души.

— Ненавижу тебя, — выдохнула я, не выдержав. — И всех, кто был здесь. Всех этих мерзких, самодовольных тварей, которые смотрели на меня... Они такие же, как ты. Такие же гнилые!

Он откинулся в кресле, сложил руки на груди, и на его лице появилась усмешка.

— Зря ты так говоришь про моих друзей. Они, между прочим, были и друзьями твоего отца тоже.

— Не смей говорить о моем отце. Не трогай его светлую память!

— Смешная… Ты слишком идеализируешь своего отца. Обожествляешь его, ставишь на пьедестал, как святого. Ты думаешь, он был лучше? Он тоже сидел здесь. За этим самым столом. Пил, смеялся, договаривался. Мы с ним были лучшими друзьями...

— Лжёшь, — прошипела я несмотря на то, что сама хорошо знала — они действительно были очень близки.

— О нет, девочка, — протянул он мягко. — Я не лгу. Твой отец был одним из нас. Пока ему приносило деньги наше сотрудничество, он очень его ценил. А потом… — он сделал паузу, наклонившись ближе, — потом он почему-то забыл, кому обязан тем, что вы, с твоей матушкой, жили как в сказке. Забыл, откуда всё это. Забыл, что мы вместе начинали. И не захотел отдать мне то, что я захотел…

— Он был честным человеком!

Старик засмеялся.

— Честность — это роскошь для бедных, Аврора. Твой отец прекрасно это понимал. И строил своё маленькое королевство на том же, на чём и я. Рэкет, вымогательство, кровь. Думаешь, откуда взялись все эти деньги, дома, машины, связи? С неба упали? Он был таким же, как я. Плоть от плоти. У него хватало ума прикрываться красивыми словами и благотворительными фондами. Но я хорошо знаю, кого он предавал, кого продавал… Мы одинаковые, просто я никогда не притворялся.

Я чувствовала, как дрожат руки. Как в груди нарастает злость, смешанная с отчаянием. Хотелось закричать, но из горла вырвался только хрип.

— Нет… — прошептала я. — Ты просто хочешь, чтобы я поверила, будто все такие же, как ты.

— Не будь наивной дурой, Аврора. Тебе так не идёт…

Он встал, подошёл ко столу, взял бокал, сделал глоток.

— А я ведь пытался договориться с ним. До самого конца. Но он выбрал неверность. Он мог сейчас жить спокойно, нянчить внуков. Всего-то ему нужно было отдать тебя мне… Но он заупрямился. Решил пойти против. Предал, — он произнёс это слово с каким-то холодным удовлетворением, — и поплатился.

Я почувствовала, как холод поднимается по спине, будто в венах течёт не кровь, а лёд.

— Кстати, ты думаешь, что Шах чем-то лучше меня? — в его голосе появилась насмешка. — Ты думаешь, я чудовище. Но тогда чудовища — все мы. И твой отец, и твой… «Возлюбленный».

На этих словах он презрительно скривился.

— Ты думаешь, что знаешь его? Что он просто бедный мальчишка с улицы, которого надо пожалеть?

Я молчала. Знала, что не должна отвечать. Любой спор с ним превращался в допрос, а допрос — в приговор.

— Ты ничего не понимаешь, — продолжал он. — Ты — глупая девчонка из мира розовых пони. Ты веришь в романтику побегов, в принца, который спасёт тебя из лап чудовища. А когда ты понимаешь, что он никакой не принц, а такой же зверь, ты думаешь: «я приручу зверя».

— Он не зверь, — сказала я тихо. — Он человек.

Он усмехнулся.

— Профессиональный убийца, чьи руки в крови.

Одна лишь эта безжалостная фраза причинила мне такую же боль, как удар плети по голой коже.

— Может быть, — прошептала я. — Но у него были причины... И, если у него руки в крови — это не его выбор, а его боль. А вот ты… Ты настоящий убийца! Ты убил моего отца!

Его глаза блеснули на мгновение, как у хищника.

— А ты знаешь, кто именно нажал на курок? — спросил он спокойно и усмехнулся. Это была страшная улыбка.

— Ты ведь думаешь, что твой герой — чист, да? Что он мстит за родителей, за справедливость, за тебя? А что, если я скажу тебе, что его руки запачканы в крови твоего отца гораздо больше, чем мои?

Я покачала головой, отказываясь верить. Отказываясь даже задумываться над смыслом его слов.

— Он выполнял мой приказ. Ему сказали убрать человека, и он убрал.

Я отшатнулась. Сердце забилось так громко, что заглушало его слова.

— Ты лжёшь.

— Конечно, ты не захочешь в это поверить, — он приподнял бровь, глядя на меня с почти отеческим сожалением. — Иначе тебе придётся признать, что ты спала с человеком, чьи руки убили твоего отца.

— Замолчи! — я закричала.

Он равнодушно добавил:

— А может… Может быть, я ошибаюсь? Может, он просто стоял рядом... Но разве это важно? Главное — результат.

Несколько ночей подряд я не спала. Стоило мне закрыть глаза, как в голове снова всплывали его слова: «Ты думаешь, что Шах чем-то лучше меня? Ты думаешь, что я чудовище. Но тогда чудовища — все мы. И твой отец, и твой возлюбленный…»

Я пыталась убедить себя, что это намеренная ложь, что старик просто издевается надо мной, пытается уколоть побольней. Но всё равно снова и снова возвращалась к одному и тому же — к его голосу, к тем страшным словам, к издевательским полунамёкам. И тошнота каждый раз подступала к горлу — как будто организм сам реагировал на мысль, которую я не готова была впустить даже на порог.

В какой-то момент я оказалась в темноте, полной липкого звона в ушах. Это было похоже не на обычное головокружение, а на провал — как будто какой-то внутренний механизм наконец дал сбой от перегрузки.

Я понимала, что это — моя реакция на чудовищную ложь. На страх, с которым я не могла справиться. На попытку заставить меня усомниться в самом дорогом.

Потому что я знала, знала так же отчётливо, как знала своё имя: Артур не мог быть причиной смерти моего отца. Если бы я хоть на мгновение допустила такую мысль — она бы меня просто уничтожила. Поэтому я гнала её прочь. Я стискивала зубы, дышала сквозь приступы тошноты, повторяла себе, что это и есть его жестокая игра: вбивать клин в самое сердце, проверять, насколько глубоко можно заронить сомнения.

И чем хуже мне становилось физически, тем яснее я видела: мне нужно выбираться, при чём как можно скорей. Пока он не сломал меня окончательно.

Мать пришла рано утром. Осторожно прикрыла за собой дверь, потом подошла ближе, медленно, с той нерешительностью, которой я никогда прежде не видела от неё. И вдруг села рядом. Не на стул — на пол, рядом с моей кроватью.

— Ты была права, — сказала она наконец. — Я знала, что он жестокий человек. Но не думала… вернее, не хотела думать, что всё настолько ужасно… Что он действительно убил твоего отца…

Её голос сорвался. И мне вдруг стало по-настоящему не по себе — я не привыкла видеть её такой. Ломкой. Живой. Человечной.

— Теперь я понимаю, что всё это время пребывала в иллюзиях, чтобы сохранить свой мир… Удобный мир, который он для меня построил. Пустой, искусственный… но в котором не нужно было думать. В котором можно было бы не чувствовать боль, — продолжала говорить мама.

Я слушала её и всё-таки не могла до конца поверить в искренность её слов. Хотелось отстраниться, отодвинуться, закрыться, потому что слишком много времени её упрямая холодность стояла между нами, как стена.

Но я не могла не признать, что в ней точно что-то изменилось. Я чувствовала это. Её взгляд был уже не стеклянным, не отстранённым, не затуманенным. Он стал живым. Полным отчаяния и боли, но живым.

— Я помогу тебе, — сказала она тихо. — Я… должна.

Я улыбнулась, хотя внутри всё ещё жило недоверие. Я не могла разом выбросить всё прошлое за один душевный разговор. Но могла сделать один шаг навстречу. Один очень важный для меня шаг…

— Есть ещё кое-что, о чём я не смогла тебе сообщить, — призналась я, почувствовав, что горло перехватило. — То, о чём я… и сейчас боюсь говорить.

Она подняла на меня глаза — усталые, но внимательные.

— О чём ты, дочка?

Я долго пыталась подобрать слова. Они застревали где-то в груди, сталкивались с собственным страхом и возвращались обратно. Но потом всё-таки решилась.

— Я думаю, что… Что, возможно, я беременна.

Она не сразу поняла. Или не сразу позволила себе понять. Я видела, как в её лице что-то дрогнуло — сначала растерянность, потом страх, потом такая резкая боль, будто её ударили.

— От… — она не договорила, осеклась.

— От Артура, конечно, — быстро добавила я. — Если это правда… старик ни за что не должен узнать.

Мать прикрыла рот рукой, словно пыталась удержать внутри все те эмоции, которые она не могла позволить себе проявить, потому что в этом доме даже у стен были уши.

— Ты… думаешь, что… — начала она говорить, но голос сорвался. — Аврора… Боже мой! Ты уверена?

— Нет, — я покачала головой. — Поэтому мне и нужно точно узнать. Не догадками. Не ощущениями. Я не могу больше жить в этом подвешенном состоянии...

— Это… это так странно, — сказала вдруг мама с растерянной улыбкой. — Ты сейчас… почти такая же, как я тогда. Когда забеременела тобой. Мне было так страшно. Это произошло так неожиданно.

Она опустила взгляд, будто почувствовала вину за откровенность, но всё-таки продолжила:

— Я помню, как сидела одна в своей комнате и держала руку на животе, хотя там ещё ничего не было видно… И сейчас я смотрю тебя и вспоминаю тот день. И мне больно от того, что ты проходишь через это здесь. В этом доме. Рядом с ним. Вдали от любимого. Я понимаю, что всё это слишком тяжело для тебя. И я хочу, чтобы ты знала, что ты не одна…

Она осторожно протянула руку и коснулась моей щеки — неуверенно, будто спрашивая разрешение. Потом вытерла глаза — быстро, как будто стыдясь этого порыва.

— Если ты и правда хочешь помочь, принеси мне, пожалуйста, тест, — попросила я. — Только ты должна сделать всё очень осторожно. Чтобы не было никаких подозрительных вопросов. Никаких резких движений…

— Завтра утром. Я… всё устрою. Всё привезу. Никто ничего не заметит.

Она сказала это так торжественно, будто дала клятву.

Мы еще посидели рядом какое-то время, в полном молчании. И я почувствовала, как что-то меняется между нами — медленно, осторожно. Появляется какая-то тонкая, хрупкая связь, которая возникает, когда два человека неожиданно начинают смотреть в одну сторону. И впервые за долгое время между нами не было пустоты. Только страх, который мы обе чувствовали — и который, как ни странно, соединил нас крепче всего.

Мать вдруг протянула руку и накрыла мою ладонью. Неловко, как человек, который совершенно разучился прикасаться. Потом она поднялась, ещё раз бросила взгляд на дверь — будто проверяя, не подслушивает ли кто-то — и сказала:

— Я вернусь утром. Не давай ему повода…

Мама пришла ранним утром, как и обещала. Вошла почти неслышно, замерла у двери и достала из сумочки маленький плотный пакетик.

— Принесла, — прошептала она. — Никто меня не видел.

Я даже не смогла поблагодарить её. В горле стоял ком, и я лишь молча кивнула.

Она выглядела уставшей. Такой уставшей, что мне на секунду стало страшно — будто она постарела за эти дни на несколько лет. Она сложила свои ухоженные руки со всегда безупречным маникюром на коленях, и я увидела, как подрагивают пальцы. Тень страха прошлась по её красивым чертам лица и исказила их— страх за меня, за моё будущее, страх перед тем, что со мной может быть, если мои подозрения окажутся верными.

— Ты готова? — спросила она.

Нет, я не была готова. Но выбора у меня не было.

Я зашла в ванную комнату, закрыла за собой дверь на щеколду и включила воду. С трудом распаковала тест. Руки дрожали так, что я едва смогла открыть его.

«Это просто тест» — сказала я себе. — «Успокойся!»

Ложь. Это был не просто тест — это была точка. Граница. Мир разделиться на до и после.

Я положила его на край раковины, а сама опустилась на пол, уперлась локтями в колени и закрыла лицо руками. В голове — пустота, в которой эхом отдавался только один вопрос: а что, если действительно… да?

Что будет с ним? Что будет со мной? Что будет, если старик узнает?

Где, чёрт возьми, Артур, когда он мне так нужен?

Я чувствовала себя как на краю обрыва, а подо мной — холодная, глубокая вода.

Сделать тест было просто. Пару минут.

Но я не могла.

Не знаю, сколько прошло времени. Минут десять? Двадцать? Полчаса? Я не могла заставить себя двигаться.

И в этот момент — прежде чем я всё-таки успела сделать то, что собиралась — за дверью раздался тихий, тревожный стук:

— Аврора? — шёпотом позвала мать. — Что там?

Я встала и открыла щеколду. Мама замерла на пороге, заметив неиспользованный тест.

— Ты… ты всё ещё не…

Я покачала головой.

Она присела рядом, обвила меня руками.

— Ты боишься…

— Да.

Она не стала успокаивать. Не стала говорить, что всё будет хорошо. Только погладила меня по спине.

— Когда я была в твоём возрасте, — сказала она тихо, — я тоже не знала, что делать. И тоже боялась. Но я знала одно — внутри меня зарождается жизнь. И это чувство… оно сильнее всего на свете!

— Но ты была беременна от законного мужа, — я грустно покачала головой. — Ты никогда не была в такой ситуации, как я… Пленницей. Вне закона.

Мама взяла меня за руку.

— Если это правда… — и в этот момент в её голосе появился странный стальной оттенок, от которого я уже отвыкла. — Мы найдём способ!

Я не успела ничего ответить — в коридоре раздались шаги.

— Прячь, — прошептала мама. — Быстро!

Я едва успела сунуть тест под полотенца. Дверь распахнулась без стука.

Старик вошёл и сразу оглядел нас — внимательно, подозрительно.

— Что вы тут делаете, Елена? — в его голосе чувствовалась едва прикрытая формальной вежливостью угроза. — С утра пораньше… Снова секретики, да?

— Я пришла узнать, как себя чувствует моя дочь, — ледяным голосом произнесла она. — Этого нельзя делать?

Он посмотрел на меня внимательно, будто пытался прочесть.

— Лицо бледное… Нервы шалят после вчерашнего ужина, девочка? Или мать накручивает тебя?

У меня пересохло во рту. Он шагнул ещё ближе. Мне пришлось усилием удерживать выражение лица спокойным. Его взгляд внимательно изучал меня — и я почувствовала, что он что-то заподозрил. Не понял, что именно, но что-то он точно почувствовал.

Наконец старик отступил к двери и молча вышел из комнаты. Мама выдохнула так резко, будто всё это время не дышала.

Я тоже. И только теперь почувствовала, как сильно дрожат мои руки. На меня с новой силой обрушилась тошнота.

Я плохо чувствовала себя с самого утра — слабость накрывала волнами, и иногда мне казалось, что я снова потеряю сознание. Мама была рядом весь день. Неотступно, тихо — будто боялась отпустить меня даже на минуту. Всё время спрашивала, не нужно ли мне что-то, как мне помочь.

Она была моим единственным островком в этом доме. И я цеплялась за неё — отчаянно, почти по-детски. Мне хотелось, чтобы она никуда не уходила, чтобы осталась и на ночь тоже, но мы обе знали, что это совершенно невозможно. Мы боялись даже спросить, потому что старик был сильно не в духе, и то и дело говорил что-то резкое, придирчивое, всё пытался поймать нас с мамой на чём-то скрытном.

К ночи я была настолько вымотана, что не помнила, как добралась до кровати.

Я легла, но сон не приходил. Каждый шорох заставлял вздрагивать. Каждая тень казалась его силуэтом в дверях.

И я поняла, что должна сделать это сейчас.

Внутри всё дрожало — ощущение, что я стою на краю чего-то, что изменит мою жизнь навсегда, не покидало меня.

Я прошла в ванную на цыпочках. Вспомнила, как утром мама говорила: «Если это правда — мы найдём способ». Всё происходило как в тумане — машинально, как будто не я, а кто-то другой делал это за меня.

Я не могла смотреть, пока тест проявлялся. Зажмурилась, потом даже отвернулась. Мне казалось, что время остановилось, перестало существовать.

Прошла минута. Может, две. А может даже целая жизнь.

Я открыла глаза — и увидела ответ.

Но прежде, чем я успела осознать случившееся, в коридоре раздался звук. Глухой, резкий. Как будто открылась дверь.

Я замерла.

Потом раздались приглушённые голоса. Старик и ещё кто-то.

«…он устроил неприятности… снова вылез…» «…надо ехать. Немедленно.» «…следовало сразу с ним разобраться»

Я всё ещё держала тест в руке. Нужно было его спрятать — сейчас же, прежде чем страх парализует меня окончательно.

Голоса в коридоре становились отчётливее.

— …немедленно, — повторил старик. Он был раздражён, взвинчен — как будто что-то важное вышло из-под его контроля. — Если не решить прямо сейчас...

— Вы уверены, что это он? — спросил второй голос.

— А кто же ещё?

Я завернула тест в полотенце, спрятала в корзину с бельём, а потом осторожно — чтобы ненароком не скрипнули половицы — выглянула в коридор.

И снова услышала раздражённый голос старика.

— Он перешёл все границы! Я предупреждал... А теперь мне придётся разгребать. Я его уничтожу!

Ответ был тише, что-то вроде: «Он сделал это специально» или «Он вас подставил».

Старик продолжал, уже почти рыча от сдержанной ярости:

— Этот мальчишка решил играть по своим правилам. Решил, что может выворачивать мне руки. Придётся ехать. Сейчас же. До утра это не подождёт.

Я вжалась в стену. Пол под ногами стал ледяным.

Я не слышала имени того, о ком они говорили — но мне и не нужно было. Я сразу поняла.

Они говорили о моём Артуре.

— Если он думает, что может… он плохо меня знает…

Я осторожно прикрыла дверь. Пыталась мыслить рационально, но разум тонул в лихорадочном биении сердца. Я снова и снова слышала его слова: “Придётся ехать. Сейчас же.” Они отдавались во мне эхом, и что-то внутри — то, что было почти парализовано страхом последние недели — вдруг ожило.

Он снова уедет. Его не будет здесь. Он не будет выставлять меня на показ своим друзьям, не будет командовать, что мне надеть, как сидеть, как дышать. И главное — не будет стоять между мной и свободой.

Эта мысль кольнула так остро, что у меня перехватило воздух.

Возможно, это мой последний шанс.

Я подошла к окну. Двор тонул в молочном тумане, фонарь мерцал жёлтым, усталым светом. Час был мёртвый, неподвижный. Легче всего исчезнуть, когда дом ещё не проснулся. Когда подвоха никто не ждёт.

Вдруг хлопнула тяжёлая входная дверь. Потом раздался рык мотора.

Я замерла. Не верила. Не могла поверить.

Он уехал? Старик действительно уехал?

Я почувствовала, как по спине побежали мурашки — не от страха, а от дикого, острого ощущения свободы.

Я снова приоткрыла дверь и выглянула в коридор. Дом затих. Обычно даже ночью он дышал жизнью охранников, тяжелыми шагами, отдалёнными разговорами. Сейчас — ничего.

Может быть, он забрал с собой часть людей. Может быть, остальные спали.

Я должна использовать этот шанс. Я должна уйти.

Вдруг я услышала, как где-то внизу скрипнула лестница — тихо, словно кто-то движется очень медленно, чтобы остаться незаметным.

Но кто это мог быть?

Шаги были медленные, осторожные — и от этого становились только страшнее. Дом давно спал. Все двери закрыты, все разговоры смолкли. Кто разгуливает по коридору в такую глубокую ночь?

Я стояла, оцепенев, и смотрела на полоску света под дверью. Шаги остановились прямо у двери. Ручка скрипнула — так тихо, что можно было бы подумать, будто мне это всё просто кажется. Но нет. Дверь приоткрылась на несколько сантиметров, впустив тёплый жёлтый свет из коридора.

— Аврора? — раздался хриплый голос матери. — Ты не спишь?

Я покачала головой, глядя на неё насторожено. Что она делает в такой поздний час в этом доме? Ведь всего несколько часов назад мы попрощались, и она ушла…

Мама осторожно закрыла за собой дверь. Не стала включать свет — повернулась ко мне молча, и в тусклом отблеске я увидела выражение её лица, от которого у меня мороз побежал по коже. Такое я видела у неё всего пару раз в жизни — когда она пыталась спрятать страх, но уже не могла.

Она была странная. У неё дрожали пальцы. Она не смотрела мне в глаза — будто не имела права. Плечи были опущены, словно она взвалила на них неподъёмный груз.

— Ты… сделала его? — спросила она так тихо, будто боялась, что нас могут услышать.

Я не ответила сразу — запнулась. А потом зачем-то соврала.

— Нет. Пока ещё нет… Не сделала.

Мама закрыла глаза на секунду, будто это признание было для неё одновременно облегчением и новой проблемой.

Чем дольше она стояла передо мной, тем сильнее во мне росло ощущение, что произошло что-то страшное, просто я ещё не знаю, что именно.

— Мам… — я чуть подалась вперёд. — Что-то случилось?

Она вздрогнула, словно её поймали с поличным.

— Аврора… — она наконец подняла на меня глаза и сказала твёрдо, словно отдавая приказ: — Ты должна сделать тест…

Она попыталась выглядеть спокойной, даже строгой, как раньше, но губы у неё дрожали. А в её глазах я увидела такую растерянность, что у меня внутри всё сжалось.

— Мам… Что ты наделала?

— Он… он заставил меня говорить, — еле слышно произнесла она побелевшими губами. — Он… узнал о тесте. О твоих подозрениях. Я… я не хотела, Ава. Я клялась себе, что не скажу. Но он… — она снова потеряла голос, но продолжила, собравшись с силами. — Он сказал, что если я буду молчать… если я хоть что-то от него утаю… он сделает намного хуже. И тебе. И мне. И…

Она не договорила — жалобно всхлипнула.

— То есть… Ты рассказала ему всё?

Она закрыла глаза руками. Лицо её исказилось.

— Я… сломалась. Прости, Ава! Я даже не заметила, как стала бояться его больше, чем любить тебя…

Эти слова ударили сильнее, чем всё, что говорил мне старик за последние недели.

Она шагнула ко мне, но я резко отпрянула.

Я не закричала, не заплакала, не стала её обвинять. Страх сделал своё дело: я просто окаменела.

Мать ещё раз попыталась подойти, но я снова отступила — автоматически, инстинктивно. На её лице промелькнуло отчаяние, но я не могла сейчас думать об этом. Не могла думать ни о чём, кроме одного: она рассказала ему. Самому опасному человеку в моей жизни. Тому, кому жизненно важно лишить меня всего.

— Аврора, я… я была уверена, что выдержу. Что сумею спасти тебя. Но он… — она закрыла лицо руками, и я услышала странный, приглушённый всхлип. — Ты знаешь, что он умеет делать с людьми. Он давил. Он угрожал. Он… — она беспорядочно мотнула головой. — Я сломалась. Прости.

Эти слова должны были вызвать во мне жалость. Но вместо этого — я чувствовала только пустоту и глухое, тупое отчаяние.

— Ты знала, — я сказала тихо. — Что, если он узнает — мне конец. Мне и ребёнку. И всё равно…

— Я виновата, дочка! Я так виновата перед тобой!

Она плакала, но это не могло облегчить мою боль.

— Ты предала меня, — сказала я тихо, и голос сорвался. — Мама, ты… ты предала меня именно там, где мне больше всего нужна была твоя защита!

— Я знаю, — она схватила меня за руки. Её ладони были ледяными. — И если бы можно было вернуть… я бы… я бы отдала всё, Ава. Всё. Только бы стереть этот момент. Но я… уже не та, кем была когда-то. Он всё из меня вытравил. Я только теперь понимаю, что от меня осталась… одна оболочка. Которая поверила, что должна слушаться. Что обязана. Что иначе…

Она заплакала сильнее — но я ничем не могла утешить её. Некоторое время мы стояли молча. Она — с опущенной головой, виноватая так явно, что от этого становилось только хуже. И я — с такой болью в груди, будто туда вбили осиновый кол.

А потом она сказала почти шёпотом:

— Он идёт сюда…

Эти слова были как удар в солнечное сплетение. Воздух вышибло из лёгких.

За дверью снова раздались шаги. Мама выпрямилась, будто готовясь к удару, но всё равно казалось такой маленькой, такой беззащитной перед тем, кто подошёл сейчас к двери.

Старик вошёл и осмотрел меня — внимательно, без всяких эмоций, как смотрят на сломанную вещь, которую собираются починить, и прикидывают про себя, во сколько им это обойдётся.

— Ну что же, — голос его был подчёркнуто добродушным, от чего холодок прошёл по коже. — Ты можешь идти, Елена. Ты своё дело сделала… И спасибо тебе за искренность, милая. Иногда ты всё-таки умеешь быть полезной.

Мама вся сжалась, словно от удара, но не сдвинулась с места.

— А с тобой, девочка, мы сейчас разберёмся, — обратился ко мне старик. — С твоей… хммм… ситуацией. Пока она не превратилась для нас в проблему.

Мама тихо всхлипнула. Мне стало трудно дышать.

И вдруг раздался звук за дверью. Тяжёлый, знакомый шаг.

Артур появился на пороге так внезапно, как будто материализовался из темноты. Мне сначала показалось, что я увидела призрака — настолько это было неожиданным. Я хлопала глазами и не могла поверить.

А вот старик, кажется, ничуть не был удивлён. Напротив — он будто ждал этого. На его губах появилась глумливая ухмылка, а во взгляде зажегся огонь.

Шах стоял неподвижно, как статуя, сдерживая ярость усилием воли. В его лице не было ни страха, ни сомнений — только жёсткая сосредоточенность человека, который видит перед собой угрозу и готов на всё, чтобы её остановить.

Два мужчины смотрели друг на друга как два хищника, которые наконец встретились в одной клетке.

— Девочка должна знать правду, — первым нарушил молчание старик. — Раз уж тебе хватило наглости заявиться ко мне в дом, сынок, давай наконец объясним ей, кто есть кто на самом деле.

Он говорил так, будто предвкушал момент, к которому готовился очень долго.

— Ты же не собирался молчать об этом вечно? — продолжил он. — Или ты хотел, чтобы она узнала это… от других?

Шах не ответил. Он стоял мрачный, скованный, как человек, загнанный в угол собственной тенью.

И старик улыбнулся хищно:

— Ну давай же, расскажи ей, кто на самом деле убил её отца…

Взгляд Артура — холодный, убийственный, направленный прямо на старика — был не взглядом человека.

Это был взгляд хищника.

Они оба были как два хищника, столкнувшиеся на одной тропе. Один — молодой, яростный. Второй — старый, но всё ещё смертельно опасный, с той самой непоколебимой уверенностью, что даёт только долгие годы неограниченной власти.

Я почувствовала, как внутри меня что-то содрогнулось — я не узнавала его, своего Артура. Это был не тот мужчина, горячий и нежный, с которым я засыпала под ласковый шум моря. Он стал другим — тёмный, замкнутый, отрешённый. Такого нужно бояться. От такого лучше держаться подальше.

Но старик его, кажется, не боялся. И, что самое страшное — он улыбнулся.

— Ты как раз вовремя, — сказал он. — Я как раз собирался рассказать девчонке правду, если уж у тебя самого кишка тонка…

— Только попробуй, — сказал Артур глухо.

Он стоял, как человек, которого держат на краю пропасти. И старик толкнул его ровно настолько, чтобы он сорвался.

— Ты скажешь? — сказал он. — Или мне самому рассказать? Я умею красочно…

— Артур, о чём он? — услышала я собственный голос, чужой, дрожащий.

— Скажи ей, — продолжал старик, наслаждаясь каждым словом. — Кто отправил её любимого папочку на тот свет. Скажи, чтобы она наконец перестала жить в своих розовых иллюзиях.

Я замерла. Нет. Это не может быть правдой. Не может. Пусть Артур скажет, что это бред полоумного старика, и я поверю ему…

Но он посмотрел на меня так обречённо, будто прямо сейчас мог навсегда потерять.

— Аврора… — тихо произнёс он.

— Скажи, — повторил старик. — Или я скажу за тебя!

Но он ничего не сказал. Просто отвёл взгляд, не в силах выдержать мой.

И в этом отведённом взгляде было всё: отчаяние, любовь, страх, вина, стыд — такой страшный смертоносный коктейль, что я не выдержала и тоже отвернулась.

— Артур… — прошептала я, чувствуя, как всё во мне рушится. — Скажи, что это не…

Он закрыл глаза на долю секунды, и эта секунда разрушила мою вселенную.

Мир исчез. Пол ушёл из-под ног. Шум в ушах усилился.

Я не слышала больше ничего — ни язвительных, жалящих слов старика, ни маминых всхлипов, ни собственного тяжёлого дыхания. Я оказалась в каком-то белом, слепящем, пустом пространстве, где не существовало больше ни прошлого, ни будущего, ни смысла.

Он убил моего отца. Он, которого я любила так, как не любила никогда и никого. Мой первый мужчина. Мой спаситель. Отец моего пока ещё нерождённого ребёнка...

Я не закричала. Не заплакала. Не упала. Просто перестала чувствовать тело.

— Как… — выдохнула я, — как ты мог?.. Почему?.. Почему ты…

Шах попытался подойти ко мне ближе, но я отшатнулась — резким, почти судорожным движением.

— Это был приказ, — сказал он глухо. — Я не знал, кто он. Я узнал позже. И с тех пор…

— Ты молчал, — прошептала я. — Всё это время… Ты молчал.

— Потому что я любил тебя. Я боялся причинить тебе боль.

Я зажмурилась, словно от удара. Мне не нужны были объяснения. Ничего больше не имело значения, потому что никакие слова в мире не смогут исправить того, что он натворил. Я пребывала в ступоре — в этой высшей степени ужаса, которая отнимает у тела способность ощущать себя живым.

Шах медленно поднял на меня глаза. И я увидела в них не силу, не решимость — а боль. Нечеловеческую, невыносимую.

Но это ничего не меняло.

Я смотрела на него — и видела наше с ним прошлое: как он обнимал меня, как целовал мои руки, как обещал защитить от всего мира. А сам… В это же самое время он знал, что стал палачом для моего любимого папы.

Артур сделал шаг вперёд — и я снова отступила. Не потому, что боялась его, а потому что не могла позволить ему снова ко мне прикоснуться своими окровавленными руками.

— Я хотел рассказать, — прошептал он. — Каждый раз. Но я боялся. Боялся, что потеряю тебя. Я думал… что будет подходящий момент. Когда ты будешь готова...

— Готова? — я рассмеялась истерично. — Готова узнать, что человек, которого я любила, убил моего отца?

Он закрыл глаза. Как будто этот смех резанул его по оголённым нервам.

— Прости. Это не было специально… Я ничего не знал…

— Но он умер, — я резко перебила его. — Умер! А ты жил — рядом со мной!

Старик довольно улыбался, наблюдая за нами. Ему нравилось это. Нравилось видеть, как я ломаюсь.

— Теперь ты понимаешь, девочка? — прошептал он. — Все вокруг тебя — предатели. Все. Мать предала тебя из страха. Другой — потому что получил приказ. А я? — он развёл руками. — Я хотя бы честен. И собирался избавить тебя от ещё одной ошибки…

Что-то в Шахе внезапно изменилось. Плечи расправились. Лицо стало каменным.

Он посмотрел на старика так, как смотрят на тень, от которой устали бежать.

— Ты не получишь её, — сказал он тихо. — Хватит.

Потом всё произошло слишком быстро.

Старик попытался дотянуться до чего-то в кармане, но Шах оказался быстрее. Резкое движение, короткий хлопок, после которого старик опустился на пол, чтобы уже никогда не подняться.

Комната стала пустой. Мертво пустой.

Мы остались втроём — я, стоящий напротив меня Артур и мать, забившаяся в угол, еле сдерживающая рыдания. Тело, распростёртое на полу, уже не могло называться человеком.

Артур шагнул ко мне. Я отступила, не в силах отвести взгляд от растекающейся лужи крови по паркету.

— Я увезу тебя, — сказал Шах. — Туда, где ты была… счастлива. Туда, где мы с тобой были счастливы.

— Ты лгал мне, — прошептала я. — Всё это время ты мне лгал…

— Аврора, сейчас нам нужно уходить. Пока не вернулись остальные…

— Я не пойду… Я никуда не пойду с тобой!

— Здесь опасно. Ты, чёрт возьми, и представить себе не можешь через что я прошёл, чтобы добраться до тебя… Сколько людей я положил…

Он взял меня за руку — резко, грубо, причиняя боль. Так, чтобы я не смогла вырваться.

— Отпусти! Я никуда не пойду с тобой! Я тебя ненавижу, подонок!

— Я знаю. И ты можешь ненавидеть меня сколько угодно. Но не здесь. Не сейчас. Я проделал этот путь не для того, чтобы с тобой спорить. Ты должна будешь уйти со мной.

— Я не пойду…

— Пойдёшь, — отрезал он. Его интонация была жёсткой, лишённой сомнений и жалости. Мне стало плохо при мысли о том, насколько сильно она напоминала мне приказной тон старика.

— Нет. Нет! Оставь меня! Я не хочу. Оставь!

Я отдёрнулась так резко, что отлетела в сторону и сильно ударилась спиной о край тумбы. Ноги подкосились, и я рухнула на пол.

— Оставь её в покое, подонок! — в этот момент моя мать пришла в себя от первого шока и бросилась ко мне. — Она беременна! Не смей её трогать!

У меня вырвался короткий, рваный вдох. Я ощутила, как кровь мгновенно ушла из лица.

Шах замер.

— Что? О чём она говорит?

Его взгляд вонзился в меня, просвечивая насквозь как ренген.

— Это правда?

Я испуганно покачала головой. А внутри всё стонало — почему, ну почему он узнал об этом вот так, из чужих уст, в эту страшную минуту, в этой комнате, где всё пропитано страхом и ненавистью? Лучше бы ему никогда об этом не знать! Ведь я не хочу этого, не хочу носить ребёнка убийцы!

Он подошёл ближе.

— Ты можешь ненавидеть меня, — процедил он сквозь зубы. — Можешь кричать, можешь делать… всё что угодно. Но я вытащу тебя отсюда. Даже если ты никогда меня не простишь.

Мне хотелось закричать. Хотелось ударить его. Но вместо этого я застыла, пригвожденная ужасом.

— Я не хочу! — прошептала еле слышно. — Умоляю, оставь меня!

— У тебя нет выбора! — отрезал Артур, и в этот момент за дверью раздались тяжёлые шаги.

За дверью раздался грохот, и у меня перехватило дыхание от ожидания новой угрозы. Упало что-то тяжелое, металлическое, затем раздались быстрый топот по узкому коридору. Дом, который последние несколько минут дышал вязкой тишиной, вдруг ожил и наполнился тревожными звуками. Было совершенно очевидно, что это не кто-то из прислуги спешит к нам.

Я инстинктивно отступила к стене, прижалась к дрожащей матери.

Дверь распахнулась — так резко, что ручка ударилась о стену, задребезжали стёкла, штукатурка посыпалась с потолка.

В комнату ввалились мужчины. Такие же крепкие, здоровые и хмурые, как сам Шах. Даже одетые похоже. Движущиеся так же опасно сдержанно. Перед нами стояли люди старика, те самые, о которых он хвастливо говорил, что они — его верные псы до последней капли крови.

Они успели направить на Шаха пистолеты до того, как взглянули ему под ноги.

Мама завизжала и вцепилась в меня. Мы обе вжались в стену, пытаясь казаться незаметными, мечтая исчезнуть. В этот момент я сильно пожалела о том, что не согласилась сбежать из этого дома вместе с Артуром. Теперь опасность грозила нам всем.

Шах стоял в центре комнаты — один против всех, суровый, напряжённый, но не испуганный. Его плечи едва заметно напряглись, словно он готовился к удару или броску. Кажется, что он был готов ко всему.

— Не двигайся! — рявкнул один из людей.

Ещё секунда — и они наконец заметили старика.

Он лежал на полу у ног Шаха — поверженный, неподвижный, с кожей серого землистого оттенка. Больше ни для кого не опасный. Вся его власть растворилась вместе с его дыханием.

Один из вошедших мужчин резко наклонился, коснулся шеи старика. На мгновение мне показалось, что сейчас он начнёт звать на помощь или обрушиться гневом на убийцу, который стоял прямо перед ним. Но он лишь медленно выпрямился.

Потом вскинул глаза на Шаха — и замер.

Между ними произошёл какой-то немой разговор — они молча обменялись многозначительными взглядами и сразу поняли друг друга.

— Это… всё? — спросил кто-то из толпы.

Но никто не ответил.

Затем они начали опускать оружие — медленно, будто всё ещё не веря в то, что расклад сил изменился трагически и неумолимо.

Я смотрела на них, на Шаха, на мёртвого старика — и не могла понять, что происходит.

— Теперь… — тихо сказал один из боевиков, не отводя взгляда от Артура, — теперь ты тут главный. Значит… ты…

Эти слова будто застревали у него в горле, но он сделал над собой усилие и заставил себя договорить:

— …наш лидер.

Слова прозвучали как приговор. Как будто всё это было неизбежно, и Шах не мог, просто не имел право сказать «нет». Не мог не принять свою долю. Это место само надело на него власть, как кандалы.

Артур не шелохнулся. Только челюсть ещё сильнее напряглась.

— Убирайтесь. Вон отсюда, — произнёс он тихо, но так, что никто даже не пытался возразить. — Все. Сейчас же!

Мужчины обменялись взглядами и, один за другим, начали выходить. Последний, прежде чем исчезнуть за дверью, кивнул ему — не как другу, не как врагу. Как командиру.

И тишина снова накрыла комнату.

Шах медленно повернулся ко мне. На его лице не было злости. Не было триумфа. Только усталость и что-то похожее на отчаяние.

— Нам нужно уходить, — повторил он спокойно. Как будто и не было этой странной сцены с наречением его лидером преступной группировки.

— Я никуда с тобой не пойду, — хрипло прошептала я. — Слышишь? Не трогай меня!

Он замер, сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Это не обсуждается.

— Я сказала нет!

Но, прежде чем он успел что-то ответить, один из боевиков снова показался на пороге:

— Босс… там всё. Машина готова.

Шах стиснул зубы, повернулся ко мне снова — и в его взгляде была та же непреклонная сила, благодаря которой он когда-то спас меня, и та же тень, которая теперь могла меня разрушить.

— Мы уходим.

Лицо жёсткое, глаза чёрные, как два бездонных колодца. В них буря.

— Я не понимаю, что произошло! — сорвалось у меня. — Почему ты теперь занял его место? Я не хочу, чтобы ты был как он! Я не хочу… этого места, этой власти, этих людей! Я не могу… слышать… видеть…

— Мне придётся… — он сжал кулаки, будто ему было физически больно произносить. — Придётся занять его место. Пока. Чтобы удержаться. Чтобы защитить тебя. Ты понимаешь?

Нет, я искренне не понимала, почему он должен принять этот страшный титул — лидер империи, от которой я хотела только бежать.

Почему теперь он — тот, на кого смотрят. Тот, кого боятся. Тот, кому подчиняются.

Его новые «солдаты» стояли за порогом — ждали. Они уже увидели в нём хозяина, ни на секунду не сомневались.

А я видела в нём всё сразу — мужчину, который причинил мне боль. Мужчину, который спас. Мужчину, который разрушил мой мир. Мужчину, с которым я когда-то была счастлива. И мужчину, которому теперь принадлежит абсолютная власть.

— Всё кончено, Аврора, — сказал он тихо. — Пойдём отсюда. Я прошу.

Шах вытащил меня в коридор — я отчаянно сопротивлялась, но всё в пустую. Я кричала, что никуда с ним не пойду, что я не хочу его видеть, не хочу его знать, не хочу чувствовать его руки на себе — но он не слушал.

Мы вышли на улицу — в ночной воздух, в пробирающий до костей мрак.

— Ты стал… как он, — выдохнула я, не узнавая собственного голоса.

Он посмотрел на меня, и я увидела в его глазах не власть. Не злость. И даже не страх.

А что-то, что разбивало мне сердце, возможно, даже сильнее, чем его признание.

Оцепеневшую, раненую нежность.

Но у меня внутри всё уже было выжжено — даже слез больше не оставалось. Во мне вообще больше не осталось ничего — никаких чувств. Пустыня.

— Я хочу домой. К матери, — прошептала я умоляюще. — Отпусти…

— Я никуда тебя не отпущу, — оборвал он резко мои просьбы. — Ты моя жена, нравится тебе это или нет. А если ты и правда… если ты беременна, — он споткнулся на этом слове, будто оно резало ему язык, — за тобой нужен особый уход. И я обеспечу тебя им. Ты теперь навсегда связана со мной…

— Я не связана, — попыталась я протестовать. — Я не хочу быть частью всего этого!

— Ты уже часть, хочешь ты того или нет. Если ты носишь моего ребёнка…

— Прекрати, — я зажмурилась. — Просто перестань…

— Я вытащу тебя отсюда, — он сказал это так уверенно, что на секунду мне захотелось поверить. — Я вытащу тебя отсюда, слышишь? Я увезу тебя… Очень далеко. Но не сейчас. Не сию минуту.

— Чтобы ты ни сделал, это не снимет и грамма твоей вины, — сказала я тихо и покачала головой. — Ничто не исправит этого! И того, что ты скрыл — потому что это было самое страшное!

Он не ответил мне ничего — не успел. Возле выхода из дома выстроились боевики, преграждая нам дорогу. Или всего лишь сопровождая нас?

И в их глазах горел недобрый огонёк. Они знали, что Шах теперь глава. Но это не делало его их властелином.

Это делало его целью.

Да, они создали видимость того, что признали его. Вынуждены признавать.

Но в их взглядах было что-то ещё. Подспудное. Скользкое. Низменное. Как будто каждый из них просто ждал подходящего момента.

Они все были вооружены до зубов. Несколько секунд они просто смотрели на нас, не двигаясь. Как будто они оценивали нового лидера и прикидывали про себя — достоин ли он подчинения или можно прямо сейчас грохнуть его, чтобы выбрать достойного?

А потом один из них шагнул ближе.

— Шах, — произнёс он безэмоционально. — Мы ждём приказов.

Артур чуть подался вперед, закрывая меня собой. Я ощутила его руку — сильную, непреклонную — на своём плече, и от этого прикосновения мне стало еще страшнее, чем от их оружия.

— Приказ пока только один, — бросил он. — Во всём подчиняться мне. Теперь я за всё отвечаю.

На лицах этих хмурых мужчин не отразилось ничего. Ни удивления его наглости, ни ярости. Только какое-то глухое, трудноуловимое напряжение, будто каждому пришлось сжать зубы, чтобы не сказать вслух то, что вертелось на языке: «мы подчиняемся, пока нам это выгодно».

Меня внезапно затошнило от ощущения, что я стою среди хищников, которые просто ждут, когда оступится их новый вожак.

В их глазах теплилось что-то тёмное. Словно уважение было маской, а истинное чувство — совсем другим.

— Отойдите, — сказал Шах тихо, но в его мнимом спокойствии слышалось предупреждение.

— Мы только хотим проводить, — ответил один из них, но уголок рта у него едва заметно дрогнул, а в глазах заплясали черти. Он явно вел себя слишком свободно для человека, который должен бояться нового лидера.

Но всё-таки они расступились, делая коридор, по которому прошли мы с Артуром. У меня замирало сердце — каждую секунду я ожидала какой-то подвох. Что на нас нападут, что Артура ударят или в него выстрелят — и мне тогда тоже наступит конец. Я видела впереди его спину: и она была напряжена, как тетива.

Взгляд каждого из «волков» цеплялся за Шаха. Они подчинялись. Но вовсе не собирались смириться с его господством.

— Идём, — сказал Артур ещё тише. — И, пожалуйста, не говори больше о том, что ненавидишь меня и хочешь уйти. Я не смогу обеспечить тебе безопасность, если ты будешь бороться со мной.

— Я не прошу твоей безопасности, — прошипела я ядовито. — Я прошу оставить меня в покое.

Но он только крепче взял меня за запястье и потянул дальше, будто боялся, что я исчезну, если он ослабит хватку хоть на секунду.

А за нашими спинами шагали люди, которые сегодня слушаются его, сцепив зубы, а завтра — могли его убрать.

— Они подчиняются, — тихо сказал Шах, когда мы пошли вперёд. — Но каждый из них мечтал бы вонзить мне нож в спину, если бы посмел.

— Почему они вообще тебе подчиняются? — спросила я, когда мы вдвоём сели в поданную машину. — Почему именно ты их лидер? Потому что ты убил старика?

— Нет. Потому что я был ему сыном. Он хотел сделать наследника с тобой, но… Не успел.

И меня вдруг осенила страшная мысль.

— То есть ты хочешь сказать, что раз ты теперь главный, то твой ребёнок… — начала я осторожно и тут же поправила: — То есть мой ребёнок… Станет наследником всего этого? Вот этой чудовищной империи, которая стоит на крови и костях?

Артур ничего не ответил — и даже отвернулся к окну. Наверное, потому что ответ на этот вопрос был слишком очевиден. Даже мне…

— Я… Я не хочу, чтобы мой ребёнок стал следующим в этой цепочке! Следующим наследником насилия. Следующим мужчиной, который будет вынужден убивать и подчинять… — испуганно заговорила я, приходя в ужас от подобной перспективы.

— Тогда будь со мной, — тихо сказал Шах. — И мы защитим его вместе.

Я посмотрела на него — и почувствовала одновременно всё: и страх, и злость, и недоверие, и растерянность, и какое-то невыносимое, почти болезненное притяжение и ещё более болезненное отталкивание.

Я не знала, могу ли я верить ему. Я не знала, хочу ли. И тем более не знала, что он вообще задумал, что конкретно он имеет ввиду, когда говорит о том, что сможет защитить нашего ребёнка от этой участи. Мне просто стало очень страшно.

— Мне нужно домой, — вырвалось у меня, и голос дрогнул так сильно, что я сама едва узнала его. — Мне нужно к матери…

— Там небезопасно. Здесь небезопасно. Везде небезопасно. Ты вообще понимаешь, что сейчас происходит? Ты моя жена. Я не отпущу тебя туда, где тебя могут забрать, спрятать, использовать против меня. И не дам тебе погибнуть из-за твоего упрямства.

— Я тебе не жена, — прошептала я. — Ты… ты не можешь просто так решить это за меня.

— Я ничего не решаю «просто так», — сказал он глухо. — Наш ребёнок уже всё за нас решил. Он соединил наши судьбы навеки.

Когда машина наконец остановилась, я увидела дом в которым нам предстояло жить. Огромный, светлый, нарочито роскошный, подавляющий своей роскошью.

Шах хотел помочь мне выйти, но я резко отдёрнула руку.

Мы вошли в дом, и я почувствовала, как вычурная обстановка давит мне на виски. Каждая деталь — как напоминание о том, что мир, построенный стариком, всё ещё живёт, даже если его создателя больше нет.

Шах, казалось, не замечал моей скованности. Или делал вид, что не замечает.

— Здесь есть место для всех, — сказал он, демонстрируя мне пустые комнаты одну за одной. — Мы можем перевезти сюда твою мать. И сестру, и брата. Если тебе с ними будет лучше… Я обеспечу их всем необходимым.

Я резко подняла на него глаза.

— Ты можешь отпустить меня. Это было бы лучше всего.

Он покачал головой.

— Нет.

Просто «нет». Без аргументов. Без шанса на отступление.

Мы прошли дальше по дому. Он показывал мне комнаты, холлы, балконы — всё это казалось декорациями пьесы, в которой я не хотела играть. Я слушала его вполуха, потому что в голове билось одно: я хочу назад. Но не в старый дом. Не к матери.

Я хочу вернуть тот короткий отрезок жизни, который пах солёным морем.

Скромный отель, тесная комнатка, его тёплая ладонь в моей, смех, который тогда казался мне бесконечным и бесконечные же поцелуи. Те дни, которые мы провели в раю, потерянные для всего остального мира — вот куда бы я хотела вернуться.

Но теперь все эти прекрасные воспоминания были отравлены. Потому что в то самое время, когда мы с ним предавались любви и упивались свободой, он знал… Знал, что лишил меня самого родного на свете человека.

— Как ты смел меня касаться? — прошептала я, глотая слёзы. — Ты знал... Каждый раз — знал, что ты убийца. И касался меня своими руками… А я… я верила тебе. Я доверяла. Я… любила тебя.

— Да, я не имел на это права, — тихо сказал он. — Но я был… заворожен тобой. Ты появилась — и всё, что я знал о себе, о жизни, о мире — оказалось ложью. Ради того, чтобы быть рядом с тобой, я был готов на всё. И сейчас — тоже.

Я смотрела на него, и во мне поднималась тяжёлая, вязкая обречённость. Словно мы оба стояли на краю пропасти, и каждый шаг вперёд, абсолютно любой шаг — только приближал наше падение.

— Я не знаю, как нам жить дальше, — услышала я собственный голос. — Не знаю…

И отвернулась, потому что из глаз покатились слёзы, которые я не хотела никому показывать.

Тот дом, куда Шах привёз меня в ту ночь, не был убежищем. Он был всего лишь новой тюрьмой.

Меня поселили в большой, просторной спальне на втором этаже. Шах уходил рано утром и возвращался поздно ночью. Временами — вообще пропадал сутками. Компанию мне составляли мама и сестра — их перевезли сюда сразу же, чтобы мне не было так одиноко.

Шах никогда не рассказывал мне о том, куда он уходит, но я и так знала. Он вошёл в мир старика, встал во главе его людей, принял власть, от которой пахло кровью. А теперь он перестраивал всё, убирал людей, менял схемы. Переворачивал систему, которая десятилетиями держалась на страхе и насилии.

И чем больше он пытался вылезти из того мрака — тем глубже увязал в нём.

Он возвращался домой, неся на себе тяжесть своих ежедневных решений — и перестал быть похожим на самого себя. Стал тенью себя прежнего, молчаливой, мрачной.

Я знала: в любой момент его могут убрать свои же. В любой день я могу просто не дождаться его возвращения. Вокруг слишком много тех, кто мечтает занять его место. Или тех, кто ещё вчера служил старику и не хочет новых правил.

Хуже всего было то, что я боялась за него — каждый день, каждый час. Мне должно было быть всё равно на убийцу моего отца, но у меня так и не получилось до конца его возненавидеть. Внутри меня всё равно что-то тянулось к нему — наверное, та прежняя, наивная я, которая когда-то верила, что он единственный, кто никогда меня не предаст и не отпустит.

А он предал первым.

Однажды, когда его не было несколько суток, которые я провела, не находя себе места от переживаний, я вышла к нему и сказала:

— Как долго ты собираешься играть в нового короля?

Артур посмотрел на меня. В его погасших глазах отражалась бесконечная усталость.

— Я просто пытаюсь остановить это чёртово колесо.

— Ты — часть этого колеса, — с горечью ответила я. — И всегда был им.

— Я хотел бы, чтобы ты видела во мне другого…

— Я тоже когда-то хотела невозможного…

Несмотря на то, что я всей душой переживала за него, я всё равно не могла его простить. Не могла забыть того, что он сделал. Не могла дышать спокойно рядом с ним. Даже ребёнок, который рос во мне, не дарил облегчения — наоборот, лишь усиливал страх. Страх, что этот жестокий мир однажды доберётся и до него. Я засыпала и просыпалась с мыслью, что внутри меня растёт маленькое звено огромной тёмной цепи. И каждый раз эта мысль оставляла внутри ощущение липкого ужаса.

Я пыталась представить будущее — но каждый раз упиралась в непробиваемую стену.

Я вернулась в свою комнату, села на диван и укрылась пледом до подбородка, давая понять, что наш короткий разговор окончен. Но Артур неожиданно пошёл следом за мной. Сел напротив, оставив целую пропасть между нами, но я всё равно ощущала его близость — и реагировала на неё неожиданным жаром под кожей.

— Ты плохо выглядишь, — сказал он. — Ты почти не ешь. Не спишь…

— Какое тебе дело?

— Мне есть дело. Ты носишь моего ребёнка.

— Это не твоя забота.

— Но ребёнок — мой. Тебе нужно поехать в больницу. Проверить, всё ли в порядке. Ты очень бледная.

— Я просто устала.

— Это не просто «усталость». Тебе нужно показаться врачу и это не обсуждается.

Опять «не обсуждается». Опять кто-то решает за меня. Опять кто-то знает как мне лучше.

— Я не вещь, которую можно просто взять под руку и потащить, — проговорила я спокойно. — И то, что я беременна, не даёт тебе права командовать мной так же, как командовал старик. Я не позволю кому-то решать, что для меня «правильно».

Шах напрягся. В лице отразилось если не отчаяние, то явно что-то очень болезненное и злое.

— Я не он, — произнёс Артур глухо. — И ты это знаешь.

— Я знаю только то, что ты сам сделал всё, чтобы я никогда больше не смогла тебе доверять.

Он замолчал, отвернувшись.

— Это не о доверии, — сказал он наконец. — Это о ребёнке.

О ребёнке… Которого я ещё даже не ощущала, но чьё существование уже изменило всю мою жизнь!

Я опустила голову на подушку. Тошнота подступила снова.

— Ты можешь ненавидеть меня сколько хочешь. Можешь не разговаривать со мной. Но я не позволю, чтобы с ним… или с ней… случилось что-то. Тебе нужен врач. Анализы. УЗИ. Это единственное о чём я тебя прошу. Сделай это и я больше вообще к тебе не подойду!

Я знала, что он прав. Ребёнок, который ни в чём не виноват, не должен страдать из-за моего упрямства.

— Хорошо, — сказала я тихо. — Только никаких твоих людей вокруг. Никаких охранников. И… никаких приказов.

Он быстро кивнул, словно боялся спугнуть этот хрупкий согласие.

— Как скажешь, — прошептал он. — Но я буду рядом с тобой.

И прежде, чем я успела возразить, он вышел из комнаты с фразой:

— Сейчас я подготовлю машину.

В кабинете я долго собиралась с духом, хотя от меня требовалось просто лечь, приподнять рубашку и позволить врачу сделать своё дело. Но для меня этот момент явно был чем-то гораздо большим, чем простой медицинской процедурой. От волнения у меня сдавливало горло и дрожали пальцы.

Врач включил аппарат, и раздался монотонный шум — и биение моего сердца, которое стучало так громко, что, казалось, его слышат все, кто находится в кабинете.

Экран зажегся. На нем мелькнуло что-то маленькое, пульсирующее и светлое, едва различимое среди серого моросящего фона.

— Вот, — сказала врач. — Это ваш малыш. Послушайте его сердечко.

И в ту же секунду раздался звук. Такой быстрый, ритмичный, уверенный. Не похожий ни на что в мире. Волшебный!

Я вздрогнула — и, прежде чем успела подумать, протянула руку к Шаху. Схватилась за него так, будто только он мог разделить этот до безумия волнующий момент со мной. Он замер. Его пальцы осторожно обхватили мою ладонь, почти невесомо, чтобы я могла в любой момент отнять руку, если захочу.

И я хотела. Господи, как я этого хотела!

Хотела убрать руку, закрыть уши, убежать от этой новой реальности, в которой мы с ним связаны чем-то неизмеримо большим, чем прошлое. Но не смогла. Держать его за руку было так спокойно, так тепло, так нежно...

Мой взгляд снова упал на экран — на эту крошечную, упорно пульсирующую жизнь.

— Он… с ним всё нормально? — заметно волнуясь, спросил Шах.

— Да, с ним всё хорошо, — ответила врач.

Артур сжал мою руку чуть крепче — и в этот момент я очнулась, будто меня обдало холодной водой. Я резко отдёрнула ладонь. Разорвала это нечаянное прикосновение, которое казалось таким интимным, таким преступным. Таким опасным.

— Не делай так никогда больше! — бросила я испуганно, хотя сама первая взяла его за руку.

Экран погас. Врач что-то говорила про следующую консультацию, про сроки, про необходимые анализы, про наблюдение — но я уже почти ничего не слышала. Пальцы всё ещё помнили, как я вцепилась в его руку, когда на экране появился крошечный силуэт.

Когда мне разрешили выйти из кабинета, я выскочила из него и поспешила по коридору.

— Аврора… — Артур догнал меня, схватил за руку, заставив обернуться, и произнёс тихо, без приказного тона, который я теперь слишком часто слышала от него. — Я понимаю, что у тебя были причины так реагировать.

— Да, у меня всё ещё есть эти причины! — выдохнула я, отворачиваясь.

— Я не могу исправить то, что сделал, — бросил он в каком-то отчаянии. — Но я могу хотя бы сделать так, чтобы ты не боялась будущего…

— Поздно. Я уже его боюсь.

— Я знаю, что ты видишь в моих действиях то же, что и в действиях старика… и я понимаю, почему. Даже сейчас я пытаюсь найти правильные слова, но… Почему-то все они звучат неправильно… Я не знаю, как с тобой говорить, но я всё равно буду пытаться. Каждый день. Пока ты не начнёшь мне отвечать.

Я сглотнула. Мне захотелось сказать что-то резкое, какую-то грубость, которая причинит ему боль, оттолкнёт. Но воспоминание о крошечном силуэте на экране не позволяло.

Шах, словно уловив паузу, сделал последний шаг — самый осторожный из всех.

— Если ты позволишь, — сказал он тихо, — я хочу быть тем, кто будет держать тебя за руку… Всегда!

Я пошла вперёд — быстрее, чтобы обогнать его, чтобы он не увидел, как предательски дрогнули губы.

Но он не стал догонять. Только шёл следом, на том самом расстоянии, которое позволяло мне дышать — и при этом не чувствовать себя полностью одинокой.

Артур ещё несколько раз пытался поговорить со мной, но я по-прежнему сохраняла дистанцию между нами. Он, очевидно, хотел бы её сократить, но уже не решался. Его рука тянулась ко мне и замирала в воздухе, его слова начинались тепло, но гасли на полпути, превращаясь в сухое «как ты?» или «ты не устала?».

Я отвечала коротко, почти холодно, потому что не могла иначе: нас разделила пролитая им кровь.

Но, с другой стороны, кровью же мы с ним и были связаны. Нас связал маленький человек, не виновный ни в чьих грехах — наш общий ребёнок.

И это противоречие разрывало моё сердце пополам.

Я много времени проводила в саду. Не только потому, что ребёнку требовался кислород, но и потому что стены нового дома давили на меня изнутри. Так было и в тот день. Я шла медленно, положив ладонь на живот — чувствуя, как внутри тянет. Врачи уверяли меня, что всё в порядке, что моё состояние — это просто напряжение...

Напряжение! Они не понимали, насколько мягко это слово звучит по сравнению с тем, что на самом деле внутри меня происходит.

Прогуливаясь, я прошла мимо гаражей — огромных металлических боксов с тяжёлыми дверями, где в ряд стояли роскошные машины старика, которые принадлежали теперь Шаху.

Я не собиралась подслушивать. Просто проходила мимо, в тот момент, когда услышала его имя — ещё недавно такое любимое, а теперь ненавидимое мною до дрожи.

Они говорили об Артуре.

Я замедлила шаг. Потом остановилась, прижалась к стене.

— Он всё разрушит, — сказал один. Голос у него был низкий, хриплый. — Ты видел, кого он выгнал? Ему плевать...

Второй нервно сплюнул на землю.

— Система держалась на старике. А этот… — он понизил голос. — этот парень — чужак. Предатель. Его уважали только потому, что старик его растил как сына. А теперь… кто он для нас?

Первый ухмыльнулся — тихо, зло.

— Он наш лидер, если ты забыл.

— Лидер?

Тот засмеялся так, что у меня по коже побежали мурашки.

— И что ты предлагаешь? — спросил первый, уже более напряжённо.

— Я ничего не предлагаю, — произнёс второй, но его тон… тон говорил о другом. — Я просто говорю: если он продолжит рубить головы всем подряд… рано или поздно кто-то решит, что его голова должна тоже полететь.

Я почувствовала, как у меня подкашиваются колени, и схватилась за холодную стену гаража, чтобы ничем не выдать себя.

— Ты думаешь, у кого-то хватит смелости тронуть его?

— Хватит. Поверь мне…

Они на секунду замолчали. И в этой тишине я слышала только собственное сердцебиение — учащённое, горячее, болезненное.

Потом второй добавил:

— Если честно, я удивлён, что он вообще ещё жив. Но, видимо, недолго осталось.

Я закрыла глаза. Меня будто ударило током.

— Да, он слишком многое меняет. Половину старых связей уже отрезал. Ещё немного — и все эти люди начнут работать не на нас, а против. А кто будет отвечать? Мы же и будем!

— Ты думаешь о том же, о чём и я? — спросил первый.

— А что ещё остаётся? Если он разрушит систему — нас раздавит вместе с ней. Иногда менять лидера полезно. Для всех.

Я почувствовала, как леденеют пальцы. Как по спине пробегает дрожь, которая не имеет никакого отношения ни к холоду.

Да, я знала, что вся банда настроена против нового лидера. Но одно дело знать, и совсем другое — слышать, как они строят конкретные планы.

Я вслушивалась дальше, уже почти не дыша.

— Он слаб перед ней, — тихо добавил один. — Перед девчонкой. Беременна она… это не секрет. А значит, у него есть слабое место.

— Да. А любой, у кого есть слабость, рано или поздно падёт.

И в этот момент я развернулась и поспешила прочь — сначала быстро, потом почти бегом.

Я не понимала, что со мной происходит. Злость? Страх? Паника? Да, всё это было. Но было что-то ещё более страшное — то, о чём я не имела права думать.

Я ненавидела Шаха, да. Эта мысль была ясной, чистой, прямой, как лезвие, и не нуждалась в оправданиях. Мне было за что его ненавидеть.

Но…

Но мысль о том, что его могут убить, вызвала у меня такую волну тошноты, что я едва удержалась, чтобы не согнуться пополам.

Я остановилась у дверей дома, прижала ладонь к животу, и сказала себе: Ты просто боишься за ребёнка. Ты не хочешь, чтобы он остался без отца. Ты просто не хочешь повторения собственной истории.

Но сердце — сердце билось так, будто знало что-то другое.

И тогда я разозлилась на себя. Злость — единственное, что меня спасало. Единственное, что удерживало от признания в том, чего я всё ещё не могла признать.

Нет, я не была готова признать, что ненависть — это не единственное чувство, которое я к нему испытывала. Но и молча смотреть за тем, как ему готовят погибель, я, увы, не могла.

Я сидела за огромным столом — пустым, как весь этот дом. Еда передо мной давно остыла. Я не собиралась есть, даже не пыталась — кусок не лез мне в горло. Я просто ждала. Ждала, когда он появится.

Однако, когда наконец раздался звук открывающейся двери, я вздрогнула — было уже далеко за полночь, и я успела даже немного задремать. В комнату осторожно, почти крадучись, вошел Артур. На мгновение я увидела на его лице ту усталость, которую он обычно скрывал не только от меня, но и от всех: тени под глазами, жёсткая линия рта, напряженные плечи, согнувшиеся будто под тяжестью невидимых грузов. Он остановился на пороге столовой и нахмурился — не сердито, а скорее удивлённо, почти растерянно.

— Ты всё ещё не спишь? — спросил он тихо.

— Я ждала тебя.

Несмотря на то, что у меня было более чем достаточно времени, я не успела придумать другой, менее откровенный ответ, поэтому просто сказала, как есть.

Его быстрый, оценивающий взгляд скользнул по столу, по остывшим блюдам, по моему напряжённому лицу.

— Ждала меня? — его голос чуть дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Аврора, тебе нужно отдыхать. Это было не обязательно…

— Садись, — перебила я. — Нам нужно поговорить…

Он колебался всего секунду, потом опустился на стул напротив и медленно придвинул тарелку к себе. Его руки чуть дрожали — от усталости или от того, что он впервые за долгое время сел со мной за один стол. Он начал есть молча, словно боялся спугнуть этот хрупкий момент обыденной жизни, который уже очень давно не был нам доступен.

Я смотрела на него внимательно, будто видела впервые. И сердце ныло.

Ныло от того, что он не был для меня чужим. Я вглядывалась в черты, которые знала слишком хорошо: привычный наклон головы; то, как он отодвигал локтем тарелку чуть в сторону, освобождая пространство; как приподнимал бровь, когда что-то хотел спросить, но боялся услышать ответ. Все эти мелочи, которые я любила в нём.

Любила или… До сих пор люблю? Это самый страшный вопрос, который вставал передо мной, и ответа на него я не знала.

Но я точно знала другое: мысль о том, что однажды он может не вернуться, что все эти милые моему сердцу черты исчезнут навсегда — делала дыхание тяжёлым, будто камень лежал в груди.

Я не хотела, чтобы мой ребёнок рос без отца. Увы, благодаря Шаху и приказу старика, я узнала, каково это — жить с пустотой, которую никто и никогда не сможет заполнить. И я не желала этой пустоты своему ребёнку, даже если его отец — человек, которого я ненавижу.

Или всё ещё люблю? Я больше ничего не понимала…

— Ты устал, — сказала я тихо.

Он поднял на меня глаза — и в этот миг в них не было ни силы, ни власти, ни той холодной уверенности, которая всегда пугала окружающих. Только усталость. И что-то ещё… будто робкая надежда.

— Да, — просто ответил он. — Но я рад, что ты здесь. Рад, что ты ждала меня…

Я почувствовала, как внутри меня что-то дрогнуло и отвернулась, чтобы он не увидел, как сильно меня задели его слова.

Я не простила его. Не могла.

Но мысль о том, что он может исчезнуть — что его могут убрать свои же, отдавала тошнотворной, слепой паникой.

— Что-то случилось? — спросил он тихо. — С тобой, с ребёнком…

Я вдохнула, пытаясь собрать себя.

— Нет. С нами всё хорошо. Но сегодня я случайно услышала разговор… Они говорили о тебе. Что… что тебя нужно убрать, пока ты не уничтожил всё, что строил старик.

Шах медленно поднял голову. Мы снова встретились взглядами.

— Ты… волновалась за меня? — спросил он таким тоном, словно это был самый важный вопрос в его жизни. Словно всё зависело от моего ответа.

Я хотела солгать. Сказать, что нет, что мне всё равно. Промолчать, в конце концов.

Но я вспомнила, как он стоял в дверях, уставший до боли. Как ел, не поднимая глаз, будто давно забыл вкус еды. Как где-то там, в тёмных коридорах своей новой власти, он каждый день рисковал жизнью.

И слова сорвались с губ:

— Да.

Он замер. Его взгляд стал живым, тёплым — таким, каким он давно не смотрел на меня. От этого взгляда повеяло солнцем и морской водой — именно так он смотрел на меня каждый день, который мы провели в нашем укрытии.

— Аврора… — начал он.

Но я подняла руку, останавливая.

— Не думай, что это хоть что-то значит, — сказала я тихо. — Я не простила тебя. И не уверена, что когда-нибудь смогу. Ты всего лишь... всего лишь отец моего ребёнка. Не больше. И я не хочу, чтобы он рос без отца.

— Это уже… очень многое, — прошептал он. — Больше, гораздо больше, чем я имел право надеяться.

Я отвернулась, потому что в его голосе было слишком много боли, а моя собственная боль подступила слишком близко.

Впервые за долгое время — я не чувствовала к нему ненависти. Только страх. Страх потерять того, кого всё ещё не решалась назвать своим.

— Твои люди недовольны, — продолжила говорить я. — Они считают, что ты рушишь всё, что стояло десятилетиями. Что ты слаб из-за меня.

Он снова напрягся — так, что я почувствовала эту волну напряжения даже на расстоянии. На этот раз его глаза вспыхнули чем-то очень опасным. Там была ярость — не на меня, а на тех, кто посмел говорить за его спиной.

— Кто? — спросил он глухо.

— Не знаю. Я не видела их лиц, только силуэты. Просто знай: они пока ещё боятся тебя, но страх легко превращается в ненависть.

Он провёл рукой по лицу — медленно, с каким-то почти болезненным усталым жестом.

— Я знаю. Всё, что ты сказала, для меня не секрет. Но пока они слушаются — я должен успеть сделать то, что задумал. Я обещал себе разрушить проклятую империю старика.

Он замолчал. И в этой внезапно настигшей нас тишине я увидела его таким… одиноким.

И меня снова обожгло — не жалость, нет, — а какая-то сложная вакханалия чувств. Я ненавидела его. Но мысль о том, что кто-то может прервать его жизнь — вызывала ужас.

И я не знала, что с этим делать.

Я знала одно: опасность совсем рядом. Она дышала за дверью. Она наблюдала за нами.

Она ждала момента.

Рано утром Артур уехал. Я же, как обычно, вышла прогуляться во двор после завтрака — мне всё время казалось, что в комнате слишком мало воздуха. Ребёнок толкался внутри, требуя больше кислорода. Огромный дом был странно притихшим, как будто затаил дыхание в ожидании неизвестно чего.

Я хотела просто пройтись вдоль забора, не отходя далеко — как вдруг из-за угла вышли двое и направились прямо на меня. Тот самый безличный тип людей, которые мгновенно вызывают настороженность: широкие плечи, одинаково сжатые челюсти, взгляд, не задерживающийся ни на чём.

— Аврора, мы должны вас увезти отсюда. Немедленно, — сказал мне один из них.

Я остановилась. Внутри всё дрогнуло. Этот тон… он не был угрозой, но и заботой там не пахло.

— Зачем? — спросила я. — Шах об этом знает?

— Это его приказ, — быстро сказал второй. — Нужно вас увезти. Прямо сейчас.

— Куда?

— В безопасное место. Шах узнал о заговоре. И… — он запнулся, — он не хочет подвергать риску ни вас, ни ребёнка.

— Но почему он не сказал мне сам об этом?

— Ему некогда, — сухо ответил второй. — Он разбирается с людьми. Но велел передать, что вы должны довериться нам и немедленно уехать.

— Если он узнал о заговоре, — сказала я, медленно отступая на шаг, надеясь выиграть время, — почему он не прислал кого-то, кому я… хоть немного могла бы доверять? Почему не приехал сам? Это невозможно!

Они переглянулись — слишком быстро, слишком нервно.

И тогда я ясно поняла: они врут. В первые минуты, на волне паники, я еще могла бы поверить им. Но стоило немного пораскинуть мозгами, как всё стало слишком очевидно. Я не могу им доверять. Вокруг Шаха — одни враги.

Первый мужчина сжал губы, второй нахмурился. В воздухе возникла нервная дрожь — та, что предшествует резкому движению, вспышке. Я почувствовала, как внутри всё напряглось, как рука сама легла на живот, защищая его.

— Аврора, — начал снова говорить первый, и в его голосе уже не было прежней наигранной мягкости. — Это не обсуждается. Шах приказал.

Я медленно покачала головой.

— Не верю.

— Это приказ! — рявкнул второй. — У нас нет времени на уговоры! Он узнал о заговоре. Ему угрожают. И тебе. Он хочет перевезти тебя в безопасное место! Ты понимаешь это или нет, дура?

Я не двинулась с места. Просто смотрела на них, и что-то холодное, ледяное расползалось по спине.

— Почему он не сказал мне сам?

— Некогда объяснять, — первый повысил голос, и в нём прозвучала раздражённая грубость, которой не было секунду назад. — Ситуация критическая. Хочешь, чтобы было хуже?

Я бессознательно отшатнулась назад.

— Не верю, — твёрдо повторила я. — Он бы предупредил.

Эти двое снова переглянулись. Они как будто они не думали, что я буду сопротивляться. Явно рассчитывали на испуганную, сломанную девочку. Но я всё ещё умела чувствовать опасность кожей.

— Мы должны увести вас, — сказал первый жёстко. — Немедленно. Нам нельзя терять ни минуты. Если вы не поедете добровольно, нам придётся…

Он не договорил. И не нужно было. Я сразу всё поняла.

И мысль — яркая, резкая — вспыхнула в голове: Шах не прислал бы их, не прислал бы людей, которые меня пугают. Он сам не доверял им. И, конечно, он не мог доверить им меня. Если бы действительно хотел меня спрятать — пришёл бы сам. Его бы ничто не остановило. При любых обстоятельствах он нашёл бы способ.

— Я никуда не поеду, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Передайте Шаху, что я жду его. Только его.

Я хотела развернуться и бежать обратно в дом, но второй оказался ближе, чем я думала. Всё произошло за секунды. Я попыталась отпрянуть, но мне не позволили даже дёрнуться — подхватили под локти и потащили. Резкий рывок, чья-то рука оказалась на моём лице, мне закрыли лицо какой-то тряпкой. Раздался мой собственный короткий вскрик, который тут же заглушила чужая ладонь.

Любое резкое движение отзывалось болью внизу живота, как будто тело предупреждало: не вздумай сопротивляться. Я не могла бороться так, как боролась бы раньше. Силы уходили в другое — в отчаянную попытку не навредить малышу, не спровоцировать ничего резкого.

Меня толкнули. Хлопнула дверь. Машина сорвалась с места так резко, что меня ротбросило в сторону.

Когда я пришла в себя, машина уже ехала. Я лежала на полу, руки были стянуты жесткой веревкой. Тряска дороги отдавалась в живот, и я пыталась дышать ровно, хотя внутри поднималась волна паники — за ребёнка. За крошечную жизнь, которая ещё даже не знала, что такое мир, но уже была в центре чужой жестокости.

Кто-то сидел рядом — я слышала только дыхание. Потом голос, который рявкнул на меня:

— Лежи тихо.

Я не ответила. Даже не подняла головы — боялась, что любое движение отдастся болью, что любое слово спровоцирует их.

Голоса стали приглушёнными, но всё равно слышными.

— Он точно приедет один?

— Конечно приедет. Он за неё удавится.

— Теперь его можно брать голыми руками...

— …с ней он сдаст.

— …выберет женщину, а не власть.

— …главное, чтобы она не потеряла ребёнка, иначе смысла не будет…

Я стискивала пальцы, пытаясь не выть от ужаса.

До меня наконец-то дошло, почему это всё произошло именно сегодня. Они подслушали! Подслушали наш вчерашний разговор за столом… мои сомнения, страхи, слова о том, что Артуру грозит опасность… всё, что я сказала, думая, что мы одни. Как я могла забыть о том, что в таких домах даже у стен есть уши?

Вот почему решили действовать сразу, прямо сейчас. До того, как Артур смог бы хоть что-нибудь предпринять…

Горло болезненно сжалось. Такой вины я ещё не знала — парализующей, как ледяная вода, захлестнувшая до самой макушки.

Машина остановилась, меня резко вытолкнули наружу — грубо, так, как кидают вещь, а не человека. Провели куда-то вниз по ступенькам, в тёмное помещение, посадили на стул, руки развязали лишь затем, чтобы снова связать их спереди. Сорвали с головы мешок.

Я подняла голову и увидела их.

К тем двум мужчинам, которые уговаривали меня, добавились ещё несколько членов банды. Лица — серые, уставшие, злые.

Я пыталась дышать медленно, но внутри всё сжималось, волнами отдавало в живот — не острой болью, нет, просто тяжестью, тревогой. Я гладила ладонями живот, будто могла таким образом успокоить ребёнка, который еще ничего не понимает, но чувствует мой страх.

— Вы... вы не должны вмешивать ребёнка... — выдохнула я.

— Должны, — отрезал старший. — Потому что он — слабое место. Его единственное слабое место.

В этот момент я не думала о себе. Только о маленьком. И о нём — об Артуре.

О том, что он точно сюда придёт. В ловушку, которую построили из моей же неосторожности.

И если с ним что-нибудь случится — я никогда себе этого не прощу.

В этот момент один из похитителей взялся за телефон.

— У нас твоя женщина, — сказал он в трубку. Я видела, как он улыбается. — И твой ребёнок…

Не знаю, что Артур почувствовал в этот момент. Но внутри меня всё рухнуло.

Потому что теперь это было необратимо.

Потому что теперь он придёт.

Потому что даже если я ненавидела его — я не хотела, чтобы он шёл к смерти.

А он… уже шёл.

Шах

Когда телефон завибрировал в кармане, я проигнорировал — мне было не до него. Но телефон завибрировал второй раз — резко, настойчиво.

Я снял перчатку, разблокировал экран — и будто упал в ледяную яму.

«Твоя женщина у нас...»

Столько лет меня учили не реагировать ни на угрозы, ни на ультиматумы. Учили видеть ловушки, не спешить, не выдавать страх. Но в тот момент я едва не выронил телефон. И едва не лишился рассудка…

Целый мир сузился до одной точки — до короткой, наждачно-резкой фразы, которая могла означать только одно: они добрались до неё.

Как я вообще мог оставить её одну? Как я вообще мог подумать, что у меня впереди ещё достаточно времени для того, что всё исправить?

Каким же самонадеянным идиотом я был!

Мой напарник, Кочар, который стоял рядом, сразу понял, что случилось что-то страшное по моему мертвенно-бледному лицу.

— Шах… — позвал он. — Что-то не так?

— Они украли Аврору…

Он тихо выругался.

— И что ты теперь будешь делать?

— Я еду. Прямо сейчас…

— Стой, это ловушка! Я соберу людей, и мы…

— Нет, — оборвал я его.

— Ты не поедешь один, — начал он, но я поднял ладонь.

— Они сказали, что я должен быть один, значит, я буду один.

Кочар посмотрел на меня как на безумца.

— Но они только этого они и ждут… Они тебя просто прикончат.

Я вспомнил, как Аврора смотрела на меня вчера за ужином — словно действительно волновалась за меня. Вспомнил, как она сжала мою руку в больнице, когда впервые услышала сердцебиение ребёнка. И как сразу отдёрнула руку, будто обожглась.

Она ненавидит меня. Она не верит мне. Она, возможно, никогда меня не простит.

Но она была той, ради кого я уже не мог жить так, как жил раньше.

Я заслужил её страх. Заслужил её отвращение. Заслужил её ненависть.

Но я всё ещё безумно, безрассудно, безгранично её люблю.

— Шах, — Кочар снова попытался остановить меня. — Если ты поедешь один, мы останемся без главы. Это именно того, чего они хотят. Ты же знаешь, на что они способны…

Но я уже спешил к выходу. Спустился вниз, прошёл мимо людей, которые собрались в холле, будто хотели преградить мне путь. Это были одни из немногих, кто действительно поддерживал меня.

— Дай приказ! — бросил мне один из них. — Поедем вместе!

— Я поеду один.

Они начали спорить, уговаривать, говорить о ловушке, о рисках. Но я всё это уже не слышал.

Я сел в машину.

Пальцы дрожали на руле. Я ненавидел эту дрожь. Ненавидел свою слабость. Я много лет жил так, словно смерть — лишь один из возможных вариантов дня.

Но сейчас умирать было нельзя.

— Держись, — я сказал это вслух, несмотря на то что знал, что Аврора меня не услышит. — Я еду…

Выжал газ до пола и поспешил туда, куда её увезли. Старик любил свои заброшенные склады на окраинах — места, куда не доберётся полиция, где не услышат крика, где никто не задаст лишних вопросов.

Я ехал быстро, почти на автопилоте, не чувствуя дороги. Ночь сгустилась, превратилась в плотный чёрный туннель, ведущий меня в одну-единственную точку — к ней.

Когда я остановил машину, руки дрожали от ярости, которую я из последних сил удерживал внутри. На открытой площадке стояло несколько машин. В полутьме маячили силуэты.

— Оружие на землю! — крикнули они, едва я вышел из машины.

Я выбросил пистолет без единого возражения. Потом — нож. Потом ещё один.

— Этого достаточно? — спросил я, подняв руки вверх.

— Ещё как, — хмыкнул один из них. — Готов расстаться со своей властью?

Я смотрел на них и думал только об одном: Аврора где-то за этими стенами, испуганная, замёрзшая… и совершенно одна. И тогда я ответил так спокойно, что сам себе не поверил:

— Да. Отпустите её.

Они переглянулись — удивление мелькнуло на их лицах, как вспышка. Не такого они ждали от меня. Не этой моментальной капитуляции. Не этой предельной честности.

— Ты… серьёзно? — один шагнул ближе. — Отказ от власти. Прямо сейчас. Признай, что сдаёшь всё. Всю импер…

— Где она? — перебил я. — Прежде чем говорить о власти, я хочу её увидеть!

Ему не понравилось, как звучал мой голос — слишком твёрдо, слишком уверенно для того, кто пришёл без оружия. И он ударил.

Удар был резким, злым, выверенным — но я даже не качнулся. Только подбородок дёрнулся в сторону, и вкус крови наполнил рот металлическим жаром.

— Ты не понял, — прошипел он. — Ты уже никто. Если не подпишешь отказ — мы…

— Я спросил, где она, — повторил я. — Мне нужно её увидеть!

На этот раз они ударили вдвоём. Плечо. Рёбра. Живот. Всё это по очереди вспыхнуло. Звон в ушах стал оглушительным.

Я вытер кровь тыльной стороной ладони и снова поднял на них взгляд. Ни ярости, ни страха в нём не было — только ледяная решимость.

Следующий удар был под дых — достаточно сильный, чтобы согнуть меня пополам и заставить воздух вырваться из лёгких.

— Откажись от власти, — сказал один из них. — Или умрёшь здесь.

Я улыбнулся.

— Я уже отказался. От всего, кроме неё.

Выстрелы прозвучали резко — как внезапно обрушившаяся на нас гроза. Верные мне люди всё-таки последовали за мной. Несмотря на запреты, несмотря на приказы, несмотря на страх. Завязалась перестрелка. В мгновение ока я схватил свой лежащий на земле пистолет и начал яростно отстреливаться.

Я не видел Аврору — но только и мог думать о том, чтобы они не ранили её, не тронули, не позволили ей испугаться сильнее.

Меня всё-таки достали. Левое плечо обожгло огнём, и я упал на колени. Перед глазами поплыли огни.

Когда всё закончилось, ко мне кто-то подошёл, кто-то начал что-то говорить, попытался приподнять. Но я уже не различал лиц и не слышал голосов — потому что одной ногой был на том свете.

Я видел только её — она стояла в нескольких шагах от меня, бледная, с растрёпанными волосами, с уже заметно округлившимся маленьким животом. Что это? Неужели видение, мираж, который мне суждено увидеть перед смертью?

Но она подошла ближе. Живая, тёплая. Беременность делала её более хрупкой — и более сильной одновременно. Она опустилась рядом, коснулась моего лица — неловко, будто боялась причинить боль. Её пальцы были холодными, как снег, но от этого прикосновения внутри всё расплавилось.

Я чувствовал, как по лицу течёт кровь — тёплая, вязкая. Но всё это было неважно.

Потому что она была рядом.

Я хотел успеть сказать ей многое — что я не боюсь умереть, если это спасёт её. Что я не прошу прощения, которого не достоин. Что прошу только одного: чтобы она жила. И ради этого — я готов умереть ещё тысячу раз.

Но на всё это у меня уже не хватило сил.

Я сидела в тёмной комнате за грубой деревянной стеной, в которой были узкие щели — через них я и могла наблюдать всё происходящее во дворе. Внутри у меня всё онемело. Часть меня отчаянно пыталась сохранить силы для ребёнка, но другая часть… Всё в ней рушилось, ломалось.

Шах стоял перед ними безоружный и очень спокойный.

Как будто он пришёл сюда не на переговоры, а на собственную казнь — и смирился с этим заранее.

Но когда один из толпы шагнул вперёд и ударил его, всё внутри меня оборвалось. Шах тут же выпрямился, как будто внутри него стояла пружина, которая не позволяла ему упасть. Но следующий удар был сильнее. А за ним последовал ещё один, и ещё…

Смотреть на это всё было невыносимо. Так же больно, как если бы били меня саму…

— Артур!

Крик вырвался прямо из солнечного сплетения, оттуда, где прячутся самые страшные и самые честные чувства. Я никогда не думала, что могу так кричать — пока не увидела его там, в нескольких метрах от меня, согнувшегося под ударами, но всё равно упрямо держащего спину, показывая, что его невозможно сломить.

Он поднял голову. Услышал, узнал мой голос.

И в этот момент началось. Раздались другие звуки — быстрые шаги, выкрики команд, нарастающая суматоха, паника. Хлопки, от которых у меня заложило уши.

Грохот. Крики. Хаос.

В первое мгновение я решила, что это конец — для всех нас, разом. Мир раскололся на сотни осколков, всё вокруг смешалось, и я уже не понимала, кто в кого стреляет. Я не понимала ничего...

И только повторяла про себя одно и то же, как заклинание:

“Пожалуйста. Пожалуйста, только не он. Не забирайте отца у ребёнка… Не забирайте его у меня… ”

В какой-то момент стало тише.

— Откройте! — закричала я. — Я здесь!

Замки клацнули. Дверь распахнулась, свет хлынул внутрь, и я вздрогнула, ослепленная. В комнату ворвались люди — и каким-то шестым чувством я поняла: свои.

Кто-то из них подбежал ко мне, освободил от пут, и я, наконец, вырвалась наружу и увидела его.

Он лежал на боку. Лицо в тени. Дыхание — едва заметное.

Я рухнула рядом с ним.

— Артур… — позвала я его мягко, почти нежно, совсем как раньше. — Ты слышишь меня?

Он не отвечал.

— Дыши, — умоляла я. — Пожалуйста, дыши… ради меня… ради него… ради нас, умоляю!

Я потянулась к нему, обняла его за плечи, пытаясь удержать, согреть, вернуть.

Все те чувства, что преследовали меня последние недели — страх, ярость, отвращение, исчезли в одно мгновение. Будто кто-то вырвал из меня корни ненависти без анестезии — и оставил только пустоту, которая мгновенно заполнилась страхом его потерять.

Потом был серый коридор больницы, запах антисептика и неотвратимое ожидание, тянущееся сутками. Я сидела, почти не шевелясь, словно любое движение могло нарушить хрупкое равновесие между жизнью и смертью, в котором завис мой любимый. Мне казалось, что, если я пойду за водой или на миг прикрою глаза — он исчезнет окончательно, и от него не останется ничего.

Врачи не давали конкретных прогнозов, но я слышала между строк: он очень близко к тому, чтобы не вернуться. И я сидела здесь с этим знанием, будто с ледяным камнем под сердцем, но ни на миг не теряла надежды.

Он лежал на белых простынях, безжизненно бледный, с бинтами на груди, ссадинами на лице, заштопанной кожей над бровью. Мне казалось, что я вижу другого человека — не того, с кем когда-то целовалась ночью на песке, не того, кто нес меня на руках в спальню. Но и не того, кто скрывал от меня самую страшную правду. Передо мной лежал человек, который прошёл через ту самую грань, после которой уже не остаются силы держаться за маски.

Я смотрела на его неподвижные пальцы — те самые, что когда-то касались меня так бережно, будто я была из стекла — и понимала, что вся моя ненависть и кровная обида … Всё это вдруг стало таким далеким от сегодняшней реальности.

Я не плакала. Слёзы закончились уже на этапе крика, когда я беспомощно наблюдала за тем, как его бьют. Сейчас во мне было тихо. Так тихо, что меня саму это пугало.

Я смотрела на его лицо, и память услужливо подкидывала мне картинки, которые я так упорно пыталась уничтожить в себе последние недели. Но наше прошлое было слишком светлым, слишком живым, чтобы исчезнуть навсегда. Наш отель у моря, где по утрам пахло кофе и влажным песком. Тепло его тела рядом со мной, когда я засыпала. Его взгляд, в котором было слишком много нежности — совсем не похожий на тот, что он показывал миру. Его руки, которые тогда были просто руками любимого мужчины, а не человека с тёмной историей.

И одновременно с этим в памяти всплывало всё то, что лежало между нами каменной плитой: кровь, которую он носил на руках. То, что он пытался скрыть правду. Тень моего отца, которая стояла между нами с самого первого дня, хотя я ещё не знала об этом.

Всё это было так болезненно во мне переплетено: моё желание отвернуться от него и моё желание, чтобы он открыл глаза. Моё отчаяние из-за прошлого и моя паника от мысли, что у нашего общего будущего может не остаться шанса.

Я накрыла его руку своей. Осторожно, хотя знала, что он вряд ли что-то почувствует. Просто хотелось уцепиться за подтверждение, что он здесь, что он не исчез, не растворился в этой больничной тьме.

— Зачем ты это сделал… — прошептала я, не рассчитывая, что он услышит. — Зачем ты пошёл туда один…

Ответа не было, но я и сама знала. Он сделал это потому, что не мог иначе. Потому что для него я была чем-то большим, чем жизнь. Большим, чем власть. Большим, чем моя к нему ненависть.

Нет, он не был чудовищем. Он был человеком. Сломанным, израненным, перепутавшим границы добра и зла задолго до времени, когда наши пути пересеклись. Он делал страшные вещи, но он не был монстром. Монстры не любят — а он… любил. Так отчаянно, так безоглядно, как будто это была единственная его способность, которую жизнь у него не отняла.

А я не могу продолжать жить, цепляясь за одну только ненависть.

Это всё ещё был не мир, не прощение, не избавление от боли. Это был лишь хрупкий мостик. Но я наконец почувствовала, что он есть.

Только бы он выжил… Иначе даже в этом возможном прощении не будет вообще никакого смысла.

Когда его пальцы дрогнули — едва заметно — я не сразу поверила. Но потом его грудь начала вздыматься сильнее. Голова чуть повернулась.

Я замерла — боясь спугнуть надежду.

Он медленно открыл глаза. Я видела, как ему больно. Как тяжело возвращаться из той тьмы, куда он ушёл. Он дышал рвано, цепляясь за воздух, и несколько секунд не мог сфокусировать взгляд.

А когда у него это наконец получилось, и он увидел меня — в его лице появилось что-то очень хрупкое, живое, радостное. Взгляд его мгновенно просветлел.

— Ты… жива? Ты в порядке? — прошептал он еле слышно, и я почувствовала, как что-то внутри меня ломается, рассыпается, распадается на части, освобождая место для чувства, которое я самой себе запретила. Слишком большого, чтобы назвать это каким-то одним словом. Слишком огромного, чтобы от него отказаться.

И тогда я заплакала — впервые за всё то время, что я провела в больнице в ожидании, когда Артур придёт в себя.

Я плакала о том, что мы потеряли. О том, что ещё можно спасти. И о том, что всё это время я упрямо делала вид, будто ненависть — единственное, что во мне осталось.

Я не пыталась как-то оправдать его. Не пыталась простить. Я просто была рядом. Потому что именно здесь было моё место. Здесь осталась моя душа.

Он приходил в себя очень медленно. Слишком медленно, чтобы я могла выдержать это спокойно. Я видела, как ему трудно дышать, как он морщится, когда пытается чуть повернуться, как его рука — та самая, сильная, твёрдая, неумолимая — теперь дрожит, если он держит стакан с водой дольше нескольких секунд. И каждый раз, когда я замечала эту дрожь, что-то внутри меня странно отзывалось — смесь жалости, боли и непрошеного, нелепого тепла.

Он почти не говорил первые дни. Его тело восстанавливалось медленно, но самый тяжёлый процесс происходил не под бинтами. Я чувствовала — он возвращается не только из боли, но и из глубоко душевного разлома.

Когда он уже мог приподниматься, садиться на кровати, опираться спиной на подушки, он сразу же вернулся к делам. Я стала невольной свидетельницей его коротких, сдержанных разговоров по телефону.

Он перестраивал всё. Рвал связи, которые держали его большую часть жизни. Закрывал подпольные каналы, прощался с влиятельными людьми, ломал старые схемы. Отдавал свою власть тем, кому она действительно была нужна.

Однажды он признался мне:

— Я думал, что никогда не смогу выйти из этого. Но мне дали шанс… И я изо всех сил держусь за него.

Я смотрела за тем, как он восстанавливался. Как сначала делал несколько шагов по палате, держась за специальную перекладину, как потом начинал потихоньку ходить вдоль стены. Каждое движение давалось ему с трудом, но я не видела в нём прежней агрессии к собственным слабостям. Он не злился, не торопил себя. Он будто проживал своё тело заново — принимая, что даже сила может быть уязвимой.

Когда его выписали из больницы, мы почти сразу же уехали в тот самый дом, который всё это время ждал нас в наших мечтах. Мы вернулись туда, где когда-то были счастливы — к морю, которое помнило наши объятия. Я не знала, правильно ли это, но именно здесь мы собирались строить нашу новую жизнь. Мне казалось, что здесь, среди спокойных волн и подслеповатого вечернего света, который мягко ложился на стены скромного домика, я наконец смогу услышать себя. И родить нашего ребёнка.

Тень боли всё ещё ходила за Артуром, но уже не определяла его. И я впервые увидела, как он по-настоящему расслабляется: медленно, почти неуверенно, как человек, который впервые после долгого страха разрешил себе чуть-чуть выдохнуть.

Он стоял на террасе, смотрел на воду и прислушивался к шуму волн так же, как раньше к шагам врагов. Но теперь его лицо было другим. Без прежней напряжённости, без внутренней готовности к удару. Он выглядел… освобождённым.

— Этот мир больше не держит меня, — сказал он.

И я услышала в его голосе тихую радость. Не громкую, не победную — а ту, которую испытывает человек, которому вернули утраченный воздух.

Я долго боялась тишины, которая поселилась между нами после больницы — тишины, в которой каждый из нас слышал собственные мысли слишком ясно. Артур почти не говорил, и это новое в нём поражало больше всего: человек, которому подчинялись десятки, теперь, казалось, боялся нарушить мой хрупкий покой одним неправильным словом. Поначалу я тоже почти не разговаривала с ним. Только короткие фразы — о еде, о погоде, о том, что нужно купить что-то для малыша.

Однажды вечером, когда солнце почти скрылось за линией горизонта, я сидела на ступеньках, чувствуя лёгкие движения малыша внутри.

И почему-то именно в этот момент я поняла: всё это время я держала в себе не только боль утраты и обиды, но и страх того, что если я отпущу эту боль, то окажусь беззащитной. Что если позволю себе признать, что мне нужен Артур — то предам память о своём отце. Но, слушая шёпот волн и чувствуя в животе мягкое движение новой жизни, я почувствовала, насколько сильно я устала от ненависти. Не потому, что Артур заслужил прощение, не потому что я забыла то, что он натворил. Просто ненависть была слишком тяжёлой ношей. Она давила на меня так сильно, что не оставляла места для дыхания. И для новой жизни, которая уже готовилась появиться на свет.

Я не сказала, что прощаю. Я не сказала, что люблю. Но я сделала то, что раньше казалось невозможным: протянула к нему руку. И это стало началом нашей долгой дороги друг к другу.

Наша дочь родилась ранним утром — долгим, тяжёлым, почти бесконечным. Шах сидел в коридоре, не отходя ни на шаг. Я слышала, как он разговаривал с врачом; слышала, как он молился; слышала, как он повторял моё имя.

Когда мне положили на грудь маленькое тёплое тельце, я не смогла удержаться от слёз. Она была такой крошечной и беззащитной!

Шах остановился у порога, не решаясь подойти. Я жестом позвала его. Он остановился рядом с кроватью, посмотрел на ребёнка, и его лицо — суровое, привыкшее к жестоким решениям, к опасности и власти — вдруг стало таким светлым. А во взгляде появилось что-то неожиданно мягкое, неловкое, почти робкое. Благоговение. Нежность.

— Девочка… — прошептал он. — Наша малышка. Она… такая красивая.

— Да, — ответила я, поглаживая её крошечную ладонь, — и она никогда не станет частью… всего этого. Никогда. Поклянись!

— Обещаю, — сказал он тихо. — Больше не будет никаких наследников. Не будет империи, которая давит на всех. Я… — он с трудом сглотнул, — я хочу, чтобы она выросла в мире, где этого всего нет. И я сделал всё ради этого.

Я не ответила ничего. Раны прошлого не исчезли, не затянулись чудесным образом после того дня, когда он мог умереть из-за меня. Но льдинки в моем сердце очень быстро таяли.

Я чувствовала, как всё вокруг наполняется новым, очень важным смыслом. Я только что стала матерью — и пока что это слово было слишком огромным, чтобы вместиться в сознание полностью. Я держала её, крошечную, тёплую, удивительно прекрасную, и всё время повторяла про себя, будто боялась спугнуть чудо: она здесь, она моя. Наша!

И я протянула Артуру ребёнка. Он замер — словно боялся дотронуться. И всё же взял. Неловко, бережно, как будто держал в руках самый драгоценный, самый опасно-хрупкий предмет на земле.

Я смотрела на то, как он осторожно касается кончиками пальцев её крошечной щёки, и ощущала, как что-то внутри меня смещается, медленно, но необратимо.

Это не было прощением. Но это было началом — как тонкая нить, за которую нельзя тянуть слишком резко, чтобы не оборвать.

— Я устала ненавидеть, — сказала я тихо.

Он поднял на меня глаза — усталые, тёмные, удивлённые — и я увидела в них тёплый, тихий свет надежды.

Я слушала, как дышит моя девочка — ровно, спокойно — и понимала, что больше не боюсь будущего так, как раньше. Оно всё ещё было непредсказуемым, но уже не казалось тупиком. Во мне появлялась сила, которую я долгое время не могла найти.

И когда маленькая ладошка дочери — моей, нашей — потянулась к лицу Артура, я почувствовала, что, возможно, именно она и есть тот самый смысл, который мы неожиданно обрели в этой жестокой, полной потерь и опасностей истории.