Пластмассовый щелчок – резкий, как выстрел.

Клавиша упрямая, но палец отца упрямее.

Свет яростно залил комнату, не давая темени ни малейшей надежды укрыться под кровать, или забиться в уголок, или притаиться в складке одеяла.

– Рота, подъём! – в отцовском зычном голосе плеснулась весёлая власть.

«Первый возглас, репетирует…» – подумал Лука, не шевелясь.

Тимоша вскочил, как будто и не спал.

– Доброе утро, – пискляво-ласковое, и мальчик зашмякал пятками по полу. – С праздником!

– С праздником!

«Благословляется», – понял Лука, не размыкая век, которые кололо электричество, и слыша, как отец бормочет благодушно: «Во имя Отца и Сына…» и чмокает младшего в макушку.

– А с этим что?

– Он опять всю ночь читал, – Тимоша принял тот же насмешливый тон. – Я в три проснулся, специально на часы посмотрел, он ещё не спал… Говорю: «Лука, ты утром не встанешь».

Лука услышал, как приближается отец. Сейчас нагнётся, поцелует, щекоча мокрой бородкой, или начнёт слегка тормошить под хихиканье брата.

Он нехотя сел на кровати с закрытыми глазами и потянулся.

Он тянул руки вперёд со сжатыми кулаками, словно упираясь в невидимую стену.

Он знал всё, что сейчас увидит, открыв глаза.

Увидит, как улыбается отец, бодрый и прямой, русые, сырые, зачёсанные назад волосы, хвостик, перехваченный резинкой: ни одного седого волоска, хотя ему скоро пятьдесят. Длинное тело одето в чёрный подрясник с узкими рукавами; улыбаясь, он поводит плечами, как будто ему тесно. Папа худой. Он говорит, что священники бывают или худые, или толстые, потому что подолгу стоят и это влияет на обмен веществ.

Брат, голоногий худыш (может, тоже потому что много стоит на службах), в белых трусиках и белой маечке, с показной ловкостью заправляет и ровняет постель.

Комната – та же, что и всегда. Старый рассохшийся книжный шкаф, забитый до отказа, икеевская мебель: шкаф для одежды и друг против друга две кровати. По углам комнаты два одинаковых письменных стола, между ними – окно. На столе Луки, кроме ноута и мобильника, куча книг и тетрадей и белые спутавшиеся провода зарядок («Змеиное гнездо», – шутит папа).

На стенах – иконы, а в правом углу над кроватью Луки – деревянное распятие и вечно горящая лампадка.

У брата над изголовьем кнопкой приколот его детский рисунок: огромный жёлтый солнечный круг с красными буквами «ХВ» испускает во все стороны красные молниевидные лучи-стрелы, на которые наколоты коричневые рогатые и хвостатые фигурки бесов, замершие в мучительных изломах и изгибах.

Это Тимоша нарисовал в подарок родителям, однажды на Пасху.

Лука в детстве тоже много такого рисовал…

Он открыл глаза и, продолжая потягиваться, с вялой улыбочкой слабо махнул отцу, не торопясь вылезать из-под одеяла, силой воли утихомиривая неизбежную утреннюю проклятую тугую тяжесть. Лишь бы прыткий братик не подскочил и не сорвал покров…

Братик был занят: автоматично, как будто делая зарядку, крестился и кланялся, касаясь рукой пола, и негромко творил утреннее правило.

В приоткрытую дверь, боднув её и расширив проход, вбежала трёхцветная кошка Чича.

«Угаси разжение восстания телесного», – мысленно попросил Лука, зависая в облаке молитвенной фразы, и это сразу помогло.

Откинув одеяло, он нашарил тапки и шагнул под благословение.

– С праздником…

– С праздником…

Они порывисто расцеловались, троекратно. Влажные скулы отца освежали и бодрили. Кошка тёрлась об их ноги, кружа, мурлыча и пытаясь оплести собой.

– Молиться и мыться, – ласково сказал отец коронную фразу, в смешке его торжествовала всё та же весёлая власть, и вышел из комнаты.

Лука схватил подушку и швырнул в брата. Тот вскрикнул, жалобно, как подбитая птица.

Они пошли умываться. В пластмассовом стаканчике рядышком пёстро стояла вся их семья: две щётки – мамина, белая, и папина, синяя – уже мокрые и распушённые. Братья взяли свои: Лука – зелёную, Тимоша – красную, и начали чистить зубы: Тимоша над раковиной, Лука над ванной.

Он нагнулся и подставил рот под прохладную сильную струю воды, словно с ней целуясь, вымывая пену пасты, ополаскивая всё лицо, жмурясь от брызг. В голове крутилась почему-то песенка на английском: “I’ve been drinkin’, I’ve been drinkin’…”

Ему мнилось, что вода подыгрывает и подпевает чернокожей завывающей девице.

Тимоша как всегда прополоскал рот из чашки с кипячёной водой, он тщательно сплёвывал снова и снова и косился на брата, присматриваясь к шевелению его губ и горловым движениям.

– Эй! Ты чё?

Лука не слышал, упоённый шумом воды и внутренней песенкой. Пристальные глаза Тимоши обличительно расширились, он тронул брата за плечо.

Лука вопросительно смотрел на него вполоборота, продолжая целоваться с водой.

– Ты чё, глотаешь, что ли?

– Не глотаю, не ори! – Лука резко выключил кран и распрямился.

– Я видел, ты пил!

– Отстань!

– Я всё папе расскажу!

В ванную заглянула мать, нарядная, в шерстяном шоколадном платье и шёлковом голубом платке:

– Доброе утро, зайчики! С праздником!

– С праздником! – ответили разом оба, и тут же Тимоша возбуждённо продолжил:

– Он воду глотает.

– Я не глотаю… – Лука, комкая полотенце, утирал лицо.

Они были приучены не пить ни капли до причастия.

За спиной матери выросла фигура в подряснике:

– Что там у вас?

– Ничего, пап, – Тимоша уже звучал умильно, – поторапливаю его.

– Ты и себя поторопи! Выходить пора! Надя пишет, пробки везде…

Отец умел водить, но его возили – во избежание искушений, как загадочно говорил он сам. Лука часто воображал эти искушения, способные встать на пути священника, спешащего на литургию. Шаткий прохожий, всю ночь пробухавший, тенью скользнёт под колёса. Визг тормозов, общий крик… Неподвижное тело, из-под которого расползается лужа крови, в свете фар похожая на вино. А священнику кровь нельзя проливать. Нет, отцу было не до дороги, он, посуровев, готовился к службе и читал каноны из маленького ветхого иерейского молитвослова, надвинув на брови бархатную лиловую скуфейку.

За рулём как всегда сидела Надя, бледно-прозрачная блондиночка, миловидная вредина.

Охранница Каддафи – называл её про себя Лука, где-то вычитавший, что ливийского правителя охраняли боевые девственницы.

Надя была родом из Обнинска, там жили её родители, с которыми, как слышал Лука, она почти не общалась: они были нецерковными, переживали, что потеряли дочь и у неё нет личной жизни.

Когда-то Надя училась в Гнесинке, пришла петь в хор, быстро втянулась и решила посвятить всю себя батюшке. Лука не знал, сколько ей точно лет – могло быть тридцать, могло быть больше, – но выглядела она по-дюймовочьи юно и со временем не менялась, только подсыхала, черты её заострялись, и в этой законсервированной детскости он подозревал какую-то патологию.

В Москве Надя обитала в одной из комнат храмового дома причта. Когда Артоболевские переезжали на дачу, жила с ними.

В жизни Луки одновременно с матерью постоянно присутствовала и мачеха. Лука знал и чувствовал, что она не любит маму, и это взаимно, но ещё больше Надя не терпела других прихожанок. На самом деле мачех было несколько. За внимание отца Андрея и возможность опекать его быт боролись и соперничали. Ещё недавно ближайшей помощницей была Зина, которая потом обиделась на что-то и ушла из прихода.

С Зиной братьям приходилось нелегко, но Надя не жаловала их ещё больше, то обидно поучая, то подкалывая, то закладывая из-за любой провинности. Они платили ей тем же и, если у неё случался какой-то раздор с отцом, умело раздували ссору, стараясь вывести её из себя.

– Не долби, – потребовала Надя от Тимоши, который коленом нервно ударял по её креслу.

– Я не долбю, – возразил мальчик, снова стукнув.

– Тимофей! – отец Андрей обернулся к сыну, и тот испуганно замер.

Артоболевские жили на Таганке.

Миновав высотку на Котельнической, машина проползла по набережной вдоль стены Кремля, обогнула Боровицкий холм и, скользнув ближайшими переулками, остановилась в Староваганьковском.

Храм Святителя Николая, где отец Андрей служил одиннадцатый год, затерялся в самом центре города, заслонённый пышным, как свадебный торт, Домом Пашкова.

Надя высадила их у входа и повела машину чуть дальше, чтобы загнать в железные ворота, которые побежал открывать Тимоша.

В это апрельское утро храм казался только что нарисованным на сером ватмане, со своими жёлтыми стенами и железным светло-зелёным куполом. Он был влажен от тонкой мороси и недавно сошедшего снега, и влажно было всё вокруг – небо, асфальт, припаркованные машины, плитка тротуара, высоченная бело-серая каменная ограда с арочным входом. Фреска на храмовой стене ярко манила и будоражила непросохшей краской: сорок – Лука недавно пересчитывал: сорок ровно – обнажённых, в разноцветных набедренных повязках смуглых мучеников на ультрамариновом фоне.

Мама раздала деньги извечным нищим у калитки и поспешила к дому причта – проверить готовность праздничной трапезы.

Лука задумчиво следовал за отцом по кровавому, тёмному от сырости ковру, протянутому из открытых дверей храма до самой улицы. Ковёр для архиерея.

С порога их окружил строгий, глубоко въевшийся душноватый аромат, как будто эти лоснящиеся стены были не из мрамора, а из смёрзшегося ладана.

Они сняли верхнюю одежду в закутке, за свечным ящиком. Лука сменил ботинки на лёгкие штиблеты, любовно обитые мамой войлоком.

Обычно отца пытались задержать разговорами и просьбами, но в этот раз прихожане его не трогали – он стоял и негромко беседовал с людьми, которые сопутствовали высокому гостю.

Архиерея ещё не было, а они уже прибыли и облачились: несколько иподьяконов, дьякон и командующий парадом – горбоносый протоиерей с длинными волосами. «Архиерейская сволочь», – называл их папа шутливо за глаза. Так в старину говорили про тех, кого волок за собой архиерей.

Эти люди источали высокомерие и силу. Особенно Луке не понравился долговязый иподьякон, лет на пять его старше – тонкие губы, аккуратный пробор, – который секундно глянул на него и презрительно сморгнул.

Лука пошёл к алтарю бесшумным шагом по мраморным полированным плиткам.

Он шёл, чуя сладостный цветочный запах: крупные лилии сочно белели из высоких керамических ваз рядом с иконами… От этих цветов белоснежные своды и стены казались белее обычного.

Вообще, Лука мог бы пройти по храму с закрытыми глазами.

Он знал и помнил всё: заупокойный золотой Канон, где свечи шепчутся и тают отлетающими душами, и тусклый образ Богородицы в глубине киота, и мозаику, выложенную цветными острыми камешками в другом, малом, затенённом сейчас приделе, – смиренные Борис и Глеб на вздыбленных конях… И редкие – сумрачными проталинами – старинные росписи на выбеленных сводах. Лука с детства мог показать, где кто изображён, и рассказать историю каждой фрески.

Он шёл параллельно ковровой дорожке, которая достигала середины храма и покрывала квадратное возвышение – кафедру, предназначенную для архиерея, с седалищем без спинки, обитым багряным бархатом.

Уже на солее кто-то резво пырнул его пальцем в спину. Понимая, что это подоспел Тимоша, и не оборачиваясь, Лука надавил на дверь алтаря.

В алтаре они, размашисто крестясь, троекратно, соперничая в скорости и не уступая друг другу, сотворили земные поклоны.

– И укрепи мя в предлежащую службу Твою, да неосужденно предстану страшному престолу…

Снаружи, со стороны царских врат, доносились входные молитвы, которые наборматывал отец, вышедший на солею.

– Простите меня, отцы и братия! – выдохнул он сокрушённо, и ответом ему, как всегда, был растроганный ропот прихожан.

Он влетел в алтарь, обдав сыновей тёплым воздухом, расцеловал престол и, расстегнув пуговицу на вороте, сбросил рясу на руки подскочившему к нему седому пономарю Степану.

Отец принялся торопливо облачаться, тихо молясь и целуя отдельные части одеяния.

Облачение было голубым, как и полагалось в Богородичный праздник.

Лука и Тимоша тоже сняли с вешалок пошитые по их росту, приятно скользящие и прохладные стихари и уложили на столике: сначала заломив крылья рукавов, потом дважды сложив пополам и сделав похожими на пышные пироги.

– Благослови, владыка! – вырвался первым Тимоша.

«Это не игра», – порой серчал отец, заметив, что они соревнуются, кто будет первым, но сейчас он безмолвно рассёк воздух красиво сложенной десницей, опустил её на крест, белевший поверх тканого пирога, и мальчик чмокнул родную руку.

Тимоша с вызовом глянул на брата и бросился в пучину стихаря. Запутавшись в рукаве, чуть его не порвав, он тут же вынырнул из ворота, гордо разглаживая складки и одёргивая полы, маленький и рыжий. «Неужели ему уже двенадцать?» – подумал Лука, безучастным видом показывая, что не собирается спешить.

Он ещё повременил и привычным движением погрузился в своё ангельское облачение, пронизанное острыми солнечными нитями и местами заляпанное воском.

Обычно до начала службы сыновья исповедовались отцу, который был им ещё и отцом духовным. Тимоша отчитался, как обычно, кратко и шёпотом, на ухо папе, низко склонившему голову. Лука стал плести чепуху, что-то пустое – гордыня, долгоспание… – в который раз желая сказать другое, мучительно важное, но не говоря. Он скрыл грех. Опять обманул отца. И отошёл, притворно беззаботный.

Они даже не заметили, как в алтаре возник ещё один человек в подряснике. Он уверенно проследовал к престолу, приложился к его краю и, развернувшись, направился к настоятелю.

Лука смотрел на него с любопытством: невысокий и плотный, вьющаяся чёрная борода, круглая, почти лысая голова, сумрачные глаза с тёмными кругами.

Отец Андрей предупредительно потянулся к человеку навстречу, и тот облобызал его.

Понизив голос, принялся что-то доверительно рассказывать, как будто тоже каялся. Донеслись слова: «монах, монастырь…»

Луке показалось, что от повыцветшего подрясника, залатанного на рукаве лиловыми нитками, пахнет палёным.

– Понимаете, вы в такой день к нам попали, – с неловкой улыбкой разъяснял отец. – Не только праздник, но и архиерейская служба. Но вы не уходите, вы тут постойте, помолитесь, а после литургии приходите к нам на трапезу, поговорим…

– Спаси Христос! – монах широко улыбнулся, так что в углах его глаз возникли острые лучики морщинок.

– Едет! – в алтарь ворвался долговязый иподьякон и потряс над головой мобильником.

Весть вмиг облетела храм: заволновались и загудели прихожане.

Лука и Тимоша переглянулись, по-братски стукнули кулаком о кулак и заспешили за отцом, поведшим отряд в облачениях сквозь народ – по ковровой дорожке.

На улице было по-прежнему гадко и ветрено, в сыром воздухе мелькали колючие брызги, но казалось, всё расцвечивает невидимая краска праздника. Луку и Тимошу вечно утепляли, в такую погоду запрещали ходить без шапки, но только не сейчас. Бог ведь не попустит простыть своим служителям, так же как нельзя заразиться, причащаясь с чумным из одной чаши. Братья ёжились в тонких стихарях, но этот холод ожидания бодрил мышцы и подстёгивал нервы.

Под торжественный перезвон колоколов остановилась чёрная машина, из нее выдвинулся посох, ощупывающий тротуар, показался чёрный клобук, и постепенно выбрался владыка целиком. На груди у него раскачивалась панагия – круглый медальон с иконкой Богородицы. Это был грузный человек, на вид гораздо старше их отца, с щекастым бледным лицом, сужавшимся книзу, и длинной узкой посеребрённой бородой.

Несколько девочек в белых и голубых платочках, дочки прихожан, робко протянули ему каждая по лилии, которые он, благосклонно улыбаясь, передал проворному иподьякону и двинулся дальше, по ковру, внутрь храма, с коричневатым следом пыльцы на шёлковом отвороте рукава своей широкой рясы.

Едва архиерей вступил в храм, два иподьякона ловкими, заправскими движениями набросили фиолетовую мантию ему на плечи.

Тёмный посох теперь заменил золотистый глянцевитый жезл с металлическими ручками-змеями, жадно глядевшими друг на дружку, с язычками-стрелами в разинутых пастях.

Архиерей прошествовал до царских врат, при этом шлейф его мантии придерживал один из прислужников.

Поднявшись на солею, он трижды благословил народ перекрещенными рукой и жезлом.

– Исполаете деспота! – загремел хор. – Исполаете деспота!

Пение, в котором Луке всегда мерещилось что-то кровожадно-грозное, хотя он знал, что это просто пожелание владыке долгих лет жизни.

А тот, придерживаемый под локти, уже переместился на кафедру и замер на круглом коврике под ликующие песнопения хора, позволяя себя разоблачать и облачать… Закружились в таинственных танцах подступавшие и отступавшие, а вместе с ними клобук, мантия, подсакосник, епитрахиль, серебряные поручи… «Как они всё запоминают? – подумал Лука, моргая от этой завораживающей круговерти. – Нельзя сбиться, ошибиться, невозможно упустить ни одну деталь…» Архиерей высоко воздел руки, словно сдаваясь в плен. Иподьякона, сосредоточенные и скорые, заматывали их с двух сторон по часовой стрелке белыми тесёмками…

На подносе подплыла большая митра-корона. Он с натужностью тяжеловеса водрузил её на себя.

Один иподьякон вытащил бороду владыки из-под саккоса, а другой, наоборот, заправил его затылочные волосы.

– Благословенно царство Отца, и Сына, и Святаго Духа… – услышав слабый и благоговейный голос отца, Лука поспешил в алтарь.

Там, в углу, у приоткрытого окна, забранного решёткой, широко крестился новоприбывший монах.

Лука нырнул в укрытие между каменными белыми стенами и выглянул из выреза над низкой арочной дверью. Его взгляд пролетел к середине храма, где молодые паладины продолжали загадочный церемониал возле своего владыки.

Один склонился с серебряным блюдом и кувшином и белым полотенцем на плечах. Другой выхватил кувшин и стал поливать деспоту его сложенные ладонями вверх руки…

В кармане запульсировал мобильник.

Это был Егор из класса, он уже перестал звонить и теперь писал в вацап:

«Ты где?»

«Сегодня праздник», – написал Лука и добавил смайлик с высунутым языком.

Вообще-то сегодня, в понедельник, была контрольная по алгебре.

«Прогульщик!» – ответил друг.

«Нехристь!))» – написал Лука.

– Опять в телефоне?! – заглянул в укрытие Тимоша, злорадно грозя кулаком.

– Ты что, шпион? – Лука быстро схоронил мобильник в прорезь стихаря и, передразнивая, тоже погрозил брату.

Несколько лет назад, когда Тимоша был несмышлёным забиякой, Лука его сдерживал и воспитывал, читал вслух жития святых, объяснял, что нельзя, а что обязательно. Раньше Лука наставлял его, укреплял в вере и цыкал и щипался, если он озорничал в церкви. А потом что-то незаметно поменялось, и теперь уже Тимоша цыкал на Луку.

Словно бы назло брату, Лука не спешил покидать укрытие.

Он перевёл взгляд на певчих прямо за дверью. Им было не до него: они разевали рты и переворачивали листы, а маленькая востроносая регентша всплёскивала руками. Сегодня они пели громче и торжественнее обычного. Он наблюдал совсем-совсем вблизи их тревожные и одновременно отрешённые лица, пока они на разные голоса ткали одну протяжную пряжу…

Тем временем в алтаре стало тесно и суетно – владыка Гавриил вступил в царские врата, и затем набилась его свита.

Лука подобрался поближе к гостю, который на горнем месте уселся на кресло, покрытое голубой парчой, чуть запрокинув спокойное, как бы сонливое лицо к огонькам семисвечника.

– Кадило! – повелительно бросил кто-то из свиты.

Обжигающее слово подхватил местный дьякон, перекинул пономарю Степану, а тот – Луке и Тимоше. Они привычно устремились к электронагревателю.

Лука уложил круглый брикет угля на раскалённые докрасна извивы решётки.

Братья, нагнувшись к самому жару, голова к голове, задули изо всех сил, взметая чёрную пыльцу.

Отец предпочитал модернистскому химическому углю старый-добрый, фундаменталистский, что, разумеется, затягивало дело.

Лука перевернул брикет латунными щипцами, и они снова принялись отчаянно дуть.

Тимоша вздёрнул крышечку кадила за звякающие цепочки. Лука, зажав щипцами, отправил в тёмную чашечку горячий кругляш.

– Дай сюда! – шёпотом прикрикнул Лука на брата, который зачерпнул несколько крохоток ладана дрожащей чайной ложечкой и мешкал, решая, куда их сыпать.

Над кадилом навис лысый монах.

Он как-то шипяще дохнул, и сквозь первобытную черноту вмиг пробилось багровое свечение.

А дальше – Лука видел такое впервые – длинный, чуть загнутый коготь его мизинца принялся метко и быстро цеплять из коробочки смуглые кристаллы ладана и, бесстрашно щёлкая о стенки кадила, ронять их – один за другим – по краям розовеющего пекла.

Этот странный продолговатый ноготь летал туда-сюда, как хищная птица, сквозь нараставший дым.

Монах закончил за какие-то секунды, и Степан потащил дымящее кадило к дьякону, а тот передал его главному гостю.

Архиерей закадил во все стороны, звеня бубенцами и заволакивая алтарь густым клубящимся серебром.

– Исполаете деспота! – загремел грозовой раскат хора.

Лука слушал и смотрел, не видя и не слыша, погрузившись в поток случайных мыслей.

Он привык путешествовать внутри себя во время долгих служб.

Он понимал, что грешит, но утешался тем, что грех нестыдный и нестрашный, исповедовать который легко: «праздные помыслы на службе». Гораздо страшнее тот главный и тайный, справиться с которым не хватало сил. Тот, который делал бессмысленной эту службу и венчавшее её причастие.

– Дикирий! Трикирий! Быстрее! Быстрее! – пронеслось по алтарю.

Пришло время чтения Евангелия, и сыновьям настоятеля по блату было доверено охранять огнями Слово Божье.

Выйдя из разных дверей, Лука и Тимоша со свечами над головами приблизились по солее к амвону, где на подставке аналоя перед дьяконом лежала распахнутая книга, окованная золотой медью.

Лука стоял в профиль к народу, стараясь не шевелиться, не раскачивать свечи и даже лицо держать неподвижным, хотя и скашивал глаза на книгу и поглядывал на брата, который тоже прикидывался истуканчиком.

Воск падал сверху и лизал руки. Сначала это горячо и больно, затем даже приятно: щекотная корочка. Бывало, от неосторожного качка воск лился на голову и мама потом его выстригала.

Лука смотрел на церковнославянские узоры на больших страницах, пока раскатистый голос вытягивал фразы высокими заоблачными пиками, чередуя с крутыми обрывами пауз.

Отрывок, который читал дьякон, начинался в книге киноварью – алой, длинной, красиво нарисованной буквой.

– И вшед к ней ангел рече: радуйся, благодатная… – возглашал он, раздуваемый своим сочным голосом, и ноздри его трепетали, и колыхалось пламя слева и справа. – Рече же Мариамь ко ангелу: како будет сие, идеже мужа не знаю? – дьякон при всей торжественной толщине голоса тончайше менял интонацию, становясь то девой, то её собеседником, то рассказчиком: – И отвещав ангел рече ей: Дух святый найдет на тя… Рече же Мариамь: се, раба Господня: буди мне по глаголу твоему… – Бездонный пятисекундный провал тишины, онемевший храм, взлёт над головами, к гулкому куполу, полному красок и солнечной дымки: – И отиде от нея ааааангеееел…

Дьякон захлопнул Евангелие, звонко защёлкнул застёжки и прошествовал в царские врата, обеими руками воздымая книгу на уровне бороды.

В алтаре Лука сразу же направился к подоконнику. Над бумагой счистил ножом восковую накипь со свечей и освободил фитили, утонувшие в тёплом жире, скомкал бумагу, попутно вытирая пальцы, и швырнул мятый шар в картонную коробку, где копился святой хлам для сжигания.

За всем этим безмолвно наблюдал стоявший рядом монах, который улыбнулся одними глазами или даже морщинками возле них.

Лука кивнул ему и снова протиснулся поближе к престолу, чтобы постараться ничего не упустить.

В ту же минуту перед ним разыгралась неприятная сцена.

– Яко милостив и человеколюбец Бог еси… – бодро начал отец Андрей.

– Черёд владыки! – шикнул на него горбоносый протоиерей.

– …и Тебе славу воссылаем… – невозмутимо подхватил архиерей, сохраняя на лице выражение надмирности.

Луке стало обидно и стыдно за отца, которого оборвали в его же храме.

Папа, как-то косо улыбаясь, снял очки и виновато протёр рукавом.

Он часто говорил: «В церкви, как в армии. Послушание превыше молитвы».

А служба продолжалась, и вот уже хор затянул бесплотными, нечеловеческими голосами, в которых мнилось ледяное бледно-голубое сияние стратосферы:

– Иже херувимы тайно образующе…

– Иже херувимы… – горячо, вполголоса завторил архиерей.

– Яко да царя всех подымем! – возгласил дьякон, воздев руку с длинной парчовой лентой, пересекавшей его грудь.

Лука увидел, что лицо у отца жалобно морщится и глаза у него туманны, и понял: он сдерживает слёзы, как бывало с ним в особые моменты службы.

«Может, тоже заплакать? Всякое ныне житейское отложим попечение…» Он попытался разжалобиться и размягчиться, плавая на волнах чудесных звуков, но слёзы не выжимались и в голову лезла посторонняя чепуха.

– Аще и предстоят Тебе тысящи Архангелов и тмы Ангелов, Херувими и Серафими шестокрилатии, многоочитии, возвышащиися пернатии, – бормотал архиерей как бы в обморочном томленье.

А вокруг завывали потусторонние вихри голосов:

– Свят, свят, свят…

«Неужели прямо сейчас эти ангелы здесь и вино превращается в кровь? Интересно, как там Леся? А что с контрольной? Заставят переписывать? О чём я, Боже, думаю? Не надо думать, надо не думать, святой момент! Хотя что толку от моих молитв… Всё равно я…»

– …Того, Благий, не отими от нас, но обнови нас, молящих Ти ся, – простонал архиерей, закатывая глаза.

Его рука поплыла над чашей, благословляя.

– Аминь! Аминь! Аминь! – завосклицал он и начал грузно оседать, приподняв облачение и пробуя плиту, как воду, сначала одним коленом, потом другим.

Все опустились тоже.

Впереди Луки долговязый иподьякон сломался пополам, уткнулся в пол и тут же взвился, подскочил к медленно встающему владыке и поддержал его за локоть.

– Чтец! – пронеслось по алтарю. – Чтец!

– Лука! – отец перебрал в воздухе двумя пальцами, изображая бегущего человечка.

Минуту спустя Лука вынес на солею подсвечник с трепещущим наискось огоньком свечи, мазнул глазом по народу, сгрудившемуся в ожидании причастия, повернулся к алтарю и ощутил, как потеют руки.

Он читал с десяти лет и всё это время наивно не испытывал волнения, как будто читает один, для себя.

В последний год стала накатывать тревога понимания, что его видит и слышит много людей. А вдруг собьётся или почувствует себя плохо от духоты и от того, что прислуживает натощак…

Он открыл книгу на месте чёрной тканой закладки, и бурая обложка, которую сжимал, увлажнилась от его пальцев.

Он знал эти молитвы наизусть и стал читать хрипловато, стараясь сделать голос взрослее.

Молитву не обязательно читать до конца. Если увидишь, что алая завеса за вратами отдёрнулась, – доводи фразу до точки, восклицай: «Аминь», хватай подсвечник и, задув свечу, уноси в алтарь.

– И якоже не отринул еси подобную мне блудницу и грешную… – читал Лука с покаянной монотонностью, когда за вратами раздалось шевеление, но это мог быть обманный звук, – сице умилосердися и о мне грешнем… – выждал, глянул на врата и, ничего не дождавшись, продолжил, чётко и привычно выговаривая сложные слова самоуничижения: – и якоже не возгнушался еси скверных ея уст и нечистых, целующих Тя, – он вспомнил о вчерашнем поцелуе с Лесей, торопливом, но глубоком, – ниже моих возгнушайся сквернших оныя уст и нечистших, ниже мерзких моих и нечистых устен, – завесу отдёрнули, деревянный стук, створки подались назад, – и сквернаго и нечистейшаго моего язы́ка. Аминь!

Сжимая молитвослов правой рукой, Лука левой отодвинул скользкий подсвечник, пока из открывшихся врат с золотой чашей выступал сам архиерей.

Народу были вынесены две чаши.

Одну на амвоне держал владыка, а справа, подальше, с чашей поменьше вышел настоятель.

К обоим выстроились ожидающие очереди.

Лука успел заметить маму, стоявшую первой к архиерею. Может, она и хотела причаститься у мужа, но Лука понимал: в том, что она выбрала другого, было своего рода гостеприимство. Рядом с ней, тоже, вероятно, показывая своё радушие, стояли важные для храма женщины: казначейша, староста, директриса воскресной школы…

Он и пономарь Степан действовали автоматично, натягивая красный плат под каждое горло, и, едва драгоценная частица попадала в рот, Лука старательно вытирал его широким краем.

Причастники были в расстёгнутой уличной одежде, но отдельные избранные без неё: они разделись в закутке для духовенства.

Многих из тех, кому он вытирал рот, Лука знал всю жизнь: вот этого седобородого, в костюме-тройке литератора, или иконописицу с тёмными усиками, или многодетную семью Смирновых: тощий муж под приглядом полной, вновь беременной жены поднимал к чаше дочек-погодок…

– А, скажи: а! – приказал он самой мелкой и добавил: – Авдотья!

Остальные сами пролепетали свои имена: «Евдокия», «Пелагея», «Марфа»…

Юная прихожанка Варя записывала таинство на маленькую видеокамеру, прислонившись к мраморной колонне.

Он покосился на соседних причастников: людей там и там толпилось примерно поровну. Некоторые, как бы образумившись, перетекали в очередь к папе.

В этот момент одна причастница закашлялась, и он рванул плат к её губам, затыкая опасность.

Летом – Лука не был свидетелем, но ему рассказывали – Степан сплоховал, и священная морось выпала изо рта какой-то старушки на пол. Туда перевернули из кадила раздробленный горящий уголь, потом всё собрали тряпкой, сожгли её, а пепел высыпали в «непопираемое место» – цветочную клумбу во дворе.

Лука причащался последним, крестом сложив руки на груди и чётко назвав своё имя, так, будто папа мог его забыть.

Та ужасная мысль, которую он отгонял всю службу, теперь заняла его целиком и ослепляла золотом чаши. А что же делать? Не причаститься? Сказать: «Я недостоин», – и отойти? Вокруг все смотрят, папа не поймёт… Он принял и проглотил сладкий комочек и снова, как и раньше, ощутил сошествие ада через глотку по пищеводу.

В суд и во осуждение, в суд и во осуждение…

Вернувшись в алтарь, Лука, привычно и ловко смешав на столике кагор из графина и кипяток из электрочайника, сделал себе запивку и стал потягивать её из любимого золотистого ковшика вприкуску с просфорой.

Лысый монах, скромно стоявший всё там же, около подоконника, опять смотрел на него улыбающимися, даже смеющимися глазами.

– Будете?

Монах утвердительно мигнул, и Лука быстро приготовил такую же теплоту в серебряной чашечке, которую подал вместе с просфорой.

Лука и монах смотрели сквозь замызганное стекло и узорчатую решётку во двор, где ворона, нелепо подрыгивая крылом, будто кадя, шастала возле гранитного креста.

– Ну давай! – и, прежде чем Лука сообразил, что тот хочет, монах чокнулся с ним: ковш о ковш.

Допил залпом и, чавкая остатками просфоры, буднично спросил:

– А ты никогда не ел бутерброд с пеплом?

– Нет, – удивлённо сказал Лука.

– Вкус как у яичницы. Если ещё посолить хорошенько… Попробуй, меня ещё вспомнишь.

И в его горле мягко забулькал смешок.

А дальше были молебен, долгая проповедь владыки, краткое ответное слово настоятеля, всеобщее целование креста…

Наконец всё закончилось, и в алтаре остались только двое: отец Андрей и его дорогой гость, освободившийся от большей части праздничных доспехов.

– Как необычно, – архиерей подошёл к витражу перед престолом, прицокивая языком.

– Цельный кусок, – сказал отец Андрей, желая впечатлить. – Рисунок, между прочим, с обратной стороны.

– С обратной? – епископ приблизил лицо к стеклографии.

Это была гордость храма – Воскресение Христово: высокогорная голубизна неба и фигура сияющего чемпиона, вонзившего в снежное облако крест, похожий на лыжную палку.

– Большая редкость, – кивнул архиерей уважительно.

Чувствуя его поощрительный интерес, настоятель не удержался прибавить негромкой скороговоркой:

– В храме Пимена Великого тоже очень красивый запрестольный образ, но, правда, с трещиной. Там сын Введенского за отцом гонялся и швырнул напрестольным крестом. А попал не в папу, а в Сына Божьего. И так, с конца двадцатых, эта трещина. Раскольники…

– Да уж, какие сынки бывают… – протянул архиерей со вздохом. – Твои сегодня грамотно прислуживали. В попы готовишь?

– Как Бог даст.

– Трудно сейчас молодёжи, столько соблазнов… Да и храмам, конечно, нелегко.

– Всё Божьей помощью, – и только тут отец Андрей спохватился.

Ещё утром он передал конверт иподьякону, в котором было пятнадцать тысяч: пятёрка для него и других ребят. И теперь зачарованно, будто впервые разглядывая витраж, он быстро обыскал себя и бережно втолкнул в архиерейскую длань другой конверт, толще и шире.

– Зачем? – архиерей отдёрнул руку и замотал головой, размётывая жидко-седые длинные волосы.

– Так принято… Так положено, – отец Андрей осторожно наступал конвертом и при этом отводил взгляд. Для него всегда было мукой давать деньги и мукой вдвойне на этом настаивать. – Просто… простая… благодарность. Так всегда…

– Оставь. Прекрати, – ласково запричитал архиерей. – Нет, милый мой, мне не надо, – он завершил их слабую борьбу победным толчком, и покрасневший настоятель запихнул помятый конверт обратно в глубокий карман подрясника в компанию к запискам, исповедям, нескольким крохоткам ладана и окаменевшей просфоре, обёрнутой бумажкой. – Вы ведь нас и так питаете. – Архиерей сочувственно улыбнулся: – Скажи по правде: туго?

И попал в больное место каждого настоятеля.

Приход отправлял немалую дань «на общецерковные нужды» – полмиллиона в год. Ближе к Новому году тревога нарастала: а что, если собрать не получится? Наскребалось с треб, продажи свечей, иконок, книг и пожертвований. А ещё надо было платить за свет, воду, отопление. И ещё хору из семи голосов, псаломщику Степану, иерею Сергию, дьякону Дионисию, двум уборщицам и сторожихам, какую-то копеечку продавщице за ящиком, да и себе недостойному. И всё с налогами. Расписываясь за тридцать тысяч рублей, отец Андрей, разумеется, кое-что добирал другими деньгами, которые совали ему в бумажках и конвертах благодарные прихожане или те, кому он освящал квартиру или крестил детей, но и этими же деньгами то и дело затыкал очередную дыру приходского хозяйства.

И к сегодняшнему празднику надо было не только собрать денег, но и наполнить храм цветами, а трапезную винами и яствами.

– Туговато, – скромно признал он.

– А жертвователей разве нет? Вы ж не где-нибудь, самый центр.

– В этом и проблема. Жителей не густо. Приход маленький.

Они вышли из алтаря, и тотчас их обступили. За лицами духовными теснились лица мирские: отборные прихожане, державшиеся на благоговейной дистанции.

Все отправились во двор.

Небо прояснилось, из лужиц смотрела мутная бирюза.

Дверь в старинное каменное здание, называвшееся домом причта, была приветливо распахнута и подпёрта камнем.

Съестной дух усиливался по мере продвижения тускло освещённым коридорчиком к светлой столовой. Там были сдвинуты в ряд несколько столов под белыми скатертями, на которых темнели бутылки вина и розовели графины с морсом.

Грянул тропарь.

За первым столом на стульях разместились архиерей, по правую руку от него – настоятель с медным колокольчиком у тарелки, другие священники и вся архиерейская сволочь. Остальных ждали длинные скамьи. Братья тоже сели на скамью, чуть поодаль от отца, возле матушки. В еде торжествовала рыба, которая дозволялась в этот праздничный день: студень, уха, котлетки… Подавали женщины в светлых платках и белых фартуках, расторопные и молчаливые.

Под звяканье приборов и общее чавканье, пытаясь заполнить молчание и как-то развлечь владыку, отец Андрей принялся повествовать об этой удивительной местности. Ваганьковский холм – один из семи московских холмов. Ваганы, скоморохи, псари играли на инструментах и возились с ловчими собаками. Даже был такой глагол «ваганькаться» – забавлять, играть, баловаться…

Его речь увязла в шуме трапезы, но он всё равно нервно вещал, не касаясь еды и питья, о том, как сюда ходил молиться Гоголь, и Лука ощутил лёгкий стыд за папину словоохотливость, но тут архиерей, перехватив колокольчик, принялся греметь, пока все не затихли.

– За это надо выпить! – предложил гость и распевно протянул: – Отцу настоятелю многая лета!

Пугливыми девичьими струнами дрогнули голоса там, где сидел хор, но соединились в напористое пение, нестройно и радостно поддержанное всеми:

– Многая лета! Многая лета! Многая лета!

– С праздником! С праздником! – смущённо улыбался отец Андрей, раскланиваясь и чокаясь.

Лука украдкой достал телефон и заглянул в вацап.

«Жесть», – сообщил ему Егор, отправив малиновую рожицу с клыками и рожками.

«Контрольная?» – уточнил Лука.

«Леся задавала».

Лука выждал и написал:

«Что??»

«Задолбала», – исправился друг и выстрелил новыми сообщениями: «Про тебя с ней спрашивает. Достала!!!»

– Мам, у него там дьявол, – оживился Тимоша, заметивший эмоджи красного монстра.

– Это не дьявол, а Намахагэ, японский фольклор, – важно сказал Лука, закрыв переписку и стараясь произвести впечатление на мать.

– Как с Крымом-то чудесно получилось… – донёсся голос жующего гостя-протоиерея.

– Всё только начинается, – довольно пообещал долговязый иподьякон, вытягивая длинную руку и разливая вино по бокалам.

– Лишь бы не война, – епископ раздвоил вилкой серую щучью котлету. – Самое страшное, когда родня дерётся. У меня ж по маме все из-под Чернигова.

– А, кстати! – отец Андрей закрутил головой, выискивая того, чьё имя, очевидно, позабыл. – Отче! – И, повернувшись к архиерею, объяснил: – С Украины…

Монах, чья лысоватая башка затесалась среди архиерейской свиты, поднялся из-за стола и, глядя в пустоту, заговорил негромко и просто, но так, что вокруг с любопытством затихли:

– Иеромонах Авель. Святогорская лавра. Донецкая епархия. Дело понятное: порохом пахнет. Вот пока у вас за допомогою… – он мигнул сразу двумя глазами, – приехал к московским угодникам… Хожу по церквам, о земляках молю…

– Как там ваш Алипий? – архиерей покровительственно сощурился.

– Всё слава Богу. Стареет, правда.

– Он же крепкий! Мы с ним в паломничестве были. Помню, как вместе на Синай взбирались, – архиерей засмеялся, утираясь салфеткой. – А с Ипполитом вашим мы ещё в Троицкой лавре учились!

Отец Андрей что-то участливо спросил, и епископ приобнял его, продолжая смеяться.

Монах опять мигнул двумя чёрными глазами и понятливо сел.

Батюшка забренчал колокольчиком из кулака.

Лука вздрогнул, проследил за его взглядом и, обернувшись, увидел нарядную стайку девочек и мальчиков разного роста и возраста, которые выстроились возле открытого пианино.

– Дорогой владыка, дорогие отцы и братия, – восторженно и заученно заговорила хрупкая девушка в очках и тёмно-синем платье, – позвольте исполнить для вас старинный романс на стихи русского поэта Фёдора Туманского!

Архиерей благожелательно смежил веки.

Она уселась на узкую кожаную банкетку, забегала по клавишам тонкими пальчиками и затянула песню, которую пискляво подхватили дети:

Во время пения женщины разносили десерт.

– Коврижка. Домашняя, – над ухом у Луки проскрипел добрый голос; пожилая стряпуха, склоняясь, осторожно клала на блюдца квадраты тёмного пористого кекса. – Кусочек за Владимира, кусочек за Маргариту. Помяните сродников моих…

Она была с белыми волосками на подбородке и с ваткой в ноздре.

Лука откусил и проглотил рассыпчатый кусочек, пахнущий имбирём и корицей, и мысленно помянул усопших. Сладко и вкусно, но больше он есть не хотел. Почему-то ещё с самого детства он не мог преодолеть брезгливость, когда давали еду «на помин души», точно её приносили с кладбища или прямиком от гроба. Он не был неженкой, но еда, отмеченная смертью, не очень лезла в горло.

Тимоша слопал коврижки моментально и, не спрашивая, доел и те, что оставил брат.

Архиерей зевнул, закинулся россыпью разноцветных лекарств, перекрестил влажный рот.

Лука зацепился взглядом за этот рот, скользнул ниже и увидел, как судорожно подтягивается кадык: таблетки исчезали друг за дружкой, подгоняемые морсом из стакана – глоток за глотком.

Лука представил себя старым, глядя на архиерея, примеривая его лицо на своё: эту мраморную бескровность отёчных щёк, запавшие маленькие глаза, сизоватые мешки под глазами, на одном из которых остро багровело зёрнышко родинки. Как в том приложении, в котором можно ввести свою фотографию и обнаружить, каким будешь в старости.

С детства он рвался прислуживать в алтаре, хотел стать как отец, больше – архиереем. Однажды ему приснилось, что он патриарх. Ладно, пусть хотя бы архиерей.

Может, это он сидит через годы во главе трапезы на приходе вверенной ему епархии?

Вряд ли – детство ушло.

Из смутного потока его выхватил вопрос:

– Ну как, готовишься?

Напротив улыбался седобородый литератор. Лука понял, что он спрашивает про экзамены.

Иван Антонович всегда смотрел внимательно, но и чуть отстранённо, как бы запоминая человека и перенося в текст. Лука хотел бы научиться так же смотреть на людей.

Когда в начале года Лука сообщил домашним, что пойдёт не в семинарию, а на филфак, отец огорчился и был против. Зато Иван Антонович, узнавший про это от мамы, влез в их семейный спор, поддержал желание Луки и смягчил отца и даже посоветовал хорошую репетиторшу. Папа принял, как он сам выразился, соломоново решение: пусть Лука попробует поступить на бюджет, а если не наберёт баллы, тогда – в семинаристы.

Отец прислушивался к Ивану Антоновичу и гордился таким прихожанином, и все остальные в храме смотрели на него с почтением, как будто он «батюшка в миру». И для Луки было что-то неодолимо притягательное в нём, какое-то тайное могущество, из-за чего хотелось чаще с ним общаться. Всегда одетый торжественно-старомодно, осанистый и порывистый, Иван Антонович не походил на старика, и улыбка его была задиристая, и что-то мужественное было в его жилистых руках – наверное, то, что он сражался со словами.

Возможно, ходя в церковь, он не был до конца церковен, потому что однажды восхищённо сказал: «Твой отец устраивает такие мистерии!»

В детстве он пережил блокаду и чудом спасся, о чём написал несколько книг, а в последние годы писал о простых людях, много путешествуя. Лука показывал Ивану Антоновичу первые прозаические зарисовки, созданные отчасти ему в подражание, – о своей бабушке, о любимой кошке, о теплоходе по Волге – тот и хвалил, и обязательно ласково журил за какую-нибудь неточность.

Советы его были противоречивы: то он призывал больше читать, готовясь к поступлению, то забыть книги и учиться у жизни, но в том, что он говорил, всякий раз ощущалась решительная, даже немного пугающая серьёзность:

– Тебе нужен герой. Тебе нужно больше опыта. Если б я был тобой, я бы на флот записался и в Арктику умотал…

Лука знал, что писатель в наше время редко бывает богат или особо знаменит, но всё равно литература почему-то манила волшебным мерцанием, быть может, отражённым церковным светом, и, если мир церкви был хорошо знаком, писательский казался загадкой.

Ему нравилось слово в цвете и тайне, нравилось подбирать и соединять слова. Он любил и знал их сызмальства, редкие, странные, изощрённые, может оттого что, едва научившись читать, уже бегло шпарил по-церковнославянски. («У меня дети растут в двуязычии», – хвастал папа.)

Лука мечтал о том, как напишет настоящий рассказ, напечатается в журнале (Иван Антонович дарил «Москву» с рассказами), принесёт в школу, а потом получится целый роман, выйдет книга с его, Луки, именем на обложке, все будут им восхищаться, начнутся вечера, выступления перед читателями, а впереди, разумеется, ждала Нобелевская премия.

При этом свои дикие ломаные стихи о любви Лука не показывал никому.

Архиерей со свитой уехал, отец Андрей стоял во дворе возле заведённой машины с Надей за рулём, благословляя выстроившихся к нему застенчивых женщин. Последним подошёл монах.

– Легко одеваетесь, – сказал батюшка, изучая его добрым взглядом.

– Да нет… У меня и куртка есть.

– А где вы остановились? – спросила матушка.

– Живу где Бог пошлёт. Кочую…

Матушка беспокойно повернулась к батюшке, но он опередил её:

– Хотите, поживите в доме причта. Здесь у нас и душ, и комнатёнка.

Луке показалось, что в глазах монаха что-то заискрилось. Он быстро приложил ладонь к груди:

– Спаси Бог.

– Вы и сослужить мне могли бы, – перебил отец Андрей с благодушной улыбкой. – Вы надолго в Москве?

– На месячишко, наверное, – тот развёл руками. – Уже неделю здесь.

– А кто же вас кормил? – с жалостью спросил Тимоша.

– Питаюсь мёдом да акридами, – монах весело посмотрел на него, как на равного, и перевёл глаза на отца Андрея. – Я ни у кого не прошу.

Отец Андрей махнул своим – садиться в машину, и Лука, залезая за мамой и братом, заметил, как папа, обнимая странника, втолкнул ему в рукав какой-то конверт.

Машина тронулась, женщины провожали её, кланяясь и заглядывая с двух сторон, некоторые следом вышли за ворота, ловя хотя бы взгляд настоятеля. Едва выехали и прощально перекрестились на купола, мама спросила:

– Ты его знаешь?

– Вроде да, но как всегда не могу вспомнить.

И сразу же заговорили о службе и архиерее, которого отец Андрей похвалил сдержанно, но с чувством: молился по-настоящему, видно, что глубоко верующий человек, папа это всегда отмечал в людях как лучшее; мама всех юмористично сравнивала с животными и сказала, что он очень похож на барсука, чем развеселила сыновей и немного рассердила батюшку («Вечно ты…»), а Надя, чтобы вызвать сочувствие к обиженному этим сравнением, сказала, какой он больной, наверное, тяжёлый диагноз, вы же видели эти таблетки, а ещё она заметила у него на руках экзему, но тут Тимоша перевёл разговор на любимую тему – подсчёт причастников, сто восемьдесят семь насчитал – все радостно удивились, давно столько не было, много для их небольшого храма, а мама, вспомнив, попросила Надю включить «Благодарственные молитвы по Святом Причащении», всё было наготове – диск в плеере, нужный трек – зажурчал приятный монашеский голос…

Лука каждый раз слушал эти молитвы внимательно или читал про себя целиком, не теряя нелепой надежды на Божью милость и переживая, зачем он молится этими молитвами, исповедается и причащается, если только увеличивает чёрный ком своего греха.

Вода заполняла голубую ванну.

Лука разделся не спеша, сложив одежду поверх стиральной машины, почесал живот, и, поймав на весу, поцеловал темноватый крестик, который раскачивался и клевал его левую грудь. Он сел на дно среди пока ещё мелководья и смотрел, как тёплая струя серебристо разбивается о ногу в шёлковых волосках. На колене белел, будто приветно скалился, стародавний дачный след собачьего укуса. “I’ve been drinkin’, I’ve been drinkin’…” – намурлыкивал Лука.

Сделал воду погорячее. Вылил из пластикового флакона молочную жижу и размешал круговым движением, быстро взбивая пену. Повернул кран и растянулся с плеском, прикрыв глаза и сквозь пар ощущая лампу над зеркалом – искусственным солнцем. И выдохнул из себя весь этот утомительный день. Горячая вода смыкалась у него под челюстью, лизала волосы на загривке, пена щекотно клубилась у щёк.

Лука посмотрел вверх, туда, где пустая, давно осиротевшая паутина оплетала проржавленную трубу, потом посмотрел сверху вниз на свой ребристый торс, который смутно просвечивал сквозь пену.

Он вслепую вытер руку о полотенце, потянулся в нишу стены и, маневрируя среди пластиковых бутылочек, нашёл телефон. Поднёс его к глазам и, жмурясь, нажал. Он говорил негромко.

– Мяу.

– Мяу.

– Привет, – голос его дрогнул, – Леся.

– Привет, привет.

– Ничего не пишешь…

– Ты тоже.

– Целый день скучал.

– Ты откуда звонишь? У тебя эхо. Ты что, ещё в церкви?

– Нет, в ванной, – он ощутил смущение.

– Телефон не утопи.

– А что ты делаешь?

– Ничего, смотрю «Сплетницу». Ты решил: мы едем к Артёму на дэрэ?

– Лесь, ну я же говорил: не знаю. В субботу вечером служба.

– Блин, Лука, мы никогда никуда не ходим. У Артёма крутая дача, родителей не будет, бассейн, диджей.

– Я постараюсь, мне надо с папой поговорить.

– Поговори, конечно. А то я одна поеду, – она пресеклась и жалобно протянула: – Лук…

– А?

– Мяу.

– Мяу, – трагически сказал Лука. – Лесь, давай завтра всё обсудим. Я тебя очень целую.

– Споки ноки, – она отсоединилась.

Он нащупал железное кольцо затычки большим пальцем ноги, подцепил – раздался чпок, и вода, словно того и ждала, побежала, закручиваясь в воронку.

Лука вздохнул и принялся стричь ногти, сгорбившись в мокрой ванне с оползнями пены на краях.

Он поднял взгляд кверху: ржавый изгиб трубы, прикрытый паутиной, – соблазняющее и ненавистное напоминание о грехе.

Лука с детства знал: самое важное в жизни – исповедь.

Когда Тимоша ещё не родился, крёстная Инна, убиравшаяся в квартире, под вечер садилась на кухне и красивым вьющимся почерком своим любимым сиреневым (она покупала ручки только этого цвета) заполняла тетрадные листки. Если Лука спрашивал о чем-то, она истомлённо молила:

– Лапусенька, не мешай, ты же видишь: я готовлюсь к исповеди!

Она шла с этими листами в кабинет к отцу, откуда минут через сорок выбегала в беспамятстве и запиралась в ванной, где громко сморкалась в воду.

Прихожане, которым становилось невмоготу, просились в гости. Особо близким духовным чадам посоветоваться о чём-то серьёзном и решающем, покаяться в чём-то гнетущем, испросить наставлений хотелось, конечно, на дому. Иногда такой разговор затягивался на часы – маленький Лука катал по двору коляску с Тимошей, а чуть поодаль бродил их отец, приглушённо переговариваясь со спутником или спутницей.

Одно из первых воспоминаний Луки: к ним пришла исповедоваться пара, они заходили по очереди, а потом женщина, вся распаренно зарозовевшая, звонко выпалила ему:

– Ты не представляешь, какое это счастье – покаяние! Такое очищение невероятное!

Лука испытал детскую зависть. Если и бывает белая зависть, это была она – зависть к исповеди.

Лука, сколько себя помнил, упрашивал о покаянии. Дома отвечали, что оно положено с семи лет.

– Но я же шалю всё время! Вы же меня ругаете!

Родители оставались непреклонны.

Летом на даче, увидев с крыльца, как он, просунув руку между досок забора, роется в соседском малиннике, отец возмутился: «Что ты там делаешь? Чужое берёшь? Это же грех!» – «Грех… – подхватил мальчик обрадованно. – Значит, на исповедь надо». Ему тогда исполнилось шесть, а ждать, как оказалось, пришлось недолго: он ехал с дачи с папой, за рулём сидела Зина… Да, тогда была не Надя, а Зина, тоже целомудренная железная курносая блондинка, но не миниатюрная, а полная, щекастая. В тот сентябрьский день Лука (это запомнилось ясно – предисловие к грозе) купался в солнечном свете, превращавшем его тёмно-русые волосы в золотистые, отражаясь в стекле и сладко закисая, как листва в подсыхающих лужицах. Он рассеянно болтал с заднего сиденья. Они уже подъезжали к дому, когда он простодушно поведал: его достал дачный хулиган Сашка Кузмак: «А Воскресение и Вознесение – это одно и то же?» – «Нет». – «А в чём разница?» – «А ты не знаешь?» – «Это у тебя отец – поп, мне почём знать». Лука хотел позабавить всех этим курьёзом. Отец блаженно полудремал, но над рулём взвилась Зина. Она ликующим коршуном ринулась на добычу: «И ты ему не объяснил?». «Всё равно не поймёт», – засмеялся Лука. «Батюшка, вы слышите!» – и она даже раздражённо забибикала кому-то. Отец сурово обернулся. Лука, кляня себя за болтливость, попробовал оправдаться, залепетал, что он не это имел в виду, но никто не собирался выпускать жертву. «Он тебя спросил о Христе, – папа уже включился с наставлением, – а ты, христианин, его отверг. Не только этого мальчика, но и самого Христа!» Яркий день заслонила печаль. В Москве они подняли Луку наверх, в квартиру, с порога благовествуя его вину, и стоило маме, встретившей их с грудным Тимошей на руках, что-то робко заметить, распалились ещё пуще, и она приняла их сторону. Все собрались в комнате отца, где тот накинул поверх рясы епитрахиль. Мать и мачеха чинно вышли, дабы не мешать. Сын остался с отцом… Лука кивал, почти не слыша, склонял голову под душистой и тёплой епитрахилью, целовал холодный крест, кожаное Евангелие, суховатую руку. «К вам уже можно? – заглянула в комнату мама и возбуждённо позвала: – Зина!» Неспешно пришла врагиня и поздравила его с исповедью, а отец, уже смягчённо, принялся за домашнюю проповедь: «Будь верен всегда Христу, он кровь за тебя пролил. Недаром сказано: кто меня постыдится, того и я…» Лука жалко вымучил улыбку.

Отец проводил немало времени за чтением исповедей, выгружая улов из карманов подрясника. Лука следил за его лицом при чтении. Оно было смурым, как пруд, над которым плывут облака, по-разному густые. Иногда лицо совсем мрачнело, а губы стыдливо и строго шевелились, очевидно, это были особо дурные грехи-тучи, а иногда вся исповедь проскальзывала, как невинное прозрачное облачко.

Дочитав, отец благословлял бумагу, шептал священные слова и тотчас озарялся внутренним солнцем. Продолжая светиться, он спокойно убеждался: она сложена так, что буквы остались внутри, и привычным аккуратным, но мужественным движением надрывал её. И приступал к следующей, опять погружаясь в облака. Облачность грехов и солнечность их прощения заставляли его поразительно меняться в лице – всего за минуту, если исповедь была краткой.

Надорванные исповеди мама сжигала в сковородке. Зола окрашивала унитаз и плохо отмывалась.

И именно из-за исповеди Лука завяз во грехе…

Он испытывал постоянное чувство вины от того, что обожал смотреть всякую жесть вроде нападения аллигатора на туристов во Флориде или «топ-10 кровавых катастроф». И всё же в таком каяться было нетрудно. «Страшное смотрю, крокодилы-бегемоты», – говорил он, вышучивая грех и склоняя повинную голову. Однако долгое время презирал и обходил стороной «неприличие», и когда натыкался на сиськи, которыми с интернет-баннера трясла белозубая моделька, иронично и надменно морщился с видом старшего, осуждающего шаловливую малышню.

Зато одноклассники с ржанием неслись поверх барьеров – вовсю смотрели порноролики, посылали друг другу свои голые фотки, вбивали безграмотные запросы с самыми похабными словами в поисковик и находили в обилии что угодно.

Но, несмотря на рассудительную сдержанность, Лука переживал перемены.

Сначала у него отвердели соски, как будто туда вставили по монете. Он пожаловался маме, и она, осмотрев его, невозмутимо заключила: «Ничего, так бывает, скоро пройдёт, у тебя переходный возраст». Она была права: кругляши размякли, но последовало другое.

Лука на всю жизнь запомнил тот трёхминутный ролик из чата их класса, присланный под вечер Борей Гриценко.

«Горе миру от соблазнов, ибо надобно прийти соблазнам; но горе тому человеку, через которого соблазн приходит».

Лука всегда игнорил Борины отравленные посылочки, сыпавшиеся спамом семь раз на дню, и часто отправлял ему в ответ гневную рожицу… А тут, может, потому что валялся в ванне и в застывшей невнятной наготе ролика померещилось что-то мистически-неслучайное, поддавшись безотчётному секундному любопытству, надавил подушечкой указательного. Видео ожило… Он смотрел его, сделав воду сильнее, но всё равно в беззвучном режиме. Толстая негритянка с черничными губами и ярко-розовая резиновая штуковина. Это видео стало для него откровением. Страшным, прекрасным, ненавистным, праздничным. Лука обжёгся стыдом и страстью. Когда всё кончилось, он закатил глаза к потолку с обвисшими лохмотьями штукатурки. В верхнем углу ржаво-оранжевое пятно трубы сливалось с пыльной паутиной. Его глаза, утомлённые поганым видео, вязли и не могли оторваться.

С тех пор эти ржавчина и паутина стали для Луки постоянным упрёком.

Он вылез из ванны и испугался, увидев себя в зеркале: у него не только пылало лицо, но и по всей груди розовела какая-то аллергическая сыпь.

Тревожась, в тот же вечер и на другой день он стал гуглить опасность порно, но это только навело на новые ролики. И всё каждый раз повторялось, стыд высыпáл на нём воспалёнными островками – Лука становился как обваренный.

Он понимал, что нужно исповедать происходящее, но пытался спрятать понимание от себя самого, как будто тот Лука, который запал на скверное «неприличие», не имеет никакого отношения к тому Луке, который каждое воскресенье кается отцу в осуждении, гневливости, непослушании…

Незаметно и легко его поработила двойная жизнь.

Следом за видео пришли сны…

Мама (она отвечала за стирку его белья) буднично сказала:

– Очень сложно во время созревания сохранить чистоту, – она звучала книжно и доверительно просто. – Но очень важно для твоего здоровья. И для тела, и для души. Ты ведь понимаешь, о чём я? – и заглянула ему в глаза.

Лука покраснел и понял по её взгляду, что она получила ответ.

Через несколько дней на исповеди в алтаре, когда он с привычным усердием перебрал обычные безобидные грехи, отец спросил: «Больше ты ничего не хочешь мне сказать?» – и выжидательно замолчал.

– Я тоже был в твоём возрасте, – папа постарался напустить на себя добродушие и даже улыбнулся.

Лука по всему видел, что добродушие притворно, за ним скрывалось что-то неприятное и неловкое для них двоих.

– От юности моея мнози борют мя страсти… – задушевно, тихим распевом напомнил батюшка.

Лука подумал, что надо бы отпираться и прикинуться непонимающим, но не решился. Он почти не смотрел на отца и кивал на его паузы. Мутная недосказанность. Подлая растянутость времени. Отец терпеливо и приветливо говорил, что всякий грех должен быть назван по имени. Без этого не существует таинства. Нужна добрая воля назвать грех. По имени. Каждый грех должен быть назван по имени.

И вот из бесконечной пытки наконец родилось нечто жалкое и мультипликационное, промямленное как сквозь воду, умалявшее всё до размеров детской провинности: «Пипку трогал». Но тотчас Лука увидел эту выдавленную из себя фразу кометой, яростно чиркнувшей по огромному ночному небосводу. Ему показалось, что он сейчас провалится, – мраморные плиты завибрировали под ногами, как пол лифта.

Почему же стало так стыдно? В конце концов, чего такого? Это же родной папа, создавший его своим семенем. Наверное, Лука слишком хорошо чувствовал напряжённость отца и то, как для него болезненно постыдна эта тема.

Было видно: отец сдерживал строгость, чтобы оставаться по-прежнему добродушным. Он снова говорил про страсти и искушения, про падшую природу человека и что-то проницательное про интернет. Лука кивал, не в состоянии вникать в произносимое, и только запомнил отчётливое, повторённое с убеждённостью: «Насмарку. Всё идёт насмарку». И ещё, прежде чем завершить, отец попросил невыносимо ласково:

– Пообещай, что больше этого не повторится.

– Хорошо, – сказал Лука, веря, что так и будет, и с тем облегчением, какого раньше не испытывал, склонил голову под епитрахилью и облобызал крест и Евангелие.

Так он попал в заложники обещания и обрёк себя на борьбу.

Он лежал в темноте, заломив руки за голову, и не гасил возбуждение, а, наоборот, раздувал с той силой, с какой только мог его мозг – яркими выдуманными роликами. И всё же всё происходило само по себе, в невесомости, что позволило на новой исповеди отделаться беззаботным признанием: «Нечистые помыслы».

Но через какое-то время случился срыв, прежний, самый настоящий, и Лука на исповеди с натугой повторил мультяшную фразочку.

– Как? – лицо отца отразило обиду и изумление. – Ты же обещал!

Лука понял, что третий раз каяться в том же станет кошмаром. А в четвёртый? Иногда он исповедался другому священнику, служившему в их храме. Но, представив себя говорящим про такое с чужим дядей, который всегда ему умиляется, он понял: нет, ни за что…

Он не желал позориться и одновременно не знал, как остановить и победить стихию плоти.

Лука вычитал в интернете, что греческим словом «малакия» (ласковый, нежный, слабый) в русской церкви извечно нарекают самоосквернение. С отвращением представляя гладкую и влажную рыбью молоку, он отыскал особую «молитву для малакийца». Он начал читать её и креститься, пока не дошёл до следующих слов: «Если не устою я перед этой блудолюбивой мерзостью, так лучше убей меня волею своей». От таких слов повеяло исступлённым членовредительством, притягиванием испепеляющей молнии… Такие страшные слова смертника мог сочинить современный ревнитель благочестия, а мог и кто-нибудь из древних. Лука испугался перекреститься и поскорее закрыл страницу, чтобы к этой молитве больше не возвращаться.

Он навестил православный форум «Скажи нет рукоблудию!», но ничего из того, что предлагали там для усмирения похоти, не вдохновило – наматывать на руки чётки, мыться в плавках, избегать одиночества, бить поклоны при всяком непотребном помысле, даже есть пищу, снижающую либидо. Смертью тоже пугали: библейский Онан изливал семя на землю, а это равно убиению нерождённых младенцев, за что Господь его умертвил.

Грех, завладевший Лукой, был настолько тягостным, что он и помыслить не мог о чём-то большем, о том, что дразнило и звало скулами, и улыбкой, и тесными грудками под блестящим джемпером полюбившейся девочки из класса.

Каждая литургия была испытанием.

– Аще ли что скрыеши от мене, сугуб грех имаши, – с нажимом произносил отец священное заклятье. – Внемли убо: понеже бо пришел еси во врачебницу, да не неисцелен отыдеши.

Но заново признаваться отцу-лекарю казалось невмоготу, даже когда он спрашивал: «Больше ничего? Точно?» – подбадривая участливой полуулыбкой… Лука тоже улыбался вполгубы и быстро пожимал плечами.

Поцеловав крест и Евангелие, он отходил, горько понимая, что не исцелён и вдвойне отягощён.

А уж совсем худо было, когда отец грозно возглашал над золотой чашей:

– Не бо врагом Твоим тайну повем, ни лобзания Ти дам яко Иуда, но яко разбойник исповедаю… – и бросал порывистый птичий взгляд, пронзая насквозь. – Да не в суд или во осуждение будет мне причащение святых Твоих Тайн, Господи…

«Господи!» – по-старушечьи отзывалось в груди у Луки жалобное эхо.

Принимая с лжицы вино и хлеб, он приходил в отчаяние. Глотая чуть обжигающую сладость, он познавал себя тем разбойником, который высоко в раскалённом небе умирает на кресте слева от Спасителя, нераскаянный.

Он, хоть и обманывал отца на исповеди, был дотошен в других грехах, сохраняя благоговение и набожность в мелочах. Он знал, что причащается опаляющим огнём преисподней, но всё равно читал целиком довольно длинное «Последование ко Святому Причащению» и огорчался, сбившись в произнесении сорок раз «Господи, помилуй!» (сложно одновременно считать и молиться, приходилось начинать заново). Он переживал и каялся, если в постный день, забывшись, съедал скоромное (например, конфету, в которой есть молоко) или не перекрестился, пересекая горнее место в алтаре.

Лука утешался тем, что однажды образумится, найдёт на себя управу, и всё расскажет, выпалит одинокому милосердному старичку-схимнику где-нибудь в отдалённом заснеженном скиту, и умчит на санях, подняв ледяные вихри…

Однажды, ему тогда было пятнадцать, он проснулся ночью. В отрезке окна, не прикрытом шторой, блестяще чернел агат предрассветного зимнего часа, самого злого на земле; напротив, свернувшись калачиком, сопел брат. Чувствуя себя бестелесным от зябкости и мрака, Лука тихим призраком проскользнул в туалет, а когда вышел, услышал, как у папы в комнате трезвонит домашний телефон. Отец Андрей на ночь вырубал мобильник, но не выдёргивал старый аппарат из розетки.

Лука замер: папа заворочался, звякнул очками о чашку, шаря по тумбочке, и наконец глухо сказал: «Алё». По разговору Лука понял: звонит кто-то, кто только что узнал о каких-то былых развратных приключениях жены, и спрашивает, что с ней теперь делать, былых – потому что отец ещё слабоватым, но уже уверенным голосом впечатывал в трубку: «Когда это было? До тебя? До Церкви? Надо понять, что все грехи снимаются с человека вместе с покаянием. Христос пришёл призвать не праведныя, а грешныя: и мытаря, и разбойника, и блудницу… Это что же, для тебя просто слова, Евгений?» – и голос стал строже. Когда прозвучало имя, Лука признал звонившего. Он беззвучно трепетал в коридоре, приподнявшись на пальцах-ледышках босых ног, изнывая от смеси ощущений: от гордости за мудрого отца, которого разбуди – рассудит и успокоит, а главное – от причастности к запретной тайне.

Чем же таким могла отличиться эта девица с грубым смугловатым лицом? Лука дорого бы дал, чтобы узнать. Отныне в храме он посматривал на неё внимательно, и вечером, когда вспоминал это губастое лицо, ему виделись сцены дикого разврата, пьяные безумные оргии…

Тот случай словно бы снял для него какой-то запрет и открыл новое влечение.

Сам не способный открыться в постыдном, он жаждал услышать, как это делают другие.

Это превратилось в охоту: едва грешник запирался с отцом в кабинете, Лука принимался слоняться по коридору и норовил украдкой, чтобы не быть застигнутым, прильнуть к дверям и ухватить хоть кусочек запретного – чужой души, чужого стыда. Это были обрывки, будоражившие ещё долго, запоминавшиеся сразу и навсегда. Всем этим людям надо было выплеснуть перед батюшкой своё самое-самое. Один священник тоскливо каялся в излишней страстности с супругой (что, что они вытворяли?), преподша воскресной школы стиснутым шёпотом исповедовала помысел «блудных отношений с молодым человеком» (с каким? – затрепетал Лука), компьютерщик Паша Петрищев советовался: «Как мне вести себя с девушками?», степенный прихожанин со вздохами рассказывал про дочь-наркоманку, которую застукал во время случки в подъезде.

Подслушивать доводилось нечасто, зато теперь он, осмелившийся, стал охотиться за письменными исповедями.

Уходя, папа наивно оставлял ключ на дверной раме.

Бессовестно, осторожно, жадно Лука выслеживал листочки, а иногда и целые тетрадки на отцовском столе, в кармане висящего подрясника (ощупал – шуршит), в одном из его портфелей, в ведёрке под столом, где исповеди копились для сожжения.

Бывало, оставшись один, он соединял на полу мелкие кусочки и уставлялся в какое-нибудь порочное слово. Бывало, проносил чьи-то откровения под свитером в туалет и там наслаждался.

Как правило, это были женские и девичьи послания, в которых между строк даже такой неопытный читатель, как Лука, ясно видел признания адресату. По крайней мере женщины непрестанно жаловались на мужчин, как бы в поисках защиты. Одной приснился бывший муж, приставал, но в окно ударила разбудившая ворона, другую… – не все были одиноки – грубо имел постылый муж, она грызла подушку и его проклинала, третья, хоть и вышла замуж по благословению, вступать в близость не желала, из-за чего происходили ссоры…

Луке казалось, что сочинительницы исповедей намерены соблазнить читателя, возбудить нескромными подробностями, и они своего добивались. Они манили раскрытым нутром, при этом сгорая со стыда. Они писали зачем-то про персты, про душ, про ночные видения, что-нибудь подчёркивая или перечёркивая в интимных местах, вписывая новые слова так, что приходилось напрягать глаза. Лука начинал гладить себя, ощущая соучастником падения, одного на двоих. Сами строчки, у кого-то прерывистые, прыгающие, истончавшиеся, у кого-то жирные и чёткие, возбуждали не меньше, чем те слова, из которых они состояли.

В узком и душном туалете бумажка дрожала между Лукой и чужим изнывающим телом, с которым он вступал в святотатственное невидимое слияние. Словно в какой-то дьявольской мессе чужое покаяние давало повод для нового греха.

Срыв. Cмыв… Стыд…

Когда полёт кончался, он чувствовал себя ужасно.

Многие исповеди читались как литература – духовные и бытовые битвы, диалоги, порой метафоры… Прихожанки пускались в собственные жизнеописания, где были первые эротические тревоги, увлечения молодости, разочарования. Эти тексты, безоглядные, полные жара последней правды, строки, которые, родившись, готовились к слизывающему огню, эти страдальческие детали – в детстве колола кроликов иголкой в носики, тайно от родителей шла на аборт, отвернулась от бомжа, а потом узнала на иконе, – хотелось присвоить и издать, пока они не погибли. Конечно, писали не только женщины. Из исповеди Ивана Антоновича Лука узнал про его зависть, и тщеславие, и даже украденные им блокадные карточки: это было смелее и гораздо интереснее, чем его книги.

Вот такую книгу Лука мечтал бы написать – «Исповеди»!

Наверное, это запретное чтение и притянуло Луку к литературе.

Он читал допоздна книги из обширной домашней библиотеки. В комнату заглядывала мама и просила спать. Тимоша, чтобы сохранить себя неуязвимым от света, напяливал на пол-лица маску, взятую отцом в самолёте. Иногда пробуждался и, сорвав маску, как раненый – повязку, попрекал Луку сиплым спросонья голоском.

Вычитанные фразы и сопутствующие мысли Лука доверял дневнику в изумрудной морщинистой обложке. Уже погасив лампу, он набредал на какую-нибудь мысль, в темноте казавшуюся особенно яркой, и ему нравилось протянуть руку за дневником и ручкой и сделать запись вслепую, наугад, на призрачном листе…

Последнее время, глядя в окно, он отмечал разноцветные женские фигурки с мутными капельками лиц. Смысл был не в стройности, которую сложно оценить с седьмого этажа, и уж тем сложнее, чем холоднее на улице и чем толще одежда. «Всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своём», – казнил он себя евангельскими словами, но тем самым придавал им прямое значение. «Да, да, я невидимо и властно обладаю…» Недавно, в бесцветный талый денёк, он так же вот глядел на Абельмановскую из окна и, сердцем спеша за железным перестуком, вступил в связь с битком набитым трамваем «43». Пока трамвай катил мимо дома, Луке казалось, что он в эти мгновения овладевает каждой, каждой, которая в нём.

И теперь он ворочался и представлял, что может выбирать.

Он перебирал их, храмовых женщин и дев, непорочные, чистые и от того желанные лица и силуэты.

Хористка с мелированными прядями, любительница свитерков с вязаным узором. Продавщица свечей, некрасивая, в очках, вечно вся в коричневом, как засохшая болячка, но было в ней что-то притягательно-китайское. Сторожиха, темноволосая, опрятная, крепкая, с пушком над скорбно поджатыми губами и с синевой подглазий.

Он вызывал тела и лица живых, как вызывают души мёртвых.

Лука воображал, как одна за другой, шурша юбками, со сбившимися платочками, объятые зеленовато-голубым сиянием, они выплывают к его ложу, обескураженные, напуганные, сердитые, стыдливые…

Их выносило к его кровати неудержимым и плавным приливом.

Они были опутаны невидимыми нитями, вынуждавшими покоряться.

Он тянул их на себя, то резво, то неспешно лишал одежд, но, вообразив чьё-то тело в туманном свечении, обнимал следующую…

Лука испустил немой стон. Он лежал, больно закусив губу.

Спустя несколько минут выхватил тетрадь из темноты, что-то записал вслепую и уронил ручку, которая покатилась под кровать.

В раскрытом на тумбочке дневнике жил покрытый мраком грек.

Срыв. Насмарку.

А ведь предшествовавшие дни, не уступая бесу, Лука доверялся дневнику победной шифровкой: негр.

Негр означало «не грешил».

Грек – наоборот.

Как-то вечером в крещенский сочельник из-за наплыва народа отец проводил общую исповедь.

– Преклоните все ваши главы! – он повёл рукой, словно завораживая дракона: – Господи, прости мя грешного, неверного, неблагодарного!

Огоньки мигали среди толпы глазами стоглавого чудища.

– Боже, Спасителю наш, – воззвал папа и перекрестился, – Иже пророком Твоим Нафаном покаявшемуся Давиду о своих согрешениих оставление даровавый, и Манассиину в покаяние молитву приемый, Сам и рабов своих… Назовите ваши имена!

Толпа заскворчала именами.

– Лука, – выпалил Лука, сливая голос с общим гулом.

Он не мог ничего припомнить про покаяние некоего Манассии, с которым сравнивала его молитва, но сейчас это древнее имя звучало как название волшебного лекарства, целительной мази.

– Непослушанием, самонравием, самочинием… – отчётливо, точно приказ, зачитывал отец перечень согрешений, – памятозлобием, осуждением, оклеветанием, лихоимством, любострастными и блудными делами по естеству и через естество…

«Вот оно!» – и из сердца Луки рванулся беззвучный вопль, как камень из пращи: «Прости меня, Господи!» – и сразу стало легче дышать.

Лука знал, что общая исповедь считается чем-то вынужденным и добавочным к исповеди личной, но почему-то в тот вечер перед Крещением, в темени и толпе, ощутил светлейшую радость.

Хоть бы и так, изредка попадать хоть на такое исповедание.

И пускай это было неправильно и еретично, он всё же попробовал договориться с грехом и установить свои правила: срыв раз в неделю, а чаще нельзя, и стараться не слушать и не читать чужое.

Всего через несколько дней он услышал, как их кошка с шорохом гоняет что-то по коридору. Он настиг её, отобрал добычу и понял, что держит надорванную исповедь. Это была очень белая, дорогая, приятная на ощупь, нежно пахнущая бумага. Летучие синечернильные строчки просвечивали сквозь неё, как жилки через белоснежную кожу. У Луки задрожали руки, ему захотелось скорее развернуть эту бумагу, спрятаться с ней, вчитываться и вдыхать… Он ощутил влюблённое, одновременно бесплотное и порочное влечение к незнакомке. Кошка подпрыгнула, пытаясь лапой выбить у него игрушечную добычу. Лука быстро прошёл на кухню, откуда тянуло гарью, – Чича бежала следом, полагая, что это игра. Мама возилась со сковородой, бумагами и огнём, который раздувал залетавший в форточку ветер.

Лука сунул исповедь в костерок и вышел.

Между кабинетами английского и музыки было тускло и тихо.

Леся потянула его за руку:

– Нам надо поговорить.

– Уже урок.

Её матовое личико исказила ярость, а глаза сузились до щёлок. Она больно вцепилась в него выше локтя, и казалось, сейчас порвёт тонкий свитер.

– Ты даже в кафе со мной не можешь сходить, – её голосок кипел обидой.

– Почему? Могу.

– Не можешь! То у тебя репетитор, то ты в церкви пропадаешь… У нас всё не так, как у нормальных людей. Я хочу другого!

– Другого кого? – Лука выдернул руку.

– Не кого, а чего… – её глаза засветились злыми слезами. – И к Артёму ты со мной не пойдёшь?

Он неловко попытался её обнять, но она отступила на шаг.

– Зай, мы всё время куда-то ходим. На Уэс Андерсона ходили, «Вия» смотрели, гуляем много, сейчас просто погода не очень. Ты же понимаешь, меня не отпустят так поздно за город.

– Слушай, тебе семнадцать лет, – застрочила она. – Так и будешь всё делать, как родители говорят?

– Даже если разрешат, всё равно не хочу к нему ехать. Мы не то чтобы друзья. Странно, что он меня вообще позвал.

– Ничего странного. Он весь класс позвал, – Леся снова взяла его за руку.

Протяжное громыхание звонка.

Он прильнул к ней поцелуем, и она, отстранив губы, нехотя подставила щёчку, приторно пахнýвшую пудрой.

Они, опаздывая, вошли на урок друг за дружкой, под хихиканье класса.

На доске было крупно начертано: Донская эпопея: гибель как венец жизнелюбия.

– У меня нет иллюзий, что все вы прочитали эту книгу. Скажу больше: я сильно удивлюсь, если кто-то из вас прочитал её целиком, – бойко провозглашал Аркадий Ильич, полнотелый, круглощёкий, черноусый, с лукавой усмешкой губ и глаз, похожий на гибрид гусара и купидона. – Однако читать эту, казалось бы, непомерную и непролазную эпопею надо именно в вашем возрасте. Как вы думаете, почему?.. – оборвав стремительный поток словес, он слегка взвизгнул.

В классе зашушукались в замешательстве.

– Ну же! – подбадривал учитель.

Отличницы тревожно шевелили губами.

– Ну!

– Потому что она… – осторожно начала нежная бледнокожая девочка. – Она… может нам помочь… сдать ЕГЭ…

– Гениально! Роман воспитания, способный подготовить к жестоким экзаменам жизни. Так, кто еще?! – Аркадий Ильич наклонился вбок, плутовски приложив к уху пятерню: – Ась! – от брошенного словца по рядам побежали смешки.

– Потому что потом времени читать не будет! – раздалось с галёрки хрипловато-хулиганское.

Учитель со счастливым стоном повторил сказанное и сотрясся беззвучным хохотом, от которого его усы затрепетали отдельными ниточками, но, тут же выключив хохот, призывно рявкнул:

– Кто ещё?

– Это книга о любви, – спокойно сказала Леся, разложившая перед собой всё добро из портфеля.

– Правильно! – просиял Аркадий Ильич и принялся возбужденно разматывать тезис. – Это и правда книга о любви, но любви заведомо несчастной, неприкаянной, неутолённой, жадной…

– Да какая любовь… Там полный треш, все друг друга насилуют, – вмешался парень в толстовке и, накинув на голову капюшон, протянул: – Сучка не захочет – кобель не вскочит.

Класс заржал.

– А чё? Я цитирую, – для убедительности он потряс над партой планшетом. – Скажите!

– Подтверждаю… – не растерялся учитель, перекрывая общий шум. – И лучшего рекламного слогана, объясняющего роман, пожалуй, не сыскать. Потому что сучка не только Аксинья, но и Россия, и в каком-то смысле все жертвы страшных расправ сами притягивают их, как окончательное избавление, как избывание тоски. Все помнят, что такое витальность? – Он быстро кивнул: – Верно! От латинского “vitalis”. Животворящий. Таков жестокий юношеский максимализм книги, по-настоящему понять который можно, только самому будучи юным. А значит, – окинул всех умильным взглядом, – каким бы толстым и старым вам ни показался этот труд, – прихлопнул животик под мятой футболкой, мгновенно втянувшийся, как у трюкача, – сейчас самое время – энджой!

Он обернулся к электронной доске и синим стилусом жирно обвёл абзац, черневший на белом фоне:

– Вот ещё кое-что, тоже важное для понимания. Записываем. Миша, читайте вслух!

Одноклассники тщательно выводили простые и одновременно причудливые слова, сбивчиво зачитанные одним из них.

– Записали? Готово? – Аркадий Ильич отряхнул плечи синего пиджака, под которым голубела футболка. – Давайте это обсудим.

Ребята стали шушукаться и переглядываться.

– А чё конкретно? – спросил кто-то с грубоватым смешком.

– А вот давайте конкретно.

– Просто такая сильная любовь, – отстранённо и веско сказала Леся.

– Ну-ка, пожалуйста, подробнее, – на этот раз Аркадию Ильичу было мало от неё одной фразы. – Почему их стыдились?

– Потому что они хотели быть друг с другом, а все вокруг были против.

– Прям на сто баллов! – присвистнул мальчик в зелёном спортивном костюме. Учитель перехватил его свист:

– А вы что скажете, Иван?

– Попадалово по-любасу… – проворчал тот сердито, разминая ухо двумя пальцами, и, подкрепляемый смехом дружков, добавил: – Любовь – сука…

– Хорошо, что все мы согласны по поводу силы и трагичности этой любви, – учитель выкатил переспелые, с розовыми трещинками белки глаз, – но, если вчитаться, любая любовь в этом романе превращается в боль и беду, и так до дурной бесконечности. Казак Степан, думая о ненавистном сопернике Гришке, убивает немецкого офицера, у которого в бумажнике – локон белокурых волос и фотография девушки. Любовь и война сливаются в одно поэтичное изуверство… Да, давайте, Лука!

Аркадий Ильич часто пикировался с Лукой, к которому относился с едва заметной иронией, и тот, чувствуя это и как учитель выделял Лесю, всё же снова и снова затевал с ним спор. Лука убеждал себя, что так оттачивает мысли о литературе.

– Люди их стыдились, – он огладил раскрытую тетрадь, – потому что они совершили грехопадение.

Он услышал смешки, но был к ним готов.

– Чё за падение? – хмуро спросил Фил, тёмно-смуглый качок, и вокруг развеселились ещё больше.

– Грехопадение, – нарочно, с вызовом повторил Лука.

– У кого упал? – завертелся худой Боря Гриценко с водянистыми глазами навыкате.

– У грека! – не выдержал учитель-острослов.

Луке нравилось говорить на уроке что-нибудь такое, проповедническое, что мог бы сказать отец и чего не хотелось бы говорить дома. Он говорил это несерьёзно, из странной, ему самому неясной вредности, из зуда противоречия, как будто боясь окончательно отломиться от родного берега и раствориться в мирском океане.

Ему было стыдновато показывать свою непохожесть на остальных, но в то же время приятно. Он не мог ничего с собой поделать и вдобавок знал, что Леся ценит это в нём – он не как все…

Ребята при первых же словах его проповеди начинали издеваться. Но их шутки были привычны.

Телефон, лежавший перед Лукой, осветился. Это Артём написал в общий чат: «Короч, батя купил кучу бухла. Водяра, текила, пивас. Винишко для девчонок. Будет топчик!»

– Грехопадение! – повторил учитель раскатисто. – Отец грозит, и запрещает, и даже бьёт, а Гришка всё равно уходит по ночам. Но на чьей стороне правда? Кто симпатичен? Кого жалко? Что, в конце концов, важнее: чувство или долг? Понимаете, какая штука… – Ильич обернулся к доске и повторил напевным голосом: – «Худея и чернея…» Греховная страсть сжигает их дотла! И это пламя…

– Адское! – вырвалось у Луки.

– Прекрасно! – не соглашаясь, Ильич почёсывал колечко уса. – Но тогда позвольте спросить: разве их запретная страсть – это бегство из рая? Или всё-таки из другого ада, который, как сказал мой любимый Честертон, есть концентрация нелюбви? Жить без любви вообще гораздо проще. В этом метафора всего романа: мир, закосневший в притворстве и запретах, обречён на крах, притягивает к себе ужасный и очистительный пожар.

Ильич, как с ним случалось, увлёкся и всё не мог остановиться, он явно наслаждался красотой парадоксов и своим решительным высоким голосом, которым выкладывал готовые фразы, словно и сам рассказывая урок какому-то учителю.

Им льстило, что он говорит с ними не просто как со взрослыми, но и как с равными и никогда никого не гасит, способен вытянуть и развить в блистательную тираду даже самый глупый ответ.

Школа гордилась Ильичом, он ездил по стране и миру с лекциями и мастер-классами, мелькал в соцсетях и на экране, но преподавание не бросал.

Мобильник перед Лукой не прекращал мигать обновлениями. Ребята, подкалывая друг друга, сообщали, кто что будет пить у Артёма.

Комок сырой бумажки клюнул Луку в шею. Кто посмел? Такого давно не было! Мерзкие белые мушки летали по классу, ими плевались из трубочек шариковых ручек, но Лука в этом не участвовал. Он вскинулся, озирая всех – никто не посмотрел ответно, а жёваный комочек лежал на парте. Лука брезгливо смахнул его углом тетради.

Он сделал вид, что ничего не случилось, и поднял руку.

– Да? – засёк Ильич.

– Человека разрушает нарушение правил. – Лука заговорил не своим, глуховатым голосом, чувствуя произносимые слова деревянными и занозистыми. – Духовные законы не менее реальны, чем законы физические.

– Самый умный? – раздалось смешливое, и, что особенно обидно, произнесённое девочкой, щекастой полногрудой Нюсей.

Лука заставил себя договорить:

– Их соблюдение не позволяет человеку превратиться в животное.

Он судорожно глотнул воздух.

Он уже не понимал, о чём спорит, он и книгу эту толком не читал… Но кажется, и учителю было лишь бы спорить и рассуждать.

Телефон снова вспыхнул вацапом. Отдельное сообщение от Леси: «Ты поедешь?»

– Спасибо, разумеется, в этом есть смысл, – согласился Аркадий Ильич. – Но вот вам вопрос на засыпку: что лучше – свобода или несвобода? Вам же, Артоболевский, должно быть немало понятно на примере Христа. Он про что, Христос? Он не про партию, род, народ, славные походы и даже защиту от супостата. Он про личность человека, единственного и неповторимого, он про любовь и священное право выбора. Так и литература, милый мой, про человека, человека…

Последнее слово было оттарабанено по складам.

Лука по-отцовски вскинул брови:

– Про человека, а не про животных, – пробормотал он.

– Сучка не хочет… – вспомнил кто-то и негромко тявкнул.

– Бывает, сучка хочет, а кобелёк никак… – с соседней парты небрежно повернулся Артём, не прекращая пожёвывать жвачку и прозвучав смутно и надменно.

– Задрот, – прошелестело чьё-то.

Лука онемел: лицо залила горячая краска стыда.

Он заметил, что отовсюду смотрят и как напряглась сидевшая наискосок Леся, криво улыбнулся, ощущая губы тугими и непослушными, и написал в телефоне: «Поеду!»

Класс галдел, обмениваясь весёлой бранью.

– Вот этой страсти я от вас и добивался, – воскликнул Аркадий Ильич, умело перекрывая шум. – Записываем следующую тему урока: «Доктор Живаго и его Магдалина».

– Ну что? – спросила Катя, поджидавшая на крыльце.

– Блин, не знаю, – прохныкала Леся.

Они покинули двор лицея. Зашли в кафе, взяли два латте в высоких стеклянных стаканах, шоколадный брауни на двоих и сели у окна.

– А чем он тебе так нравится?

– Не знаю. Может, потому что он не такой, как все? Он хороший, искренний, умный, всё время что-то читает… Но я хочу нормальных отношений. Мы даже в классе сидим отдельно, хотя он мог бы со мной, я предлагала! Мы почти год уже встречаемся, в мае год будет, а он… Мы целуемся и всё, дальше – стоп.

– Поверь мне, ты ничего не пропускаешь, – отмахнулась подруга, но при этом таинственно улыбнулась.

Солнце зловеще засеребрилось у нее на брекетах, похожих на гирлянду маленьких черепов.

– Я его даже с родителями познакомила, – Леся ложечкой выколупала орешек из кекса, отправила в рот и быстро запила кофе. – Они, естественно, в восторге: он же такой правильный. А меня к себе ни разу не пригласил, со своими не знакомит. Наверное, стыдится?

– Так у него же отец…

– И что?

– Ну, им не положено в таких семьях. До брака.

– Я ж не предлагаю у них дома сексом заниматься. Но привести меня в гости он хотя бы мог! Он всё время на стрёме. Как будто ждёт, что нас накроют. Например, в кино держимся за руку, а он в напряге, как будто сейчас зажжётся свет и ворвутся родители.

– …Cause all of me loves all of you, – подпела Катя песенке, звучавшей над стойкой.

– И эта днюха… – Леся принялась бурить брауни, добывая новый орешек. – Он как будто мне одолжение делает.

– Ему, наверно, неприятно, – предположила Катя.

– А?

– Ну, он же видит, что ты нравишься Артёму.

– Что-о?

– Не притворяйся, ты знаешь: Артём на тебя давно запал, – Катя расправилась с кексом и, надув губы, вытерла их бумажной салфеткой.

– Да ладно, – Леся постучала ногтем по краю стакана, полного светло-бежевого тумана.

– Ты чё, не видишь, как они за тебя бодаются.

– Перестань. Мы с Артёмом дружим, он клёвый. Но Лука… Я его люблю. Он меня тоже. Понимаешь?

Катя не ответила и, рассеянно улыбаясь, посмотрела в сторону стойки, где официант с водорослью татуировки на шее под романтичную песенку протирал стаканы, поигрывая мышцами пловца.

Лука всего два года учился в этой школе.

Он был на домашнем обучении до тринадцати лет, но всё время рвался в круг сверстников. Маленьким он с завистью вслушивался в звонкие вольные крики за оградой детского сада, расположенного на соседней улице, но недоступного, тянул маму к решётке, за которой иногда возникало лицо запыхавшегося ребёнка, вступавшего с ним в недолгий раззадоривающий разговор и исчезавшего в вихре общей забавы.

Лука фантазировал, каково там, и его нисколько не смущало то, чем пыталась напугать мама: невкусная еда, тихий час, строгие воспитательницы. Если бы его туда отдали, он всё бы там принял и стал бы самым примерным детсадовцем. «Там одни инфекции», – мама была неумолима.

К нему приводили детей священников, с некоторыми ребятами он встречался в церкви и бегал вокруг неё. Во дворе у него были дружки и даже подружки, но эта дружба имела пределы, в гости никого не пускали, ведь в квартире столько старинных икон, вдруг чужой осквернит или разболтает, наведёт грабителей…

Когда настало время школы, где сверстники пропадали днём, Лука стал вынужденно играть во дворе с младшими, дошколятами, даже совсем мелкими, возраста Тимоши, одновременно, к этому привычный, по-взрослому общаясь с их мамами, бабушками и нянями. Он сам был нянь, предводитель, аниматор, тренер для брата и малышей: гонял с ними мяч, крутил их на карусели, учил буквам.

То, что он не ходит в школу, мама объясняла всё той же угрозой заразы. «Если бы только физической», – добавлял папа. «Я ему сохраняю детство», – гордо заявляла она на все расспросы.

Аттестацию он проходил в тщательно подобранной школе. Директрису посоветовал знакомый многодетный священник. Мама дарила ей святыньки – пузырьки с миром и водицей, иконки и ленточки, освящённые на мощах. Эти дары получали и нужные учительницы, после чего становились трепетными, как под чарами.

Всякий раз, когда Луку приводили в школу, у него обострялось зрение и нюх. Дребезжание звонка лихорадило его загадкой. Он стоял с мамой или с какой-нибудь церковной женщиной у подоконника, втягивал душноватый запах с примесью мела и варёной капусты, жадно смотрел на галдевших и шедших мимо, любовался их развязной походкой, их портфелями, которыми они толкались, ловил их насмешливые взгляды. Все они казались ему счастливцами, знающими какую-то другую, настоящую жизнь.

Дома всё же не обходилось без репетиторов: на математику натаскивал крепкий алтарник Володя с обгрызенными до мяса ногтями; русскому обучала пожилая сухая женщина, которая втихаря внушала что-то непонятное про четвёртую ипостась Троицы и просила её не выдавать, Лука не выдавал; литературу и английский взяли на себя родители.

В школу он запросился сам, настойчиво и страстно, чувствуя правоту взросления, да и появились физика, алгебра, геометрия, и с седьмого класса начал ходить в православную гимназию.

Но там всё оказалось слишком знакомо. Это были не те, к кому он стремился, – опять церковный мир и детей, и взрослых. Занятия начинались молитвой, которую произносил тот ученик, на кого указывал своим мягким пальцем пышногривый директор-священник, и кончались молебном. Этот дебелый молодой иерей преподавал латынь и главный предмет – Закон Божий, неустанно задавая сочинения на духовные темы («Кровь мучеников – семя Церкви» или «Ангелов слава и демонов язва»). Писать их помогал Луке отец, но директор часто с чем-нибудь не соглашался, подчёркивал красной волнистой линией, оставлял заметки на полях, чтобы получить ответ в следующем сочинении. Так в невинной школьной тетрадке разгорался богословский диспут двух батюшек.

Дети изо всех сил пытались казаться обычными, нормальными, просто с некоторой особенностью, отличавшей их от остальных. Да, наверное, именно тут, в их каждодневном скоплении, Лука впервые заметил что-то не то. Тень ложилась на всех от какой-то нависавшей тяжести. Они взрывались весельем и резко умолкали при взрослых, делаясь пугливо-благостными, и снова ликовали, предоставленные себе, и всё равно в любой игре и беспечной болтовне чувствовалась опаска, точно кто-то за ними непрерывно надзирал.

Устав от гимназии, он захотел в обычную школу. Отец расстроился, но Лука его ловко уболтал: священник придирается на уроках и ратует за канонизацию Иоанна Грозного. Мама не возражала: ездить в гимназию неудобно, а тот самый лицей, где он сдавал экстерном, находился намного ближе.

Тогда Лука себе не признался, но позже понял: этим он отдалился от того, к чему его готовил отец. Намёками или прямо папа говорил сыновьям, что хотел бы, чтобы они продолжили его служение. Тимоша так и планировал, он до сих пор учился дома и для церкви находил гораздо больше времени: частенько помогал в алтаре даже в будние дни и вечера. Когда братик ещё толком говорить не умел, он уже принялся готовиться к сану: то тряс маминым платком над кастрюлей с водой и что-то наборматывал, то размахивал часами с цепочкой, как кадилом, то качал веточкой, подвывая над кладбищем зарытых в песочницу жуков.

А Лука рвался в мир…

Он долго притирался к стае новых одноклассников, пытался им понравиться, но даже два года спустя не стал своим.

Легкомысленно и беззаботно, форся светскостью, Лука болтал о спорте, музыке, кино, в которых совершенно не разбирались дома, знал всякие сленговые словечки, но боялся проколоться, за чем-то не уследив, при этом оставаясь насторожен и даже высокомерен.

А этот хам Артём нарочно дразнил его, крестя двумя руками: «Свят, свят, свят!»

Их, в отличие от гимназистов, смешило его греческое имя, означавшее «светлый» или «родившийся на рассвете».

Лука Артоболевский – звучало выдуманно и нелепо.

Зато для него и его близких само это сочетание было весомо, как печать избранничества.

А уж если он станет писателем, его точно ни с кем не спутают!

Лука спешил от метро по вечерней родной Абельмановской, уворачиваясь от встречных и огибая шедших впереди. Спешить смысла не было, но он любил ходить быстро. «У двух этих поэтов природа соединяет два плана: внешний и внутренний», – крутились слова, похожие на заклинание, которые он слышал полчаса назад от своей пожилой репетиторши. «Тютчев и Фет стали предтечами символизма», – он выдыхал эту фразу и нёс её, она жила среди пара, как внутри пузыря у героя комикса.

«Оба родились в один день, хотя и в разные годы, и пережили трагическую любовь и раннюю смерть любимых женщин, – он поднялся на лифте на седьмой. – Это оставило несмываемые отпечатки… – нащупал ключ во внутреннем кармане пальто, – или, вернее сказать, – отпер дверь, – глубокие раны в их поэзии», – сорвал рюкзак, бросил в коридоре, снял ботинки и пальто:

– Привет! Это я!

– Привет! Я готовлю! – крикнула мама сквозь механическое гудение.

Лука прошёл на кухню: мать засовывала в гремящую мясорубку грецкие орехи и накладывала липкую массу столовой ложкой в миску к размятым варёным фасолинам.

– А где все?

– Тимоша уроки делает, папа Пашу исповедует.

Лука обожал мамино лобио – шедевр поста – и, немедленно завладев чайной ложечкой, отведал ореховой сладковатой мякоти.

– Не ешь. Скоро ужинать будем! Как твои занятия?

– Нормально. Мам. Можем поговорить?

Она посмотрела на него ласково и внимательно и вытерла руки о фартук.

Лука подошёл к маме, стараясь быть негромким, но пересилить гудение мясорубки:

– У нас в школе у мальчика день рождения. Я очень хотел бы пойти. Проблема в том, что это завтра.

– У кого?

– У Артёма Козлова.

– Разве вы дружите? – мама выключила аппарат, подвинула миску и принялась над ней ножом счищать ореховую гущу с решётки. – Мне казалось, ты раньше ругал его.

– Он… очень неглупый… Понимает в литературе. Весь класс идёт. Мне нельзя не пойти, меня не поймут. А, мам?

– Поговори с отцом…

Последний раз, когда Лука пытался отпроситься, вышел скандал.

В тот субботний вечер он неуверенно уронил в пустоту, что не пойдёт на службу, потому что устал. Видимо, его слова прозвучали как блажь, но когда в квартиру поднялась Надя и все, кроме Луки, начали одеваться в коридоре, батюшка прикрикнул, распахнув дверь комнаты: «Долго тебя ждать?»

– Я же сказал… Я устал… Я сегодня не пойду.

Это было смутное, из полуслов и полувзглядов, недолгое препирательство – столкновение двух воль.

– Надя, забери у него компьютер, – отец задохнулся порывом гнева, словно ветер залепил ему рот.

– Сейчас, батюшка, – мелодично отрапортовала помощница, только того и ждавшая.

В своих грубых сапожках (из свиной кожи! – мимолётно подумал Лука) она протопала к столу и взялась за включённый ноутбук, с равнодушием медсестры-убийцы выдернув проводок.

Лука не мешал ей, парализованный оскорблением.

Тимоша выжидательно всматривался в происходившее из полумглы коридора, как праведный брат с картины Рембрандта.

– Ну зачем? Что вы устроили? – заговорила мама с притворным весельем. – Лука, поехали уже…

Надя ловко захлопнула ноут, как икону-складень, и торжественно понесла, выставив перед грудью.

И тут мама, всё так же шутейно приговаривая, заградила ей путь на пороге света и сумрака, осторожно приняла комп, вернула на стол и обняла Луку:

– Ну что ты? Переутомился? Ну, всё бывает. Ты пойми, ты папу просто очень огорчил. Правда, пап? Ой, да вы до слёз его довели!

Отец вошёл в комнату, и, неловко переминаясь около всхлипывающего сына, бережно, с суровой нежностью говорил:

– Я прошу меня извинить… ты пойми меня тоже… мы же хотим тебе самого лучшего…

Лука всхлипнул резче, вздрогнув плечом, понимая, что ехать в храм придётся.

Покидая комнату, он видел, как темнеет грязь от Надиных мокрых подошв.

С тех пор он ни разу не противился поездке на службу, даже когда совсем не хотел.

Лука, погрустнев от воспоминания, смотрел в сиреневатое фасолевое варево, различая и вынюхивая осколки свежего чеснока и лоскутки кинзы.

Дверь кабинета, расположенного напротив кухни, открылась, и появились отец Андрей, в подряснике, с крестом, окрылённый, как фанат после выигранного матча – он всегда таким выходил, отпустив грехи, – и его прихожанин и помощник, ведавший сайтом храма, узкоплечий и долгоносый молодой человек, чьи веки розовели от недавних слёз. Он кивнул Луке, сказав насморочно: «Привет, Лука», – отказался от предложенного чая: «Спасибо, матушка, уже поздно», – и, благословившись у хозяина, поскорее покинул квартиру.

– Постимся постом приятным! – отец потянул ноздрями кухонный воздух и засмеялся. – Ну что, скоро за трапезу?

– Погоди немного… – мама опять включила мясорубку.

– …Отдохнёшь и ты, – продолжил отец, показав ровные желтоватые зубы.

– Пап, а можно мне с тобой поговорить? – попросил Лука.

Отец глянул на него испытующе, и увидев, что тот серьёзен, тоже посерьёзнел.

Он прошёл по коридору и дёрнул за золотистую ручку тёмно-коричневую тяжёлую дверь в свою комнату.

Всю стену напротив кровати занимал застеклённый стеллаж, тесно уставленный духовными книгами. Были тут религиозные сочинения на разных языках и богослужебные тома в деревянных обложках, обтянутые телячьей кожей. Поверх корешков книг за стеклом находились несколько давних пёстрых рисунков, в разное время подаренных отцу маленькими Лукой и Тимошей. Здесь же торчали улыбчивые фотографии обоих художников.

По стенам на светлых обоях висели старинные иконы: каждая имела свою историю.

Некоторые достались отцу Андрею от деда, которого он никогда не видел, протоиерея Антония, расстрелянного в 1938-м.

Папа говорил, что его можно легко причислить к лику святых, собирал о нём материалы и даже кое-что опубликовал, но не стал подавать в комиссию по канонизации:

– Бог всех знает.

Почему-то, может, потому что был от предка ещё дальше, Лука редко о нём думал.

Над кроватью отца новомученик присутствовал в виде чёрно-белой фотографии из следственного дела. Седая куцая борода, острый кадык, взлохмаченные волосы. Глаза его были нездешние, с какой-то грустной заоблачной хитрецой, словно он прикидывал, расстреляют или нет и так ли уж это плохо.

Лука знал, что папин отец, которого сам не застал, учёный-биолог, хоть и попович, оставался неверующим до конца жизни, и у них с папой были неважные отношения.

Возле окна в углу стоял иконостас. Потемневший и ссохшийся, он был для Луки не вполне материален, замерший дух, стражник их домашнего мира. Сверху иконостас украшали резные, как бы шоколадные херувимчики и медные зубцы короны с облезлой позолотой. За стеклом обитала икона неумолимой Богородицы Казанской, а под ней – красновато-смуглая икона Страшного суда, плохо различимая, оттенка земляничного варенья, густого цвета лета красного, которое пропели, но поймали напоследок и закатали в банку на долгую зиму до самого воскресения мертвых… В нижней части иконостаса располагался большой ящик со створками. Лука знал: там хранились частицы мощей и бархатная дароносица с маленькой серебряной чашей, которых могли касаться только руки отца.

Стол был завален бумагами – наброски проповедей, газеты, брошюры, тетради, письма в открытых конвертах. Папа находил время вести переписку с заключёнными-душегубами, обратившимися к Богу. Лука знал два адреса этих людей, которые папа повторял с мрачной поэтичностью: «Белый лебедь», Соликамск, и «Чёрный дельфин», Соль-Илецк. Читать такие письма Лука не любил. Ему не нравилось держать в руках эти листки, не нравился почерк убийц, даже чернила отвращали, в каждом смиренном слове была какая-то опасная фальшь.

– Ну что у тебя? – папа сел на диван.

Лука привычно перекрестился и прошёл по комнате, видя своё смутное отражение в иконостасе, а следом в окне.

– Пап, – он присел на батарею около подоконника и решил, что скажет всё сразу. – Я хотел отпроситься со всенощной завтра. У меня у друга день рождения. Будет весь класс. Я дал перед всеми слово, что буду. Я всех подведу, если не приду…

Он почувствовал, что почему-то правая его ладонь обильно и липко повлажнела, превратившись в мягкий воск, и вытер её левой.

– А почему ты даёшь обещания, не спросив у родителей?

– Мама не против, – сказал Лука как можно более уверенно.

– Представляю, что там будет… Ты же помнишь, что апостол говорит про худые сообщества…

– Папа, это хорошие ребята.

– Идёт Великий пост. Завтра не просто суббота, а Лазарева суббота. Освящение верб вечером! Его-то ты и пропустишь… Потом Вербное Воскресенье. В понедельник начинается Страстная седмица. Тоже мне время для пирушек!

– Пап, но я же и завтра, и в воскресенье обязательно буду на литургии. Мне скоро восемнадцать. Что, мне никуда сходить нельзя? Одну службу нельзя пропустить?

– Блюдите убо, како опасно ходите… – вспомнил отец ещё одно апостольское изречение. Он любой разговор превращал в проповедь. – Помнишь дальше? Насколько современно! Как будто про наше время сказано! Яко дние лукави суть…

Лука почтительно слушал отца, принявшегося за своё излюбленное толкование Писания, и пытался угадать, куда тот клонит.

– Лукавые дни, – перевёл отец и так понятное, встал с дивана, снял наперсный крест через голову и прошёл к иконостасу. – И веселье лукавое… – Свернув цепь, как сверкающую змейку, положил на деревянный выступ. – Сего ради не бывайте несмысленни… И не упивайтеся вином… Разве ты несмысленный? – он расстегнул подрясник на шее и, элегантно освободившись, как от плаща, повесил на гвоздик возле стеллажа.

– Я не собираюсь упиваться, – с богословским усердием возразил сын. – Я вообще не пью.

Отец, в байковой рубахе, дырявой безрукавке и мятых штанах, вернулся на диван и сбросил тапки:

– В каком это районе?

– Недалеко. Я уточню.

– Твой друг… Как его зовут?

– Артемий, – сказал Лука, сам не понимая, скабрезно или смиренно.

– А взрослые будут?

– Конечно! – Лука даже фыркнул. – Там всё под контролем. Я буду всё время на телефоне. Поеду на часок-другой. Вернусь на такси. Пап, ну это ж наш с ребятами последний год вместе…

– Мама ужинать зовёт! – приоткрыв дверь, заглянул Тимоша, круглясь лукавой рожицей.

– Ладно, ещё обсудим, – сказал отец добродушно.

– Вы про что? – Тимоша любознательно замигал.

Отец ловко, с прозорливой меткостью въехал ногами в тапки, и все отправились на кухню.

В глубоких тарелках уже дымилось лобио. Мама наложила каждому по печёной картофелине в мундире и только что отваренных чудо-грибов. «Зимние опята» который год передавала прихожанка Катя Толмачёва (вечно Катя, хотя и старше отца Андрея), находившая их в подмосковном лесу. Как-то к Толмачёвым вместе с детьми из воскресной школы приехали Лука и Тимоша. Увязая в снегу, грибники подбирались к голым печальным стволам, ощупывая и оглядывая. Грибы, их почему-то ещё называли иноки, прятались под дряблой отмершей корой, стойкие к холодам, оранжевые и склизкие. Катя отдирала древесные латы, срезала ножом упругие цепкие сростки, но некоторые затаились так высоко, что приходилось, привязав пилу к палке, сковыривать и сшибать их из-под небес.

Катя была уверена, что именно эти витаминные грибочки необходимы батюшке в Великий пост.

Сейчас, измельчённые и потемневшие от варки, они источали тонкий аромат прели, лука и скорой весны.

Здесь же на столе дрыхли в миске крупные, разрезанные огурцы чудаковатого валокординного привкуса, засоленные старушкой-прихожанкой Марьей Андревной.

Так было всегда, сколько Лука себя помнил: их семью подкармливали добрые прихожане, которые сильно обиделись бы, откажись батюшка и матушка от гостинцев. Крышки или стенки банок с соленьями, вареньями и компотами украшали приклеенные скотчем бумажки с названием продукта, датой изготовления и именами: «р. Б. Серафима», «феяхуа протёртая с сахаром от Людмилы», «р. Б. Елена (Блинова)». Тимоша даже придумал и распевал стишок, растрогавший дарительницу с необычным именем: «Феонилла подарила нам компот на Новый год!» Артоболевским доставались пироги и пирожки, монастырские творог и сметана, а летом ягоды и овощи с огородов… Душистое подсолнечное масло с родной Кубани привозил Виктор Нищий, собиравший милостыню возле храма.

– Что сегодня у репетитора? – отец расплющил картофелину вилкой, её тёмная кожица лопнула и обвисла лохмотьями.

– Обсуждали Тютчева и Фета. Их схожесть и различия. У них у двоих любовь была несчастная. Оказывается, у Фета его муза… ну, девушка… он не мог с ней быть, но они всё время переписывались… она случайно подожгла себе платье свечой, открыла балкон, а ветер раздул, и она сгорела, – Лука надкусил огурец и сладострастно потянул едкий, отдающий сердечным лекарством сок.

Отец быстро выедал рассыпчатую картофельную мякоть из мглистого кокона кожуры.

– «Там человек сгорел», – процитировал он, кивнув.

– А я читаю, – вмешался Тимоша, – «Путешествие Гулливера». А до этого «Дон Кихота».

Лука скептически хмыкнул: он относился не всерьёз к домашнему обучению брата.

– Ну и как тебе Гулливер? – спросила мама.

– Ещё не разобрался.

– А хитроумный идальго? – спросил отец.

– Сумасшедший человек, который возомнил себя рыцарем! – воскликнул Тимоша.

– Ни про кого не надо говорить «сумасшедший», – мягко напомнила мама.

– Разве тебе его не жалко? – спросил Лука.

– Нет! – Тимоша замотал головой. – Он всех убивал!

– Правда? Что-то я такое подзабыл… – отец на мгновение настороженно прервал жевание.

– Людей, которые убрали его доспехи с колодца, чтобы напоить коней… – стал перечислять Тимоша, – человека, другого, с которым у него был поединок… Дон Кихот просто напал на него, подумав, что это тролль. Он убил члена святого братства.

– За что? – спросила мама с тревогой, как будто речь шла о чём-то реальном.

– Ни за что! Он подумал, что это разбойник.

– Н-да… – отец вздохнул. – Тот ещё романтик.

– Пастушка его ненавидела. Он всех достал. Его никто не любил.

Луке послышалось злорадство в голосе брата и стало обидно за неудачника.

– Вот поэтому его и жалко, – сказал Лука тихо.

– Он сам виноват! – Тимоша обличительно сверкнул глазами. – Ты ещё Каина пожалей!

– Значит, просишь тебя отпустить на праздник? – отец подмигнул Луке. – Матушка, слышала про такое дело?

– Ещё бы… – мать устало улыбнулась. – Я этого мальчика не знаю. Вроде раньше они не ладили.

– Кто? Кто это? – вскинулся Тимоша.

Лука умоляюще посмотрел на мать.

– Нехорошо, конечно, вместо всенощного бдения непонятно с кем непонятно где куролесить… – задумчиво сказал отец.

Лука спрятал под скатерть руки, сжавшиеся во влажные кулаки. Он ощутил тонкое жжение груди и шеи.

– Давай так… – продолжил папа, – если ты так хочешь на свою тусовку, сначала надо потрудиться. Видишь, как повалил, – он смотрел в тёмное окно, за которым летели светлые хлопья. – И с утра обещают. Придётся почистить двор. Только, чур, весь.

– Двор? – переспросил Лука. – В храме?

– Ну, не под домом же, – усмехнулся Тимоша.

– А можно с другом? – спросил Лука притворно-жалобно, в душе торжествуя победу.

– Хоть весь класс приводи.

Обычно двором занимались те же женщины, что делали уборку в храме. Лука мгновенно понял: отец, смирившись с вечеринкой, предложил первое, что взбрело ему в голову, хоть какой-то труд во искупление. Что-то вроде епитимьи.

Папины глаза скользили по кухне в неясных поисках, как будто он пытается ещё что-то придумать:

– А ты Евангелия читаешь?

– Евангелия? – Лука растерялся, но, сразу вспомнив, легко согласился: – Хорошо! Я прочитаю.

– Смотри, времени мало.

– Я прочитаю, – повторил Лука твёрдо.

Ну да, конечно, в Великий Пост положено осилить четыре Евангелия подряд, у него ни разу пока не выходило, но теперь можно и постараться.

Снег лежал нежно и невинно, девственной, как выражался папа, периной. Снег добавлял ещё большую старинность этому месту.

Лука был приятно взвинчен. Он думал впечатлить друга своей ловкостью, ощущая себя хозяином на храмовой территории, но, к его удивлению, тот убирал снег быстрее. Впрочем, Лука легко смирился, всё равно была неизъяснимая сладость в совмещении миров – школьного и церковного, во вживании в родной старинный пейзаж фигуры Егора и в том, как прихожане спешат на трапезу, переводя глаза с любимого поповича, поднявшего лопату, полную весеннего снега, на незнакомого паренька, усердно скребущего вокруг каменного креста. Луку веселило чувство тайны и промысла, как будто это лишь начало, и Егор, согласившись помочь, уже никуда не денется, может быть, тоже станет алтарником вместе с ним.

Они почти сразу разгорячились и покидали на лавку куртки и шапки рядом со смаковавшей просфору старушкой.

Сейчас, не поспевая за одноклассником, Лука завидовал ему белой, как этот снег, завистью:

– Ну ты даёшь!

– Я у деда, в Болшево, всё время чищу! – объяснил Егор, небрежно сплёвывая.

– Ой, только не плюйся, – попросил Лука. – Смотри.

Он подвёл его вплотную к храму, к сероватой плите на стене с вырезанными и полустёртыми письменами.

– Здесь женщина лежит, боярыня, – обвалял варежку в снегу, потёр по унылым буквам, и те, свежо побелев, стали похожи на зубы черепа, – от чумы умерла, – и Лука бегло прочитал: «Преставися раба Божия Татиана… погребена против сей таблицы». У нас тут всё в останках. До сих пор находим…

Егор выслушал молча и оробело и теперь работал чуть медленнее, осторожнее, как будто мог натолкнуться на кость кого-нибудь умершего от чумы.

– Здорово, ребзики! – со словцом из папиного лексикона подбежал Тимоша, мокро лыбясь.

– Помог бы! – присовестил его Лука.

Братик смотался в сторожку, вернулся с большой оранжевой лопатой и застучал с треском по уже чищенному месту:

– Что это за халтура?

Лука заметил идущего мимо, умильно повернув к ним голову, дьякона и попросил:

– Не позорь меня!

– Почему ничего не убрали? – Тимоша задолбил опять.

Лука замахнулся на него лопатой.

Тимоша отпрыгнул и швырнул снежок: Лука прикрылся стальным щитом.

Они начали перестрелку мокрыми, мгновенно лепившимися комками, такую привычную для них здесь, где не дозволено плевать, однако беситься, носиться, пулять снежками и валяться в снегу можно, словно храм это добродушная нянька.

Егор на них не реагировал, передвигая лопату со скрежетом.

– Мазила! Грешник! – вопил Тимоша.

Папа часто напоминал: по-гречески слово «грех» означает «мимо» (внушительно добавляя: «Мимо цели»), и Тимоша, ухватив суть, при каждой игре не только в снежки, но и, например, в футбол обзывался грешником.

Стрельба закончилась так же резко, как началась, потому что показалась процессия – тёмное на белом – отец в окружении прихожанок и с пономарём брёл в сторону дома причта.

– Стоп-игра! – крикнул Лука, которому не хотелось попадаться сейчас за озорством.

– Вот это я понимаю, настоящий послушник! – засмеялся отец Андрей, приблизившись к Егору.

Тот услышал и обернулся, нелепо пыхтя и обдавая лицо паром.

– Это мой отец… батюшка, – громко сообщил Лука, от волнения забыв представить друга.

Друг тоже смущался, не зная, что положено делать. Священник мягко расчертил холодный воздух голой рукой под улыбчивыми взглядами поклонниц и двинулся дальше к трапезной.

Ребзики опять взялись за лопаты, но минуту спустя примчалась пожилая женщина-звонарь в сером плаще и шерстяном платке и сказала, что батюшка благословил кончать работу и идти ко всем.

В трапезной на фортепьяно что-то строго-классическое отбивала Надя. Дозволенное музицирование в честь Лазаревой субботы. Ребят поместили за главный стол рядом с отцом Андреем.

– Вы у нас первый раз, молодой человек? Расскажите о себе что-нибудь, – отец Андрей направил очки на гостя, который не нашёл, что ответить, но его выручила матушка, сидевшая через стол:

– Егор много читает, любит музыку… – она не первый раз видела одноклассника сына, заходившего к ним, пока батюшка был на службе. – Вот Лука совсем музыкой не интересуется, может, вы его разовьёте. Знаете, кого играют? – она показала надкусанным гречневым блином на Надю за пианино.

Егор вслушался и покачал головой.

– Он больше по рэпчику, – провокаторски ухмыльнулся Тимоша.

Отец Андрей слегка поморщился:

– Нет, такого мы не держим. Это Рахманинов.

– А бывает и православный рэп, – лысый монах задумчиво рисовал ногтем по скатерти. – Как-нибудь включу тебе, отче.

– Уж пощади мои уши.

Егор попробовал новый заход:

– Я ещё Цоя люблю.

– Правда? – батюшка взглянул на него с интересом. – Перемен требуют наши сердца… Думал, молодёжь уже не слушает. Я когда-то даже был на его концерте.

– Да? – удивился Лука. – Ты никогда не рассказывал.

Отец благодушно улыбнулся под рассыпчатые заискивающие смешки своих чад.

Беспокоясь, что он передумает по поводу вечеринки, Лука выдавил:

– Егор, кстати, крещёный.

– Это хорошо, и молодцы, что поработали, – похвалил батюшка. – Но, как говорится, наипаче же поработаю Тебе, Господу и Богу моему… Ты бы хоть другу храм показал.

– Собираюсь, – Лука стремительно дочерпывал овощной супчик. – Поедим и зайдём.

– У меня прабабка была божественная, – вдруг объявил Егор, выпучивая глаза с видом наконец-то решившегося. – Она молитвы все знала. Людей лечила. Белая ведьма, – и он с чувством повторил явно слышанные дома слова. – Белая ведьма!..

Повисла тишина.

Егор увидел, как смотрят на него отовсюду, и поперхнулся.

Лука знал, что в храм родителей привела нечистая сила.

Родители не откровенничали о своём мирском прошлом, но их другая, былая жизнь вылезала наружу то и дело – например, мама, как бы забывшись, томно цитировала какую-нибудь папину стихотворную строку.

Лука слышал о том, что папа в молодости, когда учился на архитектора, много курил и писал стихи, которые потом сжёг. Мама говорила, он боится за Луку и Тимошу. «Он не хочет, чтобы вы повторили грехи его молодости». Грехи эти были загадочны и манили…

Мама, Татьяна Петровна, дочь военного лётчика, училась в Пединституте и вряд ли бы познакомилась с папой, Андреем Андреевичем, если бы не их общая приятельница некая Светка Бондарева, закатившая у себя в квартире вечеринку. Под утро гости стали баловаться столоверчением. Сначала ничего не получалось, но, когда вызвали дух Че Гевары, стол зашатался, блюдце поехало, стрелкой отмечая буквы, даже пахнуло сигарой, и все державшиеся за руки с закрытыми глазами ощутили, что кто-то стоит над ними. «Мы крепче сжали наши руки и с тех пор их больше не разжимали», – говорила мама.

Та история их переменила. Правда, папа потом ещё в одиночку вызывал дух своего деда, и что-то стало происходить такое ужасное, что мама даже не хотела рассказывать. Она посоветовала ему пойти в церковь, куда и стали ходить вдвоём. Исповедь, причастие, соборование, службы, так и втянулись… Папа говорил: «Началась цепочка чудес», и часто повторял: «Ты делаешь шаг, а Христос к тебе два». Вскоре они встретили старца, прозорливого духовника, фронтовика, их обаявшего и воцерковившего. Оказалось, он юношей бывал на службах у папиного деда, что лишний раз убедило: всё неслучайно… Там, в храме, познакомились с набожной Инночкой, которую потом выбрали крёстной для Луки.

Иногда Лука думал, может, папа не беса вызвал, как считал, а действительно своего деда, если в результате обратился к Богу и тоже стал священником.

Папа странно сочетал сдержанность и театральность, казалось, что ему не хватает какой-то детали, и Лука догадывался, откуда берётся эта таинственность: он старался каждым своим словом и жестом быть примером, свидетельствовать о Боге.

Уж если и сам Лука не совсем понимал папу, то для посторонних тот оставался совершенно загадочен. И одноклассники, и учителя пытались что-нибудь о нём выведать, как будто он обладал какими-то особыми свойствами, был магом, вроде тех, что в «Гарри Поттере» или «Властелине колец». Хотя иногда в расспросах ребят сквозила насмешка.

Однажды летом они всей семьёй шли по бульвару из храма Христа Спасителя, где по пригласительным смогли поклониться доставленным с Афона мощам апостола Луки, и маленького Луку радовало, как встречные нет-нет, а поглядывают на отцовский долгополый прикид и сияющий крест, но, когда они миновали парочку выпивших мужиков на лавке, вдруг раздалось возмущённое:

– Третьего попа вижу – хреновая примета…

Вбив в поисковик «священник примета», Лука в тот же день выяснил: увидеть священника на улице – к несчастью, опасно оказаться с ним в самолёте или на корабле («А мы же путешествовали…»). Спросил маму, она отмахнулась: «Это всё от лукавого».

Но тогда он понял: на папу можно смотреть другими глазами, без восторга и восхищения. С опаской.

Однажды, проходя с Лукой мимо киоска, папа стал выговаривать продавщице за неприличные обложки выставленных журналов.

– А кто мне зарплату платить будет, ты, что ли? – сразу включилась она. – Ваши только обирать умеют!

Но, как правило, отец мало соприкасался с чужими, окружённый плотным коконом верных, уж точно почитавших его волшебником. Лука видел в мамином телефоне смску от молодой певчей: «Батюшка третий день сморкается в один платок. Отдайте его нам по секрету». Здесь был укор, что она недостаточно заботится о муже, но вряд ли собирались стирать – хотели сохранить как святыньку.

Лука ощущал превосходство родителей, у них было то, чего он не знал, – мирская весёлая жизнь и настоящий «мистический опыт». Всё это казалось тем значительнее, чем скупее вспоминалось.

Скрытные люди, он даже не знал, есть ли между ними плотские отношения, настолько это было засекречено.

Они ни разу не целовали друг друга при нём, мама могла взъерошить отцу волосы, погладить его, но как-то родственно.

Несколько раз он видел маму в ночной рубашке с чёрным молитвенным пояском на талии, на котором разглядел неясные церковнославянские буквы, крест, череп – что-то погребальное, пугающее. А может, она приняла монашество? Значит, и папа? Так бывает – внешне супруги, а у самих тайный постриг.

Жизнь была загадочной, и Лука ждал от жизни чуда, явления умерших или святых, чего-то необычного, просил знамения, воображал, что Чича видит кого-то невидимого и оттого, выгнув спинку, таращится в пустоту. Он прислушивался к ночной тишине квартиры, но слышал журчание в бачке, принюхивался к иконам, надеясь на мироточение, приглядывался к сумеркам, но ничем, кроме ярких ночных кошмаров, похвастаться не мог.

После трапезы родители и Тимоша расположились в сторожке возле дома причта, готовясь к вечерней службе, до которой оставалось несколько часов, а Лука отправился домой, приодеться и прихорошиться перед вечеринкой.

Егор жил на одной с ним ветке метро, ему тоже надо было к себе, но он обещал за Лукой заехать.

Лука принял душ, уложил волосы, смазав специальной глиной, надел зелёный твидовый пиджак, джинсы и новые лакированные ботинки, купленные мамой к Пасхе, разнашивая которые, стал прохаживаться по квартире.

Он широко ступал по коридору, входил в комнату и, круто развернувшись, повторял маршрут, чувствуя себя ожившим манекеном и посматривая на электронные часы. Он нервничал: время поджимало, как ботинки.

Лука переживал по поводу праздника неприятеля, как шпион, боящийся разоблачения. И не тянуло туда, и хотелось уже поскорее там очутиться.

В конце коридора он свернул на кухню и подошёл к окну, глядя на очертания Покровского монастыря с кирпичными стенами, красной башней и желтоватой колокольней. Под стенами монастыря, в котором хранились мощи святой Матроны, как всегда кучковались люди: женщины, желающие забеременеть, паломники, нищие, цыгане…

Он открыл буфет и достал бутылку кагора, частично опустошённую, с торчащей из горлышка салфеткой, заменявшей потерянную пробку.

Осторожно извлёк салфетку, вскинул бутылку и отхлебнул. В рот хлынула приторно-терпкая волна. Сделав глоток, Лука оторвался, посмотрел сквозь бутылку на заснеженные ветки и повёл ею из стороны в сторону, заслоняя то башню, то колокольню.

Длинный звонок в дверь.

– О! – Егор хлопнул Луку по лацкану. – Прикольный пиджачело! – Потянул воздух: – Чем надушился?

– Хьюго.

Егор опять недоверчиво повёл носом:

– Бухал, что ли?

– Да не, почти. Волнуюсь что-то… А это что?

В руках у Егора было по пакету.

– Тебе, – он отдал пакет потяжелее, который Лука вывернул на журнальный столик.

Приятели любили старинную забаву – время от времени обмениваться книгами: их втихую утягивали у домашних.

Из пакета выпали три книги. Одна из них возвращалась: растрёпанный раритет с золотистым по чёрному тиснением «Духовный мiръ» – исцеления от причастия, крещения, мощей… Там были всякие лихие и знобящие приключенческие истории с участием ангелов и демонов, явления покойных, вещие сны. Лука незаметно взял её у мамы, желая развлечь Егора и впечатлить – вот из какого я слеплен теста, – но и ждал, что тот рассудит, как всё-таки понимать эти чудеса, не могут же они все быть выдумкой.

Приняв книгу, Лука повертел ею, будто в сомнении.

– Покруче битвы экстрасенсов… – пыхнув смешком, прокомментировал Егор, и тотчас переключился на другие: – Как обещал…

Он приносил тоже бывалые книги, с пометками карандашом и чернилами: его отец преподавал французский в инязе и, сравнивая переводы и оригиналы, нервно покрывал страницы плюсами, минусами, вопросами и восклицаниями. Книги, конечно, были неслучайные, уже прочитанные Егором и чем-то его возбудившие.

– Вот это ваще! – он нажал пальцем на яркий томик со словом «Тошнота». – Я когда прочитал, у меня всё перевернулось. Я в космос улетел, – палец скакнул на синюю академичную обложку. – А это жесть. Лотреамон! Помнишь, я рассказывал? Короче, чувак хочет всех замочить, и людей, и Бога…

– А там что? – Лука показал на другой пакет.

– Подарок.

В пакете оказалась пара больших, слегка помятых конвертов: старые альбомы Цоя.

Лука усмехнулся и неожиданно для себя попросил:

– Ой, можно одну пластинку?

– Да пожалуйста, – так же неожиданно просто согласился Егор. – Выбирай. Я в винтажке нашёл.

Лука выбрал «Ночь» – отпечаток пятерни на стекле, тревожный тающий след.

Дома был проигрыватель: отец иногда включал службу красивого Знаменного распева или романсы под гитару популярного у православных иеромонаха Романа, который с некоторых пор затворился в скиту и стал безмолвником. Лука представил, как поставит родителям Цоя, может быть, папа даже подпоёт.

– А ты что даришь? – спросил Егор.

Что дарить, Лука не знал, потому, наверное, что до последнего не понимал: едет или нет.

– Книжку какую-нибудь…

– А мне нальёшь?

– У нас только кагор. Будешь?

Они прошли на кухню, где открытая бутылка стояла на подоконнике, рядом лежала свёрнутая трубочкой салфетка.

В бокалах заплескался церковный цвет.

– Извини, что немного. А то родители засекут, – Лука поднял бокал.

– Розгами? – засмеялся Егор и картинно чокнулся. – Сладенько! – оскалил моментально посиневшие зубы.

Лука ответно оскалился, радостно и свирепо, не сомневаясь, что и у него зубы такие же, глянул на этикетку и неожиданно придумал:

– О! А может, кагор ему подарить?

– Идея, – Егор засмеялся. – Такого точно больше никто не принесёт.

Одно дело пригубить из бутылки, которая на виду, совсем другое – утянуть ту, которая затерялась среди многих. Лука взял ключ, доверчиво спрятанный на раме отцовской двери, отпер кабинет, забрался под стол и выхватил нужную рубиновую бутыль из бутылок и коробок, тесно стоявших в три ряда. Ряды, казалось, остались не нарушены.

Телефон пискнул: подъехало такси.

Они поспешили из квартиры, книги Егора остались лежать на журнальном столе.

Через полчаса друзья подхватили Лесю с Катей на Остоженке и покатили в подмосковное Троицкое.

– Что вы так долго? – выговаривала Катя. – Все уже там…

Леся, отвернувшись к окну, щёлкала в своём айфоне, выставив заградительный локоток, который давил прямо в сердце Луке. Он сидел, зажатый между подружками.

Лука не сказал домашним, что праздник будет за городом, но его это не сильно беспокоило: он всё равно собирался уехать с вечеринки до десяти вечера. Поздравит, потусит и уедет. Лучше бы и Лесю там не оставлять.

– Как поедем? – спросил таксист, когда вырвались из Москвы на Дмитровское шоссе.

– На тринадцатом километре, – бойко отозвалась Леся, – повернуть направо, потом налево, потом через лесопарк.

– Ты что, там была? – спросил Лука поражённо.

– Да нет, – она повертела перед ним телефоном, – вот Артём пишет.

Лука успел заметить алое сердечко и её ответный румяный смайлик. В мыслях мелькнуло скверное слово.

– Не подглядывай! – капризно попросила она и улыбнулась какому-то новому сообщению.

Катя заговорщицки захихикала.

Он хотел схватить этот телефон и выкинуть в окно, но вместо этого сник и замолчал, сливаясь с меркнущим небом, пока остроугольный локоток ёрзал по его груди.

Леся спрятала телефон в сумочку, и все заболтали о какой-то чепухе, а Лука оставшуюся дорогу хмурился и помалкивал.

Серый трёхэтажный дом располагался в коттеджном посёлке и своими балкончиками, башенками и чугунным шпилем подражал французскому шато.

Внутри грохотала музыка, от которой позвякивало всё стеклянное. Из комнаты в комнату со звонким лаем носилась белая собачонка.

Вокруг ржали незнакомцы и визжали незнакомки, казавшиеся вызывающе весёлыми и раскованными.

– Надо же, сколько у него друзей! – воскликнула Леся над ухом.

Пришлось несколько раз спросить, где Артём, перекрикивая шум, при этом ребята из класса вообще не попадались.

Они спустились на нижний этаж и через предбанник, мимо столика с напитками, вышли к бассейну.

Новоприбывших встретил разноголосый вопль приветствий, невнятный, но мощный в гулком помещении.

Почти все одноклассники были уже здесь, они бултыхались и нежились в лазурной водице под шаловливый музон, а на краю стояли небьющиеся бокалы с коктейлями и трубочками.

Артём возник из тёплого марева в алых плавках, с каплями на крепеньком торсе и первым делом расцеловался с Лесей.

Он взял у неё подарок и стал бережно освобождать от хитросплетения лент, словно специально растягивая процесс. Умело подцепив последний узелок, он справился с обёрткой и коробкой и вытащил кроссовки камуфляжной расцветки.

– Ого, джорданы! – и снова поцеловал.

Лука, вымученно ухмыльнувшись, протянул ему пакет с бутылкой.

Артём достал её и покрутил с беззаботным смешком:

– Святое винишко! Спасибо, херувимчик! Давай, переодевайся и иди к нам купаться!

– А мне не во что, – пробормотал Лука. – Предупреждать надо.

– Я же тебе говорила! – возмутилась Леся.

– Да ладно, все свои, можешь в трусах, – Артём прыснул. – Хочешь, плавки дам?

– Какие? – тупо спросил Лука, скользнув взглядом по алой влажной ткани.

– Ну не эти же, другие. Я уже нескольким пацанам дал. Принести?

– Не. Пока не надо.

Лука забыл, что будет бассейн… Он ни за что не надел бы плавки соперника, хотя бы и самые свежие, неношеные. А показаться в домашних трусах было невозможно. Через несколько минут Леся с Катей, а вскоре и Егор, переодевшись, устремились к воде, как бы и не замечая одинокого Луку. Он прогуливался по краю бассейна, ощущая себя нелепым в этом твидовом пиджаке, который пропитывали летящие брызги. И капли, и смех – всё нарочно летело в него… Ботинки промокли, а вместе с ними и носки. Леся поплыла, оттолкнувшись от бортика, лёгкая и стремительная, заманчиво розовея бикини. Ритмичное мягкое движение смуглых детских лопаток… Лука покачнулся. Не хватало только рухнуть в воду под общий хохот.

Она достигла металлической лестницы в конце бассейна, обернулась и, держась за поручни, вытянулась вперёд всем телом. Она чуть покачивалась на воде и, кажется, жмурилась. Артём бесшумно нырнул и пронёсся подводной тенью. Вода разорвалась возле Лесиных вытянутых ног – он всплыл, глотая воздух, и что-то ей сказал. Леся продолжила лежать и с негодующим смехом мелко отбрызнулась от него растопыренными пальчиками ног, как бы приказывая: «Брысь!», а он наотмашь хлопнул правой рукой, нагоняя на неё волну.

У Луки непроизвольно дёрнулась рука, кулак загудел фантомной тяжестью удара.

Леся, всё так же держась за поручни, молотила ногами, как русалочьим хвостом, Артём широко улыбался, весь в водяной буре.

В бассейне начался переполох, все лупили вокруг себя, чей-то пластиковый бокал незаметно слизнуло с края, и он, мгновенно растворив коктейль, закачался на поверхности.

У Луки замокрело за шиворотом, потекло по лицу.

Он смахнул влагу с волос, решительно прошёл в предбанник, схватил холодную банку пива, взломал, присосался.

И поднялся наверх навстречу разудалым раскатам музыки, оставляя за собой мокрые следы и чувствуя от этого ещё большую неловкость.

Свет в гостиной был уже приглушённым. Колючая струя прожектора разбивалась о стену пёстрой пеной мелькающих кадров. За столиком над чёрными квадратами техники извивалась кудрявая девушка-диджей с наушниками на шее.

Подле пританцовывало несколько ребят, всплёскивая руками и подпевая «Тёмной лошадке» Кэти Перри.

Лука не хотел танцевать и, большими глотками истребляя пиво, сел на диван к взрослому парню с бритой головой и хипстерской щетиной, который вяло курил в потолок.

Они несколько раз перекрикнулись словами и, когда музыка прервалась, парень продолжил громко:

– Тухловато!

– Да! – в тон ему согласился Лука. – А откуда ты знаешь Артёма?

– Наши отцы – братья! Просили присмотреть! Думал, хоть кого склею. Но тут совсем школота. А ты что, один?

– Типа того, – сказал Лука. – А чем ты занимаешься?

– Работа – рабство, – чудаковато ухмыльнулся парень, почёсывая щёку. – Давай лучше бухнём!

Лука хрустнул опустошённой банкой пива и пожал плечами.

– Текилки? – уточнил парень.

– Давай.

Луке было неудобно признаться, что он её никогда не пробовал.

Под истошные возгласы Питбуля парень принёс бутылку, два лайма, нож и солонку.

– Ненавижу эту попсу, – он ронял на тарелку ровные лаймовые дольки, звякая скользким от сока ножом. – А тебе, наверно, нравится?

Лука, подражая ему, принялся щедро солить кулак. Неохота было признаться, что да – и Кэти Перри, и Питбуль, и только что зазвучавший тоскливый Авичи – вообще-то по кайфу. Вместо этого он спросил:

– А ты что слушаешь?

Они одномоментно лизнули свои кулаки.

– Alter Bridge.

«Кто?» – подумал Лука, но ничего не сказал и недоверчиво принюхался к стопке, откуда пахнуло, как на уроке химии.

Когда песня заканчивалась, танцующие сбивались возле девушки-диджея и начинали перекрикивать друг друга названиями треков. Она что-то ставила, и они снова самозабвенно плясали, вскидывая руки и стреляя указательными пальцами. Лука увидел на диване напротив в тесной темени копошение какого-то хищного осьминога и наконец разобрал, что это бок о бок целуются и ласкаются сразу две парочки.

Он почему-то был уверен: его хватятся, Леся обеспокоится и поднимется за ним, или уж точно придёт Егор… Но никто не шёл.

После третьей стопки Лука обнаружил, что внутренне набирает скорость. Почувствовав, что лайма недостаточно, потянулся за чёрным хлебом в плетёной корзинке.

– Мне мало надо! Краюшку хлеба… – и, не дождавшись реакции, пояснил: – Это Хлебников! Я тоже Хлебников!

– Э! Может, достаточно? – спросил парень, но снова наполнил стопку.

Лука задел её рукавом пиджака, и полилось на стол.

Он не захотел и не смог бы сейчас объяснить, что его фамилия реально досталась от прадеда Хлебникова. В дореволюционной семинарии её по традиции переиначили на греческий лад, и хлеб превратился в артос.

Лука залихватски замотал головой, одновременно думая: сейчас его голова отскочит и покатится под ноги танцующим.

Он не заметил, в какой момент заговорили о футболе.

Парень говорил, что Месси – бог.

– Бог, – повторил он, облизав руку и поднося стопку к губам. – У него дриблинг супер, штрафные, скорость… Самый опасный игрок на поле.

Лука криво отзеркалил эти движения. Он мазнул языком по впадине между большим и указательным, сметая соляной сугробик, и швырнул в себя жидкость, заполняя горло ожогом. Выдохнув в кулак, быстро прожевал кислую дольку.

И стал возражать, отдавая первенство Роналду, который в одиночку тащит команду, а Месси теряется… Сказав это, Лука и сам потерялся.

Парень курил в потолок. Лука всматривался в сжатый кулак своей левой руки и сквозь полутьму видел прилипшую крупинку соли.

Он молча встал и сошёл по лестнице, хватаясь за перила и к ним приникая, как будто направлялся в трюм на корабле, попавшем в сильную качку. Во влажном воздухе над бассейном повис табачный дым, чьи-то хохотки звучали в этом тёплом тумане резко и зловеще.

Он неуверенно делал шаги по мокрой плитке. Пока его не было, здесь стало оживлённее. В одной части бассейна перекидывали жёлтый мяч, в другой – на надувном матрасе, подгребая кистями, лежала белотелая Катя с маковой россыпью родинок на животе. Остальные, как существа, выползшие по зову эволюции, потерянно блуждали у воды.

– Лу-ук! – он не успел понять, откуда к нему подскочила Леся, чуть не сбившая с ног возбуждённым весельем.

Она была в халатике и шлёпанцах, успевшая заново подкраситься. Она пританцовывала, и её коленка ненароком выскакивала из-под махровой ткани.

– Поехали отсюда. Поедешь со мной, – сказал Лука, смешивая вопрос и приказ и чувствуя, что словам во рту неудобно.

– Ты где пропадал? – она рассмеялась ему в лицо и вдруг придвинулась, заглядывая в глаза: – Ты что, выпил?

– Кто? Я?

– Херувимчик, в баню пойдёшь? – за Лесей появился Артём в халате и с сигаретой.

Артём тоже рябил, подрагивал и пританцовывал. Его лицо было красновато вокруг губ и подбородка, как бы в следах от размазанной и плохо стёртой помады.

– Дай, – обернулась Леся.

Артём мгновенно понял и лёгким движением протянул свою сигарету. Леся поместила её между сложенных бантиком губ и сделала затяжку. Лука глядел ошеломлённо на багровеющее острие огонька. Леся с шипением, полным неги, выдохнула длинный дымок в сторону.

– Ты что, куришь?

– Да ладно тебе, я чуть-чуть, – прощебетала она примирительно.

В её голоске ему послышалась издёвка, он неуклюже задел рукой её руку, Леся уронила сигарету и тут же вскрикнула, отшвырнула шлёпку и заплясала, дрыгая обжёгшейся ногой.

– Ты чё? – Артём заслонил её.

В их треугольник с громким смехом вклинился полуголый взъерошенный Егор, по которому на пол сбегали ручейки.

Лука, сильно сжав кулаки и понимая: пока они сжаты, он способен противиться опьянению, закричал отрывисто:

– Мне всё надоело! Я не хотел сюда! Ты! Оставайся с ним!

Алкоголь глушил мысли и склеивал язык с нёбом. Из тумана выплыли знакомые лица. Его обступал изумлённый, любопытствующий, насмехающийся класс.

– Что уставились? Все вы…

Кулаки разжались, и Лука шатко побрёл к лестнице.

Наверху, где дискотека разыгралась вовсю, он окончательно одурел. Бешеные ритмы прошибали его насквозь. Он отрешённо и сгорбленно, приоткрыв рот, мотался вблизи дико скачущих, его магнитило к ним, и с этим ничего нельзя было поделать. Покачиваясь и клонясь в разные стороны, он совершал в себе некую неприятную работу: медленно поднимал из глубин тяжёлую ношу тошноты. Он поматывал головой из стороны в сторону и чувствовал смиренно и безрадостно, как наливается спелостью нижняя губа, выпуская липкую нитку слюны.

– Идём! Идём, подышим!

Егор приобнял его за плечи и, одолев притяжение танцпола, затащил в прихожую.

– Плохо тебе? Когда же ты успел? Давай, суй руку в рукав, теперь другую, ща выйдем, полегчает…

Егор оделся тоже и вывел Луку на длинное крыльцо. Впереди простиралась подсвеченная прожектором заснеженная лужайка с голым деревцем посредине и каменной дорожкой до ворот. В небе посверкивала круглая луна. Лука, прислонившись плечом к стене, опускал тошноту обратно в себя, жадно заглатывая мёрзлый воздух. Наконец попросил:

– Поехали, а?

– Погоди, – Егор деловито плюнул в сумрак и продолжил скороговоркой: – Ну куда тебе такому домой? Давай ещё часок побудем. Ты, главное, не пей. Подыши пока.

– Я не хочу!

Лука закашлялся и, повинуясь этому дробному кашлю, раскачиваясь, подступил к самому краю крыльца, и его обильно вырвало.

– Погоди, воды принесу, – Егор исчез за дверью.

Луна озарила полнеба, беззвучно чего-то требуя. Она застыла – ослепительный шар с синеватыми пятнами рельефа.

Он подставил лицо под её свет, как бы желая загореть каким-то особенным лунным загаром.

Потом по каменным ступеням сошёл на землю. Сам не зная куда и зачем идёт, он обогнул этот большущий, освещённый со всех боков замок, в котором колотилась музыка, а ниже, в подземном бассейне веселилась его девушка. Участок переходил в неотгороженный сосновый лес, чьи стволы были окрашены отблесками луны и электричества. На кромке леса Лука споткнулся и врезался коленями в затвердевший сугроб.

Он схватился за сосну и рывком перебросил себя в лес.

Лука месил сырую серую гущу. Он не оглядывался и толком не смотрел вперёд. Он нарочно спешил, насильно топил себя в этой сырости, уносил дальше и глубже в древесную тьму.

Подошвы каждым ударом пробивали пышный снег, скользя по начинке из грязи, корневых жил, палых листьев, и шишек, и закисших игольчатых веток.

Под сильной луной там, где снега было меньше, глаз мог заметить эту гниль, но Лука больше угадывал её ледяными и мокрыми ногами, которые при каждом шаге больно стискивали ботинки.

Он не разбирал пути.

Высокомерные сосны мешались с похотливым ельником, кружили зловещие костяные берёзы, и опять вставали полные влаги ели, которые лезли в лицо, карябали, лапали, не пускали. Он пробивался, бормоча проклятия, шмыгая носом и пиная ветви.

Он проскочил под бледной аркой сломанной берёзы, поймал ногой пустоту, успел плюхнуться на задницу и съехал на дно овражка.

Он услышал шуршание и под коркой льда обнаружил, вернее, даже почуял тайное струение. Это был замёрзший ручей. Лука поднял какую-то корягу и зачем-то принялся ожесточённо бить ледок. Дорвавшись до водицы, придумал подсветить её мобильником, но в карманах оказалось пусто – потерял, выронил… И вдруг сообразил: пальто не его…

Этот хитрый ручеёк и этот чудовищный лес были в сговоре с тем самым миром, где плясали под Кэти Перри и плескались в бассейне.

Он кое-как вытянул себя из оврага и ринулся снова в сучью мглу.

Перелезая через поваленное дерево, невероятно склизкое, сопливое, как бесконечная ножка солёного опёнка, упал на бок. Упав, не захотел вставать. Он перевернулся на живот и пополз. Трудно поднялся, цепляясь за колючий куст, изъязвивший ладони мелкими гвоздочками. Медленно пошёл, глубоко вдыхая лесной дух, задерживая его в себе и тем трезвея.

Лука прошлёпал сосновой просекой по припорошенным, грубым глиняным комьям, следам от неизвестно когда проехавшего трактора и выбрел на болотно-снежную поляну. Постояв, решился идти дальше. Ничего страшного. Ничего, ничего… Ноги и ботинки срослись. Не ноги, а копыта. Он выдирал их из жижи и ставил дальше: шлёп, хлюп, шлёп…

Добрался до середины поляны и замер.

Подумал, что на таких полянах ночами молились святые старцы и к ним приходили дикие звери. «А здесь есть звери?» – прислушался, но ничего особенного не услышал, кроме чавканья и шарканья со всех сторон.

Он не испугался, а ощутил покой, какое-то усталое смирение. Да, наверное, это шли святые. Тихо приближались, разжёвывая хлебный мякиш для диких зверей.

Ещё подождал, пересёк поляну и зашагал по тянувшейся дальше просеке.

Вскоре заслышался гул машин.

Лука миновал малорослый березняк и вышел к шоссе.

Машины проносились, бросая стремительные отсветы, светлые взмахи призрачных кос на оголённую землю с древними пучками мёртвой травы и разноцветными остатками мусора. Неожиданно зашуршал полиэтиленовый пакет. Лука вздрогнул, недоверчиво всматриваясь под ноги.

Он выбрался на обочину, повернулся лицом к движению и поднял руку, как бы защищаясь от рёва и слепящего огня.

Некоторое время он считал себя невидимым.

Застонав и зашатавшись, чуть поодаль затормозила машина с высоким кузовом-рефрижератором, медленно попятилась, и из приоткрытой двери раздался окрик:

– Куда?

– В Москву! – тонко пролаял Лука.

– Это в другую сторону! – шофёр захлопнул дверь и повлёк далее свою фуру.

«В другую? В другую сторону? Ага», – Лука окинул дорогу голодным взглядом. Машины пролетали одиноко и страшно, оставляя свистящие паузы.

Он несколько раз порывался бежать, и уже заносил правый ботинок, и наконец, улучив мгновения пустоты, бросился сломя голову.

Промелькнули трассирующими очередями белые штрихи дорожной разметки.

Он успел проскочить третью полосу, когда слишком близко, ударив тугим крылом воздуха, пролетел автомобиль.

Лука почувствовал, как тряпично слабеют ноги.

Шоссе разграничивал низкий выпуклый металлический барьер. Лука вцепился в него, панически быстро перелез и сел, упираясь дрожащими ногами в землю.

Он разместился на этом жёстком насесте, не разжимая ладоней и ошалело озираясь. Машины мчали слева и справа в противоположные стороны, а сверху, прямо над ним – Лука заметил украдкой и сразу опустил взгляд – застыла полная луна в сине-серебристом ореоле.

Так он сидел, грязный, мокрый, напуганный и всё ещё пьяный.

Он подумал, что дома не спят и волнуются, и почему-то сразу стал успокаиваться.

Встал, перекрестился и изготовился к новому броску, подавшись туловищем вперёд и пристально следя за промельками машин.

Дождавшись затемнения и затишья, побежал во весь опор.

Да! Живой! Живой!

Он обрёл берег спасения и засмеялся в голос, нелепо взмахивая руками.

Завизжали тормоза. Что-то промычал водитель, открыв пассажирскую дверь серебристой легковушки.

– Что? – спросил Лука.

– Куфа, гофорю.

– В Москву!

– Москфа больфая.

У водителя был дефект речи, и, чтобы лучше понимать, Лука, нагнувшись, заглянул в салон:

– Центр! Библиотека Ленина!

– Сколько?

– Пятьсот!

– Ты себя фидел? Ты мне фсю мачину изгадичь! – с трудом разобрал Лука.

– Тысяча! – легко предложил он.

– Лезь дафай.

Первое время водитель молчал, недовольно чмокая. Потом они разом посмотрели друг на друга, и он спросил:

– Откуфа такой фылез?

– В лесу заплутал, – Лука развёл руками.

– Ты не плутал, ты… – Лука не понял слова, произнесённого с насмешкой, но не стал переспрашивать.

Водитель вдохновенно протараторил ещё что-то неясное и довольно осклабился:

– А сто, не так, сто ли?

Под чёрной щёткой усов у него торчали криво перекрещенные передние зубы.

Узнав у Луки, сколько ему лет – скоро восемнадцать – и куда он едет – к родителям, – водитель воскликнул празднично, точно шампанская пробка вылетела изо рта: «Меня б мои убили!» Это было началом хлынувшей мутной исповеди: однажды он показал бабушке язык, и она со всей дури ударила его по этому языку ложкой (может, поэтому он так плохо говорит, подумал Лука), а в другой раз отец посадил его на кактус. За слово «козёл». «Я мелкий был, не жнал, сто это обифно, ну и обожвал кожлом». Отец спустил с него штаны и посадил голым задом прямо в кадку. «А кактус мяфкий такой, протифный… Я потом переф жеркалом фертелся, фсё колютьки фыдёргифал». Увлёкшись, водитель опять стал изъясняться предельно быстро, до полной невнятицы. Казалось, он ожесточённо жуёт свой резиновый язык, который никак не может прожевать, как ни старается. Лука вежливо кивал, понимая лишь отдельные части.

Водитель поведал, что едет из какого-то города. Лука зачем-то решил переспросить название и тут же пожалел. Тот выпалил нечто дикое, как боевой клич.

– Кимры? – спросил Лука наудачу и, тотчас поняв, что прав, ощутил облегчение, как участник «Поля чудес», угадавший слово.

– Куфа ефем-то? – водитель ритмично тёр усы.

– Староваганьковский переулок, – сказал Лука как можно спокойнее и разборчивее.

– На кладбисе, сто ли? А гофорил: ф библиотеку. На, показыфай! – руля левой, водитель залез правой в бардачок и извлёк оттуда толстый бумажный квадрат, сложенный много раз.

Лука нажал кнопку света и развернул мятую дорожную карту. Места сгибов бледнели пушком или были прорваны.

Недоумённо прочитал:

– Улица Горького… Площадь Дзержинского…

– Ещё софетская! – хвастливо пояснил водитель. – Не фыбрасыфать же…

Лука начал исследовать знакомые ручейки улиц, петляя взглядом в поисках заветного переулка.

– Слушайте, в мобильнике же можно навигатор загрузить, – сообразил он.

– Жагружи!

– У меня нет, – признался Лука.

– А мой фот какой, – водитель полез во внутренний карман кожанки и победоносно потряс маленькой, как игрушечная машинка, «нокией».

– Ой, а можно позвонить? – попросил Лука.

– Деньди консились.

Лука не поверил, конечно, но не знал, что надо сказать. Он не сказал ничего.

Лука ехал в храм, план его был прост: оттуда набрать родителей и их успокоить, максимально привести себя в порядок и заночевать в доме причта.

Когда попали в Москву, оказалось: водитель не соображает, куда ехать, и Луке, против воли продолжавшему игру-угадайку, пришлось то удачно, то невпопад называть и воображать маршруты по старым руслам топонимики другого века.

Кружили, пропускали повороты, возвращались…

– Сам не москфись? – спросил усатый с каким-то заискрившим злорадством.

– Почему, москвич.

– Не похозе.

И он несколько раз повторил, причмокивая: «Нет, не москфись».

Машину прогревала печка, Лука чувствовал, как стягивает кожу на руках, щеках, щиколотке. Человек рядом странно усыплял своей сердитой монотонной колыбельной, Лука отвлекался от пути, скользил по заоконному миру пустым взглядом, тоскуя, что ни за что никуда не добраться, не вырваться из заколдованных сияющих пустых улиц, а ночное время расширяется, как чёрная пропасть, безнадёжно отдаляя родных, потом спохватывался на окрик-мык, тычок локтем, резкий выверт руля и принимался растерянно шуршать изношенной картой, разглядывая артерии, вены и жилки чужой для него советской столицы.

Он уже потерял надежду, но внезапно показался Боровицкий холм (папа говорил: когда-то это была Ведьмина гора), и, миновав переулок какого-то Янышева (Крестовоздвиженский), затем по Фрунзе (Знаменке) они попали в узкое ущелье Маркса и Энгельса (Староваганьковский).

– Дфе тыси! – у водителя беспокойно округлились глаза.

– Сейчас, сейчас… – Лука полез во внутренний карман, кармана не было, и с ужасом опять осознал: пальто чужое.

Лука выскочил из машины, не закрыв дверцу.

Жёлтый фасад родного храма и его зелёный большой купол были выстрижены из мглы ножницами прожекторов. Рядом другие сиятельные ножницы выкраивали в ночи белоснежный Дом Пашкова. Среди этих длинных отточенных лучей затерялась потускневшая луна.

Под уличной фреской сорока мучеников Севастийских в стене горела изумрудная лампада.

Чугунную храмовую калитку держал тяжёлый засов с навешенным изнутри замком. Лука тряс её из стороны в сторону, обхватив толстые прутья, извлекая глухие и гулкие звуки, наконец позвал сначала слабо, затем громче: «Лидия Евгеньевна! Лидия Евгеньевна!» – но храм молчал, молчал залитый светом дворик перед папертью.

Лука бросился к храмовым воротам и услышал за спиной топот и сопение.

Водитель приближался, маленький, гнутый, с руками в карманах кожанки:

– Эй! Плати дафай!

Не отвечая, Лука подступил к воротам и принялся всаживать кулаки в их просторное грохочущее железо.

– Лидия Евгеньевна! Лиди…

Лидия Евгеньевна дежурила в храме по ночам, угловатая, остролицая старушка. Она была и сторож, и звонарь, и повар: носила заштопанные ветхо-изящные серые одежды, спала сидя, за сутки могла подкрепиться чашкой жидкого чая да парой сушек… Она одолжит, укроет, согреет, накормит, уложит, даже не заложит.

Но у Лидии Евгеньевны был слабый слух. Она не слышала.

Лука отступил от высоченных ворот, примериваясь, как бы их перелезть.

– Дайте позвонить! – повернулся он к водителю.

– Денед нет, гофорю.

– Дайте, иначе заплатить не могу! – Лука так яростно протянул ладонь, что тот, замявшись и чертыхаясь, положил на неё свой аппаратик.

Лука взвесил эту пластиковую пустышку и вдруг понял, что не знает, что с ней делать.

Он не знал телефона храма, ему незачем было знать. Но и остальные номера помнил туманно. Из мобильных номеров он помнил свой, Лесин и отчасти мамин. Мамин он различал с напряжением, как в кабинете офтальмолога. Опять игра-угадайка: последние две цифры дразнились. То ли 25, то ли 23, то ли ещё как-то так… Свой домашний Лука точно не знал, он на домашний никогда не звонил. Пусть будет 25. Лука, давя светящиеся кнопки, набрал предполагаемую маму и в первый миг вздрогнул, услышав сухой и строгий, он ещё подумал, что её – бессонный, голос. «Недостаточно средств для исходящих звонков».

«Не обманул», – Лука протянул «нокию» владельцу, с внезапной симпатией вглядываясь в некрасивые черты, оскал, усы.

Тот выхватил телефон жадной, как пасть, пятернёй:

– Кто платить-то буфет?

– Чего шумим? – отдалённый голос, неизвестно откуда.

Они одновременно вскинулись, так, будто это долетело с колокольни или луны.

И тут же кто-то быстро открыл калитку и стал приближаться бесшумным шагом.

Человек шёл крадучись, и то, что можно было следить за его приближением, добавляло всему драматизма.

– Здорово, бродяги, – он занырнул в полынью фонарного света, сверкнув лысиной.

– Отец Авель, – обрадовался Лука, узнавая волнистую бороду. – Благословите!

Человек сделал шаг назад, а затем всем телом наскочил на мальчика, сгрёб и прижал к своей шерстяной безрукавке, надетой поверх подрясника:

– Ты, что ли? Чего тут забыл?

Лука не мог ответить сразу.

От грубой шерсти попахивало чем-то терпким и неместным, злыми растениями пустыни, как от власяницы Иоанна Крестителя.

Ему даже показалось, что под одеянием жёстко толкнулись и звякнули вериги.

Комок застрял в горле и тонко таял, так что слова вышли раскисшие:

– Я… попал…

Отец Авель, возложив ладони Луке на плечи, внимательно его разглядывал.

– На соссе пофобрал, – загудел, осуждая и как бы оправдываясь, водитель, державшийся от них немного в стороне. – Мне з после нефо техлы мыть. Полноси крузим… Денезку дафайте, а?

– Родители-то знают, что с тобой? – не обращая на него внимания, спросил отец Авель.

– Нет, – сказал Лука.

– А что с тобой?

И сразу Лука начал говорить всё как есть, дорожа этим посланным ему среди темноты невысоким человеком с большим лбом и большой бородой, которому захотелось поскорее довериться.

Лука говорил: надо ехать домой, но он приехал в храм, где знал, что его примут любым. Он ждал, что в храме заплатят за машину, он ночью здесь бывал на Рождество и на Пасху, когда всё нараспашку, и просто не учёл, что обычной ночью храм закрыт, он звал Лидию Евгеньевну, но она не слышит. Он первый раз не ночует дома. Он поехал на вечеринку за город, и там пошло всё не так, и он ушёл, он шёл через лес, в лесу холодно и мокро, он всё потерял, ему надо домой. И надо заплатить за машину. Батюшка и мама небось до сих пор не спят.

Он так и сказал: «Батюшка и мама».

– Сколько? – отец Авель повернулся к водиле.

– Трёха!

– Трёха? – удивлённо повторил Лука.

– А ты сам поситай… – и водила сызнова принялся вещать что-то возмущённое.

– Любезнейший, – заговорил монах каким-то новым повелительным тоном. – Ты сейчас пацана отвезёшь быстро и аккуратно. Уразумел? – и протянул непонятно откуда взявшиеся бумажки.

Водитель что-то промычал и опасливо принял деньги.

– Родители всё отдадут… обязательно… – с неловкостью пообещал Лука. – Можно позвонить? У меня ключей нет.

Отец Авель сунул руку в карман подрясника и протянул телефон. Пара гудков. Глухой голос:

– Да, отец Авель?

– Папа, это я! Я сейчас приеду. Я всё объясню. Я…

Отец на том конце отключился.

Дома очевидно ждала тяжёлая встреча.

Лука мрачно вернул монаху телефон, который немедленно засветился и затрезвонил.

– Да? Добрейшей ноченьки! Добрейшей, я вам отвечаю, матушка. Не волнуйтесь, матушка, что с ним станет? Ждите, сейчас доставим.

– Поефали, гулёна, – водитель засеменил к легковушке.

– Спасибо, отец Авель, – Лука смиренно сложил ладони.

– С Богом, – монах начертал в воздухе широкое крестное знамение, бросая лихие тени, как будто бабочка-десница запорхала к фонарю.

Лука опять забрался на переднее сиденье.

Он готовился к высадке на соседней улице или к тому, что потребуются ещё деньги, которые надо просить у родителей, но то ли из-за волшебной силы монашеского слова, то ли из-за верности своему слову, водила быстро и безмолвно довёз его на Таганку, куда было гораздо легче показать дорогу.

Вместо прощания фыркнул:

– Ты фыходит, из этих… бофомолоф.

Часы показывали 02:13.

Лука деликатно захлопнул дверцу.

Он торопливым пальцем набрал код на панели домофона. Глянув в лифтовое зеркало, обнаружил, что выглядит ещё хуже, чем ожидал. В земляном налёте было всё – лицо, пересохшие губы, колтуны волос, даже ресницы. Безумные красноватые глаза. Промокшее чужое пальто всех оттенков грязи.

Лифт остановился на седьмом, и у Луки встало сердце. Это было единственное спасение от нереальности происходящего – ощутить себя живым мертвецом, иначе как бы он сделал эти несколько шагов от лифта к железной, обитой малиновым кожзамом двери?

Громко лязгнул замок, дверь открылась – значит, дома услышали писк домофона, – и в нежной полумгле коридора – приглушённое, вполсилы освещение – проступили отцовские очертания: байковая рубашка, в которой тот обычно спал, кальсоны, бородка… Лука шагнул. Рядом с отцом в белой длинной ночнушке с чёрным пояском встречала мама, вся как-то умалившаяся и ужавшаяся, будто её меньшая копия.

И тут же, как назло, к горлу резко подкатила кислящая тошнота. Он тихо закашлялся, удерживаясь от рвоты.

Мама включила верхний свет:

– Что с тобой? Тебя избили?

– Не…

– Тебя ограбили?

Родители обступили его, не прикасаясь, осматривая с ужасом, точно он ранен и ему можно навредить лишним движением.

– В чём ты весь? Чьё это? Чем это от тебя несёт? Ты что, упал в канализацию? Ты пьяный, что ли? – спрашивала она с надрывом. – Господи, на кого ты похож?

– На скота, – сказал папа зло. – На скота и на беса.

– Утром вставать всем рано, отцу служить! А мы тут с ума сходим! А почему ты не позвонил? Ты мог хотя бы позвонить!

– Я набрал.

– Во сколько? – отец дёрнул рукой, и Лука пригнулся, ожидая удара.

– Андрей, не надо! – попросила мать.

– И при чём здесь отец Авель? – папа смотрел пристально.

– Он мне помог. Заплатил за такси. Мне… – Лука вымучил сквозь слёзную тошноту, – мне его Бог послал.

Родители обменялись взглядами, прошившими сына насквозь.

Лука почувствовал их гнев, боль, растерянность и радость от того, что он дома, живой…

– Надо будет всё вернуть и отблагодарить! – постановила мама.

Папа сурово кивнул.

В коридор вышел заспанный Тимоша, изумлённо оглядел брата, шумно ахнул и исчез, плотно вдавив дверь, точно его к себе не пустит.

– Искушение! – вдруг выдохнул отец, и мама благодарно подхватила это слово-вихрь:

– Искушение, – как будто оно выручило, всё объяснило, отменило другие слова, на которые сейчас не хватало сил.

– Поговорим завтра, – отец удалился к себе в комнату и скорбно повернул ключ на три оборота, словно уходит от всех в затвор.

Мама отчуждённым тоном приказала Луке снять и сложить всё, что на нём, и вымыться, и тоже ушла к себе.

Лука провёл в ванной, наверное, целый час.

Он всё время делал воду горячее, потому что никак не мог согреться и отмыться.

У него не было сил мылиться и мочалиться, он мог только сидеть под душем, изредка тихо шлёпая пальцами ног. Наконец-то его стёртые ноги были свободны от ботинок, которые валялись в тазу поверх всей испорченной одежды.

Вода разбивалась о макушку и стекала по лицу, по спине, по всему телу, и он склонял выю, послушно закрыв глаза, словно под исповедальной епитрахилью.

Вода обнаруживала и делала ярче боль всех ссадин, ушибов, ободранностей, но и ласково заговаривала боль.

Может быть, он уже дремал: перед глазами кружился и темнел неодолимый ночной заснеженный лес – сосны, кустарники, ельник, костяные берёзы, и опять ели – и он ничего не думал, за него думала горячая вода, он на ощупь смещал рычажок: ещё горячее, почти кипяток.

Лука босиком, крадучись, пробрался в комнату, где, тонко посвистывая, спал брат.

Он поцеловал свой влажный крестик и, натягивая цепочку, перекрестился и снова впечатал в губы, ощутив ими выпуклость распятой фигурки.

Когда Лука проснулся, никого не было: все ушли на службу.

Хотелось пить, а ещё больше хотелось лежать и не вставать. Тело тянуло и ломило, и со всей дневной ясностью явились страх и стыд.

Он доковылял от постели до ноутбука и залез в ВК.

«Лук, ты где??» – писала Леся, и далее: «Отзовись, плиз», – и наконец: «Ау!!!» – будто в лесу кричала вослед.

Лука несколько раз собирался ей ответить и даже начинал с буквы П (Привет, Почему, Предательница), но расхотел.

Он пробежал глазами сообщения Егора, тревожность которых возрастала с каждой строкой.

«ты где?»

«Леся тебя ищет!»

«Звоню в полицию! Лол».

«Мы уже собираемся! Куда ты пропал???»

«Я тебе пальто не то дал!»

«Твой телефон у меня!»

«И ключи! И кошелёк!»

«Бро!?!»

«Ты жив???»

«Лукаааа!!!!!»

Эти восклицания заканчивались матерным междометьем.

Лука, видя, что друг онлайн, спешно отстучал:

«Привет».

«Всё ок».

«Я дома».

Он прислушался: лифт остановился на их этаже. «Ты где был?» – написал Егор. «Завтра расскажу», – Лука захлопнул ноутбук под звяканье ключа, отпиравшего квартиру.

Семейный суд собрали в комнате у мамы. Она и отец уселись рядышком на диван, а мальчики поодаль друг от друга на высокие стулья с резными спинками.

Первой начала мама. Она говорила, что они не ожидали такого от Луки. Как он мог их так подвести? Отец молчал, перебирая губами, себя сдерживая. Мама обращалась с участливым укором, но бегло, спеша высказать главное, припасённое.

– Тебе дали возможность показать, что ты взрослый, а ты показал, что тебе нельзя доверять. Лука, пожалуйста, объясни, где ты был и что произошло. – Она подождала и, не получив ответа, устало продолжила: – Ты себя взрослым считаешь. Думаешь, это поведение взрослого человека?

Отец сдвинул брови к переносице всё так же молча.

И Лука молчал. Глаза сужала иссушающая резь. По телу бегал холодок. Не хотелось шевелиться, делать малейшее движение, и только сердце толкалось отрывисто и отрешённо.

Тихо он стал рассказывать – на вечеринке не понравилось, и ушёл… Бежал через лес, поэтому испачкался. Перепутал пальто, оказался без телефона, вот и не звонил.

– А я тебя предупреждал, чем всё кончится, – сказал отец, пропуская пальцы через бородку. – Вот что бывает, когда вместо всенощной – развлечения. Да ещё и во время Великого поста.

Луке показалось, что стужа накрывает его с головой и уши закладывает, как при сильном ветре.

– Не все святые, как ты! – выпалил он и вцепился в стул.

– Никто из нас не святой, но к святости призван каждый. Бог с ней, с испачканной одеждой, ты же свою душу мараешь, – отец повернулся к маме. – Это ещё не всё. Знаешь, что он в дом принёс?

– Что?

– Я тебя не стал огорчать, ты и так всю ночь не спала, – перевёл уличающий взгляд на Луку. – Это ты вместо Евангелий читаешь? Никакого стыда. На виду выложил нам в насмешку, даже не скрывает… Один – блевотина, другой – вообще сатанизм.

– Они не мои, – сказал Лука еле слышно, сразу поняв, о чём речь.

– Какое кощунство… Ты оскорбляешь и небесного отца, и земного. Нельзя держать такое в доме священника!

– Я не буду читать, я просто отдам другу.

– Сартра забирай, а второго француза я уже порвал.

Лука не сильно удивился и только ощутил новое разочарование в себе – как я забыл спрятать?

Случай был не первым: прошлым летом на даче папа изъял у бабушки книгу в зловеще-чёрной обложке «Мистики и маги Тибета» и при участии Нади под смех детей спалил в бочке, а у них однажды отобрали большого нарядного Пушкина, затаившего ядовитую «Сказку о попе» – необдуманный подарок прихожанки.

Лука закрыл глаза, открыл глаза, снова закрыл и стал говорить всё подряд: книжки не его, принёс Егор, они поехали на вечеринку, но он хотел домой, ушёл первым, плутал в лесу, было темно.

Он слышал свой голос как чужой и, упомянув поваленное дерево, перелезая через которое, упал в снег, без всякой запинки добавил:

– Мне кажется, у меня температура.

И всё немедленно изменилось. Суд прервал заседание. Мама пересекла комнату, пощупала ему лоб, лицо её исказило беспокойство.

– Действительно горячий, – она устремилась к шкафу под иконами искать градусник.

– Вот до чего… – отец, не договорив, встал с дивана и застыл неподвижно, в роковом раздумье, как над пропастью.

– Помажь его святым маслицем! – мама обернулась от выдвинутого ящика.

Минуту спустя Лука мерил температуру, одновременно сгорая и коченея, а отец, поднеся пластмассовый флакончик, окунул палец в ароматную золотистую жидкость и крестообразно прочертил по жаркому лбу сына, наборматывая молитвенные слова.

– Шею тоже помажь, – попросила мама и переключилась с метафизики на физиологию: – Горло болит?

Лука трудно сглотнул горчащую слюну:

– Болит.

– Господи милосердный, помилуй нас, – Лука, не открывая глаз, почувствовал заботливое крестообразное касание кадыка, и голос отца нежно проплыл, как над умирающим: – Покаяние – лучшее лекарство…

Лука лежал в кровати, натянув одеяло на лицо, и опять не было ничего, кроме тьмы и одного-единственного света – сердца, которое то становилось ясным, то тускнело. Оно бежало по ступенькам, долго-долго, стуча чётко и сухо, потом захлюпало по снежной каше, тяжело хлябало по топям, в студенистой трясине, и наконец выбралось на твёрдую окаменелую грязь, и снова поскакало, резво, полнозвучно, гулко…

– Эй! – Тимоша бережно приподнял край одеяла. – На, мама сделала. Тебе пить надо больше!

Лука почуял дыхание кипятка и смоляной запах прополиса.

Он мучительно прищурился и увидел: брат с терпеливым смирением держит перед ним большую чашку, на которой изображён их храм.

Лука приподнялся на локте, сел, опершись о подушку, и протянул слабую руку.

– Я тебя сам попою, – уверенно сказал Тимоша, плавно поднося чашку ко рту Луки.

Лука сделал первый маленький глоток и отвалился обратно на подушку.

В ночи ему привиделась бесконечная переписка. Узкая полоса тянулась в слепящем свечении, пыточном и назойливом, которое невозможно было прекратить, потому что это было общение с Лесей. Он путался в словах, искажённых автозаменой (вместо люблю – любую, вместо Лесечка – Лествичник…). Мелькали маски зловещих смайликов, множились одинаковые сердечки из одной бессердечной формочки, а слова падали сирыми обмылками, и он всё не мог достичь чего-то ясного, добиться определённости.

Лука очнулся, стал шарить по стулу в поисках мобильника, встал с постели, сунулся к столу, огладил ноутбук, уронил пластмассовую карандашницу, рассыпав карандаши и ручки.

– Ты что? – спросил Тимоша из тьмы.

– Где мой телефон? – сказал Лука и понял, что бредит.

Никогда не было, чтобы они так долго не разговаривали с Лесей.

Обуреваемый жаркой смутой, он снова и снова прокручивал ту вечеринку.

То он думал, что подлость Леси черна, неискупима, и надо было вмазать Артёму, проиграть в драке, но сохранить честь, и лучше вообще бросить школу, больше не видеть их никого; то ему казалось, что он всё придумал, насочинил с пьяных глаз, и ничем таким Леся не провинилась, ну, может, кокетничала, так это она всегда… То он винил себя за то, что согласился туда поехать, то представлял, что приехал, но уже в плавках, обтягивающих, Adidas, и полез в бассейн, и красиво рассекал от бортика до бортика, он же может, и не напился, и уехал с Лесей, и домой успел до полуночи… Книги… Надо потянуть время, не говорить Егору про Лотреамона…

Пока Лука выстраивал такие мыслительные комбинации, нараставшая стихия качала его всё более властно, и уже не думалось ни о чём, и он плыл на кровати по океану хвори под полярным сиянием температуры.

В школу он, естественно, не пошёл.

Поутру он подполз к ноуту и написал Егору, который даже на уроке был онлайн: «Привет. Простыл немного. Скоро выздоровлю». – «Не болей, – мгновенно пожелал друг. – Лесе сказать?» – «Что?» – «Что заболел». Лука помедлил, вслушиваясь в шелестящую волну нового жара, и написал: «Как хочешь».

На столе белела россыпь гомеопатии, которую велела принимать мама. Он пальцем собрал прилипшие шарики, слизнул их и вернулся в постель с тающей под языком сладостью.

Лесю надо простить…

Всё детство ему внушали, что самое сложное – прощать. Ещё сложнее, чем просить прощения.

«Прощайте и прощены будете», – любил цитировать папа Евангелие от Луки, и сын знал, что для него это не просто слова; тому было подтверждение.

У них на приходе случился раскол, затеянный вторым священником отцом Михаилом. Церковь живёт расколами… Этот священник был моложе папы, задиристый татарин, похожий на боевого петушка, пытался обращать мусульман в православие, после трапезной в доме причта устраивал посиделки с молодёжью, хотел открыть центр катехизации. Папа не советовал будоражить иноверцев, и отец Михаил обвинил его в малодушии. Часть прихожан стала избегать папу, а заодно и их семью – выходили во время его проповеди, не брали благословение… Потом отец Михаил накатал письмо благочинному, ходил к нему с делегацией с тем, чтобы папу перевели из храма, а настоятелем сделали его. Это не удалось, отца Михаила самого перевели куда-то в Марьино, приход слегка опустел… Но в храм почему-то продолжила ходить его дочка, бледная Варя. Прошёл год, у них появился другой второй священник, очень покладистый отец Сергий. Однажды вечером под конец службы приехал отец Михаил, подошёл к папе, стоявшему с крестом, и негромко, но так, что другие слышали, принёс покаяние. С тех пор он появлялся как ни в чём не бывало, изредка сослужил папе и сидел возле него на трапезе. И они обнимались и целовались троекратно, чокались и смеялись, как прежде. Потому что Христос выше человека, покаяние больше обиды.

Луку поражало, сколь легко, по щелчку, все вокруг забыли жёсткие и презрительные слова о недавнем изменнике и снова говорили о нём тепло, словно плохое было сном.

Папа вообще натренировался до рефлекса: как из первого превращаться в последнего. Он вмиг ужимал самолюбие Божьего служителя до самоотречения Божьего раба.

Вокруг звучало: хорошо прощать всем и всё, только нельзя потакать злу, не то оно усилится, но Лука уже с детства видел: никто не понимает точно, что это значит, где граница между одним злом, с которым можно мириться, и другим, которому надо давать отпор.

Когда он поделился с отцом сомнениями, тот обезоруживающе улыбнулся: «Господь управит».

В Евангелии было написано загадочное: прощать до семижды семидесяти, но всё тот же папа опроверг нехитрое математическое упражнение: не стоит считать обиды, и даже в 491-й раз всё равно лучше простить.

Короче, бесконечно…

Может, поэтому Лука и поехал поздравить Артёма.

Вечером мама заглянула в комнату:

– Красить будешь?

Лука, хоть и чувствовал себя слабым и держал обиду на родню, безмолвно последовал на кухню.

Это он обожал.

Яйца, как принято, красили в Чистый четверг.

Крашеные яйца почему-то всегда вкуснее обыкновенных. Может, потому что освящённые?

Сдобные душистые куличи и сладостную творожную Пасху Артоболевским дарили проверенные прихожанки, а вот яйцами матушка занималась сама. У неё получался багровый десяток со светлыми и тонко прочерченными узорами причудливых растений, словно бы отпечатавшихся в доисторическом минерале. Для этого она сначала прикрепляла к бокам яиц веточки петрушки, кинзы, розмарина и каких-нибудь ещё трав. Мальчики любили наблюдать за этим спорым и умелым рукодельем, где пригождались туго натянутые кусочки рваных колготок и обхватившая их резинка. Потом она варила эти кутаные яйца в красно-коричневом отваре из луковой шелухи, которую откладывала весь пост.

Другие яйца раскрашивали всей семьёй – с азартом и выдумкой, как Бог на душу положит.

Они белели сейчас на большом блюде возле набора пищевых красок, кисточек, стакана воды и открытого пенала с разноцветными карандашами. Мама считала, что фломастер – это химия.

Тимоша уже извлёк красный карандаш и нетерпеливо покалывал себя остриём в ладонь. Мама разглаживала старую льняную скатерть в пёстрых разводах от прошлых лет.

Она рисовала хорошо, в детстве ходила в художественную школу и ненавязчивыми, но точными советами неплохо подтянула сыновей.

Папа был на службе, как и в другие дни и вечера Страстной. Да он и не присоединился бы. Иногда, если дети упрашивали, мог добавить несколько завитушек к готовому рисунку или набросать избушку с трубой и дымом.

Зато Лука и Тимоша рисовать на яйцах принялись ещё до того, как научились читать и писать. Для них, покрывавших ворохи страниц святыми комиксами, предпасхальная раскраска была наслаждением. И хотя на всех приходилось равное количество яиц, обычно всё равно соперничали, кто закончит быстрее, и спорили за оставшиеся, как яростные наседки.

– Ну, с Богом! – мама, тихо перекрестившись, принялась за традиционный цветочный натюрморт.

Она всегда рисовала незабудки, и ландыши, и прочие цветы.

То ли из-за болезни, то ли ещё почему, Лука, взяв яйцо, медлил и смотрел на сухую белизну. Оно было таким приятно тёплым, что захотелось ощутить это той кожей, которая понежнее, и он прокатил его по щеке, по виску, по ноздре, учуивая съестной аромат.

Он покрутил яйцом перед глазами, и у него сладко закружилась голова, как у живописца под беломраморным куполом.

Он обмакнул кисточку в воду и провёл по скорлупе, любуясь сероватой тропкой.

Что бы такое нарисовать? Раньше у него не было вопросов.

Обычно братья рисовали храмы и пальмы, ёжиков с яблоками, дельфинов в волнах. Никто им не объяснял, но откуда-то было ясно, что можно, а что совсем неуместно: автомобили, самолёты, ножи, пистолеты, пауки, мухоморы или пресловутое красное сердечко, украшавшее запретный вход в интим-магазины.

– Не подсматривай! – дежурно бросил Тимоша, быстро орудуя коричневым карандашом.

Лука по одному цвету знал: брат рисует медведя. Его допускалось изображать огромным, косматым, с когтями, клыками и кровавыми глазами. Потому что к медведю прилагалась чёрная сгорбленная фигурка с серыми длинными волосами и бородой и коричневой краюхой в жёлтой руке. Такая же лунная желтизна – вокруг седой головы.

Они оба рисовали этот сюжет приручения мишки старцем, не жалея изобретательности для жуткого облика лесного зверя, и, как правило, очень похоже, хоть и загораживаясь друг от друга. Но, дорисовав, подписывали близнецов по-разному: если у одного был Сергий, другой немедленно нарекал своего Серафимом.

Рисовали и ещё что-нибудь святое. Проще бы было – распятие, тем более накануне Страстной пятницы, но яйцам горевать не полагалось. Поэтому чаще всего старались передать Воскресение – сложная икона, но как получится: чёрные обломки, жёлто-розовые снопы лучей, силуэт в белом, а оба конца яйца обводили алыми ободками и писали в них алое ХВ. Вообще, ХВ то так, то сяк сопутствовало каждому яйцу как обязательная печать.

Лука снова задумчиво повёл влажной кисточкой, превращая бесцветные нежные линии в незнакомое, сразу пропадающее, призрачное лицо.

Макнул кисточку в краску и окантовал тающий контур. Теперь это был алый, полный белизны смеющийся рот. Девичий.

Красная волнистая линия сверху и дуга снизу.

Лука прикрыл правую ладонь левой, хороня яйцо в укромном гнезде, и испытал приступ благочестивой паники… Пока не увидели, надо размыть, размазать по всему яйцу.

– Что ты там прячешь? – спросила мама.

– Да ничего… А у тебя чего? Ландыши?

– Какие ж это ландыши? – мама выводила изящный лиловый лепесток.

– Температуру давно мерил? – Тимоша привстал, пытаясь высмотреть, что прячет брат. – Фиалку уже не узнаёшь?

– Пардон, фиалка, – Лука отодвинулся вместе со стулом, и, сжимая яйцо в створках потных ладоней, поднёс к лицу.

«А может, переделать в лодку? Красная лодка? Лодка на закате».

Алые пошлые губы извивались на уровне его губ. Так тупо ещё в школьном туалете малюют.

Водянистые следы полностью исчезли, но он угадывал невидимые черты, знакомые и манящие, и само это яйцо в тени ладоней показалось ему смуглым, скуластым, любимым.

Луке даже почудилась щекотка встречного дыхания.

– Покажи, – потянул за рукав Тимоша.

Дёрнувшись, Лука сжал яйцо, и раздался хруст.

– Не лезь! – он сжал сильнее, сминая и расплющивая. – Смотри, что ты сделал!

И тут же в дверь зазвонили.

Мама бросилась открывать, Тимоша – за ней, а её карандаш скатился и щёлкнул по полу, зелёный.

На столе остались незаконченный подорожник в окружении фиалок и медведь, разинувший драконью пасть.

– Кто там? Кто? Ой, это вы! – доносилось из прихожей, пока Лука счищал в ведро с ладоней раздавленное яйцо, убеждаясь, что глупая картинка пропала навек. – Благословите, отец Авель! Снимайте сапоги. Ой, вы босой… Вот тапочки, возьмите, пожалуйста.

Монах, стуча пятками, ворвался на кухню:

– Нагибайсь, болящий!

Лука склонил голову под благословение.

– Я думал, ты на одре издыхания, а у вас тут кружок изо.

Они улыбнулись друг другу, глаза в глаза.

– А откуда вы знаете, где мы живём? – спросил Тимоша тоном дознавателя.

– Тимофей! – возмутилась мама.

– Разведка доложила, – отец Авель наклонился к столу, над маминым яйцом, и постучал по нему когтем. – Чудо!

Лука посмотрел на маму и заметил в её лице спокойствие, словно она ожидала, что он явится.

Отец Авель взял Луку за плечо и жёстко помассировал, так что тот чуть не вскрикнул.

– Разгадай загадку. Что главное в слове «хворь»?

– Что? – громко спросил Тимоша.

– Первые буквы, – отец Авель засмеялся мелким бисерным смехом.

– Хэ-вэ… – протянул Лука и сообразил: – Христос Воскресе!

– Воистину воскресе! У нас всегда Пасха. Даже на Страстной. Нет возражений?

– Что вы будете, отец Авель? – спросила мама, открывая настенный шкафчик, – Есть чай из крымских трав, есть шиповник…

– Отдохни, матушка. Вон уже всё нолито, – он показал смеющимися глазами на стакан воды рядом с набором красок и напел, слегка покачиваясь: – Не падайте духом, жених галилейский… Христос наш Спаситель, налейте вина… Та-ак… – заглянул Луке в глаза, заговорщицки, уже без тени улыбки. – Раб Божий, можно тебя на разговорчик?

Лука ощутил тревогу и веселье:

– Можно.

Мама, ни о чём не спрашивая, проводила их мягким кивком.

– Тим, твоему медведю надо уши переделать, – услышал Лука, удаляясь по коридору.

Он вошёл в комнату первым и сел на измятую кровать.

– Давай к делу, – отец Авель заговорил смешливой скороговоркой, – твой батя меня прислал, хочет, чтоб я тебя исповедовал перед Пасхой. Ты как? – И, поймав неуверенный взгляд Луки, продолжил: – Понимаю, стрёмно.

Комнату заполняли сумерки, на потолке всё сочнее дрожали огни уличного движения.

– А ты прикинь, я не поп никакой. Обычный пацан, – отец Авель подошёл к дождливому окну и замер, следя за грохочущим трамваем. – Древние христиане так жили. Друг другу в катакомбах всё выкладывали. А сейчас… Стоишь ты перед попом, а он – хозяин надутый. Типа безгрешный. И ещё поучает. А честно как? А по-честному так. Ты ему: «Блудные помыслы, вожделею Маринку из класса». И он в ответ: «Бывает, брат мой, сам грешен, у меня порой такое же на Галину с клироса». Считай, квиты…

Лука слушал его с удивлённым вниманием.

– Та-ак, надобна епитрахиль… – отец Авель шагнул к Тимошиному стулу, снял со спинки махровое полотенце и повесил на плечо. – Сойдёт! Это больше для понтов тряпки всякие. Не в них Бог. Где у тебя свет?

– Что?

Он приблизился к дверям и хлопнул по выключателю.

Зажглась люстра.

Отец Авель встал напротив Луки и широко, раскидисто перекрестился.

– Боже, милостив буди нам грешным! – Лука начал слезать с кровати, но был остановлен взмахом руки: – Сиди, не рыпайся, болящий… Ну и как там в лесу?

– Мокро.

– Помню, у нас один тоже в лес сбежал.

– В монастыре?

Отец Авель пропустил вопрос и, приглушив голос, начал рассказывать:

– Он ночью вышел на звёзды посмотреть, отогнул лист забора – и в лес. Ходил, плутал. И всё равно к нам вернули. Полгода оставалось, накинули ещё пять.

– Вы сидели? – догадался Лука.

– Христос сидел и нам велел, – монах пластично нагнулся, опершись пятернями в колени, и оказался с Лукой вровень. – И апостолы…

– За что вас?

– Ты же знаешь эти суды. Ничего со времён Пилата не поменялось. – В коридоре раздался чем-то озабоченный голос мамы, и он добавил ещё тише: – Наказал одного нехорошего человека.

– Наказали? – вежливо переспросил Лука.

– Наказал. В жизни иногда приходится. Знаешь, как пророки всех мочили? Если кто провинился, вместе с карапузами в расход. Блажен иже воздаст тебе воздание твое… И разбиет младенцы твоя о камень…

– Это же Ветхий Завет, – не согласился Лука.

– А что, не священный? Исус-то, он и сам бичом гонял скотов двуногих. Думаешь, им не больно было? Кровища небось хлестала. А если кого из нынешних, кто при храме, бичом по шее? – отец Авель задрожал в чуть слышном смехе, вообразив такое зрелище.

– Меня учили любить людей, – сказал Лука, чувствуя, что фраза получается деревянной.

– Кто?

– Как кто? Папа с мамой.

– А! – монах улыбнулся во весь рот. – Про это тоже сказано. Аще кто не возненавидит отца своего и ма…

– За что мне их ненавидеть? – перебил Лука.

Монах замурлыкал какую-то разбитную мелодию.

– Не всякому духу верь… Я тебе ещё чего расскажу, только тайну исповеди не забывай. Твой черёд…

– Мой?

– Выкладывай!

Лука вопросительно поднял бровь.

– Свои секреты…

Лука смотрел на него снизу вверх. В углах насмешливых глаз затрепетали морщинки.

– Ладно, живи пока. Какие там у тебя грехи… Небось как у всех ребят. Дурачиться да дунячиться… – он комично встряхнул кулаком, от чего Лука ощутил прилив смущения и опустил взгляд. – Эй! Всё нормально! На то мы и люди, чтобы грешить. Не согрешишь…

– Не покаешься, – опознал Лука пословицу.

Отец Авель стал вышагивать по комнате, от потемневшего мокрого окна к белой двери, и назад, с руками за спиной, скованными невидимыми наручниками.

Лука, как заворожённый, следил за его движениями. Его бронзовое лицо на миг показалось безумным, чёрная борода вилась, как у древнего пророка или кубинского партизана.

Отец Авель подошёл к компьютерному столу.

– О! – погладил по толстой книге в чёрной обложке с золотым оттиском креста. – Читал?

Лука утвердительно хмыкнул.

– Ты попов не слушай. Всё сам! Хочешь узнать волю Божью? Попроси и узнаешь… Просто надо открыть в любом месте. Боженька с тобой напрямик говорит. Попробуем?

Луке было непривычно и неприятно это «Боженька», наверное, что-то южное, но он уже увлёкся волшебным действом.

Отец Авель повёл пальцем по книжному обрезу, ткнул длинным ногтем куда-то в толщу страниц, проникая внутрь, и ловко распахнул книгу:

– О! Песнь песней! – шрифт был очень мелок, очевидно, поэтому он прочитал не сразу и неловко: «Кобылице моей в колеснице фараоновой я уподобил тебя, возлюбленная моя». Видал?

– И что это значит?

– Как что? – отец Авель будто на миг задумался. – Понимай сердцем! Есть у тебя кобылица? Нет, значит, будет. Ладно, это я ещё не помолился. Когда подготовлюсь, открываю – и всё в точку! Всё, о чем спрашивал. Может, иначе я бы здесь у тебя не стоял… – Он бросил на Луку острый взгляд, захлопнул Библию и вздохнул: – Поповичи – главные маловеры. Маловеров полно. А ты стань невером. Уйди в отрицалово! И однажды благодать тебя коснётся. Главное, не думай, что все безгрешные.

– Но есть же святые, – зачем-то вырвалось у Луки.

– Кто? – монах посмотрел пристально. – Папка твой? Ну, сейчас не об этом, – и, не отводя чёрных глаз, прозудел сквозь сжатые зубы, подражая популярной певице, как будто это не он, а его ожившая борода: – З-з-знаешь, всё ещё будет…

– А? – звонко спросил Лука.

– Тише! – отец Авель приложил палец к губам. – Вставай, расслабленный! Пора!

Лука слез с кровати.

Оба поклонились распятию и горевшей лампаде.

Отец Авель возложил Луке на голову полотенце со своего плеча и забормотал разрешительную молитву.

Лука с любопытством смотрел на отражение в окне: фигура в чёрном одеянии и рядом фигура с голубым полотенцем на голове, что-то совсем странное.

Перед сном Лука зашёл в ВК. Миша просил вернуть пальто. Оно было совсем испорчено, и Лука обещал отдать деньгами. Нового от Леси не приходило, но в понедельник, вторник и среду она писала ему, и сейчас он вернулся к её безответным сообщениям, перечитав их с мрачным удовольствием.

«Ты болен?»

«Тебе плохо?»

«Почему ты молчишь?»

«Ты что?»

«Я же вижу, что ты читаешь».

«Зачем убежал? Ты как дурак себя повёл. А теперь обижаешься».

«Хочу с тобой поговорить».

«Что я сделала не так?»

«Лук, я ни в чём не виновата».

«Врача вызывали? Что у тебя? Волнуюсь!»

«Почему ты мне не отвечаешь?»

Лука открыл переписку с Егором и набарабанил первое, что взбрело в голову:

«Как там Леся?»

«Напиши ей!» – посоветовал друг мгновенно.

«Не хочу ей писать».

«Не тупи. Ты тоже странно повёл себя».

«Может. Как помириться?»

«Я с ней всё улажу», – загадочно пообещал Егор. – «Когда в школу?»

«После Пасхи».

«Нескоро ((»

«Когда моё занесёшь?»

«Завтра после школы?»

«Супер! Дома никого не будет».

В Страстную пятницу родные уехали рано утром – чтобы после литургии остаться в доме причта и оттуда перейти на вечернюю службу. Лука был ещё слабоват, он копил силы для пасхальной ночи.

Днём затрезвонил домофон.

Лука рванул трубку в коридоре:

– Ты? – и вдавил кнопку.

– Мы, – весело прозвучал Егор сквозь писк открываемого подъезда.

Лука вышел на лестничную площадку в ожидании лифта.

Створки разомкнулись, и перед глазами возник химически розовый цвет.

Он оторопело обнял знакомый пуховик.

– Ой, какой ты бледный. Мы в «Азбуке» витаминчиков тебе набрали, – она, смеясь, показала на ухмылявшегося Егора, который держал плетёную подарочную корзину. – Манго, кумкват, гранадилла, маракуйя, физалис, – Леся как будто перечислила названия заморских лекарств.

Лука потянулся к ней – чмокнуть куда-нибудь – и угодил в нос.

– Проходите! Что вы встали? – он пытался казаться беспечным, хотя и чувствовал сковывающую растерянность.

Он был очень рад Лесе и вдохновлён её неожиданным появлением, но всё ещё не мог примириться с ней и сердился на друга, что тот не предупредил ни о чём.

В другой руке у Егора был пакет, в котором лежало свёрнутое пальто.

Егор передал Луке мобильник, кошелёк и связку ключей. Лука рассовал предметы по карманам.

Он восхищённо взвесил корзину и отнёс на кухню.

Возвращаясь, он как будто впервые увидел свой коридор, в котором переминались гости, – ободранные обои и облезлые шкафы вдоль стен, неряшливо забитые книгами. Стёкла почти отсутствовали (он не помнил, куда они задевались, может, выпали и разбились под напором литературы), но там, где на одну из полок всё же было натянуто мутное стекло, под ним горделиво, как щит, торчала дощечка с их желтовато-зелёным храмом – подарок художницы-прихожанки, с которой потом что-то ужасное случилось, что – Лука не помнил.

Леся расстегнулась, откинула руки назад, и Лука стянул с неё пуховик и повесил поверх других одежд. На всех крючках, как будто в квартире полно людей, громоздились куртки, пальто, плащи Артоболевских разных сезонов, тут даже ряса затесалась. Он сел на корточки и пошарил в полутьме под одеждой в поисках гостевых тапочек, но нашёл лишь сморщенную перчатку и несколько монет.

– Эти должны подойти, – сказал он притворно бодро, поднося к Лесиным ножкам, с которых она снимала кроссовки, мамины алые тапочки, бархатные, но затёртые.

– О, «Старик и море», – Леся погладила книгу. – Я слышала, крутая.

Лука повернулся к стеллажу, чиркая глазами по корешкам: «Юрий Казаков», «Несвятые святые», “Culinary journeys”, «Архитектура Суздаля», «Россия в обвале», да, вот и «Старик и море». Все эти книги, натыканные мамой как попало, сейчас показались ему постыдными своей разрозненной пестротой.

– Как там мои книги, дочитал? – спросил Егор.

Лука, отвернувшись, пробормотал:

– Почти.

– А где можно руки помыть? – спросила Леся.

– Пошли покажу.

Он сам открыл краны с перепутанными цветами, красный был холодом, синий – кипятком, и, пропустив Лесю, из-за её спины оглядел это обычно уютное прибежище: зеркало и раковина в мелком птичьем помёте зубной пасты, ванна в разветвлённых трещинах, парочка серых квадратиков на месте выпавшей плитки, никлые бельевые верёвки, густая паутина, ржавь трубы…

– Каким вытирать?

– Любым!

«Куда идти дальше?» – быстро соображал Лука, словно в видеоигре, где мотаешься по враждебным помещениям в постоянном ожидании напастей.

Правильно было бы предложить чай, но, вообразив картину кухонного бедлама, он повёл их в противоположную сторону:

– Пойдём ко мне.

Войдя в комнату первым, он ринулся к окну и, хрястнув ручкой, распахнул его в надежде выветрить поскорее застоявшийся мальчишеский дух и призраков былой болезни.

– Ой, какая, – воскликнула Леся на лампадку.

– Всегда горит, – со знанием дела сказал Егор.

Лука, хватая и сминая висевшие на стульях и лежавшие на подоконнике свои и Тимошины майки, полотенца, носки, открыл платяной шкаф, метнул туда всё и кулаком придавил дверцу.

– А что это за икона? – Леся глазами показывала поверх кровати Луки.

– Это мой святой.

– С книгой, ну точно как ты. Лука?

– Лука.

– Старинная?

– Угу.

На самом деле это был новодел, Лука нагнулся к измятой постели и как мог разровнял её, обхлопав пятернями.

– А что с ней делают? Нужно поцеловать?

– Можно.

Лука любил эту не самую замысловатую икону. Измождённое лицо апостола и отрешённые карие глаза, словно всего себя он выплеснул в книгу с расплывчатыми письменами, которую держал открытой на коленях. Вокруг его тёмно-коричневых, похожих на ракушки кудрей сиял нимб как символ бессонного вдохновения.

– Ребят, у меня немецкий, – пробубнил из коридора Егор, успевший выскользнуть и уже надеть куртку, – бежать надо, а то опоздаю.

– Ауфидерзейн! – Леся замахала двумя ладошками.

– Всем чмоки! – Егор хлопнул входной дверью, и слышно было: поскакал по лестнице.

Леся, сбросив тапки, залезла на кровать. Осторожно встала, зашаталась и губами потянулась к иконе.

– Держи меня! – обернулась к Луке, заманчиво сияя глазами.

Он забрался на кровать и встал рядом, приобняв её за талию.

– А это кто? Чёрт?

Из-за плеча апостола сурово глядело багровое рогатое существо с расправленными золотистыми крыльями.

– Не говори этого слова! Это телец. Он всегда с Лукой.

– Везёт ему, – игриво протянула она и шепнула: – Научи меня!

– Чему?

– Что надо делать.

– С чем?

– Как правильно с иконой…

Они одновременно посмотрели друг на друга и поцеловались. Они прижимались друг к другу, топча больное бельё, и во всём этом было одно благодатное блаженство.

Леся отлепила размякшие губы:

– Я серьёзно!

– Что?

– Что делать?

Он плавно, как бы давая урок, перекрестился. Она повторила за ним, но так неумело и поспешно, точно отгоняя муху, что у Луки вырвался смешок.

– Ладно, теперь целуй.

– Куда? Можно в лицо?

– Лучше в руку.

– Сначала ты.

Лука облобызал десницу апостола, которая лежала на раскрытой книге. Следом приложилась Леся.

Они опять посмотрели друг другу в глаза – с разгоравшимся смехом. Леся приникла к нему, и он, потеряв равновесие, упал на кровать и увлёк её за собой.

Они лежали на одной большой подушке и смеялись.

На той самой, которую он обнимал перед сном, той, что впитала недавний пот и бред и так часто летала по комнате в битвах с Тимошей. И вот теперь её делила с ним Леся.

– Мяу, – она ущипнула его за подбородок, темневший лёгкой щетиной. – Небритик.

– Мяу, – Лука крутил головой, теряясь в Лесиных русых прядях, которые вольно рассыпались во все стороны, и дурея от её цитрусового парфюма, слава Богу, побеждавшего все другие запахи.

– Зай, что случилось у Артёма?

Лука поймал губами её палец:

– Я мог бы спросить то же самое.

– Злись только на себя. Это ты не захотел тусить с нами. Напился зачем-то. Или, по-твоему, я должна ходить только с тобой под ручку? Думаешь, я не понимаю?

– Что?

– Что ты меня тупо ревнуешь.

– С чего ты взяла?

– Не надо меня ревновать. Мне нужен ты. А вот нужна ли тебе я? Или, может, твоя дурацкая ревность – просто повод со мной поссориться? Почему ты никогда ничего не делаешь первым? Даже сейчас – если б я не пришла, ты бы меня и не пригласил.

Лука помалкивал, заворожённый музыкой этого металлического голоска, чем-то напоминавшего летучие перезвоны кадила.

Он уже слабо понимал, что она говорит, и тыкался приоткрытыми губами, хватая уклончивые губы и пытаясь завладеть её музыкой.

– Что ты делаешь? – смешливо отворачивалась Леся, и в рот ему попадали песочные пряди.

Он навалился на неё и протолкнул свой мягкий язык, как учили в видосах про технику правильного поцелуя. Её язык ответил встречным касанием. Не выпуская друг друга из цепких объятий и продолжая гибкую игру языков, они стали извиваться на кровати, так что подушка упала на пол.

Лука остановился, стесняясь той тугой тяжести, которая давила сквозь штаны, и не понимая, что делать дальше.

Он вспомнил, что с крестом нельзя заниматься непотребством, снял его и положил на тумбочку.

Откуда-то из солнечного сплетения, жаля жгучими жальцами, расходилась трясучка. Озноб в руках и ногах, и жар в груди, которую, когда он сильно волновался, покрывали красноватые пятна. Он не сомневался, что пятна появились и сейчас.

Ему хотелось засунуть руку Лесе под джинсы, раздеть её, увидеть голой или, наоборот – выбежать из комнаты, закрыться в туалете и, пуская тонкую струйку мочи, ждать, пока тяжесть ослабеет и дрожь утихнет…

Его тянуло припасть к этой шее, сжимать и мять эти холмики под синей майкой, но тут же он глянул на лампадку, чей малиновый огонёк трепетал от косого ветерка, сигналя терпящему бедствие: «Не смей, не смей, не смей!»

Бесцельно, кляня себя, он стал водить подрагивающими пальцами по её шее, не решаясь дотронуться до груди.

Его рука, смелея, скользнула ниже, но, запнувшись, потянула ворот майки.

– Хочешь, чтоб я сняла? – прошептала Леся и резко выпрямилась, чуть не расквасив ему нос головой.

Она стремительно стянула майку через голову, осталась в чёрном лифчике и опять легла и зажмурилась, раскинув смуглые руки.

Одна рука упиралась в стену, а другая зависла над полом, и Лука ревниво вспомнил её, плывущую на спине в бассейне.

Этот недавний неприятный образ странно раззадорил.

Он встал на колени поверх одеяла, склонился к её подмышке, зарываясь в нежную кожу носом и губами. Кожа была чуть влажная, пахла дезодорантом и чем-то кисловато-горьким, апрельским, от чего он снова ощутил тугую тяжесть.

Он бережно поцеловал её подмышку и зачем-то лизнул. Раз-другой-ещё – горько, сладко, кисло… Леся звонко захихикала.

Такими их застал отец Андрей.

Они не слышали, как он входил в квартиру. Он открыл дверь в комнату и сразу с силой захлопнул. Как будто обнаружил крокодила или змею. Он не издал ни звука, но само потрясённое колебание воздуха и грозный хлопок сообщили Луке, что это отец.

За дверью шумно зашептались – отец и мама.

– Я думал, они в храме, – пробормотал Лука, спрыгивая с кровати и не глядя на Лесю.

– Ну вот мы и познакомились, – засмеялась она сквозь майку, которую напялила на голову, пытаясь поскорее надеть.

– Что там происходит? Почему мне туда нельзя? – возмущённо спрашивал Тимоша из коридора.

– Это ты виновата! – обвинял отец, сдавливая голос. – Погубила его своей теплохладностью.

Даже в такой ситуации у него нашлось изысканное слово.

– Сразу я виновата, – в тон ему приглушённо защищалась мама.

– Потому что, – пискляво уколола её Надя, – он у вас слова «нет» не знает.

– Здесь дело совсем в другом… – начала мама.

– В том, что он богоотступник, – и отец громко позвал: – Лука!

– Что?

– Этой… – он запнулся, но, мгновенно справившись, возгласил: – Той, что с тобой, даётся ровно одна минута собраться и покинуть дом священника! Я понятно сказал?

– Да! – вскрикнул Лука из глубины своего колотящегося сердца.

Всё так же не глядя на Лесю, он переместился к окну и сел на жёсткую батарею, прижав ладони к горячему пупырчатому железу.

Вокруг крутился ужасный кошмар разоблачения, жизнь была кончена, и Лука ничего не соображал, путано прикидывая, как спастись и оправдаться…

– Ты меня проводишь? – Леся подошла к нему и взяла за руку.

Он вырвал руку и отвернулся в окно, где краснели и золотились огни пробки, которая расплывалась и показалась воплощением безысходности.

Леся выскочила в коридор и, окружённая напряжённым молчанием, пыталась найти свои кроссовки.

– Помоги мне!

Лука подбежал к ней, достал розовый пуховик из-под отцовского пальто и накинул ей на плечи, приговаривая:

– Я не знал, что она придёт! Она сама пришла!

– Интересно, родители одобряют ваши развратные похождения? – ехидно спросила Надя.

– Психи! – выпалила Леся, полыхнув славяно-монгольскими очами, и вылетела на лестничную клетку.

Лука остался среди молчания, с которым в тесноте коридора его обступили судьи, они же – палачи.

– Так и случилось грехопадение, – прервал тишину Тимоша. – Адам тоже обвинил Еву.

Отец тяжёлым шагом направился в свой кабинет.

Следом – миниатюрная Надя с толстой богослужебной книгой, торчавшей из кожаной сумки.

Тимоша вошёл в комнату, озираясь и принюхиваясь.

Он пнул лежавшую на полу подушку, восклицая гортанно, как попугай:

– Блуд, блуд, блуд!

– Заткнись, – сказал Лука.

– Мам, – позвал Тимоша, – твои тапки здесь!

Мать брезгливо сунула ноги в тапочки.

– Мам! Ты это видела? – он показал на икону.

Она достала платок из кармана юбки и протянула Луке:

– Вытирай!

Лука безмолвно взял, залез на измятую кровать и встал лицом к своему святому.

Он стоял возле иконы, точь-в-точь как совсем недавно, только рядом не было девочки, а на деснице апостола блестел розовый отпечаток губного блеска.

Лука смял платок и уничтожил Лесины губы внимательным круговым движением.

– Ещё протри! – командовал Тимоша. – Вон там осталось!

Лука свирепо обернулся на брата и швырнул в него платком, который, тихо паря, опустился на пол рядом с подушкой.

– Он и крест с себя снял! – закричал Тимоша, наклоняясь над тумбочкой.

Через час все уехали на вечернюю службу. Лука в изнеможении вытянулся на кровати и зарылся лицом в подушку, нагревая её дыханием. Он делал ноздрями глубокий затяг, чувствуя, как подаётся навстречу тёплая мякоть, и выцеживал недавний цитрусовый аромат. Ему не хватало воздуха, но он сильнее обвивал подушку, вжимался плотнее, вдыхал глубже, как бы желая задохнуться, захлебнуться этой затхло-душистой теменью.

Само собой вспомнилось мученичество митрополита Филиппа, которого подушкой удушил Малюта Скуратов.

Лука перевернулся и слез с кровати. Подойдя к столу, взял успевший зарядиться телефон и позвонил Лесе. Было занято. Он сразу зашёл в ВК, но обнаружил, что не может её найти. Заблокировала!

«Прости!»

«Дай мне объяснить! Прошу!»

«Ты не знаешь, в каком я аду!»

Он шептал, набирая, и отправлял эти жалобные сообщения – в пустоту.

Когда все вернулись и Тимоша зажёг в комнате свет, Лука лежал, отвернувшись к стене, обхватив подушку.

Вечером в субботу отец окропил кухонную пасхальную снедь, а после, не разоблачаясь, увёл к себе Луку.

Подтолкнул к иконостасу, сквозь стекло которого гипнотично темнели несколько пар святых глаз, и встал на полшага впереди.

Лука снова отрёкся от Леси, сказав, что она пришла без приглашения, сама сняла майку и что блуда не было.

– В чём ты каешься? – на слове «ты» отец порывисто обернулся.

– Что обнимались… – выдавил Лука, ощущая, как наливаются огнём уши.

– Что в доме священника… под иконами… – и, сразу разогнавшись, отец взял привычный темп. – Видишь, как нечистый играет на Страстной. Хорошо, мы промыслом Божиим вернулись. Господь не зря заповедал ходить в храм. Четвёртая заповедь, и все они равны: не убий, не укради, не блуди. Ты Евангелия прочитал?

Вопрос был внезапен, и Лука не нашёлся, что ответить.

– Ты же обещал! Ты кого обманываешь? Думаешь, меня? Видишь, как всё связано… Вместо Писания всякий сатанизм читает, поехал – напился, ночью неизвестно где шатался, одну службу пропустил, другую пропустил, заболел, в храм не ходит, родители за порог, а тут как тут она… – папа пожевал губами, – нечистая сила…

– Леся не дьявол, – вырвалось у Луки.

– А кто? Как назвать? Она прекрасно знала, в чей дом пришла!

Отец, морщась, как от изжоги, выдохнул сквозь зубы, и в этот момент Лука краем глаза заметил бесшумный прыжок. Это была Чича, очевидно, проникшая вслед за ним. Заходить сюда ей было строго воспрещено, но он не выдал её ни звуком, ни жестом, посматривая украдкой за тем, как она осваивалась на письменном столе. Чича обожала чем-нибудь покощунствовать: не вербой, так пальмовой иерусалимской ветвью, тереться о подрясник, лепя свою шерсть, обнюхать, а то и лизнуть просфору.

– Ты же только исповедался отцу Авелю. Сколько раз я тебе объяснял, в чём тайна покаяния. Не просто встретился, поговорил и снова грешить пошёл. Это обещание Богу доброй совести. Лука! От каждого требуется усилие! Живая рыба плывёт против течения, а по течению – сам знаешь…

Среди бумажных завалов стояла прямоугольная ваза из толстого стекла, набитая гибкими красноватыми ветками вербы.

Чича плотоядно и жадно обнюхивала пушистые серёжки, как крошечных мышат.

Её уши, чёрное и рыжее, по-охотничьи напряглись.

– Ты ведь понимаешь, – отец поматывал опущенной головой в такт доверительным словам, – почему блуд зовётся смертным грехом.

– Почему? – не выдержал Лука.

Его уже давно занимало: если двое делают приятно друг другу, если у них любовь – почему это под таким запретом?

Папа, быстро обернувшись, посмотрел на него внимательно и даже благодарно. Об этом они ещё не говорили, но ему явно было что сказать.

– Потому что слияние душ совершается только на небе через венчание, – произнёс он, как по писаному. – Тайна пола есть великая тайна единства двух душ для продолжения их союза в благодатной вечности. Для того и существует брак, освящённый Церковью. Великая тайна, – повторил папа с выражением, – двух душ… – и стало даже приятно, что, наверное, он такого высокого мнения о своих отношениях с мамой. – А если ты нарушаешь этот небесный закон или, как некоторые одержимые люди, нарушаешь опять и опять, меняешь тела, то ты корёжишь и убиваешь души, – он снова обернулся, удостоверяясь, понят ли; у него дрожала бородка.

Чича прицелилась и ударила сразу двумя лапами по вербам, которые затрепетали, словно вот-вот бросятся врассыпную. Она обнимала и крутила их, впихивая любознательную мордашку в самую чащобу.

Забавно наклонив голову набок, она открыла пасть, пытаясь перекусить ветку, и стала отрывисто чавкать.

Отец ничего не замечал, увлёкшись своей речью. «Ей витаминов не хватает», – объясняла мама Чичину жадность до верб, но Лука хорошо чувствовал любимицу: неважно, с мышью она расправлялась или с вербой, дело было в игре, а не в поедании невкусного комочка.

– …и телесно сгнить, – закончил папа длинную фразу. – Но хуже любой заразы – муки вечные и тьма кромешная, там будет плач и скрежет…

«Зубов», – мысленно подхватил Лука, и тут раздался скребущий звяк – это кошка, надавив лапами, сдвинула тяжёлую вазу, едва не опрокинув.

– Бесстыдница!..

Отец Андрей метнулся к столу, схватил растерянную Чичу за шкирку, отчего та подвисла, как удавленная, с закатившимися раскосыми глазами, пронёс к дверям и швырнул в коридор, откуда вместе с шумом падения донёсся её жалобный вскрик.

Они ехали полупустой субботней вечерней Москвой в полном молчании.

Лука чувствовал себя повинным в этом молчании. Но винил не себя, а тех, кто вёз его. Он отравил им праздник, а они ему жизнь.

Всегда желанная ночь впервые для него была постыла. Напряжение держалось во всём теле, и каждый подскок гулко отзывался в груди. Лука вжался в дверь, скрестив руки, слушая однозвучное тарахтение, и думал о том, что иногда дверь открывается на ходу. Может быть, он выпадет и расколется об асфальт.

Само движение от дома к храму знакомым маршрутом по набережной мимо подсвеченной багровой стены и мерцающей реки всегда означало радостное начало праздника, как бы предвосхищение крестного хода, но сейчас Луку занимало совсем другое. Его, как вещь, перемещали из точки в точку. Та же чужая воля лишила его Леси.

Они вытолкнули её и требовали это принять с облегчением и благодарностью кающегося грешника.

Но он ничего не принимал. Сильнее стыда перед Лесей было обречённое отупение, как если бы её убили.

Сколько себя помнил, он слышал, что Пасха – праздник любви, побеждающей смерть. А его везли отмечать убийство любви. Все эти люди в машине – папа, мама, брат, Надя – были убийцы. Они сделали его соучастником. И он дышал с ними одним воздухом. Он молчал их общим молчанием. Чтобы потом взорваться криками, лобызаться, улыбаться, пировать…

И в этом грядущем, обязательном, предначертанном веселье тоже было предательство и умертвление его чувств.

«Почему я Лука?» – спросил он себя, не расцепляя скрещенных рук, и под курткой сквозь свитер вонзил пальцы между рёбер. За что мне это смешное редкое имя? Почему я не Саша или Дима? Или даже какой-нибудь Владислав. Мне мою жизнь навязали. Если бы у меня были нормальные родители, ничего бы не случилось. В моём возрасте все ребята влюбляются и встречаются с девочками, имеют отношения, и родители умиляются и дают добрые советы. А меня взяли в заложники с самого начала, с колыбели, да нет, прямо с зачатия, и всё должно быть мучительно и бредово, так, как только им угодно. Правильно Леся сказала: «Психи». Извращенцы… Они были бы рады, если бы я в монастырь ушёл.

При резком повороте с Моховой на Воздвиженку Тимоша, заваливаясь на Луку, прошептал что-то. Лука не расслышал что, но наверняка гадкое.

Нет, не так раньше въезжал он в Пасху.

Вне зависимости от того, была ли Пасха ранней или поздней, эта священная ночь всегда означала приход весны и будоражила, хотя бы потому, что можно было всю ночь не спать. А спать и не хотелось. Глаза расширялись сами собой, и раздувались ноздри.

Пасха действовала на Луку, как валерьянка на котёнка. Ему всё время хотелось двигаться. Его возбуждало преддверие службы, когда полицейские вставали на улице возле арочных ворот, и чёрно-золотая плащаница покоилась на высоком аналое посреди храма, и отец, в белом облачении, читал канон ещё скорбным голосом, но еле сдерживая торжество: впереди была сказочная ночь напролёт с алтарём нараспашку. Народ стекался, заполняя храм гулом и шарканьем, белыми рубахами и алыми косынками, красивыми платьями и пиджаками. Лука носился туда-сюда, как весенний ветерок, звучно приветствуя знакомых и благодушно кивая незнакомым по праву сына хозяина, созвавшего гостей в сияющий чертог. Он выскальзывал на воздух и забегал в приходской дом, в просторную столовую, полную запретного аромата: длинный стол был уставлен куличами и пасхами, среди которых стояли плетёные корзины с крашеными яйцами и кувшины с какао. Здесь же торопливые, изнурённые постом женщины-стряпухи нарезали бесконечные бутерброды с докторской колбасой и сыром. Так уготовлялся пир, который закатывали на рассвете под сводами храма для всех желающих богомольцев…

Но сегодня всё было по-другому.

Вернее, всё было так же, но не для Луки.

Он прошмыгнул в алтарь, стараясь ни с кем не встречаться взглядом, словно все уже прознали о его позоре.

Облачившись в белоснежный стихарь, Лука остался в алтаре.

Он не рассекал по храму и не проведывал яства, он стоял у форточки, лицом к решётке, за которой дышала темень.

Он выложил телефон на подоконник и вернулся в вацап-переписку с Лесей, пальцем карабкаясь выше и выше. Здесь были их фотки, сброшенные друг другу, но больше Лесиных, поскольку Лука то и дело отправлял ей её же фотографии, снятые им когда-то, и этим показывал, что думает о ней, а она часто не помнила их и удивлялась: «Откуда у тебя?»

Остановился, увидев присланное ею всего-то неделю назад сердечко. Посмотрел на это неживое сердце с недоумением и вдруг уронил длинную слезу.

Слеза мутно расплылась на дисплее, и сердечко под ней заблестело, как капля крови.

Поверх упала бесшумная тень.

Лука обернулся. Перед ним стоял отец Авель с празднично расчёсанной бородой и блестящим, словно умасленным лицом.

– Это… Это на ладан, – у Луки по крыльям носа неудержимо пробежали новые слёзы.

– Аллергия, – подсказал отец Авель, с проворностью фокусника выдавая с ладони чистый, сложенный вчетверо платок. – У меня на свечи бывает.

Лука, не понимая: подтрунивают над ним или утешают, всхлипнул, заглянул в крахмальную белизну и тихо высморкался.

– Ничего, все мы воскреснем, – отец Авель широко улыбнулся и пошёл облачаться.

Лука не понял почему, но стало легче.

Он провёл чудодейственным платком по экрану, собирая влагу, засунул телефон в карман с непонятным довольством, так, если бы Лесино сердечко получил только что, и опять направил лицо к форточке.

За стёклами всё так же стоял вечер, но это была сладкая хмельная чернота с намёком на багрянец: кагор в бутылке.

А может, действительно всё воскреснет, Леся простит его, он ей всё объяснит и даже приведёт её в гости к родным, ведь всё, что случилось, это было просто – он подумал отцовским словом – искушение.

Алтарь ожил, наполнился сладким дымом и фигурами в белоснежных облачениях.

Из поднебесья в форточку врывались отточенные колокольные удары.

Сквозь алтарную дверь слышно было густое гудение народа.

Лука почувствовал, как убыстряется сердце, в котором прежняя Пасха Красная брала своё.

Впереди крестного хода шёл Тимоша с длинной пальмовой иерусалимской ветвью на шесте. Под лучом прожектора она бросала по двору чудовищную тень, напоминавшую скелет динозавра. Следом, время от времени наступая брату на пятки, шёл Лука с живым фонарём: огонёк свечи мерцал под цветными стёклами. Хоть и поддувал ветер, Луку что-то согревало изнутри, как вино.

За мальчиками шли два алтарника постарше с бархатными хоругвями, потом – духовенство в кадильном дыму, басившее горестно и тягуче:

Им вторил тоскливо и нежно хор, и наконец – вразнобой подпевал народ, чёрный поток с блуждающими светлячками: свечки всё время гасли и воскресали одна от другой.

А если не сподобит? Если в этот раз не воскреснет? Вдруг для чуда не хватит чистых сердец?

Луку снова вдохновлял этот жар тайной борьбы – между жизнью и смертью, как будто мрак способен пересилить и отменить Воскресение.

Битва происходила где-то в вышине, в чёрном, чуть красноватом московском небе, куда он задирал голову, любуясь сиянием цветного фонаря.

«Христе спасе, – взмолился он золотистому остроконечному огню, который загнанно метался и лизал то зелёную, то красную стенку, – сделай так, чтобы она меня простила! Соедини и примири нас!»

За леденцовыми стёклами фонаря и прикрываемый множеством ладоней, трепетал тот самый Благодатный огонь, который сошёл сегодня в Иерусалиме во храме Гроба Господня.

Лука с детства знал, что святой пожар, яркий и прозрачный, рождался сам собой, из вспышек и молний. В первые минуты им, молочно-голубоватым, можно было умываться.

Папа говорил про тех, кто отрицает чудо Благодатного огня: «Дьявол – по-гречески – клеветник», – и раньше Лука не заморачивался. Но недавно он наткнулся на статью-разоблачение: оказывается, даже иерусалимский митрополит признался в интервью: огонь – не святой, а самый обыкновенный, просто освящённый молитвой.

Лука понимал: если он затеет разговор об этом с мамой или папой, они сильно расстроятся. Мама вообще скажет, что интервью переврали израильские журналисты.

И всё-таки он и сам так чувствовал и хотел верить: огонь настоящий, таинственный, Божий. А может быть – ибо дух дышит где хочет, – пламя сойдёт в этот раз у них в центре Москвы? Чем они недостойны? Лука, подбадривая себя, представил, как голубые молнии озаряют их железный купол и над кремлёвскими башнями поднят военный вертолёт, а на амвоне папа и отец Авель со связками свечей христосуются и хохочут, окунаясь в костерок, и бороды их сочно темнеют, как неопалимые кусты… Завтра Луку и их семью покажут в новостях, позовут на ток-шоу, он станет героем школы, и тогда уж Леся…

Шествие замкнуло круг – мимо гранитного креста, и старого тополя, и жёлтого фасада приходского дома, и вымытой блестящей «тойоты» отца, похожей на зажигалку, – чтобы вернуться к дверям храма.

Лука оказался впереди процессии лицом к кованым дверям, которые кто-то, не успевший на крестный ход, толкал изнутри. На нарушителя шикала в щель, придавливая дверь, крепкая уборщица, и в этом повторявшемся из года в год противоборстве было столько выразительного… Бережно держа фонарь, Лука высунул запястье из рукава стихаря и потряс рукой, от чего часы высветили: без двух минут полночь.

Вокруг тесно стоял народ. Сквозь дрожание бликов Лука повсюду видел людей, которых не знал, потому что они не были прихожанами. Парень в кожанке, девчонка с серебристой банкой коктейля, немолодой полный мужчина в костюме, с дипломатом, какие-то тётки.

Ветер прибил запах алкоголя и девчачий смех:

– Ой, смотри.

Эта ночь всегда затягивала в праздничный водоворот окрестных жителей, которые ещё год тут не появятся.

– Ксень, хорэ ржать, – осадил пацанский голос.

Лука посмотрел на уже зажжённые над дверями буквы, предвещавшие великое событие. Две буквы, ярко-малиновые. Знакомая благодатная аббревиатура, пароль для входа в пещеру. Мгновение он был растерян и вдруг сообразил, о чём смех. Под вертикальной чертой не горела лампочка, и поэтому вместо ХВ светилось кощунственное ХЗ.

Он обернулся на брата, спросив глазами: видит ли он, – но тот ответил беспечным отсутствующим взглядом. Конечно, никто из них, очарованно прошедших очередной круг церковного календаря, не замечал нелепицы, а значит, её и не было, и Лука тоже бы ничего не заметил, если бы не соблазнивший его посторонний смешок. Но теперь он ощутил свою греховность и испорченность, как будто сам эту лампочку выкрутил.

Он зажмурился, чтобы буквы расплылись и казались правильными. Но проклятое ХЗ проникало сквозь веки и разъедало сознание. Пошлая шифровка неизвестности, какой обменивались школьники в вацапе. Так была или нет победа над смертью? Или в ответ на пароль «ХВ» надо отвечать тем, что так подло горело сейчас над дверями? Лука припомнил слова апостола Павла, которые часто приводил папа: «Если Христос не воскрес, то вера ваша тщетна».

«И тогда это всё сказка. А значит, кто я тут с этим фонарём? Петрушка в балагане. А этот человек в лиловом колпаке? Директор Староваганьковского цирка».

Наступило затишье, сопровождаемое перезвоном кадила с колоколом и долетавшим гулом машин по Знаменке. Отец как-то слабо, будто на последнем постном издыхании, возгласил:

– Слава Святей, и Единосущней, и Животворящей, и Нераздельней… – и несколько мгновений спустя продолжил совершенно другим, бодрым и крепким, зычным голосом: – Христо-ос воскре-е…

Тропарь гремел, подхваченный голосами клира, хора, народа.

Лука летел с крутой горки: он уже пел со всеми. Не было времени ни раздумывать, ни дышать.

– Христос воскресе! – отец рассёк ночь тремя разноцветными свечами, украшенными головками гвоздик.

– Воистину воскресе! – заорали братья, стараясь перекричать друг друга и остальных.

И Лука опять нырял в любимейшую песню, умывался стихотворением, чьё авторство неизвестно, а рифмы просты и горячи: «поправ» – «даровав».

– Воистину во!.. – воскликнула толпа, но тут же от этого грома отделился пронзительный крик.

Лука обернулся и отпрянул. В двух шагах от него вокруг косынчатой головы незнакомой женщины полыхал золотисто-оранжевый нимб, который она пыталась содрать и сбросить.

Толпа подалась в стороны, но в то же мгновение на огонь набросился невысокий человек в белом и ловко прибил двумя хлопками. Схватив за плечи и без того ошалевшую бабу, он хохотнул ей в лицо:

– Христос воскресе!

– Воистину воскресе! – отозвались все вокруг со счастливым смехом.

Конечно же, это был отец Авель.

Волна праздника швырнула Луку в распахнутые двери и понесла по храму в алтарь. Там не только священники, но и пономари принялись резво переоблачаться в красное.

А хор тем временем изнывал в стремительном ликовании победных стихир:

– Пасха красная… Радостию друг друга обымем…

– Приидите, пиво пием новое…

– Рцем братие, и ненавидящим нас простим вся Воскресением…

Уже рассвело, когда они выехали за ворота храма, утомлённо-возбуждённые, потрапезничав и перелобызавшись, с полным даров багажником, и Лука присвистнул, как когда-то в детстве:

– Человек двести разговелись!

– Больше, больше! – у Тимоши прилип желток к углу рта, придавая ему дополнительную цыплячесть.

Лука миролюбиво кивнул, щурясь навстречу розовому свету, слегка одурманенный выпитым бокалом красного.

– На неделе обещают плюс двенадцать, – отец прощально перекрестился на родной купол.

Мама рылась в сумке, перебирая что-то шуршащее:

– Ну и отлично! Самое время ехать на дачу.

– Куда? – спросил Лука испуганно.

– Мы с батюшкой решили: мы вас забираем.

– Кого? – зачем-то уточнил Лука.

– Едут все, – отец обернулся с переднего сиденья.

– Ура! – Тимоша хлопнул в ладоши.

– А учёба? У меня же школа, скоро экзамены, – зачастил Лука, уже чувствуя непреклонность родителей.

– Школа всё равно кончается, – сказала мама, – до ЕГЭ осталось шесть недель. Ничего нового проходить не будете. Ирина Германовна тебя отпустила.

(Ох уж эта их связь с директрисой…)

– А как же репетиторы?

– По английскому отец тебя подтянет. Сочинения писать можно где угодно, была бы ручка с бумагой.

Лука поймал в зеркале колючий взгляд Нади. Их глаза встретились, и она пропищала:

– Побыть на свежем воздухе – всегда во благо!

– Вот именно! – солидно поддержал Тимоша.

Лука полулежал, прижатый к двери, опустошённый и разочарованный. Ему смертельно хотелось спать. Или всё-таки выдавить плечом дверь, выпасть…

Солнце разгоралось и мучило даже закрытые глаза, и он ощущал, что слабеет, как если бы своей кровью подпитывал этот восход.

Он заснул, и голова его вяло свесилась брату на плечо.

Они встретились на «Чеховской», чтобы перед отъездом Луки сходить на выставку немецких экспрессионистов. Егор слышал, что крутые. А ещё Лука обещал вернуть книги.

Егор оглядел его недовольно, опоздавшего.

Лука первым делом протянул карманную «Тошноту».

– Ага, – Егор взял книжку. – Ну как, зашло?

– Ну так…

– А Лотреамон?

– А, да… – Лука быстро ошлёпал себя и огладил.

Он почувствовал, что это выглядит неестественно, и отвёл глаза к светильнику.

– Я тебе куплю новую! – прокричал через шум поезда.

Ужасно не хотелось признаваться в том, что случилось, но Егор смотрел сердито и грубым, тоже кричащим наперекор подземному шуму голосом потребовал книгу, как будто Лука её зажал.

– Она нужна отцу, там его заметки!

– А мой отец порвал, – не удержался Лука.

Наверное, это прозвучало так правдиво, что Егор, опешив, отшатнулся:

– Он что, дебил?

Слово хлестнуло жгуче, и Лука выхватил скользкий томик из рук приятеля.

Гремели поезда, заполняя всё рваной, железной и всё же торжественной музыкой, двигалась толпа под тяжёлыми светильниками, и Лука, чувствуя себя героем священнодейства, от которого ждут чего-то решительного, сам не понимая, что с ним, рванул и бросил обложку.

Она упала на красноватый гранитный пол – картинкой вниз.

Кто-то из проходивших вильнул в сторону, Егор нагнулся и поднял:

– Ты совсем?..

– Ты!

Диковинный подъём духа. Необъяснимый прилив правоты. Рядом невидимо присутствовал отец, одобряя, за него болела вся семья, большая семья, приход…

Лука открыл книжку посерёдке, рванул снова, но не получилось из-за толщины. Егор, матерясь, повис на нём, вывернул руку, отнял «Тошноту» и, не оборачиваясь, бросился в открытые двери поезда.

Лука смотрел на проносившиеся вагоны и ненавидел всех.

Он стоял так какое-то время, приходя в себя, обдуваемый душным подземным ветром, посреди движения в разные стороны поездов и людей, ощущая всё вокруг как одно беспощадное целое.

Людей становилось больше, очевидно, они возвращались домой, а поезда приходили чаще. Возвращаться не хотелось. Он сделал сомнамбулический шаг и, подхваченный толпой, оказался втиснут в вагон, откуда его вытолкнули на следующей станции, где перешёл на другую ветку, догадываясь зачем, но не до конца себе признаваясь.

На «Кропоткинской» он всё-таки вышел – тёплый воздух, жёлтые от косого солнца здания и стёкла машин, смех встречных девушек…

Лука побрёл по Остоженке, остановился возле кафе, которое вынесло первые столы на тротуар, принялся изучать меню на уличном аналое, бессмысленно сличая картинки блюд и цены, но, услышав: «Вам что-нибудь подсказать?» – молча пошёл дальше.

Огромный бело-бежевый дом был обнесён ажурным забором, за воротами находилась кофейного цвета будка охраны.

В глубине переписки можно было, наверное, отыскать номер квартиры, набрать домофон, но он просто смотрел на окна, ярко, но всё же горестно, даже с болью сверкавшие на солнце над мраморными балюстрадами балконов – в каком-то была та, что давно уже пришла из школы, делает уроки или играет в телефоне. Очень вероятно, у неё включена музыка, наверняка песня про любовь, почти все песни про любовь, может, она прямо сейчас думает о нём, а может, подошла к окну.

Он почти поверил в это, поднял голову выше и сделал лицо совсем печальным, так, будто она могла его рассмотреть.

– Тебе кого? – за оградой стоял мужик в чёрной униформе.

Лука быстро пошёл к метро.

В тарелках дымился борщ.

За окном Чича, вцепившись в изогнутую ветку старой яблони, таращилась в никуда, как сова.

– А я к папе сходила… – маленькая полноватая женщина громыхнула литаврами над плитой. – Могилку прибрала.

– Мама! – матушка страдальчески схватилась за ухо.

– Что? Ой, ну чего такого… С подружками… Отца твоего навестила. Разве ж это грех?

– Сколько раз батюшка говорил, – Надя ноготком гладила скол на ободке тарелки, – а вы не слушаете.

– На Светлой седмице нет места печали, Наталья Фёдоровна, – отец Андрей принялся неспешно солить борщ.

Тимоша подпрыгнул, и старый стул под ним скрипнул:

– Бабушка, это суя!

Все засмеялись.

Так повторялось который год: в первый день Пасхи бабушка с соседками по даче брели на ближнее кладбище. Наталья Фёдоровна, как могла, расчищала могилу мужа, крошила угощение для птиц. Никакие уговоры делать то же самое позже, в другую неделю, на Радоницу, как положено православным, не помогали. Когда-то давно маленький ещё Тимоша осуждающе выпалил: «Бабушка, это суя!» (имея в виду суеверие), а теперь пародировал сам себя.

Бабушка хлопнула по пластмассе, и кухню уныло осветила деревянная люстра с пустовавшим чёрным патроном.

На даче всегда было сумеречно. Во всех комнатах и на кухне из кадок извилисто и обильно произрастали многообразные растения – монстера, драцена, сансевиерия, – которые застилали окна и придавали всему болезненно-зеленоватый оттенок подводного царства.

В их тени на подоконниках копились газеты, книги, бумаги или подгнившие луковицы и засохшие мандарины.

Бабушка, сев за стол, немедленно осушила полную ложку и закусила большим куском пирога.

– Как вам мой борщец? – она всегда говорила небрежно, как бы с набитым ртом. – Скажи, Лука, такого ни в одном ресторане не подадут.

Лука не был знатоком ресторанов, но кивнул. Бабушка всё время похвалялась своей едой и готовила правда вкусно.

Она вообще ассоциировалась у него с едой и казалась вечно жующей, даже если не жевала, просто из-за своего оживлённого нервного лица цвета то ли жареной курицы, то ли печёного яблока.

Это лицо было неотделимо от кухонного пейзажа.

Плита чернела полыньями конфорок, а между затемнелыми чайником и кастрюлей валялись чёрные спички, похожие на скрюченных мертвецов на талом снегу.

На столе липко блестела голубая клеёнка, в разводах масла и мёда, местами полуотмытых, но нехотя, а потому лишь развозюканных длинными мазками, с приставшими сухими хлебными крошками, из которых образовывались созвездия.

Лука понимал, что главная неряха – бабушка. Отец иногда выразительно кряхтел, вляпавшись пальцами в какую-нибудь жижицу, Наталья Фёдоровна вскрикивала и, налетев на стол, быстро проводила засаленной тряпочкой. Но обычно он не замечал окружающего несовершенства. Надя, срамя бабушку, а через то соперничая с мамой, создавала демонстративные островки сияющей аккуратности – отскобленный половник, отдраенная чашка, отутюженная ряса, бережно протёртая икона, – и всё это было для батюшки, других не касалось.

Мама попрекала бабушку нечасто и слабо, прежде всего, наверное, потому, что сама не была усердна в наведении порядка.

Если в Москве ещё кое-как блюлась чистота, на даче, где постоянно обитала бабушка, всё было совсем неопрятно, но почему-то давало ощущение уюта и умиротворения. Привычный к этому бедламу Лука на кухне, вопреки обычной брезгливости, чувствовал аппетит: хотелось зверски отщипнуть кусок хлеба, макнуть его в несвежую солонку, очистить грязноватую чесночину на подоконнике, оставив там же шелуху.

При всей антисанитарности жилища бабушка постоянно протирала внукам руки ваткой, намоченной эвкалиптом, и обдавала все ягоды и фрукты кипятком, даже бананы.

– А много народу было на Пасху? – отец Андрей участливо улыбнулся.

Бабушка, высосав, отложила мозговую кость:

– На кладбище?

– В храме, – его улыбка стала строже.

– А я в храме не была.

Улыбка погасла. Родители переглянулись и боязливо скользнули глазами по детям: дурной пример…

– Как не была, мам? Ты же мне обещала.

– Обычно на крёстный ход хожу, да…

– Крестный, – поправил отец Андрей.

– А тут давление скакнуло. А ночью куда одной? Голова кружится, темнотища, фонари не работают. Ну ничего, соседка из шестого дома кулича святого половинку принесла. Вот я никуда и не пошла… Борщ остынет, вы почему не едите? – заволновалась Наталья Фёдоровна. – Берите пирог!

Сколько Лука себя помнил, бабушка жила на даче. Она избегала «духовных бесед», обжёгшись на том, что её сразу же принимались осуждать и обучать, но старательно, с шумным шёпотом крестилась перед едой и после. Подлавливать бабушку на том, что она не такая, как они, было общей забавой.

Однако при детях её распекали редко, и обычно это делали за закрытыми дверьми. «Я человек нецерковный», – долетал её ответ. Иногда можно было подслушать, как отец выговаривал маме: «Она опять на видном месте оставила газету со всякими непристойностями!» В его понимании непристойны были размалёванные модели с голыми плечами, статьи о скандальной жизни звёзд и, конечно, гороскопы. Бабушка переживала запрет на телевизор и всё время ходила смотреть его к соседке, у неё же брала прессу.

Для отца Андрея слово «телевизор» было бранным.

Лука получил свой ноут в четырнадцать, иначе сложно было учиться, и тогда же мобильник. Маленький Тимоша смотрел мультики уже с этого компьютера, но очень дозированными порциями. Надсмотрщиком нависал брат, садистично ставивший секундомер и вырубавший «Лунтика» или «Машу и медведя» в самом разгаре сюжета. Он же придирчиво подбирал мультфильмы и серии.

– Вырастешь – спасибо скажешь, – бормотал Лука, повторяя то, что и сам слышал когда-то, вырывая у хваткого малыша комп, и с силой захлопывал стальные створки, ловя в них кусочек нежной детской души.

У Артоболевских был небольшой переносной приёмник, днём настроенный на «Эхо Москвы» (недолюбливая эту радиостанцию, родители получали толкуемую по-своему информацию), вечерами же слушали православное радио «Радонеж».

Когда Лука подрастал, телевизор уже умирал, почти все сверстники его не включали, но тем сильнее почему-то хотелось его заполучить, успеть урвать не просто запретное, но и невозвратно уплывающее. Попадая в гости, Лука при первой возможности бросался к телику или компьютеру и жадно впитывал мультики или нырял в видеоигры – по времени столько, сколько получалось.

Как-то, лет в двенадцать, оставшись с бабушкой вдвоём на даче, он сговорился с соседским мальчиком и в громыхающей огородной тачке прикатил старый телеящик, который приходилось бить кулаком по плоской башке, чтобы убрать рябь и шипение. Но даже такое жалкое окно в рай – их с бабушкой секрет на двоих – было возвращено в той же одноколёсной, виляющей тележке уже через неделю болезненного блаженства, при приближении родни.

Да, бабушка изображала почтение к жизни церковных людей, но в этом ощущалась какая-то наигранность и недосказанность.

Когда за столом включали «Радонеж» или диски – густое крепкое пение монахов, чтец, зачарованно бубнящий канон, тонкоголосая проповедь священника, толкующего Евангелие, – бабушка слушала, подражая всем, поджав губы и удерживая неподвижный лик, становившийся как бы даже сосредоточенно-древним, но глаза… Её выдавали глаза – они начинали дёргаться, сверкать заботами. Она часто и беспокойно смаргивала и наконец, побуждённая вспорхнуть, оказывалась у раковины или плиты, звякая тарелками или крышками.

– Я всё слышу, – бросала она через плечо, упреждая упрёки.

Лука удивлялся, какими разными были характеры бабушки и мамы: а может, мама просто сдерживалась, чтобы не быть похожей на бабушку. Когда та начинала особенно суетиться, мама как бы нарочно напускала на себя спокойствие, даже отрешённость, но иногда по её острому взгляду, порывистому движению, взлёту голоса он понимал, что всё-таки они – одна кровь.

Лука любил бабушку. И она любила его и Тимошу; может быть, Луку чуть больше.

– Ты шерстяные носки мои носишь? – спрашивала тревожно, когда звонила ему в Москву. – Тебя никто не обижает? Как ты спишь?

«Ой, ягодки мои приехали!» – первым делом слышали братья на даче, где бабушка с порога принималась их закармливать. Особенно Луку радовал «полдник кролика» – сырые репка, морковка, капуста… «Ты им после причастия хоть банан давай или булочку. Вредно столько не есть», – наставляла она дочь.

Со временем Луке стало стыдно перед бабушкой. Например за то, что в детстве, оказавшись наедине, он экзаменовал её по поводу какого-нибудь двунадесятого праздника, или жития святого, или слов Спасителя и, когда она путалась и лепетала, косясь на дверь, начинал просвещать внушительно и самодовольно.

– На Светлой хорошо радовать тех, кому тяжело… – отец Андрей поднёс тарелку ко рту и с царственным достоинством отхлебнул, словно из чаши: – Помнишь, Лука, как мы на Светлой в хоспис ездили?

– Чем кладбище хуже хосписа, не понимаю, – возразила бабушка.

– Наверное, священнику виднее, – отбила Надя.

– В такие дни души мёртвых на небе, это праздник живых… – от борща у отца Андрея порозовели кончики усов. – Помнишь то чудо?

– Какое? – спросил Лука.

– С человеком без сознания…

– Я там тоже была, между прочим, – напомнила Надя.

Батюшка с детства брал сыновей исполнять тяжкие требы – навещать тех, кому до храма добраться только в гробу: то он соборовал на дому старика, похожего на мумию, то крестил в больнице опутанного проводками безмолвного младенца, зависшего между мирами.

Такие выезды к полулюдям-полутеням случались раз в полгода. Мамы с ними не было, но она не возражала против того, чтобы мальчики посещали угасающих. Надя подпевала и помогала, а братья, зыркая друг на друга, впитывали таинственный воздух, пахнущий смертью. Наверное, так отец, как рыбак или охотник, готовил их не боясь идти по его стопам, а заодно – открывал непреложность скорбей и смертей.

Лука привык, что ни одна их застольная посиделка не обходилась без упоминания чьей-то хвори или кончины.

За столом легко и подробно говорили про болезни и смерти, ведь у Бога все живы… И это никак не мешало наслаждаться трапезой.

Здесь, на кухне, вдоль стола на деревянном бортике толпились иконы и фотографии.

Тут была иконка духовника Марфо-Мариинской обители с кротким ликом и раздвоенной бородой и золотистой табличкой «Частицы гроба прписп. Сергия». «Прписп.» – преподобный исповедник.

Между фотографий членов царской семьи стояли снимки тех, кто принадлежал кругу Артоболевских.

Бледный профиль похожей на мраморного ангела Любоньки, девочки в белом платочке, под которым голый череп, – вскоре она умерла от рака. Лука помнил, как они играли в салки, когда она ещё не заболела, и как она не хотела от них уходить и даже пряталась в туалете.

Брызжущий радостью кадр – преподавательница воскресной школы в длинном клетчатом платье, с глазами, красноватыми от засветки, со смехом опустила руку на плечо малышу. Её убил в подъезде маньяк. Говорили, что был сломан позвоночник, а рука мёртвой сжимала блондинистый клок волос. Тело ночью нашёл у лифта муж, тоже прихожанин, обеспокоенный её долгим отсутствием.

Фотография бабы Иры, матери отца, и Миши, отцовского школьного друга: скуластая старуха в вязаной синей кофте и лысый мужичок в сером пиджачке смотрят друг на друга нежно, как бы прощально. Баба Ира умерла от старости, её даже Тимоша застал и называл на китайский манер: «Баба И». А непутёвого Мишу отец пристроил сторожем в церковь, но вскоре он, одинокий, выпивавший, болевший сахарным диабетом, заснул у себя в однушке в Медведкове и не проснулся.

На простом бумажном листе компьютерная распечатка – увеличенное лицо, вырезанное из группового летнего снимка, сделанного в храмовом дворе: распахнутые тёмные глаза и длинные тёмные кудри. Анечка, молодая прихожанка, выкинувшая себя в окно. Душевнобольная.

– Помнишь, Лука?.. – повторил отец.

Да, конечно, он помнил тот пасхальный хоспис, куда Тимошу не взяли по малолетству. Лука ни на ком не останавливал взгляд, но схватывал всё, что видел: тихие коридоры, яркие бабочки на стенах, розовые одеяла, худые лица на толстых подушках, куличи на подоконниках…

– Помнишь, Лука, я причащаю, иду из комнаты в комнату, – отец Андрей сделал рукой плавное движение, – а одна женщина говорит, что её муж целую неделю никого не узнаёт и не сможет причаститься. Я подошёл к нему и громко сказал: «Христос воскресе!», и он вдруг ответил: «Воистину воскресе!» Женщина заплакала, заулыбалась…

– И что потом? – уточнила Наталья Фёдоровна, как будто слышала эту историю впервые.

– Я его причастил…

Бабушка растроганно причмокнула.

Луке стало обидно за неё: её опускают, а она умиляется. Ведь всё это рассказано, чтобы ущучить её за то, что пропустила службу, не пошла по колдобинам с головокружением.

– Не так всё было! – Лука услышал своё восклицание, точно брошенное кем-то другим.

Отец глянул на него удивлённо и замахнулся бровью:

– А?

Лука не знал, что не так, но отступать было нельзя, и это его только разозлило.

– Я лично ничего не слышал.

– Чего ничего?

– Не слышал я «Воистину». Ничего он такого не говорил!

– Как тебе не совестно? – Надя подалась к Луке, мгновенно пунцовея. – Зачем ты врёшь?

Отец Андрей волнами наморщил лоб.

– Не обращайте внимания, он это нарочно, – мама стала суетно поправлять иконки возле стола, – чтобы вас из себя вывести…

– Не лжесвидетельствуй! – прикрикнул Тимоша.

– Тебя там не было! – ответил Лука.

В сущности, он-то не врал, потому что задержался при входе в палату, пропуская санитарок, и до него донеслось лишь общее аханье. Всё, что он видел, – это кто-то пергаментно-жёлтый, то и дело протяжно стонущий, кому отец в один из таких стонов занырнул между губ золотой лжицей с причастием и отёр пол-лица алым платом. Уже в машине Лука узнал, что, оказывается, отец и умирающий обменялись пасхальными паролями.

– Ну может, ты просто не расслышал? – бабушка взяла кусок пирога, медленным движением подвинула к Луке и погладила его по рукаву украдкой, задевающим перебором пальцев. – Ты не услышал, а другие услышали…

Лука посмотрел на её руку, с удивлением и страхом обнаруживая, какая она у неё маленькая и морщинистая.

Он сильно сжал ложку между пальцами:

– Опять вы?.. На Лесю, на бабушку, теперь на меня… Глаголете про любовь, а сами всех ненавидите!

Почему-то это гулкое, как удар колокола, «глаголете» показалось ему больнее и вернее.

Он зачерпнул багровую гущу и шумно заглотил, вжимая голову в плечи и ужасаясь себе.

Он никогда прежде так с ними не говорил.

Под общее молчание он опустошил ещё одну ложку, как бы заслоняясь от них своим быстрым хлюпаньем.

– А кто такая Леся? – спросила бабушка.

– Я ж тебе рассказывала, – забормотала мама. – Это с ней…

– Влюбился, – растроганно поняла бабушка. – Вот, значит, откуда отчаянное такое состояние. Всё из-за любви… – и она засмеялась слабым смехом, как бы выпрашивая у всех милости для внука.

– Любовь, – батюшка сделал паузу, – любовь не бесчинствует, не ищет своего, – он смотрел мимо всех через окно, словно читая невидимую книгу. Там, верхом на ветке старой яблони, всё ещё держалась Чича, – не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине… Всё покрывает…

Лука почувствовал, что отец, как опытный гипнотизёр, расслабляет его волю, уводит его пустынными тропками грёз, чтобы не дать вырваться из подчинения. Забалтывает!

Лука, как для клятвы, положил ладонь плашмя на клеёнку:

– Вы держите меня здесь против моей воли.

– А меня ты разве видеть не рад?

– Рад, – вопреки сказанному его взгляд на бабушку выразил тоску, – но не в этом дело… Они меня увезли. От школы, от друзей. Даже не спросили, хочу или нет.

– Как будто у тебя много друзей, – Тимоша заносчиво подкинул подбородок.

– Во-первых, у меня друзья есть. Во-вторых, если их мало, то это… Тоже из-за них!

Восклицательный знак прозвучал как всхлип, и Лука замолчал, потому что подло защипало глаза.

– Ты ещё пожалуйся… в ювеналку… – отец шутливо погрозил ему пальцем. – Представляете, – обратился он к бабушке, – что мне рассказал наш друг, который служит под Ниццей. Его сын позвонил в опеку, так, мол, и так: заставляют ходить в церковь. И приехали из этих органов. Взяли с родителей расписку, что не будут принуждать Богу молиться.

Бабушка, сочувственно улыбнувшись, вскочила и начала собирать тарелки, помещая одну в другую и укладывая их в раковину, где оттаивала куриная печень для Чичи.

– Это какой сын? – саркастично спросил Лука. – Серж, что ли?

– Младший. Поль.

– Павлик Морозов! – Надя присвистнула.

– Старший-то, Сергий, священник на рю Дарю. – Матушка придержала тарелку: – Мам, не надо мыть, мне можно в эту, – и продолжила тем же тоном: – Вот она, Европа, отрёкшаяся от Христа. Я слышала другой случай: в Бельгии какой-то мальчик жаловался, что его мучают религией. Приехала служба, его забрали и поселили у сорокалетней женщины, которая в итоге, извините, стала с ним…

Батюшка, высунув кончик языка, заперебирал губами, мгновенно пересохшими от той жути, которую он услышал.

– Вы про такую любовь, Наталья Фёдоровна? – спросила Надя.

– Да что вы, он чистый мальчик, – бабушка уже шуровала у плиты, и будто в подтверждение возмущённо зашипели переворачиваемые котлеты.

– Чистый?! – захихикал Тимоша. – Ты его ногти видела?

– Зря вы на него накинулись. Это правда плохо, когда на одного все, – куриная котлета шмякнулась в розово-мокрую мамину тарелку. Следом бабушка отправила со сковороды несколько слипшихся вермишелин.

– Наш христианский долг – называть вещи своими именами! – отец Андрей нетерпеливо тряхнул головой.

– Наталья Фёдоровна, мы и так знаем, что вы своего внучка всегда и во всём оправдаете, – насмешливо процедила Надя, – даже был бы он насильник или убийца.

Лука увидел, как за окном Чича вся подобралась и скакнула с ветки – пёстрым диким промельком. Ветка закачалась, старая и пустая.

– Не смей с ней так говорить! – крикнул он в Надино личико. – Это не твоя семья! – ноги сами подняли его из-за стола.

– Ты что?.. – испуганный голос бабушки.

Лука хлопнул дверью в прихожей и, не снимая тапок, прыгнул с крыльца в сад.

В саду разогретый воздух нетерпеливо подрагивал в ожидании настоящей весны. От соседей тянуло дымком.

Он подошёл к калитке, желая дальше, но требовался ключ, висевший на гвоздике на кухне. Лука стал вышагивать по тесному двору: пятнадцать шагов от забора до берёзы – и обратно.

– Физкульт-привет! – отец шёл к нему, размахивая новенькими скандинавскими палками.

Луку не обманула эта напускная приветливость: он ждал продолжения.

Отец надвигался, Лука шагнул назад и прислонился плечом к берёзе, чувствуя убыстрение сердца.

– Лука…

– Что?

Хотелось не сдаваться, а наоборот, его обозлить.

За стёклами очков вспыхнули искорки:

– Попроси у Нади прощения.

– Не хочу.

Лука боялся приступа папиного гнева, которого одновременно ждал с болезненным наслаждением.

– Она столько для нас делает…

– Она тут не хозяйка, – Лука расчётливо отмерял фразы. – Она мне никто. Пускай не лезет в мои дела.

По папиному лицу пробежала грозовая судорога, видно было, как он с трудом сдерживается.

Лука внимательно разглядывал берёзу: она была покрыта толстыми островками вспученной коры, на одном из которых торчала веточка с парочкой тонких листиков. К стволу на земле была приставлена трёхлитровая банка – Надя расколупала дерево в пустой надежде на сок.

– Ни к кому из моих друзей родители в душу так не лезут!

– Что они знают о душе…

Лука подцепил мглистую бересту и стал обрывать клочок за клочком.

– С нас спрос другой… – папа вздохнул. – Не забывай: мне за тебя отвечать на Страшном Суде!

– И что? – дерзко сказал Лука.

– Как что?

– Как-нибудь ответишь! – сказал он с ещё большим вызовом. – Отвяжитесь все от меня…

– Ах ты! – свирепея, папа всегда давился словами.

Он скрестил остроконечные палки и нацелил эту рогатину на сына.

Лука отступал по чёрной земле и первой травке, ощущая блеск своих глаз и румянец на щеках.

Пробежал огородом, заскочил в дом, заперся у себя, сел на кровать, зная, что отец скоро остынет, начнёт мириться, и, конечно, придётся тоже.

Снизу донеслось мамино догадливое: «У вас опять что-то?»

Тяжёлые шаги по лестнице, дёрганье дверной ручки. Ещё одна попытка. Ждущее молчание. Удаляющийся шаг.

На следующее утро после садовой ссоры Луку разбудил Тимоша, тряся за плечо: папа зовёт рыбачить.

Лука знал куда: водохранилище находилось неподалёку. Летом он ждал этой поездки как праздника – собирать мусор и выискивать осколки, чтобы люди не порезались, разглаживать складки пледа, забегать по песочку в мелкую и прозрачную воду, которая резко становилась прохладной и глубокой; взбираться по крутому склону, правой рукой цепляясь за траву, левой отгоняя слепней; приплясывать на одной ноге, грызть огурец и, хрустя им, угадывать языком, где соль, где песчинки, следить непросохшими глазами за удалявшимся теплоходом и с тайным упоением внимать печалившему родителей близкому веселью чужого мира: брань, визг, музыка… Однажды знойным летом там возле туристических палаток бухала мужская компания, снова и снова на полную мощь заводившая песню с возмутительными словами: «И молодая не узнает, какой у парня был конец…» – Луке было неловко из-за того, что это слышит папа – потом кто-то объяснил: вчера их товарищ утонул здесь, и так поминают.

Сейчас, когда земля только прогревалась, людей отдыхало ещё мало, и главным занятием была рыбалка, странное священнодейство, ритуал, в котором папа обращался с рыбами по-особому, каждый раз выражаясь элегантно: “Catch and release”.

Папа ловил с малых лет – в любом путешествии, будь это север или юг, он узнавал, есть ли поблизости православный храм, а затем интересовался, где можно порыбачить. Увлечение передалось ему от отца, который, взяв отпуск на биофаке, вёз его на Дон: они селились в палатке на диком берегу и удили с утра до ночи. Приняв сан, папа подзавязал с этой страстью. Всё же летом он постоянно наведывался к воде, но всегда отпускал добычу обратно, чтобы, как он объяснял, не губить ничью, даже рыбью, душу. Он щадил и червяков, вместо них накалывая хлебный мякиш. Как только сыновья научились ходить, он стал брать их на рыбалку, хотя поначалу у Луки крючок цеплялся за воротник, опутывая леской, а Тимоша пару раз падал в воду. Вместе с батюшкой удила Надя, охотно и удачливо, в пику матушке, которая не рыбачила.

Лука относился к рыбалке спокойно, без азарта, может быть, из-за этой дурацкой незавершённости, в чём видел какое-то издевательство и над собой, и над уловом, но ему нравилось приезжать к воде.

Водохранилище манило и сейчас, но, представив двадцать минут с ними со всеми в одной машине, он закрыл глаза и пробубнил:

– Я сплю.

Бабушка осталась дома, сказав, что ей нездоровится, – знакомый сюжет. Она накормила Луку сытным поздним завтраком, и он вернулся наверх.

Здесь, на узком, затемнённом пространстве, было много входов – в кабинет отца и в соседствующие комнаты: Нади и Луки, и железная лестница к потолочному люку – лаз на чердак в домашнюю церковь.

Из приоткрытой Надиной комнаты рассеянно струился солнечный луч. Лука осторожно потянул на себя дверь, которая ехидно скрипнула, словно подражая обитательнице этой светёлки.

Он встал посреди самой светлой во всём доме комнаты.

Что он тут забыл? Что хотел, то и забыл. Он в своём доме имел право быть где угодно.

Но при этом он затаил дыхание и прислушивался, чтобы выскользнуть вон, если под бабушкой заскрипят ступени.

Пахло затхло и сладковато, девичьими непорочными тряпочками и нежными благовониями. Угол был завешан иконами, под которыми на деревянных полочках теснились пластмассовые и стеклянные флакончики с елеем, миром, лампадным маслом, святой водицей. Рядом у окна чернело закрытой крышкой электропианино. На столе под накинутым малиновым ковриком с вышитой белой древнехристианской рыбиной громоздился компьютер – Надя часто набивала батюшкины проповеди и храмовые документы. У окна сочно зеленели растения. На их первобытных листьях, широких, упругих, дырчатых, восседали игрушки. Надя окружила себя плюшевыми сторожами – енотом, бобром, попугаем, зайцем, наверное, напоминавшими ей о детстве, чистоте которого она хранила верность.

Диван был сложен и застелен покрывалом. Но сверху валялась, да, именно валялась, опрокинутая набок, брошенная впопыхах Надина кожаная коричневая сумочка со змеившимся ремешком, как-то бесстыже широко открытая. Лука припал на одно колено. Из недр сумочки пахнуло клубничным блеском для губ и сокровенными тайнами. Он заглянул и пошарил: скомканные чулки телесного цвета, упаковка бумажных салфеток, розовая заколка и чёрный блокнот, из которого маняще высовывался листок с крестиком, красиво выведенным сверху синими чернилами.

Лука прислушался – у бабушки на кухне болтало радио – и дрожащими руками открыл блокнот.

Аккуратный почерк отличницы, ровные буквы, узорчато и просто связанные – узелок к узелку… Он проглотил этот текст в два взгляда и затем, слыша только, как мощно ухает сердце, перечитал, шевеля губами.

Похоже, начало ещё не отданного письма. А может, и всё оно. Или его черновик. Без подписи. Но ясно, что писала Надя.

«Безпечно», – усмехнулся Лука. Многие верующие боятся приставки «бес» и меняют её, дабы не накликать нечистого. Но взволновало Луку, конечно, совсем не это. Краем уха следя за посторонними звуками, он перечитывал одно слово – «скверны» – как оно невинно и вместе с тем опытно выведено! – безумея и тяжелея жестоким вожделением к полусвятой деве, годившейся ему в старшие сёстры.

Лука поднялся с колена и бесшумно покинул светёлку. Зашёл к себе в комнату, придавил дверь, запер замок на два оборота, подёргал ручку, убеждаясь, что закрыт, и бросился животом на кровать поверх одеяла.

Он лежал, дыша в это стёганое одеяло, а перед глазами танцевали точёные лёгкие письмена стыдной исповеди. «Это случилось снова…»

Он перевернулся на спину, извлёк из штанов телефон и попробовал открыть поисковик. Интернет никак не подключался, вращаясь колёсиком загрузки, но Лука готов был ждать и напряжённо смотреть на это крутящееся колёсико, испытывая жажду, отменявшую всё святое.

С третьей попытки гугл загрузился.

И тогда Лука вбил в пустую полоску поиска всего два слова, по привычке сделав первую букву прописной:

Бога нет

Он стал снова ждать, надеясь, что сейчас выпадет пёстрая колода сайтов, которые откроют ужасную правду, подтвердят всё то, что он и так давно знал, подозревал, пытался выразить, но, будь проклята дача, колёсико вновь крутилось и вязло в здешних болотах.

Лука вспомнил, что вне дома сигнал ловится лучше, подошёл к открытому окну с прорванной сеткой и, расширив брешь, вытянул руку с телефоном.

Сквозь мелкие дырочки сетки он увидел: дисплей постепенно заполняется красками – подался вперёд, крутя телефоном по воздуху, сшиб плечом со стены иконку и, услышав её деревянный стук, чуть не разжал пальцы.

Он положил мобильник на подоконник.

Поднял Николу Угодника с пыльного пола, подул на него, как на ушибленного малыша, чмокнул и повесил на гвоздик.

Сел на край кровати, поднёс телефон к лицу. Выбирать было из чего…

Большим пальцем он прокрутил найденное до конца страницы: «Как доказать, что Бога нет (с иллюстрациями)», «5 причин почему бога нет», «Топ 10 доказательств отсутствия бога», «Как отвечать на аргументы верующих».

Он скользил глазами по этим запретным названиям, видя, что рядом с сайтами атеистов, состязаясь и опровергая, толкаются сайты верующих: «Если Бога нет – чему тут радоваться?», «10 учёных, которые доказали, что Бог существует» и «С нами Бог!».

Как будто два отряда сошлись и перемешались в рукопашной, одновременно яростно вопя о наличии и отсутствии Высшего Командира.

Лука решил начать с «топ 10 доказательств». Нажал на ссылку, мобильник задумался, закрутилось лукавое колёсико, и всё вообще слетело: «Не удаётся открыть страницу».

Он выругался про себя, опять впечатывая палец в экранчик, и сразу вспомнил, что матерная брань – это молитва дьяволу. Очевидно, дьявол поспешил на помощь, потому что на сей раз сайт загрузился немедленно.

«Его никто не видел», «Сотворение мира богом противоречит научным данным», «Богов слишком много»…

Лука принялся за чтение. Он читал внимательно, ожидая откровения, какого-то антипастырского наставления, в свете которого разрешатся все сомнения и догадки. Чтобы можно было хлопнуть себя по лбу: «Да! Как точно!..»

Пока то, что он читал, совпадало с его мыслями, но было выражено проще и резче. Он тоже недоумевал, зачем истово следовать одной вере, если в мире много разных вер. Для чего изо дня в день упорно повторять странные истории, так похожие на сказки, и этим сказкам подчинять свою жизнь.

«Вера в бога делает людей несчастными и слабыми, – прочитал он и хмыкнул одобрительно. – Верующие надеются на жизнь после смерти и остаются в дураках. Сколько раз тебе помогал бог? Как часто просил ты, а в ответ ничего? Церковники всё врут – никакого бога нет».

Он с горьким наслаждением подумал, что это чтение – месть родителям. Для них такое святотатство – хуже порно. Каждая фраза полностью отрицала то, что было им дорого, ту жизнь, в которую они его родили и в которой растили.

«Почему на тебя сыплются беды, хотя ты не грешишь? Религия придумана, чтобы заставить подчиняться властям и богатым людям…»

Лука поймал себя на том, что морщится. Всё-таки было что-то сомнительное, слишком примитивное в этой прокламации.

«Церковь – место обмена денег на обман».

Он отвёл глаза от телефона и посмотрел на иконку, висевшую чуть косо. Лука как будто со стороны наблюдал, как обижают родителей. И это не было приятно.

Он снова взглянул на экранчик, но там была белизна. Сайт пропал, слинял… Капризная дачная связь. «Не удаётся открыть страницу».

Лука взял из шкафа второй том пособия по русской литературе с вдохновенным Блоком на розово-лиловой обложке. Первый том с портретом Пушкина он уже прочитал. Вместе на филфаковском сленге репетитора эти тома из-за тёзок-героев назывались «Шурики».

Лёжа животом на одеяле, он стал читать.

Он вроде бы и вникал, и многое уже было знакомо, но мыслями петлял далеко.

Он дошёл до сорок третьей страницы, когда услышал вернувшихся с водохранилища.

– Тебя зовут ужинать! – Тимоша заколотил в дверь.

– Я не голоден!

В комнату рвалась бабушка: «Вредно весь день не есть», – но и ей отказал.

Он слышал, как после ужина все разбрелись.

Дождавшись, пока они войдут в свои комнаты, спустился в туалет.

На выходе из туалета столкнулся с Надей: она посторонилась, глядя мимо. Зелёное полотенце через плечо.

Лука проследовал на кухню, выискивая, чем поживиться. Посреди стола в корзинке лежал нарезанный домашний хлеб – Надя на даче пекла каждый день. Лука открыл холодильник, облепленный магнитиками святых мест, выхватил коробочку «Сербской брынзы» и сделал бутерброд. Съев, налил в чашку тёплой воды из чайника, взял ещё один ломоть хлеба и, обмакивая, принялся за него. В чашке плавали разбухшие крохи, Лука взглянул на них с нежностью и залпом допил.

Из ванной донеслось звяканье и шипение душа. Чистюля Надя подолгу мылась каждый вечер.

Вальсируя на цыпочках, он ступил на расшатанную кафельную плитку возле входа в ванную. Рассохшаяся дверь зияла длинными трещинами. Самая широкая пробоина была у пола. Лука галантно припал на колено – плитка предательски скрипнула – и заглянул в расщелину.

Он не понимал, что видит, но дух захватило от страсти и ужаса. Ноздри защекотал терпкий запах эвкалипта.

Глаз никак не мог освоиться среди углов и кусков, загадочных и размытых, как на авангардном полотне, но Лука чувствовал, как сам, целиком, от возбуждения превращается в нелепую абстрактную фигуру, в эту длинную и извилистую щель.

Одновременно он понимал, что дико рискует, и чутко прислушивался к дому. Его в любой момент могли застигнуть: мама, бабушка, брат, отец…

Понаблюдав минуту, Лука сообразил, что перед ним худосочный зад под упругой тканью чёрной юбки, оттопыренный вверх, ибо его владелица нагнулась.

Он услышал, как она то и дело хмыкает, словно пробуя голос, прежде чем заговорить или запеть.

Что она делала?

Он поднимался с пола, глазом ведя по другим щелям. Он даже прищурился, чтобы видеть лучше, пока не различил голую мокрую белую спинку с острыми позвонками и медовые волосы, спадающие со склонённой над ванной головы.

Вероятно, она вымылась по пояс и теперь занималась головой. Но почему она не сняла суровую монашью юбку? Как будто у неё там русалочий хвост…

«Наверное, у неё месячные, – предположил Лука. – И она не хочет осквернять ванну батюшки. А может, она боится себя между ног и борется с собой так, моясь только сверху?»

Разочарованный, он всё же не отходил, карауля момент, когда она выпрямится и обернётся, чтобы хотя бы увидеть груди. Надя вдруг выключила воду и так резко обернулась, что Лука отпрянул, не успев ничего разглядеть, и на цыпочках пронёсся наверх.

Только в комнате он вспомнил о Лесе.

Он не чувствовал вины перед ней.

Лука потянулся к пособию и оставил лежать вверх розово-лиловой обложкой. Взял телефон. Никто не позвонил, никто не написал. Он открыл переписку с Лесей и стал перечитывать.

Какое странное ощущение видеть все эти «Лук» и «Лю», «зай» и «милый»… Вертишь эти слова перед глазами, и кажется, всё, как и прежде, это всё сейчас. О! Аудио-вацап. Двенадцатое февраля. Он нажал, медленно загрузилось. Несколько секунд шорохов и молчания, и потом задорный, весёлый голосок, прерывистый, как будто она бежит или плывёт:

– Лук, скажи Кате, что я буду через час, у неё мобильник не отвечает, и принесу легинсы, как обещала. Целую!

И всё. Лука тупо переслушал сообщение четыре раза.

За стеной раздавался костяной стук, страстный и злой. Это Надя, как всегда перед сном, играла в наушниках на электропианино.

Лука принялся затворничать у себя, читал учебник и делал выписки, избегая встреч со всеми, а если ел за общим столом – ни с кем не разговаривал.

С ним произошло нечто новое, от чего он чувствовал облегчение, как при избавлении от невроза, – он перестал молиться.

Раньше Лука молился каждый день, естественно и просто – перед сном и пробудившись, перед едой и после еды, даже в школьной столовой, где втихаря микроскопически крестился, как будто ловил насекомое в области солнечного сплетения.

А теперь – перестал.

Несколько дней спустя пришлось сойти на кухню: приехал отец Дамиан, он же Демьян, папин друг, редко их навещавший по причине забот и отдалённости своего житья.

Высокий, мощный, он был в сером подряснике, с окладистой, полностью белой бородой.

Благословив, крепко сжал, задержав, руку:

– Когда в поход идём?

Лука знал, что этот священник, бывший пожарный, обитает в таинственном Забайкалье, где обзавёлся множеством своих и приёмных детей. Он всё время снаряжал экспедиции в тайгу, по заброшенным деревням, вёз туда продукты, лекарства, одежду, каждый раз с приключениями, едва не кончавшимися гибелью, – то моторка перевернётся, то вездеход провалится под лёд, то снегом занесёт на перевале – что его только раззадоривало. Папа и мама любили отца Демьяна и восхищались им.

Рассказы его были интересные, весёлые и жуткие, он привозил их примерно раз в год, как гостинцы.

Лука предвкушал эти истории, но сейчас не готов был сидеть со всеми.

Отец Демьян освободился от подрясника – Тимоша подхватил его на руки и повесил в прихожей – и остался в рубашке с короткими рукавами и летних брюках.

Из разношенного облезло-рыжего портфеля, которым он явно дорожил, вытащил пластиковую бутыль:

– Живое пиво. Мои сварили! – и начал доставать одну за другой сухих рыбёшек с одинаково отверстыми ртами.

Мама выставила кружки, бабушка принесла и постелила на стол газету, которую папа окинул быстрым цензорским взглядом.

Лука обожал такую рыбку и хорошо умел её чистить, но, поборов себя и завидуя усевшемуся за стол Тимоше, вышмыгнул с кухни и взбежал по лестнице, где опустился на верхнюю ступеньку.

Его никто не хватился, это было немножко обидно, но уже неважно.

Он прислушивался: отец Демьян рассказывал о выросших детях, которые вели с ним большое хозяйство и сопровождали в походах.

– Слыхали, Арсюха мой нынче тоже поп, только камчатский. Его недавно чуть медведь не задрал…

Лука напряг слух, проклиная общий шум из расспросов и оханий, но священник ничего не говорил, то ли делал большой глоток, то ли лущил лещика, наконец до Луки донеслось бодрое:

– Идёт по тайге, навстречу мишка, ну всё, думает, капут, придётся себя отпеть… И как запоёт: «Со святыми упокой…» Медведь дёру дал… – Рассказчик прервался, смеясь со всеми, и продолжил: – У него голос тонкий такой, петь совсем не умеет.

– Будете сыр? Маслины? – вмешалась бабушка, и опытный Лука догадался: не дожидаясь ответа, она кидает еду ему в тарелку.

Отец Демьян принялся рассказывать о храме, который достроил на холме над какой-то деревней.

– Это своего рода маяк. Река петлистая, вправо-влево, вправо-влево, за двести километров так измотаешься, иногда проскочишь. А сейчас на таком месте стоит, что купол обязательно пыхнет, как будто кричит: «Куда поехал? Заворачивай быстрее!»

Лука, тихо покачиваясь под этот неиссякающий голос, подумал, как мало он обращает внимания на то, что было удивительно, диковинно для мирских людей, а для него естественно и привычно, и хорошо бы научиться смотреть на всё со стороны, запоминать и записывать детали.

А может, правда попроситься к отцу Демьяну на край света? Может, тогда всё встанет на свои места.

Он ощупывал поверхность перил и, выдвинув тапки вперёд, зависнув мысками над лестницей, слушал очередную историю, на этот раз о посёлке охотников.

– Там все язычники, шаманисты… Мужики в лес ушли на охоту, вокруг бабы одни. Покрестил я их, а они просят: «Возвращайся, скоро осень, мужей наших покрести». Те, когда выйдут с охоты, сразу запивают. Говорю: «Крестить буду только трезвых». Я торопился, река дальше звала, обещал через неделю вернуться. Захворал, задержался и оказался там через два месяца. «Ну как вы тут?» – «Никто не пьёт, тебя ждут». Все чистые, кроткие, как подменили. Даже бабы на своих дивятся. Я мужикам этим сказал: «Вы ещё до крещения за Христа претерпели».

– Потом запили? – подколола Надя.

– А какие у них радости? – громко ответил отец Демьян. – Да и у нас другие, что ли? – молодцеватый смех.

– Я считаю, что крестить можно только сознательно принявших святую Церковь, – строго начал отец Андрей. – Я часто отказываю тем…

– Это твои московские штучки, – перебил гость. Лука услышал стук бутыли, водружаемой на стол, очевидно, извлечённой из того же портфеля. – Первач, славная вещь. Давайте по рюмочке. У нас на подворье – сухой закон, ни-ни. Хоть у вас оторвусь!

– Нет, ну что вы, – отказалась мама и кокетливо попросила: – Вы мне лучше ещё рыбки отщипните. Если можно, спинку.

– А я выпью, – вызвалась Надя.

– Я вам грибков открою солёненьких, – в голосе никогда не пьющей бабушки послышалось довольство земными радостями.

Повисла пауза, полная бульканья, звяканья, чавканья, негромких невнятных слов, папиного кашля, и вновь прорезался бодрый голос отца Демьяна:

– Я всегда объявляю: помощь для всех, верующих, иноверующих, неверующих, некрещёных…

Он стал вспоминать, что его храм грабили пять раз, выносили утварь, срывали иконы, а он вешал новые.

– Я в ту ночь вышел с ружьём. Хожу, слышу: шаги. Спрятался за берёзками. Трое к дверям подходят, начали выламывать, целюсь и думаю: «Не прибить бы». Сразу за штат… «Стоять!» – и пальнул в небо. Двое убежали, один упал. Навожу ствол, тут Димка мой прибежал, поднял этого, заломил руку: «Надо в полицию звонить». Я говорю: «Не надо». К себе отвёл, сели, до утра говорили, под конец плачет: «Прости, прости…» А потом подхожу к церкви – пока я его вразумлял, другие вернулись. Дверь не взломали, но стёкла побили.

– Добрый ты, отец Демьян, – протянул отец Андрей как бы в сомнении. – Но иногда от нашей доброты бес только наглеет.

– А помните, – Надин звонкий голос зазвучал жёстко, – иные пастыри предлагали блинами угостить тех блудных девок после того, что они в храме устроили.

– Что за история? – оживился гость.

– Отец Демьян, ты на Луне живёшь? – изумился отец Андрей. – Плясуньи… Кощунницы… Не хочу даже называть их…

– А-а, эти…

Лука кривился на своей ступеньке: в храме и дома говорили одно, негодующее, в школе не понимали, что они такого сделали, за что их посадили, он тогда был поменьше и помалкивал.

Отец, поначалу отнёсшийся к новости равнодушно, по мере того как разрастался скандал и в него втягивалась Церковь, судил о произошедшем всё злее, будто подавляя в себе сомнения, и объяснял, что танцевавшие на солее девицы тяжело оскорбили Бога и Богоматерь, а прощать следует только личных обидчиков.

Лука не раз спрашивал себя: а что если вломятся к ним в храм и устроят подобное шоу? Могут легко – самый центр, от храма Христа Спасителя совсем близко. Наверняка их скрутят и хорошенько наваляют.

На службах стоял казак, который иногда по дружбе снимал и показывал ребятам нагайку-пояс: тёмно-бурая кожа и деревянная рукоять в виде волчьей головы.

Лука вспомнил Надин пискляво-монотонный голосок – один, два… тринадцать… – во время папиных утренних гимнастических упражнений. Так же она бы считала число ударов.

Он отшелушил ветхий лоскуток краски, затем потянул за щепочку, которая упрямилась и не хотела отделяться, но он был упрямее. Оторвав, подумал, что она похожа на кусочек вяленой рыбы.

На кухне пили, спорили, отец Демьян спрашивал, что делать с ересью, охватившей и не отпускавшей народ: штрихкоды, число Зверя, которое зашифровано в каждом ИНН.

– Само по себе число не имеет силы, – объяснял папа. – Если в Библии есть страница шестьсот шестьдесят шесть, не вырывать же.

– А есть такая? – с любопытством спросил Тимоша.

– Смотря каким шрифтом печатать, – гость отозвался осипшим смехом.

– Обо всей этой ереси хорошая проповедь была у отца Дмитрия Смирнова. Надя может принести, – предложил папа.

– Сходить, батюшка?

– Давай!

Прежде чем она шагнула на первую ступеньку, Лука вскочил с последней и скрылся в комнате.

Он слышал, как они продолжают выпивать, как собирается отец Демьян, которого безуспешно уговаривают задержаться с ночёвкой, и радовался, что не зовут прощаться, но едва за окном хлопнула калитка – в дверь комнаты уверенно застучали.

Папа пил мало, по праздникам пропускал на трапезе бокал-другой, только несколько раз Лука видел его по-настоящему захмелевшим: он всё время расплывался в улыбке и весь становился каким-то текучим.

Вот и сейчас, когда раздался стук, сквозь дверь можно было угадать эту улыбку, и нельзя было не открыть.

Лука попробовал увернуться, даже слабо толкнул вошедшего, тот засмеялся, привалился, потрепал по волосам, лобызнул в макушку, обдавая спиртовым дыханием.

Лука понял, что сдаётся, ненавидя себя за это, но победителя почему-то жалея и наперёд зная, что тот скажет.

– Не обижайся на меня, – папа вяло ворочал языком. – Мне хочется дать тебе самое дорогое… Я бы всё дал… чтобы мой сын… открыл глубину жизни…

Он говорил знакомые слова, но с подкупающей теплотой, ласково, и Лука растерянно внимал, не в силах противиться, так что, когда прозвучало мягкое: «Попроси у Нади прощения», ничего не осталось как выдавить: «Хорошо».

Папа отлепился и уже от двери медленно осенил его нескладными пальцами – благословение странно продолжило улыбку – и удалился к себе отдыхать.

Лука выбрался под темневшее небо, сел на садовые качели и стал поскрипывать, закрыв глаза.

Однажды в Москве папа перебрал коньяка с дьяконом из Новодевичьего, а после лихорадочно рылся в телефоне и, позвонив какому-то, как понял Лука, товарищу студенческих архитектурных времён, спрашивал про смысл жизни. Лука слышал хамоватый смешок из трубки и обижался за отца, показывая, что пора прекращать разговор, чувствуя себя библейским праведным сыном, желающим прикрыть наготу родителя. В другой раз папа подвыпил на именины, и совсем ещё крошечный Тимоша с ложечки кормил его мёдом.

Сам Лука возрос на красных реках церковного вина и с детства обожал «теплоту».

Лет с восьми он мастерил запивку после причастия. Он изготавливал её в алтаре за столиком: латунный ковшик, горка мелко нарезанного хлеба, и он детской рукой льёт из тяжёлого электрического чайника, а следом из бутыли. Вьётся, вплетаясь в золото, тёмная лента кагора…

Как делать запивку, показал светлый, почти прозрачный алтарник Сева из Зарайска (маленькому Луке казалось, что это какой-то город ангелов). Блаженно смаргивая, он смотрел, как мальчик паки и паки, снова и снова опустошает ковшик, явно переживал и хотел остановить, но сдерживался. Пусть выпьет во славу Божью. А у отца не было времени приглядывать.

Иногда Лука только слегка разбавлял вино горячей водой и выпивал залпом, до солнечного зайчика донца. Голова чуть гудела, как от лихого взлёта.

Зато за Тимошей он следил в оба, чтобы тот не повторял ошибок его детства.

Лука резче качнул качелями, открыл глаза и вздрогнул: брат стоял перед ним в сумерках.

– Ты чего?

– Хочешь? – Тимоша протягивал газетный кулёк, из которого торчала рыбья голова.

Размеренность дачной жизни нарушило прибытие ещё одного гостя.

Отец Андрей, проснувшись, увидел неотвеченный звонок отца Авеля. Выяснилось, он уже бродит за забором – ему давали адрес, но больше из вежливости, и то, что он приехал без предупреждения, застало врасплох.

Монах сразу попросил хозяина об исповеди, и, взобравшись по узкой лесенке, они уединились на чердаке.

В солнечное время крыша быстро нагревалась, и находиться здесь можно было только утром или поздно вечером. Зимой же отец Андрей, если и служил, то поставив несколько обогревателей.

Вокруг остро пахло ладаном, потому что дым насквозь пропитал своды и стены и с каждой минутой становилось жарче.

Алтарь был закрыт лиловыми тканями, которые крепились на доски, обклеенные бумажными иконками. Эти завесы светились из-за солнца, бившего в слуховое окошко, и сквозь них можно было разглядеть неровный семисвечник – берёзовые бруски с налепленными сверху свечками, сейчас, конечно, не горевшими.

Отец Андрей зажёг под крышей большую лампу. Её заслоняла, свисая, жёлтая тряпица, которая оранжево засияла.

Из благоуханной полумглы проступали массивные стропила и узкий аналой.

– А чем ты заправляешь лампадки? – спросил отец Авель, вглядываясь в расставленные на низком столике бутылочки и небольшую белую канистру.

Отец Андрей задумался, словно это был вопрос из области схоластики.

– Подсолнечным маслом хорошо, но не всякое горит. «Золотая семечка» горит и «Олейна». Другие не будут гореть. У меня тут есть и парафиновое, греческое. За ним глаз да глаз.

– У тебя же всё… – понятливо кивнул отец Авель. – Искры достаточно, – и запрокинул голову к деревянному кресту, прикреплённому к перекладине под коньком. – Неплохо ты, отче, устроился. Правильная крыша…

– У деда моего был такой же храм. На Клязьме. Там и взяли. Это, можно сказать, о нём в память, – рассказывая о чердаке, отец Андрей всегда чувствовал особое удовольствие. – Тут у меня кое-что дедово, из одеяний его – всё, что осталось. Отец мой, к сожалению, был далёк от Бога, так что, выходит, батюшки у нас через поколение. Видимо, и мне надо внуков дожидаться.

– Да ладно… – отец Авель легонько хлопнул его по плечу. – Лука твой ещё будет отличным попом!

Отец Андрей грустно усмехнулся.

– Лука… Всегда был светлым мальчиком, а теперь… Совсем одичал.

– Придёт время – образумится. Поговорю ещё раз, если позволишь.

– Попробуй.

– Все мы во грехе, – отец Авель заговорил совсем тихо. – Самому очиститься надо. Отче, благословишь?

Отец Андрей шагнул к стене, снял с гвоздя и накинул на себя дряхлую епитрахиль с торчащими в стороны, чуть завивающимися золотыми нитями.

Монах низко опустил голову и забормотал:

– …объядением, пиянством, тайноядением, неправдоглаголанием, скверноприбытчеством, мшелоимством, ревнованием, завистию…

Он прервался, приподняв голову:

– Но главные грехи мои: гнев, памятозлобие, ненависть…

Замолчал, напряжённо и полупреклонённо держа голову.

– И ещё у меня одна беда.

Отец Андрей наклонился ближе. От отца Авеля пахло потом и почему-то хозяйственным мылом.

– Блудный бес. Я ж человек монастырский, непривычный, а у вас в приходе столько женщин. Как с этим быть?

Отец Андрей выждал паузу и посоветовал:

– Молись святому Христофору.

– А? – отец Авель скосил глаз.

– Его женщины искушали, – подсказал отец Андрей. – Дабы избежать соблазна, он вымолил у Бога пёсью голову.

– А у тебя есть пёсья голова? – спросил отец Авель чуть лукаво.

– Иногда приходится надевать, – ответил отец Андрей серьёзно.

– В любви признаются?

– Всякое бывало.

Отец Авель протяжно вздохнул:

– Мне в нашем монастыре одна паломница грозилась с собой покончить. Не приведи, Боже.

– И такое, увы, было.

– Было? – отец Авель, повернувшись к нему, смотрел с прищуром.

Отец Андрей выдержал взгляд:

– Я это уже исповедовал.

Сквозь душную тишину стало слышно, как капля пота, сорвавшись у монаха с лица, клюнула аналой.

– И как ты с этим живёшь?

– Трудно…

– Трудно… – отец Авель, казалось, передразнил. – А мне как! Иногда себя хочу убить. Иногда… – он с присвистом втянул воздух, – другого…

– Господи, милосердый, помилуй нас, – прошелестел отец Андрей.

Он ощущал лёгкое недоумение и всё ждал от гостя какого-то греха, заставившего срочно приехать с покаянием. Помыслы не в счёт. Казалось, тот сейчас откроется в чём-то совсем плохом. Что это? Блудное падение? Он не хотел гадать, но ему хотелось помочь, ведь так бывало, он знал по себе, ложный стыд мог мешать в признаниях даже опытному пастырю.

Поэтому он молчал и ждал, наклонившись.

Не дождавшись ничего большего, накрыл собрата епитрахилью.

С облегчением снял её, нагнулся к крышке люка и потянул за кольцо.

Надо было спускаться – солнце превращало чердачную церковь в ад.

Лука сидел на веранде с окнами, открытыми в сад, – между чёрной юбкой Нади и чёрным подрясником гостя.

– Есть какие-то новости от ваших? – мама разливала чай из свежей мяты по фарфоровым чашечкам, которые выставила нарядной стайкой. – Говорили с ними?

– Каждый день говорю.

– Неужели война будет? – у бабушки затрепетало веко. – Я вчера к соседке ходила, программу «Время» смотрела.

– Народ звереет, – отец Авель обвёл всех лучезарным взглядом. – Всего по телевизору не кажут. Знакомому вчера живот вспороли и в речке утопили.

Беспокойные ахи пронеслись над столом. Отец Андрей кашлянул и показал глазами на младшего сына. Отец Авель виновато пожал плечами, взял нож и стал неспешно размазывать черничный джем по хлебу.

– Знаете, что обидно, мы в этом году совсем черемши не ели, – сказала бабушка с той же переживательной интонацией, с какой только что спрашивала о войне. – А она скоро сойдёт. Мальчики, может, порадуете?.. Я бы на обед салат с огурцами сделала.

– Я схожу! – это был Тимоша.

– Окей, – с чуть меньшим энтузиазмом согласился Лука.

– Там есть одна полянка… – начала бабушка.

– Да знаем мы сто лет твою полянку, – Тимоша нетерпеливо задрыгал ногой. – Найдём, конечно.

– Нет, ты мне нужен, – вмешался отец Андрей неожиданно категорично, – мы должны английским позаниматься.

– Ну пап…

Лука перехватил перегляд священников, обмен каким-то безмолвным сигналом.

– Ой, а что у вас с рукой? – спросила бабушка.

– Обет, – монах спокойно пошевелил мизинцем со странным наростом когтя.

– Какой? – заинтересовался Тимоша.

– Не стричь до второго пришествия, – отец Авель насмешливо подмигнул. – Я бы сам в лесок не прочь… – он с тихим хрустом потянулся и обратил взгляд на Луку: – Можно с тобой?

– Пойдёмте.

– Вот и хорошо. В лес одному лучше не ходить, – матушка взболтнула чайничек, проверяя его наполненность. – Мало ли кого можно встретить.

Деревянный дом Артоболевских стоял на неровной изогнутой улице, по другую сторону которой начинался смешанный лес.

Сделав несколько шагов за калитку, мальчик и монах вступили на тёмную землю, засыпанную длинными выцветшими сосновыми иглами, напоминавшими спутанные сети. Поверх валялись свежие, неестественно яркие хвойные веточки.

Где-то в вышине угрожающе и тревожно поскрипывали деревья.

– Ну что, совсем тут закис?

Лука споткнулся о трухлявый пень и, решив, что спутник не увидел его кивок, всё равно промолчал.

Отец Авель попробовал снова:

– Достали тебя?

– Сами видите… – ответил Лука вполоборота.

– Ты думаешь, они тебя заточили, а они думают, что спасают.

– Они… Они мне всю жизнь испортили… Они меня увезли…

– От дивчины?

Лука обернулся:

– Кто вам сказал?

– Земля слухами полнится. Сосна напела.

Луке хотелось поскорее миновать этот зловещий скрип, но монах остановился и запрокинул бороду к неровному овалу ясного неба, в который окунулись верхушки деревьев.

– Ничего, скоро будешь жить как желаешь.

– Ага. Кто мне даст.

– Главное понять, чего ты сам хочешь. Ты ведь почти взрослый.

– Я мечтаю, только не смейтесь… – Лука посмотрел робко, – стать писателем. Но мне не хватает опыта. Кому интересен роман о церковной жизни? А больше я ничего не знаю. У нас в храме есть один писатель, старик, он всегда говорит: надо проездиться. А куда мне ехать и с кем? На днях у папы был священник, про тайгу рассказывал, зовёт в свои края… Но кто меня отпустит?

– Или ко мне едь, – отец Авель весело оскалил клыки. – Вот где жизнь. И смерть. Стремновато небось?

– Вы правда зовёте?

– Если не боишься.

Он подтянул подрясник и завязал узлом сбоку, около колена.

Все эти дачные дни Лука то и дело мечтал о побеге: затемно уйти на станцию, добраться до Москвы и поутру объявиться в школе – но ведь снарядят погоню, да и директриса была с отцом в сговоре, не хотелось выглядеть посмешищем перед классом, перед Лесей… Он даже представлял себя караулящим её на Остоженке у дома, но там охрана запросто сдаст в полицию.

Они вышли на полянку под огромными рогами дубов с жёлто-зелёными серёжками, где смогли наконец-то встать рядом.

Отец Авель заговорил быстро, покоряя сбитое дыхание:

– У меня тоже когда-то любовь была. Не дождалась из армии. Больше такой не будет. Столько времени прошло, а всё равно снится.

Лука нагнулся в стремительном поклоне и поднял дубовый листок.

Этот потемневший лист округлыми зубцами напоминал пушкинский бакенбард с обложки книги для поступающих.

– И ему с женщиной не повезло, – сказал Лука жалостно.

– Кому?

От смуглого листка, поднесённого к носу, сладковато повеяло тленом.

Лука скользнул глазами по бугристой, нежно обросшей весенней земле и воскликнул слышанное от мамы, даже её тоном, женственно-страдающим:

– Ну разве можно так мусорить!

Зелёная жестянка спрайта и красная колы своим наглым цветом бросали вызов всем оттенкам природы. Тут же лежало отбитое горлышко бутылки с забившейся внутрь землёй и затупившимися краями, уже частично обкатанное лесным морем.

– Идём, – подсказал монах, и Лука пошёл дальше.

Он заслонился локтем, протискиваясь сквозь цепкую заросль густого ельника, другой рукой придержав ветку, чтобы она не ударила идущего за ним, и вспомнил, как ещё недавно блуждал среди похожего, только снежного, ночного леса.

В сырой тени возбуждённо звенели ранние комары. Лука спешил к просвету, не разбирая пути, уклоняясь, отбиваясь и жмурясь.

Они вышли на новую поляну, и он вновь остановился, ощущая, что тот кошмарный лес накладывается на черты нынешнего, знакомого с детства, сбивая с толку и запутывая. Лука растерянно огляделся.

Непонятно было, где привычные, разведанные приметы. Куда запрятались две сросшиеся берёзы и мостик над ручьём?

Отец Авель расстегнул подрясник и, сложив, накинул его на плечи, оказавшись в мокрой голубой рубахе и серых тренировочных штанах.

– Как её зовут?

– Леся.

– Олеся?

– Просто Леся.

– Так не бывает. Может, она Александра? Ольга? Елена? Ксения? Может, Елисавета? Вариантов много… В крещении-то как?

– Она не крещёная, – признался Лука. – У неё отец казах.

И, чувствуя потребность в откровенности и то, что его будут слушать без осуждения, он стал рассказывать, как она ему долго нравилась, как он был поражён, когда понял, что нравится ей тоже, как они ходили в кино и просто гуляли, как у них были только поцелуи, а он всё равно вбивал запрос в интернете: «Поцелуй грех» – и видел, что, по крайней мере, об этом спорят и некоторые священники считают, что целоваться до брака можно.

– Лишь бы не поцелуй Иуды, – монах засмеялся.

Лука шёл, шурша и хрустя и рассказывая, что, когда гулял с Лесей по городу, всегда крестился на кресты храмов, она удивлялась этому, а он стеснялся, но всё-таки крестился, как принято у него в семье, потому что каждый раз вспоминал сказанное Христом: кто меня постыдится, того и я… А ещё он бывал у Леси дома и обедал с её родителями, но позвать её к себе и познакомить хоть с кем-то из своих, да просто сказать, что ему нравится девушка и он хотел бы её привести в гости, не мог. Потому что было бы стыдно, перед ней и перед ними. А в итоге получилось ещё хуже.

Они запетляли между ёлок, замшелых у оснований, с торчащими острыми сучками, и смолистыми подтёками.

…Она первый раз пришла к нему, но ничего не было, просто обнимались, ну да, сняла майку, тут все нагрянули из храма, начался скандал, он перепугался и не защитил её, а она ушла, обиделась и заблокировала его. Он бы с ней поговорил и помирился, если бы увидел вживую, но его увезли сюда.

Отец Авель обогнал Луку на призрачной тропке, затерянной среди свежих язычков растений и ржавых опавших серёжек.

– Любой срок кончается…

Его рубашка на спине покрывалась блёклыми солевыми разводами. Он подхватил на ходу обломок ветки, которым стал постукивать по стволам. Под влажным затылком, напирая на ворот рубахи, подрагивала розоватая холка.

– Да, так просто она тебя не простит, тут время нужно, и ты должен поменяться, – он ритмично постукивал и бросал слова через плечо, и Лука почти наступал ему на пятки, стараясь ничего не пропустить. – Надо тебе вырваться, тогда наберёшь новой силы. Вернёшься другим человеком. И её вернёшь. Если всё ещё захочешь…

Он ткнул магическим посохом в преграду. Лежачее дерево смотрело на них всеми своими кривыми сучьями.

– Я не знаю, где она, – сказал Лука.

– Кто?

– Черемша.

– А! Ну что ж ты молчишь? Мы уже десять раз её прошли. Идём, покажу!

Они развернулись, и отец Авель снова зашагал первым.

Он удивил Луку, оказавшись так зорок, что разглядел сквозь кусты эти изящно вывернутые заострённые листья. Их зелень светилась по-праздничному ярко. Вокруг поляны в солнечном союзе с черемшой перламутрово блестели берёзы.

Лука достал из кармана мятый целлофановый пакет. Монах вынул синюю пластмассовую рыбку, дёрнув которую с двух концов, обнажил сталь.

Оба сели на корточки, и отец Авель принялся резать стебли возле их красноватых оснований.

– Нет, ты не один страдаешь, – он смял в кулаке и резким ударом скосил пучок. – В церкви много страдающих. Особенно женщинам тяжело приходится.

Его движения завораживали ожесточённой лихостью, и Лука, не отрывая взгляда от ножа и срезаемой листвы, спросил:

– Почему?

– С ума сводят. Некоторых до смерти. У вас одна даже, по-моему, в окно выкинулась. Слыхал?

– О ком вы?

– Прихожанка ваша.

Лука задумался и сообразил:

– Свечница?

Отец Авель вздрогнул, как будто услышал непристойное слово.

– Помню, – сказал Лука. – Она мне однажды на именины подарила плитку белого шоколада.

Монах с силой воткнул острие в землю.

Синяя рукоятка легонько закачалась между стеблей.

– Разве кто-то виноват? – тихо спросил Лука.

– А разве нет?

– Она же была такой.

– Какой?

Лука зажевал клочок черемши, воскрешая подзабытый весенний вкус.

– Нет, ты говори, – лицо отца Авеля выражало чуткое внимание. – Болящей, хочешь сказать?

– Болящей, – Лука подхватил смягчающее слово.

– Не требуют здравии врача, но болящии. Ты не замечал, что вокруг одни больные? И кривые, и косые, и хромые, у кого сердце, у кого желудок. А мозги… – монах постучал гнутым пальцем по выпуклому лбу. – Церковь, она ж больничка, настоятель вместо главврача, причастие всё равно что лекарство. Помогает многим… А что для доктора главное? Не навреди! Но только не все такие. У нас что в церквях, что в больницах – везде одно и то же. Кто пациенток под наркозом того… Кто последние деньги тянет. Кто залечит. Какою мерой мерите, такой отмерено будет… В моём городе мужик врача зарезал, хирурга. Прям в кабинете. За то, что мать загубил. А как ты хотел? – он не дождался ответа, и, приглушая пыл, снизил голос и опять напомнил: – Не здравии, но болящии… Как говорится, мы в ответе за тех, кого причастили.

Лука понял не всё из того, что услышал, но подумал, что нездоровых вокруг и правда хватает. И, конечно, свечница была из таких.

Он посмотрел на монаха, заслонившись козырьком ладони, чувствуя, что тот ждёт от него чего-то, и почему-то добавил:

– Помню, как она свечки тушила. Двумя пальцами.

Откуда-то затрещала барабанная дробь дятла и так же неожиданно пропала.

– А как она к отцу относилась?

– Хорошо.

– А он к ней?

– Тоже.

– Его вообще прихожанки любят? – отец Авель как-то неприятно подмигнул, и Лука, ощущая неловкость, пробормотал:

– Ага.

– Ага, ага… – передразнил монах. – Ох, чего ты знаешь… – он вновь подмигнул и пошлёпал ладонью по кулаку.

Лука опешил, это был школьный вульгарный жест. Прямое хамство. Надо бы оскорбиться за отца. И он бы оскорбился в другое время, но сейчас… Он почувствовал, как покраснел и от осознания этого краснеет ещё больше.

Бывалым движением отец Авель стянул листы и отсёк у земли.

Лука схватил и подставил пакет и тоже принялся рвать черемшу.

Листья шелестели и мягко поскрипывали, окрашивая пальцы, которые становились желтоватыми.

Не вставая с корточек, они перемещались по поляне, как два бойца сумо.

– Папа всегда против блуда, – наконец сказал Лука.

– Пральна… Кто громче всех, те сами… – монах выразился нескладно, но его мысль угадывалась легко.

Пакет распух от листьев.

Они молча пошли обратно, переступая обломки молодых берёзок.

На опушке их встретило природное явление, незнакомое Луке, – с двух сторон текли два воздушных дыхания: тёплый прогретый воздух нежил правый бок, вероятно, застоявшись и запутавшись в прочных еловых зарослях, а слева, с открытой земли грубовато тянуло холодом, стынью, и эти лесные, похожие на морские, течения, казалось, даже разные по запаху, столкнувшись, перемешивались на тропе, по которой он шёл, всей кожей ощущая беспокойную двойственность.

Лука лежал на спине и не мог заснуть. Привычная дачная постель казалась ему жутко неудобной. Подушка была жёсткой и твердой и не поддавалась размягчению, сколько он ни взбивал её, а телу было мало места, возможно, потому что он вдруг осознал, как подрос. Он ворочался, скрипя пружинами, то упираясь теменем в деревянную спинку, то ложась наискосок, то подтягивая ноги, иначе они зависали над полом. Едва он начинал забываться – вздрагивал и снова калил голову мыслями.

Лука как будто принял на себя тайну чужой исповеди, груз неясного и ужасного обвинения. Как тут заснёшь…

Папа и блуд? Нет, такое невероятно. Папа – неиспорченный, чистый. Он менялся в лице от любого непристойного намёка.

И ведь не у кого развеять сомнения. Подойти с этим к папе? Немыслимо.

Он думал о человеке, оставшемся ночевать внизу, в гостиной, продолжая их лесной путь и разговор. Не став с ним спорить, он как будто перешёл на его загадочную сторону, сблизился с ним ещё больше. Может быть, действительно поехать за ним туда? Опасно, конечно. Но там, наверное, за неделю – впечатлений на целую книгу.

Родители не отпустят точно. Впереди экзамены. А вот когда Лука поступит, станет проще. Тем более в конце лета ему восемнадцать. Были бы деньги, он поселился бы отдельно, хоть на самой окраине, и жил бы как хочет, и ездил куда хотел. И Лесю смог бы пригласить. Но он пока не заработал ни рубля, что-то подкидывала мама или бабушка. Старик-писатель рассказывал, что когда-то получал прекрасные гонорары. Сейчас они небольшие, и всё же от публикаций кое-что собирается.

И тут же Лука вспомнил, как Иван Антонович иногда ни с того ни с сего начинает чесаться – скрести грудь, плечи, шею, весь дёргаясь под своим вечным костюмом-тройкой, – ухмыльнулся в темноту, и следом память зацепила слова отца Авеля о болящих.

Они и правда были вокруг, привычные и всё же очевидно особенные, те, о чьей болезненности он почему-то не задумывался, наверное, из-за того, что в его семье не принято замечать такие вещи.

Чудиков было полно, но встречались и те, чьи истории болезни кончились крахом.

Лука ворочался с бока на бок, и с каждым поворотом вспоминалась новая история…

Марина Васильевна, симпатичная, строгая дама, кардиолог, казавшаяся воплощением нормальности. Она охотно, с тихой улыбкой рассказывала, что на неё навела порчу любовница мужа, и оглушительный голос в голове приказывал: «Кинься под трамвай!» В отчаянии вбежав в первый попавшийся храм, она обнаружила себя рыдающей под иконой. Стала усердной прихожанкой и даже привела к вере дочь, часто гостила на даче, помогала в саду, ездила с бабушкой на рынок и привозила ей капли от сердца, но вдруг сама захворала – примолкла, поджала губы, поблёкла и не смогла креститься, потому что правая рука у неё не поднималась. Отец Андрей навещал Марину Васильевну и мазал бессильную руку елеем, а однажды Лука услышал от мамы: «Марина Васильевна попала под машину», – и даже приняв, что это несчастный случай, подсознательно понимал: демон вернулся.

А крёстная… Его крёстная Инночка! Говорили, когда его крестили, она поднесла и приложила младенца к каждой иконе в храме. Он любил крёстную доверчиво, ощущая жаркие волны её любви. Цыганистая, космато-седая, она была доброй и жертвенной соучастницей его детства, его игр, болезней, прогулок, чтения. Она жила в приходском доме, где завесила и оклеила все стены бумажными иконами, и там же проводила воскресную школу для взрослых. Луке было четырнадцать, когда она призналась задушевным полушёпотом: «Лапусенька, ты знаешь, мне всё время так плохо, и у меня одна мысль: напиться таблеток и не проснуться». Он растерялся от её слов, так они были пугающи, и стал неловко отговаривать. Вскоре её захватил раскол, затеянный чукотским архиереем Диомидом. Тогда прилюдно на трапезе она обличила отца Андрея за то, что тот не борется со священноначалием, и, сказав ему по-библейски: «Отрясаю ваш прах от ног моих», – уехала в дом возле Дивеевского монастыря, к другому батюшке, истинному воину. Лука с тех пор её не видел. Он слышал лишь, что она в какой-то момент перестала есть и умерла в сумасшедшем доме. От истощения. Он её ужасно жалел, но не мог об этом думать долго.

А эта Анечка, свечница… Он спал и не слышал звонка в дверь, и от него, тогда ещё маленького, всё скрыли. Но утром, когда мама повела его в храм, снег был окрашен розовым, почему-то не алым, а розовым. Дворник, отгоняя собаку железным листом лопаты, поднял голову: «Это ж с вашего…» – Лука тоже поднял голову и увидел открытое окно лестничной площадки. «Кто?» – «Не знаю. Кошка чья-то», – мама взяла его за руку. «Чья?» В храме он не заметил исчезновения Ани. Но через пару дней по секрету другой алтарник рассказал ему, что её больше не будет, она, оказывается, выкинулась у батюшки под окнами, и её уже отпели. Да, самоубийцу. Душевнобольных самоубийц отпевают. Ведь не она себя убила, а вселившийся в неё дьявол.

Наверное, и Надя болящая. Похоже на то. Что у неё в голове? Во что и почему она верит? Зачем отдала свою жизнь их семье? То-то она так молчит, как будто что-то затевает, всегда напряжена. А если пружина однажды разожмётся? И что тогда произойдёт? Начнёт сыпать яд в еду или схватит нож?

Лука ворочался, а дом трещал, хрустел и щёлкал, как будто потягивался, пробудившись. Луке представилась тайная связь между домом и его обитателями: он оживал, напитываясь их снами.

Луке показалось, что кто-то крадучись поднимается по лестнице, надавливая на ступени, как на клавиши немого электропианино. Может, они сами так обменивались между собой глухими деревянными нотами, или это вынюхивала мышей ночная охотница Чича.

Наступило затишье, Лука повернулся на бок к стене и вдруг услышал новый кошачий звук. Чича – он уже не сомневался: это была она – куда-то скреблась, как если бы заметала содеянное лапкой.

За окном одиноко и отрывисто загавкала собака.

Чичины старания немного отвлекли Луку от бессонных мыслей. Он лежал, гадая, куда же она скребётся, и наконец удивлённо сообразил, что это позвякивает большой замок на крышке люка, а значит, она вскарабкалась по лесенке под самый потолок и там ещё и умудряется бить лапкой.

Лука усмехнулся, умиляясь её акробатической ловкости. Она много куда забиралась, но такого раньше с ней не случалось. Ему немедленно захотелось заснять это цирковое шоу. Раньше бы он отправил снимок мяукальщице Лесе, которая бы, конечно, умилилась тоже.

Он слез с кровати и, тихо ступая босыми ногами, взял телефон с подоконника, включил вспышку, подобрался к двери. Лишь бы не спугнуть… Надо открывать осторожно, медленно…

Лука опустил ручку, Чича остановилась, он замер, держа ручку опущенной, дождался продолжения когтистого скрежета и стал мягко выталкивать дверь плечом.

Дверь всхлипнула, распахнувшись.

Лука тотчас нажал на телефон, направляя его вверх: тьму разрезала белая молния, обнаружив вместо кошачьего силуэта – человечий.

Лука громко вскрикнул: «Вы кто?», с грохотом уронил телефон и врезал по выключателю. В электрическом свете на лесенке под потолком скрючился босой человек в знакомых трениках.

Он показывал Луке, чтобы тот молчал, вместе с пальцем приложив к губам раздвоенную чёрную шпильку.

Слышно было, как нашаривает у себя тапочки Надя. Отец Авель спрятал шпильку в карман и проворно слез.

Повернулся ключ в папиной двери.

Отец Авель уже стоял на коленях, задрав бороду к люку и уставившись на его дощатую поверхность вдохновенно и потерянно, как в небеса.

На его голой груди курчавились чёрные, с проседью волосы, похожие на водоросли в морской пене.

– В чём дело? – папа щурился с порога.

– Ой, да это я от неожиданности, – пробормотал Лука.

Вышла из комнаты Надя в детской розовой пижаме, за папой показалась мама в халате…

Теперь всё выглядело так, будто монах стоит на коленях перед ними, моля о пощаде.

Он обвёл их вялыми глазами и сообщил тускло и бессвязно, заставляя вслушиваться в слова:

– Сон мне был… Дурной… Ну и меня потянуло… Тут, под алтарём… помолиться…

– Отец Авель, дорогой, завтра утром открою храм, и все вместе в нём помолимся! – пообещал хозяин, помогая монаху встать.

Все быстро разошлись по кроватям.

Лука лежал в своей комнате, слушая, как одиноко гавкает собака на улице, и пощёлкивает старыми суставами дом, и хмыкает, укладываясь, за стеной Надя.

А что же отец Авель? Хотел взломать чердак? Видимо, тоже болящий. Впрочем, бредовое происшествие только укрепило интерес Луки к этому человеку.

– А ты про него что знаешь? – в соседней комнате матушка положила голову на батюшкино плечо.

– То, что он о себе говорил.

– Как он в алтаре себя ведёт?

– Хорошо знает службу, – отец Андрей помолчал и с неохотой продолжил: – Только жалуются, что он много лишнего спрашивает.

– А ты паспорт его видел?

Отец Андрей не ответил. Золотистые блики лампады мерцали повсюду; поверх одеяла перекрещивались тёмные тени остроконечных растений; со стен зернисто поблёскивали оклады.

– Утром попроси показать!

– Божий человек. – Батюшка вздохнул и добавил: – Надеюсь, – и замолчал до утра.

Утром было не до паспорта.

Завтракали снова на веранде.

Бабушка, проспавшая переполох, беспокойно опекала гостя, предлагая ему то блинчик, то сырник.

Монах отказывался от еды, помалкивая и прихлёбывая кофе, с хмурым, красноватым и набрякшим лицом.

Дымилась гречневая каша, присыпанная творогом, и журчал энергичный речитатив радио. Из солнечного сада переменно свистели и чирикали птицы, казалось, образуя левый и правый хор.

– Тише!.. Сделай погромче! – приказал отец Андрей, и Тимоша крутанул колёсико.

Молодой мужской голос извещал о чём-то страшном, случившемся прошлым вечером в Одессе.

Отец Андрей ошарашенно взглянул на монаха.

– Что? Что случилось? – у растерянной бабушки выпал изо рта кусочек сыра.

– Люди сгорели, – отец Авель рассматривал своё чайное отражение. – Некоторые из окон прыгали.

За столом раздались горестные восклицания, и Луке показалось, что пение птиц стало громче и резче.

– Вы это ночью узнали? – спросила матушка.

– Сегодня.

– Вот вам и сон дурной приснился. Почуяли беду.

Монах сделал шумный глоток и отодвинул чашку:

– Всё по грехам.

После завтрака он сказал, что ему пора в Москву. Лука неотрывно смотрел, как они с папой целуются троекратно, подошёл под осеняющую десницу, в нерешительности, как бы желая что-то уточнить, но ничего не сказал, монах крепко обнял его и похлопал по спине, и вот уже высокие сапоги походно заскрипели прочь.

Лука взял со стола тарелку, положил в неё тарелку бабушки и, водрузив сверху чашку гостя, понёс их мыть на кухню.

– Что это с тобой? – удивилась бабушка.

– Подлиза! – хихикнул Тимоша.

Лука наклонился над раковиной, быстро и сильно водя намыленной губкой среди лопающихся пузырей, словно замывая какую-то свою вину.

Дачные дни. Всё гуще зеленело вокруг, и на стол подавались бабушкины натюрмортные супы из крапивы и сныти.

Приближалась та самая дата в мае, когда надо сдавать ЕГЭ.

Все ночи после того, как монах пытался вскрыть чердак, Лука спал скверно, а ночь накануне экзамена вообще провёл в бреду, будто с температурой. Он представлял Лесю и их примирение: он разыгрывал во множестве вариаций, как к ней подойдёт, и что скажет, и что ответит она, и что скажет он. Потом он принуждал себя отвлечься от этих сценок, чтобы заснуть, но тут же принимался перебирать бесчисленные комбинации заданий и сочинений. Толстой, Достоевский, Есенин, Ахматова и ещё десятки других, отражаясь в ярких зеркалах, то танцевали парами на разный лад, то отскакивали друг от друга, и Лука едва поспевал за ними бессонными глазами, судорожно вспоминая заученные цитаты.

Кто ему выпадет и что?

За что Воланд избил Чацкого? Почему Каренина ушла к Макару Чудре?

Лука несколько раз в серых сумерках безвременья подбегал к подоконнику и проверял будильник в телефоне. Наконец из ватной мути запищал мобильник, раздраживший нервы гораздо больше, чем если бы Лука спал. Он опять подбежал к подоконнику и выключил звук, жмурясь на серебристо-серый свет.

Бабушка, когда он спустился вниз, уже звякала у плиты. Она накормила его горячим геркулесом и дала с собой пакет с бутылкой воды, бананом и бутербродами с сыром.

На ЕГЭ Лука оделся по-парадному. Накануне он выглаживал стрелки на чёрных брюках через старую простыню, мама возилась с белой рубашкой, а бабушка, смиренно встав на колени, натёрла вонючим кремом туфли.

В Москву его везла Надя, которая молчала всю дорогу, но иногда хмыкала, и в этом хмыканье слышалась неприязнь.

«Что ей не нравится? – думал Лука. – Наверное, что пришлось везти меня. И вообще, она считает меня пустым местом».

Экзамен проходил в чужой школе у метро «Фрунзенская».

Они долго не могли её обнаружить, петляя узкими проулками, как вдруг Лука увидел скопление молодых людей. Те стояли отдельными кучками, приехавшие из разных школ. У многих, как у Луки, белел верх и чернел низ.

– Вот! – Лука узнал фигуры жавшихся друг к другу возле крыльца белёного здания, и в нетерпении опустил стекло.

В мутноватое тёплое небо взлетали нервные смешки. Он нашёл глазами Лесю – воздушная тонкая блуза и облегающая юбка-карандаш. Лука представил, что под этой тёмной юбкой спрятан ворох шпаргалок. Она покачивалась, тараторя, между Катей и Егором, и тут Егор наклонился и что-то смахнул с её лица, а потом обнял за плечо. И легонько потряс. И прижал. Несколько убийственно простых движений. Мат в три ошеломительных хода. Лука отпрянул, давя кнопку, и теперь разглядывал их сквозь поднятое затемнённое стекло. Он её обнимал – как никогда раньше не посмел бы, как даже Лука её никогда бы при других… это было невероятно и банально… сценка ада во дворе незнакомой школы.

– Ты будешь выходить или нет?

Лука чуть не бросился на Надю. Несколько фраз мелькнули перед ним – огненными хвостиками молниеносных строчек: «Вези меня обратно! Выпусти меня! Дави их!»

Леся стала пританцовывать, что-то вдохновенно затирая Кате, Егор безмятежно отлепил свою руку, готовый в любой момент её прилепить, – Лука открыл дверцу и вышел к ним.

Он не смотрел никому из них в глаза, но и не опускал взгляд, он просто слепо ухмыльнулся, чувствуя рот резиновым, как от заморозки.

Леся даже не повернула голову.

– О! Привет! – сказал Егор и, шагнув навстречу, небрежно протянул ту руку.

Лука, как в каком-то старинном романе, спрятал руки за спину и, не разжимая зубов, выдал сдавленно, но чётко:

– Отойди от меня.

И отошёл сам, услышав за спиной насмешливое: «Больной!»

Ощущая себя собственным двойником, автоматичный и пустой, он заметил двух других девочек из класса, неразлучных подружек, и прибился к ним. Вика по кличке Свинка Пеппа из-за вечно розовых щёк и Света просто Света. Пеппа спросила, где пропадал, он ответил тупо и односложно, и они, будто его и не было, вполголоса продолжили о том, что в прошлом году в ВК слили фейк из Владивостока, а народ повёлся и запорол литру. «Дно ваще!» – хохотнула Света, зажимая себе рот.

«Дно! – подумал Лука с ужасом. – Действительно! Это же полное дно!» Его подташнивало, отрывистый пульс отдавался в ушах гулким звоном, напоминавшим отдалённый благовест.

– Ты что, не слышишь? Я тебя зову! – это была их классная руководительница, непривычно ярко накрашенная биологичка Замыслова. – Сдаём телефоны, ключи и всё металлическое.

Она распахнула прозрачный пакет, и Лука, выключив, опустил свой телефон в тесную компанию к другим мобильникам и ненароком коснулся знакомого айфона в чехле с мерцающими розовыми блёстками.

– Что ж ты такой бледный? – спросила Замыслова весёленьким голосом. – Тебе-то уж точно Бог поможет!

Сквозь тугой гул, наполнявший слух, прорвался мерзостный звук шуршания. Не выдержав и глянув краем глаза в сторону этого вызывающего звука, Лука увидел, как Леся и Егор поедают горстями чипсы из пакета, к которому тянулись другие руки. Несколько жёлтых лепестков упало на асфальт.

Захотелось закрыть уши ладонями.

Не в силах стоять рядом со всем этим, он поднялся по ступеням к серой доске с именем какого-то героического выпускника и стал сосредоточенно читать, не понимая, что читает.

Из двери школы появилась тётка в двубортном пиджаке, со взбитой белёсой прической, и подала возглас:

– Проходим на экзамен! – жестом приглашая всех в здание.

Лука вошёл в школу первым. Его взгляд почти сразу же упёрся в странное и смутно знакомое слово Артоболевский – на стене висел список с фамилиями и выпавшими по компьютерному жребию номерами кабинетов. Предъявив паспорт, он прошёл через металлическую рамку, которая тут же пронзительно зазвенела. Замер, вернулся, прошёл снова, опять зазвенел под вздохи и смешки нараставшей очереди. Пожилой мрачный охранник подсказал ему снять часы.

Пропустив трёх подряд незнакомых ему школьниц, Лука вошёл в класс – портреты писателей по стенам, исчерченная мелом доска, за учительским столом женщина в прямоугольных очках. Рассаживались каждый по отдельности, в шахматном порядке.

Он сел у большого окна, в котором зрело зеленел май. В дверь продолжали заходить школьницы. Сутулясь и прихрамывая, вошёл мальчик в вельветовом пиджаке. Лука закрыл глаза и стал строить стену, кирпичик за кирпичиком. Он видел этот приём в каком-то американском фильме про аутиста, который так успокаивал себя, когда случалось неприятное.

Кирпичики плавились и таяли, как шоколадные.

Он открыл глаза, и тут же вошла Леся, маленькая, ладная, вся сияющая.

От внезапности он кивнул ей, на долю секунды забыв про всё. Она посмотрела сквозь него, повела плечами и села за парту.

Конечно, из всех возможных кабинетов компьютер именно её поместил в один с ним.

«Божья воля», – горько усмехнулся Лука.

Тишина, ожидание, кто-то сморкнулся и пугливо оборвал звук.

– Здрасьте! – в кабинет влетела долговязая молодая дама. Она сунула что-то увесистое той, что в очках, и так же стремительно пропала.

Тишина, ожидание, чьё-то щёлканье ручкой.

Та, что в очках, разрезала большими ножницами клеёнчатый пакет и высыпала из него конверты, утешительно, как врач перед операцией, приговаривая: «Не волнуйтесь, это всего лишь экзамен». Она побрела между рядами, Лука получил конверт и мгновенно открыл его, извлекая листы. И только начав заполнять квадратики бланка, он обнаружил, что руки у него дрожат и полны влагой.

Если ночью мысли о Лесе и экзамене мешались, не давая спать, то сейчас он понял, что вообще ничего не соображает.

Он скользил глазами по заданиям, на которые был натаскан… Проза. Шолохов. Поэзия. Рубцов. Вроде бы понимая всё по отдельности, он не мог взять в толк, что от него требуется, и наконец стал выбирать тему сочинения.

«Слово о Полку Игореве»…

«Гроза»…

Лука не знал ни одно из произведений достаточно хорошо, но решил писать на третью тему «Почему любовь в изображении Бунина трагична?» без черновика, набело, короткими предложениями, чтобы избегать ошибок.

«Любовь», – он поставил точку. В голову лезло отцовское «…долготерпит, милосердствует…», но вместо этого он написал: «А если она несчастная? Но может быть, несчастная любовь – самая сильная», – подумав, добавил: «и настоящая», – и поставил вопросительный знак.

Леся сидела за второй центровой партой и аккуратно водила ручкой, как бы вышивая. Он смотрел на неё наискосок, с парты у окна, видя обнажённую смуглую шею.

«О любви Иван Алексеевич Бунин писал много. Герои его рассказов несчастны. Герой рассказа “Солнечный удар” не может забыть ту, которую встретил. Он не может простить себе то, что её упустил. Она… – Лука помнил этот рассказ, но не помнил, как кого звали, – …вроде бы совсем близко, но её уже не догонишь».

«Нас не догонят!» – заиграл в ушах невидимый айпод, и Лука снова посмотрел на Лесю. А что если подойти к ней и поцеловать – быстро, нахрапом, куда получится, в рот, в лоб, в скулу, неважно, и выскочить из кабинета в открытый космос…

Доказать ей.

«Герой рассказа “Митина любовь”… – Чёрт, как его звали? Понятно, что Митя, а фамилия?.. – …внезапно обнаруживает подлый обман и не может понять, как она могла так поступить, та…»

«Как ты могла, подруга моя?» – завихлялся в памяти попсовый голосок, и, докрутив песенку до отчаянного всплеска, Лука продолжил: «…которую он любил больше всего на свете».

«Герою рассказа “Митина любовь” так больно, что он убивает себя, чтобы прекратить эту боль своего разбитого сердца. А в рассказе “Грамматика любви” помещик после смерти любимой горничной Лушки думает только о ней. Гром гремит – это Лушка. Войну объявили – это Лушка».

Лука высунул кончик языка от усердия, на миг увлёкшись, довольный своей памятью, но тут же вспомнил другое, главное. Егор её обнимал, тискал, как хозяин, это не могла быть случайность, раньше такое было немыслимо. Значит, у них… Конечно, у них отношения. Они спят без проблем. Они же не Лука. Егор так отомстил. За книги. Поссорились, значит, руки развязаны. Не оставаться же Лесе одной. А Луку списали, как будто его и не было. Но какая же тварь Егор, ведь был другом. А ещё и руку протянул. А Леся… Вот так легко предать всё… Может, спросить её прямо сейчас? Ты что – Иуда? Кровь прихлынула сухим ожогом к лицу, как будто он уже крикнул.

Лука поднял руку, попросился выйти, учительница кивнула. В коридоре было тихо.

– Молодой человек, туалет не там! – настиг его обвинительный голос.

Лука пошёл в обратную сторону мимо надзирательницы, сидевшей посреди коридора за школьной партой.

Он знал: в туалетах устраивают обсуждения, достают телефоны, книжки и учебники, а ещё ходили слухи, что тех, кто спалился в классе на подглядывании, учителя вербуют и посылают в туалет на разведку, чтобы заложили других.

Туалет оказался пуст.

В заднем кармане лежали три бисерно исписанных бумажных клочка, но он не стал их доставать: в шпорах были ненужные сейчас стихи.

С некоторым удивлением он увидел в зеркале обычное, будто бы ничуть и не взволнованное, даже сонное лицо, те же тёмные глаза с красными ниточками, тот же чуть кривящийся рот и пробивающиеся усики – и стал умываться холодной водой.

Когда, перейдя в их школу, он впервые её увидел – был поражён мультяшной трогательностью. Ему сразу захотелось взять её под защиту. И всё-таки он не решался пойти с ней на сближение. Лука неплохо общался со многими в классе, но превращался в оловянного солдатика, едва Леся возникала рядом.

Однажды, услышав, что летом он поедет в итальянский город, где покоятся мощи Николая Чудотворца, она смешливо попросила: «А привези мне оттуда какое-нибудь чудо!» В Бари Артоболевские накупили иконок и флакончиков с миром, определив, что кому в подарок, но Лука настоял на ещё одном прозрачном флакончике, мыча с мольбой: «Ну мне надо, ну…» Первого сентября он даже взял эту благовонную бутылочку с собой, бережно засунув в тугой кармашек рюкзака, но, увидев полыхнувшие ожиданием глаза Леси, сам себя не понимая, по-отцовски строго приподнял брови: «Привет…» – и прошёл мимо.

Этот флакончик со стёршейся наклейкой-иконкой и смутно различимыми буквами SAN NICOLA до сих пор хранился у Луки дома, глубоко в прикроватной тумбочке. Он никогда не рассказывал Лесе про эту историю, даже когда они начали встречаться.

Неужели взаимность таинственно предначертана? Или он завоевал её напряжённым безразличием, взял игнором?

Нет, ничего бы не получилось, если бы не она сама.

Лука вернулся в класс и, проходя на место, не удостоил её даже взглядом.

Перечитал написанное. Упёрся в бумагу острием и медленно продолжил: «Не только сильный пол страдает у Бунина. В рассказе “Холодная осень” женщина всю жизнь вспоминает жениха, которого она не может вернуть. Он уехал на войну и погиб. Почему Бунин писал именно о несчастной любви? Я могу только повторить свою мысль, что человек с несчастной любовью имеет самые сильные чувства».

У них в лицее стали проходить древнерусскую литературу. Лука с наслаждением купался в летописях, житиях, сказаниях, которые им задавали. Он мгновенно проникался духом этих произведений, как будто историями из жизни его семьи, и легко схватывал язык, для него живой.

Как-то Леся позвонила ему, и он, успев испугаться, сбивчиво стал объяснять непонятное ей из «Жития протопопа Аввакума». При этом он почему-то заперся в ванной. С тех пор так и повелось: если дома был не один, то говорил с ней из ванной.

А через неделю она подошла к нему на переменке:

– Мы сегодня идём в Сокольники гулять. Пойдёшь с нами?

– Кто мы?

– Ну мы с Катей, Ваней… – она зачем-то крутила туда-сюда лямку рюкзака на плече.

– А что там делать?

– Ну, там весело. Кино под открытым небом.

– Не, я не могу, – и он зачем-то скучно добавил: – Сегодня пяток.

– Пяток? Ну ок! – она пожала плечами, ничего, очевидно, не зная про Страстную пятницу.

На той же переменке его придавила к стене рослая Катя Малышева и затараторила:

– Думаешь, я не вижу, как ты на неё смотришь? Чё ты её морозишь? Не видишь, что тоже ей нравишься?

Лука молчал, оглушённый.

Ещё неделю спустя они уже бродили по Сокольникам вдвоём, поедая рожки мороженого и уклоняясь от пролетающих на великах и роликах, а потом, сидя на деревянной скамье, каждый под своим пледом, рассеянно смотрели на экран с каким-то французским артхаусом.

– Абсолю, – весело повторила Леся за киношной героиней с голыми плечами и чёрным чокером на шее.

– Абсо-Лю, – сказал он, инстинктивно закрыв глаза, и их рты слиплись.

С тех пор она стала «Лю».

Лука провалился во влажную и жаркую, затрепыхавшуюся тьму. Он был слишком застенчив, он никогда не целовался, всё случилось помимо его воли, словно кто-то третий мягко взял их головы и соединил.

Правда, потом Леся скажет, что это она его поцеловала.

Лука боялся открыть глаза и остановить движение губ, и ему не верилось, что всё прямо сейчас происходит с ним, с ними – то, что он столько раз воображал – страшное и прекрасное таинство. Он принимал этот долгий, первый в жизни поцелуй как огненное, но не опаляющее причастие со вкусом персикового айс-ти, который она перед этим тянула из трубочки.

Она по-кошачьи, в нежной истоме выгнула спинку. Он хотел погладить её по этой спине, но не решился, хотел поиграть рукой в длинных волосах и тихо зашептать «Лю», но вместо этого просто извивался губами, прикованный и паникующий.

Лука не знал, что положено дальше. Вдобавок проклятое возбуждение, которое он пытался унять мозговым приказом, опасаясь, что девочка заметит, и ощущая себя всего нелепой деревяшкой.

Их поцелуй оборвал зритель, который прошёл мимо, возвращаясь на своё место.

– Блин, – очаровательно обвинила Леся, – у меня из-за тебя линза выпала.

Не досмотрев фильм, они побрели дальше по парку и в следующий раз поцеловались лишь через неделю, после уроков, в сумрачном кинозале «Октября»: этот поцелуй был вкуса солёного попкорна, или, как она говорила, попика.

«Такой человек разрушает себя, сходит с ума, но думает о высоком, а не о земном. Он всё время летит, как звезда по небу. Мне кажется, что каждый рассказ Бунина о любви освещён огнём падающей звезды».

Он вышел с экзамена в полной уверенности, что провалился.

На обратном пути Надя включила диск с тягучим, горестным и нежным пением монахинь Пюхтицкой обители.

Бабушка очень расстроилась, что банан и бутерброды остались нетронутыми в запотевшем парнике пакета.

Спустя несколько дней Лука зашёл на специальный сайт и поначалу даже не поверил, увидев свой высокий балл по литературе. Чуть хуже, но хорошо он сдал русский, математику и английский. Компьютерный Бог уберёг, и никого из его круга с ним в кабинете на следующих экзаменах не было.

Этот школьный успех приподнял домашнее настроение, и отношения в семье немного смягчились.

Тянулись длинные июньские дни, словно один заколдованный день. Семья собирала в лесу грибы, ездила рыбачить и купаться на водохранилище, радио трещало новостями, смотреть которые по телевизору ходила к соседке бабушка. Лука, готовясь к сочинению на филфаке, перечитывал учебник и классику и не то чтобы со всем смирился, но чувствовал себя опустошённым. Он старался не думать про Лесю и особенно про неё с Егором – каждая такая мысль обнажала боль.

Вечерами вместе с братом он декламировал над отцом по-английски, несмотря на то что экзамен был позади.

Отец Андрей любил возлежать на балконе, в тени серой парусиновой завесы, полусомкнутой, даже если не было дождя, прикрыв глаза и уютно сопя, иногда, если поддувало, по-тюркски намотав на голову свитер или натянув до бровей шапочку, освящённую на чьих-то мощах, а Лука убаюкивал его старательным чтением из New Testement. Евангельский язык был довольно прост, хоть и староанглийский, с торжественным обращением к Создателю на ты – Thou – и патетично-сакральными определениями вроде wrath (гнев, похожий на пенную тучу) или vengeance (возмездие, лязгающее, как меч, извлекаемый из ножен).

Лука читал фразу и переводил, по кругу, годами, забывая то одно, то другое слово и переспрашивая его значение. Позже, когда чуть подрос, к этой читке присоединился Тимоша, ему перешёл старый Новый Завет в сизой коже на папиросной бумаге, Лука взялся за электронную книгу – братья чередовались в произнесении предложений, переводя уже как бы друг другу, а отец безмолвствовал, изредка поправляя или подсказывая сквозь дремоту. Иногда он оживлялся, наизусть произнося церковнославянский вариант какого-нибудь отрывка. И Луку изумляло соприкосновение вроде бы одних и тех же, но совсем разных слов, звучавших так много веков назад, словно во мгле при свечах на миг сталкивались золотые кубки.

Иногда, прервав чтение сыновей, отец превращался в духовного экзаменатора и испытывал их в вероучении, загадывая что-то вроде шарад.

Случалось, Лука возвращал отцу роль экзаменуемого и спрашивал о некоторых загадочных пассажах. Чаще он мирился с непонятками, но, бывало, изнывая от скуки и монотонности собственного голоса, пытался разобраться. «Пап, – говорил тогда Лука с невинной пытливостью, – а что это значит?»

Всё зависело от вопроса. Отец мог слегка разлепить веки и отвечать медленно и вязко, роняя туманные и при этом знакомые слова («благодать», «искупление», «спасение») и добавив: «Жизнь полна тайн. Будешь взрослее, поймёшь», задеть острым зрачком и снова по-вараньи спрятать глаза.

В другой раз он, возбуждённо встрепенувшись, садился на ложе и, побледнев, принимался проповедовать чётко и убеждённо, весь наполненный каким-то священным электричеством. Впрочем, слова были те же – привычные и абстрактные.

В то лето Лука спрашивал чаще обычного, без пощады.

Если раньше он пытался просто немного отдохнуть от чтения или и впрямь что-то для себя прояснить, теперь ему хотелось поставить отца в неудобное положение, заставить неловко оправдываться за все изгибы и повороты древнего текста.

Для этого он даже залез вновь на атеистические сайты и сделал несколько мелких выписок в маленькую домашнюю шпаргалку, размером не больше католической облатки.

Он хотел поймать отца, загнав того в западню новозаветных загадок. Например, по Матфею и Марку, Иисус был крещён Иоанном Крестителем, по Луке же, в это время Иоанн находился в тюрьме, и Иисус крестился без него.

– Это две разные истории! – отец хватался за бородку, как за кинжал. – Раньше в Библии не было глав! Поэтому часто можно встретить нарушение хронологии. Если ты спрашиваешь такое, значит, ты плохо знаком с Библией или совсем незнаком…

Когда отец сердился, Лука делался ещё почтительнее, едва сдерживая злорадство.

Как-то, дойдя до слов Иисуса: «Женившийся на разведённой прелюбодействует», Лука уверенно спросил:

– Значит, Степан прелюбодей? – наслаждаясь тем, как тихо-тихо завибрировал хихиканьем Тимоша.

– Кто? – отец разом поднял веки и брови.

– Ну алтарник твой.

– Не мой, а наш.

– Ну у его жены дочка, – продолжил Лука бесхитростно, – она ведь от первого брака.

– Ты мал ещё об этом судить. Церковь даёт человеку шанс.

– Но ведь это сам Бог говорит?

– Конечно, Бог. Читай дальше!

Он то и дело встречал отцовский ответ новым улавливающим вопросом, особенно стараясь от того, что зрителем их странного теологического поединка был Тимоша, который, конечно, осуждал докучливого выскочку и преданно внимал пастырю, хотя и редко встревал сам, опасаясь сморозить лишнее. Но всё чаще Лука замечал, как внутри брата беззвучно клокочет смех – и это было лучшей наградой.

В ВК, куда периодически заглядывал, Лука узнал о выпускном, на который собирали деньги. Предполагалось многое – последний звонок, шарики в небо, дискотека на кораблике, ползущем по Москве-реке, встреча рассвета на Воробьёвых горах.

Лука с сомнением и как бы невзначай сказал о празднике бабушке, которая отреагировала неожиданно решительно:

– Надо тебе там быть! Ну как же иначе, это же такое событие. Я никогда не забуду, как на выпускном с одним мальчиком танцевала, он потом альпинистом стал. Я поговорю с мамой.

– Не надо с ней говорить, – Лука жалобно махнул рукой, входя в роль жертвы, – они меня никуда не пустят и денег точно не дадут.

– Про деньги ты не думай, у меня есть… А выпускной – он же раз в жизни.

Но Лука был прав и в тот же день, подойдя в комнате к открытому окну, услышал, как бабушку вразумляют возле жасминового куста – мамино раздражённое: «Тема закрыта! Сколько раз тебя просили: не лезь не в своё дело! Ты ведь не знаешь, с кем он там спутался!» – и папино, грозное и глухое: «…мешаться с нечистотами».

Они стояли над мамой, которая, сидя на садовых качелях перед небольшим мольбертом, рисовала натюрморт.

Лука, зная, что происходящее – игра, находил в этом двойном отчаянии, в этой проигранной войне на два фронта, со школой и домом, слабый оттенок наслаждения: он подтверждал свою униженность и порабощённость – прежде всего самому себе.

В эти дни он читал в глазах бабушки сочувственное смущение, пока не дождался опасливой, вполголоса просьбы:

– Может, ты мне расскажешь, что у тебя там с нею.

– Что?

– …из-за которой всё…

– С кем?

– С девочкой той.

– Той? – развязно переспросил он через силу. – Да ничего особенного. Потом расскажу.

Но если бабушка скорбно поджимала губы и поглядывала трагически, и веко её чаще обычного приплясывало, на лицах родителей Лука видел спокойную убеждённость в правоте.

Как ни пытался он не думать о том, о чём думать не хотелось, двадцать третьего июня проснулся с мыслью, что сегодня выпускной.

Он даже представил себя отчаянным Одиссеем: сбежать от Циклопа, у которого неусыпно горит глаз-лампада, шагнуть на вражеский корабль, прямиком на дискотеку – что, не ждали? – и под музыкальные всхлипы и раскаты разбить физиономии Егору, Артёму, всякому, кто трётся возле его узкоглазой Пенелопы, и… обняться с ней на носу теплохода, как в «Титанике».

В тот вечер, когда его одноклассники подрыгивались под Тимати и Джейсона Деруло, Лука устало взбирался по ступенькам заковыристых имён породивших друг друга праведников: Jechonias begat Salathiel; and Salathiel begat Zorobabel…

– Иехония родил Салафииля, Салафииль родил Зоровавеля, – с памятливым наслаждением бормотал папа.

Дойдя до плотника Иосифа, Лука еле слышно сказал, переводя дух:

– Он же Христу не отец.

– Ну да, по плоти не был, – ответил папа невозмутимо.

– А зачем его тогда включили?

Он взглянул на вялые расслабленные черты родителя, перевёл глаза на брата, находя между их лицами несомненное сходство.

Пропуская мимо ушей мягкие слова, заволакивающие разум, Лука внезапно подумал с бредовой убеждённостью: «А может, и я не твой сын?» Он вообразил это так отчётливо, что почти произнёс вслух.

У него вдруг закрутило желудок, но это желание срочно пойти в туалет совпало с другим, нелепым, но сильным, возможно, и ставшим первопричиной.

– Я сейчас, – Лука сбежал по лестнице и, запершись, пристально и неприязненно посмотрел в зеркало на себя.

Похож на них? Или не очень?

Сидя на толчке, он долго листал картинки в телефоне, пока не нашёл нужный кадр.

Фотография паломничества. Белые стены, древний городок на Волге, солнце в глаза, реки не видно, но она близко, и они, обвеваемые свежестью, жмурятся и улыбаются. Родители моложе, будто снят тончайший слой с их теперешних лиц: отец в подряснике, трогательно-лохматый, мама в тёмно-бежевом длинном платье, совсем ещё мелкий, рыжий гном Тимоша в стоптанных кедах и он, Лука, значительный, собранный, неуловимо похожий на Тимошу нынешнего.

Нет, нет, всё-таки родня, признавал он бессмысленно и беспомощно, увеличивая лица и давя из себя жидкое дерьмо.

Когда он мыл руки, мобильник лежал на краю ванной, но смотреть на всё ещё открытую фотографию не хотелось, как на порноснимок, только что утративший смысл.

Лука вернулся наверх. Вместо чтения была переменка, папа загадывал шарады.

– Слюной! – воскликнул Тимоша, и Лука понял, что отец спрашивал про исцеление слепого.

– А чем до этого казались ему люди?

Лука знал ответ, но решил сдержаться. Хотелось сказать, ужасно хотелось, ответ был неочевидным и поэтичным, но в папиных вопросах был какой-то семинаристский уклон. Наверняка папа не оставил планов вместо филфака отправить его учиться на попа.

– Ну же!

– Деревьями… – не вытерпел Лука.

– Молодец! А по воде какого озера ходил Спаситель: Геннисаретского, Галилейского или Тивериадского?

Все задумались, и папа засмеялся:

– Это одно и то же. Ладно, читай дальше, – он смежил веки.

Оказалось, Тимоша зашёл уже далеко:

– And whosoever shall say to his brother, “Raca!” shall be in danger of the council. И тот под угрозой суда, кто скажет брату своему… – он замялся.

– Пустой, – быстро перевёл Лука.

– Тебя не спрашивали, – буркнул братик.

– Кто же скажет брату своему: «ракá», подлежит синедриону, – веско, с оттенком бахвальства воспроизвёл отец, – а кто скажет: «безумный», подлежит геенне огненной.

– А что это значит? – спросил Лука, всё ещё стоя в проёме балконной двери. – Если мой брат меня дураком назвал, значит, ему в аду гореть?

Отец распахнул глаза, приподнимаясь на локте, с выжидательной усмешкой:

– Это пусть тебе Тимофей объяснит.

– Ты первый всегда обзываешься, – сказал Тимоша.

– Не, что ты пустой – это я могу иногда упрекнуть.

– Рака, – кивнул отец. – Тоже нехорошо. Нельзя такое говорить.

Тимоша звонко подхватил, сверкая карнавальными глазами:

– Лук-ка – рак-ка-ка…

Он издал первый звук заливистого смеха, но тут же отец, сорвав с головы свитер, замахнулся на него.

– Не смей издеваться над святыней!

Тимошино личико исказила гримаса немедленного плача.

– Ну, ну, – отец уже смял его в объятиях. – Ну, прости, я же это из любви. Мне просто больно, когда ты так… Нельзя оскорблять Бога…

– Я… я… не оскорблял…

– Лука, иди к нам! – позвал отец.

Лука осторожно и неловко обошёл их и сел рядом с отцом, который приобнял его левой рукой, правой вороша волосы мокро и резко заикавшего Тимоши.

– Вот вам поклевать, – на балкон зашла бабушка, держа перед собой белую пиалу, полную клубники. – Ой, что с тобой?

– Ничего, – Тимоша икнул и вытер глаз кулачком.

– Нашу крошку обижать мы не можем позволять, – напел отец Андрей и, смяв двумя пальцами большую, раздвоенную клубничину, вложил Тимоше в сырой ротик, и он, опять икнув, послушно зачавкал.

Отец всегда напевал этот стишок, идя на мировую. Когда Лука был поменьше и отец его наказывал – нет, не ремнём, ремня в семье не водилось, чаще всего вспышкой гнева – и доводил до слёз, он, затем смягчившись, ласковым, насмешливым голосом тянул эту самоделку.

– Давайте дочитаем главу, – показал он на книжицу в сизой коже.

Тимоша зашелестел прозрачными страничками, отыскивая роковое место, и наконец, водя пальчиком под мелкими буквами, вывел хрустальным голоском:

– And whosoever shall say to his brother, “Raca!”

Бабушка внимала умильно, неподвижно держа перед собой пиалу со свежим розовым разводом по краю.

– Ты переведи! – отец мудро прищурился на Луку, который, вздрогнув, чуть не сполз на пол от резкого спазма:

– И кто скажет брату своему… – он скорчил рожу, вцепившись растопыренными пальцами в раздутый живот.

– Болит? – тревожно замигала бабушка.

– Болит.

– Я тебе уголь принесу.

– Я щас… – Лука вынес своё тело с балкона и, пересекая отцовский кабинет, услышал жалобно звенящий вослед голос брата: «Он не перевёл!»

На кухне он проглотил несколько чёрных таблеток и запил их кипячёной водой под бабушкин причет, споривший с бурчанием в его желудке:

– Что же ты съел такое? Может, салат скис. Или руки не помыл как следует. Ты когда покакаешь, не спускай, меня позови, я посмотрю, какое оно у тебя!

– Ты мне ещё горшок принеси! – Лука улыбнулся.

– Ой, я тебя таким вот подмывала, – и она продолжила выпытывать про сегодняшнюю еду и качества недавнего стула, бесцеремонно щупая ему лоб и живот.

Эта родная, неприлично-свойская речь словно бы рассеивала внутри него бурю, и, ощущая, как плавно отпускает и живот, и саму душу, он взглянул на бабушку новыми, вернее старыми, вернее совсем ранними, детскими глазами.

Её неисправимая нецерковность, и то, как она просила, чтоб его не лишали выпускного, и была готова дать ему денег, и пыталась узнать про Лесю, и её вечная забота – всё это сложилось воедино, и Лука воззвал быстро и страстно, из глубины ноющего живота и тоскующего сердца:

– Бабушка, я совсем один!

Никогда раньше у него не было потребности как-то специально ей открываться, всерьёз с ней советоваться о чём-то, он болтал с ней снисходительно и легкомысленно, не задумываясь о праве быть услышанным или о её способности его понять. Да и весь год, кроме летних месяцев, жили они поврозь, и Луке не приходило в голову делиться с ней своей жизнью, а она особо не докучала расспросами. И только теперь он осознал, что это, возможно, единственный его союзник.

Они переместились в её вечно тенистую комнатку в глубине дома, обставленную просто, с иконкой на столе и несколькими акварельными натюрмортами по стенам, нарисованными мамой. Лука прислонился к столу, а бабушка присела на кровать, где в складках одеяла валялись какая-то пёстрая газета, очки и радиоприёмник.

– Понимаешь, он меня достал. Они меня просто… – было понятно, кто такие он и они, Лука стал подыскивать сильное слово и бросил первое попавшееся: – просто убьют. Это из-за них я такой… – опять нужно было слово, и, вспомнив, что бабушка всегда желала ему: «Главное, будь счастливым!», Лука подытожил: – несчастный.

– Что с тобой, деточка? Не надо так говорить. Ты же такой умный, такой симпатичный, так хорошо все экзамены сдал. Ты моя гордость.

Бабушка заворковала утешительно и сладко, но Лука категорично помотал головой.

– Меня загнобили, понимаешь? Я просто как придурок потерял свою любовь. А теперь она с моим лучшим другом. А этим, этим… – подыскивая слово, он повёл рукой и оглянулся на стену, как бы обрисовав круг домочадцев, – ничего не объяснишь.

– Значит, это была ненастоящая любовь, а он не был тебе другом, – бабушка выцепила главное и тяжело вздохнула. Лука на миг пожалел, что в православии нет женского священства и он не может ей исповедоваться. – Деточка, я тебя очень люблю и жалею. Не переживай так. Жизнь состоит из ударов. Знаешь, удары хороши тем, что позволяют лучше разбираться в людях.

– Особенно в этом человеке, – Лука показал пальцем на потолок.

Она поняла мгновенно:

– Он очень хороший. Но он очень верующий, и ему очень хочется, чтобы все тоже были такими. Поэтому он бывает строг. Но это очень добрый, очень образованный и воспитанный человек.

Бабушкины задушевные «очень» смягчали и утишали страсть трещёточным «ч-ч-ч», как будто над младенцем, который не хочет спать, но Лука уже вырос.

– Я ему не верю, – он опять взмыл пальцем вверх и прицелился в задумчивое голубое небо за окном. – И ему тоже!

– Ты про кого? – на этот раз уточнила Наталья Фёдоровна.

– Даже если он есть, то что? Я не понимаю: зачем? Зачем верить? Понимаешь?

– Как зачем… Чтобы в рай попасть? – робко спросила она.

Бабушка была не сильна в таких вопросах и, в отличие от других домашних, вряд ли бы обиделась на его безбожие, и сейчас Лука почувствовал свою выигрышную силу.

– И что такое рай? Может, он мне не нужен.

– Ну в ад же ты не хочешь, – она издала примирительный смешок.

Лука подался вперёд:

– Но если я попаду в ад, а ты в рай, значит, ты меня не любишь?

– Почему? – в её глазах промелькнул смутный страх.

– Потому что тебе всё равно всё будет по кайфу. Что это за вечное блаженство? Как можно наслаждаться раем, если твой внук в это время мучается в аду?

Бабушка замолчала, сосредоточенно смаргивая, и наконец грустно спросила:

– Ты что, потерял веру?

– А ты? – взорвался Лука, ощущая, как снова сводит в желудке. – Ты, что ли, верующая? Да ты в гороскопы больше веришь. Думаешь, папа верующий? Ему просто нравится всеми командовать. Мама? Она всю жизнь всё за ним повторяет…

– Болит? – перебила бабушка, взволнованно следя за его рукой, которой он держался за живот.

– Болит.

И тотчас он выскочил из комнаты и спрятался в туалете, куда её, конечно, не пустил, хотя она и стучала.

– Ты только покажи сначала! – её трепещущий голос потонул в шуме воды.

Лука давил на тугую кнопку сливного бачка, чувствуя себя жестоким и свободным, самому себе отпускающим грехи.

Он несколько раз листал ленту, забитую выпускным.

Смотреть её было неприятно, но неодолимо хотелось.

Он изучал фотки и видосы, которые грузились издевательски медленно: нарядные учителя и родители и те, с кем он провёл последние два года, – в костюмах и платьях с открытыми плечами, ленты через грудь – все, с кем он взрослел, так и оставшиеся ему чужими.

Их жирный учитель Аркадий Ильич смеялся взахлёб с ребятами, в шортах и майке вопреки этикету: мог себе позволить…

Леся смотрела в телефон, сидя в зале рядом с Катей и другими девочками. «Играет в шарики», – определил он с усмешкой знатока. Она сама так говорила – играю в шарики, – когда, пользуясь случаем, утыкалась в отупительный Candy Crush, выстраивая и взрывая конфеты одинакового цвета. На сцене костлявая директриса вручала синие и бордовые книжечки аттестатов – среди прочих Артёму, не похожему на себя и казавшемуся смущённым, возможно, из-за чопорной бархатной бабочки.

Потом пошли отчёты с парохода: танцы и гульба…

На пяти фотках подряд сверкали красиво снятые и бессмысленные огни набережной. Заиграл видеоролик: пляски, визг, грохот музыки продлились несколько секунд, и всё зависло. Посредине экрана закрутилось серебристое колечко. Лука мотнул дальше и чуть не отпрянул: навстречу выскочил чёткий снимок Леси – она держала бокал на отлёте, распущенно хохоча, даже чуть согнувшись от хохота, возле квадратного качка, который смял ей плечико и тоже ржал, на неё уставясь. И это был не Егор и не Артём. Это был Тетерев, все его звали по фамилии, туповатый задорный троечник, постоянно ходивший в футболке «Спартак», нынче в белой рубахе, безобидный, в сущности, малый. Тетерев и Леся никак не сочетались в сознании Луки. Однако на краю снимка была ещё чья-то рука, тянувшаяся из чёрного рукава, целясь бокалом в Лесин бокал.

Лука смотрел на этот снимок, ломая над ним голову, испытывая одновременно несколько чувств. Он ощущал и ревнивую боль, и брезгливость, и лёгкую радость, что обнимает всё-таки не тот, и недоумение: Леся на самом деле теперь с кем-то другим или ему просто кажется. Лента застыла, дальнейшее не грузилось. Были различимы лишь мутные очертания следующего кадра, будто бы за плотной пеленой тумана, сквозь которую, розовея, угадывалось Лесино платье, а соседние пятна в пиджаках он опознать не мог.

Сидевший с ногами на кровати, Лука не заметил, как комнату оплели сумерки, в которых светился телефон.

За забором закричал петух. Лука, оторвавшись от телефона, покосился в окно. Странно, раньше петух помалкивал или кукарекал ближе к рассвету.

Лука представил себя на корабле, пританцовывающим, стильным, уверенным. Он увидел, как мимо проходит Леся, корабль качнуло, их бокалы стукнулись, глаза встретились, и она засмеялась…

Петух закричал снова, зашумел ветер и погнал облака по небу.

Да, мало того что его годами лишали школы, у него украли выпускной. Бабушка была права: такое бывает раз в жизни.

Кто-то рванул ручку двери, и она распахнулась.

– Спит уже, что ли?

– Да ничего он не спит, – мама зажгла свет.

Отец подошёл к окну.

– Скажи, пожалуйста, – он как бы не замечал Луку и обращался к порванной оконной сетке, которую трогал с видом бывалого рыбака, опечаленного побегом юркой щучки, – это правда, что ты больше не веришь в Бога?

– Почему? – сказал Лука растерянно и быстро взглянул на маму.

– Вот и мы хотим понять, почему, – она выделила это слово, – ты говоришь такие вещи?

– Какие вещи?

– Ты хочешь сказать, что бабушка всё придумала? Нам что, её позвать? – отец уже пощипывал бородку, возможно, делая себе больно и так распаляясь.

Лука не то чтобы струсил или особенно дорожил домашним, и без того нарушенным, покоем, но просто не был готов к этому разговору.

Мама, не сводя с него проницательного взгляда, уверенно строила длинную фразу, наполняясь стеклянным возмущённым звоном:

– Ты действительно ей сказал, что сам не веришь и нас не считаешь верующими?

Раньше Лука часто думал про своего предка-священника, прошедшего тюремные испытания, представляя, а как бы он отвечал свиньям-безбожникам, не предавая веру, но и не меча перед ними бисер.

– Это что, допрос? – он усмехнулся.

Впрочем, они не оценили шутку, став ещё суровее, точно это и впрямь их работа.

Несколько лет назад отец Андрей добыл в архивах ФСБ дело деда 1938 года, и Лука его прочитал. Самое жуткое – просветлённые фотографии анфас и в профиль. «Крестная мука на лице», – вздыхала мама. Папа хранил письма деда, в которых тот молился за мучителей и всем всё прощал. В протоколах допросов отец Антоний был лаконичен и уклончив, называл себя верующим, но не врагом власти, и отвергал изобличавшие его показания.

Вот и Лука не собирался говорить дачным тюремщикам ничего лишнего. Всё-таки пооткровенничать с бабушкой – это было совсем другое. Хотя оказалось: нет, то же самое.

– Она что-то напутала… – он крутил телефон, где лента по-прежнему не хотела обновляться и людей на снимке заслонял издевательский туман. – Она всё по-своему понимает.

– Так ты ответь… – отец угрожающе шагнул от окна.

– Ты крестик хоть носишь? – мама, опережая его, ринулась к Луке и дёрнула за ворот майки, жадно заглядывая внутрь, и с облегчением отпустила.

– Бывает, что на шее крестик, а в душе нолик, – отец слегка улыбнулся краем губ, превозмогая хмурь.

Сделал ещё шаг и наклонился:

– Если у тебя появились сомнения и вопросы – это очень хорошо. Ты можешь в любой момент спросить меня, о чём хочешь. Главное, не держи в себе и прекрати на всех обижаться. Самое сложное в жизни – научиться прощать. Ты же помнишь: прощайте и прощены будете.

Луке стало ясно, что, даже отмалчиваясь, он не избавит себя от пастырского слова.

– Это не философия, не теория, не какая-то красивая фантазия. Это невидимые законы, которые так же реальны, как и… – отец обвёл комнату ищущим взором, оглядывая шкаф, люстру, тумбочку, лампу, решая, что бы взять за пример, будто сомневаясь, достаточно ли реальны эти вещи, и мягко шлёпнул себя по груди: – Я!

«Душнила! – подумал Лука, никак не реагируя. – Ты просто душнила!»

– Разве ты не чувствуешь Создателя? – мама потёрла виски руками. – Он ведь всегда рядом. Всего лишь стоит выйти в сад, вдохнуть аромат вечернего жасмина, и сразу почувствуешь его близость… Почувствуешь, как раем пахнет!

Лука не двигался, ощущая тесноту под сердцем.

Живот опять горячо тяжелел и булькал. Сердце пыталось забиться куда-нибудь повыше, давимое напористой, нахальной силой.

После этого разговора отношения с домашними совсем испортились. Он опять избегал есть с ними, кусочничал, как огорчённо подмечала бабушка, не благословлялся у отца и ни с кем не разговаривал, в крайнем случае отделываясь несколькими безразличными словами.

Бабушка, поняв причину его поведения, пыталась объясниться: она просто возмутилась, до чего они довели ребёнка, что он потерял веру, но она совсем не хоте…

– Ребёнка, – прервал Лука резко. – Ты не первый день живёшь и хорошо знала, кому меня сдала!

Он сидел с ногами на кровати над классическими книгами, которых привёз на дачу целую сумку, и много писал в тетради – упражнялся в сочинениях и через несколько дней, перечитывая свежим взглядом, сам себе ставил отметку. Иногда он уходил гулять в лес и там, под страшноватый скрип сосен, вспоминал прогулку с отцом Авелем, и так всё время всплывавшую в памяти. Тот не появлялся, может, вообще уехал к себе.

В июле отец Андрей взял отпуск, в Москве его подменял второй священник. По праздникам и воскресеньям он отправлялся в местный храм, а некоторыми вечерами, по субботам и накануне праздников, служил на чердаке.

Раньше ни одна служба не обходилась без Луки: мальчики читали, помогали отцу с кадилом, подавали свечи, осторожничая и всё время памятуя, как легко может случиться пожар, Надя и матушка пели хором, папа в завершение обязательно говорил проповедь, хотя и покороче, чем обычно перед народом.

Но теперь всё было по-другому.

– Пойдём помолимся, – сказала мама сквозь запертую дверь.

Лука молчал, но, когда она позвала его по имени, ответил:

– Я не хочу, – лёжа на животе и глядя в открытые «Мёртвые души».

– Можешь мне не помогать, – добавился папин обиженный голос, – просто помолись.

– Я не хочу, – сказал Лука громче, не отрывая глаз от теряющей смысл строчки.

Это был первый раз, когда он не подчинился им в главном. Сквозь доплывавший запах ладана и отзвук поющих голосов он долго читал одну и ту же страницу – дочитав, принимался заново, не в состоянии сосредоточиться.

Чем они теперь могли ему угрожать?

Поздним вечером, пока Лука в одиночку быстро ел грибной супчик, который поленился разогреть, к нему парламентёром подошёл Тимоша и пригласил завтра со всеми в местный храм.

– Зачем?

– Казанская.

– И что?

– Как что? – брат осуждающе покачал головой. – Казанская строгая. Может прогневаться.

– Как-нибудь переживу.

Лука долго не мог заснуть, а на рассвете был потревожен громыханием мусорной машины, опустошавшей бак у ворот.

Приоткрыл глаза и, в секунду осатанев от малинового луча, пронзавшего белую занавеску, вспомнил: «Не иду!», ощутил гордость и снова стал засыпать, чувствуя, как глазницы заполняет целительная тьма, словно в густой ряске затягиваются пробитые камнями дыры.

В следующий раз его побеспокоили шаги и голоса за дверью, папа был неоригинален:

– Кто не ходит в храм, не исповедуется и не причащается, отдаёт себя во власть бесам!

Лука натянул одеяло на голову.

Сошла жара, зарядили дожди, на чердаке стало легче дышать, и папа зачастил со своими службами. Возможно, он служил чаще, чтобы усовестить сына. Бабушка, раньше уклонявшаяся от служб, теперь не могла отказаться – всё время карабкалась на чердак, поутру плелась со всеми в храм – Лука понимал: она страдает за него, никто не должен дать слабину, все должны быть примером и укором – но ему не было её жалко. Она с ними…

Каждый раз, когда собирались утром на литургию, папа обязательно произносил краткую, в несколько фраз, проповедь под дверью. Но в голосе его слышалась растерянность.

Единственное, что радовало Луку, – дачная еда, которая по-прежнему казалась самой вкусной, особенно – хлеб. То и дело бабушка откладывала специально для него какое-нибудь лакомство, она брала в стирку, сушила и гладила его одежду и бельё. Ему было немного неудобно получать от неё заботу и с ней практически не общаться, отвечая ей быстро и неласково, но он оправдывал себя тем, что в тюрьме тоже кормят и обстирывают.

На закате он выгуливал себя по их тюремному дворику.

Обычно в это время Надя возилась с огородом, а Тимоша набирал воды в колодезное ведро, наполнял старую лейку и раз за разом ходил поливать цветы и тепличные огурцы. Он немного расплёскивал воду, пока нёс, и поэтому серые плиты дорожки становились мокрыми и скользкими.

– Помог бы брату, – не выдержала как-то мама, сидевшая на матрасе садовых качелей с молитвенником и альбомом для рисования.

Лука промычал что-то и обогнул дом.

– Ты почему маме не отвечаешь? – раздалось с балкона.

Отец свешивался через перила.

Лука остановился, с неудовольствием отмечая, что сердце ушло в пятки.

– Ты чего молчишь, когда тебя спрашивают?

– Не хочу.

– Что-что?

– Не хочу! – громче повторил Лука.

– А огурцы ты хочешь? – неожиданно закричал папа. – Не ешь тогда, раз не поливал!

Понятно: отчаявшись заставить его молиться с ними, отец обвинял его в нежелании работать на них.

– И не буду есть, – Лука смотрел вверх, но минуя обидчика, в окошко чердака. – Я лучше сдохну от голода!

– Если ты такой самостоятельный, сам бы себе приготовил что-нибудь, – мама скрипнула качелями, и он почувствовал, что она старается смягчить разговор и, может быть, превратить всё в шутку.

– А думаешь, не смогу? Буду жить отдельно – буду себе готовить! Ничего, скоро так и будет!

– Отселяешься? – Тимоша прошёл, покачивая пустой лейкой. – Туда, что ли? – и показал носиком жестяной посудины на сарай-развалюху на соседском участке.

– Да я давно отдельно жил бы, – продекламировал Лука как стихотворение, – если б не «Молодёжная»!

– Ой, Лука, ну это совсем низко, – мама даже привстала с качелей.

Раньше он не упоминал «Молодёжную» и не оспаривал решение отца.

Станция метро, возле которой стоял дом с однокомнатной квартирой, завещанной папе пожилой прихожанкой. Она умерла, и открылось её завещание. Папа сразу объявил, что квартиру надо продать, и вырученные деньги пойдут на храм, никто ему не возражал – столько нужд: реставрация иконостаса, заржавела крыша под куполом, причту не хватает, патриархийные поборы – процесс продажи был завершён накануне Благовещенья.

«Он у вас святой», – говорила по этому поводу бабушка.

Она как раз показалась под балконом с комом высушенного белья, собранного на верёвках в саду:

– Вы что за митинг устроили?

– Хамит нам, как всегда, – пожаловался папа.

– Лука, ты что? – протянула она огорчённо. – Зачем ты так, куконя?

Придуманное ею давно, в его детстве прозвище Куконя обозлило Луку особенно.

– И это, – продолжил папа, – вместо того, чтобы помочь, когда просят.

– А ты почему не поможешь? – крикнул Лука.

– Наглец какой… Вы слышали? – папа с силой потряс перила.

Луке показалось, что он сейчас сломает их и свалится с балкона.

Хоть какая-то развязка.

Наутро вступительного сочинения Лука проснулся, как положено, рано, запил яичницу напитком из цикория, и, когда уже был готов, выяснилось, что Надя ещё не вставала, ей нездоровится.

Бабушка подняла суету, курсируя с первого этажа на второй: «Он опаздывает!»

Над лестницей, как над ступенями кафедры, разнёсся размеренно-веский голос:

– Это его забота. Он же теперь сам по себе. Не опоздать бы в другом.

Лука начал угадывать какую-то подлость, и в это же время бабушка, приблизившись к нему, зашептала:

– Пообещай…

– Что? – он поневоле заговорил тем же тревожным шёпотом.

– Пойти в церковь.

– Дай мне на такси!

– Он не хочет, чтобы ты ехал, – бабушкины глаза провели затейливую линию. – Ты его очень обидел.

Лука потупился и прошептал:

– Я согласен.

Он стоял под лестницей, ощущая, как сквозь него проходит время, и не в силах вслушиваться в слова, слышал неразборчивую музыку голосов в двух верхних комнатах: мама у папы, бабушка у Нади, просительные голоса и недовольные, уговоры и отрицание… Двери захлопали, и голоса совсем перемешались.

Он ждал Надю очень долго. Наконец она всё-таки соблаговолила его повезти, но и теперь всё тоже затянулось.

Даже запустить мотор и выкатиться из гаража оказалось целой церемонией.

Лука ненавидел все до единой машины, которым было с ними по пути, особенно длинные фуры на шоссе. Он физически чувствовал время как медленно, но верно действующий яд, отравлявший выхлопными газами, белым и серым зловонным маревом. Надя вставала в самые безнадёжные ряды, уступала каждому, но когда он резко спросил, нельзя ли побыстрее, она съехала на обочину:

– Выходи!

– Извини, – пробормотал Лука. – Прости…

В общем-то, у неё всегда была такая аккуратная, как она говорила, манера вождения, и они опаздывали не только по её вине, в городе пробки стали ещё гуще. Но и она как будто подгадывала, притормаживая и собирая один за другим красные светофоры.

Возле МГУ машину не пустили за шлагбаум, Лука побежал…

Он был здесь всего один раз при подаче документов и сейчас запутался и заметался. Он сумбурно спрашивал у встречных, не дослушивал, бежал дальше, оглядываясь на их жесты, взлетел по высоким ступеням, потянул тяжёлую дверь, выдохнул – внутри толпилась молодёжь – и только через несколько минут с ужасом узнал: химики…

Он побежал снова и всё-таки достиг огромного стеклянного корпуса, ворвался в вестибюль, подскочил к турникету, шумно дыша и с мольбой взирая на безликую женщину с бумагами. Ринулся через барьер. «Не ломай!» – окрик охранника. Женщина сказала, что уже поздно, поезд ушёл, так и сказала гулким голосом, захотелось спросить, зачем тогда она здесь, но вместо этого он стал объяснять и упрашивать, всё ещё задыхаясь, она плавно повернулась, показывая, что уходит…

– А когда можно?..

– Пересдача не предусмотрена.

Он вышел с солоноватым привкусом во рту, в горле першило. Ярость немедленно сменило отчаяние. Слёз не было, но едко жгло глаза. Он стоял нетвёрдо, не понимая, куда идти. Хотелось что-то немедленно предпринять: звонить кому-то, всё-всё рассказать – кому? – и чуть не бросил телефон об асфальт.

Это всё они. Им не надо ничего говорить. Он ничего им не скажет. Он им больше никогда ничего не скажет.

Лука пошёл, никуда не спеша, иногда безнадёжно останавливаясь, улицей, по которой только что бежал. Впереди маячила высотка с блестящим шпилем, чем-то похожая на ёлочную игрушку.

На все падала суровая каменная сень, именно так – сень, а в долетавших речах прохожих был какой-то особый выговор, напоминавший блеяние. «Эмгэушный акцент», – Лука подумал, что у него такого уже не будет, а мог бы быть.

Через час, бесцельно погуляв по университетскому городку, он написал Наде, чтобы приехала. Она ответила: «У нас спевка», следующим сообщением назначила у храма Живоначальной Троицы. Вбив в телефон название, он узнал, что это неподалёку.

Он прождал её ещё час, болтаясь по смотровой площадке, пришибленный бедой, слыша пустой звон в голове, одуревая от жары, жажды и голода (забыл бабушкин пакет с перекусом), но ни разу не подумал зайти в этот красивый храм с большим железным зелёным куполом, точь-в-точь как у папы.

Когда знакомая машина остановилась возле храма, первое, что увидел Лука, была чёрная борода на переднем сиденье.

– Привет, студент! – отец Авель улыбался в окошко.

Лука испытал секундную освежающую радость, которая сразу пропала. Он запрыгнул в машину, но совсем увял, услышав, что монах едет к ним на дачу прощаться и возвращается к своим.

– Там же стреляют, – Лука немножко следил за новостями.

– Не надо обо всех судить по себе, – вонзила иголку Надя, видимо, намекнув на его трусость.

– Там я нужнее, – мягко протянул отец Авель.

Надя врубила погромче сборник акафистов, исполняемый юношеским фальцетом, и крестилась охотнее обычного, отрывая руку от руля, возможно, пытаясь произвести впечатление на монаха.

Молитвенный монолог вылетал в окошко, и Лука видел, как поглядывают на них из других машин.

В голову лезли одни штампы. «Опоздал на экзамен жизни», – думал он, вертел эту фразу, менял в ней слова, но штамп никуда не девался, и от этого становилось ещё противнее.

Лука рассматривал кухню, словно не был здесь давно.

Над столом висела желтоватая липкая лента, усеянная тёмными пятнами мух разной величины.

Эта лента как-то неотделимо сочеталась с фотографиями мёртвых людей, выставленными вдоль стола.

Гость стоял в окружении обитателей дачи и щёлкал в своём телефоне.

– Разом полыхнул. С одного снаряда. – Он устремил блестящий взгляд на Луку: – Видишь, как горит!

Лука наклонился и увидел на треснутом дисплее коричневое здание без купола с длинной шевелюрой пожара, гибельное сияние в высоких проёмах и совсем рядом, как бы вклеенную в кадр, цветную детскую горку.

– Кроме фундамента, ничего не осталось, – отец Авель перелистнул несколько картинок пожара. – А во какой был! – под золотым куполом высился храм, весь из брёвен. – Я построил, мне и поднимать.

– Как вы? – тихо уточнила мама. – Вы из Горловки? Разве не из Славянска?

Монах чуть помедлил и принялся бережно листать фотки в обратной последовательности:

– Да мы, считай, все – одно село. Владыка благословил, ну я и тянул, как мог. Даже сосну возил волынскую. Без единого гвоздочка сложили.

– Слава Богу, без жертв, – мама испустила вздох.

– Жертвы каждый день, – отец Авель погасил экран. – И в этом приходе тоже. Той же ночью на огороде старуху убило.

– Боже мой! – воскликнула бабушка. – Я вам помогу, у меня отложено.

Отец Андрей снял очки с виноватым видом:

– Отец Авель, ты знаешь, наш приход маленький. Могу пособить с утварью. Иконы, подсвечник, книги…

– Долго, наверное, восстанавливать, – предположила матушка, – тем более когда вокруг такое.

– Ничего, – отец Авель опустил телефон в карман подрясника, – хоть в сарае, а служить надо.

– Правильно! – отец Андрей столкнул кончики дужек. – Вот человек. Никого не боится, кроме Бога. Потому что знает, чтó в жизни самое дорогое. А мы так обленились: иногда сто шагов не можем сделать до храма.

– Намёк понят, – засмеялся Тимоша.

Лука увидел, что взгляды направлены на него.

– Какой намёк?

– Ты что, уже забыл своё обещание? – мама разглядывала его так внимательно, словно собиралась нарисовать. – Сегодня и день такой. Твоя судьба решается.

– Ты сам-то как думаешь: поступил? – бабушка спросила это в третий раз.

– Почём я знаю, – огрызнулся Лука.

– Ты как разговариваешь? – отец взволнованно смочил губы языком: бабушка переживает, и они тоже, он мог бы рассказать, как прошло, какая была тема, они же ему не чужие люди.

Лука на несколько мгновений отключился от папиных слов, внюхиваясь в плотный запах кухни, вытягивая отдельные нити: пахло варёной капустой, самодельным хлебом, чайной заваркой из раковины, с пола в кошачьей миске пованивал рыбий хвост.

Молитвы научили его выпадать из того, что произносилось, не слышать и не понимать, даже если говорили громко.

Голос отца дрожал, набирая ритм.

– Если ты не ценишь, не понимаешь, не слышишь других, – он помешкал, будто придумывая, что спросить, – как же ты хочешь быть писателем?

Луке показалось, что от золотистого лоскута с мухами донёсся тонкий аромат нетления, и ему стало совсем противно.

– Давай прямо, – папа вернул очки на лицо. – Обещал пойти в храм: да или нет?

Лука молчал, обвив себя напряжёнными, скрещёнными на груди руками.

– Ну можно ведь и не сегодня, – принялась рассуждать бабушка. – Можно и в воскресенье… Разве сегодня какой праздник?

– Каждый день какой-то праздник, – буркнул Лука.

Не глядя ни на кого, он прошёл к лестнице и стал подниматься к себе.

– Сегодня святая Ольга, – бодро доложил Тимоша. – Завтра архангел Гавриил.

Отец Андрей бессильно опустился на стул, поманил отца Авеля и стал говорить приглушённо, как о серьёзно больном. Отец Авель наклонился к нему, опираясь о край стола. Они забормотали совсем тихо и неразборчиво.

– Думаешь, ему это надо? – спросил вдруг отец Авель весело, с подначкой.

– Просто, – голос отца Андрея поднялся на несколько тонов выше. – Хочу, чтобы убедился в реальности силы Божьей. И другой силы…

Монах задумался, пропустил бороду через волосатые пальцы:

– Давай уговорю?

Всё напоминало Луке об экзамене.

Он снял пиджак, брюки, рубашку и, нарочно комкая, побросал на измятое одеяло.

В комнате было душно, кажется, бабушка с её заботливым маразмом не отключила ночное отопление.

На полу в вольных положениях убитых лежали книги, которые лихорадочно перечитывал накануне. Он пнул Толстого, наступил на Гоголя, подошёл к приоткрытому окну и широко распахнул.

– Ну что, студент?

Лука вздрогнул и повернулся, чуть нагнув голову. Тёплая рука легла ему на шею, поглаживая.

– Это ты хорошо придумал в храм не ходить. Невольник не богомольник. Скоро новая жизнь начнётся, найдёшь новых друзей.

Лука повернулся обратно к открытому окну. Заброшенный сад благоухал даже на расстоянии пышным кустом жасмина и островками роз, которые Надя опекала среди зарослей.

– Не будет ничего, – Лука смотрел сквозь дыру в сетке и, не желая выговаривать то, что мучило и жгло, и вместе с тем торопясь поделиться, принялся рассказывать про сегодняшний день: про то, как опаздывал, как его не хотели везти, заставили обещать, что пойдёт в церковь, но обманули, ведь он всё равно опоздал, а пересдача не предусмотрена.

Выслушав всё и не перебивая, отец Авель немного помолчал и спросил:

– И что теперь?

– Он думает, если на филфак не примут, пойду в семинарию. А я не пойду!

– И не надо.

– Тогда, он говорит, в армию.

– А-а, домашний мальчик… Ты же ко мне хотел, – рука монаха соскользнула Луке на плечо и наградила сильным пожатием.

Отец Авель глядел сквозь Луку, спокойно и ожидающе, как если бы изучал узор на обоях у него за спиной. Он источал прогорклый притягательный дух вечного путника. Этот человек уйдёт, уедет, больше не появится, не повторится.

– А можно? – спросил Лука с растерянной надеждой.

– Если хочешь узнать всю правду…

– Про него? – Лука показал глазами на дверь.

– И про него.

– Хочу.

– Правду не всякий выдержит.

– Я выдержу!

Монах засмеялся своим странно булькающим смехом:

– Смельчак, твою мать…

Это внезапное междометье отозвалось в Луке какой-то утешительной радостью, вольным намёком, сердце его почему-то забилось чаще, и он не стал спорить, когда услышал повелительное:

– Идём!

Разогретое солнцем поле, накануне перепоенное дождём, пахло псиной. Запах усиливал обрывочный лай, доносившийся издалека.

Женщины в храм не пошли. Матушка сослалась на суп, который сам себя не сварит, бабушка у соседки смотрела сериал, а Надя поехала в автосервис менять колодки.

Тимоша то и дело обгонял молчаливого и мрачного брата и путался у него под ногами.

– Зачем ты бабушку обижаешь? – он торопливо заглянул ему в глаза и, не дождавшись ответа, выпалил: – Вы же с ней заодно! Я сам видел: она тебе в пост под вермишель котлету прятала!

– А тебе не прятала, что ли?

– А я не ел!

Тимоша в прыжке хлопнул ладонями, то ли кого-то укокошив, то ли просто от избытка летнего восторга.

Оглядывая знакомый простор сквозь запотевшие очки, отец Андрей напевал что-то успокоительное. Поскольку он шёл не служить, то был в мирском – светлых льняных штанах и рубахе, в отличие от монаха, экипированного как надо.

– Отче, мне бы с тобой поговорить перед отъездом.

Отец Андрей непонимающе взглянул на отца Авеля.

– У меня вот какое дело, – тот на ходу достал блокнот в потёртой обложке.

– Что это?

– Дневник.

– Чей?

– Женщины.

– Ой, ты всё о женщинах, – отец Андрей сгримасничал. – Вот мы и пришли! – он первым взбежал по ступеням.

Отец Авель, что-то пробормотав, спрятал блокнот в подрясник.

Белокаменный храм, построенный всего-то в двухтысячном, казался древним. Гремя и звякая цепью, как пародийный звонарь, возле будки брехала собака. Её занимали два мальчика, которые с увлечённым сопением гоняли мяч в тени большого дерева. Лука с Тимошей и эти полуголые игроки пересеклись взглядами, будто прикидывая, не разбиться ли им на команды.

Отец Андрей потянул на себя тёмную железную дверь и, обернувшись, таинственно сообщил:

– Идёт уже!

Лука осторожно ступал между коленопреклонёнными людьми, посматривая на них с недоумением.

– Пап, а что это за молебен? – спросил Тимоша.

На них зашикала неизвестно откуда подскочившая маленькая женщина.

Лука выжидательно глянул на отца Авеля.

Тот развёл руками, затем по-ребячьи резво упал на колени и растянулся на каменном полу ближе ко входу.

Все опустились тоже, поврозь, куда попало…

Лука продолжал осматриваться: человек пятнадцать собралось внутри небольшого, почти часовенного пространства.

Обычно Лука встречал в этом храме знакомых местных, но сейчас не видел ни одного. Он косился на людей слева и справа, дивясь их потерянным лицам. Эти люди на коленях словно бы чего-то ждали. Что-то их объединяло, но что? Как будто они приехали сюда из одной далёкой местности, всю ночь тряслись на одном автобусе, а потом, недоспавших и помятых, их выгрузили на этот холодный пол.

Лука вслушивался в напористые восклицания священника и не узнавал молитву. Возможно, было несколько молитв, истекавших одна из другой.

– Боже богов и Господь господей, огненных чинов Содетелю и невещественных сил Хитродетелю…

Местный священник отец Стефан, всегда спокойный, но нынче непохожий на себя, с воинственным отважным лицом и удлинившимся носом, сжимал деревянное распятие и чертил причудливые фигуры.

– Заклинаю тя, злоначальника хульнаго, – он принялся накрывать епитрахилью платочки склонившихся ближе к алтарю, с головы на голову.

Луке быстро осточертела боль в коленях, усиленная духотой, и не в первый раз в своей церковной жизни он сел на попу, чуть сгорбившись и поставив ботинки ребром.

Отец Стефан прервал долгую молитву и стал переливать воду из канистры в пёстрый чайник на столике.

Где-то рядом надсадно и как-то неестественно залаяла собака.

Лука опять оглядывался по сторонам: заёрзал и закрутил головой Тимоша, закрестился, шевеля губами, отец Андрей… Но остальные были, как и раньше, неподвижны и хмуры. Лука подумал, что, наверное, это дворовый лай проник в открытое окно. И ещё заметил, что куда-то подевался со своего места отец Авель.

Снова полетели над головами незнакомые и громкие слова, и одновременно – колючие брызги.

– Или звездоволхвуяй, или домоволшебник, или с месяцем переменяяйся, – выкрикивал отец Стефан каждое заклятье по отдельности и, обмакнув кропило в чайник, лупил наотмашь, – или утренний, или полуденный, или полунощный…

Люди отзывались с благодарным шелестом и каким-то неутолённым ропотом.

Кто-то жестами засыхающих растений тянулся руками, умоляя окропить ещё, подставляя щёки.

– А на нас? – восторженно раздалось женское.

Лука вспомнил, что тех, кто так просит, называют «ананасами».

И немедленно холодная волна хлестнула ему в лицо.

Он привычным движением ладони поднял влагу вверх, как бы налачивая себе чуб, и увидел, что Тимоша блаженно улыбается – вода свободно текла ему за воротник.

– Или от луга, или от леса, или от птиц, или от грома… – священник сделал паузу, – или от телевизора! – Лука залез пальцем в ухо, извлекая сырость, но уже летели новые капли и новые удивительные слова: – Или от интернета, или от покрова банного, или от гроба идольскаго…

Сосед справа, пухлый мужичок, сморщился и схватился за глаз, как будто это не святая, а морская вода, и внезапно непонятно зачем вывалил розовый дрожащий язык.

Лука раньше слышал о таком, но никогда не наблюдал.

Впереди тонкая девушка пыталась встать, цепляясь за подсвечник, а двое, вероятно, родители тянули её обратно на пол. Он увидел, как у неё потекли обильные пузырчатые слюни, и их вытирают бумажными салфетками.

Кто-то заскрипел нутряно, как старое дерево, кто-то негромко завыл. Лука с ужасом почувствовал, что и в его горле набухает и просится вон крик. И закусил губу.

Всё продолжалось бесконечно, отец Стефан обходил ряды, каждому уделяя должное внимание, и Лука, трепеща на коленях, ожидал свой черёд.

– Пошла в геенну огненную! – священник бил водой в лицо женщины с платком, съехавшим на затылок.

– Можно в стену? – она бессильно замахнулась на него.

– В геенну!

– А в поле?

– В геенну!

– А можно…

– В геенну!

– Там горит! – звонкий новый голос, казалось, донёсся из адова пекла, и священник стал ещё размашистее лупить мокрой плетью.

– Пожар! – снова тот же голос.

Лука обернулся и обнаружил, что это мальчик, который держит распахнутую дверь ногой, руками прижимая к голому пузу мяч.

Те, кто был ближе к дверям, высыпали на воздух.

Несколько мгновений все молча вглядывались в дома за полем. Лука даже подумал, что просто топят баню, однако дым темнел и рос, тучей мутно заволакивая сияющее небо.

– Пап, а это не мы? – тревожно спросил Тимоша.

– Что? – мертвея взглядом, отец выдохнул: – Не дай Бог.

– Смотрите, огонь! – с восторгом закричал мальчик, поднимая мяч над головой.

– Где, где? – завертелся его товарищ.

– Был! А! Вон! Вон! Видел? – мяч застучал по каменным ступеням.

Среди густеющего дыма между небом и крышами ловко скользнуло рыжеватое пламя.

Отец Андрей шевелил губами, пересчитывая крыши от края поля, и вдруг побледнел:

– Похоже, это всё-таки мы!

Люди обступили его, и он нелепо, как слепой, замахал руками над папертью: «Туда…», «Прямо…», «За полем сразу…», «Звоните пожарным!», потом сгрёб сыновей:

– А ну бегом! – и побежал первым.

Лука и Тимоша понеслись за ним, следом – пара гастарбайтеров, которые неизвестно что делали среди молившихся, и те самые мальчишки…

Собака рвалась с цепи, провожая их перезвоном и лаем.

Они бежали по выцветшей тропе и мимо неё, по ромашкам, одуванчикам и клеверу. Отец Андрей притормозил, достал из кармана штанов телефон: «Не ловит!» – и побежал ещё быстрее. У Луки на поле тоже не ловило.

Тимоша, не сбавляя скорость, повернулся к гастарбайтерам, которые плечо к плечу поспешали в своих спортивных костюмах:

– А вы что, тоже одержимые?

– Да, да… – засмеялся тот, что моложе, и закивал: – Держимы!..

– Не, мы просто церкви помогаем… – у второго было получше с русским. – Кто кричит, кто вырывается, таких мы…

– Держимы! – перебил его напарник.

Посреди поля беззаботно визжали уже отставшие футболисты.

Сомнения исчезли, когда с невысокого пригорка стал ясно виден родной дом с гудящей шапкой дымного огня.

Отец Андрей споткнулся, роняя очки.

Тимоша поднял их из травы и протянул, но батюшка, не замечая, побежал дальше.

На улице возле железного забора застыло несколько соседских фигур.

– Чего смотрите? – крикнул отец Андрей.

– Пожарных ждём, – охотно отозвалась немолодая женщина. – У вас есть там кто?

– Да вроде не слышно никого, – прохрипел седой мужик.

– Вот-вот на нас перекинется… – скандально вмешалась другая соседка. – Доигрались!

Навалившись на калитку, батюшка стукнул в неё кулаком, пытаясь открыть.

Прохлопав себя по карманам, нашёл ключ, но не попал в скважину – «Папа, очки!» – сцапал их у Тимоши и наконец трясущейся рукой сделал нужные скрежещущие обороты.

По косым плитам, через косматый сад он бросился к гибнущему дому.

Пожар с треском рвался из пустого чердачного оконца и, широко взвиваясь, вылизывал конёк крыши.

Зловеще-розовые призрачные блики метались поверх зарослей крапивы и сныти, туда же отлетали искры и целые куски огня.

– Таня! – сквозь пальбу шифера страшно закричал отец Андрей. – Наталья Фёдоровна!

– Мама! – подхватил Тимоша, плача. – Бабушка!

Лука узнал мать по цветастому платью.

Она лежала под жасминовым кустом: вместо подушки темнел скомканный подрясник.

Отец Авель, сидевший на корточках, оскалился из опалённой бороды.

– Господи! – отец Андрей въехал коленями в траву и наклонился к жене. – Что с ней?

– Жива, – отец Авель таращился розовыми глазами в красных ободках. – Успел…

– А где Наталья Фёдоровна?

– Других не видел!

Он был в некогда белой майке, перекопчённой в грязно-чёрную, а вместо чёрных бровей имел несколько белёсых нитей.

– Там мои святыни! – отец Андрей рванулся к дому.

– Туда нельзя! – отец Авель, шатаясь, встал и поднял руку. – Там пожар сильнее всего!..

– Ну конечно… – отец Андрей хлопнул себя по лбу, как бы что-то вспомнив. – Свечка…

Потоки дыма понеслись гуще и быстрее, закручиваясь, будто эта тёмная воронка вот-вот засосёт весь дом. Внутри клубящейся тучи засверкал обвисший электропровод.

– Надо отнести её от дома! Поднимайте! Осторожно!

Гастарбайтеры, повинуясь отцу Андрею, потащили тело, ухватив за подмышки и ноги. Он, семеня рядом и придерживая голову, скомандовал Луке:

– Звони в скорую!

Пока Лука набирал 103, Тимоша, как мог, крутил колодезную ручку, вытягивая и расплёскивая воду.

Минуя садовые качели, отец Авель прихватил маленькую узкую подушку и подоткнул матушке под затылок.

Её положили у забора, около яблони.

Лука вызывал скорую впервые.

– Женщине… моей маме, – исправился он, – стало плохо. Как? На пожаре. Нет, не сгорела. Я не знаю, она… – выговорил смутно, – без сознания. – Диспетчер не расслышала, пришлось повторить чётко: – Без сознания. Адрес?

– Лесная, дом восемь! – подсказал Тимоша.

Диспетчер сказала ждать.

– Я как почуял… Молюсь, а сам чую: что-то не то! – отец Авель пришамкивал, так, точно бы пожар опалил ему не только бороду, но и язык. – Вышел из церкви, вижу: дым поднимается, дай, думаю, схожу, может, помочь кому.

– Почему ты мне ничего не сказал? – укорил отец Андрей.

Отец Авель зачерпнул из ведра горстями и умылся:

– Да я ж не сразу понял, что это твой дом. Пришлось забор перелезать. Зашёл… В дыму всё… Вижу: она лежит. Ну и вынес.

– Спаси Христос, – отец Андрей поклонился резким, трагичным поклоном.

И тут же в поднебесье разошлось ярое драконье шипение.

Багровые языки взметнулись над всей крышей, что-то ухнуло, обрываясь, внутри дома.

Обломился и пролетел кусок балки и зачадил из малинника.

На участок походкой лунатика, не отрывая прозрачных глаз от высокого костра, вошёл мальчик, с мячом под боком.

За ним показалась взлохмаченная Наталья Фёдоровна.

Тимоша, по новой заплакав, подбежал и прижался к ней:

– Бабушка! Ты жива!

– Ой, ой, Танечка моя, – она сразу увидела дочь, как бы и не замечая пожар, слёзы покатились сквозь её частое смаргивание. – Я у соседки была, и вдруг такой дым…

Тимоша взял с качелей стакан, в котором мама разводила акварель, по счастью, чистый, всё-таки промыл его, наполнил и дал напиться бабушке. Следующим попил папа.

С улицы донеслось завывание сирены, и минуту спустя во дворе уже суетились пожарные в мешковатых костюмах и касках.

По-хозяйски протянули брезентовый рукав.

– Ствол, Вань, дай!

Серебристая струя ударила в самое пекло, под крышу, откуда в ответ полыхнуло ярко и обильно. Пожарный пританцовывал вокруг дома. Струя танцевала вместе с ним, то заглушая огненные языки, то скользя по стенам, так что порой казалось: это мойщик дома.

Клубами повалил серо-седой дым.

Лука ошалело перебрасывал глаза – от дымного дома к бабушке, которая, встав на колени, влажным платочком утирала мамино лицо.

Во дворе, ставшем проходным, стояли незваные соседи.

– Не топчите нам цветы, – раздался злой Надин голосок.

Она приблизилась к отцу Андрею, чуть румянясь, но оставаясь невозмутимой, возможно, из-за вечной внутренней мерзлоты.

– Я давно говорю: проводку пора менять, – начала она решительно.

Луке было неприятно увидеть её острые пальчики, деловито щупающие мамину шею ниже подбородка.

– Это я виноват, – еле слышно сказал отец Андрей.

– Нужен нашатырь, – определила Надя.

Луке было хорошо знакомо это слово.

Лет пять назад после долгой литургии натощак под конец душного молебна, чувствуя себя всё хуже, но пытаясь крепиться, он, в сгустившейся тьме, успел приложиться к иконе на аналое, вернее, ткнулся в неё лбом, сделал шаг в сторону, различая контуры одной старой прихожанки, и потерял сознание. Его вынесли в свежесть притвора, уложили на лавку и сунули под нос пузырёк с резким воскрешающим запахом. Этот пузырёк всегда хранился у сторожихи. Вся храмовая детвора прошла через обмороки… Тимоше тоже несколько раз случалось дурно. «Растущий организм», – миролюбиво поясняла мама.

– Где скорая? – отец Андрей смерил Луку требовательным взглядом.

– Я не знаю. Сказали, едут.

Матушка зашевелилась, тихо повела ногой, чуть сгибая в колене.

Нога была без туфли, с прорванным на большом пальце чулком.

Отец Авель беспокойно сощурился на это движение.

Словно под гипнозом его прищура матушка вновь замерла.

– Нашатырь! – одобрил он. – Глицин ещё хорош. Аптека у вас тут рядом? Или магазин. Сладкого ей дать! Можно сочку. Смотаюсь?

– Надо на машине, – сказала Надя.

– Надо, значит поскакали!

– Конечно, – растерянно кивнул отец Андрей.

Этого было достаточно, чтобы Надя, безмолвно повинуясь, направилась за калитку.

Отец Авель поднял из зарослей скрученный подрясник, поманил Луку пальцем и, когда тот подошёл, произнёс почти беззвучно, как бы в элегической тоске:

– Суббота, полночь, Матвеев курган…

Их взгляды встретились, и монах, не меняя выражения лица, подмигнул.

Лука ощутил страх, и восторг, и что-то непоправимое, повторяя про себя загадочный пароль.

Монах обнял папу.

Лука заметил, что папа весь дёрнулся и стал неловко переставлять ногами, а у монаха вздувается мышца, точно он ведёт его силой. Отец Авель был ниже батюшки, но у него получалось.

Они отошли к калитке, и до Луки донеслось папино:

– Что-что?

Отец Авель уже не обнимал, он тряс пальцем, втолковывая нечто шепелявое. При этом другой рукой не забывал прижимать к себе подрясник.

– Ты в своём уме?! – сказал папа громко.

Лука увидел, что лицо отца Авеля исказилось каким-то животным страданием, он продолжал что- то выговаривать и после очередной фразы ткнул в папу пальцем, почти коснувшись груди.

Тот отшатнулся.

Монах засунул руку в чёрный шар подрясника и вытащил синий блокнот, который поднял над собой.

– Ты что, дыма наглотался? – в голосе отца Андрея гулкнул гнев.

Если что, он умел за себя постоять.

Отец Авель развернулся и, выходя, с размаху ударил калиткой.

Папа вернулся, бородка его тонко тряслась:

– Искушение…

– Что такое? – спросил Тимоша.

– А? – он как будто не услышал, и тут опять заворочалась мама.

Она плыла на спине среди травы, слегка двигая руками и ногами, затрепетала веками и приоткрыла глаза. И сразу закрыла. Открыла опять и сосредоточенно стала подниматься на локте.

Лука и Тимоша, не сговариваясь, подскочили с двух сторон и помогли ей.

Прислонившись к яблоне, она полулёжа, со светлой полуулыбкой, утешала всех слабым голосом:

– Ничего страшного, мне уже лучше…

Тимоша поднёс маме стакан, полный холодной воды. Она опорожнила его жадно, в три глотка.

Огня больше не было, пожарные с лязгом складывали лестницу и скатывали шланг.

– Слава Богу, ваш монах спас тебя, – Наталья Фёдоровна комкала чумазый платочек.

Мама напрягла влажный лоб, сквозь который пыталась вылупиться какая-то мысль.

– Погоди… В ушах шумит. – Она замолчала, прислушиваясь к чему-то, и схватилась рукой за голову: – Ой, у меня шишка… Андрюш, вот здесь вот, потрогай!

Отец Андрей пугливо, кончиком пальца коснулся её затылка.

Она качнула головой и мгновенно скривилась:

– Кружится всё… – закрыла глаза, и, откинувшись, замерла, так что Луке показалось, что она вновь потеряла сознание.

Чича, возникшая неизвестно откуда, ласково боднула её в бок.

– О, лекарь мой, – обрадовалась она и уронила руку в пёструю шерсть.

– Деточка, – нависла Наталья Фёдоровна, – ты отдыхай пока, много не разговаривай.

– Кто тут пострадавший? – спросил от калитки басом человек в синем, с оранжевым чемоданчиком.

За ним маячила девушка в такой же синей форме.

Пока они осматривали маму, Лука подошёл к дому.

Здесь расплылись лужи, в которые текло и капало со стены, стёкла на первом этаже лопнули и скалились опасными осколками, а из чёрного квадрата под чёрной крышей вился прозрачный дымок и доносился тонкий свист.

От всего дома горько тянуло смрадом.

Он обалдело смотрел на этот дом, как бы впервые видимый и чужой, и выше – в ясное небо, растворившее всю гарь без следа.

Потянулся в карман за телефоном, чтобы сфоткать или позвонить, и оборвал себя, как сегодня утром в универе: «А кому?..»

– Нет, никуда я не поеду! – отмахивалась мама, болезненно повеселевшая. – Не дай Бог в больницу. Да мне уже и лучше.

– Пишите расписку, – врач деловито укладывал в чемоданчик блестящие приборы.

– Тань, может, всё-таки съездишь, ну хоть ненадолго, – зашептала Наталья Фёдоровна.

– Мам, я сама решу, как лучше!

– КТ нужно точно, – строго заметила девушка-фельдшер.

– Вот моя котэ! – матушка прижала к себе Чичу.

Когда врачи уходили, с ними на тропинке столкнулась Надя с сумкой, оттягивавшей узкую руку.

– Почему так долго? – вскинул брови отец Андрей.

– Батюшка, я его ждала… Понимаете, мы зашли в магазин: он в аптеку, я за продуктами… – Надя обидчиво раскладывала возле матушки какие-то таблетки, склянки, упаковку ананасового сока. – Потом в машине сидела, а он не идёт, пошла в аптеку, его там нет. Пришлось самой всё купить. Не знаю, куда он пропал, я ему звонила, у него телефон выключен.

Папа махнул рукой:

– Это к лучшему, а то он такое… Так, Наталья Фёдоровна! – окликнул он тёщу, которая, вся возбуждённо подрагивая, направилась к крыльцу. – Туда никто не заходит! Пожарные ясно же сказали: может рухнуть.

– А документы? – заволновалась она. – И деньги там… – остановилась. – Я ж на храм дать хотела.

– Завтра МЧС приедет, и разберёмся. Главное, все живы, Господа искушать не будем.

– А вдруг кто… – она, не договорив, покосилась на стоявших поодаль гастарбайтеров.

– Бог милостив, – отец Андрей уверенным росчерком осенил дом.

Он запер веранду и калитку, и они побрели в кирпичный коттедж неподалёку следом за его хозяйкой Лидией Кузьминичной, подругой Натальи Фёдоровны.

– Скоро Малахов начнётся, – доверительно прозудела подруга, наклоняясь к бабушке.

– Какой Малахов! – возмутился Тимоша. – Мы благодарственный молебен служить будем!

Он торжественно тащил Чичу, как трофей. Кошка мяукала и вырывалась.

Матушку пошатывало, она осторожно передвигала ноги и натужно улыбалась батюшке, который придерживал её под руку.

У Лидии Кузьминичны думали провести ночь, а завтра понять, что делать.

В коттедже было просторно и прибрано.

Хозяйка накормила всех ужином, от которого отказалась только матушка, тем не менее выпившая крепкого чая и даже закусившая яблочным пирогом. Поверх шишки ей приладили примочку из настойки календулы, обмотав вокруг головы бинт.

Надя поехала в Москву, чтобы с утра пораньше доставить семейного гомеопата.

Бабушка и хозяйка расположились наверху, откуда загремела канонада телешоу.

Луку и Тимошу определили в баню, но пока они проводили время за столом в гостиной, с диким аппетитом поедая бутерброды с паштетом. Здесь же на застеленном диване грустно возлегли родители.

– Как же я мог… – сам с собой заговорил отец Андрей. – Как я мог её забыть, – и он начал прерывисто перебирать события, словно бы тоже оглушённый. – Я молился… один… О тебе, между прочим, Лука. Читал кафизму о твоём здравии и спасении, чтобы Господь всё управил. Потом Тимоша крикнул, что ты и отец Авель приехали, и я поспешил вниз. Думал, ещё вернусь и дочитаю. Книга-то точно осталась открытой, а вот свеча… Не знаю, что я сделал со свечой. Задул её или нет.

– Андрюш, скажи Богу спасибо, что все мы живы, – матушка погладила его по руке. – Это всё случилось из-за твоих переживаний.

Она бросила на Луку взгляд, показавшийся ему несправедливо укоризненным, и попросила Тимошу почитать вслух книжку, которую заметила на полке среди множества цветастых томиков детективов. Это была любимая ею с детства «Легенда о Рождественской розе» Сельмы Лагерлёф.

– Прекрасная христианская писательница, – похвалил папа.

– Первая женщина лауреат Нобелевской премии по литературе, – Лука не удержался выказать знания. – А ещё она была… – всё же он не решился назвать ту деталь её жизни, о которой вычитал в Википедии.

– Ладно, – прервал его Тимоша, явно желая порадовать маму, и старательно принялся за шведскую сказку: – Высоко в горах в Геингенском лесу в пещере жил разбойник…

Почему-то во время чтения его голосок всегда становился более писклявым.

– Он давно уже скрывался от властей и не решался покидать чащу, где устраивал засады на путников, осмелившихся проезжать по горной дороге…

Лука посматривал в окно с длинными стволами сосен, которые коварно обволакивал синий сумрак.

– Когда жена разбойника переступала порог крестьянской избы, никто не смел отказать ей в подаянии: того и жди, заявится ночью да подожжёт дом.

Эти слова прозвучали, как нарочно, так что Лука даже заглянул в книгу: не присочинил ли брат.

– Ой, – вдруг сказала мама.

– Что? – батюшка повернулся к ней с тревогой. – Болит?

– Мне кажется… Мне кажется, это он меня ударил.

– Разбойник? – спросил Тимоша.

– Авель…

– Что-о?.. – протянулось общее.

– Что ты говоришь? – Лука с испугом подумал, что мама помрачилась умом. – Он же тебя вынес из пожара.

– Нет, я не в доме была. В саду была… у куста… – она медленно подбирала слова.

– Ты бы слышала, что он мне нёс, – сказал отец Андрей порывисто.

Тимоша прикрыл книгу:

– Ты что-то видела? Тень, кулак, молоток? – важно перечислил он.

– Я помню удар.

– Может, что-то упало на тебя, – предположил Лука.

– У меня просто чувство такое, что это он, – она замолчала.

– Танечка, Боже… – отец засопел и робко приложился к её шее. – Я… я не хочу в это верить. Но я понимаю, о чём ты. Теперь и я думаю, что всё-таки задул свечу.

– То есть, по-вашему, он ещё и поджёг? – возмущённо спросил Лука.

И не удивился: папа всегда был внушаем.

– Надо позвонить в полицию, – мамин голос выбрался на твёрдую дорогу. – Пусть найдут и разберутся, кто он такой.

– Он тебя спас, а ты хочешь его сдать в полицию. – Лука усмехнулся: – Молодец!

– Если он ни при чём, то куда он делся? – продолжил допрос Тимоша-сыщик.

Лука выразительно пожал плечами.

– Почему тогда ты за него заступаешься? – брат ткнул его в ребро.

Лука попытался ухватить Тимошу за палец, но не поймал.

– Господи, помилуй, – папа быстро перекрестился. – Возможно, он не тот, за кого себя выдаёт…

В папином лице было что-то очень жалкое, но при этом Лука ясно видел, как возвращается к нему знакомая черта. Гордыня сана, она отделяла отца ото всех, делала лучше других, и даже хорошего человека, благородного монаха он согласен был оговорить, оклеветать, лишь бы…

В окно порывом ветра принесло запах гари.

Лука набрал воздуха:

– Не надо судить по себе.

– Ты это о чём?

– Я просто не люблю враньё.

– Какое?

Брови отца поднялись выше и заколебались вместе с морщинами лба. Лука смотрелся в эти волны, теряя над собой контроль.

– Ты… Ты просто – клеветник!

Он выпалил это, прекрасно зная от отца, сколь страшно для него дьявольское слово.

Мама со стоном схватилась за повязку.

Лука не успел опомниться, как отец прыгнул с кровати, налетел на него и обжёг ударом.

Лука с грохотом свалился со стула и сжался, как будто сейчас будут бить ногами.

Мама заплакала в голос, отец склонился над ней, что-то заботливо шипя, а на стуле потрясённо держал осанку Тимоша.

Лука выбежал из гостиной, чувствуя всей щекой священный отцовский отпечаток.

В бане он лёг на жёсткую угловую лавку. Сквозь мглу угадывались пятна и узоры дощатого потолка и ожерелья луковиц на стенах.

Он лежал, сцепив пальцы на животе, обдумывая, что делать дальше. Щека хоть и не болела, но пылала, и пожар с неё перекинулся на всё лицо.

Он ждал, что со скандалом придут сюда, и прислушивался.

Чтобы не думать об отце, он стал вспоминать сегодняшний день: бег по МГУ, сволочь-филфачка, а дальше – отчитка, вой и слюна бесноватых, пожар… Может быть, из-за того, что впечатлений было слишком много, увиденное в храме не произвело того эффекта, которого, наверное, хотел отец. Да, больных в церкви полно… Монах прав.

Но главным среди всех впечатлений Луки было всё-таки то, которое могло изменить его будущее.

Суббота, полночь, Матвеев курган. Загадочно и завлекательно, как что-то из Гоголя.

Он достал телефон. Интернет, как ни странно, ловился отлично, и сразу ответом на запрос выпала новость: Ночью из-за стрельбы прекратил работу таможенный пост «Матвеев Курган». Он читал про боевые столкновения, взрывы и таможенников, покинувших пункт пропуска, но не очень понимал, что читает, мысли его были не там. На свет прилетел мотылёк, ткнулся в экран, Лука положил телефон на пол и снова вытянулся в темноте.

Вечность спустя зашаркали шаги, загремела дверь, это был брат. Он ничего не сказал, покряхтел, раздеваясь, и стал ворочаться на примыкавшей скамье. Потом засопел с тревожным присвистом, который неожиданно отозвался в Луке состраданием. Бедный, он ещё не понял, кем окружён, и самое ужасное: может быть, никогда не поймёт.

Наверняка завтра папа захочет мириться, постарается подчинить своей правоте, а Лука, конечно, дрогнет, не завтра, так ещё через день.

Папа поднимал на него руку считаные разы, несколько раз отвешивал ему и брату лёгкие, но обидные подзатыльники, мог замахнуться, прикрикнуть, припугнуть.

Левая щека по-прежнему ныла, он вслушивался в эту боль, не давал ей угаснуть, растравлял и, кажется, начал ощущать, как воскресла боль правой щеки, та стародавняя, детская… Сейчас он был почти уверен, что тогда, в прошлый раз, папа ударил по правой. Всё как в том месте в Евангелии, которое Лука никогда не мог понять.

Он чувствовал себя героем библейских сюжетов, евангельских притч, житий и апокрифов. И всё отмерял потрясениями, которые были сродни чудесам и просились в книгу.

По лицу он получал всего два раза, и оба, получается, из-за пожара. Разве здесь не было какого-то подлого чуда?

Это случилось, когда у отца Андрея вышла публикация в модном православном журнале «Фома». Луке тогда было девять.

Написать очерк о предке-мученике папе предложил прихожанин, работавший в этом издании. Текст получился на два разворота с иллюстрациями, цитатами из писем и личного дела Антония Артоболевского.

Портреты священников, деда и внука, вынесли на обложку, статью читали и обсуждали прихожане, её расшаривали в соцсетях.

Ближний круг, и мама, и главные помощницы, возвращались к напечатанному даже спустя несколько недель, конечно, комплиментарно и как бы невзначай, припоминая то какую-нибудь деталь, то чей-нибудь отзыв, от чего отец мило морщился, как от тёплого бриза, а Лука ощущал тончайшую щекотку ревности.

– Представляете, батюшка, Вика, оказывается, не знала, что ваш дедушка был келейником владыки Фаддея.

Это сказала тогдашняя помощница Зина, невзлюбившая симпатичную девушку из хора и всё время на неё стучавшая. Зина ещё выживет её из прихода, впрочем, незадолго до того как сама расстанется с отцом Андреем.

– Вика?.. Что с неё возьмёшь… – отец отреагировал иронично, тоном воспитателя, – голова садовая…

– А я тоже не знаю! – встрял Лука.

– Как? Ты ещё не читал статью своего отца? Стыдно!

Зина бросила на него ничтожащий взгляд.

Папа то ли поддержал её, то ли промолчал – стёрлось в памяти, – и они ушли пить чай на кухню, где мама кормила маленького Тимошу ужином, а Лука сиротливо проследовал в комнату, желая как-то выпустить обиду из себя.

Он стоял у вечернего окна, заваленного бумагами, газетами, журналами, здесь была целая стопка того самого «Фомы», и потерянно тряс коробком, достал спичку, почиркал, прикидывая, что бы поджечь, и поднёс огонёк к пушистому рулончику ваты, клочками которой мама затыкала щели.

Вата вспыхнула вся разом, ослепительно, Лука испугался, а резвый и необычно яркий, живой огонь вмиг охватил подоконник: ловко взялся за журналы, пугающе продолжая сиять вокруг чёрного ядра испепелённой ваты, как если бы это была библейская неопалимая купина.

Лука, обжигая руки, сбросил всё на пол вместе с этой купиной и, обжигая ногу, отпихнул подальше от штор. Он пробовал затоптать огонь, вгрызавшийся в паркет, и, безуспешно попрыгав, открыл сундук с игрушками, схватил пластмассовую лейку, чтобы в ванной наполнить её водой. Когда Лука выскочил в коридор, он столкнулся с отцом и Зиной, которые шли с кухни.

Лука заслонил собой дверь.

– Чем пахнет? – отец потянул носом.

– Не знаю, – пролепетал Лука.

– Горит, – сообразила Зина.

Лука, не помня себя, стал бороться с отцом, пытаясь не пустить.

Они ворвались в детскую и закричали, с кухни прибежала мама, Зина распахнула шкаф, где висела одежда, и прямо с вешалками стала швырять платья и кофточки в костёр, и тот почти сразу погас.

Отец ринулся на Луку, забившегося в угол, и дрожащей рукой смазал его по щеке.

Лука не заплакал и не почувствовал боли, потрясённый всем происходящим, а папа вдруг обмяк:

– Ой, смотрите…

Лука и этого не замечал: у него обгорели домашние кальсоны, и сквозь лоскуты багровели ожоги.

И вот он уже лежал в темноте в проветренной комнате, где всё ещё пахло палёным, с марлевыми компрессами на ноющих ногах, и слышал, как в прихожей родители провожали Зину.

– Спасибо! Вы наша спасительница! – и мама как бы шутливо добавила: – Кашемировый свитер пропал, но это ерунда.

– Матушка, ещё минута, другая, и мы бы все погибли! – повысила голос Зина, отсекая любые сомнения.

Лука лежал, жалея, что всё-таки не добрался до ванной с розовой лейкой, он не сомневался, что сам бы победил пожар.

Родители уложили Тимошу в соседней комнате и пришли к Луке.

Мама склонилась над ним, всматриваясь сквозь темноту, и потрогала лоб.

– Тише, не буди его… – папин шёпот.

Лука слабо застонал.

– Что с тобой? – встревожилась мама. – Хочешь водички?

– Больно, – истолковал папа сыновий стон. – Держись, дружок, Бог милостив, скоро всё пройдёт…

Благословляющая длань мягко легла Луке на голову.

Он слышал, как папа с кухни звонил знакомому профессору («Извините за поздний звонок») и, неловко объясняя, что случилось («Наш Лука… учудил…»), советовался по поводу ожога, отдавал трубку маме, и они договаривались, что врач приедет завтра.

Лука смотрел на полоску света под дверью и обещал: «Завтра же прочитаю папину статью».

В последующие дни мама смазывала ожоги пахнущей дёгтем мазью. У Луки на икре вздулся волдырь с янтарной жидкостью, который он из любопытства трогал и взбалтывал пальцем: лопнув, тот оставил на коже сначала малиновое, затем белёсое географическое пятно, рифмовавшееся с чёрным пятном на паркете.

Лука потрогал карман, нащупывая паспорт, который взял с утра на экзамен. Спустил ноги с лавки и влез в кеды.

Когда он пересекал двор, коттедж темнел большими окнами, только на втором этаже мигали голубые блики телевизора, очевидно, у бабушки.

Калитка открылась простым движением рычажка. Лука полуприкрыл её, на случай, если захочет вернуться, шагнул во тьму и услышал щелчок. Закрылась. И сразу же под набегом ветра противно заскрипели сосны на кромке леса. Среди ночного звёздного неба эти косые огромные деревья, торчавшие там и тут, казались зловещими и экзотичными. «Намибия», – почему-то подумал он.

Дорогу скудно подсвечивали редкие фонари, то и дело единогласно гаснувшие.

Лука мог бы найти свой дом с закрытыми глазами – по запаху.

Обгорелая крыша странно чернела среди темени, чем-то напоминая нахохлившуюся птицу, которая сейчас зажжёт пронзительные глаза и взлетит с криком.

Сам себя удивляя, как всё получается ловко и быстро, он вскарабкался по липе, росшей над канавой, подтянулся на гибкой ветке, закинул ногу на жестяной забор, ухватился за его край и перекинулся в сад.

Ему почудилось, что в доме кто-то есть: смутные звуки донеслись из чёрной дыры чердака.

Лука приближался, ловя на себе чей-то взгляд.

«Мигранты! – догадался он. – Забрались и меня задушат», – и на миг замер, весь превращаясь в напряжённый слух.

Поднялся на крыльцо, повернул ручку двери – заперта.

Обогнув дом, заглянул в окно бабушкиной комнаты за расколотым стеклом и увидел очертания мебели и даже бледный лист акварели на стене. На подоконнике стояли маленький кактус и пузырьки с лекарствами. Лука всматривался, словно подглядывая за подводным царством, и погружался в мучительную нежность.

С крыши, разбившись о его темя, упала холодная капля.

Не надо жалеть бабушку, она не лучше их…

Что делать – он уже решил. Правда, делал это впервые и доверяя собственной фантазии.

К стене была прислонена лопата. Он схватил её и принялся сшибать стеклянные сосульки.

Поднял шпингалет, толкнул раму, опёрся в отлив коленом и занырнул в дом.

Спрыгнув на пол, Лука включил фонарик мобильника и обнаружил, что рука в крови: неизвестно как успел порезаться. Луч упёрся во флакончик одеколона. Лука ливанул его на рану и, морщась, вытерся об одеяло.

Луч сверкнул по мятой постели и этажерке, остановился на комоде. Лука вытянул нижний ящик – бабушка часто показывала, куда откладывает от пенсии.

Он вытащил из-под трусов, носков и платков пакетик, завязанный белой верёвочкой на множество узелков. Рванул целлофан, высвобождая стянутые резинкой купюры, и втиснул их в карман.

Над головой тягуче скрипнуло. Лука оцепенел.

Ему показалось: дом содрогнулся и охнул, чтобы вот-вот обрушиться и раздавить, похоронить под своей массой.

Надо было вылезать, но он зачем-то медлил, прислушиваясь и принюхиваясь. Открыл дверь, вышел в коридор, чувствуя усилившуюся вонь, слепо пошёл навстречу этой вони в другую комнату. Гарь и тьма превращали знакомые очертания в негатив, делали существование привычных вещей призрачным. На стуле покоился папин свитер, тёмный во тьме, старый, малиновый, толстой вязки, который Лука помнил столько, сколько себя. Он взял свитер – на улице было зябко. Набросил на плечи и завязал рукава на груди.

Острый огонёк телефона отразился в стекле иконостаса, вдвинутого в угол, – так ярко, что казалось, кто-то светит навстречу.

Из кадок, заслоняя самый большой образ – Спасителя, тянулись пальмообразные растения, чьи длинные острые тени закачались, заскользили по стеклу, обнимая иконостас, как клешни чудища.

Какая-то больная мысль подтолкнула Луку поближе к киоту. Он никогда толком не разглядывал его – дачный, более скромный, чем тот, что в квартире. Лука обвёл огоньком линию нимба у основной иконы – Христос Пантократор скрещивал пальцы в благословении и странно мерцал пристальным карим оком. За стеклом вокруг этой иконы на полках теснились другие небольшие иконы и иконки: Богородица, Серафим Саровский, чьи-то неузнаваемые лики – бородатые мужские и женские в белых платках – и краснело деревянное пасхальное яйцо. Лука повёл фонариком вверх-вниз: тень от подвешенной на цепочках незажжённой лампады, как большой паук на паутине, задвигалась, поднимаясь и опускаясь. Он несколько раз переместил свет, забавляясь этими движениями паука.

Лука посветил ниже на выступ иконостаса, золотыми буквами загорелись корешки Евангелия и Требника, поверх которых лежало распятие, здесь же были выставлены пузырьки с маслом и ладаном и стояла ещё одна красивая лампада в виде чаши.

Он почувствовал нестерпимое желание и подождал, собираясь с духом. Спрятал телефон в задний карман джинсов, благоговея и страшась застеклённой тьмы, похожей на чёрный омут. Эта чернота затягивала… Отступать было поздно, уже слишком многое сделал.

Он размахнулся и наугад смёл всё с выступа. Грохот падающих предметов слился с болью в руке. Он выматерился, достал телефон левой рукой и осветил правую: сияла неестественно яркая, электрическая кровь. Он быстро всосал её капли и провёл по порезам языком.

«Ты не привит от столбняка!» – родовым проклятьем зазвучали в голове женские голоса.

Он слышал это с самого детства. Это сопровождало каждое падение и каждую ссадину. Поначалу он не понимал смысла слов, понимая лишь, что с ним что-то не то. Он рано узнал о горе царской семьи, переживаемом в их семье как собственное, – наследник Алексий болел гемофилией, кровь не останавливалась, и ему нельзя было ушибаться. В первые годы детства Луке казалось, что он и есть тот царевич, а мамин крик – крик царицы. Позже стало ясно: мама, как и многие другие, – просто противница прививок.

«Не привит», – звучало в Луке, пока он освещал и разглядывал руку, из которой продолжало сочиться.

Он дотронулся до стекла и с силой прижался ребром ладони, оставляя красную отметину и словно запечатывая рану.

«Что делаешь – делай скорее», – мелькнули в памяти другие слова. Христов совет Иуде.

В дверце киота торчал маленький ключик. Лука подсветил его и, побеждая боль, легко повернул.

Открыл дверцу со скрипом. Распахнул пошире. Папины иконы…

Телефон мешал, он снова его спрятал и, нагнувшись, взял двумя руками самую большую икону, обернулся и кинул на пол. Дальше пошло легче…

– Вот тебе! И вот!.. – говорил Лука громко, вытаскивая икону за иконой и кидая из тьмы во тьму, куда-то вправо.

Он сложил несколько бумажных иконок и швырнул, как карты, веером. С гулким стуком упало и покатилось яйцо.

В какой-то момент он испытал ужас, точно всё это нереально, происходит в кошмаре. Посветил по полу, по святому хламу, по иконам – почти все лежали перевёрнутые. Он совершил немыслимое, невозможное, самое страшное. Луч запрыгал, затряслись руки, захотелось сейчас же начать всё исправлять – поднимать их, ставить обратно.

Лука сделал глубокий вдох: как же воняет… Как бы не надышаться…

Можно было, миновав кухню и веранду, открыть дверь на крыльцо, но он остерёгся ходить далее этим смердящим пространством, а потому спешно, чертя огоньком по стенам, вернулся в комнату бабушки, потянулся к одеколону, передумал, облизал рану, залез на подоконник, выпростался наружу и спрыгнул на землю.

Под кедами хрястнули осколки.

Он перебежал двор и, несколько раз соскользнув, всё же взобрался на яблоню, нащупал подошвами край забора и сполз по нему.

Улица была пустынна. Огромное небо пересекали косые сосны.

– Эй! – от сосен отделилась высокая фигура.

Лука узнал Сан Саныча, мужика, жившего на той же улице.

– Ты, что ль? – сосед разочарованно разглядывал его. – А я слышу, кто-то.

– Да меня мои послали. Надо было взять… – Лука оборвал фразу. – Ну ладно, я пойду.

Сосед протянул широкую руку, Лука только помахал своей:

– Порезался.

Он пошёл по улице, чувствуя спиной подозрительный взгляд.

Он приближался к коттеджу, где спали враги. А если проснутся? Если уже проснулись?

Он медленно прошёл коттедж, умоляя фонари не загораться. А может, перелезть забор, юркнуть в баню, свернуться на лавке, прикинуться, что ничего не знает… Нет, так уже не получится. И всё же ему самому не верилось в то, что он только что сделал. А может, подумал Лука, я не был готов к отчитке и от кого-нибудь подхватил беса? Может, бесовство заразно?

Его окутывала густая, напитанная хвоей тьма.

…Он был тогда совсем маленький и услышал разговор взрослых: к папе должны прийти люди, муж и жена, которые ещё не верят, но хотят послушать священника. И вот они пришли и, когда Лука заглянул любопытно в папину комнату, скромно сидели рядышком на диване и ждали. Ему показалось в их смущении что-то, что требовало ободрения. А может, он понадеялся на них, как на тех, кто мог вызволить его из того, что он уже смутно ощущал как плен. Зачем-то ему захотелось поддержать их в неверии. Он сходил к себе за небольшим, но настоящим молотком, показал его – чёрная острая головка, деревянная гладкая рукоятка, – дождался их улыбок, запрыгнул на диван между ними, прицелился и метко вдарил по красному деревянному яйцу, висевшему на стене на красной ленточке. Спрыгнул, наслаждаясь тем, как изумлённо они смотрят, и, ни слова не сказав, исчез в своей комнате.

Конечно, его заложили.

Папа распахнул дверь и спросил у него, игравшего на полу машинкой, правда ли, что он ударил святыню. Когда мама укладывала Луку спать, папа снова вошёл и стал стыдить и винить, и мама присоединилась. Днём с Лукой во дворе гуляла Зина, он был припугнуто-послушный, а потом появился папа и всё рассказал, и она обидно и настойчиво, выковыривая его душу из хрупкого панциря, стала говорить: «А я-то думаю, чего он сегодня тихий такой», и требовать ответа, почему он всё это время молчал, не сознался во вчерашнем, и главное, почему, почему он это сделал. Луке нечего было ответить, он даже придумал, что не знал, что яйцо – это икона. Всё списали на козни беса…

Господи, а не то ли самое яйцо он теперь бросил?..

Лука вышел на станцию и, найдя самое тёмное место, затаился на скамье – первая электричка отходила в половине пятого.

В вагоне было почти безлюдно. Порезы оказались пустяковыми. Продрогший от ночной сырости, он свернулся у окна, скрестив ноги и руки, и закрыл глаза.

Просидел так с полчаса, но не заснул. Людей чуть прибавилось, за окном скользили некрасивые панельки с редкими огоньками, Лука полез в телефон, вбил «Москва Матвеев Курган», и вывалилось несколько ссылок. Он понял, что ему нужен автобус, отбывавший от автовокзала, расположенного в некоем Новоясеневском тупике. Сунул в карман телефон, и тут же тот как будто завибрировал. Лука достал его, думая, что уже хватились, но никто не звонил, все, конечно, спали…

Электричка причалила. Лука поднялся и медленно пошёл. На выходе из вагона он увидел оставшегося на лавке бомжа, который накренился вперёд в забытьи и покачивался, словно они ещё едут.

Лука уже занёс ногу над перроном, но замер от внезапной мысли, вернулся и мягко, беззвучно положил мобильник на бомжовую лавку.

Так ведь делают в кино? Надо избавиться от телефона, чтобы не отследили.

Расставание с телефоном почему-то взволновало его едва ли не сильнее, чем всё остальное. Он ощутил беспомощность и страх потерявшегося ребёнка, но всё-таки, удерживаясь от того, чтобы обернуться, шагнул на платформу и рысью понёсся к турникетам.

Попав в метро, он долго постигал разноцветную схему и наконец выяснил, как достичь далёкой Новоясеневской.

Хотя до отправления автобуса хватало времени, теперь он чувствовал нетерпение, из-за которого не мог сидеть, и, встав у дверей вагона, всматривался в свистящую мглу, где нити туннеля мгновенно вплетались в зыбкое отражение его отчаянных глаз и взъерошенных волос.

Выйдя из метро под раннее солнышко, Лука не сразу понял, куда идти, и ему пришлось несколько раз спросить у прохожих, где автостанция.

В кассе на вопрос о билете до Матвеева Кургана женский неласковый голос ответил, что такого нет, автобус до Ростова-на-Дону. И тут же на раздражённые слова наложились растроганные: «Оттуда, что ли?» – Лука глянул на большую тётку, сидевшую над клетчатым баулом, и нерешительно кивнул.

Он взял билет, тётка подозвала его и начала расспрашивать, как он не боится один, его хоть встретят, надо, чтоб на границе встретили. Пока Лука гадал, что ей наврать, она уже придумала что-то про взрослых, которые его не пожалели… И это было столь правдиво, что он, сам себе соболезнуя, снова закивал.

Возле киоска Лука подкрепился кофейком из пластикового стаканчика и слойкой с ветчиной и сыром. Он покинул здание и стал бродить по окрестностям автостанции, попивая воду из бутылки.

Он рассчитывал попасть в автобус одним из первых, но всё равно оказался в середине очереди. Его место было у окна. Не зная, куда деть ноги, он поднял коленки и упёрся ими в спинку кресла перед собой. Люди болтали и жевали, с шуршанием разворачивали съестные свёртки. На висевшем под потолком экранчике мельтешили видеокадры, терявшиеся в бликах солнца. Лука зажмурился и стал погружаться в сон, казавшийся спасением от тёплого и наглого запаха беляшей.

Он окончательно проснулся, когда смеркалось, скрюченный, склонивший голову на плечо соседу. «Извините», – смутился и прилип к окну, за которым тянулись весёлые поля. Подсолнухи, отвернувшись от дороги, все как один зачарованно смотрели вверх, в одну сторону – как паства на пастыря, проповедующего с амвона, – хорошо бы не забыть и записать образ. Мимо одна за другой погромыхивали фуры. Вдали виднелся большой грузовик с двугорбой горой зерна.

Ночью Лука не спал ни минуты, прилипнув лбом к стеклянной тьме, под недружный храп пассажиров.

Приехали поутру. Ноги затекли и болели, он не сразу смог их распрямить и выбраться наружу.

Он стоял под жарящим солнцем с полным мочевым пузырём. Звуки вокруг казались обострённо-резкими, угрожающими. Прошмыгнула, о чём-то переругиваясь, стайка цыганок. Куда-то прошагал полицейский в голубой рубашке с короткими рукавами, задержав на приезжем юнце взгляд.

В туалете Лука встал над самым дальним писсуаром, пописал в чью-то мочу, и, покинув вокзал, стал обходить площадь, озираясь и обдумывая дальнейший путь, и тут же, словно почуяв, его обступили несколько стрёмных мужиков с напористым: «Куда едешь?», «Такси! Такси недорого!».

Он напряг память, на миг ужаснувшись, что забыл куда.

– Мне нужен Матвеев Курган.

– До границы две тыщи.

Он сел в запылённую машину.

– Домой?

Он подтвердил и подумал, что всё наоборот.

Выехали из города и помчали сквозь голые пространства под прерывистое бренчание магнитолы. Лука вёл бесконечным неморгающим взглядом по степным извивам, не ведая, что впереди.

Когда остановились, водитель махнул в окно:

– Туда топай! – и дал по газам.

Лука увидел крупные буквы на щите, белые на синем. Стал их считать, успокаиваясь.

МАТВЕЕВ КУРГАН

Тринадцать. Число ему не понравилось.

Он приехал слишком рано и брёл по обочине навстречу потоку людей и машин, думая, чем себя занять и что ждать надо ещё целый день.

Почти все двигались с той стороны на эту. Проехала «газель» с мешком на крыше, дальше автомобиль с холодильником, примотанным верёвками, цветные ленточки на стальной ручке, но больше всего было путников: они брели, напряжённые, горбясь под рюкзаками, волоча и толкая тележки с большой и рыхлой поклажей, поругивая детей и собак.

Они все как будто вырвались из бури. Вихрь промчался по ним и примял, и теперь у них были растрёпаны волосы, косили глаза, кривились рты. Они шли, если присмотреться, немножко наискось, с наклоном. Даже тюки на машинах кренились, норовя сползти.

Вдоль дороги стояли машины таксистов и им подобных, с которыми немедленно начиналась негромкая, но бойкая торговля. Здесь же он увидел две полицейских «Лады» с включёнными мигалками. Около гаишников величественно топтались автоматчики в тёмной форме и брониках.

Перед Лукой возник железный навес с рваной дырой посредине. Под навесом стояли будки в трещинах по тёмным стёклам и вмятинах, о природе которых он догадался. Такие же наискось, будто курсивом нанесённые, отметины попадались взгляду, куда ни посмотри.

Дальше была различима натянутая колючая проволока и сгоревшая машина, чёрно-седой остов.

Некоторые путники расположились на траве по краям дороги. Они держались кучно, как бы прижимаясь друг к другу.

Лука ступил на сухую траву. Он пошёл прогулочным шагом мимо, загребая в сторону и стараясь не рассматривать этих людей, словно каких-нибудь калек, но именно поэтому бросая на них любопытные взгляды.

Внезапно он услышал, как кто-то догоняет его звонкими голосами, и круто обернулся.

Это были священник в подряснике, женщина в платке и мальчик с девочкой.

Спортивный рефлекс поповича: оказавшись на их пути, Лука мигом сложил руки под благословение.

У священника вилась соломенная борода, лучились синие глаза, колыхался круглый животик и подрагивали щёки, как животики поменьше.

– Спаси Христос! – крестя, он расцеловал Луку, намочив ему щёки потной мочалкой бороды. – Молодец, благочестивый!

– Откуда ты? – попадья была худая.

– С Москвы, – Лука интуитивно выразился по-местному.

– Да ну? – обрадовался священник. – Я там жил когда-то. Метро какое?

Лука завис и почему-то сказал:

– «Библиотека Ленина», – адрес храма, а не дома, всё ещё ощущая влажные следы бороды на щеках.

– Кто проголодался? – спросила матушка певуче, и её сердобольный серо-голубой взгляд задержался на Луке. – Покушаешь с нами?

Лука благодарно кивнул. Дети разложили на траве мятую скатёрку.

Батюшка, назвавшийся отцом Олегом, размашисто осенив, принялся так же лихо всё солить: варёные яйца, разрезанные помидоры, сало на чёрном хлебе…

Когда он надкусывал помидор, Лука заметил у него железный зуб.

Сели на тёплую траву, и девочка, захихикав, начав с обрывка прошлой фразы, вспомнила какую-то историю с подвалом, и они немедленно подхватили смех. Отец Олег весь затрясся, смеясь пронзительно и визгливо, утирая заслезившиеся глаза:

– Как Винни… как Винни Пух, прости, Господи…

Постепенно Лука понял, что он застрял в погребе, куда пролез наполовину, и вроде бы дело было в банках с вареньем.

– А мы тебя, как репку… – выкрикнул мальчик, и все снова залились смехом, при этом у матушки вылетела сырая крошка изо рта и попала батюшке на рукав, и это их ещё больше развеселило.

– А помните козу святогорскую? – давясь юморной икотой, пискляво спросила девочка.

Странное сочетание слов вызвало новый взрыв.

Они наперебой заговорили о чём-то совсем непонятном с неизвестными именами и названиями, но Луку ничего не смущало, он даже стал слегка подсмеиваться, точно бы понимал, о чём речь, и знал эту семью давно.

– Где же он? – вдруг тихо и едко спросила матушка.

– Позвонит, как приедет, – батюшка похлопал себя по карману подрясника.

– Он сделал, что обещал?

– Говорит, в среду пойдёт к благочинному.

– А вы откуда? – вмешался Лука.

– А мы… – батюшка боролся с салом, набившим рот.

– А мы из Горловки! – с вызовом сообщил мальчик.

От неожиданности Лука тоже набил рот вязким бутербродом и теперь разжёвывал, затягивая с вопросами, понимая, что их слишком много и все они сведутся к одному.

– А у вас не храм Благовещенья? – начал он.

– А ты откуда знаешь? – матушка взглянула на него внимательно, почти сурово.

– Ты часом не шпиён? – отец Олег со смешком стряхивал с бороды крошки.

И без промедления стал рассказывать: ну конечно, Благовещенский сгорел, как свечка, нет, мой-то Николаевский собор, старинный, очень красивый, мы сами живём на окраине, всё время стреляют, вот поэтому и решились перебраться к знакомому священнику, у которого есть где пожить. Дети будут ходить в гимназию, матушка там же учить, а я, как Фигаро, на два фронта, а что поделать, везде мои чада: эти по плоти, другие – духовные…

Чем-то он напоминал отца Авеля своим южным говором, но при этом выглядел бесхитростно и даже жалобно, особенно когда мигал из-под пшеничных бровей.

Лука не выдержал:

– Вы знаете отца Авеля?

– Отец Авель, – вдумчиво повторил отец Олег. – А кто это?

– Вы правда не знаете? – Луке почудилось, что его разыгрывают. – В храм Благовещенья, – сказал он терпеливо, – бомба попала, да?

– Нет, – возразил мальчик, – снаряд.

– Но он сгорел, правильно? Его восстанавливают, ведь так?

– Тю-у, пока разговоры одни, – по-взрослому отмахнулась девочка.

– Он этим занимается, – Лука смятенно оглядел всех, желая их вразумить и ища поддержки, – отец Авель.

– Я такого не знаю, – сказал отец Олег с убеждённой улыбкой. – А мне наш клир широко известен.

По скатерти проползла лёгкая облачная тень.

– Может, он в Славянске? – предположила матушка. – Или в Лавре?

– Славянск! – загорелся Лука. – Точно, говорил про Славянск…

– Нет, первый раз слышу про такого… – батюшка недоумённо повёл рукой, сжимая огрызок огурца.

Лука разочарованно отвернулся и отразил пустыми глазами то же, что и прежде: люди теснились на траве у дороги, по которой, посверкивая, тянулась цепь машин.

Отец Авель не был миражом. Это происходило совсем недавно: «Я строил, мне поднимать», и в ковше ладони – треснутый телефон со снимками пылающего храма. Он скоро будет, в полночь. Может, священник просто не знал его? Странно.

– А ты здесь какими судьбами? – голос матушки показался Луке фальшивым настолько, что не нуждался в ответе.

Лука продолжил молча смотреть на дорогу.

– Сало! – призывно закричал мальчик.

Лука повернул голову и увидел, как он вскочил, а следом рванула, очевидно, осаленная сестра.

Хохоча, они понеслись кругами возле скатерти, будто подчиняясь её гравитации и не в силах отбежать подальше.

– А что ты здесь делаешь? – в голосе попадьи послышалась знакомая властная неприязнь.

Откуда-то изнутри отца Олега, похоже, прямиком из пуза, весело затрезвонили колокола. Он долго копался под этот благочестивый рингтон, наконец, дорывшись до мобильника, коротко выслушал и объявил:

– Нас ждут! – метнул взгляд на скачущего сына и вдруг по-медвежьи рыкнул: – Иоанн!

Мальчик резко остановился, девочка – тоже, и даже как бы поникла.

Лука поднялся, безучастно, в полубреду наблюдая за сборами.

Скатерть с остатками еды завязали крупным узлом, подхватили чемоданы на колёсиках…

Семья исчезла, Лука остался стоять среди степи.

Надо же, не успел скрыться от своих, сразу же как нарочно встретились эти. Наверное, какой-то знак. Какой? От себя не убежишь? И почему этот священник не знает отца Авеля? Какое-то наваждение, чтобы не дать состояться их встрече…

Под низкими облачками серебрились пушистые метёлки среди всяких других трав, цветов и кустарников. Лука сел на корточки, отдирая от кедов и носков лиловые репьи. Мутноватое солнце припекало.

Он медленно пошёл, тихо шурша по траве, в некоторых местах раздвигая её, высокую и призрачную.

Мимо глаз с нервным треском проблистала цветастая, почти бирюзовая стрекоза.

Он прошёл через стан отдыхающих и ждущих, когда их заберут.

Тощий паренёк с выпуклыми рёбрами под сетчатой майкой пускал в небо длинные хвосты дыма.

– А ещё есть?

Тот измерил Луку недоумённым взглядом.

– Есть ещё покурить? – Лука повторил свой вопрос неумело и потому угрожающе.

Парень небрежно протянул желтоватую пачку с надписью «БIЛЕ СОНЦЕ». Лука, пытаясь вытянуть сигарету, смял всех её соседок.

– Ты шо плющишь? Они деньги стоят.

– Хочешь, куплю?

– Купи.

Лука сунул руку в карман и достал измятую тысячерублёвку. Ему было всё равно.

Парень округлил глаза, помедлил и мгновенно совершил продажу.

– Ой, а зажигалку можно?

– На, – парень воровато усмехнулся: – Дарю.

Он не спросил о причинах щедрости, наверное, посчитав Луку психом и остерегаясь лишних слов, способных разрушить негаданную удачу.

Пройдя сквозь горемычный табор, Лука тоже посмотрел в вечеревшее небо, как прежний обладатель этой пачки с украинским названием, и попробовал закурить.

В школе он всегда отказывался и даже презирал дымильщиков, а их хватало. «Кадить бесу», – говорила мама. А сейчас, с третьей попытки, разжёг сигарету. Так, толком не понимая, что делать с этим слишком густым и обильным дымом, он тянул огонёк, как сочок через трубочку. Полоскал дымом рот и выплёвывал, не пуская в горло.

Давя сигареты, вытащил ещё одну, но сломал между пальцами, вытянул другую и, запалив, попытался справиться с дымом.

Зачесались глаза, зашумело в ушах, и всё вокруг поплыло, превращаясь в сплошной дым.

В горле зудело, но он всё равно продолжил усердно и отчаянно пыхать, словно спешил раздуть кадило – только дуя не вовне, а в себя. Он почувствовал, как меняется с каждой затяжкой, и это было плохое, но приятное ощущение.

Этих людей и машины, столбы навеса, и будки, и железные указатели – всё заволакивала неверная дымка, хотя он уже и не дымил. Может, она ему мерещилась, а может, он просто стал замечать вяло клубившуюся пыль. Эта дымка, как соус бессмыслицы, отравляла всё, и теперь ему не хватало дыхания от самого вида и шума приграничной суеты.

Он снова забрёл в заросли, сел у какого-то узкого дерева с жёсткой мелкой листвой, снял с пояса отцовский свитер, свернул его наподобие подушки, закрыл глаза и не захотел их открывать под тяжестью усталости.

Лука проснулся в темноте и вскочил, испугавшись разбудившего шума и ничего не понимая.

Небо раскачивали всполохи, доносились глухие удары, наносимые вразнобой.

По земле прокатывала дрожь, как будто под степью проходило метро. Он стал тереть глаза и вдруг испытал другой страх: проспал!

Суббота, полночь, Матвеев Курган…

Который час?..

Он обмер, решая, куда бежать – к грохоту или от него. Было по-ночному прохладно, он надел свитер и осторожно пошёл по травам. Уханье то обрывалось, то учащалось, не смолкала только ожесточённая пальба кузнечиков.

Лука, побеждая себя, медленно ступал по обочине. Пункт пропуска, как ни странно, хорошо освещённый, виднелся совсем близко. Везде было тревожаще пустынно, ни людей, ни машин, будто всё подменили.

Наверное, всех разогнало то, что сейчас происходило.

Из тьмы закричали что-то призывное, Лука вслушался, ему почудилось: его зовут по имени, и направился туда.

Сбоку от дороги проступали очертания грузовиков и брезентовых палаток и силуэты вокруг широкого, слабо розовевшего огня.

– Куда? – по глазам полоснул острый луч.

Лука отпрянул, инстинктивно прикрывшись.

– Вали отсюда! – на него шёл военный с автоматом, к которому был прикреплён фонарик.

Лука успел заметить, как подтягивается ещё парочка камуфляжных фигур, и заспешил обратно.

– Бегом! – яростное в спину.

Лука побежал по обочине, из всех звуков слыша только панический хруст травы, и едва не налетел на высокого человека, как нарочно, катившего велосипед навстречу.

Лука успел отскочить на дорогу.

Звякая своим великом, человек тоже вступил на асфальт:

– Куда бежим?

– Извините… Сколько времени?

– Много.

Лука заглянул ему в лицо под опущенным козырьком бейсболки и ухватил неприятные черты: острый подбородок и отпяченную губу. Человек ответно всматривался в него:

– Кого ищешь?

– У меня встреча!

Незнакомец чему-то засмеялся, довольно гнусаво.

Совсем близко увесисто громыхнуло. Он выругался и встряхнул велосипед за руль.

Лука, понимая, что ловить у границы нечего, продолжил идти обратно по дороге. Человек двигался рядом, катя велосипед одной рукой.

– Не стоит здесь мальчикам гулять…

Лука вспомнил про маньяков, которыми, как он слышал, богата Ростовская область, и ускорил шаг, почти возвращаясь к бегу. Низко затарахтел красно мигающий вертолёт. Дорога вильнула, в стороне показались белёсые дома с тёмными окнами, среди которых лишь одно мутновато желтело.

– Мой дядя сейчас приедет, – Лука вложил в свой голос столько бодрости, сколько мог.

– Знаю я твоего дядю.

Интонация заставила его остановиться.

– Вы о ком?

– О нём, – и сразу прозвучало заветное и нескладное, – Авель отец…

Лука переспросил.

– Авель, Авель! От Авеля… – раздражённо говорил велосипедист. – Тут недалеко.

Лука выдохнул с облегчением.

Человек, словно всё ему надоело, медленно перекинул длинную ногу через раму, встал, упёршись в седло, коснулся длинной рукой багажника:

– Садись.

Они покатили… Лука цеплялся двумя руками за стальную трубу под седлом, сдвинув и подогнув ноги, чтобы не задевать асфальта или не попасть в колесо. Было диковато и неудобно. Мимо проехала узколобая, обшитая железными листами машина, похожая на инкассаторскую, потянулась ещё одна деревенька по другую сторону дороги, обильно освещённая, и даже долетел смех молодой компании.

И сразу донёсся тяжёлый гул. Тяжелее и раскатистее прежних.

Лука оглянулся через плечо, эта чернота была смертельна. Там… Там ведь и правда война, убивают. Убьют, ну, значит, так и… Он вспомнил семью, и зубы заныли от тоски, примиряющей со всей этой беспутной ночью, с этим неловким скольжением рук и болезненными подскоками вместе с велосипедом.

Хотя бы их здесь нет, его так называемых родных. Если с ним что-то случится, так им и надо.

Велосипедист медленно, но упрямо, без остановки, и впрямь как маньяк, наворачивал педали, издававшие гнусный скрип под тонкий треньк разболтанного звоночка.

Дорога вильнула ещё раз, он склонился ближе к рулю, одолевая подъём, и Лука заприметил сияющую цель.

Они спешились возле бензоколонки с кафешкой, где на алом фоне белело пухлое слово «Помпончик».

Лука увидел сквозь стекло залитое ярким светом помещение с зелёными столами и девицу в оранжевом фартуке, скучавшую на кассе.

Человек открыл багажник пыльного джипа, поднял велосипед двумя руками, запихнул и захлопнул.

Молчаливым жестом пригласил в машину. Лука залез на переднее сиденье и бессильно откинулся, придавленный ночью, тревогой, ожиданием. Мягко тронулись…

– О, Казанская! – Лука заметил иконку, приклеенную на панели водителя.

Тот промолчал.

Сначала в машине играла музыка, потом она стала пропадать, вмешались степные помехи. Вскоре радио вернулось, однако уже не музыкой, а унылой, как бы замогильной декламацией.

– Тебе у нас понравится, – сказал человек спокойно, так, будто не прерывал разговор. – Я тебе рыбок покажу.

Сказочная фраза из родительских запугиваний: с такими никогда ни за что никуда…

– Каких рыбок?

– Австралийских, – и выкрутил руль.

Они пронеслись, подпрыгивая, чёрным проулком, с хрустом раздавили большую ветку, вылетели на ухабистый просёлок и въехали в городок, в этот час совсем пустой. Мимо замелькали белёные дома.

Человек остановил машину и засмеялся тем же смехом, что при знакомстве:

– Ни пуха!

– Спасибо.

– Не так.

Лука следом за ним вышел из машины и сообразил:

– К чёрту!

– Тише, чё орёшь…

Здание, когда они подошли, оказалось кирпичным и двухэтажным.

Человек подтолкнул Луку к открытой боковой двери, где ждала тьма.

Сквозь длинный, ничем не освещённый предбанник они вышли в помещение с кафельными стенами, очевидно, служившее кухней. Некто задастый неизвестного пола в фартуке, не глядя на вошедших, мешал что-то в большой кастрюле. На стене над столом висело своеобразное распятие: отточенный тесак крепился к чёрной полосе магнитной доски.

Миновав мглистый коридор, они свернули в слабо освещённую комнату с низкими сводами и большим аквариумом. От аквариума шёл болотно-летаргический свет. Лука встал вполоборота, наблюдая движение разноцветных, неестественно ярких, будто пластмассовых рыбок.

Провожатый вышел и повернул ключ в двери.

Лука огляделся: стены и пол были выложены тёмным кафелем, посредине стоял стол с двумя лавками, а вместо окна светился этот аквариум, отражаясь всюду зелёными бликами.

Лука приблизился к аквариуму, и рыбы сразу же замельтешили. Одна из них, покрупнее, серебристая, с голубым хвостом, прилипла к стенке и уставилась на него сострадательными глазами.

Заскрежетал ключ.

Это был другой человек, невысокий и плотный.

Он завалился в комнату, зажёг люстру и пошёл, чуть покачиваясь.

Лука ничего не успел: ни обрадоваться, ни даже удивиться, и неподвижно смотрел, словно сам за стеклом.

Чёрная борода, голый череп, озорной, со степным присвистом голос:

– Привет, Лучок! Спать не даёшь!

Он шёл, на ходу складывая пальцы в поповскую комбинацию, и остановился вплотную с занесённой рукой:

– Ты чё как неродной?

Лука заторможенно молчал.

– Нагибайсь!

Лука пригнулся, и человек опустил свою пятерню на его макушку, размазывая благословение, как разбитое яйцо.

И только когда кожу под волосами царапнул выпирающий ноготь, Лука очнулся и вместо приветствия воскликнул:

– Отец Авель! – и щекой впечатался в волосатую щёку.

От монаха густо и как-то страстно пахло алкоголем, и это было непривычно.

Он взял Луку за плечи, немного отстранил, разглядывая.

На нём была просторная, по виду холщовая одежда: тёмные штаны, тёмная майка с короткими рукавами, на босых ногах шлёпанцы.

– Где мы? – голос Луки прозвенел.

Отец Авель, кажется, хотел ответить, но отошёл к столу, уселся на лавку и хлопнул рядом с собой:

– Отдохни!

Лука, обойдя стол, опустился напротив.

– Я здесь живу, – отец Авель первый раз улыбнулся: знакомым клыкастым оскалом.

– Здесь? – Лука почему-то перевёл взгляд на аквариум.

Затянулась неприятная пауза.

– Устал небось? – монах вылез из-за стола, открыл дверь, высунулся в коридор и крикнул: – Нануля! Неси!

Не успел он вернуться к столу, словно того и ждавшая, в комнату вплыла толстая чернявая женщина с подносом, похоже, та самая, которую Лука видел на кухне.

Поднос опустился на стол: блюдо с горкой блестящих раков, четыре открытых бутылки пива, две пустые кружки, графин водки и две рюмки.

– Люблю сам наливать, – признался отец Авель и наполнил кружки, доверху, пока они не покрылись пенными шапками. – Поздний ужин. Или ранний завтрак… – он поднял за клешню парного рака, и в пиво скатилось несколько капель.

Он смочил губы в пене и, крутя раком, вдруг с прерывистым смехом сказал:

– А у раков целая иерархия – знаешь? Архиерей, поп, дьякон, алтарник-малявка… Это я сам придумал. Эти вот – дьякона, манычские, самые сладкие. Их сетями ловят. Водятся они в грязи, в муляке. Я с детства раков ловил. Заходишь в чёрную муть до пупа, шаришь по дну медленно, а нашёл нору – суй туда руку. Рак сидит клешнями вперёд, бывает, хвать за палец, а ты терпи, тащи…

Отец Авель потянул за клешню другой рукой, оборвал, с хрустом впился зубами:

– Запомнил? Раки живут в муляке, – и отплюнулся рыжими осколками.

«Ракá», – вспомнилось Луке.

Ему было немного обидно, что отец Авель даже не хвалит за то, что он осмелился покинуть дом, добрался до этих мест, нашёл…

Пока монах разглагольствовал, Лука разглядывал его с тайным подозрением: а не обознался, не обманулся ли, не двойник ли это. Вроде тот же, но с укороченной бородой – видимо, срезал опалённые кончики – и лысой башкой, на которой не по-монашески аккуратно сбриты остатки волос. Это он, конечно. И глаза воспалённые, как на пожаре.

Голубоватый червячок жилки там же, возле виска.

Монах взялся за арочный хвост. Надкусил, отшелушил покров, вытащил тёмную полоску острым когтем и стал жевать мякоть.

– Ты чего не ешь? – перехватил взгляд Луки и догадался: – Не умеешь?

– Не хочу. Давайте поговорим нормально!

– О чём?

– Обо всём!

Луке показалось, что он почти кричит, но отец Авель, не услышав, приложился к пиву жадным засосом и продолжил говорить о той же чепухе: обычно от раков рот горит, ведь у них пупырышки, а вот манычские не такие, всё у них ровно, гладко, хоть и мелковаты.

Он сунул в рот лакомое туловище, выдавливая, грызя и обсасывая, роняя капли и кусочки.

Лука загремел лавкой, начиная вставать:

– Вы… Вы обещали…

– Чё? – монах скосил взгляд на свою майку, заляпанную свежей ржавчиной.

– Всю правду…

– Я?..

Он схватил Луку за плечи, усаживая.

Разлил по стопкам, опрокинул в себя, запил пивом, резко крякнул. Лука пригубил водки и поморщился.

– Сачкуешь, – приметил отец Авель. – Так ты никогда взрослым не станешь.

И принялся опять рассказывать о своём – родился в Таганроге, там по блату ходил на взрослое кино, мать билетёршей была, она всегда говорила: «Валерка, будь путёвым».

– Валерка, – растерянно повторил Лука.

А папаня – артист, так все звали, катала, лучший картёжник, командировочных нахлобучивал.

Отец Авель звякнул щелбаном о кружку, по которой вверх и вниз ползали его сырые пальцы.

Папаня бросил их, а вскоре нашли мёртвым, голову пробили…

Отец Авель увлёкся рассказом, переходя с одного на другое. В драматичных местах он растягивал важное для него восклицание, как бы завывая навстречу ветру.

– Приятель отца затянул в дело. Коммерсы тогда косяком шли… Мы разгоном занимались. Ра-а-азгон!

Всё чаще подпуская матюги, от которых Лука ёрзал, он излагал непонятные сюжеты: к кому-то приходили, кого-то ломали, кто-то хотел его сломать, а кто-то говорил: «Валер, ну даёшь!»

– Козлов всегда наказывал! – торжествующе обвёл комнату вытаращенными глазами. – Короче, я его сде-елал!

Выпил рюмку, скривился, подождал и заговорил чётче, медленнее:

– Все мои или сели, или легли. А у меня сестра была набожная, меня отмаливала, сговорилась с монастырём. На Алтае… Братии негусто, но всё есть: огороды, скотина, пекарня… Я и скотник, и столяр. На службах настоялся, наблатыкался. Баб, конечно, не хватало, ну мы плоть умерщвляли. За год ни разу мяса не ел. А что в монастырях процветает, ты сам небось знаешь…

Луке стало совсем неуютно, но отец Авель продолжил о другом:

– Стучат да смиряют! Каждый лезет игумену услужить. Игумен-то карусель мне устроил: не так посмотрел, не так поздоровался, походка ему не та… Отправил на исправление чистым воздухом подышать, в скит лесной. Я там чуть с голодухи сам себя не сожрал. Ясное дело, линять надо. Только перед уходом в зенки его конкретно так заглянул. Сразу забегали… Недавно его в интернете смотрел. Подох он уже!

От этих новых вскриков у Луки стала дрожать нога.

– А когда вы монахом стали?

– А никогда, – отец Авель ухмыльнулся, мокро и криво. – Ряженый я.

– В смысле?

– В смысле, игра всё это, – шумно отхлебнул. – О монастыре не жалею. Хоть с курением завязал. Вот с бухлом не выходит.

Лука потянулся к своей кружке, золотившейся над расколотыми рыжими доспехами. У пива был рачий привкус.

– Дома быстро приняли. Стали ломать, но я молчал, наисповедался. Восьмёру отмотал. С начальством не дружил, зато мученики в авторитете. Только за это время сестрёнка моя любимая… ушла… и мама тоже…

Эти слова прозвучали негромко, руки Авеля размякли. В тишине он изучал остатки в кружке. И вдруг бешеным движением выплеснул их полукругом на пол и бахнул донцем по столу.

– Что случилось? – спросил Лука тихо.

Авель поднял глаза:

– Сердце.

– У обеих?

– У мамы. Сестра в Москву поехала. Мощи привезли… Она мне письма писала. Отстояла очередь, приложилась, а потом пошла гулять, ну и набрела на храм. Ваш…

– Наш?

– Там как раз служба кончилась, отец твой проповедь толкал, подошла она к кресту и как эта самая… примагнитилась… Я по письмам видел: плохо ей. Такое иногда писала! Она ж девчонка совсем была. Спасать надо было, а как я мог? Когда узнал, каждый день думал: выйду – разберусь…

– Как её звали?

– Да сам знаешь как…

Лука, конечно, догадывался, но не мог произнести просившееся на язык. Его хватило только на первую букву.

– А… – он осёкся. – Свечница?

– Это вы её к свечкам приткнули.

В аквариуме мягко булькало.

Авель взялся за очередного рака, перевернул, ловко поддел панцирь и, отломив, с хлюпаньем втянул сок:

– Вот и сгорела.

На чёрной бороде сверкали жёсткие багровые икринки.

– А всё этот блудень. Кобель в рясе! Видал, сколько баб вокруг него? Не храм – гарем. Анечка моя… Я её с детства выхаживал, болела… Я школу пропускал, с ней сидел. Я ей первые деньги дал, а она Библию купила. Тайком стала в церковь бегать. Она светлая была… не выдержала она жизни такой! Она у старухи комнату снимала, та вещи мне после смерти отдала, там – дневник…

Он наполнил пивом кружку, долил водки, взболтнул, запрокинулся в новом тоскливом глотке, длинно выдохнул.

Лука подумал, что, наверное, ему сильно не хватало выпивки, пока он жил у них в доме причта.

Авель шлёпнул на стол блокнот в синей повыцветшей обложке.

– Во-о-онмем! – возглас прозвучал громко и смутно, распознанный опытным ухом поповича.

Авель читал по складам, сбиваясь, как младшеклассник.

«Вчера о. А. говорил о том, что на Голгофе от креста даже ученики убежали, остались только женщины, повернулся ко мне и так посмотрел, что я покраснела, потому что другие увидели и стали на меня смотреть, и у него задрожал крест в руке. Потом он не подал мне крест и стал заигрывать со мной прямо при людях, видите ли, засмотрелся на мои губы. Предлог: я их накрасила, а он это не разрешает».

Не поднимая глаз, с грубым шорохом перелистнул страницы:

«Я поняла, что уже не могу всё говорить и больше терпеть, но о. А. хотел, чтобы я продолжала, он дотронулся до моей руки, таким специальным гладящим движением, при этом дразня, приглашая к большему, и сказал: “Тебе не надо меня стыдиться”, – и ещё что-то, что он тоже грешный. Он накрыл и нагнул, нагибал ниже и держал, было немножко неприятно, но я чувствовала, как он гладит меня сквозь епитрахиль».

Авель и торопился, и тормозил, и чем дальше, тем труднее ворочал языком, проглатывая звуки, ещё больше пьянея от чтения. При этом текст не был для него нов. Лука заметил, что блокнот сам открывается на тех местах, которые, видимо, открывались слишком часто, и некоторые строки расплылись.

«Не хочу больше к нему ходить! Жалею его, ругаю себя, иду. Он просто насилует меня каждый раз! Разве может женатый мужчина с детьми, вдобавок священник, так поступать? Он говорит, что главное – любовь, любовь побеждает грех. Но разве это любовь – мучать и себя, и меня? Андрюша…»

Авель лизнул палец, открыл тетрадь ближе к концу и стал читать с напором, выкрикивая каждое третье слово:

«Вчера по дороге из трапезной он нарочно от меня отвернулся и громко заговорил со смехом с Н. Она у него теперь. Всё понятно, свеженькая, а меня выкинул. И её выкинет, как выкидывал других. Неужели он никак не насытится? Мне Патриарху писать? Как всё это терпит матушка? Она терпит, а я не буду! Когда я ей рассказала правду, она ответила: “Не понимаю вас”. Он говорит, что я всё себе придумала, и просит, чтобы я ушла из храма. Я для него игрушка: сломал и играет со следующей».

Лука слушал и вспоминал Анечку, её костистое, немного лошадиное лицо; тёмные завитки волос; кровь, розовевшую на снегу…

Беззвучно летели ввысь пузырики в пиве.

Авель захлопнул дневник и улыбнулся стиснутыми зубами:

– О. А! Твой о!

Он вскочил, оттолкнул от себя стол и лавку.

Лука вылез из-за стола.

Они смотрели друг на друга, перетаптываясь на мокром полу.

– Значит, всё-таки вы, – медленно сказал Лука, – подожгли дом.

– Я сразу знал, всё получится, – Авель согнул руку в локте, хвастливо напрягая бугор мышцы. – По-другому и не могло…

– Вы ударили маму?

– Ну и? – мигнул двумя глазами.

– Но как же вы всё спланировали?

– Плана особо не было. Решил: приеду в Москву и в храм войду, дальше как пойдёт. И пошло по маслу…

– Как же Донбасс?

– Да я там лет десять не бывал.

– А фотки?

– С интернета скачал!

– Ну и для чего я тогда вам нужен?

– Как это? – кажется, ответ был отрепетирован. – Он забрал у меня сестру, а я заберу у него сына! – Авель, нелепо махнув кулаком, шатнулся.

– Я же мог не приехать!

– Ну и не приезжал бы.

Его бредовое дружелюбие было так зловеще, что, чуя нарастающую опасность, Лука предложил:

– Если он виноват, вы с ним разберитесь. Не со мной. Я ведь ничего не…

– Как разобраться? – Авель смотрел на него с каким-то невменяемым наслаждением.

– Как хотите.

– Запе-ел… – он подошёл к аквариуму.

Лука украдкой оглянулся на дверь.

– А я и думал: порешу папку твоего. Удавлю… – Лука увидел, что рыбки заметались. – Взял Библию и говорю: «Помоги!» В трёх местах открывал. Одно толком не понял, дальше думать буду. В других всё верняк! – и он провозгласил, ладонью похлопывая по стеклу. – Всяко убо древо, еже не творит плода добра, посекают е и во огнь вметают. Во огнь, всё понятно? И ещё… Бог твой, Бог ревнитель, наказующий детей за вину отцов. Вот и действую по инструкции… – крутанулся назад.

– Думаешь, ты – Бог?

– Бог? – он посмотрел поверх Луки. Вернулся к столу и принялся пить из его кружки, весь обливаясь. – Я – бич Божий. Сейчас, сейчас…

Он надвинулся стремительно и отвесно.

– Ничё… Сча ты у мя… – обнял одной рукой, а другой простым движением зажал горло изгибом локтя. – Пёр он её?

Лука схватился за этого удава, пытаясь ослабить хватку, и замотал головой.

– А других? – сжатие. – Пёр?

Лука замычал сквозь густевшую посекундно обморочную темень. Мышца размякла… Авель отпустил его, потеряв интерес, и уставился себе под ноги.

Лука попятился, продлевая мокрый след.

Авель опомнился и пошёл на него, пригнув голову, протягивая свои крепкие руки.

– Псих! – закричал Лука. – И сестра твоя психичка! – схватил со стола последнюю бутылку пива, замахнулся, перевернув и проливая.

Авель бросился лбом вперёд, и Лука, не помня себя, шандарахнул его с отчаянной силой, вложив весь ужас в этот удар.

Бутылка льдисто взорвалась о голый череп – пеной и осколками. Авель яростно заревел.

Казалось, удар ничего не дал, но вдруг, заскользив шлёпкой, он стал нелепо хвататься руками за неверный воздух.

Лука подскочил к двери и уже дёрнул её, когда раздался грохот.

Авель лежал на спине, тихо стоная.

Лука смотрел на него недоверчиво и не мог отвернуться. На глянцевитом полу блестели мокрые пятна.

В коридоре никто не встретился, на кухне что-то шинковала толстуха в фартуке. Она напевала под бульканье котла.

– Валера послал?

– Ага, – нашёлся Лука. – Просил принести… ещё водки! – он рванул дальше и выбрался на улицу.

Было по-прежнему темно, длинные доски смутно лежали посреди чёрной земли. Он бежал по ним, и ему казалось, что стук двоится.

Лука взобрался на пригорок и побежал дальше. Он выскочил на перекрёсток: вдоль улиц стояли двухэтажные дома из красного и белого кирпича. Метрах в двадцати остановилась маршрутка, в которую стали забираться люди.

Лука сел у окна, передал за проезд, водитель долго и недовольно искал сдачу. Лука боролся с учащённым дыханием, которое, как ему казалось, было слишком шумным и привлекало внимание.

Вскоре заехали в село с невысокими домами и зарослями садов.

– Ряженое! – крикнул водитель.

Лука напрягся, вглядываясь в темноту, никто не вышел, залезли две бабуси.

Маршрутка вернулась на шоссе. Светало, розовело, таяли ночные облачные сгустки, проступали поля и хуторки.

Луку не переставая трясло, и он надеялся, что это не очень заметно из-за общей механичной тряски. Солнце открылось, как рана, быстро становясь таким ярким, что больно смотреть. Но и закрыть глаза и не смотреть Лука не мог.

Часа через два въехали в Ростов: бетонные заборы, мост над речушкой, выгнутой в кустах, ослепительный купол белоснежной новой церкви с мачтой колокольни…

Лука вышел где-то. Солнце поднималось всё выше, но вокруг ещё лежали долгие тени, сохранявшие зябкость ночи.

Надо на поезд, лучше на поезде. Он зашёл в магазин, купил бутылку газированной воды и лаваш, спросил у продавщицы: а где вокзал, – оказалось, можно пешком. Лука шёл по широким улицам, откусывая хлеб и запивая минералкой. Он принялся идти быстрее, потом замедлился, боясь выделиться среди редких прохожих. Неизвестно сколько он шёл, под конец сил совсем не было, но он знал, что надо идти, и тут начался спуск.

Вокзал он заметил сразу – внушительное зеркальное здание, сверкавшее от солнца.

Пристроился к небольшой очереди в кассу. Свободное место нашлось на поезде Адлер – Москва: прибывал всего через час.

Выискал, где притулиться, сел на дырчатое железное кресло между других людей, вслушиваясь в череду непрерывных объявлений, сгорбившись и обхватив колени руками.

Лука двигал пальцами под коленными чашечками, где помягче, как бы разминая воск, пытаясь унять мелкую частую дрожь. Он слушал объявление за объявлением, выводимые участливым голосом, и ни о чём не думал, погрузился в мелодию гулкой женской речи и чуть не пропустил посадку, внезапно сообразив, что его поезд называют в который раз.

Он выскочил на нужный перрон, пробежал мимо вагонов и обрёл свой плацкарт.

Было душновато, попахивало пивом. Пока Лука шёл по проходу, там и тут на уровне лица торчали пятки, в носках и без, кто-то всхрапывал утренним сном. Он вскарабкался на верхнюю полку, снял свитер, лёг на живот и уставился в окно.

В замедленном кружении проплывали рощицы и кустарники, скорость нарастала, всё решительнее отсчитывая белые полосы на стволах пирамидальных тополей.

«Бог-спас – Бог-спас – Бог-спас», – стучали колёса и раскачивало вагон.

Всё трещало, на столиках позвякивало стекло.

Неизвестно сколько прошло времени. Лука лежал на том же месте в той же позе, теряя и обретая себя в летучих заоконных видениях.

Хлопнула дверь в тамбур, зашумел мужской голос в коридоре, почудилось: Авель. Лука в страхе вслушивался, накатил встречный скоростной грохот…

Перед глазами вместо мелькавших кустов возник мужик, который пьёт пиво, скалится в волнистую бороду и чокается с аквариумом.

Мысли мелькали и путались.

Ничего, встанет, всё с ним будет нормально. А вдруг он там истёк кровью? Если с ним плохо, Луку станут искать. Могут посадить…

А вдруг он очнётся и поедет следом?

Лука задумался о том, что не знает, чего избежал. Возможно, был на волосок от смерти. Этот ненормальный мог придушить, ночью вывез бы, зарыл в степи, в желтоватом поле, проносящемся за окном… И выросший Тимоша стал бы говорить: когда-то у меня был брат, а потом неизвестно куда подевался, пропал бесследно.

Спасение из лап душителя – конечно, чудо. Ещё какое! Но почему-то оно не было особо удивительным, будто кто-то всё так и задумал. Он привык к ощущению защищённости, к тому, что папа всё время молится за него, молится вся Церковь – имя Луки в синодиках храмов и в помянниках у стольких богоугодных людей, за него в монастырях читают Неусыпаемую Псалтирь… Лука представлял эту защиту как отдалённый немолчный согласный гул.

Он стал вспоминать исповедные откровения Авеля.

Авель, Валерка, или как его там, поджёг дом сверху, папины святыни, домашний храм, а Лука, выходит, осквернил всё снизу, иконостас. Какая-то дьявольская месть-месса… Ещё и через сына. Не зря говорят: бес мстит священникам через детей. Луку давно не покидало ощущение чего-то демонического, которое им крутит и может вредить семье, и оно было не менее постоянным, чем ощущение небесной защиты.

Лука ехал в Москву. Но обратно в семью совсем не хотелось. Дома убьют после всего, что он сотворил. Такого папа не простит. Обратят в рабство. Отправят в семинарию или армию.

Но если не домой, то куда? Сознание высветило мордашку Леси, и он погасил её усилием. С Лесей всё кончено. Егор больше не друг. Да и где они его поселят? Живут с родителями. В Москве прятаться не у кого. Лука подумал про папиного прихожанина Ивана Антоновича. Когда-то он позвал к себе в гости, куда-то возле Полянки – смутно помнилась арка и старый дом. Едва впустив, старик в прихожей ложным басом запел «Двенадцать разбойников» и хвастался телеграммой от писателя Белова, а ещё на дверь были наклеены рифмованные проклятья в адрес ушедшей от него жены. Наверняка сдаст в тот же день.

Не назад же к Авелю?

Господи, и как только Авель всех развёл?

Родители были доверчивы, но и подозрительны тоже. Липовые монахи и монахини возникали на приходе не раз, пытаясь насобирать денег, но их быстро раскрывали. А ему все поверили.

Может, потому что им вела не корысть, а боль? Вспомнилась какая-то отрешённая грусть в глубине диких карих глаз с длинными, как у девушки, ресницами.

В том, как он разоблачился, и в том, как разоблачал отца, было много такого, что ещё предстояло обдумать.

Авель верит, что прав.

Поезд зафырчал и встал. За окном раскинулся малиновый закат, Лука коснулся кончиком носа стекла, оно было нагретым, зашумели на полустанке и в коридоре. «Кукуруза! Пиво, холодное пиво! Раки! Пирожки с картошкой!» Он замер, прислушиваясь к голосам, различая мужской, знакомый. Опять мерещилось…

Лежал, вжавшись в одеяло и не оборачиваясь на проходивших по вагону. Час, другой… Росчерки огней по серой мгле…

Пролетела и растаяла деревенька с тремя горящими окошками, на переезде мелькнули фары фур.

Ночью Лука подвис, опираясь локтями, и нащупал ногой край нижней полки. Натянул кеды, зашёл в туалет и в зеркале, по которому ползали капли чужих умываний, увидел свою шею в розоватых следах – и опять стало потряхивать. Он вернулся на место, смотрел в черноту и воображал в поле шевеление живой души. Но чернота была безразлична и безраздельна.

В этой черноте мерещилось круговое движение проносившейся мимо вселенной. Он крутил и крутил то, что его волновало.

…И темень, и дребезг, и чернобородый, читающий, как дьячок, интимный дневник смертницы… И её синий халат, заляпанный воском. Она пальцами давит оплывшие свечки, прихлопывает огоньки, вьётся дымок… Тёмные кудряшки, острый взгляд. У неё с братом были одинаковые блестящие глаза, как маслины из одной банки.

Лука слышал историю, что однажды она дала пощёчину регентше и была на месяц отлучена от храма. В другой раз папа поехал на метро, она следовала за ним до вагона, а когда он заходил, упала на колени и растянулась в земном поклоне.

Лука вспомнил, как мама спросила немного раздражённо: «Зачем ты её терпишь?» – папа ответил, что ему её жалко. «Внимание, терпение, прощение, – шелестящий папин голос. – Это не триада, а трирая», – и тихий смех.

Или врал? И между ними что-то было?

Она же писала, что что-то было.

Авель правду говорит: вокруг папы полно баб.

Отец объяснял, почему в храме так много женщин: жены-мироносицы первыми пришли к воскресшему. Лука всегда думал, что отец спасает их всех от одиночества, юных дев и немолодых вдов. Некоторые прихожанки сбивались в стайки. Они читали «молитвы по соглашению» за здоровье настоятеля: один и тот же акафист в одно и то же время на любом расстоянии друг от друга… Папа их благословлял, он знал про своего деда, что за него, когда он сидел в тюрьме, также молились разлучённые с ним духовные чада, и это давало ему силу претерпевать испытания.

Женщины всё время жаловались друг на друга и, казалось, умиляли этим отца.

Они боролись за своего пастыря.

В исповедях цвели доносы: искусила, ввела во искушение. Естественно, больше всего доносов было на матушку: «ходила по храму во время вашей проповеди», «разговаривала при пении Трисвятого», «раздаёт деньги бомжам на паперти, которые их пропьют» и т. д. и т. п. …

Кто смирялся – так это мама. Даже с тем, что он, став священником, как положено, снял обручальное кольцо, словно уже не принадлежал ей одной.

Так что же папа? Лука вспоминал, как он вёл себя с Надей, а она с ним…

Она не только его возила, она следила за его здоровьем, ходила с ним гулять, освоила все премудрости рыбалки, подарила скандинавские палки и даже гимнастику заставляла делать на даче, так что из его комнаты доносилось пыхтение под её мелодичный счёт, и постоянно шпыняла бабушку и маму. Лука представил её тонкие злые пальчики, штурмующие электропианино. Могли ли они тайно ласкать отца? Брр…

А папина прежняя помощница? Почему они расстались? Однажды летом Зина повезла отца к себе на дачу, и Луку с Тимошей тоже. Как узнал позже Лука, маму она даже не пригласила. Купание в мутных глинистых прудах, малина с куста, игра в бадминтон… Вечером, когда Тимоша уже спал, Зина и папа собрались на прогулку. Лука хотел с ними, но Зина довольно грубо сказала, что ему пора спать. И всё же он выскользнул из дома и, прикрываясь большими вязами вдоль дороги, следовал за ними на незначительном расстоянии. Ему было двенадцать, не то чтобы он что-то мог подозревать, он просто обиделся, что его не взяли, и изображал ищейку. Потом они встали, где потемнее, и было похоже, что голова Зины склонилась и прильнула к отцу. Лука бесшумно подобрался ближе и увидел папину руку на её голове. Стало так неприятно, что он хотел их окликнуть, но в этот момент ветерок принёс слова молитвы…

Луку разбудила звонкая встряска, поезд приближался к Москве.

Он проснулся с уверенностью, что атеист, с ясным знанием, что со смертью умрёт мозг и всё кончится.

Над зелёными кронами, ниже проводов тянулась золотистая солнечная струна.

Поезд наполнялся утренними суматошными звуками и сбавлял ход. Многоэтажки, машины, улицы, железные ограждения в граффити…

– Налегке, – засмеялась беленькая проводница.

Он развёл руками, ступил на перрон, и людской поток увлёк его под громоздкий навес Казанского вокзала.

Решение пришло так, как будто давно было готово.

Лука помнил название города, откуда прилетал друг их семьи, всегда звавший в гости (как-то даже встречали его с папой в аэропорту). Почему-то Лука знал и чувствовал, что на него последняя надежда. Терять нечего, оставалось к нему – в самую дальнюю даль… Куда точно, Лука понимал плохо. Забайкалье – это где такое? Там Байкал? Или это ещё дальше – за Байкалом? Он вообще мало где бывал в России.

Он стоял в вагоне метро, изучая схему, ощущая, как поднимается горячий свет волнения.

До Домодедово он, к собственному удивлению, добрался быстро. В огромном и многолюдном аэропорту, едва он встал за билетом, ему пришла в голову мысль, почему-то не приходившая на ростовском вокзале: сейчас всё погубит автоматика, на экране высветится, что он в розыске, женщина нажмёт тайную кнопку, и он окажется в ловушке. Лука устало и небрежно сказал: «В Читу…», и, протягивая измявшийся паспорт, старался выглядеть как можно беспечнее. Кассирша, ничуть не меняясь в лице, предложила вечерний рейс. Билет оказался уж очень дорогим, так что пачка зримо истощилась, и стягивавшая её резинка начала болтаться, пришлось затянуть в два оборота.

Он первый раз летел один, а тут – такое расстояние…

Под крылом, стрелявшим в темноту белыми вспышками, золотилась рыжина вечерней столицы.

Постепенно огни редели. В черноте, напоминавшей водную, возникали отдельные, слабо светившиеся островки и кораблики, а чернота становилась шире и непрогляднее.

Заложило уши, он вставил в них указательные пальцы и стал крутить, а когда одновременно полуоткрыл, ворвался такой шипящий шум, как будто нахлынуло море.

Тьма потихоньку переходила в свою противоположность. Самолёт потряхивало, в оконце иллюминатора взбалтывалась голубоватая муть рассвета. Вскоре светящаяся голубизна отделилась от розоватых облаков, которые прозрачно плыли ниже, а совсем внизу коричневатыми панцирями тянулось загадочное пространство.

Когда приземлились, он долго не выходил, пропуская всех и припав к иллюминатору. Только что был на юге, и вот – другой конец страны.

В аэропорту стояли люди, встречая прилетевших. Лука инстинктивно всматривался в их лица, будто и его ждали. Вероятно, заметив эту растерянность, его несколько раз спросили, куда ехать, он не знал, даже захотел посоветоваться, но решил пока повременить.

Сделав несколько шагов и оглядываясь, он почти сразу наткнулся на лакированную табличку над дверью, чёрным по золоту: «Зал-часовня». Потянул дверь: внутри всё золотилось, золото отражалось в гладких полах. За ящиком сидела женщина в тёмном платке и с чёрным шнурком на шее. Лука подошёл к лавке и, собираясь с мыслями, пробежал взглядом по брошюрам, молитвословам, иконкам, крестикам, свечкам…

– Доброе утро, матушка, – сама собой вспомнилась подобающая учтивость. – Я ищу священника…

– У нас не служат, – заспанный голос.

– Отец Авель! – вылетело из него. – Ой! – и немедленно стукнул себя по лбу.

Вот что значит – переклинило.

Женщина спокойно смотрела полуприкрытыми глазами сквозь дымчатые очки.

– Простите, отец Демьян.

– Терехов-то? – она проснулась. – Его все знают. Только он далёко… Отец Демьян часто в пути, не всегда поймаешь, у него столько храмов, но всё же обычно служит в Шилке, это километров двести отсюда.

Через минуту вызванный по телефону немолодой мужичок прихватил Луку, и они вышли.

У мужичка была старая праворульная «хонда».

Город был подёрнут тусклой дымкой, сквозь которую припекало солнце.

– Дымно, – сказал Лука.

– Нý так, – скупо подтвердил водитель. – Пожары…

Города Лука толком не увидел, проехали мимо деревянных домиков, многие были допотопными, из старых брёвен, мелькнуло кладбище, с другой стороны серебрилась вода и сизо темнела сопка, возникли дома-коробки, высокая труба с густым белым дымом, затем в ржавой прелести открылась железнодорожная станция, вагоны товарняков в несколько рядов…

Очень скоро вырвались на природу. Дорога загремела всеми своими выступами и провалами, со смешанными лесами по краям – удивительно тонкие и малые сосенки, берёзки, лиственницы.

Берёзки – Лука легко подключил воображение – напоминали седые волоски. Борода, к которой он ехал. Он продолжил игру, заметив, что многие берёзы согнуты в поясных поклонах.

Чувствовалось, водитель не настроен на разговоры, да и Луке не хотелось говорить. Они тряслись с полчаса по почти пустой дороге, изредка выезжая на встречку и обгоняя фуры. На перевале водитель крутанул к обочине и усмехнулся:

– Надо в аквариуме воду сменить.

Лука насторожился.

Мужичок вылез, и тут же всё стало понятно. Лука решил присоединиться и встал чуть поодаль, лицом к кремнистому подъёму, покрытому кустами и переходившему в лесок, и, услышав, будто сигнал, чьё-то острое зудение над ухом, стал орошать розовато-бежевые, похожие на гранит камни, наблюдая мелкие петли убегавшего чёрного муравья.

Поехали дальше, лес расступался, сменяясь бескрайней степью и волнистыми холмами, зелёными от трав и деревьев. Иногда попадались одинаковые светлые снопы и фигурки коров и лошадей. Вдоль дороги нависали морщинистые глыбищи скал. Лука подумал, что эта природа должна быть враждебна человеку. Окажись он в таких местах один, допустим, ночью – пропадёт. Для него, привыкшего к тягостному уюту московских пробок, был необычен и страшноват этот стремительный путь среди просторов.

Городок, в который они въехали, показался Луке простым и кротким: каменные двухэтажки, домики с наличниками, зеленоватый деревянный храм.

Лука заплатил оговоренные три тысячи, вышел у железных ворот, поднял голову, стал рассматривать доски и многочисленные купола разного размера и цвета, серые и голубые. Один куполок блестел особенно – синий, с золотыми полосками, похожий на леденец под фантиком.

По краям каменных щербатых ступеней на возвышениях стояли белые вазоны с анютиными глазками.

Цветов везде было много – дикорастущие, лиловые, розовые, жёлтые, вперемешку с зарослями, окружали церковь со всех сторон. Ноги сами повели Луку вглубь двора. Забор был из серых досок, отделявших двор от соседских домиков и огородов. Но и тут тоже зеленели грядки: картофельная ботва, капустные листы… За алтарём обнаружилось маленькое кладбище: косые вишнёво-красные деревянные кресты, накрытые широко разросшейся акацией, а совсем рядом, словно продолжением жизни обитателей могил, круглились тыквенные головы.

Он обогнул храм, завершая свой одинокий крестный ход.

– Тебе кого?

Лука вздрогнул. От зарослей отделилась женщина, немолодая, в тёмном рабочем халате и белой косынке.

– Здравствуйте! Отец Демьян здесь?

Пристально глядя на него, она ловко вонзила тяпку в землю и подошла ближе.

– А ты чей будешь? – губы кривились вниз.

– Я к нему из Москвы.

– Да ладно… – её узковатые глаза обежали его, изучая. – Точно, не местный!

Она провела Луку тропкой в зарослях до иссохшей калитки, подняла щеколду, и они попали на участок с кирпичным вытянутым домом.

В большом предбаннике Лука снял кеды, поставив их близ другой обуви, и по коридору с чередой дверей прошёл за женщиной в столовую, откуда под звяканье приборов доносился чей-то тонкий голосок.

Головы сидевших за длинным столом повернулись, и в то время, как светленький мальчик ещё читал что-то душеспасительное, отец Демьян подскочил со своего главного стула.

– Вот это номер!

Он обнял Луку и расцеловал троекратно, топя его смущённое лицо в лохматой седой бороде.

– Смотрите, кто пожаловал! – обратился он к ничего не понимающим трапезникам. – То-то мне вчера батёк твой снился, – усадил Луку справа от себя, на мгновенно образовавшееся свободное место. – Прям с самолёта? Ну ты даёшь! – придвинул тарелки и избавил от необходимости представляться. – Это сын московского пастыря, друга моего…

– Я потом объясню, – успел пробормотать Лука, и священник, зорко приметив что-то в его глазах, отмахнулся:

– Хорошо, потом, потом…

Он был такой же, как прежде, высокий, ладный, плечистый, в знакомом сером подряснике. Еда была пятничная: вареники с картошкой, овощной салат (пара общих мисок), пахучие маринованные китайские древесные грибы. Пили листовой зелёный чай, заваренный в чайниках. Лука благодарно принимал всё предлагаемое, стараясь показать, что ему вкусно и он ничем не брезгует.

Отец Демьян сокрушался, что не был предупреждён, а то бы встретил в аэропорту.

Про отца и домашние дела он не спрашивал, зато быстро, указуя вилкой, представил сидевших за длинным столом. Лука кивал, пытаясь запоминать имена. Полная щекастая дочь Ольга; другая, миниатюрная, бледная Люда; внучка лет десяти яркой азиатской наружности Лукерья; Васёк лет шести, который вертелся и любопытно уставился на гостя; какие-то тихие, как бы глухонемые мужики…

– Зятёк мой, наш кузнец, – и свистящим шёпотом, – при мне даже не курит.

Русый мальчик, чьё чтение Лука нарушил своим появлением, был назван «нашим казачонком». Он же и прозвенел привычной скороговоркой молитву после трапезы.

На улице, отодвинув перед Лукой дверь «газели», отец Демьян вопросительно взглянул на его свитер, завязанный узлом на груди:

– Всё имение твое? – и сел за руль.

В салоне было неопрятно, на сиденьях валялись вещи, по ощущению не первый день – куртки, сумки, грязновато-белая папаха, оранжевые спасжилеты, а на полу под подошвами захрустела какая-то крупа и сухая трава. Лука подвинул пустую корзину с одного из кресел. Пыльная дорога вывела их из поселения, потянулись однообразные поля и силуэты сопок, будто стоявших в казачьем дозоре. Лука понял, что его неодолимо клонит в сон. Этот покойный вид за окном уже был началом сна. И в то же время он знал и мучился тем, что нужно объясниться.

Справа распахнулось зелёное пространство, посеребрённое узкой речкой.

– Мои красавцы! – отец Демьян жёстко затормозил.

На краю дороги толпились лошади и смотрели, замерев и легко поводя ушами. Среди них выделялся большой чёрный конь с пучком клевера, торчавшим изо рта.

Отец Демьян не умолкал, стараясь выложить как можно больше, и от этого Лука слушал ещё рассеяннее, и все фразы казались бредовыми и не связанными между собой.

– Двадцать лошадей, храмов двадцать пять, такие дела. У нас девки обгуляли кобыл ишаком. Недавно кобылица от осла родила. Владыка наш в Чите, ему некуда было девать своих коней, ни пастбищ, ничего, они у него дохли, он говорит: «Забери, пожалуйста», я как мог отнекивался, потом забрал. Натерпелся! Зато Бог помощницу мне послал. Я как-то смотрю: хорошо девка в седле сидит, пригодная девка. Теперь у меня трудится…

Лука засыпал, вздрагивал от очередного толчка, часто моргал и потирал глаза, видел просторы и через полминуты обратно заныривал в темень.

– Приехали!

Дверь машины была открыта, отец Демьян заглядывал в неё со двора.

Лука потянулся и виновато пробормотал:

– Джетлаг.

– И тебе не хворать! Я сам такой. Как прилечу – два дня чумной.

Он определил Луку в небольшой дом, состоявший из комнаты с кроватью и кухоньки с холодильником и раковиной.

– Для себя строил!

Первое, что бросилось в глаза и уши и в первую минуту показалось ерундой, очень быстро превратилось в настоящее бедствие. Отец Демьян ушёл, пожелав ему сладких снов, и, хотя Луку тянуло, не раздеваясь, упасть на кровать, он понял, что не сможет спать из-за тех, наедине с кем оставлен. Мухи…

Их было так много! Столько он ещё никогда не видел! Узкие длинные ленты свисали почти до пола, густо усеянные мушиными мощами и некоторыми ещё живыми, судя по шевелению, особями. Но основная масса тварей кружила бесстрашно и беспрепятственно. Мухи перебирали лапками на потолке и на стенах, ползали, громко перемещались в воздухе, сталкивались, бранились, садились, снова летели, обвинительно что-то доказывали ему и лезли в лицо. «Они от дерьма!» – в ужасе догадался Лука, засекая изумрудный блеск прожужжавшей совсем близко, и тошнота ударила в глотку. Он убедился, что их гораздо больше на кухне, где было светлее и попахивало съестным, плотно закрыл комнатную железную дверь со стеклом, и повернул защёлку. Мухи стали садиться и чернеть с той и этой стороны стекла, будто в знак демонстрации своей силы. В комнате был полумрак из-за коричневых штор, Лука отдёрнул их, открыл окна – может, кого изгонит? – повернул выключатель, окрасивший стены жёлтым слабым светом. Стены состояли из выпуклых деревянных долек с протянутыми между ними грубыми канатными верёвками. Под потолком висел металлический коричневый абажур. В углу над кроватью пестрели иконки. Лука развязал узел свитера и, держась за рукава, размахнулся и вдарил по низкому потолку. Мухи взвились, бросились врассыпную и закружили. Лука стал садить по стенам. Обегая комнату, он боднул головой ленту и чуть не прилип волосами. Так просто с ними было не сладить – даже сражённые и оглушённые, они вскоре очухивались и снова поднимались.

Лука отчаялся. Он погасил свет, разделся, кинул одежду и свитер-мухобойку на стул.

Он залез под одеяло, натянув его по самую макушку. Было душно и жарко, но он терпел. Одеяло пахло затхло и своим весом давило на кончик носа, которым он часто дышал. А вдруг задохнётся?

За пределами убежища слышалось жужжание, которое, казалось, нарастало, словно всё мушиное царство ополчилось теперь на него. Этот звук странно убаюкивал.

Проснувшись, Лука обнаружил, что сбросил одеяло, и подлые твари, переговариваясь, щекочут ему губы, и грудь, и почему-то особенно ноги.

Комнату заполняли лёгкие пепельные сумерки. Пошатываясь, он оделся и вышел на кухню, стараясь не замечать жужжание.

Толкнул дверь на улицу, и сразу повеяло прохладой, сладковато запахло степью, навозом, травами… С крыльца, поверх металлического забора он увидел молочно-белый ослепительный всполох и затаил дыхание. Ожидание не обмануло: новое зарево вспыхнуло и погасло, яркое и беззвучное, что добавило видению жути. Ещё вспышка…

– О! Отец святый! – отец Демьян стоял посреди двора, белея длинной рубахой. – Ну как, отдохнул?

– Да, да… – Лука постарался звучать бодро.

Даже в полутьме было заметно, что двор представляет собой огороженный круг. Темнели постройки, некоторые явно не достроенные, стоял зелёный фургон, рядом несколько машин, почему-то белая советская «Волга» и большая остроносая моторная лодка, мрачно высилась куча, на которую Лука настороженно косился, раздавалось лошадиное ржание…

Лука подумал, что сейчас можно объясниться, и уже приготовил фразу, но в это время загрохотало железо отодвигаемых ворот. Во двор медленно друг за дружкой въехали два грузовика с кузовами, доверху нагруженными снопами сена, круглыми и серыми, как мотки шерсти. Новая вспышка озарила небо. Грузовики сделали полукруг и растворились где-то там, где звучало ржание, к которому добавился деревянный треск, словно лошади хотели откуда-то выбраться.

Может, сейчас?..

– Отец Де… – начал Лука.

Из глубины двора к ним направлялись двое.

Они подошли и остановились в нескольких шагах от священника, смирно, исподлобья на него глядя, мужик и парень, похожие на отца и сына. Луку они будто не видели. Оба приземистые, коротко стриженные и скуластые. Отец Демьян начал с ними балагурить, обсуждать что-то по работе, Лука стоял, слушая и не слыша сквозь созерцательный ступор, помогавший немного освоиться.

– Если он ещё раз… ты ему дай поджопника хорошего… скажи: батюшка благословил…

Тот, что постарше, довольно захмыкал.

– Работник наш, – представил отец Демьян.

– Иван, – руку смяло короткое, но жёсткое мозолистое пожатие.

– А это наш женишок, – театральный шёпот.

– Саша, – с хрипотцой назвался парень, его пожатие было никаким, слабым касанием.

Они обсудили, пойдёт ли дождь, хорошо бы, и когда сгружать сено. Затем двое растворились в сгустившейся темноте, а отец Демьян, как бы продолжая разговор с ними, пожаловался на засуху, из-за которой трава повяла и негде нормально косить.

– Отец Демьян, понимаете, такое дело…

Священник, что-то почуяв, боком, внимательно и при этом с нетерпением надвинулся на него.

Лука стал говорить, что его достали, жить так больше нельзя, переходя с пятого на десятое, стесняясь того, что сбежал из дома, однако несколько раз это повторив.

– Я давно хотел сюда… пожить жизнью… нормальной… Помните, вы меня звали?

– Звал, – весело сказал отец Демьян, глядя себе под ноги. – Выдать тебя придётся.

– Кому?

– Батьке твоему, – и посмотрел прямо. – Да ладно, не переживай, я с ним улажу. Я всегда говорю: дома гость, значит, дома Бог.

– Только пока… – Лука собрался с духом для нового признания, – можно я не буду в церковь?

Пауза совпала с очередным всполохом. Священник издал что-то вроде смешка:

– Как хочешь… Но ты учти, у нас все спасаются. Если не в храме, значит, по-другому. В нашем хозяйстве все что-нибудь делают. Коней кормят, траву косят, дрова рубят. Так что, чур, потрудись.

– Я понимаю, – закивал Лука и на всякий случай уточнил: – Правда, я не всё умею.

– Постепенно, брат, – голос отца Демьяна стал задушевным, – полегоньку. Думаешь, я сам всегда всё умел? Ничего не умел!

– Отец Де…

– Чё?

– А где у вас туалет?

Подворье скудно освещали узкие лучи нескольких прожекторов, и надо было ступать осторожно, чтобы не споткнуться о кирпичи, куски бетона и прочий строительный мусор, однако провожатый шествовал стремительно. Они прошли мимо тяжёлой навозной кучи, как оказалось, присыпанной сеном, среди горок песка, земли и опилок, обогнули круглое строение с железным коричневым куполом, похожее на космический корабль. За ними беззвучно следовала собака, худая овчарка, которая нехорошо поглядывала на Луку, и он старался держаться поближе к священнику. Раздался грубый лай, загремела цепь, проступила клетка с большим белым негодующим псом. Заржали и затрещали о доски лошади. Железный шкаф без двери располагался примерно между ними – грозным алабаем и беспокойными лошадьми.

Лука облегчился в смутно различимую дыру в полу, покинул сортир, отец Демьян куда-то делся, возвращаться пришлось самому, быстро, но всё же не слишком, дабы не раззадорить овчарку, что провожала его до самого крыльца. В комнате был зажжён свет. У стола хлопотали две девушки, дочери отца Демьяна, которых он видел сегодня в трапезной храма, пухлая и хрупкая. На столе у стены, застеленном клеёнкой, был собран ужин, испускал пар электрочайник и звучало знакомое жужжание. По столу сновали мухи, густо лепясь на еду. Они особенно ярко чернели на желтовато-маслянистых варениках и больших кусках светлого, пористого, с крепкой корочкой хлеба.

Лука сел за стол, вымучивая улыбку, и немедленно начал отгонять мух.

– Спасибо большое. Да я не особо голоден. Чаю можно, наверное. Спасибо, спасибо…

С ужасом он увидел, как они шуруют в мелко, заботливо нарезанном салате из огурцов и помидоров, не спеша оттуда выбираться.

Лука подумал: а не ошибся ли в своей просьбе об убежище. И вместе с тем как-то удовлетворённо окинул взглядом комнату, будто играет в кино. Он часто слышал и запомнил: испытания хороши для прозы. Если не страдать, откуда же набирать материал?

Он стал прихлёбывать чай, стараясь отвлечься от мух на девушек. Обе были по-своему симпатичны, но в их пустоватых глазах и спокойных лицах было что-то как бы бесполое, ставившее перед ним заслон. Лука бы не удивился, узнав, что они монахини. Он стал спрашивать их о жизни, они отвечали бесхитростно и ясно, оказалось, что у каждой по двое детей.

– И у вас двое? – недоверчиво спросил он, разглядывая хрупкую, похожую на девочку, чью взрослость выдавали разве что лёгкие морщины.

Зажатая, с льдинками в голубых глазах, она сказала, что муж учитель физкультуры в школе. У щекастой брюнетки, губы которой трогала усмешка, муж оказался кузнецом. Они называли друг друга нянями, потому что привыкли нянчиться с детьми, своими и чужими.

– Я как-то говорю: Люд, а она молчит. Люда-а! Смотрит и не понимает. Привыкла, что няня! – рассмеялась полнотелая. – Вы чего не едите? Не отравились?

– Мухи, – не выдержал Лука. – Они у вас всё лето?

– До зимы.

– Не привык просто, – он виновато развёл руками, на миг потревожив этим жестом обитательниц салата.

– Так от них же не умирают, – успокоила худышка.

Девушки ушли, Лука отнёс миски на кухню и заглянул в холодильник. Он просунул голову поглубже и стал изучать содержимое. На его счастье, обнаружилась бурая палка колбасы. Он достал из ящика большой нож, рубанул кусок, очистил от шкурки. Вкус и запах фальшивого мяса. Лука заполнял дряблой дешёвкой рот и быстро двигал челюстями, надо было забить голод. «Всё равно калории. Силы…» – думал, грубо, наискось отхватывая следующий кусок.

Как жить дальше с мухами, он не понимал. Чёртова брезгливость. Но вот на даче у бабушки же грязно, антисанитария, а его не смущало, привык. И лоскут с мухами у неё висел. Или мухи у неё были другие? Ну да, здешних гораздо больше, и они наглее, но может, и тут привыкнет… Правильно сказала девушка, от этого никто не умирал. Что ж, может, скоро он дойдёт до такого состояния, что будет есть совместно с мухами, за компанию, без заморочек. Но всё-таки не хотелось бы настолько меняться.

В холодильнике краснело несколько тонких стручков перца. Лука ополоснул их над раковиной.

Опять нагнулся, головой в холодильник, отрезал ещё кусок и стал его жевать вприкуску с огненным перцем, хоть так отбивая противный вкус. Вдобавок ему представилось, что перец может дезинфицировать кал, частички которого мухи оставляют повсюду.

Он ел без спроса, но отогнал эту мысль. Всё, что в этом холодильнике, предназначено ему. Лука погасил свет и лёг в кровать, мухи в темноте затихли.

Ночью он пробудился и побрёл в туалет с медленной осторожностью, застывая и прислушиваясь. Стало прохладно, воздух наполнял каменистый дух степи. Расплывчатость очертаний придавала всему тревожности. Прожекторы больше не горели, зарницы не сверкали, зато всё небо было усеяно звёздами, резкими и, как ему показалось, жестокими. Когда он почти добрался до железной коробки, в том месте, где стояли кони, поднялось шумное волнение, судорожно заскребли землю, и Лука разглядел, как одно животное громоздится на другое, словно бы в темноте возникло чудище, какой-то мифологический гибрид. Он отвёл взгляд и совсем напрягся. В этом нельзя было ошибиться: возле белой «Волги» колыхалась одиноко пасущаяся лошадь, поодаль у грузовиков бродили ещё две. Их выпускают на ночь? А что, если большого пса тоже выпустили? В туалете было черно, и наугад, доверяясь вони, он помочился куда-то, может быть, не туда. Кто-то задышал за порогом, кто-то там шевелился, ткнулся в стену… Лука обмер и в ожидании стал смотреть на выход, вовне, где было на несколько тонов светлее. Подождав, сжал зубы и кулаки, вышел из туалета и сразу наткнулся на него – он ждал, серый, блестя внимательным глазом, подняв свои длинные и широкие уши. «Осёл!» – мгновенное опознание. Так они стояли, наблюдая друг друга и ни на что не решаясь.

Внезапно осёл, не отрывая взгляда, начал издавать мучительный звук, в ритме которого подтягивался выпуклый живот, как если бы кто-то выдавливал пустую клизму.

Порыв холодного ветра, набегающий сиплый лай… Овчарка бросилась к ослу, подныривая под него, целя в живот, он шарахнулся, и они пронеслись мимо лошадиного загона.

В клетке забрехал алабай.

Когда Лука добрался до дома и улёгся, за окном звучала утробная и протяжная труба Иерихона. Он уже понимал: осёл.

На рассвете, который сочился в комнату с кухни сквозь стеклянную дверь, разбудили мухи.

Он ждал от здешних мест мошкары или комаров. Но эти…

Он тёр глаза, делая локтями плавательные движения, чувствуя, что ненавидит сероватый свет.

Кто-то зашёл с улицы, загремел на кухне, открыл воду, ушёл, вернулся, в дверное стекло постучали.

Лука в одних трусах подскочил к двери, видя за ней смутную фигуру, и отпер. Это была девушка в тельняшке, сразу отступившая к окну, за которым уже золотисто разгоралось. У неё были рассыпанные по плечам тёмные волосы и простое миловидное лицо, показавшееся ему строгим.

– Батюшка сказал вас коням обучать! Вы это… одевайтесь, что ли… – она мазнула по нему деловитым взглядом. – Меня Христина зовут.

– Кристина?

– Хри, – привычно уточнила и ушла.

Лука подумал, что хорошо бы почистить зубы, умыл лицо под краном, отмахиваясь от летучих сук и сея брызги, в комнате натянул на себя одежду и вышел на крыльцо.

Прошёл среди кучек недавнего коричнево-травянистого дерьма, которые курились мельчайшей мошкарой, и оказался возле круга, обнесённого ограждением из столбов и жердей. Внутри манежа одиноко стоял привязанный чёрный конь с густой длинной чёлкой, чьи поднятые выгнутые уши походили на рожки. Девушка щёткой чистила ему морду от налипших сухих травинок. Конь то и дело невротично одёргивался своей атласной шкурой, как будто хотел её сбросить, шлёпал себя по бокам хвостом и ударял в сухую землю копытом.

– Не бойтесь, – поймала Христина взгляд новичка. – Это он от мух…

– Как его зовут?

– Кодар.

– Красиво, – сказал Лука, чтобы что-то сказать.

– Это батюшка так назвал. Горный хребет такой. Он там крест поставил. Залезайте!

– Ой, да я не умею.

Луке было неприятно давать слабину при девушке, но лучше предупредить, а то мало ли чего…

Если он и выглядел жалко, она это скрыла.

– Вот сюда ногу ставьте, – она терпеливо показала на сверкавшее стремя. – Подтягивайтесь! Ну! – Лука опёрся о кожаное седло, раскорячился и перекинул вторую ногу. – Вот так! А говорили, не умеете, – добродушный смех.

Всё было чёрным под стать коню: седло, и вся упряжь, и та верёвка, приделанная к кольцу, за которую Христина вытянула его из загона. Ведя их по двору, она объясняла про поводья, влево, вправо, тормозим, и про шпоры, которыми надо колоть бока:

– Он ленивый, вы его не жалейте.

И всё-таки Лука жалел и жалил несильно и непостоянно, выручало Христинино жёсткое: «Н-но! Н-но!», звонкое чмоканье воздухом и резкое дёрганье за верёвку. Когда они огибали двор, он заметил, что остальных коней больше нет.

Лука спросил про них и про осла, Христина сказала, что они на выгоне. А всегда ли они гуляют ночью? – она сказала, что нет, просто ломают леваду и выходят. Он спросил про алабая.

– Спускаем на ночь, – подтвердила и добавила: – Если гостей нет.

«Надеюсь, я гость», – подумал Лука и спросил про овчарку:

– Не тронет?

– Не должна, – смешок.

Выехали через боковые ворота, распахнутые в широкую степь. Солнце поднималось и уже ощутимо палило. Трава была короткая, придушенная жарой, с жёсткой войлочной подкладкой. Рыжеватая, черноспинная овчарка бежала за ними, отставала, выжидала, свесив язык, подлетала и скалилась, дерзко заглядывая в глаза коню, и Лука чувствовал токи его трепета.

Степь окаймляли волнистые сопки, почему-то разные по цвету: те, что ближе, – серо-зелёные, дальше – тёмно-голубые.

Лука протолкнул ноги поглубже в стремена, чтобы держаться прочнее, Христина увидела это и сказала: так нельзя, сильно не вставляй (незаметный переход на «ты»), нога может застрять… У неё такое было. Хорошо, что кроссовок слетел.

Подробности он узнавать не стал, но теперь всё время беспокойно посматривал вниз, как там ведут себя его кеды.

Христина шла по пыльной дороге, поблёскивавшей на солнце камешками, в плотно зашнурованных берцах. Она набросила верёвку коню на шею, и Луке пришлось управлять им самостоятельно.

По краям начались заросли, острые листья акации свисали и царапали лицо. Лука уклонялся, а конь, наоборот, тянулся к этим листьям и упрямо их жевал. Он вообще шёл, как бы делая одолжение, нагибаясь, мотая башкой – то остановится, то куда-нибудь повернёт.

Потела спина, седло болезненно натирало пах… Девушка, чьи волосы отливали медью, недовольно оборачивалась к коню и чмокала, посылая грозные поцелуйчики.

Вышли на голое пространство: там стало совсем жарко, и вразнобой, обмахиваясь хвостами, паслись тёмные, рыжие, чёрные кони, которые вмиг преобразили Кодара, он напружинился и направился к ним.

Верёвка соскочила и заволочилась по земле, Лука пытался её поднять, но никак не мог, опасаясь свалиться.

Христина подхватила верёвку и остановила Кодара, выдувая губами сердитый запрет. Кони подняли головы, заржали, некоторые двинулись навстречу, но собака уже бежала им наперерез с таким недобрым охотничьим лаем, что они повернули вспять и отступили на прежнее место.

Лука потрепал лошадиную жаркую жёсткую чёлку, вогнал взгляд в глубокое небо, провёл себе по волосам: нагретые… Христина смотрела куда-то в сторону, приложив ладонь козырьком ко лбу. Вдали, среди жёлтых горок сена крутились облачка пыли, смешивались, нарастали, и быстрее, чем их можно было обдумать, пролились дробным топотом и фигурами лошадей, одна из которых несла всадника. Четыре лошади, точно участницы скачек, прижав уши, промчались совсем рядом, человек преследовал их, а затем загарцевал вокруг, свистом и криком сбивая в табун с другими лошадьми.

Довершив дело, он будто только сейчас заметил девушку и махнул ей. Он сидел спокойно, чуть откинувшись, и конь, мыльный от бега, приближался расслабленно, согласно хозяйской воле, но грудь его тяжело вздымалась.

– Задолбали, блин, – бросил парень буднично, – за железную дорогу ушли.

– Опять? – Христина сочувственно засмеялась.

– А ты чё? – в его голосе обнаружилась настороженность. – Гуляете?

– Да нет, – она мельком глянула на зависший кед Луки, – батюшка велел…

– Ну, – парень усмехнулся, изучая Луку тёмными немигающими глазами.

На нём была застиранная, некогда оранжевая майка. Лошадь его была рыжая со светлыми гривой и хвостом.

– Лука, – представился Лука.

– Вчера знакомились, – буркнул парень.

Лука присмотрелся и узнал его, коротко стриженного, из вечерней темноты подворья, что взирал на священника почтительно, почти робко. Теперь он глядел нагло и сплёвывал.

Христина пошла слева, о чём-то негромко разговаривая с парнем, донеслось её спокойное: «Саш». Он ехал посреди дороги и теснил Луку к очередным острым зарослям. Луке не нравилось, что нога трётся и зажимается между боками животных, не нравился горячий и сырой бок рядом, не нравилась морда с дымчатым глазом, которая тянулась к нему, обнюхивая, обнажая жёлтые зубы. Этот рыжий конь, казалось, вот-вот укусит, и когда он ткнулся своей длинной ноздрёй возле колена, Лука вскрикнул.

– Чё орёшь? – Саша пренебрежительным движением отвёл конскую голову. – Нервный, что ли?

– Почему? – нелепо отозвался Лука, и парень с девушкой засмеялись.

Под копытами зашуршала трава, которая становилась гуще. Они выбрели к реке, быстрой и неширокой. Первой в воду бросилась собака, занырнула и выскочила, тряся мокрой головой и осыпая себя каплями. Рыжий конь жадно пил возле берега. За ним последовал чёрный. Лука смотрел на коричневатый, мутный поток, зелень бережка напротив, тинистые камни на близком дне и думал: «Где я? Как я сюда попал?»

Саша заехал в воду, сразу вглубь, стремительными рывками. Скрылись его сапоги и грудь коня, на котором он принялся танцевать, превозмогая силу течения. Река казалась многослойной, бегущей наперегонки сама с собой.

– Идём, искупаем, – сказала Христина, расшнуровываясь, и осталась босой.

Лука вытащил ноги, спрыгнул с коня, снял кеды, сунул в них носки, сверху сложил одежду и в длинных синих семейных трусах, обходя осколки битого стекла, вернулся к коню и вскарабкался на него.

Христина в своих коротких штанах шагнула в реку, затягивая Кодара за привязь. Она продвигалась уверенно. Ей уже было по грудь, тельняшка мгновенно пристала к телу, концы волос поплыли… Вода приятно холодила Луке ноги, свободно скользившие в стременах, и он почувствовал себя голым мальчиком с известной картины. Чёрный конь сравнялся с рыжим. Христина стала плескать на них со всех сторон. Тёмная вода серебрилась солнечными бликами, кони топтали дно, окунали носы, трясли ушами, и Лука не мог понять, идут ли они ещё или встали и крутятся на месте.

Саша нагнулся, умылся двумя руками и стал смачно плевать.

Лука и не заметил, как оказался немного в стороне, похоже, что в яме, высокая вода мешала движению и начинала леденить и страшить, он дёрнул за поводья, направляя коня к берегу, но тот не слушался.

Вокруг обильно всплывало и распускалось что-то красивое, желтовато-зелёное, вероятно, растревоженное копытами.

– Это ил? – громко спросил Лука, наконец выбираясь к берегу и с удовольствием наблюдая, как донная муть липнет к его голым ногам.

– Говно! – выкрикнул Саша сквозь смех. – Свежевыжатое…

Последнее слово развеселило Христину. Она смеялась легко и нежно, поправляя мокрые волосы, подставляя солнцу крепкое прожаренное лицо.

Саша смеялся иначе, обидно.

– Его лошадь обосрала! – повторял он и ржал.

Луку ждали тёплые вареники. В комнате на стуле висели шорты и майка – безмолвные заботливые приношения.

Воздух в доме сильно нагрелся от солнца, и мухи искали тень, предпочитая прятаться на ножках стола и под ним. Он сослался на желудок, чё-то крутит, это было недалеко от истины, а «чё-то» звучало как бы по-местному, позже поест, и накрыл тарелку тарелкой.

– Может, травки какой попить? – предложила Люда, он помотал головой.

– Хотите, котлет наделаю? – подхватила Ольга.

На столе стояли две большие пластиковые бутыли воды, одну он выдул быстрыми глотками, другую уложил в холодильник, наискось, чтобы влезла.

Девушки ушли, озабоченные своими трудами. Коварные мухи стали ползать на стыке тарелок. Отлетят, отдохнут, и снова… Лука не выдержал, приподнял крышку саркофага, выхватил вареник, подбежал с ним к крану, долго мыл под холодной водой и, зажмурившись, не дожевав, проглотил. Очень вкусно. Голод всё вкуснит. Следующая парочка вареников разлиплась только под струёй. Он затолкал оба в рот, поместив возле щёк и стал перемалывать. Жара добавляла пению мух какой-то однообразности. Сквозь это согласное гудение он вдруг подумал, что их крылышки чем-то похожи на платочки певчих с клироса. Больше есть он не смог. Удерживая тарелку на тарелке, Лука поместил конструкцию в холодильник. Ему было немного стыдно, но что поделаешь с собой…

Он вышел во двор. Тусклый и лысый, неожиданно интеллигентный мужчина в очках виновато стоял у колышков, от которых белая бечева была крестообразно растянута внутри большого прямоугольника. Несколько человек по пояс в земле копали замысловатую канаву, очевидно, следуя его плану. Из глубины двора приближался Саша с серым тугим мешком в телеге. Белобрысый мальчик бегал вокруг грузовика за светлой девочкой и норовил ударить длинной щепой.

Лука прошёл дальше – на приступке возле соседнего дома сидела Христина с эмалированным тазом, полным мелких ягод облепихи, и давила пресс электромясорубки сильной загорелой рукой. Мокрая, кислая даже на вид гуща сползала в другой таз. Вокруг летали мухи, но их было меньше, чем в комнате. Все были чем-то заняты, Лука ощутил себя лишним.

– Слушай, – он понизил голос, – а можно тебя попросить, только между нами… – Христина невозмутимо внимала. – Ты можешь мне достать ручку и тетрадь?

Почему-то ему хотелось, чтобы это осталось секретом.

Она слегка нахмурила тёмные густые брови:

– Попробую.

К ним, шумно дыша, подскочили дети, мальчик чиркнул ногтем по решётке, снимая кожуру и косточки, и слизнул. Девочка заглянула в таз с ягодами и просительно замычала. Христина, тоже не тратя слов, привстала и шикнула на них.

– Привет! – Лука улыбнулся.

Он умел ладить с маленькими. Он назвал себя и завёл разговор. Они легко увязались за ним, обрадованные вниманием. Мальчик отвечал охотно, впиваясь ему в лицо яркими голубыми глазами. Когда они отходили от Христины, Луке показалось, что она посмотрела благодарно.

Брат и сестра, оба чумазые на контрасте с соломенными волосами, он в майке с ярким англоязычным принтом и синих шортах с пальмами, она в розовом платьице, грязном, особенно на подоле.

Мальчик рассказал, что он Серафим, а сестра Василиса, живут тут рядом, в конце деревни, батюшка – это их дедушка, и принялся бойко допрашивать Луку: а вы кто, откуда, сколько вам лет, а кто ваши родители, а в метро страшно, а есть ли у вас собака…

– А вас папа в детстве бил?

– Нет, – Лука даже смутился.

– Меня папа крапивой побил, – сказал мальчик доверительно. – Я верёвку в новый вентилятор засунул.

Девочка трогательно смаргивала и выдавливала что-то смутное, что брат мгновенно объяснял. Она сообщала: вентилятор сломался, и у них есть коза, мама её доит.

С ними было забавно, Лука увлёкся и стал играть в Булюку, страшного сгорбленного волшебника со скрипучим голосом, которого изображал Тимоше, пока тот был мал. Он скрипел и наступал на них, корча рожи, и они с восторженными визгами бежали от него по песку, опилкам, битым кирпичам, ловко перескакивая конские кучки.

Напоследок мальчик спросил с сочувствием:

– Вы всегда так играете?

Закат был огромен и изжелта-оранжев, комната остывала медленно. Лука снова охотился, лупя по стенам свитером, и пропустил появление Христины.

– Держи, – она протянула тонкую школьную тетрадку, – Димка занимался.

– Димка?

– Казачонок наш.

Он принял шариковую ручку с приплюснутым кончиком.

– А тебе зачем? – спросила она чуть иронично.

Лука потупился и соврал:

– Хочу к исповеди подготовиться.

Она уважительно поджала губы.

– Ты на правило пойдёшь?

Он машинально кивнул.

– Тогда пора, собирайся, – и вышла.

Правило? Прави́ло? А вдруг это какая-нибудь порка провинившегося за день? – вообразил Лука.

Он вложил ручку под зеленоватую обложку и посмотрел на тетрадь ласково, действительно словно готовясь к исповеди, и втиснул её за кровать. Ещё пустую, но как бы уже исписанную чем-то тайным.

Они прошли в дом, на пороге которого Христина недавно перетирала ягоды, а теперь накинула на голову прозрачно-голубой платок. Внутри открылось широкое и высокое пространство: «Наша зимняя конюшня». Свернули в боковую комнату, вытянутую и сумрачную.

– О, дядя Лука! – отец Демьян стоял у стены, завешанной иконами. – Поехали!..

Лука сразу понял, что происходит. В комнате теснились дочери священника, круглая и худая, уже в платках, хмурый Саша и мальчишка с русым вихром, которого он признал как казачонка. У всех в руках были книги разной степени толщины. Христина, небрежно шикуя, зажгла планшет, взятый с полки. Лука получил от неё затрёпанную брошюру с потускнелой обложкой.

Отец Демьян начал энергично и с придыханием, Христина подхватила деловито, вяло продолжила Ольга…

Читали «Молитвы на сон грядущим», откуда-то зная каждый свой черёд. Четвёртым частил казачонок. Некоторые слова звучали с неверными ударениями, и Лука догадался, что так их произносят привычно. Они как неправильно сросшиеся переломанные кости. После Люды, запинавшейся и читавшей по складам, отец Демьян обернулся и испытующе глянул на Луку.

– Господи, не лиши мене небесных Твоих благ, – Лука стал креститься и кланяться при каждой фразе, как делал папа. – Господи, избави мя вечных мук.

«Вечных мух», – мелькнула мысль.

Он-то хорошо знал науку чтения этих знакомых наизусть молитв – с выражением, но и должным смирением. Ему хотелось произвести впечатление, и, декламируя строку за строкой, отталкиваясь от воззвания «Господи», он украдкой, в паузах, посматривал на остальных. Может быть, Христина оценит? Она неотрывно следила за текстом, двумя пальцами нежно скроля светящиеся страницы. Понимает ли она, о чём эти молитвы? Вникает ли в смысл? Лицо её было непроницаемым, губы иногда шевелились, и ей шло их шевеление.

Эстафета перешла к Саше. Он немного повременил, кашлянул. Стал читать негромко, осторожно пробираясь через церковнославянскую чащобу.

– …избави мя настоящаго обстояния бéсовскаго…

Его, вероятно, сбило слово «бес».

– Бесóвскаго, – тихо поправил Лука.

Саша замолчал, переваривая, его голова порозовела под тёмной шёрсткой.

– Молиться не мешаем! – обернулся отец Демьян и наградил Луку пронзительным взглядом. – Христин, дальше давай…

Саша незаметно пихнул Луку локтем.

– Избави мя настоящаго обстояния бесо́вскаго… – включилась она безошибочно и всё так же деловито.

Больше в тот вечер Саша не читал. К концу правила чувствовалось, как от него зверовато тянет потом.

– Владыко Человеколюбче, неужели мне одр сей гроб будет? – дойдя до этого вопрошания, Лука тревожно подумал: как бы не напророчить, лишь бы не прибил…

Всё это время кто-то сзади попискивал и сопел, и, когда отец Демьян провозгласил: «Аминь!», звуки не прекратились.

– И наш зоопарк тоже молится, – священник выглядел посвежевшим.

– Зоопарк? – спросил Лука с преувеличенным интересом, надеясь задержаться и разминуться с Сашей.

Какой же он ненаблюдательный! А ещё хочет быть писателем. По краям комнаты стояли полки, в несколько этажей заставленные клетками, аквариумами, стеклянными и пластиковыми ящиками. За мгновения Лука обо всём забыл. Это было правда увлекательно. Отец Демьян начал с муравьёв, у которых, как он сказал, не бывает спячки, всё время работают, нарожали много деток… Тёмные, крупные, они непрестанно сновали по лабиринту террариума, таская белёсые рисинки.

Рядом за стеклом находился зублефар, желтоватая ящерица в чёрных пятнах, похожая на маленького леопардика, изогнутая, как для прыжка, с высунутым розовым язычком, к которому пристала травинка.

Лука хотел рассмотреть это чудище, но священник, порывисто наклоняясь, выдвигал и вытаскивал новые коробки и знакомил его со всеми подряд. Он уже был без подрясника, в светлой футболке, откуда торчали его ручищи, поросшие седым волосом.

– Красноухие, – наклон к булькающей воде: две черепахи в красных очках пловчих наперегонки, при этом не сильно продвигаясь, молотили лапами под громоздкими панцирями. – Вон карликовые лягушки, а это, – открыл прозрачную дверцу и порылся в опилках, – жаба. Ладно, пускай сидит. А здесь живёт моя любимая. Видишь, наплела себе… – поднял крышку, отодвинул какое-то серое укрытие, изнутри стекла зашевелила мохнатыми лапами огромная траурная паучища. – Угольный птицеед. Она у меня красавица…

– А чем вы её кормите? – Лука попытался замедлить темп показа.

– Таракашками, – отец Демьян повернулся к кому-то следующему.

– Мушками, – подсказал Лука, тонко намекая.

Удивительно, при таком обилии живности в келье не было заметно мух и никак особенно не пахло.

– А это наши улитки… – прошептал батюшка протяжно и поднял красную пластиковую крышку. – Несу-утся, как курицы! Я этих улиток раздаю направо-налево. «Христос воскресе!», и улитку – на!

– Ползают? – Лука всматривался в неподвижные раковины на кофейной землице среди бледных обрывков салата.

– Нормальные, адекватные улитки, – отец Демьян взял раковину, заглянул Луке в глаза и протянул.

Лука принял её на ладонь. Серая пористая мякоть дышала и чуть шевелилась, высовываясь из бежевой, в земляных крошках скорлупы.

– Освятим жилище сие! – отец Демьян принялся брызгать пульверизатором внутрь коробки.

Далее была крыса с крысятами, серыми и белыми.

Лука увидел под шерстяным боком крошечное существо с розовым носиком и розовыми младенческими пальчиками.

– Эй, папа, вставай! – окликнул отец Демьян белого крыса, который сидел в другой клетке, выставив длинный и загнутый, как корень, хвост, багровея глазом и шевеля седыми усами.

В клетке повыше чёрный ворон старался сохранить гордость, показывая в профиль обширный клюв.

– С руки у меня ест, – отец Демьян постучал по прутьям, но ворон не реагировал. – Сказали, говорящий. Пока ни гу-гу! А мог бы уже весь молитвослов выучить.

По соседству в комок свернулся ёжик.

– Хулиган местный, – представил священник, – вечно свой дом переворачивает, – он подступил к створкам большого книжного шкафа и сообщил о невидимой шиншилле. – Здесь она какает, а внутри она кушает, – и Лука, пресыщенный впечатлениями, поверил на слово.

Отец Демьян вернулся к зублефару и закинул сверху длинного таракана. Ящерица хотела его ухватить, но по ошибке тяпнула пучок травинок.

– Вниз смотри, балбес! – раззадорился батюшка. – Да ты в траву промазал!

Таракан обежал вокруг мёртвого мотылька, похожего на мраморное надгробие, и куда-то скрылся. У ящерицы пульсировал горловой мешочек, она вяло жевала пучок, не выпуская. Сверху прилетел ещё один таракан, обогнул пятнистую хищницу и принялся бесстрашно атаковать её хвост.

– Шухер! – в священнике проснулся азарт болельщика. – Ты за кем охотишься? Два таракана тебя сейчас съедят! – Остужаясь, он обратился к черепахам: – Нате, нате, мои хорошие… – и стал крошить над ними листья.

Те оказались расторопны, хотя и деликатны друг к другу: рвали зелёные островки, подплывая снизу.

В воду посыпался жёлтый цветочный сор: отец Демьян разделывал одуванчик.

– А вы что, – Лука смотрел на неширокую кровать, аккуратно застеленную, – здесь и живёте?

– Прямо здесь, – священник уверенно улыбнулся, подступил к иконам и стал рассказывать той же скороговоркой: – Эту лампаду наш мастер сделал. Из отлетевшего винта. На пороге на камни наскочили. Еле выбрались… Звонил я твоим, – опять резко сменил тему. – Для его, говорю, спасения лучше места не найдёте. Да, здорово вы, видать, повздорили. Крепко они на тебя обижены. Может, наберёшь им, а? – и выждал немного, сочувственным взглядом исследуя Луку. – Ну? Чего учудил? Не хочешь – не говори… – небрежно махнул рукой. – А ты хорошо читал сегодня! Вот тебе награда! – и протянул твёрдую шоколадную конфету в светло-зелёной обёртке.

Лука услышал скрипучий писк, закрутил головой и подошёл туда, откуда он доносился.

Крысята дружно припали к матери, ритмично подрагивая хвостиками и лапками.

Следующий день был похож на прежний, но от голода ломило виски, во рту появился злой медный привкус. Внутри живота то и дело гулко прокатывало. Он пересчитал деньги в кармане джинсов.

Во дворе отец Демьян в серой рясе с крестом и в сапогах внушал что-то полуголым строителям возле уже заведённой «газели».

– О, отец святый! – он бросил на Луку внимательный взгляд. – Всё хорошо? Я это… в Нерчинск смотаюсь.

– Можно я с вами? – попросил Лука.

Священник наградил его удивлённой улыбкой и открыл дверь:

– Залезай!

В дороге он рассказал, что едет в один из своих храмов пообщаться с болящей. Она слышит голоса, загуливает, чуть не зарезала мужа и отказалась от ребёнка. Надо посмотреть её и решить, что с ней делать. «Газель» подбросило несколько раз, и он заговорил про старинный город Нерчинск, про какого-то купца Бутина, которого разорили, про Чехова, казаков и китайцев – времена и имена мешались под дребезжание.

Машина затормозила возле каменного храма, высившегося за зелёным штакетником.

– Короче, та ещё история! – увлечённо утвердил отец Демьян. – Вот тогда и записал: «На Нерче-реке все люди с голоду померли».

– Кто?

– Аввакум! – батюшка выскочил на улицу и открыл Луке дверь.

– С голоду? – переспросил Лука, но тот уже заходил за деревянную калитку между старинных белокаменных столбов к встречавшим его женщинам.

Обе были невысоки. Одна с натруженным оттенком глубоких морщин, как будто это мозоли. Другая – худая со спрятанным взглядом и равнодушным лицом. Лука попытался найти в её лице признаки болезни, и ему показалось, что у неё порочно и диковато кривится рот.

– Отец Демьян! – окликнул он, – я погуляю немного, ладно?

Священник на миг задумался и махнул своим серым крылом:

– Валяй! Но только не больше получаса.

Лука шёл по неудобным холмистым улицам жаркого городка. С голоду померли, с голоду померли, померли с голоду… Он спешил, ощущая, что его покидают силы. Нельзя так мало и редко есть. Надо нормально… Надо наесться про запас. Тянулись старинные здания, частью ещё белые, частью в распаде, с уродливо обнажёнными кирпичами. Асфальт под ногами был расколот, зияя длинными углублениями. Там и тут лежали свежие и старые кучки конского дерьма, но коней он не видел, по улицам, поднимая пыль, изредка проносились машины. Каменные дома сменились деревянными, в наличниках, голубых и зелёных. Из-за некрашеного забора, оглашая всю улицу, ревел блатняк. Мужик возился там с разбитым жигулём, Лука окликнул его и, пробиваясь сквозь песню, спросил, есть ли тут кафе. Он пошевелил усами и показал куда-то вверх по улице.

Лука пересекал пустырь мимо ветхого штабеля брёвен, подёрнутого паутиной, на одном из которых было намалёвано синими каракулями: «Я лох Миша». Исповедально… Он представил: человека окружили и заставили так написать.

В тени бледной пятиэтажки притулилось заведение с тёмными стёклами и вывеской «Русская душа». Дальше город кончался и нависали сопки. Лука вошёл, переводя дыхание, наслаждаясь холодом кондиционеров, видом тяжёлых пустых столов, бара с бутылками, телевизора у потолка, в котором блондинка в белом бикини завывала, что любовь спасёт мир.

Он открыл папку меню и запрыгал пальцем по ламинированным названиям.

– Пожалуйста, побыстрее! – сложил руки в знак мольбы.

К чести заведения, официантка обслуживала споро, блюда на несвежей мрачной скатерти стали появляться одно за другим: овощной салат, щи с мясом, мясо по-русски (свинина, майонез, сырная шапка).

Всё было необыкновенно вкусно. Лука жевал, блаженствуя от греха, смысл коего постигал только сейчас. Тайноядение… Наверное, бабушка заревновала бы к его аппетиту. Он выхлебал суп, едва не подавившись, и заставил себя жевать медленнее, поднимая глаза к телевизору. Он слышал от мамы: когда голодавшие набрасывались на еду, с ними случалось нечто ужасное – заворот кишок.

Он справился со всем, крикнул: «Посчитайте, пожалуйста!», подошёл к бару, сунул руку в карман, проверяя деньги, и вляпался. Извлёк бесформенную обёртку в расплывшемся шоколаде, и обнаружил, что коричневое пятно проступает сквозь джинсы. Награда от батюшки. Лука так отупел от голода, что позабыл про конфету. Он бросился в коридор, сжимая обёртку липкими пальцами, и в поисках туалета свернул туда, где стоял звон и стук: здесь мыли посуду и что-то нарезали…

Это была кухня, и, как в дурном сне, он озирал помещение в тёмном кафеле, которое будто и не покидал, пока не увидел муху, потирающую лапками, верхом на сиреневатом салате, вспомнил отца Авеля – и чуть не стошнило.

Наконец Лука нашёл туалет, и принялся отмывать джинсы и вывернутый карман, очищать испачканные купюры бумагой, размазывая по ним сладкую жижицу. В зеркале у него были узкие глаза, жёсткий взгляд кочевника. Почти местный.

Лука выложил на барную стойку противные промокшие купюры, которые не смутили девушку. Денег хватило впритык.

Он пересёк холмы города и добежал обратно до церкви, готовя легенду о том, как его увлекла старинная архитектура.

Отец Демьян сидел в машине и что-то читал.

– А, уже… – с неохотой оторвался от старой потрёпанной книжки и туманно посмотрел поверх нацепленных очков. Лука увидел название – это был «Таинственный остров» Жюль Верна.

Священник резко рулил одной рукой, поворачивая с улочки на улочку, а другую запускал себе в бороду, словно выискивая там волшебный волосок.

– Нет, не взял я её, – сказал он, когда выбрались на трассу. – У нас мужики молодые. Мало ли чё…

– Болящая? – уточнил Лука с апломбом поповича.

– К шаману ходила! – и он возмущённо продолжил: – Дошаманилась! Сначала к шаману ходят, а потом черти к ним.

– Такая может и с собой покончить, – рассудительно поддержал Лука и понял, что сказалось само.

Дома в холодильнике лежала новая палка колбасы: кроме тайноядения, есть ещё тайнокормление.

Лука запер окна и дверь, оглушил некоторых мух свитером и, стараясь презрительно не замечать оставшихся, разделся, залез в кровать и стал записывать в дневник сегодняшний день. Он начал с фразы, которую держал в голове, дабы не забыть: «На Нерче-реке все люди с голоду померли». Нарисовал большую бороду-облако.

В стекло поскреблись. Отдёрнув занавеску, он разглядел угловатое лицо Христины, показавшееся прелестным из-за темени и отражённого света. Он открыл окошко и увидел, что она смутилась его наготе, хотя показался не целиком.

– Вы на правило идёте?

– Мы на ты, – напомнил Лука, слегка наглея, и замечая, что она заплела волосы в крепкую косу. – Не, я не хочу.

Она ушла, а он стал переживать, хорошо ли, что отказался. Кому и что он доказывает? Но лучше так. И в церковь он ходить не будет. Наверняка папа звонит отцу Демьяну, спрашивает… Может, каждый вечер. Ещё не хватало, чтоб тот расписывал, какой Лука набожный. Пусть знает… Лука не молится. Вот до чего его довели.

Эти мысли продолжились во сне. Он оказался на даче за обеденным столом, где-то с краю присутствовала мама, а отец сидел напротив и был благожелателен, потому что Лука ему подыгрывал. Они ели щи с мясом и сметаной. Почему-то этот суп и был их верой. Отец говорил, как всё важно – догматы, таинства, воскресение, вознесение, второе пришествие, – и почему-то то, что он перечислял, составляло суп, поедая который, Лука вдруг содрогнулся от понимания, насколько это абсурдно, это поклонение варёной капусте, кусочку говядины, тающей сметане.

– Да ты пойми, – сказал он, наклоняясь к отцу и переходя на крик. – Я неверующий! Я не верю в него!

Отец ожидаемо обозлился, Лука испугался и стал виновато петлять: у любого человека слабая вера, я только это имел в виду, и проснулся с колотящимся сердцем в глухой темноте.

Он заснул снова, и ему снился патриарх в полном облачении, говоривший с ним ласково, но хитро, внимательно глядя в глаза. Он спрашивал: правда ли, что Лука перешёл в магометанство, он так выразился, и Лука удивлённо опроверг.

Бредовые сны – проснувшись, он записал их в золотистом полумраке, стараясь не упустить свежие впечатления, а записав, со всей силы прихлопнул тетрадью муху на стене. Она упала на одеяло, и он убедился, что удар был смертельным.

В тот день Лука подошёл к работнику Ивану. В грязной рубахе навыпуск он колдовал над облезлой дворовой ванной. Чувствуя, что хоть что-то должен подворью, Лука вместо приветствия спросил:

– Помочь, может? – и увидел, что тот рассыпает из ведра цемент поверх лежащего ровно песка.

Иван с непониманием взглянул на него, не разгибаясь.

– Помочь, конечно! – послышался голос отца Демьяна, который выскочил на своё крыльцо, как если бы до этого сидел в засаде. – Иди сюда, держи грабарку! – показал на лопату, приставленную к стене. – Михалыч, слышь, пусть тоже мешает!

Лопата была с крепкой молодой рукоятью, которая пахла деревом.

Минуту спустя Лука на другом конце ванны смешивал цемент и песок: поддевал и переворачивал, а после размазывал сухой кашей, пытаясь в каждом движении подражать этому человеку, но получалась лишь глупая пародия. Они вывалили из вёдер защёлкавший щебень и опять всё перемешали, поднимая густую пыль и сталкиваясь лопатами. Лука не поспевал за премудростью Ивана: тот сначала сгрёб всё в кучу, затем разгрёб, оголив посередине. Далее медленно и важно вылил туда воду и стал сноровисто осыпать края получившегося горного озера, превращая его в вязкое болото.

– Ещё ливани…

Лука опрокинул остатки воды.

Потом они переворачивали и мешали бетон, и Луке было приятно, что он только что первый раз оказался участником такого таинственного превращения.

Из ванны, черпая лопатами, переложили бетон в тачку, и Лука чувствовал себя настоящим рабочим. Иван докатил тачку до канавы, где, сильно её наклонив, опрокинули вместе и выскребли остатки.

Подоспел Саша, и, будто хулиганя, они принялись кидать в эту сырую массу прутья арматуры и битые кирпичи.

– А что мы делаем? – вдруг спросил Лука.

Саша прыснул, зато Иван смотрел серьёзно, как на напарника:

– Как что, фундамент для часовни.

За их трудами молчаливо наблюдал лысый очкастый мужчина, которого Лука уже видел. Наискось, через двор к ним стремительно приблизился отец Демьян и весело представил мужчину.

Его звали Вадим, он жил неподалёку, в Шилке, раньше был заместителем мэра, а теперь помогал на подворье, планировал и контролировал стройку, и с храмами по всему краю тоже помогал: что-нибудь залатать, восстановить, водрузить крест или колокол. Отец Демьян говорил это, пока тот смотрел на свои ботинки, мелко потея и смущённо поигрывая желваками. Архитектор, так прозвал его Лука, чем-то походил на богомола, и подумалось, что хорошо бы не забыть и записать это сравнение в тетрадь. Он как будто находился в загадочной зависимости от пастыря, который излагал всё легко, как анекдот:

– Подставили бедолагу, с работы вышибли, но ничего, мы подобрали…

Говоря так, батюшка сандалией толкал камешки к деревянному краю, и они падали в серое желе.

Лука с тревогой ждал своего представления, но отец Демьян отделался взмахом ладони:

– А про нашего мальчика я тебе говорил.

Архитектор, чей голос был негромок, сказал, что у него сын учится на филолога в Новосибирске, недавно гостил здесь:

– Ты ведь тоже по этой части?

– Ага, – сказал Лука.

Он уже признался отцу Демьяну, что не поступил на филфак и попробует в следующем году.

– Филолух царя небесного, – священник вскинул светящиеся смехом глаза. – Идём, есть одна темка.

Лука послушно последовал.

Отец Демьян провёл его в небольшую светлую комнату с белыми обоями, клеёнчатым столом у широкого окна и иконным календарём на стене. На столе стоял стеклянный кувшин с водой. Лука не отказался, выпил из стакана. Батюшка открыл шкафчик, достал пиалу, полную прозрачного мёда, вазочку грецких орехов и голубой мешочек, который помял, извлекая скрежет, развязал, раскрыл и высыпал горку сухарей.

– Освящённые. На могилке старицы Феофании.

Почему-то знакомая церковная связь еды и смерти на этот раз не вызвала у Луки брезгливости, он сжал сухарики в кулаке и с наслаждением захрустел.

– Ты чё ничего не ешь? – вопрос отца Демьяна диссонировал с тем, что Лука прямо сейчас делал.

– В смысле?

– Ты знаешь, про что я, – и Лука действительно понял, о чём он. – Короче, отец постник… Мне тебя ещё живым в Москву посылать.

Лука видел, что священник ждёт, терпеливо, но требовательно, и, набравшись смелости, тихо, как на исповеди, сказал одно слово.

Отец Демьян откинулся на спинку стула и удивлённо переспросил.

– Ой, ну ты как с другой планеты, – включил свою бодрую скороговорку. – Какое ж лето в деревне без мух? Все мы твари Божьи: и таракан, и муравей, и мухи несчастные…

Макнул сухарик в мёд и отправил в бороду. За этим последовал орех, который он также искупал в меду. Лука решил поступать по его примеру.

– Вам-то хорошо, – не выдержал он, – у вас их тут нет.

– Они везде тут… Ещё и кусачие бывают! Пауты! Слыхал про таких? Слепни! В детстве оторвёшь задницу и высасываешь сладость. Жутко, конечно, звучит! – он засмеялся.

Лука чуть не подавился, а лицо священника сделалось озорным, будто у него родилась какая-то новая хохма. Мгновенье подумав, он не произнёс её и погрустнел. Вздохнул и мягко хлопнул в ладони:

– Смотри, ты не загоняйся. А то придётся писать житие «Лука, от мух умученный». Короче, вообще не вопрос, всех изведём до единой! Если что, можешь кушать у меня…

В коридоре своей зимней конюшни он подвёл его к полкам с книгами в затёртых переплётах.

В основном это была фантастика – Брэдбери, Жюль Верн, Иван Ефремов. Здесь же стояли книги Толкина и Льюиса. Было и несколько старых, ещё советских журналов «Наука и жизнь» и «Техника – молодёжи».

– Извини, запасы скромные. Но может, чего и найдёшь.

– Это ваши?

– Все мои. С детства – мечтатель…

Пока Лука перебирал книги, некоторые из которых почти рассыпались, и решил взять кирпич «Властелина колец» в обложке поновее, отец Демьян удалился вглубь сумрачного помещения и вернулся с баллончиком дихлофоса. Баллончик был старый, но всё равно яркий, красно-жёлтый.

Лука принялся за дело. Он ворвался к себе сквозь сонное жужжание, как ангел возмездия, и начал брызгать яд во все стороны, не заботясь о дозировке. Пускай отравится, но всех их убьёт. Он направлял струю на потолок, где мух темнело всего больше, как семечек подсолнуха, на пол, по которому ползли упавшие и отравленные. Мухи озверели, разжужжались, стали носиться туда-сюда… Одна, павшая, внезапно взяв высокую ноту тревоги, взмыла и стукнулась о потолок. Другая вязала крючком возле самого пола, балансируя между слоями яда. Наполнив им комнату до краёв, Лука одурело покинул её и плотно закрыл дверь. Вышел на крыльцо, глубоко втягивая воздух. Наглая тварь зудела, забившись ему в ухо. Обморочные мушки мельтешили перед глазами.

Отдышавшись, он занялся кухней, залитой оранжевым светом позднего солнца. Мухи носились от холодильника к раковине. Их агония превратилась в танец теней, которые они отбрасывали в своих метаниях. Его мучительницы стали жертвами… Лука отогнал эту мысль, увлечённый одним – поскорей бы их всех прикончить.

Он закрыл дом и, зайдя за него, столкнулся с Христиной.

– Пошли лошадей встречать, – она дёрнула головой, отбрасывая прядь с лица.

Когда они проходили мимо ванны, где теперь замешивал раствор Саша, тот проводил их странным взглядом. Лука оглянулся и, встретившись с ним глазами, почему-то почувствовал неловкость. Христина объяснила: к вечеру лошади сами подтягиваются к дому, поскольку знают, что им насыпан овёс. И правда, они уже толпились поблизости, понурые, с усталыми головами, подвигаясь всё ближе, но как бы нехотя, лениво, каждая сама по себе… В табуне выделялся рослый чёрный жеребец, тот самый Кодар, который испачкал Луку в реке. Овчарка бегала вокруг, опасно дыша, лошади косились на неё и шли всё плотнее.

Христина вдруг закричала, захлопала в ладоши и резко засвистела. Он залюбовался: грудь её вздымалась под тельняшкой, вдоль спины чернела длинная литая коса. Лошади застучали копытами и, толкаясь, побежали во двор. Одна из них издала боевое ржание.

Христина вспомнила, что батюшка велел его кормить, и отвела в ту же светлую комнату.

Она разогрела и наложила гречневой рассыпчатой каши, уже перемешанной с говяжьей тушёнкой, шмякнула в эту плошку пюре, выложила на отдельной тарелочке малосольный пупырчатый огурчик, под конец напоила травяным чаем.

Вернувшись к себе, Лука прошёл по тёмным трупикам до кровати. Сладковато воняло ядом, зато было тихо. Он открыл окно, достал тетрадь и принялся водить ручкой. Он сам не знал, с чего начать, и, как заправский романист, стал записывать имена волнующих его героев, обводя каждое рамочкой. Первой почему-то написалась Леся, хотя он думал о ней редко. Он чувствовал непонятную смутную вину перед её призраком. Домашних он записал по отдельности. Четыре буквы «Папа» – приподняв бровь и невесело вздохнув. «Мама», «Бабушка», «Тим» – опустив губы вниз. Добавил последней Чичу и легко усмехнулся. По ней он определённо скучал. А по остальным? При мысли о них он сразу вспоминал удар по лицу и ощущал на расстоянии, как отец дышит гневом.

За эти дни он не раз представлял покинутый дом, но всегда обида повисала тяжёлым замком на двери, и он поворачивал вспять.

Видимо, они не сказали отцу Демьяну, что́ он наделал. Может, простили? Вряд ли. Если он приедет, покоя точно не дадут. Он-то им ничего не простил и ни в чём не верит. Особенно ему, папе. Лука начал писать имя «Авель», но после первой буквы передумал, из суеверного страха. Чтоб не приманивать.

Лука записывал сегодняшний день мелким насекомьим почерком, который разобрать мог только сам, как бы таясь от возможного читателя.

Теперь он вполне чувствовал то, что безотчётно знал всегда: писать стыдно. Стыдно писать о себе и о том, что для тебя важно. Как будто исповедь. Наверное, поэтому так сложно.

Однажды он ехал в метро рядом с женщиной, у которой был лихорадочный блеск глаз и нездоровый румянец. Когда поезд вырывался из тоннеля на поверхность, она зорко смотрела за окно и начинала что-то строчить у себя в блокноте. Лука смотрел на неё украдкой и испытывал ужасный стыд за неё. Не дай Бог стихи. Он мысленно умолял её прекратить, торопил приближение своей станции.

Сейчас, начиная новый дневник, он видел, что язык наблюдений за собой и за жизнью становится легче и прозрачнее, чем раньше, почти без метафор и цветастостей. Прежний дневник Луки был полон московской горячки, а в этой части судьбы словно бы сама здешняя природа поменяла ему стиль.

Он сунул тетрадку за кровать, погасил свет и автоматически стал креститься и шептать «Да воскреснет Бог…». Эта молитва отгоняет всякую нечисть. Прервал себя на половине, вспомнив, что больше не молится. Потом подумал, а нет ли тут кощунства. И всё же – дочитал.

Наутро болела голова, это было дихлофосное похмелье. Лука приоткрыл глаз: рядом на подушке лежала муха. Недвижимая. Он скривил угол рта и подул, надеясь, что она свалится. Муха зашевелилась, словно он её воскресил.

Лука рывком сел в кровати, озирая вчерашнее поле боя. Одни оставались мертвы, другие вяло ползали, третьи уже летали, часто садясь то туда, то сюда, видимо, набираясь сил.

Хлопнула дверь, в комнату заглянул отец Демьян, серый подрясник, уверенная улыбка. От него Лука узнал, что уже полдень, он успел отслужить литургию и вернулся – видимо, яд способствовал спячке.

– Что, всё никак? – оценил он обстановку. – Заманали тя, бессовестные. Всех добьём! В баню идём сегодня?

Лука согласился и тут же получил угрозу:

– Готовься. Баня с крапивой.

Отец Демьян рассказал, что признаёт только баню с крапивой, причём не простой, а цыганской, мощной и жгучей, которая растёт здесь, у неё не колючки – шипы. Под Москвой один священник пытался устроить что-то подобное, но крапива у вас не то что наша, сразу варёной стала, даже не чувствуется.

– А цыганская? – спросил Лука.

– Огонь! – отец Демьян многообещающе показал большой палец.

У него все так парятся. Он детей всю жизнь парил крапивой, они у него ничем не болели. Школа болеет, карантин, а они нет – благодаря крапиве. И внуки теперь тоже… Если крапива в комбикорме – у курицы желток оранжевый, у свиньи нет глистов. Раньше из крапивы носили одежду, белую, ничем не порвёшь, поглощала все запахи, в лесу тебя ни один зверь не учухает.

День прошёл под знаком неотвратимой бани. Лука готовился к ней как к прыжку с парашютом. Остальные терпят и как-то живы, даже малые дети. Нельзя показать себя трусом.

За обедом, доскребая суп (Христина принесла рассольник с перловкой), он поймал себя на том, что безразлично смотрит на муху, которая плотненьким хоботком обрабатывает внутренний склон тарелки. Наверное, по отдельности с ними даже можно мириться.

Он снова вспрыснул тварей и читал Толкина в обложке со страшным киношным всадником, поневоле вспоминая фильм «Хоббит», который смотрел с Егором. Егор… Друг когда-то, а теперь кто-то бесконечно далёкий. Чтение увлекло и отвлекло, и он провалялся с книгой до вечера.

Отец Демьян зашёл за ним и повёл, уже готовый к бане, в длинной коричневой простыне, с распущенными седыми волосами по плечам. На ногах у него темнели галоши, в которых хлюпала вода:

– Залил кипятка, отмокают ногти…

Лука не очень понял, что это значит, но уточнять не стал.

Баня оказалась скромной деревянной пристройкой к длинному зданию конюшни. Священник объяснил, что эта – временная, соорудили по-быстрому, прежняя была большая, но сгорела. Лука не любил и не знал баню, однажды в детстве на даче у соседей сунулся и сразу выскочил, но сейчас старался держаться бесстрашно.

Отец Демьян толкнул дверь, пропуская его в тесный жаркий предбанник с деревянными стенами. У окна стоял небольшой стол со стеклянным чайником и чашками, над дверью висели сухие веники. Это и есть крапива? Вроде не она…

– Давай разоблачайся, – отец Демьян показал глазами на скамью, где ворохом лежала одежда.

Лука не понимал, до какой степени разоблачиться, но подглядел у священника под туникой чёрные старомодные трусы и тоже остался в трусах, завернувшись в голубую простыню.

Отец Демьян надел шерстяной шлем из тёмного войлока, сделавший его похожим на древнего инока-воина. Другой шлем, посветлее, нахлобучил на голову Луке.

Он потянул его за руку и надавил плечом на следующую дверь, за которой их облепило горячее марево.

– Ну что, отцы святые, держитесь?

Отцы святые сидели на нижней лавке на расстеленных полотенцах – Лука узнал немолодого Ивана и молодого Сашу. Его неприятно поразило, что оба полностью голые, причём смуглый молодец держал ноги нагло разведёнными, с тёмным колтуном между ними. Батюшка совлёк простыню и полез на верхнюю полку, показывая спину в клоках седины.

Лука сел на простыню с краю лавки и прикрыл лицо руками, так пекло.

– Малой, подбавь-ка, – попросил отец Демьян расслабленным голосом.

Лука с неприязнью сквозь пальцы проследил за тем, как Саша, сразу усёкший, что команда ему, подошёл к печке, заглянул в чан, лениво зачерпнул ковшом. Из угла, куда он плеснул, с шипением исторглась гуща пара, заспешившая во все стороны, и Лука зажмурился под сомкнутыми ладонями.

Стремительно накалялся крестик, словно желая отпечататься клеймом, Лука взял его пальцами и обдул, цепочка стекала по коже тонким огнём. «Сними! Сорви!» – внушал наползавший пар, как бес из родительских историй. Лука стал незаметно смачивать крестик слюной.

Саша вернулся на место, и Лука примирительно повернулся к нему:

– Сколько тебе лет?

Тот помедлил и спросил дерзко:

– А тебе?

– Скоро восемнадцать.

– Щенок, – он хлопнул Луку ладонью по колену.

Сильный звонкий удар.

Лука замер, потрясённый хамством, и не нашёлся, что делать, говорить уже не хотелось, от каждого вдоха слипались ноздри.

Эти двое что-то буркнули друг другу, вскочили, выскользнули из парной, и через несколько мгновений донёсся их общий вопль и плеск опрокидываемой воды.

– Ты как там? – свесился отец Демьян.

– Отлично, – выдавил Лука.

Он решил держаться во что бы то ни стало и не уходить первым. Но крест всё-таки снял и, свернув цепочку змейкой, положил рядом на лавку.

Когда наконец они выбрались из пара, Иван и Саша сидели за столом, в простынях, завязанных на поясе. Лука бросил крестик на узкий подоконник и только теперь увидел, что у отца Демьяна деревянный крест на шнурке, и такие же, деревянные, только поменьше, у этих двоих.

Отец Демьян потянул Луку за собой, они вышли из бани: на бетонном полу, в полумгле, в свете голой лампочки их дожидались вёдра с водой.

– На грудь! На голову пока не надо! – скомандовал отец Демьян, высоко поднял ведро и плеснул на себя.

Лука постарался сделать, как и он, окатился ледяной волной, взвыл и заплясал на месте.

– Наполняй!

Лука послушался, повернул вентиль на трубе и стал из шланга лить новую воду в опустошённые вёдра.

Отец Демьян присвистнул и шагнул в сторону, во тьму, к коренастой фигуре очередного трудника, который протягивал ему что-то, что показалось Луке саженцами кустов. Лука засмотрелся, вода переполнила ведро и стала проливаться на пол.

– Цыганочка! – отец Демьян развеселился.

Он добыл откуда-то из тьмы белые рукавицы и теперь, седобородый и красномордый, шмыгая распухшим носом, словно Дед Мороз – ёлочку, внёс эти длинные зелёные стебли в предбанник.

– Давай ты первый! – замах на Сашу.

Крапива была матёрая, с острыми бледными колючками, напоминавшими рыбьи кости, и зубчатыми большими листьями.

Саша последовал в парную с непроницаемым лицом. Лука прильнул к двери и прислушался. Толком он ничего не услышал, лишь глухое бормотание священника.

– Боишься? – догадался Иван, поднося чашку к губам. – Не бойся. – И поделился задумчиво: – Зимой тут хорошо, в снег прыгаем…

В этом было как бы заманивание: дожить с ними до снега.

Саша вылетел из парной и пробежал на выход.

– Лука! – позвал отец Демьян.

Лука вошёл в пар, озираясь, пытаясь разглядеть растительные орудия пытки. Он залез на верхнюю полку, мокрую от предшественника, лёг на живот, вытянул руки вдоль тела, закрыл глаза.

Ожидание пытки оказалось страшнее неё.

– Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа… – банщик стал продвигаться по его ногам, а затем спине, кропя мгновенными жалящими касаниями. – Аминь!

Лука перевернулся, и те же уколы под те же слова воздушно и жгуче покрыли ему колени, живот и грудь.

Изначальные ожоги были, пожалуй, терпимы, но боль разгоралась в других, уже помеченных местах.

Всё длилось недолго, и, когда кончилось, он выскочил на улицу и облился спереди и сзади – на каждую сторону по полведра. Холод воды облегчил боль, но совсем ненадолго. Лука встал под свет лампочки, рассматривая своё тело, усеянное зернистой розовой сыпью. Эти бугорки горели и чесались, и от зуда и странной обиды он почувствовал, что на глаза наворачиваются слёзы.

Лука вернулся в предбанник. Саша сидел за столом в одиночестве, весь в волдырях, смотреть на которые было противно, если бы не такие же на себе самом.

Потом он и Иван свалили, отец Демьян попарил себя, покряхтел за дверью, позвал Луку и отхлестал берёзовым веником поверх ноющей крапивницы: было болезненно и одновременно приятно. Потом Лука обеими руками направлял на отца Демьяна дрожащий от напора воды шланг, и тот, нагнувшись, намыливал свою бороду, которая от пены увеличилась вдвое. Потом сидели в простынях за столом, отец Демьян сетовал, что куда-то дел резинку для волос, угощал терпким иван-чаем и отсекал натянутой леской ровные кусочки халвы. Лука сквозь болезненный озноб благодарил его за новый опыт и, в сущности, был честен.

– У нас тут сухой закон. Ни пива, ни вина… – повествовал отец Демьян мягким голосом. – Моя бабушка всегда говорила: «Где пьют, там пьяницам приют». Она, кстати, крапивку уважала… – Наклонился через стол: – А ты со своей поговорить не хочешь?

– С кем? – спросил Лука.

– С бабушкой.

Лука чуть не сказал: «Хочу», но, задумавшись, несколько раз покачал головой.

Он старался помогать чем мог, пусть и понемногу: выгонял и загонял лошадей с Христиной, вилами растаскивал сено по кормушкам, снова мешал бетон и заливал в опалубку, набирался умения колоть дрова, даже учился у Ивана затачивать серую косу, скобля бруском до визга.

Несколько раз поповны забрали и постирали его одежду.

В начале августа отец Демьян объявил, что поедет с гуманитаркой в дальний район:

– Там река разлилась, мост снесло, они вторую неделю сидят отрезанные.

«Газель» неслась в пыли вслед за «нивой» архитектора среди волнистых, тронутых увяданием холмов.

– Нам дорогу подметают, – засмеялся отец Демьян.

Крутя баранку, он рассказывал о каждом склоне и каждой деревеньке убеждённым тоном экскурсовода. Мухи болтались в воздухе и немолчно звучали, как маленькие погремушки. Саша сидел позади возле Христины и что-то ей смешливо шептал, Лука с тайным удовольствием отметил, что она ему почти не отвечает.

Белокаменный силуэт вынырнул между холмами, и отец Демьян сообщил, что это церковь Богородицы Спорительницы хлебов: всё посохло, нынче некось, только вокруг храма густые сочные травы.

Через некоторое время он показал дом на пригорке, в нём жил правильный отец Валерий, который говорил местным: в воскресенье в храм ходите, но они, ясное дело, ленились. В ночь на воскресенье ударил град, у священника всего две дырки в капусте, а остальным урожай побило.

Лука напрягся, думая, что это градина в его огород, и с усиленной иронией спросил:

– И как, стали ходить?

– Ага, конечно! – отец Демьян махнул руками, отпустив руль. – Им хоть огонь с небес, всё пофиг.

А вот здесь прошлой весной на дорогу выскочила кабарга, прям под колёса, Господь в последний момент отвёл.

– Кто?

– Зубы торчат, как у вампира, – стала описывать Христина, будто желая развлечь Луку. – Прыгает как кенгуру.

– Козлина безрогая, – грубо оборвал Саша.

– Типа того, – согласился отец Демьян, смеясь.

Проехали мимо слоистых скал и запертого между ними озера, неподвижно отражавшего небо, отец Демьян сказал, что глубины никто не знает, тут добывали молибденовую руду, теперь страшная радиация:

– Кто хочет монашества, может купаться.

А вон на том поле была большая битва, гунны своих бросили, трупы года три лежали, гнили, поэтому Умыкэй с тунгусского – гнилая яма… Лука в который раз поразился, что он говорит о неведомых временах, как о вчерашнем дне.

Так они мчали часа два и поравнялись с рекой, вдоль которой тянулись полосы воды, длинные мазки голубого на зелёном. Отец Демьян разъяснил, что это следы большого разлива. Дожди накрыли Монголию, переполнили там реку, и наводнение дошло сюда.

Остановились на покатом берегу, заросшем осокой. Первое, что увидел Лука, – два голых по пояс, в спортивных штанах, мужика, склонившиеся над чем-то. Из машины архитектора выскочили мальчики, белобрысый и тёмный, и бросились туда вприпрыжку.

– Змея! – раздался ликующий голос. – Гадюка!

Отец Демьян с большим крестом, серебрившимся на чёрном подряснике, приблизился к реке лёгкой походкой. Лука поспешал следом. Это была пятнистая желтоватая змея. Вероятно, она почуяла угрозу и оттого, стремительно извиваясь по мелким камешкам, ввинтилась в воду. Это была не совсем змея – змейка, что придавало ей ещё большую юркость. Лука смотрел на неё с омерзением, подмечая, что туловище её шире, чем приплюснутая головка.

– Она щас уплывёт, Сань, ну чё ты, – укоризненно бросил отец Демьян.

Он поднял с земли широкую ветку акации, словно заранее подложенную, и стал заметать змею обратно на сушу. Он вымел гадюку наперекор всем её узорчатым телодвижениям и, опустившись на корточки, придавил ветвью с помощью одной левой. Правую руку запустил в длинные листья, пару раз мелко отдёрнулся и вдруг с хирургической точностью прихватил… Неужели?.. Луке показалось: змея должна его ужалить, но отец Демьян знал, что делал.

Разгибаясь и вставая, он держал её, захватив пальцами пониже головы.

С белой бородой, просвеченной солнцем, в чёрном одеянии, с гадюкой в голой руке, которая рисовала в воздухе вопросительные знаки, он стоял над рекой, как библейский пророк:

– Дай бутылку!

Пока архитектор выливал воду из пластиковой бутылки, отец Демьян говорил в гадючью головку, как в микрофончик:

– Всё, поедешь к нам в зоопарк. У нас недавно полоз сбежал, некем заместить… – Он принял бутылку, вставил змеиную головку в горлышко, змея вплелась внутрь, затолкнул её капризный хвост и закрутил синюю крышку. – Дырку сделайте!

Один из мужиков вздохнул: этими гадюками здесь под горой всё кишит. И тут же мальчишки, как оказалось, уже раздевшиеся, с хохотом побежали в воду с того же места, где пыталась ускользнуть змея. Они быстро ушли на глубину и заработали руками, топя друг друга, – белая голова того самого Серафима и тёмная – мальчика помладше, которого видел в первый день в трапезной храма. Лука смотрел с ужасом на них и в мутную змеиную воду, но никто не обеспокоился.

Среди зарослей блестел металлический крест из сваренных труб. Лука спросил, не в память ли о ком-нибудь ужаленном, но мужик опроверг: парень влетел на машине в яму и сломал шею.

Река текла быстро, морщинистым потоком, доказывая, что монгольский водный набег всё ещё продолжается. Там и тут из воды торчали кусты, и Лука догадался, что в нормальном состоянии река должна быть ýже.

Саша расчехлил и принялся накачивать лодку. Под гудение электронасоса мужчины и вылезшие мальчики занялись мотором, который потащили из «нивы». Лука подскочил к ним и пристроился с краю, сумев разделить хоть малую, но всё-таки тяжесть общей ноши.

Когда лодка была надута, её спихнули в воду, отец Демьян запрыгнул, и она с тарахтением двинула наперерез реке.

– А мы? – растерянно спросил Лука.

– Пробует, – односложно сказала Христина, неотрывно глядевшая батюшке вслед.

Мотор замолчал, зарычал вновь, проработал с полминуты и окончательно заглох. Лука увидел, как лодку сносит течением за пышные кусты, а отец Демьян, схватив вёсла, гребёт изо всех сил. Лодка исчезла и стало тихо.

– Деда! – закричал темноволосый мальчик.

– Ау-у! – донёсся ответный клич.

Двое мужиков разделись до одинаковых чёрных длинных трусов, вошли в воду, погрузились по шеи и скрылись за кустом. Вскоре они выползли обратно, пятясь и вытягивая рывками верёвку, пока из-за зелёной кулисы не показалась лодка с отцом Демьяном, который улыбался благодушно и важно. Мальчик, забежав в воду, мочил ветку и радостно брызгал им навстречу.

– Вася, ну ты хулиган, весь в меня! – засмеялся отец Демьян.

Лука, уже знавший кое-что об этом семействе, подумал: а ведь это приёмный сын его приёмной дочери…

Отец Демьян причалил, выбрался и стал говорить, что течение сильное, но надо рискнуть.

– И как ты доберёшься? – несколько бесцеремонно спросил архитектор.

– Твоими молитвами!

В лодку загрузили пару больших мешков, сквозь холщу которых выступали кирпичи хлеба. Отец Демьян скомандовал Луке и Христине садиться с ним, но прежде взять в машине жилеты. Христина открыла «газель» и привычно, с костяным стуком защёлкнула на себе этот оранжевый наряд. Лука снял и забросил на сиденье майку – из-за жары, ну и на случай бедствия, чтобы не мешала в воде, – и надел жилет на голый торс.

Лука поглядел на отца Демьяна и хотел задать вопрос, но тот опередил, словно прочитав его мысль:

– Вот мой спасжилет, – одёрнул на себе подрясник, рванул за шнур, и светло-серая лодка вонзилась в воду.

Прошли между кустами и побежали, вода стала сильнее и глубже, а тарахтение мотора показалось Луке захлёбывающимся, вот-вот оборвётся. «Только бы не… Только бы…» – он боялся додумывать. Отец Демьян сидел на носу, и ветер задувал ему бороду на лицо, и, когда он оборачивался, видны были лишь горящие глаза, как будто он поднял шарф в мороз. Лука и Христина сидели посредине по бортам лодки. Лодку боднуло под днищем и приподняло.

– Порог, – громко утешила Христина сквозь ветер.

Напор воды слабел, промелькнули ржавые сваи снесённого моста и кусты шиповника с различимыми фонариками плодов, лодка упёрлась в сырую глинистую землю, где её схватили несколько пожилых мужиков в камуфляжных кепках.

Христина вылезла первой и протянула руку.

Лука помедлил, изучая недоумённым взглядом её зависшую ладонь, и спрыгнул.

Отец Демьян поднял мешки, передал на берег, врубил мотор и понёсся на ту сторону.

Лука с самого начала поездки думал: так ли уж они здесь нужны? Может, отец Демьян себя развлекает и заодно его? Не шоу ли эта переправа через реку? И почему именно с хлебами, которые этой ночью на подворье испекли поповны? Но местные, заглядывая в мешок, разъяснили, что хлеба тут как раз и недостаёт. Консервы в магазине ещё есть, есть колбаса, а хлеб закончился.

Над рекой зажужжал мотор возвращавшейся лодки, звук пресёкся, пропал и возобновился. Отец Демьян причалил с Сашей, архитектором и мешком с почтой.

– А мальчики?.. – спросил Лука.

– Лягушата, – священник показал на другой берег, – там бултыхаются…

Луке подумалось, что это опрометчиво: оставлять лягушат гадюкам.

Все загрузились в душную тёмно-зелёную «буханку».

Лука отодвинул мутное окошко, расщёлкнул на себе ремни, снял жилет и забросил на заднее сиденье. Он заметил глаза Христины, скользнувшие по его голому телу. Перехватил её взгляд и растворил в своём, смущаясь и видя, что она тоже смущена и даже немного зарделась, хотя это могло быть и от жары. Около ушей у неё была россыпь мелких прыщиков, которые тоже чуть покраснели, но это ей даже шло.

Высадились возле самодельной бревенчатой церкви с косой крышей и приделанным сверху большим золотым куполом. Отец Демьян, забросив хлебный мешок через плечо, двинулся к женщинам, встречавшим его на пороге. Лука задержался у машины, пропуская всех, упрямо думая о том, что не станет заходить внутрь.

Он и сам не понимал, что ему мешало, но лучше он побродит вокруг, может заглянет в большое окно с белым наличником.

– Лука! – зычно позвал отец Демьян от самого храма.

Лука хлопнул по плечам, но священник явно недопонял, пришлось хлопать по груди, по животу, повернуться спиной, хлопнув по лопаткам.

– Чё ты?

– Я – голый! – не выдержав, закричал Лука.

– Ну и чё! Жилет одень!

«Одень… Олень…» – бормотал Лука, сдавливая себя ремнями. Он вошёл в церковь, в которой было тесно от людей. Это были старухи, женщины, девочки, низкорослые, кривоватые, похожие на грибы, в ярких, с заграничными надписями одеждах, которые только подчёркивали их бедность. В основном их возраст был трудно определим из-за морщинистой желтизны.

Отец Демьян выбрал двоих, метнув капитанские взгляды, и приказал:

– Раздавайте!

Ими стали Лука и Христина.

Мешки были развязаны и разверсты посреди храма. Двое поднимали хлеба и протягивали подходящим. Сначала те, что с детьми. Некоторые просили по несколько кирпичей. Меньше было чёрного, вернее, по цвету серого, он лежал на дне, и приходилось выгребать его, забивая ногти крошками. Лука потел и кланялся мешкам.

– Сами бы спекли, муки нет… – прошелестела женщина, русская кроткая азиатка.

Христина раздавала хорошо, ловко, спортивно, в тёмном румянце, с влажными чёрными прядками, что выбивались из-под накинутого белого платочка. Рядом с местными она смотрелась особенно выигрышно.

Хлеба хватило всем, а для остатков сразу же нашлись желающие. Когда закончили, до Луки донёсся крепкий резвый топот. За окном, переливаясь блестящими мышцами, проскакал чёрный жеребец. Там же в окне в синеющих водах разлива купались коровы и выступали на траву вальяжно, как индийские, поворачиваясь светлыми боками.

Что-то заставило Луку отвлечься, что-то беспокоящее. Саша стоял у подсвечника и мрачно смотрел в упор.

На обратном пути отец Демьян взялся первым делом переправить женщину, которую на другом берегу встречал муж. Чем-то она болела, сказали: вроде эпилепсия. Её от лекарств отрезал потоп. Она с трудом, при помощи мужиков, забралась в лодку и сжалась там, под жилетом, с осунувшимся потусторонним лицом. Лука смотрел, как движется лодка, вслушивался в удалявшееся гудение, и думал: а что, если их перевернёт посреди реки, отца Демьяна в долгополом одеянии и эту окаменевшую? Как они поплывут?

Доставка больной совершилась благополучно, следующими были Христина и Саша, последними архитектор и Лука.

Он спрыгнул на землю и пошёл, покачиваясь, довольный, что испытание позади и поучаствовал в настоящем деле.

Подошёл к открытой «газели», снял жилет, заглянул в салон… На шею ему упало что-то холодное и мокрое и раздался близкий смешок. Лука подумал: водоросль, инстинктивно схватился за эту липкость и обернулся: в руке у него был пятнистый хвост, перед ним отчаянно гримасничал Саша и напевал:

– Змея! Змея!

Лука сбросил гадюку через голову, задев себя по затылку и еле сдерживая вопль. Саша нагнулся, сцапал змейку из пыли и замахал ею резко и как-то бесстыже, норовя попасть головкой в лицо.

Лука попятился и сообразил, что гадюка мёртвая.

– Ты охренел? – закричала подскочившая Христина.

Саша продолжал скалиться, но уже не весело, а зло.

– Ты что к нему лезешь?

– А тебе завидно?

– Кончай балаган! – раздался громкий голос отца Демьяна.

– Ссыкло! – Саша сплюнул и забросил змеиный труп далеко в заросли, к металлическому кресту.

– Да он у тебя китаец! – радостно перевёл тему отец Демьян, подходя к открытому багажнику «нивы», где мокро желтел разрезанный архитектором арбуз с тоненькой корочкой, возле которого уже трепетали мальчики.

Лука украдкой потирал шею и нюхал пальцы.

В машине все сидели молча и порознь, а отец Демьян примиряюще сожалел, что дыра в бутылке не спасла гадюку от жары:

– Бедная, сподобилась мученичества.

Только мухи не унывали и, задорно дребезжа, готовились к возвращению на подворье.

Через несколько дней батюшка позвал на косьбу.

В тот рассветный час Лука едва не валился с ног. Перед глазами расплывались очертания холмов, людей и церкви, смутно белевшей из синего сумрака. Узкая и угловатая, она росла на небольшом возвышении, уступавшем окрестным холмам, у подножия которого раскинулось широкое поле. Но даже в сумраке видно было, что травы густы и высоки. Они темнели, словно вобрав и не выпуская из себя ночь. Отец Демьян опять с охотой объяснял: такими мощными их сделала Богоматерь, покровительница плодородия, в чью честь и названа эта церковь. Господь сподобил его, недостойного, быть тут настоятелем, но приезжает он, к сожалению, всего раз в год, потому как деревня вымерла.

Лука смотрел на храм Спорительницы хлебов и представлял подземные горячие нити, токи тайной силы, питавшие эти травы.

Христина в чёрной ветровке с надвинутым на лоб капюшоном вырвалась вперёд, упругим шагом взошла на пригорок и, поместив косу подмышку, полоснула по лезвию припасённым наждачным камнем. Она будто рисовалась перед всеми: Лука знал, что косы и так заточены с вечера.

– Не, братцы, это кайф, – рассуждал отец Демьян, восходя к храму, на этот раз одетый по-мирски и, кажется, не ощущавший рассветной зяби, – как раньше всегда делали… И проще, и быстрее. А от электрической хрени руки потом трясутся.

Их было шестеро – ещё Саша, Иван и белёсый Серафимка, лихо сжимавший соразмерную ему небольшую косу, то и дело нетерпеливо замахиваясь на окрестные заросли. Отец Демьян гордился этой необычной детской литовочкой: подарок внуку на день ангела, сам смастерил. Лука про себя даже позавидовал мальчику, ему бы в детстве такую игрушку, сейчас бы уже косил лучше всех.

Очень скоро посветлело и стало теплеть. Батюшка выстроил их в ряд. Лука нажимал отточенным лезвием в землю, так, чтобы оно было как можно дальше от него. Отец Демьян подошёл, движением тренера поправил его ладонь на ручке, мягкими толчками ноги выставил его ноги на ширину плеч, приблизил к нему косу и с сомнением прошептал:

– Смотри не убейся.

Все принялись махать резко и беспрерывно, но продвигались понемногу, каждый расчищая полукруг перед собой, с шершавым шумом укладывая по краям маленькие травянистые гряды холмов. Роса обильно блестела, осыпалась, помогала, но быстро испарялась, а стебли под ней были суховатые, несговорчивые. Лука продвигался медленнее всех, снова и снова борясь с теми же местами, ударяя вскользь, будто клюшкой, но уже выдыхаясь, с потом, наползавшим на глаза. Несколько раз ему встретились зубцы злой крапивы и репейники. Кое-где он пробовал достать поглубже, но наткнулся на какие-то жёсткие корни, коса отпружинила и чуть не попала по ноге.

Отец Демьян подходил ему помочь, твёрдо брал за руку и вёл косой, нанося удар, отбирал и показывал, как надо, но потом отвязался. Луке было не очень приятно выглядеть нелепым, однако никто его не дразнил, а Саша даже не смотрел в его сторону, так что можно было догадаться: обидчику сделано внушение. Утреннее солнце жарило вовсю, трава медово благоухала, Лука чихнул, осторожно положил косу поверх тех жалких кучек, которые отвоевал, и стал наблюдать. Ему захотелось срочно сочинить какое-нибудь стихотворение, чтобы доказать себе, что он гораздо круче всех.

Вместо стихов он обдумывал прозу, образы для дневника, наблюдая за тем, как Христина в тельняшке и трениках сражается с травой, нагибаясь и колыхая грудью. Она делала рывки навстречу чему-то невидимому, что требовало от неё не останавливаться.

Вообще-то Луке казалось, что после Леси ему вряд ли кто-то понравится, но уже некоторое время он с удивлением замечал, что ему интересна эта девушка.

Он прошёл мимо, к деревцам и крестам заброшенного кладбища, как бы из любопытства, при этом украдкой, но внимательно разглядывая её отчаянное влажное лицо. В том, как она двигалась и выглядела, как дышала, было что-то жуткое, гадкое и сладкое, как в тех неприличных роликах, которые он раньше смотрел в телефоне.

Не дойдя до крестов, он пошёл обратно, поднялся к храму, где возле железной двери чернела сброшенная ветровка, по которой ползали муравьи. На миг он представил, как Христина сбрасывает с себя всё остальное, и, глядя с пригорка на ходившие ходуном спины, выделив её фигуру, ощутил тяжесть вожделения.

У него оттопырились джинсы, и, переживая, что это как-то заметят, он скрылся за храм и присел на траву в тени.

Закрыл глаза, и память почти сразу своевольно перенесла его в московский заснеженный двор. Они тогда ещё жили в другом районе, в квартире поменьше на втором этаже. Он стоит на деревянной горке, размазывая и счищая ледышкой надписи и рисунки на столбах и под крышей. Эта горка похожа на часовню, он мечтал бы водрузить крест и подвесить небольшой колокол. Двор сумеречен и пуст, варежка мокра и холодна. Здесь начертано много нехорошего, запретного, первобытного, что будоражит. Есть и просто сердечки и плюсики, однако, подумав, как поступил бы папа, он решает, что их тоже быть не должно. Темнота сгущается, но Лука знает всё наизусть, ничто не достойно пощады. Он всё убирает, превращает в цветные кляксы, чтобы не соблазняло других, малых сих… Он трёт до онемения и боли в руке, и в это время под комбинезоном внизу горячо наливается что-то неизведанное.

Вспыхивает окно на кухне, отдёргивается занавеска, угадывается мамино беспокойное лицо. Мама, он знает, встаёт на стул, звякает форточка.

– Иду-у! – кричит он, опережая её крик, и торопится почистить хоть немножко ещё.

– Ты молоко будешь?

Христина стояла над ним, перетаптываясь, как лошадь, жуя кусок хлеба. С угла рта у неё тянулся белый потёк.

– Попозже.

– Смотри, без тебя выпьют.

– А вы что, уже всё?

– Перекур, – с иронией выговорила она, явно повторяя за батюшкой.

Лука поднялся и, прыгая взглядом с неё на себя и обратно, попробовал сравнить их рост: она, пожалуй, была его выше. Он спросил, сколько ей лет, ожидая подкола, но она ответила просто и оказалась на два года старше. Цепляясь за эту волну откровенности, Лука стал спрашивать дальше, узнавая о ней, и она отвечала, не очень подробно, но понятно.

Она из Читы. Отец сидит. С детства она помнит дома постоянные драки. По ночам двери выламывал. Менты его возьмут, за два квартала отвезут и отпустят. Она боится, что он придёт, хотя мама его и выписала. Мама простой кладовщик. Маме не нравится её увлечение церковью, а имя Христина – в честь прабабки, но не зря говорят, что имя – это судьба, вот и к Христу привело… Она рукопашник, карате, работала тренером, вожатой в лагерях. С батюшкой познакомились на конном крестном ходе, стала ему помогать и перебралась сюда, лошадей обожает с детства… Раньше батюшка звал рубиться, учить малышню, она хорошо шашкой владеет, но ей было некогда, а тут звонит: «Приезжай срочно, без тебя кони загнутся». Всё бросила, и вот уже второй год здесь.

– И как, не скучно?

– Времени нет скучать, – она усмехнулась. – А ты? Тяжело тебе у нас?

Понимая, что сейчас надо тоже быть честным, он задумался и негромко сказал:

– По-разному.

– Батюшка говорил, ты до Нового года.

– Да? – удивился Лука. – Я и сам не знаю.

Он стал спрашивать её о друзьях, оставшихся в Чите, и легко вывел на откровения о парне, с которым они встречались, и по тому, как она сказала это, предположил, что у них были отношения, но понял её неточно, может, просто вместе гуляли… Она сказала, что он попал в больницу, как-то поменялся к ней, а потом она уехала, и больше не общаются.

– А Саша? – не утерпел Лука. – Твой жених?

На этот раз она ничего не сказала, но ему понравился её покровительственный смех. В таком смехе была та же уверенная музыка, что и в её голосе, которым она говорила странновато – наверное, что-то здешнее. Голос её был жестяной, фразы звучали отрывисто, как бы с небольшим эхом. Она зачем-то заговорила о том, что никогда не была в Москве, да и не тянет, и, вероятно следуя какой-то своей ассоциации, спросила:

– Ты стихов много знаешь?

– Стихов? – Лука опешил, но сразу нашёлся:

он произнёс это по памяти, чуть переделав, с неестественной игривостью, и взял её за руку.

Рука его моментально вспотела. Христина не должна была это почувствовать, потому что у неё она тоже была потной. Он держал, поглаживал, и смотрел в сторону, осязая увлажнённые мозоли, и вспоминал жёсткую траву в росе.

Она пришла к нему в тот же вечер. Переодетая, в голубом сарафане, с ракеткой, которой похлопывала себя по колену.

Лука решил, что она предложит ему поиграть в бадминтон.

– Короче, классную вещь тебе достала, – и произнесла твёрдо: – Мух мочить.

– Мух? – встрепенулся он на заветный пароль.

– Надо, нет?

Лука неустанно морил мух, но они, хоть и редея, продолжали упорствовать. Вот и сейчас чёрный отряд позвякивал об оконное рыжее солнце.

Раздался острый щелчок, сверкнула микромолния, Христина стряхнула со струн несколько обугленных телец.

Очистив окно, она стала прохаживаться вдоль стен. Мухи пытались громоздиться на потолке, но она дотягивалась, махала, сгоняла их и жгла прямо в полёте. Лука наблюдал, потрясённый трескучими щелчками и горелой вонью.

Жужжание затаилось. Одинокая муха, панически петляя, пересекла комнату, как простреливаемую площадь, чтобы забиться в укрытие.

Христина попала в Луку своим ищущим взглядом:

– На!

Он принял ракетку и в ту же секунду увидел муху, которая пряталась на одной из тёмных отметин, украшавших деревянные стены. Луч заката золотил ей крылышки. Лука приблизился, поглаживая пальцем кнопку, и выбросил руку. Жертва не двигалась, накрытая тенью собственной погибели. Возможно, она решила открыто и смиренно принести себя в жертву.

– Давай! – сказала Христина.

Лука нажал, и, пронзённая разрядом тока, муха прилипла к сетке. Она ещё трепыхалась, и, сжигая жалость вместе с её жизнью, Лука щёлкал снова и снова, глядя, как искрится чёрный комочек.

Дальше пошло легче и веселее: он отыскивал их и спешил истребить, переместившись из комнаты на кухню. В азарте он залез под стол и стал догонять прянувших оттуда…

Христина скупо посмеивалась, иногда подкидывая зоркие советы.

– А ты ничё, – похвалила она.

Забрала ракетку, повертела, отложила, прислонив к стене, – всё медленно, словно чего-то от него ожидая.

Лука подошёл к ней близко, поматывая поднятой ладонью, показывая, что прощается, и потянулся губами к её щеке. Христина потянулась ответно, и уже в момент сближения он увидел: кажется, она подставляет губы. Поцелуй получился смазанный, в край рта, и, понимая, что так просто это не оставишь, но и возможность настоящего поцелуя упущена, он расцеловал её в обе щеки, прижимая и обнимая, как бы с пасхальным рвением. Если что, прекрасное алиби – похристосовался… Ведь христосоваться не обязательно только на Пасху. Тот же Серафим Саровский всем говорил круглый год: «Христос воскресе, радость моя!» Можно на него сослаться…

В ту ночь Лука открыл дневник. Он рисовал её голой, злобно и пещерно, точно в него вселился бес той московской горки.

На самом деле он толком не знал, как надо вести себя с девушками. Поцелуи с Лесей были недосягаемы и неповторимы. Это она, Леся, сама всё начала, сама его выбрала и повела гулять в парк, это она, теперь он ясно понимал, первая его поцеловала. Но с Лесей так и не дошло ни до чего… Если в его жизни и дойдёт однажды, он окажется неловок и нелеп, он это понимал. Несмотря на все виденные ролики, он всё равно с трудом представлял, как это – лечь животом на живот. Как при этом находиться внутри и двигаться? Или надо одной рукой опираться о кровать?

Случись это с ним, вряд ли получится хорошо.

Луке стало веселее на подворье. Вскоре, улучив момент, он попытался поцеловать её в губы, но она выставила локоть, зато при другой встрече размеренно несколько раз лягнула его сапогом по кеду, а в следующий раз, как бы подтрунивая, быстро пощекотала по рёбрам. Он обдумывал каждое такое касание, обнадёженный. Как-то, когда выпасали коней, взял её за руку, и они проехали некоторое время, сцепив пальцы крепко-накрепко и ни слова не говоря.

Раз в неделю порознь ходили в крапивную баню. Сначала Христина с поповнами, потом он с отцом Демьяном, великодушно уступавшим первенство дамам. Лука принимал жгучие уколы и представлял, как она только что лежала на этом полоке, на сыром месте, где лежит он, и слабо стонала.

Жизнь наполнялась взглядами, словечками, поглаживаниями, домыслами: как она посмотрела, как повернулась, как прошла, что сказала мне, что сказала ему… Лука гадал, девственница она или нет, присматриваясь к её губам. В школе говорили, это можно понять по губам, у целок верхняя губа лодочкой. А что, если её соблазнить? Или это невозможно?

Она познакомила его с Цезарем, хромым конём гнедой масти, жившим в глубинах конюшни и редко гулявшим. Бедняга вывихнул переднюю левую ногу и не мог на неё наступать. Надлежало сдать его на колбасу. Христина умоляла батюшку оставить недужного, обещая вы́ходить, и была благодарна за то, что согласился. Она ухаживала за конём, меняла бинты в солевом растворе, Лука составлял ей компанию, кормя его с руки яблоками и сушками, подкладывая овёс и подливая воду, помогал за ним убирать. Его не волновало, кто что подумает: отец Демьян же попросил что-нибудь делать по хозяйству…

Она объясняла, что Цезарь – почтенный старичок, привезённый с конезавода, такой смирный и добрый, что на него можно было спокойно садить новичков и детей. Это «садить» ласкало слух Луки.

Она спросила, почему он не ходит на правило и не ездит с ними на службы. Лука сказал, что не может долго стоять на одном месте. Недавно, размышляя о своём отношении к службам, он понял, что всё хорошо – ходить, бегать, сидеть, но только не стоять, и поделился этим открытием с ней.

– А Цезарь всё время стоит, – сказала она грустно.

– Значит, молитвенник, – пошутил Лука тоже невесело и тут же рассказал ей всё, про родителей и даже Лесю, почти всё, за исключением украденных денег, брошенных икон и отца Авеля.

В отпадении от храма был даже некий шик, романтический образ, и ему бы, может быть, хотелось, чтобы она пыталась его вернуть туда, переживала за него, молилась… К его удивлению, она не стала спорить, сказала: «Понятно», хотя ему самому мало что было понятно.

Саша не трогал Луку и как будто избегал его. Лука уже догадался, что если Христина и пойдёт за этого работягу, то только по велению главного человека её жизни.

Ах как менялась она, когда заходила речь о батюшке или случалось какое-то его поручение! Глаза её мутнели, в голосе звякал металл, движения становились автоматичными. Такая может что угодно – обвязаться взрывчаткой и войти в толпу, если духовник благословит. Таких Лука знал и видел с самого детства. И всё-таки большую часть времени она не походила на знакомых Луке церковных девушек – в ней плескался степной воздух, она была естественна и груба, как сама здешняя жизнь.

Однажды в плотной конюшенной мгле говорили шёпотом, Лука – особое доверие – спросил её, что она думает, как ему быть дальше.

– Главное, себя не предавай.

Может, это были чужие выученные слова, как он потом предположил, но сейчас, произнесённые совсем тихо возле чернеющего силуэта больной лошади, они показались ему необычно глубокими.

Он почувствовал благодарность, качнулся на неё, что-то шепча, ещё более тихо, и резким тычком попал губами в губы.

– Ну это уже слишком… – сказала она, слегка отступая, однако, как ему услышалось, довольная.

Была уже середина августа, фундамент часовни был готов, над ним высился сруб из ещё не крашенных, ровно подогнанных брёвен. Дождь по-прежнему лил где-то в Монголии, а здесь разок зашелестел ночью и испарился.

Последнее время Лука заговаривал с Христиной о том, чтобы выбраться на танцы в здешний ДК, правда, она уклонялась от приглашений, ссылаясь на Успенский пост. Она даже по-постному вела себя с ним строже, общалась меньше, но в её насмешливом «Потерпи!» ему мнилось нечто заманчивое и загадочное, возможное после праздника. Лука постился, как все, а вечерами, если хотелось полезть в холодильник за колбасой, останавливал себя, и вовсе не из благочестия: неприятно, если она узнает, лучше потерпеть.

Двадцатого августа у него был день рождения. Он постеснялся говорить об этом, чтобы никого не отвлекать от поста, и ещё из какой-то туманной гордости. Пускай потом, когда случайно выяснится, что дата позади, все удивятся, какой он скромный. Но в тот же вечер к нему пришёл отец Демьян и напел с порога:

и нарочито грозно спросил:

– Ты чего праздник зажал?

Лука на миг подумал о прозорливости священника, но оказалось, звонила бабушка: передаёт поздравление.

Отец Демьян был с подарком – подковой, старой, истёртой и потемневшей, и сказал, что это символ силы и мудрости, древний оберег.

Лука удивился такому язычеству, но, конечно, не подал виду и не стал возражать, когда следом появилась Христина, подарившая ему бритвенный станок, очевидно, тоже символ взрослости, но и намёк на то, что пора бы побриться.

Отец Демьян залез на стул и стал прибивать подкову, приговаривая: вешать надо рожками вниз, обязательно вниз, от всяких чертей…

Христина, обняв Луку, похлопала по спине:

– Чё молчал? Я б пирог испекла.

– На именины можно…

– А у тебя когда?

– В октябре, – он задумался, – если ещё буду у вас.

– От нас так просто не уедешь! – со стула засмеялся отец Демьян.

В тот же вечер Лука намылил лицо и перед мутным зеркальцем над раковиной долго очищался от тёмной щетины. Он не брился уже два месяца, но борода толком не росла – в папу…

Совершеннолетие – какое длинное гладкое слово, похожее на бутылку вина! Лука так ждал его и не верил, что оно когда-нибудь наступит. Он получил теперь законное право самому распоряжаться собой. Родители больше не имели над ним власти. Но почему-то эта долгожданная черта не радовала.

Накануне Успения отец Демьян сообщил, что после литургии уедет с архитектором и казачонком проведать несколько дальних храмов.

На Успенском рассвете в окно Луки запрыгнула чёрная кошка и принесла к его кровати мышь. Он проснулся от торопливого чавканья. Как будто спешила разговеться или сообщала ему: пост кончился.

Днём Христина вернулась из церкви раньше других за рулём старой «волги», на которой иногда каталась.

Обычно девушка заходила поздороваться, но теперь Лука услышал её въезд и тяжёлый удар железной дверцы, и увидел в окно, как она идёт к конюшне. Направилась к своему доходяге…

Лука выскочил из дома. Он нагнал её в освещённой части этого сооружения, возле полок со старыми книгами, весёлый от преследования и всего, что предстояло.

– Ну, на танцы?

Она отшатнулась, как будто он её напугал. Убыстрила шаг, потом замедлила и вполоборота бросила:

– Не подходи ко мне.

В этой фразе была только тусклая, сдавленная зубами злость.

– Христин… – Лука растерянно шёл за ней. – Подожди…

– Я Сашу позову! – она повысила голос.

Позади защебетали вернувшиеся поповны.

Лука развернулся и медленно пошёл обратно, на щебетание.

«Оглашенные, изыдите…» – звучало у него в голове.

Он вошёл к себе, заперся и стал кружить в тесноте, от стены до стены, от двери до кровати, поглядывая на засохшее кровавое пятно и прилипшие там же ошмётки. Что случилось? Может, он как-то перед ней провинился, она что-то такое о нём узнала? В её отторжении была острота переживания. Но что она могла узнать? Чему поверить?

Упоминание Саши унизило его и всколыхнуло ревность. Он вспомнил провал с Лесей и то, как её ревновал. Всё повторялось в каком-то новом подлом варианте.

Уж лучше бы она ему врезала! Христина – сильная и лихая, она рассказывала: недавно её начал задирать пьяный, стал материть и учить, как надо в седле держаться, так нагайкой стеганула, что приходил к батюшке жаловаться. Нет, Сашу она помянула не случайно…

Какой ужасный бред!

Лука ощутил потребность скорее записать хотя бы несколько слов в дневник, наклонился над кроватью и занырнул рукой в узкую щель у стены.

Он ещё старался не верить этому осязанию, но уже понял всё. Он с необычайной силой отодвинул затрещавшую кровать и не нашёл ничего, кроме комков серой пыли и трупиков мух. Задвинул кровать обратно, лёг на пол и, не брезгуя, приложил щёку к полу, заглядывая с другой стороны и вдыхая ту же пыль. Подул, прислушиваясь, не раздастся ли бумажный шорох. Надеясь на свою забывчивость, он стал перерывать кровать, поднимая и тряся одеяло, даже заглянул в наволочку и под матрас.

Тетрадка исчезла.

Внезапно он вспомнил, как вчера вечером, возвращаясь из туалета, столкнулся с Сашей у крыльца, и тот был напряжён, точно ждал чего-то. Вот оно!

Конечно, подглядел, вынюхал, прихватил…

Недаром недавно насмешливо бросил: «Писатель!»

Луке захотелось скорее бежать из дома, искать негодяя, налететь с криком и требовать назад украденное. Он уже повернул замок на двери, когда внезапный стыд накрыл его. Господи! Он только сейчас сообразил. Что там нарисовано! И зачем-то её имя печатными буквами прямо под гадкой невозможной картинкой. Позорной, потому что так рисуют тупые подростки. А что он там ещё назаписывал!.. Про то, целка она или нет, даст или нет? Всё нетрудно расшифровать.

Зачем? Зачем так подставился?

Это как если бы украли самую грязную исповедь на свете. Кто это теперь увидит? Все вокруг? Что скажет отец Демьян?

Лука замер, внутренне сжимаясь, сам превращаясь в пустоту, притворяясь, что его больше нет.

Он не покидал убежище до вечера, и никто его не беспокоил, словно все узнали, какой он человек. Он пытался озлиться, настроить себя на войну со всем этим подворьем, но стыд был сильнее. Наконец Лука принял решение попробовать всё уладить: поговорить с Христиной, объяснить ей, что она не так всё поняла. Он найдёт слова…

Он вышел во двор. С небес падал желтовато-мглистый свет, высоко и мутно бледнела отметина месяца. Напротив над срубом высились, чернея, стропила. Плотники сегодня не работали, очевидно, из-за праздника. За ним увязалась, алчно косясь, овчарка, но он не обращал на неё внимания: может, и к лучшему, если тяпнет. Лука заглянул к батюшке в его маленькую столовую, там хихикали «няни», поедавшие пирог с черёмухой и сметаной, дали кусок, не отказался, захрустел сахарным песком, их глаза странно блестели. Они предложили поесть нормально, запечённой свинины, но он, извинившись, вышел в коридор. Комната Христины: дёрнул ручку – заперто, постучал – тишина. Комната-зверинец: тоже заперто. Толкнул дверь на конюшню, конь повернул едва видную опущенную голову…

Лука вернулся во двор, продолжая поиски под вечерним небом.

– О! – он заметил Серафимку, сидевшего на капоте белой «волги». – А где все?

Откуда-то замычала девочка.

– В клубе! – сказал мальчик развязно.

– Кто? – У Луки сорвалось: – Христина?

– Ага!

– С кем?

Девочка, протяжно мыча, стала вылезать из-под машины. Мальчик ударил босыми пятками по бамперу.

– С Сашей? – спросил Лука.

– Ага! Будете играть?

Девочка, услышав предложение брата, подбежала к Луке и схватилась за его джинсовую ногу, прижимаясь светлыми спутанными волосами. Она смотрела снизу вверх лучезарно и просительно.

– Вам спать надо, – строго сказал он, отцепляя её липкие ручки.

Он не сомневался, Христина и правда там, в клубе, она пришла туда исключительно ему назло, но он сможет всё исправить.

Лука пересёк поле и шёл пустынной улицей, фонари на столбах не горели, да и окна либо темнели, либо светились тускло за занавесками, а путь слегка подсвечивал серебристый отблеск многочисленных звёзд. Он свернул на асфальтированную улицу и зашагал быстрее, слыша свой шаг, который тонким звоном отражался от окон.

Лука миновал заколоченный «Дом вкуса», фельдшерский пункт и заприметил сияющий огнями белый дворец ДК. Впереди раздался жуткий истошный гогот, больше похожий на громкий блёв. Лука поглядел в небо: маленький месяц напоминал красноватую мочку уха. Надо бы это записать… Нет, он больше не будет марать бумагу!

В темноте у лавочки смеялись и кашляли, и багровели, как звериные глаза, огоньки сигарет. Эти огоньки были направлены к нему. Лука, поняв, что его изучают, постарался не смотреть в ту сторону и идти с деланой бодростью.

– Эй! – позвал дурной голос.

Лука увидел, как на дорогу в зловещем согласии выбирается несколько фигур.

Он остановился, понимая, что встречи не избежать.

Он поздоровался первым, но с ним никто не здоровался, сразу спросили, откуда и куда, обступая и дыша дымом. Спрашивал квадратный парень в кожаной кепке, остальные повторяли как бы для большей доходчивости. Звучало даже смешно, но Лука внезапно почувствовал, что уже по-ночному холодает, пробирает, и напряг мышцы и сжал челюсти, чтобы не дрожать и не выглядеть трусом. Стараясь придать голосу твёрдости, он сказал, что живёт у отца Демьяна, это их вроде немного отрезвило, прозвучало негромкое: «поп», они переглянулись. Он решил ничего не таить: сам из Москвы, шёл в клуб, там, говорят, танцы.

– Ма-асквы… – передразнил самый мелкий. – Да он гонит… – и возбуждённо добавил матом.

– Танцы завтра, – квадратный парень длинно сплюнул и внушительно постановил: – Тебе – нельзя.

Лука физически ощутил, что лучше не спрашивать почему, и промолчал. Молчание длилось несколько секунд.

– Простава нужна, понял? – это спросил, растягивая слоги, третий, самый нарядный, в футболке с каким-то бело-красным рисунком.

– Прям ща, – поддержал мелкий, заводясь. – Ща давай…

– Мне к батюшке надо, – не понимая ничего и надеясь избавиться от них, как от наваждения, Лука кивнул им, отвернулся, пошёл обратно, но похоже, авторитет отец Демьяна был недостаточен.

– Эй, – квадратный, преследуя, ухватил его за локоть, больно щипая. – Ты чё такой борзый?

Другие обошли его, преграждая путь.

Мелкий свистнул, из темноты, к ужасу Луки, ответили острым переливчатым свистом, и на дорогу стали подтягиваться ещё фигуры.

– Братва, Москва угощает! – заорал мелкий с таким восторгом, как если бы увидел салют над Кремлём.

Из дальнейших объяснений стало ясно, что им нужен пузырь самогона. Он – гость, ему надо прописаться в деревне, так просто тут не ходят. Лука хлопал себя по карманам, вывернул их, но это не помогло: в долг бери.

Громкий конвой, обрастая новой пацанвой, вёл его по разбитому асфальту до серого дома за низким кривым забором и с небольшим палисадником. Калитка подалась, Луку толкнули в заросли кустов, среди которых росла берёза, неожиданно высокая, заслонявшая окно и даже ветвившаяся выше крыши.

– Стучи!

Лука подступил к зелёным наличникам и ударил по стеклу. Мгновенно, как по заказу, возникло чьё-то белое лицо.

Женщина была большая. Она встретила его в сенях, зажгла голую лампочку и сипло спросила:

– Сколько? – подняла указательный палец и вопросительно им повертела.

Лука не спорил. Она протянула открытую ладонь. Лука развёл руками, показывая, что денег нет. Её палец показал на дверь. Она явно приняла на грудь, которая круглилась под белой огромной майкой, и эта пантомима была исполнена алкоголического артистизма.

Лука прислушался к улице, откуда доносились жестокие раскаты смеха, и кто-то опять свистал, с такими звуками топчут и забивают. Возвращаться без бутылки было нельзя.

– Чё ты? – она по-своему истолковала его молчаливость и странный вид, – Чё, совсем хорош? – и, взяв двумя руками за плечи, подтолкнула к выходу. – Иди, иди, бесплатно не даю.

– Я занесу, я отдам, – забормотал Лука.

– Ага. Плавали, знаем, – она говорила с капризной властностью. – Плати или уходи… Вали, я сказала! – в голосе её набухала угроза и руки становились сильнее.

Лука инстинктивно схватил себя за шею, нащупывая и натягивая цепочку, выпрастывая крестик, которым ткнул в её мягкую голую руку, а слова уже вылетали сами собой:

– Это серебряный… Серебро чистое! С пробой! Он старинный!

Так мама говорила про пробу и старину…

Было страшно, но в то же время как будто играл…

Отпустив его плечи, она тяжело посмотрела:

– Сымай.

Лука стал стягивать крест, наклонился, задел уши, хотел его поцеловать, но передумал.

Женщина звякнула цепочкой, вбирая крест в кулак, набросила крючок на дверь и поворотом головы поманила за собой.

Они прошли через тёмный тамбур и свернули куда-то вбок, в освещённый чулан, где на полках мутновато светились бутыли и банки разных размеров.

Она прихватила бутылку с полустёртой наклейкой и держала за горлышко.

– И откуда ты такой? – пошарила по нему хитрыми глазами из-под нависших век.

По её небыстрым движениям, и этому тону, и кисловатому горячему дыханию он угадал возможность спасения и торопливо зашептал, будто его могут услышать ожидавшие на улице:

– Я их не знаю, они напали, заставили… Они убьют меня. Пожалуйста, можно мне здесь?.. Я мешать не буду… Можно я тихо посижу? Они уйдут, и я уйду. Я вас очень прошу…

– Да кто там? – её крупные красные губы расплылись в кривоватой улыбке. – Гурулёв, что ль? Этот всё может. – Она втиснула бутылку обратно, так что та звякнула о соседку. – У меня початая есть.

Она провела его сквозь тьму тамбура, заскрипела увесистая дверь, и они вошли на кухню, где висел сизоватый дым. Лука сел на табурет за клеёнчатый стол, на котором действительно стояла нагая, частично опустошённая бутылка, похоже, что из-под водки, заткнутая винной пробкой. Женщина легко вырвала её, плеснула в уже мокрый стакан, а побольше налила в другой, ему.

Лука подумал запротестовать, пить крепкое не хотелось, но всё было решено за него.

– Галя, – её стакан взмыл и стал снижаться к его стакану.

Он назвал имя и, делать нечего, поднял, чокнулся.

Сделал глоток и невольно ахнул, огненная вода чуть не пошла через нос. Самогон Лука пил впервые.

Он лихорадочно оглядел стол в поисках закуси, по примеру хозяйки сцапал мелкое красное яблочко и быстро сгрыз, сочное и кислое, целиком, вместе с крохотными косточками. Яблочки-ранетки, из них на подворье готовили повидло.

– Ты чё не пьёшь? – спросила она подозрительно и заставила опрокинуть до дна.

Лука опьянел почти мгновенно, вероятно, с непривычки, на голодный желудок, и от переживаний.

Опьянение сделало его и наблюдательным, и отвлечённым: он озирался, то зависая на чём-то, то перескакивая дальше. Солёные огурцы в миске… Схватил лучший огурец, толстый и уродливый, стал жевать, высасывая, увидел парочку яиц в скорлупе, консервную банку с окурками, тарелку с недоеденной вермишелью, липко-белой от майонеза, перевёл взгляд: две шторки на небольшом окне, газовая плита с красным баллоном, рукомойник в углу, желтоватые обои с подтёком, из соседней полуоткрытой комнаты безмолвно бросал отсветы телевизор… У Гали – он наконец смог её рассмотреть – лицо было жухлое и опухлое, но и накрашенное. Чуть приплюснутый нос. Как бы расквашенные яркие губы. Массивный подбородок. Она откинулась на спинку стула, куря и вытягивая ноги в тёмных сетчатых чулках. Необычно большая для этого края низкорослых людей и деревьев. До груди у неё густо свисали, завиваясь, чёрные волосы.

Снова выпили. То ли самогон был плох, то ли просто не его напиток, но Луку чуть не вывернуло. Он зацепил пальцами и отправил в рот холодную отвердевшую вермишелину, потом ещё две, слипшиеся, следом яблочко… Вермишель с ранеткой – ничего закуска. Галя стала допытываться о нём. То, что он москвич, впечатлило её не так – она там в детстве была, – как то, что он живёт у отца Демьяна и сам – Лука признался, язык затанцевал по гололёду нёба – сын священника.

– Попович, – сказал он с самоиронией, но хвастливо.

– Попович, – повторила Галя, – а без креста. Ну и правильно. Чё его носить?

Он посмотрел на неё пристальнее, удерживая скользивший взгляд, но тут из комнаты, той, которую освещал телевизор, раздался стук. Стучали в окно, точно хотели разбить. Галя матюгнулась, вскочила, скрылась в комнате, откуда продолжила материть стучавшего, так что он снова сильно стукнул и вероятно, ушёл, потому что она вернулась.

– Думают, мы с тобой того… – она засмеялась, раздвигая губы и с удовольствием показывая зубную щербину. – А пусть завидуют…

– А вдруг они ворвутся?

– У меня топор есть, – сказала она мгновенно, как о давно обдуманном.

Лука потянулся к её пачке красного «Мальборо». Чиркнул спичкой, закурил и немедленно закашлялся. Ввинтил сигарету в скопление окурков, гася огонь, пытаясь унять сотрясший его надрывный вихрь и всё равно кашляя.

Галя шмякнула его по спине, подлила:

– Запей… Если куришь, надо бухать. Ну, чтоб всё получалось!

Они столкнулись стаканами. Лука глотнул, и кашель действительно стал проходить.

Она что-то заметила в его глазах и спросила враждебной скороговоркой:

– Ты кого моя подозревашь-то?

Прозвучало так грозно, что Лука не нашёлся с ответом. Она затянулась и с шипением выдохнула дым вверх.

– Отец Демья-а-ан, – издевательски напела и показала крупные зубы, сквозь которые медленно выдавила: – Не-на-ви-жу.

Зубы были как слово, незримо написанное на них печатными буквами.

Пытаясь не разозлить её и борясь с опьянением, он стал участливо слушать, он зависел от неё и не хотел оказаться за её порогом в дикой ночи. Она путано излагала какую-то историю, с паузами, затяжками дымом, повторами фраз, выжидательными взглядами, под его кивки и мягкие вздохи, но сама история оказалась проста.

Её сын учился с дочкой отца Демьяна, родной, не приёмной, и захотел на ней жениться. Отец Демьян поставил условие: пусть его мать перестанет торговать самогонкой. Галя отказалась: «Ты кто такой мне указывать?» Отношения сына с девушкой разладились, она уехала из деревни. Парень начал пить, прошлым летом выпил и утонул в реке.

Лука виновато молчал, понимая, что лучше молчать.

– Знаешь, что с ним никто из его детей не живёт? Только приёмные! Родные выросли и послали. Сын тоже поп, а знать его не хочет. И жена от него ушла. В Читу уехала. Квартиру отняла. Такой он чёрт. А он девку поселил эту, коней с ней развёл…

Лука захотел возразить, заступиться за Христину и отца Демьяна, но и тут смолчал, лучше не спорить. Да и сказанное чем-то пришлось ему по душе, смягчая то чувство вины, из-за которого он пошёл в деревенский клуб, а попал в этот дом.

Он молчал, вдыхая резкий запах самогона, душный – дыма, кислый – яблочных огрызков, землистый – всего этого дома, и ещё один, волнующий, – запах плоти, исходивший даже не от Гали, а словно от некоего невидимки между ними.

Он то и дело переводил взгляд на её грудь, на соски, которые были различимы сквозь несвежую ткань, особенно когда та натягивалась. Эта женщина с её статью, грудью, бёдрами, губами, но и морщинами, складками век, прокуренностью, была нечто среднее между зажигательной ведьмой и Бабой Ягой. Уже страшновата, но ещё интересна. Неужели так бывает?

Она снова разлила в стаканы и выпила, не замечая, что он пьёт не по полной, навытаскивала из банки ещё огурцов и рассказала про первого мужа, который погиб в драке… про второго, который сел из-за драки, кого-то убили, а он прятался, раз прячешься – значит, нашли виновного, вышел, но они не живут, хотя и хотел, у неё своя жизнь… про местных пацанов, пока не ходи никуда, они злые теперь, что ты их кинул, встретят – порвут, до утра не ходи… Лука закивал с благодарностью, тем более, словно в подтверждение, на улице что-то глухо стукнуло.

Она опять заговорила про отца Демьяна, местные попа не любят, в школе – общак, все скидываются зоны греть, там у каждого второго отец или брат, у всех вымогают, не хочешь – заставим, но он своим детям запрещал. В деревне был колхоз большой, поэтому и ДК такой красивый, сейчас нечем заниматься, попивает народ. Разве ж у неё легкая жизнь? Пойло гонит, ночью не спит, всякая тварь в окно лезет… А как иначе? Сын был, мог выйти, разогнать… Теперь она, считай, за мужика. Когда моложе была, в город уехала, подруга позвала, работали на массаже, хорошие деньги, но тяжело, устаёшь, и клиенты разные, из Азии бывали совсем грязные, массируешь и плачешь…

Лука давно приметил: с ним охотно делились тайнами, легко откровенничали те, кто его старше.

Он хорошо понимал и слушал взрослых, гораздо лучше, чем ровесников. Ровесников вокруг не было долгое время, зато он с детства привык по-свойски разговаривать со множеством разных, по-разному причудливых взрослых, составлявших их приход, и даже с незнакомцами, среди которых попадались люди опасные и мутные. Его не смущали и даже бодрили самые странные типы. Он всё равно смотрел на каждого по-доброму, за каждым, как приучили, видел Христа, ведь в конце концов каждый, даже последний грешник, мог покаяться.

– Интересно, – сказал Лука, чтобы что-нибудь сказать.

– Попович, тебе ничё помассировать не надо? – она рассмеялась неестественно громко.

– Мне только в детстве делали, – сказал Лука, понимая, что невпопад.

– Чего?

– Массаж, – он отпил в одиночку, и в этот раз самогон прошёл даже неплохо.

Лука посмотрел на её ручищи, на большие кисти с длинными алыми ногтями, и, заметив это, она зачем-то стала рассказывать, что в Шилке ей делают маникюр, она даже красится каждый день, для себя самой. Спросила: ходит ли он в Москве в ночные клубы и как там, сильно дорого? Он разочаровал её: не ходит. А в караоке? Тоже.

– Замыка… Я, когда в Чите жила, караоке любила. Хочешь, спою?

Он ожидал от неё народных, каких-нибудь здешних песен, но услышанное показалось чем-то большим – колдовским самодельным заговором.

Галя запела всё тем же сиплым голосом, негромко, стараясь не сфальшивить.

Луке становилось не по себе, такие томные взгляды она бросала, так выдувала губы и тянула руки, но внезапно он понял, что она подражает женщине из телевизора. Даже не имея телевизора, он, разумеется, знал эту песню.

– О Боже, какой мужчина, – задорно возгласила Галя, – я хочу от тебя сына!

Лука поспешил, опознавая:

– И хочу от тебя дочку…

– И точка, и точка! – она шлёпнула себя по грудям.

Спев и удивив его точным знанием текста, она выпила и стала петь другое, тоже из телевизора, голос её становился совсем сиплым и слабым. Лука почувствовал, как голова начинает сонно тяжелеть.

– Ты чё не подпеваешь? – она прервалась.

Он виновато скривился и стал подтягивать, притворно, как случалось если не знал какой-нибудь тропарь. Этот, похоже, был из девяностых, когда он не родился или был слишком мал.

– Ты чё смотришь так? – низкий смех, зубная щербина. – Нравлюсь?

Раздумывал не больше секунды – с улицы донеслись отчаянные отголоски песни, точно кто-то подхватил ту, что она пела, – и кивнул.

– Не-е, чё зыришь-то? Я ж вижу, чё-т не то… Чё, глаз у меня узкий? Не как у ваших в Москве, да? Так мы все тут брацковатенькие.

– Какие? – спросил он испуганным лилейным голосом.

– Ну эти типа… бурятенькие… Гураны. Слыхал?

Лука искренне покачал головой. За окном заорали на разные тона, так люто, будто кого-то убивают всей кодлой.

– Ничё не знает! Не пьёт. Курить не умеет. А чё ты можешь, а? – она зевнула широко и шумно. – Ладно, спать иди…

Они встали, и, бесцеремонная, как и в начале их знакомства, она подтолкнула его в комнату, где мигал громоздкий телевизор, освещавший настенный ковёр и кровать с высокими железными спинками.

Лука подошёл к окну, всматриваясь и вслушиваясь: вопли отступали. Сквозь стекло просились серые мотыльки и били прямо в его нечёткое, прерывистое отражение. Ему вдруг почудилось, что он, стоя у дверей вагона метро, вглядывается в стремительные тайны подземелья.

Галя прислонилась сзади, прилипла мягким и тёплым телом, обхватила его руками крест-накрест. Он замер, не в силах сдвинуться. Обождал и стал деликатно, но настойчиво напрягать мышцы, подавая сигналы об освобождении.

Она повернула его, повлекла в глубину комнаты, надавила на плечи, опустила на кровать. Плюхнулась рядом и проникла ручищей под майку, поглаживая спину, обвевая ухо зловонным шепотком:

– Ну что ты, что ты, что, дурашка…

Её лицо надвинулось сбоку вместе с большими, открытыми, чёрными в темноте губами, но он успел отвернуться.

– Чё ты?

Лука поднял плечи и дёрнул всей кожей спины, как конь, отгоняющий слепней.

Теперь она взялась за его майку и стала подтягивать вверх резкими рывками, всё так же приговаривая:

– Ну что ты, что ты, что ты…

Майка застряла у него на шее, Лука испугался удушья.

Галя толкнула его, он завалился на кровать, она наклонилась, давя грудную клетку пятернёй, и ехидно предложила:

– Может, туда?

Нет, туда, на улицу было нельзя. Ладно улица. На поле они его точно прикончат.

Всполохи телевизора нервно дрожали на дощатом потолке. И снова этот сивушный шёпот:

– Я тебе такой массаж сделаю… Спасибо потом скажешь. Расслабься, ну!

Лука закрыл глаза и увидел стремительное вращение космоса.

В детстве к нему ходила православная массажистка. Запомнился свежий запах, почти как в храме на Троицу, – листвы и травы – наверное, оливкового масла. Он лежал на животике, она говорила: «Рыбка» и растирала ступни, перебирала пальцы на ногах, каждый горячо пожимая. Но плоскостопие так и осталось. Потом она куда-то подевалась, он спрашивал, успев привыкнуть, родители ничего не объяснили. Они умели ничего не объяснять.

– Сымай, сымай, сымай… – приговаривала Галя, между тем сама освобождая его от джинсов и от носков. – На животик…

Не успел он отреагировать, она ухватисто его перевернула и дёрнула за руки, укладывая их по швам.

Внезапно она отошла, Лука подумал: «Неужели за маслом?», но услышал: задёргивает штору.

Он заволновался. Его охватила трясучка, идущая по всему телу откуда-то из живота или солнечного сплетения, где, наоборот, стало припекать. И даже не видя, он был уверен: вся грудь покрылась красными и розовыми островками сыпи.

Галя начала решительно. Она забралась на кровать, уселась на него и придавила всей своей тяжестью.

Лука понял, что скинуть её не получится, и вспомнил панночку, оседлавшую семинариста.

– Чё худой такой? Не кормит тебя поп?

Она принялась разминать ему шею, жёстко и больно. Он покряхтывал, но терпел. Её пальцы опустились ниже, ковыряя плечевые впадины, это было ещё больнее.

– Ща-а… Весь хребет тебе… – она стала раскатывать ему спину могучим предплечьем руки, которую держала другой, как скалку.

Если бы она полетела на нём, барабаня по спине, над деревней, над ДК, над подворьем, в сторону лысой сопки, он бы, наверное, не удивился, но через несколько минут она с него слезла. Простым рывком опустила его трусы, Лука зашевелился, хотел протестовать, не успел и упустил время… Она уже принялась за его попу, разминая, поколачивая и осыпая звучными хлопками.

Согнула ему ноги в коленях и занялась стопами.

Когда она обхватывала кулаком каждый палец ноги, Лука стыдился из-за нестриженых когтищ, которые, как он чувствовал, её кололи.

– Ты там не заснул? – с силой нажала на обе пятки.

– А-а, – откликнулся он, что означало: «Нет», и подчинился странному импульсу: от этого тычка упругая волна протащила всё его тело вперёд и вернула обратно.

Раз, другой, третий.

От пяток к макушке, она раскачивала его, как качель.

Она делала это опять и опять, держась за его согнутые ноги, упорно и ритмично, и даже её дыхания не было слышно, будто какая-то машина управляет им, провоцируя тупое возбуждение.

Раз, другой, третий…

Лука попытался отключиться, ввести себе мысленную анестезию, представив что-нибудь, способное заменить вожделение, ну хоть арбуз, жёлтый, китаец, сейчас бы поел… – да, мокрая половина, в которой – что? – провёрнут нож, полная сока скважина – услада нарастала вместе с каждым рывком.

Галя потянула его за руку, и он подчинился команде: «Перевернись!», выставив перед ней свои невидимо пылающие шею, грудь, живот, к которым прихлынула кровь стыда.

– Долго растил? – хохотнула, расплёскивая по его животу волосы.

Он ощутил сначала её тёплое дыхание, а следом влажное подвижное тепло рта.

Это было отвратительно и великолепно. Ему хотелось дотронуться до её головы, не зная: прижимать или отталкивать. Голова двигалась туда-сюда, обметая его волосами.

Блудница и грешная… Сами собой затеснились всегда волновавшие, выпавшие в привычном падеже слова: нечистых и мерзких устен… скверного и нечистейшего языка…

Язы́ка. Ударение на ы.

Эти мерзкие нечистые мучительные уста, этот скверный быстрый язык и эти длинные волосы, щекотавшие так, что…

Ударение на ы.

– Ы-ы… – он тонко подвыл.

И выбросил руку, ловя её ускользающий затылок.

…А в момент нестерпимого взрыва зажмурился, ударив бёдрами ей навстречу, в лицо…

Он лежал жертвенно недвижный, при этом находя в себе вместо раскаяния лишь одну бойкую мыслишку: «И что, я теперь мужчина? Или так не считается?»

Галя чиркнула спичкой, и, не поднимая головы, он жадно и брезгливо глянул на её подсветившийся рот. Она затянулась:

– Будешь?

– Не…

Пошевелила его кущи, провела рукой выше, до горла, по горячей коже.

«У меня аллергия на грех, – подумал Лука, – Может, наследственное?..»

– Двигайся! – она разлеглась рядом, нахально притиснув его к ковру на стене и выставив круглый локоть из-под головы.

Комнату заполнял дым, а за окном в ознаменование рассвета неслись скрипы и звоны: просыпались птицы.

Лука то ли хотел спать, то ли ни о чём особенно не хотел размышлять и поэтому вслушивался в птиц.

Он вздрогнул от толчка в бок:

– Не спи!

– Не сплю.

– Где тебя врать научили?

Неизвестно сколько он был в отключке. Телевизор погас, видимо, кончились программы. Широкое лицо приближалось из сумрака, и, безотчётно потянувшись навстречу, он неуверенно облапал ей грудь.

Она одним движением стянула майку.

Груди её были налитые, с тёмными окружьями сосков, казавшимися частью невнятной мглы.

Он уставился в упор и нажал пальцами.

– Холодно… – Галя засмеялась.

– Да ладно… – пробормотал Лука, ощущая, как её мякоть твердеет и откликается в нём новым желанием.

Догадливо ухмыльнувшись, она коснулась его паха:

– Погоди!

Спрыгнула на пол, скачками пронеслась на кухню, хлопнула дверцей шкафа и вернулась теми же скачками, уже вся голая.

Она принесла ту самую, фальшивую прозрачную оболочку, кожу змия-искусителя, которую ловко раскатала по его плоти. Он давно гадал: каково это? Однажды в туалете супермаркета хотел через аппарат купить упаковку, испробовать в одиночку, но удержался. Сейчас почему-то всё показалось привычно-знакомым. Но что делать дальше, он не знал и боялся что-то делать.

Она сама всё сделала: надвинулась, навалилась, нащупала, грубо и хватко соединилась с ним.

Кровать заскрипела железной сеткой.

Женский живот свисал покатыми ступенями складок.

– Ты чё дрожишь? Погрейся! – она поместила его руки на свою грудь.

И задвигалась медленно, упираясь в кровать ладонями.

Лука послушно и безучастно придерживал её тяжёлые подскакивающие шары. В синем полусвете различил под ними стёжки шрамов. Украдкой боязливо коснулся шрама: шершавый.

По мере того как светлело, становились чётче узоры татуировки на её предплечье.

– Ты кого моя браинька делашь? Ты кого моя браинька делашь? – она шептала непонятный вопрос, как заклинание.

Нагнулась, уронив чёрную завесу ему на лицо. От волос затхло и противно пахло дымом.

Наверное, робость, и сонливость, и повтор, а может, и она сама – мешало всё.

Скорее… Скорее стать мужчиной, скорее развязаться с ней – он простонал, как в тех самых видео, сжал её, и она, обманутая, принялась двигаться сильнее.

Лука ловил в тоске эти груди, которые влажнели от испарины: ещё дальше от цели, до которой был должен добраться любой ценой.

Он переключился, представляя смуглый румянец скул, закатившиеся глаза, а потом другого снизу, с жилистым телом жеребца, на котором подпрыгивает бедная девушка, смущаясь и выбиваясь из сил.

– Давай! – донеслось до Луки, и он, боднув головой, прорычал в эту толстую грудь бессвязные сладкие проклятия.

Воспалённый свет первого солнца проникал в щель штор и мешался с дымом сигареты.

Они сидели в кровати друг перед другом, прижавшись к прохладным спинкам, Луке были видны завитки её могучего паха.

– Ты такой хороший. Правда, что ль, первый раз?

Он едва заметно кивнул.

– Мы целовались… – и тут же пожалел о признании, потому что спросила:

– Мы – это кто?

Он вспомнил Лесю, потом унизительно-гадкую сцену с Христиной, только что разыгранную в голове, и запальчиво бросил:

– Какая разница, ты её всё равно не знаешь!

Он снова потянулся пальцем, остановил его в воздухе и нажал на сосок, голый и доступный. Вокруг соска нащупал мягкую поросль, вгляделся: действительно волоски, и испытал отвращение.

«Бежать, бежать!»

Всё в первый раз. Ведь и Леся даже тогда, у него, была в лифчике… Зато однажды во время службы в храмовом закутке, куда Лука притащил из алтаря корзину, полную просфор, он застал молодую прихожанку, кормившую дитя, и выхватил ошеломлённым взглядом светлокожую, похожую на колокол сиську. Мгновенный кадр, но с тех пор, когда он то и дело слышал нарушавшие службу младенческие плачи, на него находило это воспоминание.

За окном послышались бранчливые мужские голоса. Кажется, не пацаны, просто кого-то шатало мимо.

Лука вытащил спичку, чиркнул, повёл огнём из стороны в сторону, обжигая пальцы, добавляя краски восходу, и тихо попросил:

– Галя, отдай мне его.

– Кого?

– Верни, пожалуйста.

Она расплющила локтем подушку и подпёрла голову кулаком, уставившись.

Лука чувствовал, как смелеет с каждой солнечной минутой, он уже был почти свободен.

– Его! – похлопал себя по шее.

– А! – сообразила и издевательски напомнила: – Ты ж его за бутылку продал.

– Не нужна мне бутылка.

– А кто тебя спас? – спросила она упрямо и сразу же махнула рукой. – Ладно, нужен он мне… А ты что, верун такой?

– Кто? – не понял Лука.

– Больно много вас развелось, верунов, – она длинно вздохнула. – Оттуда никто не возвращался.

– Просто это память. Он всегда со мной, – объяснил Лука доверительно и решил её поддержать. – Конечно, поверить трудно. Особенно если… Понятно, почему ты не веришь.

– Кто? – оскорбилась Галя. – Чё я-то? Нехристь, что ли? Меня с детства приобщали. Я ж казачка, казаки всегда за Бога. Бабушка говорила: «Бог любит Троицу, а Троица Богородицу», – и рассмеялась, довольная.

– Так отдай тогда.

Она спрыгнула на пол, влезла в майку и, запалив новую сигарету, медленно прошла на кухню, покачивая задом, и Лука с печалью отметил, какой он у неё отвисший. «Моя первая…»

Услышал, как она идёт из кухни в тамбур и там скрипит следующей дверью. Неужели оставила среди бутылок?

Лука дорожил крестом.

Сколько лет подряд, вечерами, шепча: «Да воскреснет Бог», главную молитву против нечистой силы, он непрестанно натягивал цепочку, осеняя нежно звякающим символом казни себя и всё кругом.

Лука опекал его, крестильный, с годами темневший, следил, чтобы цепочка не спутывалась и он висел распятым вперёд, старался не трогать немытыми руками, снимал редко, например во время отжиманий на физкультуре, и то потому, что тот, выскользнув из-под футболки, ударялся о пол.

Лука отодвигал маленького Тимошу, когда он, пробежав к нему на четвереньках, как крабик, тянул за цепочку и пытался поточить о крестик два нижних, недавно вылезших зубика и даже всунуть крестик Луке в рот – покормить. Было жаль братика, начинавшего недоумённо хныкать, но Господь дороже.

На даче у кухонного стола среди портретов мертвецов стояла фотография мученика Евгения, солдата, которому в Чечне отрезали голову за то, что отказался снять крест. Лука часто спрашивал себя: «А я мог бы так? Мигом сорвал бы дрожащими руками, ясно… Или?..»

Сегодня ночью он получил ответ на свой вопрос.

И всё-таки он понимал: без креста уходить нельзя.

Он вылез из кровати и стал поспешно одеваться. Заскрипели двери, хозяйка вошла в комнату, запыхавшаяся, и посмотрела на него пасмурно. Крестик мелькал перед её лицом – самолётик, попавший в болтанку. Узкое колечко задевало цепочку, извлекая тончайший звон.

Спустя недолгое время стояли в палисаднике среди неряшливых зарослей.

За забором напротив белая коза с треском перекусывала стебли.

Поодаль неслась перекличка петухов, папа всегда шутил: они соревнуются, как священники, кричащие с амвона: «Христос воскресе!»

Лука чувствовал себя неважно и вдыхал целительную прохладную свежесть, подставлялся солнцу, которое пригревало через облачка.

– Ну заходи, если чё.

– Окей, – он старался на неё не смотреть, чтоб не расстраиваться.

При утреннем свете Галя сделалась хуже, со смазавшейся тушью, венозными опухшими щеками. И глаза её совсем сузились до розоватых щёлок. Господи, сколько ей лет? Зато её губы… Они не менялись с вечера, яркие, спелые, малиновые.

– Почему у тебя такие губы? – спросил он, точно в сказке.

– Обколоты, – ответила она дежурно.

– Это не помада?

– Не смывается, – Галя ухмыльнулась, – В Чите делали. Сказали типа модно. А переделывать дорого и больно. Ой, – она обрадовалась, что-то вспомнив, и спросила с надеждой: – Поправиться не хочешь? – и умело изобразила в воздухе, как из бутылки наливает в стакан. – А я уже… Ладно, топай. Мне ещё ребёнка в школу собирать.

– Какого ребёнка?

– Дочку.

– Где она? – он обернулся на окна с зелёными наличниками.

– Спит.

И вся деревня пока спала, на улице было пусто. Только когда пошёл, он понял, как устал. Он горбился и пришаркивал, будто стал не мужчиной, а стариком.

По мере отдаления от этого дома он со всё большим трепетом думал про Христину и отца Демьяна, про украденный дневник и свою затерянность в загадочном Забайкалье, и всё то, что случилось с ним час назад. Не так он это себе представлял… Он вспомнил самогонщицу, влажное большое тело, запах её прокуренных волос и поганый вкус её напитка, и, продолжая плестись, стал поплёвывать в сторону заборов кислой слюной. Внутри кеда кололся камешек, но выбросить его не хватало воли.

Лука переходил поле, там и тут паслись кони, здесь же стоял знакомый осёл, который, повернув голову, смотрел на него осуждающе.

На подворье начинали работать засветло.

Вот и сейчас дребезжала дрель и стучали молотки – продолжалось возведение крыши над срубом, прерванное праздничным отдыхом.

Лука отодвинул железные ворота, надеясь быть незамеченным. Овчарка бросилась к нему, лая, и заставила остановиться.

Замолчала дрель, свыше раздался приветливый голос Саши:

– О, таскун явился!

В одном этом обращении было столько победного торжества…

Овчарка ворчала с беспокойным сомнением, обнюхивая джинсы, но всё-таки ни на что не решалась. Лука заметил среди машин грязную «газель» отца Демьяна: значит, он уже вернулся. Захотелось поскорее прошмыгнуть к себе, чтобы с ним не сталкиваться. Лука взошёл по ступенькам.

– С вещами на выход! – схохмил Саша.

– Что? – Лука оскорблённо поднял голову, прикрывшись ладонью от солнца.

– Ты ведь у Галки теперь живёшь… – протянул парень беспечным тоном, и его товарищи заржали разом.

Надо было что-то ответить, крикнуть снизу вверх, но Лука не был готов на новые унижения.

«Значит, знают, – размышлял он, входя. – Откуда? Ничего удивительного, здесь все всех знают».

Теперь отец Демьян его точно прогонит, а Христина ещё больше возненавидит, то-то Сашка так радуется.

Первым делом он выпил воды из бутылки, долгими сумасшедшими глотками. Сунул руку за кровать – а вдруг? – но там было по-прежнему пусто. Он чувствовал измождение бессонницей и вместе с тем понимал, что не уснёт.

Он беспомощно оглядел свою душную комнату в поисках хотя бы какой-то поддержки. Взгляд упал на свитер. Папин свитер висел на стуле, старый, дырявый, с выползшими шерстяными червяками, вдобавок ещё и запылившийся. Лука подошёл и коснулся его бережно, как бы опасаясь разряда тока.

Он трогал эту нужную ему сейчас вещь, перебирая выпуклые волокна, нащупывая и отщипывая многочисленные катышки – сколь ни отщипывай, все не уберёшь. Вслепую запустил пальцы в знакомые дыры.

Когда-то этот свитер казался волшебным. Лука, напялив на себя, крутился в нём, свисавшем до коленок, возле зеркала. Но только тайком: родители не подпускали к зеркалам, говорили, нельзя смотреться подолгу, а тем более кривляться, зеркала как-то связаны с нечистой силой.

Лука быстро и привычно опустился на колени и ткнулся в свитер носом. Он помнил запах отца: приятный, пряный, иногда напоминавший приправу карри, которую мама добавляла в курицу и даже в домашний хлеб.

Ему почудилось, что этот дух вновь окутывает его, и представился глухой наставительный голос.

И всё же у свитера был один главный неотменяемый запах: от шерсти тонко, но едко тянуло пожаром.

Запах, который вёл его куда-то далеко, мимо сгоревшего дома, в самое детство…

Лука прилёг, отвернулся к стене и, не заметив, ушёл в глубокое забытьё.

Ему привиделась некая тень, падавшая в черноту сна. Он растворял её в черноте, однако тень не исчезала и тревожила настойчивым дуновением.

Ещё не открыв глаза, Лука почуял постороннего и вспомнил, что не запер двери. Он разомкнул веки и увидел колыхание нежно-зелёного.

Отец Демьян сидел над ним на стуле и обвевал тетрадкой, то ли разгоняя духоту, то ли мух, которые, как их ни жги, всё равно возвращались.

– Проспался?

Лука прикрыл лицо, ему показалось, что священник замахнулся, чтобы его хлопнуть. Мягкий уголок тетради ткнулся в его открытую ладонь.

– Твоё?

Лука испугался подтвердить, но схватил тетрадь, сминая, нащупывая ручку между страниц, и сел на кровати. Ему было по-настоящему страшно от того, что отец Демьян может сделать с ним что-нибудь плохое.

Позднее, вспоминая тот момент, он понял: после папиного удара и нападения Авеля он подсознательно ждал и здесь подобного.

Лука, не глядя на тетрадку, сдвинул её под подушку и, окончательно проснувшись, внимательно смотрел на священника:

– Мне надо уехать?

– Иди в баню! – лёгкий смех. – Рисуешь зачётно, – отец Демьян почесал бороду. – Правда, не все части тела… кхм… пропорциональны. Надо тебе натурщиц поизучать, может, и выставку сделаешь… А во мне художник умер. Я ведь и не такое малевал… – он наклонился и потянул носом. – Про баню не шучу. После подружки твоей рекомендую.

Лука хотел соврать, что у него ничего не было, и осёкся на полуслове. Он не мог поверить, как легко и беззаботно воспринял всё батюшка, и смотрел с восторгом, готовый броситься ему на шею и расцеловать. Но сразу же подумал о Христине, эта мысль тяготила. Следующей мыслью было: нехорошо, если дома узнают.

– Отец Де…

– А?

– Вы только моим не говорите.

– Доносчику – первый кнут! – священник произнёс это уверенно, и лицо его озарилось каким-то разбойным замыслом. – Слушай, а махнём в Чару?

– Куда?

Отец Демьян удивился: неужели не рассказывал про Чару, райское место, он там пожарным работал.

– Отвезу им добра всякого. Один вряд ли управлюсь. Мои, – он показал головой на окно, за которым гремела стройка, – на хозяйстве останутся. Христинка с нами. Без неё никак. – Он выразительно, с любопытством посмотрел на реакцию Луки и объяснил: – Я там службы буду служить. Мне певчая нужна.

На следующий день Лука как ни в чём не бывало помогал, подавал наверх доски и брусья. Саша, принимая, насвистывал какую-то глумливую мелодию. Христина, когда столкнулись во дворе, не поздоровалась, но поповны подтвердили: она собиралась в Чару. Отец Демьян был тут царь и бог, и его указания слушали беспрекословно.

Они выехали через несколько дней рано поутру.

В «газели» Христина сидела рядом с батюшкой спиной к Луке и не издавала ни звука. Только раз что-то возмущённо прошипела, когда на выбоинах дороги их опасно подрезал грузовик.

– Вражье водительство, – мгновенно отреагировал отец Демьян.

Луке был знаком этот духовный термин.

За окном чернели, как спички, горелые стволы берёзок, вокруг вились, как огонь, тёмно-розовые заросли иван-чая.

Лука держался спокойно, но ему было по-прежнему не по себе, особенно из-за немого отчуждения девушки. Он предполагал, что едет для искупления, и в то же время надеялся, что найдёт возможность с ней примириться. Всё было как-то связано с его переживаниями – и эти выгоревшие куски леса, и диковинные юродские названия на указателях (он пытался их запоминать: Падь Ушакша, Ручей Дяпкоша), и даже ощущение подъёма на очередной перевал, при котором покалывало и закладывало уши.

По дымчатому краю проехали Читу с железными крышами. В аэропорту разгрузились, батюшка надел на себя раздутый зелёный рюкзак и вместе с Лукой, прихватив снизу с двух концов, потащил нечто тяжёлое и длинное, завёрнутое в бумагу, шуршавшую под мешковиной. Лука спросил, что это. Оказалось, икона в подарок. Христина не отставала, руки ей оттягивали клетчатые баулы.

Всё снесли в «зал-часовню», откуда Лука полтора месяца назад начинал свои поиски, сложили у позолоченной стены, и отец Демьян стал о чём-то секретничать вполголоса со свечницей, той самой, которая направляла к нему Луку.

До самолёта ещё хватало времени, и они пошли в кафе. Лука озирался. Его, отвыкшего от оживлённого множества людей, задевали и толкали. Горящие табло в роении жадных взглядов, все возбуждённые шумы и вибрации аэропорта настраивали на отлёт, и он вообразил: а что, если полететь не к чёрту на рога, непонятно куда, а прямиком в Москву? Спросил себя и сразу, даже с каким-то страхом отчётливо осознал: эти двое ему нужны и интересны, и путешествие с ними манит, и хорошо, что слишком много всего непонятного и неизвестного.

Христина принесла за шаткий столик два стаканчика кофе.

– А ему? – спросил отец Демьян. – И ему возьми. – Увидев её недовольное выражение лица, добавил: – Смиряйся…

Она купила и, как бы не замечая Луку, поставила ещё один бумажный стаканчик. Лука безмолвно кивнул, приложив руку к груди в знак благодарности, и нервной коленкой вдарил снизу по столику. Стаканчик перевернулся, и глинистые парные ручейки капучино устремились на священника.

В первое мгновение Лука замер, как будто весь стыд его жизни сконцентрировался в этом разливе. Он начал сбивчиво просить прощения, пока вскочивший отец Демьян встряхивал и выжимал рясу, а Христина, нагнувшись, промакивала её салфетками.

Проклятое отсутствие координации движений. Вечно Лука что-нибудь опрокидывал. Всё из-за мамы, потому что не водила в школу, и в детстве пропустил уроки физкультуры.

– Буду теперь с запахом корицы, – заметил отец Демьян весело и похлопал Христину по плечу. – Не сдаваться! Деревья умирают стоя.

– А дерево кто: я или ты?

Лука впервые услышал, что она говорит с отцом Демьяном на ты, и ему это не понравилось.

– Я. Ты – кусты, – ответил священник в рифму.

По короткой лесенке вроде стремянки они забрались в небольшой старый самолёт с синеватой надписью «Ангара». Внутри пахло старостью, пылью, сараем. Втиснули поклажу в хвост за широкую сетку, похожую на невод.

Самолёт поднимался над сплошным изумрудным ворсом тайги, который медленно выцветал и туманился. Батюшка дремал рядом с Лукой, опустив голову и расплескав белую бороду по чёрной ткани. Лука смотрел в маленькое круглое окно, полуприкрытое коричневатой занавеской, но толком ничего не мог разглядеть. В солнечной дымке изредка посверкивали зеркальные осколки – вода.

Он читал и перечитывал фразу «Маслобак двигателя» – чёрные буквы на серебряной продолговатой штуковине, торчавшей за окном.

Во время снижения он принялся считать крупные петли обмелевшей реки с бежевым песчаным дном – ровные живые петли: одна, две, четыре, восемь…

Опускались над куском пустыни, над большой песочницей с зеленью по краям.

Белёсый прах взметнулся из-под резиновых колёс.

На аэродроме их ждал приземистый мужичок по имени Николай с красноватым тонким лицом. Он сразу засуетился, зашустрил, подскочил под благословение, подхватил баулы, помог вынести икону в мешковине.

Лука замахал рукой, отгоняя от лица зудящие тёмные облачка. И вместе с тем увидел себя со стороны – новое испытание для героя романа.

– Мошкара? – уточнил, к чему готовиться.

– Ой, они вообще издеваются! – определил Николай.

Залезли в вездеход и потащились через вязкую грязищу и заросли, которые скребли и били ветками по дверям и стёклам. Николай бесперебойно, чуть визгливо повествовал о том, о сём: здесь везде была река, вот и лужи остались, народ уже готовится к службе, без священника плохо, недавно соседа хоронили, а отпевать пришлось заочно… Крупные коряги костисто хрустели под могучими колёсами. Выехали на голое пространство, где сырая, в длинных лужах земля была покрыта грубыми отпечатками гусениц, напоминавшими крокодильи хвосты. Машину раскачивало в разные стороны. На крутом подъёме она сильно накренилась и чуть не упала в овраг.

– Налево! Налево все! – бешено выкручивал руль Николай, и отец Демьян накренился к нему.

Христина проворно переползла к Луке, почти прижалась, при этом так, как будто он манекен.

Машина взяла высоту, но их по-прежнему мотало.

Они переезжали вброд реку, которая пенилась зелёной тропической водой, целебной, как утверждал Николай.

Лука воспользовался качкой и привалился к Христине, потёрся о неё, бормоча: «Извини», но она ничего не ответила, сжимая поручень и глядя вперёд.

Машина остановилась на песчаной земле. Николай провёл их за деревянный рассохшийся стол, окружённый хилыми кустами и куцыми деревцами, и с закопчённым котелком скрылся в зарослях, откуда доносилось речное журчание. Он вернулся, в котелке плескалась вода, подвесил его за крючок на перекладине, наломал веток, разжёг костёр. Христина принесла из машины несколько рыб и картофелин.

– Коля священником хочет стать, – негромко поделился отец Демьян. – Буду владыку просить, чтоб рукоположил. Надо кого-то на Чару. Хотя… – он не договорил.

Лука подошёл к огню посмотреть, как там дела: рыбины, толкаясь хвостами и головами, плавали в булькающей воде.

Наконец, минут через двадцать все за столом принялись хлебать солёную юшку из пластиковых мисок. В дополнение Николай нарезал жёлтые перцы.

– Под такую ушицу… – он засмеялся неестественным смешком. – А, батюшка?

– Ты ж того?.. – отец Демьян вопросительно вскинул глаза и продолжил наворачивать похлёбку.

– Того… – вздохнул Николай. – Второй год в завязке.

Он встал из-за стола, потягиваясь, разминаясь, и начал с какой-то залихватской откровенностью расписывать свои подвиги. После бани прыгнул в замёрзший пруд, пробил головой лёд и не мог её вытащить, чуть не захлебнулся, сразу протрезвел. Хорошо, пацаны хватились, спасли. На каникулах новогодних шёл домой в мороз, дошёл до двери, прислонился к ней, тёплой, и заснул, так бы и помер на двери, слава Богу, собака жену разбудила.

– Жалко, с женой расстались.

– Из-за пьянки, – сказал отец Демьян серьёзно.

– Да какое там! – обидчиво возразил Николай. – Из-за пупсика. Мы на озере отдыхали. Я купаться пошёл, а мне смска: «Привет, пупсик». От бабы одной, у меня в магазине работала. Да просто прикол такой. А разве моей объяснишь? Ну и пошло-поехало…

Он стал заверять, что теперь точно не пьёт, даже смотреть на бутылку противно.

– И с бабами не знаюсь, как отрезало, – мелко засмеялся, не стесняясь Христины. – Может, батюшка, мне постриг принять?

Отец Демьян, как большой леденец, обсасывал голову хариуса.

– Правильно делаешь, – сказал он, с чмоканьем отрываясь. – Кто их поймёт, этих женщин: пьяный – плохо, трезвый – скучно… У меня тоже, сам знаешь, матушка ушла и ребят ещё настроила. И что теперь делать? Как там в настольной книге священнослужителя… Если муж отсутствует два года, женщина может считать себя вдовой. А попам как быть? Считай, вдовый, а жениться нельзя.

Лука, опустив глаза и не подавая виду, насколько всё это интересно, потрошил доставшуюся ему рыбину, отделяя тёмно-серую кожу от бледных, с тонкими косточками волокон. Хариус был нежен, почти безвкусен. Откуда-то налетели небольшие и красивые осы и стали ковырять рыбу, упорно и согбенно, не обращая внимания на движения вилки. Отхватив кусочек, оса уносила его, но сразу же прилетали следующие.

Отец Демьян стал рассуждать, как быть, если священнику нельзя пить. Ему же придётся потреблять Дары, оставшиеся после литургии, а чаша большая…

– В принципе, можно меньше крови, – сказал он задумчиво. – И кипятка побольше, чтоб спирт испарялся. Запивку – можно варенье.

– Мне говорили, на Сахалине один батёк закодированный, а потребляет, – блеснул познаниями Николай.

Отец Демьян легко согласился: всё может быть по милости Божией, и вообще, он читал, учёные брали причастие на анализ, настоящая кровь, как положено, с гемоглобином, даже группу установили.

– И какая? – оживился Николай.

– Первая положительная, – сказал отец Демьян гордо. – А тело – сердечная мышца.

Это был лёгкий и резкий переход от одной концепции к другой. Пожалуй, только в этот момент Лука понял, к каким простым людям попал – чепуха, ересь, папа вмиг бы развеял их домыслы, нельзя понимать кровь и плоть буквально, иначе что же получится: вампиризм и людоедство?

И всё же, не возражая, он слушал разговор с любопытством.

– У меня однажды такое было, – раздухарился отец Демьян, – в Нерчинске после службы потребил, сел за руль, выехал, а на въезде в Шилку добрый человек на джипе из-за бугра поднимается и в мою жигулюшку сбоку как дал мне… Милиция приехала, трубки нам обоим. А я-то думаю: «Ну, поп, влетел, сейчас без прав останешься». Дышу – чисто… Ноль алкоголя.

Лука заглянул в лицо Христине, она слушала спокойно и преданно, очевидно, ни в чём не сомневаясь.

Закончив пикник, они снова сели в вездеход и по расквашенной дороге переехали в царство песка. Настоящая пустыня простиралась до того, казалось бы, близкого предела, где синели тяжёлые сгустки гор.

Коля первым снял сандалии, закатал чёрные джинсы, и по его примеру разулись все. Песок был белый и мелкий, рассыпчатый. Следы их ног оставались тенистыми голубоватыми лунками.

Дул тёплый пляжный ветер, песок морщился, струился, дрожал. Ряса отца Демьяна надулась, как чёрный пиратский парус.

– Наши Мальдивы, – Николай, нагнувшись, пропустил через пальцы струи песка. – Тут лагерь был при Сталине, уран добывали. Этих, как их, бендеровцев отправляли. Дозу хватил, и привет.

Место, где они остановились, обступали волнистые дюны разной высоты. Христина ловко взбежала на одну из ближайших насыпей и замерла на самом гребне. Чёрная футболка и серые бриджи то прилипали к ней, то трепыхались. Лука посмотрел на её одинокую стройную фигуру, и сердце у него защемило от сожаления. Он стал подниматься вверх по хребту этого бархана, глядя, как песок, словно позёмка, развеивается перед ним. С каждым шагом становилось ветренее. В тот момент, когда он почти добрался до неё, она начала спускаться по пологому склону.

– Христин! – позвал он тихо, но она услышала даже сквозь ветер.

Она удерживала равновесие, глубоко погрузив стопы в песок, и на лице её было нетерпеливое ожидание.

– Христин… Давай я всё объясню…

– Всё? – она усмехнулась.

– Ты не так поняла!

– Это всё, что ты можешь сказать?

– А?

– Не знаешь, что сказать, да? – она засмеялась, будто он дурачок, и Лука действительно почувствовал себя глупым.

Она стала спускаться большими прыжками, и песок от ударов её ног заскользил и посыпался целыми пластами.

Лука нерешительно посмотрел ей вслед и пошёл обратно тем же путём, каким всходил на дюну.

Они вернулись в Чару и поселились в серой двухэтажной гостинице. Отец Демьян с Лукой – в одном номере, Христина – отдельно. Николай оставил их до утра.

Номер был чистый и простой, с сеткой на окне, душем и электрочайником. За окном густел сумрак. Отец Демьян вскипятил воду и накидал в чашки из пакета сухих тёмно-зелёных листьев иван-чая, изогнутых, как червяки. Из другого пакета он высыпал на стол своих любимых грецких орехов и сухариков. Он разоблачился, оставшись в чёрных трусах и белой майке, позёвывал и почёсывался, явно собираясь спать, хотя Лука ждал от него, что он станет готовиться к завтрашней службе или по крайней мере читать вечернее правило, и пригласит для этого Христину. Но может, он помнит все молитвы наизусть и сотворит их по памяти перед сном?

– Слушай, ты как хочешь, а завтра мне помоги, – отец Демьян зацокал по столу ложечкой. – Надо, брат, поалтарничать. Коле одному сложно будет. А ты это дело знаешь.

Лука, когда отправлялся сюда, догадывался, что помощь окажется богослужебной, и теперь осторожно спросил заготовленное:

– Разве мне в алтарь можно?

– Ты ж не баба, – усмехнулся отец Демьян дружелюбно.

– Не, мне нельзя… потому что… – Лука замолчал, подбирая слово, – грех… – сказал он, чувствуя, что краснеет.

Отец Демьян подозрительно сощурился.

– А! Ты про Галю? – осенило его, и он облегчённо предложил: – Так давай я тебя поисповедую!

– Нет, это же епитимья! – убеждённо возразил Лука. – И всё равно нельзя в алтарь. И… – его словно прорвало, он заговорил решительно. – Это поклоны, пост, каноны, да? А если я не хочу, значит, ещё больший грех? И чтобы каяться, надо быть готовым перемениться, осознать всё, обещать Богу другую жизнь. А я… Я не готов, понимаете? – он закончил почти обвинительно.

Отец Демьян смотрел на него со странной улыбкой, любуясь:

– Да-а… Суров. Настоящий сын своего отца! Знаешь, ты так на него похож! Жесты все… Брови… Как он, их поднимаешь… У тебя и взгляд его.

Лука тотчас мысленно согласился: всё им сказанное действительно шло от папы, так учил папа, но в глубине души и ему казалось, что только таким, твёрдым, и может быть церковное установление.

– Короче, не кипешуй, – отец Демьян помешал листки ложечкой. – Знаешь, как говорят? Послушание превыше поста и молитвы. Слыхал такое?

Естественно, Лука слышал эту фразу и неоднократно. Но что это значит? Он молча грыз орех за орехом и думал: «А может, не надо так переживать?» Если перестал быть церковным, почему не отнестись к завтрашнему как к театру? Нужно просто сыграть свою роль.

Он ощутил, что наступил момент какой-то важной откровенности, который в следующий раз может не настать, и спросил:

– А как вы с папой познакомились?

Отец Демьян взял ложечку, отогнал листики к краю, сделал глоток:

– На Рождественских чтениях. Давно уж… Меня туда как многодетного позвали. Услышал он меня, что я, значит, не только своих нарожал, но и детдомовских набрал, подошёл и помощь предложил. Да сразу и помог. Хорошенько. С тех пор помогает. Ну ты ж лучше меня знаешь, что он за человек.

Лука смотрел с растерянным недоумением, как будто это розыгрыш. Не то чтобы он не знал о папиной щедрости, но о том, что тот помогает отцу Демьяну, услышал первый раз. Лука ждал какого-то подвоха, однако отец Демьян перестал говорить и принялся пить иван-чай вприкуску со своими хрустящими запасами. Папина святость почему-то не умилила, а раздосадовала. Сразу вспомнилось, как была продана квартира на Молодёжной, вспомнилось вечное нытьё про нехватку средств на церковные нужды, да и дома они не могли купить новую стиралку вместо постоянно ломавшейся. Ну-ну. Интересно, знала ли об этих пожертвованиях мама? А кому он ещё так помогал?

Отец Демьян, кажется, прочитал что-то у Луки в лице и с добродушной иронией посоветовал:

– Ты чайку-то попей, сразу полегчает.

Лука послушался, пригубил кисловатый напиток, сплюнул заползший в рот лист обратно в чашку. Он хотел спросить ещё что-нибудь напрямик, но не нашёлся, и момент оказался упущен. Отец Демьян допил горячий чай одним глотком, встал, широко перекрестил стены, кровать и окно, прежде чем зашторить.

Лука не мог заснуть, а священник заснул быстро, стал грубо всхрапывать, заворочался, забормотал во сне, может быть, те самые молитвы, уготовляющие к службе.

Лука лежал на спине, чувствуя себя особенно одиноким от этого близкого присутствия спящего, заброшенным и забытым среди тайги. Сейчас он жалел папу и думал, как тому не повезло с сыном. Всё-таки он, Лука, гораздо хуже. И в кого такой? Мама тоже очень хорошая. Мягкая, ласковая, незаметно делает всё, что надо, обо всех заботится, никого не осуждает. Вот и правильно, что ушёл от них. Лучше не портить им жизнь. Может, брат их утешит. Лука не задумывался никогда, с какой охотой папа постоянно кому-то помогал: устраивал по больницам, искал редкие лекарства, давал денег на праздники и на похороны… И всё это почти без слов. А сколькое – тайно?

Неожиданно, точно бы отклеившись где-то в тёмном углу памяти, перед глазами проплыла яркая картинка из детства.

Это было накануне папиных именин. Для Артоболевских именины были важнее дней рождения.

Особенно вкусно бывало в декабре, на папиного равноапостольного Андрея. У них устраивали хоть и постное, но царское пиршество с грибным пирогом, соленьями и дозволявшимися дикатезами, как выражался маленький Лука, – крабом и икрой.

Луке вспомнилось, как за этими самыми деликатесами однажды накануне пира папа отправился на рынок неподалёку от дома, а когда вернулся, мама спросила упавшим голосом:

– Андрюша, что случилось?

– Ничего такого, – на контрасте с ней он звучал весело.

– А где продукты?

Отец стоял в запотевших очках и снежных эполетах и торжественно, как собственную голову, держал в руках ушанку, с которой сыпались и таяли белые крошки.

– Что, ничего не нашёл? – мама коснулась животика под светлым платьем.

– Всё нашёл, – отец загадочно улыбнулся, – но денег нет…

Расстёгивая пуговицы намокшего пальто, отряхивая сапоги на коврике, он рассказывал о пережитом неожиданным мальчишеским тенорком.

– Только никому, – улыбаясь, он основательно погрозил маме и немножко Луке.

– А почему? – огорчился Лука, успевший вообразить, как восхитила бы такая история завтрашних гостей.

– Милостыню надо творить втайне, – отец повернулся к маме, и его блестящий ус поднялся клешнёй. – Тань, давай в этот раз без икры, по-монастырски. Выживем?

И они засмеялись как-то очень влюблённо.

То, что рассказал отец, больше не обсуждали, но сейчас Лука лежал и расшифровывал святочную историю по фразам, которые удивительно сохранились в памяти. Папа шёл на рынок и в подземном переходе встретил плачущую женщину, её обманули злые люди – чудно́е слово: «лохотрон». Всё понятно, мошенники развели на деньги, закрутили вихрем ядовитых билетиков, он бросился на них, стыдя и грозя, его оттолкнул какой-то верзила, а священник драться не имеет права… Лука вспомнил эти папины слова: «верзила» и про то, что ему нельзя драться. Злые люди пропали, папа остался с женщиной, которая плакала, что живёт одна с ребёнком, и тогда дал ей деньги, все, что были.

– И я… ты знаешь, Таня, – он даже приподнялся на мысках, – я домой не шёл, я летел!..

Мама погладила его, провела по сырому рукаву пальто – вспомнилось, увиделось точно наяву.

Через несколько дней Лука с мамой шли подземным переходом, и она показала: «Смотри, лохотрон», там лоток заслоняли спины, там совершалось что-то недоброе, оттуда веяло жутью.

Почему же Лука всё потом позабыл?

это он в детстве написал так на открытке для папы. Твой сын. Послушный.

Он уже начал засыпать, когда кто-то впрыснул ему мысль, от которой сон отлетел мгновенно: «А вдруг и та женщина была обманщица?»

Утром Николай не заехал.

В телефоне вместо него говорил автоответчик.

– А я вчера всё по глазам его понял, – досадовал отец Демьян. – Сорвалась рыбка…

Он торопился и в расстёгнутой рясе инспектировал содержимое своего рюкзака: бутылка кагора, пакет с просфорами, облачение, сложенное в отдельный чехол.

Они вышли во дворик, где их ждала Христина, слегка нарумяненная, с подведёнными глазами. Лука знал, что косметика и храм плохо совместимы, но Христина каждый раз красится и пудрится перед службой – так отчего-то велит батюшка. Отец Демьян стал обсуждать с ней, что Коля наверняка запил, а в машине у него осталась икона, которую хотелось подарить приходу.

Пошли мимо дощатых заборов и деревянных домов широкой пустынной улицей. Мошкара вилась и зудела, но в умеренных количествах. Впереди темнела гора с округлой вершиной, окутанной серебристой дымкой, из-за чего покрывавшие её деревья казались зелёными кудрями. Шли быстро, сосредоточенно, молча. Лука нагнулся завязать шнурок: на асфальте копошились мельчайшие чёрные муравьи с крылышками и лежал светлый песок в блёстках. Вдоль дороги тянулись деревянные ребристые короба, наверное, для труб, но для чего точно – Лука не знал, а спрашивать постеснялся.

Через заросли по мусорной тропке они подошли к храму – одноэтажный белый дом с голубым куполом и золотым крестом.

– Раньше здесь ментовка была, – сообщил запыхавшийся отец Демьян. – Купол мы по зимнику тащили.

– По чему? – не понял Лука.

– Река замёрзла, по ней, – объяснила Христина, и Лука порадовался, что она с ним заговорила.

У входа в храм бегали дети и кучковались их матери и бабушки.

Отец Демьян раздал благословения и провёл Луку за собой через белую кисею, висевшую за открытой дверью, вероятно, от насекомых.

Люди толпились уже и внутри, и, пока батюшка обменивался с ними приветствиями, Лука немного огляделся. Стены, обшитые вагонкой, низкий потолок, круглый вырез под купол. Иконостас зиял несколькими дырами, стало понятно, что большая икона должна закрыть одну из них. Недалеко от входа стоял прямоугольный ящик Канона с белёсым песком, в котором плавились свечи.

Отец Демьян пошёл к алтарю, позвав спутников за собой. По пути Луке попался такой же песок в подсвечниках. Христина осталась на клиросе, Лука переступил порог алтаря. Дальнейшее было привычно – он отбил земные поклоны и обрядился в стихарь.

– Иди кадило разжигай, – бросил отец Демьян. – Потом часы…

Выбора не оставалось.

Лука принялся за дело. Раздув угли, он переместился на клирос, где стал читать поставленным голосом Часослов, даже довольный, что это доверено ему, а не Христине, и стараясь доказать, как он по-прежнему умеет – уверенно, точно, благочестиво.

Отец Демьян вышел из алтарной двери с другой стороны и начал исповедовать. Первой к нему направилась Христина. Акустика была такова, что Лука мог разобрать её шёпот. «Осуждение», – услышал он и навострил уши, читая уже на автопилоте, чуть медленнее и тише.

– Отврати лице Твое от грех моих, – неслось из Луки, – и вся беззакония моя очисти. Сердце чисто созижди во мне, Боже… – на этих словах он понял, что не будет дальше подслушивать, и полностью погрузился в чтение.

Христина вернулась, бормотали другие исповедники, в основном женщины, какая-то старуха что-то отрывисто объявляла, Лука не понимал ничьих слов – то ли потому, что не хотел, то ли потому, что не мог совмещать два занятия.

Всю службу он был быстр и надёжен: подавал кадило, одиноко выходил со свечой, платом вытирал рты у чаши. Он ничего не забыл. Настоящий алтарник. Только без исповеди и причастия – и, наверное, без веры.

Христина всю службу регентовала несколькими немолодыми женщинами и тянула с ними песнопения. Её рот был одним из первых ртов, который вытер Лука. Нежно и внимательно, круговым движением.

В храме было душно и многолюдно. Отец Демьян, уткнувшись в крест подбородком, накрыв его облаком бороды, вышел произносить проповедь и первым делом пожелал:

– Жить мирно, меньше сквернословить, не упиваться вином, понимания в семьях ваших, деткам хорошего учебного года…

Лука подумал, что в эти дни мог бы уже ходить в университет.

– Редко я приезжаю. Молитеся, друзья, чтобы Бог послал вам священника. Я и подарочек вам привёз. Икону покровителя храма сего. Есть небольшое искушение, но скоро её доставят.

На помятом облачении отца Демьяна были заметны морщины-складки, черты путешественника.

Лука стоял у подсвечника и наблюдал за свечами, которые казались необычными из-за близости песка. Чёрные фитильки, как фигурки, сгибались в поклонах посреди трепещущих огоньков. Можно было разглядеть и шеи с головами – пепельные красноватые кончики. Хорошо поселиться в Чаре и всю жизнь смотреть, как свечи роняют воск на песок.

Отец Демьян заговорил о святителе Николае, в честь которого храм.

– Он грудничком ещё был, а уже набожным. В среду и пятницу грудь не принимал. Арию по мордасам надавал. За то, что тварью назвал Господа нашего. Тварным…

Луку в душе рассмешило это быковатое объяснение богословского конфликта, но и удивило, что отец Демьян говорит непривычно сбивчиво, как будто волнуясь из-за публичной речи, и даже крест в бороде у него ходит маятником. Он перешёл к воспоминаниям о каком-то чуде, которое случилось с ним, когда у него была всего одна лошадь – взгляд в сторону Христины, – да и с той толком не умел обращаться, недавно взялся за узду. Лошадь звали Цыган, с ударением на «ы». Однажды на санях поехал за просфорами, попал в пургу, занесло…

– Разнуздалося всё хозяйство на нём… – протянул отец Демьян и замолк, словно переносясь в белизну, где его заносило, как он выразился, между полей. – А руки коченеют, мразяк…

Чуя погибель, он стал молиться святителю Николаю, спасителю путников. Вдруг неизвестно откуда взялась машина, из которой вылез мужчина.

– Пожилой, росточку небольшого, борода белая, как у меня теперь. Всё умел, всё исправил, а я отмороженный, варежки ледяные, а он термос суёт с горячим чаем. Недаром говорится: скорый помощник!

Лука подумал, что излагать такое не очень подходит духовному лицу. Неужели впрямь святитель Николай ему явился? На чём, на «ниве», на «бэхе»?

И едва Лука это подумал, через весь храм, над тесной толпой пролетел крик:

– Он говорит правду!

Этот выкрик был пронзительный, птичий. Люди, зашумев, оборачивались.

У кисейной двери стоял и покачивался краснолицый Николай и показывал пальцем на священника.

– Не трогайте его, – попросил отец Демьян. – Давайте лучше возлюбим друг друга! – он поклонился, завершая проповедь.

В случившемся было что-то древнее, апостольское. И ведь это кричал возможный будущий настоятель.

Огонёк догоревшей свечки прощально забился, затрепетал в песке, словно пытаясь взлететь, и развеялся дымом.

После своей выходки Николай присмирел и просил на улице прощения у всех выходящих. Отец Демьян даже дозволил ему попасть в общий кадр, когда вышел фотографироваться с народом.

Они пошли обратно к гостинице сквозь накалившийся воздух, и Николай, плетясь за ними, продолжал просить прощения и винил беса, который его попутал, говорил, что не пил два года и развязался на радостях.

– Икона где? – мрачно спросил отец Демьян.

– Будет! Доставим в лучшем виде!

В углах его кривящихся губ запеклась пенка, глаза косили, лицо, и без того маленькое, превратилось в заострённую мордочку. Он показывал на свою белую рубашку, которую специально приготовил для службы. Завёрнутый манжет грязно темнел.

Христина тяжело посматривала на пьяного.

– И что с таким делать? – отец Демьян толкнул Луку в бок. – Может, тебя рукоположим? Отличный будешь поп!

– Я лучше свечником, – сказал Лука, но его никто не понял.

Возле гостиницы стоял тот самый вездеход, за рулём которого был брат Николая по имени Лёша, похожий на него, с той же светлой чёлкой, только моложе и трезвый. Оказалось, он прибыл, чтобы везти их на очередной пикничок. Просил не обижать, уважить, там такие красоты, отдохнём по-людски, багажник набит всем, чем надо. Лука алтарничал натощак, с удовольствием поел бы и уж точно утолил жажду, но пьяный напрягал.

– Коля – жертвователь наш, – батюшка наклонился к Луке и многозначительно округлил глаза.

Сначала они завезли в храм икону, которую Лёша распеленал, а отец Демьян с Лукой отнесли в алтарь. Это был строгий и большеглазый Никола зимний. Потому зимний, не преминул напомнить батюшка, что с головным убором, а лето здесь короткое, зима морозная, так что нужнее зимний…

Теперь можно было и на природу.

Машина шла круто вверх между лесов, огромных глыб и провалов, сквозь дымовую завесу белой пыли.

Николай потребовал включить правильный музон. Лука слышал такое впервые. Разудалый голос исполнял блатные песни о вере. Православный шансон – оказывается, и это бывает. Наверное, для здешних мест – самое оно. Певец расписывал жизненный путь Спасителя, как он был предан, арестован, как его били и допрашивали, повторяя отчаянно и хрипло: «И колючка вокруг головы…»

Судя по общей реакции, песня никого не смутила.

– Останови-ка! – попросил отец Демьян.

Они затормозили под скалой, покрытой хвойными кустиками и сероватым мхом. Скала походила на выпуклый бок огромного зверя, поросший шерстью. Отец Демьян запрокинул голову. Сделав так же, Лука увидел на вершине крест. Батюшка пошёл вверх по острым и неровным камням, остальные последовали за ним, хватаясь за колючие веточки. Николай остался дремать в машине.

Крест был обложен такими же большими камнями в основании, старый, щелястый – одна длинная деревяшка, сверху две покороче, и приколоченная табличка с выцветшей розовой надписью: «При пути, при дороге. Яко с нами Бог!»

– Мой первый! – отец Демьян прижался лбом к крестному столбу. – Я с тех пор их сотню поставил!

Отсюда открывался вид на окрестности: каменные туши гор уходили в голубое, тонкое и тревожное небо, соприкасаясь с облаками; мягкое мохнатое море хвойных деревьев покрывало низины и вершины до горизонта.

Многие деревья были болезненно бледные, некоторые облезлые и мёртвые. Лука заприметил пониже лысые косые палки над чёрной водой болота.

Христина зачарованно зажмурилась, она раскинула руки, будто собирается полететь или чувствует себя распятой посреди этой божественной природы.

Проехали ещё с полчаса и снова вышли.

Коля, красный и мутноглазый, выскочил на дорогу, побежал вниз, туда, где по камням шуршала вода, и стал умываться полными горстями. Все вместе, опустошив багажник, снесли пакеты и коробки за деревянный стол около речки. Христина оглядывалась, было видно, что она узнаёт это ущелье, которое выглядело мрачновато: что-то вроде тюремного дворика, окружённого каменными стенами природы, с которых свисают тонкие берёзы.

Христина завернула за утёс, Лука пошёл следом, но двигаться, как она, оказалось непросто. Она запрыгала с камня на камень, легко перемещаясь над водой. Лука останавливался перед каждым прыжком, камни скользили, кеды намокли, вода студила ноги, но теперь, когда девушка обернулась и засмеялась, поворачивать обратно было нельзя.

Шум усиливался. Впереди был водопад, похожий на седую длинную бороду, которая вырастала и рассеивалась каждый миг. Этот поток сбегал по серой зазубренной поверхности, разбиваясь о выступы и разлетаясь, и ледяные брызги густо засеивали воздух. Христина подскочила к водопаду и встала к нему спиной. Лицо её показалось Луке загадочным и незнакомым. Он хотел присоединиться, но не посмел. Она странно стояла, вся окропляемая водой, и напевала. Луке даже стало неудобно, как будто он видит её в объятиях другого.

Он ждал и дождался. Она прошла к нему, балансируя на камнях, выжимая потолстевшую косу. Одежда её отсырела, берцы мокро блестели, но она этого словно не замечала.

На него смотрели промытые зеленоватые глаза, серьёзные, чистые и чего-то ждущие.

Он всматривался ответно, пытаясь продлить мгновения такого взгляда. Тут-то всё и случилось…

Сколько раз Лука станет вспоминать! Что, что тогда произошло?

Именно там и тогда, сам себе удивляясь и тому, что в нём происходит, он всё понял. Всего ничего, две пустые секунды, и он уже любил её – сильно, жадно, всею душой.

– Христин, прости меня, – попросил он сдавленным голосом.

– Так бы сразу! – она широко улыбнулась.

Сзади раздались какие-то возгласы. Это был отец Демьян, ловко приближавшийся по камням, подобрав подол рясы. Он спрашивал что-то весело, но не был слышен из-за шума водопада.

Оказалось, звал их трапезничать.

Встали по обе стороны стола, застеленного бумажной скатертью.

– Христе Боже, благослови, – произнёс отец Демьян с голодным придыханием, – ястие и – буль, буль… – питие рабом твоим…

В семье Луки такое было бы недопустимо: паясничать при молитве, – но отец Демьян жил по своему уставу. На столе хватало ястия: холодный сырой хариус под солью и луком, тёплое жареное мясо в фольге, лепёшки, сало, грубо нарезанные овощи, соленья, жгучие кружочки маринованного перца, которые порадовали батюшку особенно:

– Вот это вещь! Сразу разгоняет кровь!

Алексей принёс питие, охлаждённое в ручье, две ледяные бутылки водки, две воды, одну вина. Вино никому не понадобилось: Христина выбрала водку, вернее, послушала отца Демьяна, который зыркнул хитро: «Согрейся, ты мокрая вся!», пришлось согласиться с водкой и Луке.

Солнце искоса нагревало ущелье. Лука всё время смотрел на Христину, сидевшую напротив, так что она даже спросила: «Ты чего?», он смутился, попробовал отвлечься, но глаза сами устремлялись к ней. Она вся была для него открытием: её мимолётные улыбки, моргание, ямочка, возникавшая при улыбках, которую он почему-то раньше не замечал, эти волосы с завитками, то, как она заворачивала в лепёшку мясо и откусывала, как пригубляла водку и кривила рот.

После нескольких пластиковых стопок Николай полностью расстегнул рубашку, обнажив впалую грудь. Возле ключицы у него синела татуировка со Спасителем в терновом венце.

– Бать! Ты простил меня? – голос его взвился.

Отец Демьян отгонял лоскутком сала откуда-то налетевших ос, которые разыскали их в горах.

– Я давно понял: ругать людей бесполезно. Все мальчики – злодеи и поганцы, – он отправил шматок в рот.

– Чё, не гожусь я, да? Ну я брошу! Правда брошу, бать! У меня ж одно желание – Господу послужить! – Николай встал, опираясь на стол, и запел резким прерывистым голосом:

– Бать, – перестал он петь, – скажи: нормально отдыхаем?

– Как будто в рай попал! – отец Демьян через стол шлёпнул ладонью в его ладонь. – В раю, наверно, так и будет.

Лука пил, как батюшка, полными стопками и всё ближе слышал шум водопада и всё отдалённее слова людей, пропустил, когда начали говорить о нём, и внезапно обнаружил, что все к нему повернулись.

– А что Москва-то? Он только кошек с собаками видел, – заканчивал ироничную презентацию отец Демьян.

– Ты думал, у нас Забайкалье Забайкалистое? – Николай погрозил маленьким литым кулаком. – Нет, это Забайкалище!

Лука закивал, всё понимая и стараясь поддержать его гордость: здесь не дыра, здесь круто. Лёха продолжил, очевидно, прерванную историю про медведя и бабу: прибежала, орёт, пошли смотреть, за одним кустом – куча, наложил со страху, за другим кустом – лежит дохлый, помер от разрыва сердца. Вот чё бабий крик делает…

– Роковая женщина, – отец Демьян куртуазно щёлкнул языком и просветил Луку, наклонившись: – У нас тут на каждого попа сотня медведосов.

Вскоре Николая совсем развезло. Он что-то бормотал и одёргивал себя визгливым: «Отставить!»

Лука снова всматривался в Христину. Она посмотрела на него строго, даже обвинительно, потом её взгляд смягчился, как будто она подхватила игру в гляделки, её глаза сделались больше, таинственно расширились, в них возникло то самое свечение.

Он покинул стол, прошёл вниз по речке, сел на корточки, смочил лицо, прополоскал рот. Он смотрел, как вода крутит и несёт клочки пены, как отражается и ломается небо над неровными измятыми камнями.

Вдруг сквозь шум воды послышался натужный рык, и Лука физически ощутил приближение опасности.

Он похолодел, чуть не закричал и стал озираться, решая, куда бежать – река всё так же петляла и катилась, из складок каменистого склона белели берёзки размером с кустики, темнели ёлочки с веточками, поднятыми вверх, но медведя не было, не было ни души. Значит, глюки… А может, дразнился невидимый дух ущелья.

На другой день незадолго до отлёта они посетили ещё одну новодельную церковь в рабочем посёлке возле железнодорожной станции. Все те же, но без Николая, который окончательно запил.

В храме собрались пожилые женщины в пёстрых юбках, кофтах и платках, Лука насчитал восемь бабушек. Отец Демьян сказал, что все они когда-то работали на БАМе по комсомольским путёвкам и осели здесь. Бабушки сбились в стайку слева от ковровой дорожки, расстеленной через весь храм, и начали протяжно петь дребезжащими голосами. Христина стояла в стороне, и на неё ревниво косились. Они пели сбивчиво, но старательно, и недовольно махали друг на друга руками. Они исполнили тропарь Марии Магдалине, именем которой назывался храм, а потом затянули песню, хорошо знакомую Луке.

Христина негромко подпевала, подпевал и он. Со вчерашнего дня, не переставая, он думал о ней, и может, потому и вслушивался по-новому в известные слова и проникался ими, что ему хотелось сближения их душ. В сущности, это было в нём заложено, теперь он открывал в себе, что с самого детства мечтал о церковной девушке, чистой и строгой, улыбчивой и стыдливой, вот с этой косой под вот этим беленьким платком.

– Царице моя Преблагая, Надеждо моя, Богородице, – Лука помнил всё наизусть, всё давно было записано на сердце, а сейчас оживало и сочилось. – Приятелище сирых и странных Предстательнице, скорбящих Радосте, обидимых Покровительнице!

Это было про него, сирого при живых родителях, странного, занесённого странствием не пойми куда, в какие пески и горы, скорбящего и обидимого, которого некому утешить.

– Зриши мою беду, зриши мою скорбь, – пропели старухи тяжело, почти надрывно, и дальше, дальше, за мольбою печаль, за печалью мольба, до предельной остроты признания: – Не имам иныя помощи, разве Тебе…

– Токмо Тебе, о Богомати! – подхватил Лука.

Это нелепое дребезжание и жалобное завывание, эти досочки потолка, этот вечный песок под свечами…

– Спаси, Господи, матушки! – После молебна отец Демьян ринулся на выход. – Милые мои, простите, караул! Без нас улетят!

– Да хоть бы и улетели, – донеслось до Луки.

Бабушки преградили им дверь с трогательной, обмотанной вокруг ручки тряпочкой, видимо, чтобы не хлопала.

Они потеснили их в боковую комнату, где ждал стол, заставленный домашней снедью. Одна из них вошла и принялась потчевать дорогих гостей пирогами с картошкой, жареным хариусом, малосольными кабачками, брусничным морсом, а остальные толпились у входа, робко заглядывая.

Нечто странное случилось с Лукой вместе с влюблённостью: он стеснялся. Если раньше, когда Христина ему просто нравилась, он норовил её погладить и легко брал за руку, – теперь смотрел на неё боязливо, как будто может спугнуть. При этом смотрел всё время. Видеть её постоянно сделалось для него потребностью.

Самое ужасное, что и речь в её присутствии стала редкой и трудной, и он с тоской вспоминал недавнее, когда говорил с ней свободно и беззаботно. Он не хотел выглядеть тупым, скучным, навязчивым, но ощущал себя таковым и на подворье ходил за ней по пятам.

Как-то не спалось, прокрался в коридор на конюшню, приник к её двери и вслушивался, улавливая ровное сопение.

Вернувшись из Чары, Лука стал ездить со всеми на службу то в Шилку, то в Нерчинск, чтобы и там быть к Христине поближе и расположить её к себе, да и сами храмы с их звуками и запахами умиляли. Но веры… Веры не было по-прежнему. Может, она и была, но небольшая, её хватало лишь на страх подойти к чаше.

Зачем причащаться, если больше нет веры? А вдруг это и правда божественные тело и кровь, и тогда для его недостойной души – смертельный яд. Нет уж, всё, кроме причастия.

А ещё ему не хотелось исповедоваться отцу Демьяну, открывать то, что сделал.

Лука снова и снова обдумывал своё детство, то, к чему его принуждали, понимал, что это бред, в который могли верить только такие убогие люди, как папа и мама. Разозлившись на что-нибудь, к примеру, ушибив ногу о подвернувшийся кирпич, он воображал встречу с отцом, как скажет ему буднично: «Разумеется, никакого Бога нет».

Вера отца Демьяна была простой, но понятной, далёкой от догматов и богословия, и строилась на чём-то природном и магическом, как у жреца африканского племени. Лука был благодарен приютившему за то, что тот его не неволит, ни о чём не расспрашивает, ни на чём не настаивает. Алтарников и чтецов оказалось достаточно – казачонок, архитектор, местные ребята – и Лука скромно стоял среди народа, наслаждаясь пением Христины и других женщин с клироса. Если на папином приходе почти все были так или иначе болящие, даже внешне странные, здесь люди выглядели проще и здоровее.

Он подозревал, что отец Демьян хотел бы подвести его к Богу, но ненароком, житейски – через погружение в свой мир. Для этого позвал помогать в Чару, для этого рассказывал чудесные байки.

В очередной банный поход, изнурительный, но без крапивы, которая уже увяла, отец Демьян за иван-чаем поведал, как уверовал.

– Был я человек пропащий. Над попами смеялся, молитвы не знал ни одной, креститься не умел. А первая моя дочь родилась с пороком сердца. Сделали операцию, выписали из реанимации полуживой. Она дома лежит, температурит. Мы с женой священника позвали. Он говорит: «Наливай!» Руку в воду опустил: «Не то! Ледяную надо!» Я ему: «У малышки сердечко только зашили…» – «Выливай! Ледяную, говорю!» Взял он нашу Машу у меня из рук и с головой её, троекратно. Она аж посинела… Но плакать перестала, а там и на поправку пошла. Потом и меня крестил. Недавно его наш владыка слопал, за штат отправил, не сошлись характерами…

Луке эта история показалась дикой, хотя и напомнила занимавший его библейский сюжет про Авраама, согласного убить Исаака. «А что, тёплая вода менее святая? – подумал он. – А если бы ребёнок умер?» – но вслух так говорить не стал, жалея батюшку за его простоту. Такие истории точно не добавляли Луке веры.

И всё же, Христины ради, он вызвался посещать вечернее правило и читал с удовольствием. Он почти не глядел в книгу, парил поверх неё, ощущая неприязнь стоявшего рядом Саши. Последнее время соперник был постоянно хмур.

– Ну ты и надулся, – однажды перед молитвой подмигнул ему отец Демьян. – Смотри, так можно в шар превратиться и улететь.

Саша буркнул что-то, а Лука порадовался намёку: как бы тому не покинуть подворье.

Часовня была почти готова. Отец Демьян сказал, что после Рождества привезут купол с крестом. Но добавил: хорошо бы пристроить алтарную часть, чтоб можно было послужить, тогда и владыку пригласим на освящение.

Как-то закатным вечером, повернув задвижку на дощатой двери, Лука заглянул внутрь. Небольшое сумрачное и душное помещение пахло свежей древесиной. Верхнюю дыру, где должен быть купол, прикрывал рубероид, постеленный от дождя, который уже несколько раз принимался накрапывать в том сентябре, а стекло небольшого окна заменял прибитый гвоздями полиэтилен, впускавший красноватый свет. Непонятная сила, потянувшая сюда Луку, заставила его перекреститься – безымянное голое место, без свечей и икон, и всё же отозвавшееся в нём благоговением и смутным чувством родства. Он вспомнил папину чердачную церковь.

Раздался скрип двери. Лука обернулся, уверенный, что это собака.

Это был человек с непонятным лицом и не сразу опознанным голосом:

– Ты чё тут забыл?

Лука испугался от внезапности, и сердце прыгнуло из него навстречу незнакомцу.

Тот приближался враскачку и, не успел Лука что-либо ответить, задал ещё один вопрос:

– Ты когда свалишь?

Лука узнал Сашу, который, подойдя вплотную и обдавая его взволнованным дыханием, стал излагать быстро и зло:

– Как его, ты здесь никому не нужен. Тебе просто не говорят, но ты всем противен. Просто, как его, надоел. Все ждут, когда ты уже…

Он дёргал в полутьме рукой, словно регентуя, и, если бы не идиотская присказка «как его», звучал даже красноречиво.

– Они тебя, как его, терпят. А сами над тобой смеются. Потому что ты полный козёл. Понял?

Лука с изумлением слушал и не спорил.

– Пойми, ты здесь всех достал. Скажи спасибо, что я тебе рожу не разбил. Если б не батюшка, я, как его…

Он замахнулся сильнее с каким-то нутряным тонким стоном и вышел.

Лука подивился, что Саша обошёлся без мата и так и не произнёс имя Христины, но оно витало меж этих бревенчатых стен, возносилось кверху, к закрытой дыре…

Страх рассеялся, едва Лука оказался под огромным небом, местами багровым, местами розовым, и втянул горьковатый настой степного воздуха.

Сразу явилась догадка: Саша жалок и бессилен, ничего поделать не может, поэтому всё это и наговорил.

Лука, конечно, не поверил, что его здесь так не любят, но рассказывать о разговоре никому не захотел. Ему был неприятен собственный страх, надо было ответить: «Попробуй», тоже как-нибудь обозвать, пускай бы тот на него и набросился. Он решил, что ни в чём не собирается уступать, и порадовался, что никак с ним не согласился, хотя и молча выслушал. «Теперь я точно не уеду», – подумал Лука.

Отныне на вечернем правиле он вкладывал в молитвенные слова различные оттенки мстительной издёвки.

– Господи, покрый мя от человек некоторых… – и скашивал на соперника глаз.

Или:

– Ненавидящих и обидящих нас прости… – и вздыхал.

Впрочем, кажется, таких подколок конюх не просекал.

При свете, когда все у всех на виду, Саша был малоопасен, а ночевал он на подворье редко, чаще у себя в соседней деревне, куда уезжал на машине.

Пошли дожди, поблёкли травы, ночами становилось всё холоднее. Поутру мухи уже не беспокоили, они отогревались на солнце к обеду и начинали кусаться, выщипывая кусочки кожи, и эти места мерзко зудели.

В конюшне слабел Цезарь, временами ложился передохнуть на бок. Христина говорила, что кони очень терпеливы. Вот и Цезарь терпел… Лука ждал от него ржания или хотя бы вздохов, но он был тих, не издавал никаких особенных звуков, иногда стекленел взглядом, напрягал морду и указывал ею на рану. Стало понятно, что улучшений нет и у него не вывих, а перелом, лечить который в деревне невозможно. Отец Демьян сказал, что пора избавить животину от страданий. Сделать это на подворье Христина не разрешила. Среди рассветной мороси один из трудников повёл через ворота хромого коня, прыгавшего на трёх ногах и иногда от усталости наступавшего на больную.

Пока это происходило, Христина прибежала в комнату к ещё спавшему Луке, села на кровать, заплакала и начала рассказывать. До этого он не представлял её плачущей. Он сел рядом и неловко обнял её за плечо. Она вздрагивала в такт всхлипам, клонилась к нему, а он гладил и гладил по плечу, мерно и мягко, боясь сделать лишнее движение, не желая прервать и разрушить доверительное горе. Ему было жалко Христину и жалко существо, к которому он успел привыкнуть, но вместе с жалостью он начинал чувствовать влечение к её тёплому телу, близкое мокрое лицо притягивало…

Лука прицелился и быстро поцеловал её высокий лоб.

Она резко всхлипнула, как будто благодарно, поэтому, страшась и смелея, он наклонился и нашёл её губы.

Губы были солоны, и мокры, и беспомощны, она не целовалась в ответ, но и не противилась поцелую. И он не то чтобы целовал по-настоящему, он просто прижимал её губы своими. Она дёрнула головой, ускользая и отворачиваясь, но Лука не сдался – он целовал её дальше, торопливо и часто, в висок, в угол глаза, в скулу, в самую сырость…

Она отстранилась от него и твёрдо спросила:

– Что ты хочешь?

Он замешкался, не нашёл слов и помог себе пальцами, загнув их крючками и сложив сердечко.

– Зачем? – она глядела пристально сквозь моргание.

– Затем! – от стеснения развязный, он стянул губы в трубочку и произвёл чмоканье, понимая, как это нелепо.

– Иди самогончика выпей, – она поднялась с кровати.

– Христина!

Сказать «люблю» было гораздо труднее, чем недавнее «прости».

Она стояла у дверей под тёмной подковой и ждала.

– Что ты хочешь? – она повторила с грустной улыбкой сквозь всхлипы, которые не могла удержать: – Лука?

Его имя, произнесённое вопросительно, задело в нём что-то и освободило.

– Но я тебя люблю! – громко сказал он.

Почему-то так, через «но».

Она пожала плечами, и он увидел в её влажных глазах растерянность.

Тем временем трудник протащил хромого коня через всю деревню и застрелил из ружья на огороде поповны Люды. Позднее Лука вызнал у неё подробности: слили кровь, порезали мясо и в тот же день продали приехавшим мужикам.

Сознавшись в любви, Лука полностью уверился, что это любовь, и говорить с Христиной ему стало легче. После смерти Цезаря он ещё больше помогал ей – чистил леваду, кормил вместе с ней питомцев в батюшкином зоопарке, научился варганить кушанье для собак (тошнотно пахучее варево, смесь бульона из костей и специального корма), правда, в клетку с алабаем заходила она одна.

Ему нравилась её взрослая жёсткость, бытовая уверенность, то, чего ему так не хватало. Ему нравилась её детскость, те пробелы и пустоты, из-за которых он мог чувствовать своё превосходство, такое же, какое чувствовал, когда вместо школы играл во дворе с малышнёй.

Её чарующий образ сочетался с изморозью, которая уже в сентябре прихватывала землю. Они уходили в заросли к реке, срывали с тонких веток мелкие яблочки и хрустели ими, ставшими мягче и слаще от первых заморозков.

Ему была нужна она вся, безраздельно, вместе с дыханием и душой, хрипловатым голосом и всеми её помышлениями. И чем меньше он был с ней похож, тем больше она казалась ему особенной. Луку вдохновляла её неуступчивость, причины которой он при этом понимал: юная христианка не могла ничего до брака. Но он чувствовал или убеждал себя: её встречно к нему тянет. Возможно, следовало сделать ей предложение. Такой вариант его не смущал. Почему бы не жениться? Смелый поворот судьбы. Доказательство наступившей взрослости. Окончательное освобождение от гнёта родни. Отец Демьян их обвенчает, они будут жить на подворье или уедут… Дальнейшее растворялось в желании обладать ею.

Чтобы стать ей приятнее, он даже мог бы попробовать вернуться в церковь – если это будет по-настоящему. Но что-то должно было измениться в нём, иначе он обманул бы и её, и себя.

Во время работы или прогулок на лошадях он пересказывал ей некоторые произведения, которых не было в конюшенной библиотеке, добавляя нужные детали. Благо прочитанное перед экзаменами было свежо в памяти. Истории, излагаемые с нехитрым умыслом, завершались соединением душ и тел. Например, в «Дубровском», после того как разбойники останавливали карету, напуганный старый князь помирал от сердечного приступа, и священник в тот же день повторно обвенчивал Машу – так Лука размывал представления слушательницы о церковных канонах и доказывал ей главенство любви. К его удивлению, Христина не знала даже «Евгения Онегина», для которого он тоже сочинил хеппи-энд, греховный и лёгкий: Татьяна, презрев мужа-генерала, бросилась в объятия героя, и он увёз её с собой на Кавказ – конечно, не на войну, а на курорт.

В том сентябре мёрзлым вечером само собой получилось, что она запустила его к себе в комнату с белёной печью, из-за которой было жарко и душно. Едва Лука оказался у неё, его опять сковала робость.

На столе поверх груды вещей чернели небрежно брошенные чётки, на полу – сапоги и поводья, словно атрибуты садомазо.

На облезлом шкафу стояла всего одна икона – Спаситель в терновом венце, с двумя словами, написанными красным слева и справа: «Крайнее снисхождение». Лука никогда не встречал иконы, названной так. Христина сказала, что ничего не знает, это подарок батюшки.

Она сняла куртку, откинулась на спинку дивана, а он, сидя напротив на стуле, стал читать ей Рэя Брэдбери, представляя, как протянет ладонь и коснётся её.

– Ой, какие у тебя… – не выдержал он.

– Кто? – не поняла она.

– Можно пощупаю?

Со скрежетом и скрипом, словно прикованный к стулу, он придвинулся к ней и влажной рукой взялся за её руки, торчавшие из полосатой футболки.

– Покажи!

– Что?

– Напряги! Ну пожалуйста!

У неё были каменные бугорки мускулов, как будто она атлетка.

– Что ты? – спросила Христина, озадаченно улыбаясь. – Прекрати, щекотно…

Он продолжил читать рассказ о том, как люди прилетели на другую планету, где их встретили умершие близкие, на самом деле оборотни-убийцы. Снова оторвался и резко, сам не зная почему, по непонятной ассоциации, спросил, не хочет ли она помочь ему вернуть веру.

– Мне снится, что я причащаюсь, – он говорил в стиле фантастического персонажа, вдохновлённый книжным слогом, и огонёк священного шантажа разгорался в его глазах. – Понимаешь, я хочу верить, как в детстве.

То, о чём он просил, было странно для него самого. В его словах соединились любовная страсть и готовность к благочестию. Он водил по ней беспокойными глазами, задерживаясь на её груди, и, как ему казалось, давил на самое больное. Он играл, но с искренней надеждой: а может, она и правда послана ему, чтобы он уверовал?

Увы, миссионерка из неё получилась никудышная.

Переживания Луки её как будто мало тронули, и всё же она принялась изредка просвещать его весточками из церковного календаря. Например, через несколько дней оптимистично оповестила:

– Сегодня Усекновение! Капусту не едим, яблоко тоже.

Лука сообразил, что речь об отрубленной главе Иоанна Предтечи, и заинтересовался неизвестной ему традицией:

– Почему это? А тыкву можно?

– Лучше не надо.

– А кокос?

– У нас не растёт.

– Нельзя всё, похожее на голову, – расшифровал он. – А что ещё нельзя? Крыжовник, клюкву… – продолжил он парад метафор. – Шарик мороженого…

– Так батюшка говорит, – защитилась она, и Лука подумал, что в каком-то смысле мог бы сам их просвещать, обучать христианству и отучать от ереси.

Но ему это было не нужно, ему лишь хотелось, чтобы она была его, найти к ней подход. А может, лучше разуверить её, отговорить быть церковной? Нет, её нельзя огорчать и обижать.

Вдобавок вера придавала ей привлекательность, даже соблазнительность. Её юбки, платки, косынки, извивы тугой косы, поджатые губы и печаль глаз, отражавших мерцание свечей, – всё отзывалось в нём.

Как же сделать её ближе? Самый короткий путь лежал через отца Демьяна. Оставалось с ним поговорить.

Конечно, в вопросах брака батюшка не был очевидным советчиком, жил без матушки. Как-то, уже после Чары, он сам завёл о том разговор: она устала, уехала, не выдержала жизни рядом с таким чудаком. Но произнёс всё это с горечью и, наверное, мог бы посочувствовать несчастно влюблённому.

Браки действительно заключаются на небе, если считать духовника его представителем. Лука много раз слышал, как у папы испрашивали благословение на венчание, но обычно молодые люди, уже решившиеся быть вместе. Иногда он предлагал им испытание сроком в год или два. «Если меня спрашивают: жениться или нет, значит нет, – говорил папа. – Когда любят, не сомневаются». Некоторые разрывались между соблазном брака и блаженством безбрачия. Про одну выскочившую замуж пышку Надя злорадно сказала: «Бедная, не удержалась!» Лука тогда ещё подумал: «Бедная? А ты, что ли, богатая?», ощущая в её словах что-то ненормальное. Из семейных и приходских разговоров он знал, что папа жёстко осуждал разводы и желание ради новой любви покинуть семью, но и некоторые браки не одобрял. Например, один нерешительный жених-алтарник по его благословению в итоге оказался монахом в далёком скиту. Отец отказал певчей из хора и прихожанину, взрослым людям за пятьдесят, хотя тот, говорили, бухнулся ему в ноги. Многие мужчины, прежде чем сделать предложение, обращались к духовнику не только за советом, но и за посредничеством, уговаривали девушек через него, и случалось, он разрешал колебания в пользу их союза, а потом новобрачные делились с ним сложностями совместной жизни, получая наставления и утешения.

– В треснувшую чашку кипяток не наливай, – однажды подслушал Лука папин разговор с чадом, который размышлял, не жениться ли повторно на той, с которой разошлись.

И всё же Лука знал, что, распоряжаясь душами, папа был деликатен и умерен в сравнении со многими духовниками.

А что же отец Демьян?

Возможность выяснить это представилась скоро, когда он позвал Луку на мужскую, как сказал, работу – чистить копыта.

Всё происходило внутри манежа, где к столбу был одиноко привязан конь, покрытый белыми пятнами. Отец Демьян погладил его по шее, наклонился, поднял за копыто, которое уложил на полусогнутое колено, и специальным кривым крючком принялся копаться, извлекая кусочки земли и навоза, траву и камешки. Конь вёл себя смирно, и казалось, испытывал благодарность. Постепенно внутри светло-серого копыта расчистился углублённый треугольник. Лука всматривался с интересом первооткрывателя. Отец Демьян начал выметать остатки щёткой, приделанной к крючку. Он обошёл коня и взялся за следующее копыто, объясняя, что надо бы их подрезать, но этим займётся на днях.

– Ты знаешь, что стало с Цезарем? – спросил Лука, заглянув в карие глаза с длинными ресницами.

– Они всё чуют! – ответил за коня отец Демьян.

Работа хоть и была мужская, к ним подошла Христина, которая, когда всё было кончено, отвязала и увела очищенного в сторону загона.

– Хорошая… – стараясь звучать по-взрослому, Лука проводил её взглядом. – Хорошая она.

– Неплохая, – отец Демьян отряхивал ладони.

Лука посмотрел на бороду священника, большую и милую, как заиндевелый куст, и его напряжённый орлиный нос, и захотелось поделиться тем, что внутри:

– Знаете, я здесь не зря хотя бы потому, что с ней познакомился.

– Думаешь, не вижу? – отец Демьян прищурился. – Нравится, да?

– Очень.

Христина тянула за узду следующего коня, выгоревшего, бледно-рыжего. Он неохотно вступил в манеж, фыркая и мотая хвостом, даже защёлкал зубами, и отец Демьян долго его успокаивал.

– Помочь? – вызвался Лука, желая показать отвагу.

– Погоди, я начну… – ответил батюшка.

Повозившись какое-то время, отец Демьян передал Луке инструмент в одну руку, а в другую – копыто, которое оказалось увесистым. Конь тряхнул ногой, Лука от неожиданности выпустил копыто, и оно шмякнуло о землю. Он медленно поднял его, ожидая удара, и снова ковырнул дрожащим крючком – иначе было нельзя, Христина наблюдала… Пока он неловко продолжал чистку, она встала рядом, поглаживая гриву и повторяя умиротворяюще тихо: «Чи-ирик, Чирушка…»

Когда Христина увела и его, отец Демьян, заметив, как внимательно Лука смотрит им вслед, зевнул в голос:

– Охо-хо-хо-хо… Боевая девка. Не советую, брат, не связывайся. Ей десантник нужен.

– Саша? – с обидчивой усмешкой уточнил Лука.

– Не, этого она бить будет, – отец Демьян мечтательно засмеялся. – Зато он в хозяйстве пригодится. Без мужика у нас никак.

– А я чем не подхожу?

Отец Демьян замолчал, словно прикидывая, надо ли что-то объяснять:

– Да ты вообще другой.

– Я вам разве не помогаю? – Лука заговорил конфликтно. – Саша? Зачем ей Саша? Вы думаете, я не могу у вас остаться? Я много чего могу! Я могу… могу её в Москву увезти!

– Родителям на шею…

Ему не понравилась юморная интонация батюшки.

Лука ввинтил носок сапога в черноту оттаявшей под солнцем жирной земли. Сапог был с чужой ноги.

– Сегодня – хорошая, завтра – надоест, – священник по-хозяйски цепко оглядывал двор, – а она девушка серьёзная, ей это всю жизнь перевернёт.

– Я тоже серьёзный, – Лука стал ловить его ускользающий взгляд и наконец, поймав, спросил с решимостью: – А если я ей предложение сделаю, вы благословите?

Отец Демьян закатил глаза:

– Всё кончено, Дубровский, мы обвенчаны. Погоди, брат, это ж не просто так. Если у тебя не лажа, – при последнем слове Лука закивал, – значит, успеешь. Ты куда спешишь?

«Даёт мне испытательный срок».

Лука повернулся на негромкий перестук и обнаружил, что девушка почти приблизилась к ним с другой лошадью, небольшой, космато-коричневой, у которой над носом расплылась молочная белизна.

– Христинк, за него пойдёшь?

Лука огорчённо взглянул на священника.

Лука доказывал свою нужность, помогал с рвением.

Холода потребовали топить подворье – часть углём, часть дровами. Дрова он колол позорно неумело, как ни старался, и предпочёл возиться с углём, который отец Демьян закупал вагонами, главным образом для храмов.

Лука опускал крупные и неровные куски в специальную дробилку, где они гремели и толкались и высыпались острыми блестящими осколками. Потом он черпал этот уголь лопаткой и бросал в котёл поверх горящих полешек.

Лошади по-прежнему жили в леваде, обросшие мягким подшёрстком, умываясь паром и согреваясь жеванием сена. Теперь они реже разбредались по степям, где мёрзлой травы было негусто, иногда вкушали снег, утоляя жажду, но обычно держались ближе к дому или вообще не покидали загон. Они наступали в свежий навоз, который примерзал, превращаясь в каблуки, и Христина отдалбливала им копыта молотком.

Она придумала забавный способ, как чистить леваду: сгружать навоз в старый зеленоватый костюм химзащиты, завалявшийся у отца Демьяна. Комбинезон прикрепляли двумя красивыми алыми поводьями к лошади, застёгивали его, чтоб добро не вывалилось, и он волочился по мёрзлой земле, как санки.

В последний день октября выпал первый снег. Это был особый знак в честь наступивших именин Луки. «У нас зима до мая», – предупредил отец Демьян и одарил именинника бекешей (тулупом из овчины), унтами, казачьей папахой.

Он отвёз Луку в Шилку, в храмовый дом на пиршество с пловом, приготовленным в чугунном казане архитектором. Плов получился мягкий, жирный, архитектор гордился, говорил, что баран свой и что не подпускает жену, когда готовит. Угощались батюшкин внук Вася и дедок-казначей. Женщины за столом не сидели, даже Христина, а только забирали и подавали тарелки, как где-нибудь на Востоке. Среди прочих закусок стояла миска с салатом из лесного лука, залитого маслом и уксусом – Луков день, – Луке было приятно макать туда чёрный хлеб и вообще такое внимание. Обошлись без выпивки, но отец Демьян сказал небольшой тост, подняв бокал местной минералочки. Никаких наставлений, пожелал радости всегда и во всём и добавил: «Надеюсь, не очень тебе надоели». И конечно, спели «Многая лета».

Первые его именины вне дома. Раньше было так: служба вечером накануне, литургия с утра, и только по возвращении домой – подарки, а вечером – праздник… В застолье – мамины самодельные конфеты с необычной ягодной начинкой, мороженое с фруктами, детское вино из малинового варенья. Приходили дети прихожан и гимназисты. Тех, кто со двора, и мирских одноклассников к нему не пускали. Папа подводил базу: праздник небесного покровителя возможен только для понимающих. Последние именины Лука отмечал с семьёй, позвать Егора или тем более Лесю как-то не пришло в голову. Для них в этот день был дьявольский Хеллоуин. Вот ведь угораздило Луку с днём ангела…

Телефон, лежавший перед отцом Демьяном, пискнул эсэмэской. Он заметно занервничал, нацепил очки, пытаясь вбить ответ, махнул рукой, поднялся и потянул за собой именинника, сильно и бесцеремонно:

– Идём!

Они вошли в узкую комнату, больше походившую на подсобку, заставленную картонными ящиками с пола до потолка.

– Тебя бабушка поздравить хочет, – по-военному чётко доложил отец Демьян. – Будешь разговаривать?

Лука вообще-то уже стосковался по родным.

Недавно Христина спросила о папином храме, и её восхитило, что он всего в пяти минутах от Кремля, которого она никогда не видела.

Лука, чтобы произвести на неё впечатление, рассказал, какой папа образованный и серьёзный, в пасхальную ночь читает евангельский отрывок на пяти языках, у него столько народу всегда, столько знаменитостей перебывало, он стольких знает, но никого, кроме Бога, не боится – к нему целый вице-спикер Госдумы приехал, а папа его не допустил до чаши, надо лучше готовиться и жизнь менять…

«Да ну?», «Да ладно?» – удивлялась Христина и спросила:

– А чего вы поссорились?

Лука испытал мгновенное желание рассказать ей правду и посоветоваться, но тут же остановил себя: это могло отвратить её бесповоротно и уничтожить всё между ними.

– Будешь? – отец Демьян держал перед ним телефон и, едва он сморгнул, с силой утопил кнопку пальцем.

Священник по привычке поставил телефон на громкость, оглашая пространство длинными гудками.

– Алло, – бабушкин голос был сипловат, как спросонья, и Лука вспомнил, что в Москве сейчас раннее утро.

– Привет, – сказал он и замолчал.

Отец Демьян на цыпочках, взбивая воздух ладонями и показывая, что не хочет мешать, покинул комнату.

– Привет, ягодка! – Лука успел позабыть такое обращение. – С именинами тебя!

– Спасибо, – выдавил он, смущённый её ласковостью.

Он захотел убрать громкий звук, но кнопки были неясные, серо ламинированные, так что остерёгся по ошибке отключиться.

– Как ты там, моя ягодка? Совсем меня забыл? А я так по тебе соскучилась! Увидеть бы тебя, а то болею что-то… – она спешила сказать побольше, не давая ему слова. – Ты знай, бабушка тебя любит. Как ты себя чувствуешь? – она предсказуемо перешла к вопросам, которые сменяли один другой. – Как к тебе относятся? Не обижает никто?

Лука пробормотал, что всё хорошо, а она спрашивала дальше: холодно ли у них, какая температура, какую одежду он носит, как спит, чем его кормят и есть ли у него отдельная комната.

Казалось, они общались совсем по-прежнему, и ничего не случилось: он уехал несколько дней назад, чтобы скоро вернуться.

– Тебе стекло вставили? – спросил Лука и спохватился, что выдал себя, но она и так всё знала и отозвалась знакомым с детства оживлённым голосом, правда, теперь непривычно треснутым:

– Фанерой забили. Ты ведь ещё порезался, бедный, да? От столбняка-то не привит… Сан Саныч сказал, как тебя ночью встретил. Первое время шок был. Папа твой так возмутился, вообще слышать о тебе не хотел. Потом решили в розыск подавать, но отец Демьян позвонил, что ты у него. Лука… – бабушкин голос сорвался на квохтанье, и он представил её нервное морганье. – Я как узнала, что отец тебя ударил, сразу поняла, в каком ты был состоянии. А что деньги взял – я бы их тебе сама дала. Давай-ка я тебе ещё вышлю.

– Не надо пока… – пробормотал Лука.

– Ты же знаешь папу, – продолжила она увлечённо. – Он до сих пор в себя прийти не может. Говорит про тебя, что отрёкся от Бога. Всем нам запретил с тобой общаться. Скажи… – она снова квохтнула, – ты зачем иконы так?

Это была её манера разговора, переход от услужливости к упрёкам.

Лука сообразил, что из-за громкой связи бабушку могут услышать в соседней комнате. А может, кто-нибудь стоит за дверью? Пока ничего из её рассказа толком понять было невозможно, лишь бы она его не продолжала.

– Всё нормально, – сказал он чуть раздражённо.

– Мы никому не говорим. Я всем говорю, уехал в академический отпуск.

Лука помолчал и вдруг вспомнил свой страх:

– Отец Авель не появлялся?

– Письмо прислал. Мама сказала, что отец его прочитал, разорвал и велел сжечь.

Лука помолчал ещё и спросил с тайной надеждой:

– Меня хоть ждут?

Она замялась:

– Я всегда…

– Мама не ждёт?

– Да она извелась вся! Но ты его знаешь. Как он умеет… Всё растолкует. Мол, если с тобой, значит, вроде против Бога.

– И где я жить буду? – Лука раздражался сильнее.

– Можно квартиру снять, – неуверенно предположила бабушка.

– На твою-то пенсию? – Лука желчно засмеялся. – Или на даче поселишь тайком от них? А что? Отец на чердаке, сын в подвале.

– Он хочет, чтоб ты покаялся, – бабушка звучала виновато. – И ещё, говорит, должен поменяться.

– Метанойя, – подсказал Лука, вспоминая папины высокопарности.

– Не надо так про него, – она не поняла. – Знаешь, тоже как переживает! Может, ты ему напишешь?

– Нет, – процедил Лука, – унижаться перед ним я не буду. Пускай сам сначала просит прощения.

Становилась ясна бессмысленность этого разговора. Она как всегда вертела драным линялым хвостом и опять предавала, бросала его в снегу за тридевять земель. От него отреклись все. И она тоже. Просто юлила по привычке. И что обидно – его обволакивало тепло её голоса.

– Лука, – голос бабушки замедлился, – но ты приезжай. Всё равно приезжай. Обязательно.

– Я не один приеду, – сказал он с издёвкой, не понимая, кому её адресует, может, и себе. – С женой.

– Ты что, уже жениться успел? – голос её тревожно поглупел.

– Собираюсь.

– Местная кто?

– Ага.

– Ох… Этого нам только не хватало. Уже окрутила, да? – ему был знаком момент, когда бабушка начинает выпускать из себя поток сознания. – Лука, ты послушай, что скажу… Ты пока приглядись. Если я не скажу, то кто? Ты ж дитя ещё, совсем дитя, а провинциалки – они очень хитрые. В Москву хотят.

В который раз она как будто желала ему блага, слова её были простодушны, но нехороши и обидны. Она оскорбляла сейчас ту, кого он любил всё больше, единственную радость жизни. И что его напугало – это могли услышать за пределами комнаты: у двери раздался какой-то шорох.

Лука надавил сразу на несколько кнопок, пока телефон не погас.

Вернув телефон владельцу, он тихо попросил больше с бабушкой не соединять.

Зима наступила быстро, с каждым днём делалось морознее. Карликовая растительность в округе светилась, выстуженная насквозь, посеребрённая до последней чёрточки, мерцавшая драгоценными кристаллами. Снега стало больше, но не очень много, он лежал рассыпчатый и колючий и скрипел под ногами.

Зима добавляла хлопот. Но, словно оживившись от холода и трудностей, отец Демьян зачастил по храмам, где был настоятелем. Заодно он привозил с собой лекарства, крупы с консервами, тёплую одежду.

В странствиях по Забайкалью Лука всё время увлечённо смотрел на природу, выточенную изморозью. Казалось, зима для того и пришла, чтобы оправдать эти кустики и деревца с их жалкими размерами и кривыми линиями и превратить в сказочные вещицы. Особенно нравилось ему топтать и пинать замороженные травы, извлекая шорох. Сопки принимали зиму по-разному, некоторые совсем побелели, будто впали в спячку, некоторые нагло темнели – он порывался спросить почему, но потом думал, что, если слишком много спрашивать, так и останется чужаком.

Теперь чаще выезжали на чудо-машине, сварганенной по фантастическому плану батюшки: огромные колёса грузовика, кузов «газели» и дизельный двигатель трактора. Этот вездеход называли Малыш. На подворье у каждой машины было своё имя, напоминавшее конское: Барс, Боцман, Буря…

В конце ноября начался Рождественский пост, с едой стало скуднее, а температура падала всё ниже. Ясным морозным днём на открытом прицепе они привезли колокола в большое село, раскинутое у подножия широкой заснеженной сопки. Возле белого старинного храма необычно простой квадратной формы собралась толпа. Отец Демьян в белой ризе поверх тулупа спешно читал молитвы, пар вокруг его лица клубился второй бородой. Сильными крестообразными ударами он окроплял колокола, стоявшие на снегу на картонках, и, когда нагибался, можно было увидеть желтоватую маковку чёрно-мохнатой папахи и вышитый серебряный крест.

Колокола отлил батюшкин зять, кузнец, живший в Шилке, для чего понадобилась глина с добавлением конского навоза, чтоб звонили, как в старину. Что это значит, Лука не совсем понял, но поверил на слово батюшке и его озорной парно́й улыбке:

– Вот и коняшки наши Богу послужили!

Приехавшие разделились на пары и, захватив снизу, взялись с двух сторон за эти небольшие, но нелёгкие гостинцы. Саша запыхтел с Иваном, архитектор – с местным старостой, а Лука, приглашённый Христиной, как на белый танец, понёс колокол с ней. Они действительно затанцевали, поднимаясь по каменной винтовой лестнице сквозь тесный и кривой проход – она сверху, он следом, – шурша одеждами о кирпичную кладку, вцепившись намертво в стылую ношу, прожигавшую варежки.

Колокола подвесили на верёвках к деревянному брусу, всё вышло на удивление споро и ловко, Лука был горд собой, но, конечно, помог опыт отца Демьяна и то, что староста всё заранее подготовил. Звонница была огорожена мелкой сеткой, как объяснили, от голубей. Лука приник к ледяным ячеям, сквозь которые всё виделось отчётливее: ярко синело небо, сверкала засахаренная сопка, над домами плыли густые дымы, отражаясь на снегу потоком сизых теней.

– Сразу сильно не бей! – командовал отец Демьян, – Его разогреть надо!

Некрупный размер колоколов давал некрасивый плаксивый звон.

Лука несколько раз дёрнул за верёвку, не чувствуя рук. Рядом, скалясь на него, ударяла порозовевшая Христина, кажется, счастливая. Они спустились, а на колокольню с улицы уже выстроилась целая очередь – отец Демьян разрешил звонить всем желающим. Первыми стояли деревенские мальчики – Луку впечатлили их щёки, тугие и пунцовые.

Он вышел из храма, прошёл несколько шагов и остановился в недоумении перед такой обычной и каждый раз внезапной красотой.

Маленькая берёза в солнечном блеске всех её веточек и ветвей.

Она даже испугала его своей физиологичностью, как картинка из учебника – артерия со множеством капилляров. Берёза была ослепительно белоснежной, но загоралась алым из-за солнца, которое заставляло щуриться и просвечивало веки.

– Дядь Лука!

Он обернулся, захваченный врасплох.

– Хорошо стоишь! – отец Демьян навёл телефон. – Дай-ка я тебя сфотаю!

Когда шли к машине, он вполголоса признался, что сделал снимок по просьбе его домашних. Это слово «домашние» неожиданно отозвалось в Луке тревожной надеждой. Неужели не только бабушка?

Он опять стал вести дневник, думая о том, что впечатлений уже хватило бы на немаленькую книгу.

Как-то ранним утром Саша завёл в специальный фургон мула по имени Дар, а Христина подвесила на стенку авоську, набитую сеном, чтобы мул в дороге не загрустил. Его повезли в подарок на стоянку, откуда, как сказал отец Демьян, привозят много овса.

Христина торжественно ехала позади фургона за рулём «Волги», Лука сидел возле неё, отец Демьян, придумавший выдвинуться аж на трёх машинах, замыкал их кортеж на «ниве» вместе с архитектором.

«Волга» потрескивала и скрипела, громоздкая, как лодка. В какой-то момент вокруг стало белым-бело и непривычно ровно, оказалось – лёд реки. Лука запереживал, но вскоре начался подъём по берегу.

Место, куда они прибыли, располагалось на возвышенности в окружении других сопок, проступавших из-под снега, как кучи серого песка. Внизу, помыкивая, брели коровы, за которыми уверенно двигался одинокий всадник на лошади – все контрастно тёмные на белом. Иногда в сторону отходили телята, он настигал их, взмахивал кнутом и подгонял.

Мул был выведен Сашей из фургона задом вперёд, тихий, с длинными загнутыми ушами, и, пока мужики его рассматривали, отец Демьян объяснял, что он лучше жеребца: упорный, выносливый, неприхотливый, любой груз перетащит… Батюшка тут же взобрался на мула и прокатился, вызвав оживление у собак, побежавших следом.

Мужики были круглоголовые, мордастые, похожие на валуны.

Расположились за небольшим столом в однокомнатном деревянном доме с наваленным на печи тряпьём и негромко игравшим радио. Отец Демьян – возле окна, рядом – Лука и архитектор, напротив – три мужика, на углу стола – Саша, а Христина – на табуретке в некотором отдалении. Стол был заставлен тесно и просто: сало, холодец, соленья, водка.

– Ты ж за рулём, – девичий острый взгляд.

Батюшка отмахнулся движением, похожим на ленивое благословение.

Из разговора сразу выяснилось, что постоянно здесь находится один человек, дядя Сева, с короткой седоватой бородой, размазанной по широкому лицу, в защитного цвета водолазке, остальные собрались к нему в гости, и всех их связывают казачьи корни.

Выпили, оживились, стали смеяться, покрикивать. Только Христина не выпивала, не закусывала.

– Постишься? – весело, сквозь звон в ушах окликнул её Лука.

– И я тоже, – наклонился к нему отец Демьян. – Главное, людей не есть.

– Так вы чё, поствуете? – сообразил дядя Сева. – Может, вам чё другого?

– Это меня эвенк один встречал… – заулыбался отец Демьян. – Прослышал, что пост у нас, говорит: «Съешь хоть курицу. Мы её для тебя без соли сварили».

– Давай барашка заколем? – по-своему понял услышанное дядя Сева.

– Давай, – легко отозвался отец Демьян. – Мы в гостях.

Когда дядя Сева поднялся с тем угрюмым выражением на лице, которое не оставляло сомнений в его намерениях, Лука спросил, можно ли с ним. Никто не возражал. Он никогда не видел, как убивают барана или ещё какую-нибудь живность. Не хотелось оставлять Христину с Сашей, но любопытство пересилило.

Загон был обнесён низкой неровной оградой. Дядя Сева в чёрной шапке, с кривым ножом кружил со стадом баранов, будто вёл хоровод. Он бросился на них, и они понеслись, шурша по снежку и сену, в каком-то мистическом ужасе. Он почти поймал одного, не успел, чуть не упал, схватился за штакетник и досадливо засмеялся. Он выглядел неуклюже и нелепо, и Лука даже понадеялся, что у него ничего не получится, но он ускорился, мелко и часто перебирая ногами, и нагнал стадо. В сторону прянул бежавший последним чёрный баран. Лука отвлёкся, приняв чёрного за жертву, но в это время дядя Сева успел зажать у забора другого неудачника, рыжевато-бурого. Он обнял барана сверху, опустил, придавливая руками и коленями, точно бы уминая и завязывая разбухший мешок.

Перед Лукой проскочил человек в камуфляжной куртке, это был Саша.

– Нормальный? – Саша взял барана за задние ноги и стал его переворачивать.

– Нормальный, жирный, – задышливо ответил дядя Сева, упираясь в белёсую голову кулаком с ножом, и приступил к делу.

Одной рукой он держал барана за загривок, а другой шуровал ножом у него в мохнатом горле. Нож сразу красно и густо окрасился. Баран резко задрыгал всеми ногами, пытаясь дотянуться до расширявшейся тёмной раны.

– Терпи, – раздался мстительный Сашин смех.

«Зачем он здесь?» – подумал Лука.

Эти последние мгновения существования были исполнены сладостной, уже потусторонней неги. А ведь Лука первый раз видел умирание… Баран обмяк с облегчением, отдаваясь сну, и прозрачный пар выплыл из раны, словно дымок гаснущей свечи, растворяясь в холодной пустоте зимнего дня.

Убийца вытирал нож о клубастую шерсть. Дня больше не было. Больше не было ничего. Всё отменила смерть. Как будто все они умерли – все вокруг. Лука отвернулся на каменные волны сопок, ощущая себя и весь мир неживым.

Когда он снова посмотрел на барана, оказалось, у того ещё исходит пар дыхания из горловой дыры, а передние ноги бессильно подёргиваются, воздетые. Значит, до сих пор живой? Дядя Сева зачем-то уважительно ощупал бараний пах и взялся за его заднюю ногу, быстрыми ножевыми движениями освежёвывая до перламутрового голого блеска. Сиреневатая плоть на кости тоже пускала пар.

– Он что, живой? – спросил Лука.

– До-олго ещё будет, сердце-то бьётся.

Баран плотно жмурился и сжимал губы в последнем забытьи, а может, бессильно чувствуя боль.

– Бедный, – вырвалось у Луки.

– Жирный, добрый, мягонький… – похвалил мужик, кромсая и сдирая покровы, и с некоторой обидой наставил: – Животина для человека. Это грех животину одушевлять.

Нож с нежным звоном заелозил у барана в тугом паху.

– У тебя шапка – это его брат, – насмешливо изрёк Саша, мимолётно глянув на Луку.

Отпилив всё, что надо, дядя Сева бросил кусок подальше. Шерстистая мошонка, чем-то похожая на ежа, лежала теперь в снегу.

Он нацепил проволоку на доску навеса и стал двумя голыми руками загибать два небольших железных крюка.

Саша сел на корточки и пошлёпал убитого по морде:

– Ну всё, поднимайся, вставай!

– Над добытой животиной худых слов не говори, – осудил дядя Сева. – Бери! Помогай, парни!

Луке пришлось присоединиться. Втроём они подняли барана: Лука с Сашей за одну ногу, мужик за другую… Было тяжело, никак не удавалось поймать крюки.

– Толкай, ишо толкай! – просил дядя Сева, сумев продеть крючок между сухожилиями той ноги, что сжимал, и закручивая вокруг неё проволоку.

Наконец он начал обдирать от шкуры подвешенную бело-розовую тушу, на которой таял снег, осыпаясь с навеса.

Он тянул кожуру всё ниже, словно очищал большую сочную ягоду, и ласково приговаривал:

– Мой хороший… Хороший… Здесь вот соколок. Прямо с шерстью на углях его, вкуснятина така…

– Сдох, петух? – проговорил Саша, чтоб это мог слышать один Лука, и мелко плюнул барану под голову, на кремнистую землю, где сгустилась вишнёвая лужа.

Лука порывисто заглянул Саше в лицо.

Тот ответил ухмылкой:

– У тебя кровь.

– Где? – Лука растерялся и, сообразив, провёл под носом.

Действительно кровь. Его или барана? Потрогал ещё раз. Его, из правой ноздри. То ли от мороза, то ли от сочувствия. Лука зашмыгал носом, запрокидываясь к облачному небу.

Шарообразное туловище раскачивалось и радужно переливалось. Светло просвечивали рёбра, голубовато – мышцы.

– Вот за это маленько оттягавай… – показал дядя Сева.

Саша просунул пальцы в ткани передней ноги, чтобы тому было удобнее отпиливать голову.

– Тяни эту… – попросил мужик.

Лука вложил персты в другую ногу, которая оказалась тёплой, даже горячей.

После усекновения головы дядя Сева наклонился, вклиниваясь ножом в бараньи сжатые зубы и раздвигая челюсти, пока до предела не растянул ему пасть окровавленными руками. Он отхватил язык вместе с нижней челюстью, рассказывая, какое это лакомство. Подошёл к забору и повесил сверху, как тряпку. Розовая тряпица со стразами обнажённых зубов.

Лука смотрел и не мог оторваться, наблюдая, как он снова потрошит останки ещё недавно желавшего спастись существа.

Он кинул в сторону светло-серый пакет желудка и будто из хвастовства наискось полоснул, открывая изумлённому взгляду Луки плотную мякоть сена с зёрнами овса. Рядом вздувались и опадали, сокращались на снегу кишки, похожие на змеек.

«Живые?» – ужаснулся Лука.

Дядя Сева развесил на заборе гирлянду разных оттенков жизни – от розового до багрового: печень, почки, лёгкие и сердце, из которого, тыкая ножом, спустил кровь, и она окропила доски.

Поодаль тоскливо пожёвывали сено пока не убитые бараны, стараясь не поднимать голов. За забором стояли лошади с морозными сединами шерсти, глядя из-под чёлок с сожалением, но и превосходством от того, что всё это сотворяется не с кем-то из их племени.

Дядя Сева оставил Сашу сторожить мясо от собак, сам ушёл к трактору, чтобы пригнать его за тушей, а Луку отправил в дом.

Лука толкнул дверь и, раздеваясь в прихожей, понял, что его приход не заметили. За столом говорили вразнобой, разгорячённые и оглушённые водкой и друг другом, но в общем шуме выделялся зычный голос отца Демьяна:

– Капец, выбился из повиновения. Ничего с ним сделать не могли. Сюда приехал – нормальный пацан. Христина ему задачу ставит – он всё выполняет. По мне, пусть лучше сломает, но сам.

– Это надо приловчиться, – согласился кто-то басом.

– Приехал, – продолжил отец Демьян, – ни ботинок нормальных, ничего, как полный лох. Лошара. Но теперь уже другой человек. Посмотрел, поучился…

– Подтянулся, – раздался голос Христины.

– Молодняк, чё ты хошь, – вздохнул архитектор. – Надо пожить, надо их потерпеть и маленечко подождать.

– Мой в деревне, – сказал басистый, – в десять лет всё умеет. Он что на коне, что на тракторе…

– У меня Вася в пять лет уже за рулём, – похвастал отец Демьян, – ногами не достаёт до педалей, но рулит уже. Он Вася уже, полный Вася!

Лука прошёл за стол, его появление никого не смутило. Только Христина грустно спросила: «Ну как?», очевидно, про барана. Лука показал ей поднятый большой палец, и ему наполнили штрафную. Он выпил всю, без остатка, как взрослый, не лох, и удержал кашель.

Вернулись Саша и дядя Сева, прикрываясь кусками мяса, как щитами.

– Какие у нас счастливые сегодня собаки… – сказал дядя Сева и занялся приготовлением блюда, которое назвал «бухлёрчик».

– Давайте за счастливых людей! – предложил отец Демьян. – Я счастливый человек тем, что мне таких друзей Господь подаёт.

Один из мужиков, налившийся свекольным цветом, с крепкой голой головой, затянул песню.

Ему подпевали все, явно зная слова – и Христина, и даже Саша. Лука слов не знал, это его уязвило, но он всё же попробовал притвориться и тоже открывал рот.

Он посматривал на Христину, представляя, что поётся о ней – она его змея и лучина. Впрочем, никаких лучин он никогда не видел.

Едва заунывная песня кончилась, отец Демьян затянул новую, растягивая звуки, – что-то казачье…

Пел он один, но по тому, как его слушали, вторя и кивая, становилось понятно: слова им знакомы. Завершив, отец Демьян призвал:

– Христинк, спой! – и даже намурлыкал ей первые строки: «Девка слёзы льёть…»

– Не умею я, – отмахнулась Христина двумя руками.

– Как не умеешь? А в церкви кто поёт?

– Она просто ссыт петь! – сказал Саша и коротко засмеялся собственному юмору.

Лука приподнялся над столом:

– Не смей так говорить о ней!

Саша усмехнулся, готовя какую-то новую гадость, но тут дядя Сева предложил выпить: «Взяли – подняли», и снова потекли разговоры.

Через недолгое время дядя Сева принялся делить бухлёр: на большую чёрную сковороду легли ноги и рёбра с добавлениями картошки и нечищеного чеснока, а густой бульон он разлил черпаком по кружкам. Лука ел с аппетитом, обгладывая мослы, забивая зубы мясом и ни о чём не думая, несомый быстрым и сильным потоком застолья.

– Твой брательник, – сказал Саша.

Лука посмотрел на него с непониманием.

– Брата жрёшь, – уточнил Саша, показывая на Луку костью, и повысил голос. – Когда барана резали, у него кровь пошла.

Он протянул это гундосо, чуть заторможенно, как обвинение, и заставил всех замолчать.

Христина жалостливо всматривалась Луке в лицо. Сашины глаза нагло мерцали совсем близко.

– Ты врёшь! – громко сказал Лука, испугавшись, что нарушил что-нибудь, а Саша его подставляет.

– У тебя и сейчас…

– Врёшь! – Лука быстро потёр по ноздрям: сухо.

Саша мягко, беззвучно произнёс мат одними кривящимися маслянистыми губами.

Лука дёрнул к нему сжатый кулак, но отец Демьян сгрёб его сзади и притянул к себе.

– Стременная!

– Накапотная! – неслось во дворе, где прощались под сыплющим снежком и выпивали по последней возле заведённых машин.

Дядя Сева остался, а остальные поехали караваном, который вскоре рассыпался среди темноты.

Христина молча терзала руль, Лука напевал на манер казачьих песен. Вокруг не было видно ни огонёчка, сплошь черно, снежинки липли на лобовуху, и «дворники» монотонно убивали их со всхлипами.

Стекло, в которое смотрел Лука, чуть запотевало, вероятно от выпитого. Он злился на Сашу и одновременно на Христину, чувствуя, что та на него за что-то зла.

Так они отмолчали с полчаса, и напряжение передалось машине. Она затряслась, стала подпрыгивать, мотор захрюкал и заглох, и, проехав вниз по склону, «Волга» встала на ровной поверхности.

Христина достала телефон:

– Блин!

– Связи нет? – догадался Лука.

Девушка, не ответив, выскочила. Лука увидел: открыла капот. Он вылез и участливо, но беспомощно склонился рядом. От большой железной штуковины, похожей на мясорубку, шёл сильный жар.

– Посвети! – Христина передала телефон.

Лука направил слабый, в белом роении луч на её голую руку, взявшуюся за чёрный шланг толщиной с большой палец.

– По ходу, антифриз вытек.

– Блин, – поддержал Лука, не понимая церковное слово и досадуя: конечно, это старое корыто не приспособлено для таких выездов.

Телефон оледенел и погас. Снежная сухая крупка секла лица. Христина села обратно, Лука подошёл к своей дверце, ощутил скольжение под подошвой и, проверяя, обошёл машину вокруг: было скользко и гладко.

Залез, захлопнулся:

– Мы что, на реке?

– Ага, – подтвердила безразлично и вдруг взорвалась: – Да при чём тут это! Как бы нам тут не околеть!

– А разве можно?

– А чё нет-то?

Лука стал инстинктивно вдевать в петлицу верхнюю непослушную пуговицу тулупа.

– Да потеплело вроде. Да всё нормально, они нас хватятся… – борясь с пуговицей, слышал себя со стороны: жалобное отрезвление.

– Когда?! Пока туда, пока обратно… Считай, вся ночь.

Дворники на стекле чернели кривыми стрелками, оно всё плотнее покрывалось светлым слоем, от которого в машине темнело.

Зато телефон отогрелся и ожил. Лука перевел луч на Христину в её тёмной короткой куртке, даже без шапки.

– Возьми! – стянул с себя левой рукой папаху.

Она не приняла, но вырвала у него телефон и, выключив фонарик, спрятала в карман.

– А если об-братно? Пешк-ком? – застучали зубы: то ли от страха, то ли и впрямь от пробиравшего холода.

– Хрен ты куда дойдёшь.

Снегопад, похоже, прекратился – Лука заметил это в боковое окно, которое замело меньше, и сообщил с интонацией утешения, но Христина обломала:

– Значит, мороз крепчает.

Он немного совладал с дрожью и придал голосу возможную бодрость:

– Погоди! Почему? Как мы замёрзнем?

– Сам не заметишь. Сначала трясёт, потом – нет, потом засыпаешь, и всё пофиг. Под конец тепло. Это когда душа выходит.

Она говорила рассудительно и чеканно, а её местный выговор стал явственнее.

– Откуда знаешь?

– Я здесь живу. Это ты вчера нарисовался!

– Не вчера, – возразил Лука.

Он услышал её дыхание, посмотрел на неё, близкую и смутную, похожую на себя и кого-то другого, чего-то ждущую, и ощутил отчаянную нежность.

– Хрис! – порывистый шёпот.

Она молчала и дышала. Он подался к ней, обнимая толстыми рукавами, готовый целовать, расстегнуть тулуп, закутать, прижать, слиться, пусть и замерзая.

– Не надо, – голоса её было достаточно, чтобы он отстранился.

– Почему?

– Придумал тоже!..

Лука поёжился и произнёс раздельно, так, точно это могло их спасти:

– Я люблю тебя.

– Ты не знаешь меня!

– Знаю!

– У тебя была девушка. Ты сам говорил. Ты её любил?

– Да.

– И забыл!

– Не забыл!

– Ну тем более…

Он сразу пожалел о сорвавшемся признании, но на краю бездны возможна только предельная честность.

Леся иногда снилась. Как-то она привиделась в одном лице с Христиной, желанная и мучительная, это был приятный и одновременно неприятный сон, который не хотелось вспоминать.

– А у тебя кто был? – спросил он отрывисто. – Или есть?

– Точно не ты!

Они замолчали, погрузившись каждый в себя.

Лука извивался всем телом под тулупом, сжимал и разжимал кулаки, шевелил пальцами в унтах. Холод вползал через рукава и когтил спину, проводя длинные борозды.

Христина вынула из бардачка белую косынку, завязала у горла:

– Пойдём, запаску достанем.

Почему-то с появлением косынки, нелепой, как зимний мотылёк, Лука испугался всерьёз.

Вылезли, она открыла багажник, вдвоём вытащили шину и бросили.

– Зачем?

– Жечь.

– Как? – он ещё не терял любознательность.

– Бензин, бумажка, прикуриватель.

Сквозь эту формулу он расслышал, что и у неё сводит зубы.

Пар, вырываясь изо рта, казалось, не согревал, а холодил лицо.

– Надо святителю Николаю молиться, – вспомнил Лука, широко крестясь. – Святи…

– Заткнись! – она прислушивалась.

Потом он будет себя упрекать, что упустил детали, но всё произошло с той стремительностью, которая не оставляет времени на удивление.

Вдали мигнули фары, раздался длинный сигнал, из темноты выкатил знакомый фургон для перевозки лошадей и ослов.

Лука смотрел ошалело, ощущая огромное и бессмысленное, всё отменяющее облегчение.

Человек бежал к ним по рыхлому чистому скрипучему снегу, и сейчас для Луки не было человека роднее, а тот уже бросился к Христине и заговорил с ней беспокойно и шумно.

Фургон полз, таща за собой на буксире «Волгу».

– А у меня прям это… сердце не на месте, – объяснял спаситель.

Из его путаной речи Лука понял, что он вернулся, поскольку ехал первым и ждал их на каком-то повороте. Не дождавшись, двинул назад.

Христина сидела ближе к Саше и благодарно вела с ним беседу, обрывочную, не совсем понятную, частями как бы на чужом наречии. Говорили о том, что убежала охлаждающая жидкость, пробило прокладку…

Лука сонно улыбался и всё не мог согреться.

Доползли, когда светало. Днём Саша, разобрав двигатель, обнаружил какую-то трещину. Лука в этом не разбирался. Отец Демьян погнал его в утреннюю баню и жёстко отходил вениками. Наказал поспать, а сам уехал за ёлкой.

Вечером собрались в батюшкиной келье. Ёлка уже стояла в ведре с песком в том углу, где больше икон. Лука ждал, что отец Демьян отыщет и срубит высокую красотку, но эта была такой, как тут принято у деревьев, низкая и кривая. От неё терпковато тянуло хвоей, и крысы, вероятно учуяв, громче попискивали из своих домиков.

Назавтра наступил последний день года. Батюшка отслужил у себя новогодний молебен вместо привычного правила. Ёлка, которой они, так получилось, кланялись, выглядела теперь иначе. Она словно бы подросла и приосанилась. С неё свисали узкие отрезки ткани, жёлтые, зелёные, голубые, а некоторые веточки были протиснуты сквозь крупные стальные гайки. Её макушку увенчивал золотистый ковшик, каковой обычно наполняют горячей запивкой, с блестящей, начищенной ручкой.

– Я всегда детворе говорю: украшайте чем можете, – объяснял отец Демьян. – Главное, сами. Так-то веселей!

Детворы в келью набилось немало. Кроме тех, кого уже знал Лука, здесь было несколько незнакомых ребят. Оказалось, из деревни. Отец Демьян куда-то ушёл, велев ждать, и они стали толкаться возле зверинца и барабанить по ящикам и клеткам.

– Внимание-внимание! – загремел батюшка в дверях.

Голос его преобразился, громовой и густой, как изменился и он сам, облачившийся в расшитый золотом тёмный восточный халат и белую тюбетейку. Ему даже не нужно было ничего, чтобы походить на Деда Мороза, хватало голоса, бороды и простого холщового мешка, из которого он начал зачерпывать и раздавать конфеты.

– Кушайте, мои дружочки! Чтоб весь год у вас был такой же сладкий!

Дети облепили его: каждый старался получить больше.

– И тебе, моя Снегурка!

Христина захихикала, как от щекотки, принимая шоколадный батончик в красной обёртке, и спрятала в карман юбки. Одна из конфет отлетела Луке под ноги – «Коровка». Он поднял, развернул, слопал.

Отец Демьян повёл всех в соседнюю комнату, где на тарелках лежали нарезанные колбаса и сыр и были открыты консервы с горбушей. За столом поместились только дети, но батюшка нависал, метко схватывая скоромные ломтики и отправляя в рот:

– Сегодня не постимся, сегодня не постимся! – повторял он, точно убеждая самого себя.

На столе стоял графин морса, но, когда батюшка прокружил около Луки, сладковато повеяло выпивкой. Может, кагором. А может, самогоном?

Христина смастерила двойной бутерброд и сунула Луке в лицо:

– На!

Он не сразу сообразил, что делать.

– Кусай!

Укусил, как мог, широко.

– Ну ты акула!

Она доела не отхваченное им, смеясь. В этом смехе опять был тот обнадёживающий туман, в котором хотелось тонуть.

Лука столкнулся глазами с Сашей и отвёл взгляд, похолодев.

Потом, рассердившись на себя, глянул на него исподтишка. Христина переходила к поповнам по другую сторону стола, Лука быстрым шагом последовал за ней, приобнял, наклонился, зашептал на ухо. Он спросил, встречают ли они полночь, и не расслышал ответ.

– С телевизором и оливье! – повторила она громко.

Лука снова хотел что-нибудь шепнуть, но ничего не придумал и поцеловал её в шею, сбоку, невинным чмоком. Она смешливо и довольно пихнула его плечом.

Саша на том берегу стола не моргал.

У него был особенный взгляд, слишком мрачный и странный, радиоактивное озеро без дна…

Батюшка врубил старый кассетник, песню про голубой вагон, кто-то из детей ритмично захлопал в ладоши, подхватили другие… Хлопал и Лука, нисколько не заботясь о том, чтобы быть взрослым.

Это был его первый Новый год.

Он дожил до совершеннолетия без Нового года. Кому рассказать – не поверят. Наверное, даже отец Демьян удивился бы, но Артоболевские не отмечали Новый год – пост…

Однажды маленький Лука прокрался на кухню, налил воды в чашку, чтобы хоть так праздновать, и стал смотреть на циферблат, который недавно постиг, в ожидании заветной полуночи. Он включил радио, совсем тихо, и всё-таки мама проснулась и пришла, за ней нагрянул папа. Они потребовали идти спать, папе рано вставать на службу. Луку тащили по коридору, а он упирался. Под конец, зарёванному, дали в постельку очищенный мандарин и расцеловали. Но охота отмечать Новый год с тех пор пропала.

И всегда Новый год обходился без ёлки.

У Артоболевских она появлялась в рождественский сочельник, когда многие уже выносили ёлки на помойки.

Как-то во дворе мальчик-сосед стал хвастаться тем, как развешивал украшения и будет встречать праздник со взрослыми. Луке пришлось наврать, что и у него то же самое. Не хотелось объяснять, что ёлку они наряжают неделей позже.

Чёрт дёрнул этого мальчика показать на своё окно, где высоко и далеко угадывалось ядовито-заманчивое мерцание гирлянды: змеиное царство, запретное древо познания… В тот сизый зимний час почти в каждом окне мигали лукавые огни Новогодья.

– А где ваша? – спросил мальчик, переводя рукавицу на их окно, расположенное беззащитно близко, на втором этаже.

– Да вон же, – потерялся Лука.

– Где? Нет там ничего!

– Ты просто не видишь! Её ещё не зажгли.

– Что ты врёшь? Нет у вас ёлки! – мальчик даже залез на скамейку, чтобы лучше разглядеть.

В этот момент в смутном стеклянном сумраке мелькнул силуэт отца, который задёрнул штору, и – Лука знал и понял – зажёг свечу. Штора была жёлтой, и теперь от свечи окно окрасилось нежнейшим золотисто-розовым перемигиванием. Такого не было ни у кого!

– Видишь? – победно сказал Лука.

Эти звуки разрушили его сон. Он подскочил. Кто-то в темноте без перерыва дёргал ручку комнатной двери.

– Открывай! – крикливый голос Саши.

Открыть? Или позвать в окно на помощь? За окном стоял мрак.

Лука спрыгнул на пол и зажёг свет. Стрелка круглых деревянных часов показывала всего-то полвторого. Саша настырно ковырялся в замке, подбирая ключ. Замок лязгнул, он оказался внутри.

– Ты чё не открывал? – скользнул презрительным взглядом по худому телу, несвежим трусам, босым ногам. – Ты чё лыбишься? Смешно?

Лука понял, что и правда непроизвольно тонко усмехнулся, видя всю эту сцену как бы со стороны.

Саша схватил его за плечи и тряханул. Руки были шершаво-ледяные.

От Саши пахло чем-то крепким – опасный запах. Он глядел дико и непреклонно, сдвинув брови и поджав рот. Или под наркотой? Странные глаза…

– Ехай давай.

Он крутанул головой вбок, призывая куда-то за пределы жилища, и слабо хрустнул толстой шеей.

– Куда? – зачем-то уточнил Лука.

– В Москву твою! – Саша хлопнул по карману пятнистой куртки. – Одевайся!

Лука, которому и так не нравилось быть перед ним раздетым, стремительно натянул джинсы и футболку.

– И этот, как его, – Саша показал головой на свитер, накрывавший стул. – Всё бери!

Он угрожающе громыхнул связкой ключей. Увесистая, остроугольная, такой можно изувечить.

– Погоди, – Лука сделал шаг назад. – Ты же понимаешь… Я у батюшки в гостях. Ты его спросил?

Попытка отступления только раззадорила недруга.

– Ты батюшку не впутывай, как его. Это наше с тобой дело. Она моя, ясно? – Саша отвёл локоть и нанёс короткий удар Луке в грудину.

Лука качнулся назад и отступил снова.

Ему показалось, что он сейчас заплачет – не от боли, а от неожиданности.

– Ясно? – следующий удар, резче и сильнее, пришёлся на скрещённые в обороне руки. – Чё ты лезешь?

Лука молчал, взглядывая и сразу отводя глаза.

– Ты чё к ней лезешь?

– Стой, – Лука упёрся спиной в стену, держа неумелый блок и придумывая, как вернее защититься.

Одной рукой Саша поигрывал ключами, другой намечал новый удар, пыхтя.

– Слушай, – Лука продолжил тоном просителя, – давай честно. Идём спросим. А? Пусть она скажет, чья она!

Конечно, это была уловка. Добраться до Христины, до большого дома, поднять её, а может, и батюшку, и там избавиться от этого…

– Сходим? – Лука отлепился от стены.

– А идём! Ваще не вопрос! – Саша поднял губу и показал редкие зубы. – У нас свадьба скоро. Это моя баба. Знаешь, как она тебя называет?

– Как?

– Малявка, – сказал он, будто что-то особо обидное.

Лука промолчал, опасаясь удара, а сам подумал: «Баба? Разве Христина баба?»

– Она спит, конечно, – вырвалось у него.

– И чё? Не соскакивай, – у Саши опять округлились кулаки. – Моё дело… Моя жена, считай.

Он шумно дышал, ему нравилось предложение Луки, это было видно по глазам, заблестевшим кошачьим довольством.

– Идём, идём… – приговаривал он. – Идём, идём…

В чёрном небе ярко твердела луна со смутными разводами. Была тишина зимней ночи, лошади помалкивали. Овчарка сопроводила их бесшумной тенью. Едва они вступили в длинный пенал конюшни, Саша, словно оробев, шлёпнул Луку по затылку, вяло, школьно. Лука уже чувствовал новую тревогу, может быть, более острую, чем та, которую вызывал у него Саша. Как их встретит Христина? Разозлится, что разбудили? Что она скажет? А если и правда решит сейчас его судьбу?

Те метры тускло освещенного коридора с несколькими фантиками на грязном полу он будет вспоминать ещё много раз.

Они миновали дверь отца Демьяна со стёртой аппликацией иконки, и Лука чуть не постучал за спасением. Следующая дверь, за которой сегодня была трапеза…

Лука притормозил возле полок с книгами и журналами. Сколько ещё не прочитано! Саша продолжал идти, вырвавшись вперёд, но вдруг замер и как-то пригнулся.

То, что донеслось до Луки, в первое мгновенье показалось ему исходящим из зверинца. Кролик? Шиншилла?

Саша сделал хищное движение всем телом и чутко приник к Христининой двери. Лука подошёл на негнущихся ногах. Сомнений не было – звуки доносились оттуда: стоны, сдавленные, придушенные, почти нереальные, как порывы ветра.

Хрипловатые, и всё же более нежные, чем её голос.

– Христин? – Саша ударил костяшками.

Наступила тишина, такая же, как на дворе.

– Христин! – Саша постучал сильнее.

– Не надо, – пробормотал Лука, чувствуя невыносимое смущение.

– Христина! – позвал Саша громко. – Эй! Ей плохо, чё ли? – вопрос через плечо.

После Лука вспоминал этот вопрос и всё, что в нём звучало: растерянность, уже возникшее знание – и нежелание знать…

Саша звякнул связкой, выудил тонкий ключ с зазубринами, воткнул и повернул.

– А ну пошёл отсюда! – каркающий голос отца Демьяна раздался из мрака девичьей пещеры.

Проводник был упитанный, с усами.

– Сколько ехать? – спросил Лука, поднимаясь в вагон.

– Пять.

– Чего?

– Суток.

В вагоне было холодно. Луке досталась боковушка у туалета. Холод пришибал все запахи. Замёрзшая вода почти не спускалась, и проводник то и дело прибегал в туалет с грелкой, к которой была приделана металлическая трубка, – отогревать… С потолка в коридоре свисала серебристая канитель. Столы были завалены снедью и заставлены бутылками, многие встретили Новый год в пути и продолжали пир. Луке не хотелось ни о чём говорить, но, чтобы поесть, пришлось вступить в общение и выпить водки. Он объяснял, что денег и еды нет, так получилось, истратился, а билет взял приятель, повезло, кто-то сдал свой… И всё это было правдой, даже с матерящимся Сашей, отвёзшим на рассвете на станцию, расстались почти приятельски.

Лука питался дошираком, который разбавлял кипятком, и кусочничал: от кого что.

Вокруг болтали, смотрели кино с планшетов, играли в видеоигры и в обыкновенные карты. И хотя он был малословен, а может, и благодаря этому, попутчики заводили с ним беседы, начинали рассказывать о себе. Женщина с плачущим младенцем, когда тот засыпал, пыталась исповедаться за всю жизнь…

Лука старался подольше спать, и насильно топил себя в сон, едва начинал всплывать, или просто лежал, отвернувшись, дожидаясь, когда опять сморит. Он слышал, как разгадывают сканворд, ищут что-нибудь очевидное вроде полковника из «Горя от ума», хотел подсказать, но сдерживался.

Все сходили раньше Москвы: мужчина в чёрном, не скрывавший, что только освободился, шумливые вахтовики-строители, хихикавшие между собой молодожёны-туристы, которые из Владивостока поехали смотреть красноярские Столбы.

Люди жаловались на холод, рыдал младенец, проводник объяснял, что выдают мало угля. Женщина начала скандалить, спрашивая, как ей перепеленать ребёнка, и проводник заселил их в свою спалку, где потеплее.

По совету недавнего зэка Лука постелил тулуп поверх одеяла. Надел папаху на голову, подтянул свитер на пол-лица, так что шерстяное горлышко покрывало нос.

Разгоняясь, поезд стучал множеством железных копыт, по-конски всхрапывал.

Унылая степь сменилась зеленью лесного бора. За окном белели извилистые реки. Лука всё время думал о том, что оставил, и дивился на себя, что не возмущается, не злится. Может быть, из-за избытка волнений в момент самой яркой вспышки – перегорел? Отец Демьян правильно говорил: ей нужен другой. А Лука – слепой!

Опять обманут…

В первые минуты он, конечно, испытал шок и стыд. Значит, дурак. Так всю жизнь и будут обманывать.

По внутренней стороне окна ползли струйки, за ночь тулуп примёрз к стене, пришлось отдирать, оставляя на ней клочки шерсти. На следующую ночь всё повторилось.

Удивительно, он чувствовал не ревность, а почему-то жалость к отцу Демьяну. Жалел их всех: и Христину, и Сашу…

Лежал, закрыв глаза, перебирал лица, как чётки, и всем желал здравия.

Снега за окнами становилось больше, пошли здоровенные кедры… Байкал тянулся вдоль железной дороги, покрытый голубеющим льдом. Позади озера громоздились горы, высокие, с овчинно-белыми, косо сидевшими шапками.

В Сибири были большие города. Всякий раз, прежде чем пропустить народ, проводник обкалывал железные ступеньки ломом и подметал веником. Лука выходил, гулял по платформе вдоль вагона, подумывая уйти в город и раствориться в новом сюжете, и укрощал это желание.

После Новосибирска стало теплее, там нормально насыпали угля, но и воздух сделался более тёпел и влажен, небо окрасилось серым, стёкла потели всё обильнее, и тулуп пришлось запихнуть на самую верхнюю узкую полку.

Ближе к Москве Лука разжился рыбными расстегаями у бабушки, которая ехала проведать внуков на каникулах.

– Пустой, – меланхолично сказал проводник, оценивая отсутствие у него вещей.

Лука сошёл на перрон с мыслями о том, как будет упрашивать пропустить его в метро.

Он ждал чего угодно – крика, скандала, битья, объятий, слёз, – но ничего этого не было: они, стоя рядом в прихожей, просто смотрели потрясённо, во все глаза.

Из квартиры тянуло чем-то позабытым, но привычным.

– Здравствуйте, – хрипло сказал Лука, и сразу точно ждавшая его голоса мама прижалась к нему и, с силой нагнув, поцеловала в шею.

Отец коряво благословил и быстро перекрестился. Лука заметил, что у него слегка трясётся рука.

– Андрюш, это же чудо! И накануне…

– Чудо…

Они снова уставились на него и затрепетали, и Лука уловил исходящую от них жалобную слабость, словно он стал их старше и сильнее.

У них был такой вид, как будто он умер и вдруг явился, и они боятся лишних слов и движений, чтобы он не развеялся, как призрак.

В ноги ткнулась Чича. Лука подхватил её, вглядываясь в трёхцветную раздобревшую мордашку, она отвернулась и стала вырываться, может, из-за собачьего или лошадиного запаха. Он опустил кошку на пол, и она побежала по коридору.

– Тимоша! – закричала мама. – Иди скорее! Лука вернулся!

Открылась дверь: Лука увидел брата с непривычным лицом, вероятно, из-за очков, которых он раньше не носил.

– Привет, – спокойно сказал Тимоша, не двигаясь с места.

Родители изучали Луку, осматривали его со всех сторон, вздыхая. Папа схватился за пучок своих волос, освободил их и стал натягивать резинку на руку, щёлкая себя по коже.

Лука снял унты и остался в носках.

Мама начала что-то спрашивать, но тут же запечатала пальцем губы:

– Потом… Давай скорее в душ!

Всё было по-старому, те же трещины и бельевые верёвки, та же духота, круглое зеркало в мелкой пунктуации белых брызг… В стаканчике рядом с оранжевой новой, вероятно, Тимошиной щёткой стояла, отвернувшись, зелёная щётка Луки с засохшей щетиной.

Ступив на облупленное дно ванны, он вскинулся к верхнему углу и не нашёл той хмурой паутины, которая всегда там висела. Но ржавая труба была на месте.

Когда он вышел с полотенцем, обмотанным вокруг пояса, за прикрытой кухонной дверью звучал напористый шёпот.

– Да? – возмущался Тимоша. – После всего, да? После всего, что он устроил, да?

Лука вслушивался с огорчением и вдруг поймал себя на том, что улыбнулся: речь брата была смешной и суетливой, он старательно понижал голос, но при каждом «да?» срывался на тонкий визг.

Лука понял, что ужасно по нему соскучился.

– Ты разве не понимаешь? – шёпотом возразил папа. – То, что он вернулся, – это поступок.

– Это чудо… – с воодушевлением принялась за своё мама. – А она знала как будто, скажи?

Лука не понял, кто такая «она», но догадался, что вопрос обращён к папе и тот отвечает кивком.

Он пошёл по коридору, принюхиваясь к книгам на стеллажах, перемешанным и торчащим в той же беспорядочной гармонии.

В комнате привычное тоже было на месте, будто подёрнутое таинственной пеленой. Так бывало, когда после долгого отсутствия приезжаешь с дачи. Книги, иконы, компьютер… Только разбросанная одежда Тимоши вытеснила одежду Луки, чья застеленная кровать выглядела безжизненно аккуратно, как музейная.

Лука открыл шкаф, нашёл и надел штаны и футболку, чистые, глаженые, немного чужие.

С улицы раздался знакомый звон. Он приблизился к окну, и всё в нём вспыхнуло узнаванием: далёкая колокольня, гремящий и тенькающий трамвай с числом «43» на лбу…

Это было странно и хорошо – то, что он в комнате один, его не мучают расспросами, не ругают и вообще не трогают, быть может, боясь спугнуть.

Подоконник был привычно завален тетрадями и учебниками, среди которых взгляд выхватил пузырьки лекарств и пачки таблеток, откуда-то знакомые.

Лука не успел их опознать – из коридора донёсся скрип половиц, он догадался: мама, и открыл дверь.

– Вот, попей, я тебе шиповничка заварила. Чтоб не простыть… Как же ты добирался? Прилетел?

– На поезде.

– Господи, это сколько же? Что ж нам отец Демьян ничего не сказал? Хоть бы позвонили!

Он принял чашку и, обжигаясь, сделал глоток кислого напитка.

– Ты, наверно, голодный. Мы с Тимошей как раз в магазин собираемся, что-нибудь вкусненькое возьмём, чтоб завтра разговеться. А тебе сегодня можно… ты ж с дороги…

Лука прислушался к себе: хотя и мало ел в пути, голод сейчас заглушали нервы, и покачал головой:

– Я пока ничего не хочу.

– Может, вы с папой тогда ёлку нарядите? А то она голая стоит. Андрюш, ты не против?

– Не против, – ласково отозвался коридор.

Лука понял, что мама хочет оставить его с отцом наедине.

В кабинете отца пахло сыроватой святостью, наверное, потому что запах хвои соединился с запахами ладана и мира. Широкая рождественская ёлка отражалась в стекле сумрачного иконостаса, и казалось, что там, в глубине, продолжается лес. Она как обычно была воткнута внутрь перевёрнутого круглого столика и погружена ножкой в трёхлитровую банку. На диване ждала открытая коробка с украшениями.

Отец Андрей вытащил из ваты стеклянную рыбку с выпуклой чешуёй, повертел за голубую ленточку, нацепил на ветку и стал продвигать в колючую гущу. Лука подумал, что никогда не видел его наряжающим ёлку.

Их предок новомученик Антоний глядел с тюремного снимка неожиданно радостно, впервые так, и словно в нетерпении.

Лука сразу потянулся к той, которую водружал первым делом – восьмиконечной звезде.

Когда-то крёстная начертила и вырезала две половинки из картонки, а он помог их склеить и обтянуть серебряной фольгой. Фольга облезла, кое-где сквозил картон.

Под звездой был размякший от времени конус, который Лука с усилием надел на самую макушку, от чего сотряслась вся ёлка.

– А я помню, – отец Андрей прикрепил розовую шишку, – как ты на стул вставал…

Лука неуклюже улыбнулся и повесил бумажного ангела со свечкой-салфеткой, над которой желтели нитки, как язычок огонька. Папа, приоткрыв объятия, расправлял серебряную мишуру. Их локти столкнулись.

– Извини, – сказал Лука.

– Ты меня прости.

Они опять затихли и продолжили прицеплять игрушки.

Лука повесил синюю сосульку, отец – прозрачный шар с блёстками искусственного снега, Лука – рыжий вязаный мандарин, бабушка сама связала, отец – фарфоровый, расписанный цветными узорами колокольчик.

– Только не вешай низко, – посоветовал сын, – а то Чича собьёт…

Лука не знал, с чего начать, но хотя бы не ощущал того стыда, который когда-то на исповеди заставлял скрытничать и обманывать. Наоборот, хотелось полнее и откровеннее излить всё.

– Пап, – он держал перед собой багряный шар, заострявшийся книзу, и видел своё кривое, уменьшенное отражение. – Можно я расскажу?

Отец как будто не услышал.

– Папа! – сказал Лука настойчивее слово, от которого отвык.

– Не надо, – отец был полускрыт за ветвями, – потом, потом…

Лука стоял перед ёлкой, видя вместо неё большую мутную водоросль, размазывая слёзы по лицу, ощущая, как повисают на носу и на подбородке тяжёлые капли.

Отец обхватил его вздрагивающие плечи, вдавил лицом в себя, в свою байковую клетчатую рубашку.

Лука потянул сквозь хлюпающие ноздри родной дух, вспомнил, как жил среди чужаков, – и слёзы побежали со свежей силой.

Он мог бы сказать слишком многое, а значит, пока не мог сказать ничего. И всё же было и то, что само просилось на язык:

– А-анечка…

– Что-что? – не разобрал папа.

– Анечка. Све-свечница. Мне сказали, что ты с ней…

Он почувствовал, что добавлять не надо, отец каким-то образом понял всё.

– Лука, Лука… – мягкая ладонь прошлась по его голове, наглаживая волосы с темечка на лоб. – Ты поверь, нет дня, чтоб я не думал о том, что тогда случилось. Я видел, как её лукавый крутит. Она всё время обещала, что, если я её выгоню, покончит с собой. Возможно, я недостаточно сделал. Но ничего между нами не было, это точно, Лука. И ни с кем, никогда, видит Бог… Я же стою у престола и служу божественную…

Он, обрывая проповедь, снял очки, и на Луку уставились голубые туманные глаза.

– Но я виноват, – он глубоко вздохнул. – И не только в этом.

– Прости, что я кидал иконы, – признался Лука. – Прости, что я украл у бабушки деньги.

Отец вздохнул, возвращая очки на нос, и затеребил веточку, ощипывая иголку за иголкой.

– Лука, бабушка от нас ушла.

А вот и главный грех.

Он закрылся в туалете и, рассматривая кафельную стену, приказал себе успокоиться, но всё равно думал об одном: как же и когда это случилось – то, о чём не решился сейчас спросить папу.

Он отчего-то вспомнил бабушкин нервный тик, частое смаргиванье. Представить её с закрытыми навсегда глазами было невозможно. Изо рта рванулось длинное сипение. Лука высморкался в туалетную бумагу.

Вернулся с мамой Тимоша и тут же ушёл вынести мусор. Лука покинул туалет и выскользнул за братом на лестничную клетку.

Тот не сразу его заметил, увлечённый запихиванием пакетов, с грохотом улетавших в пропасть.

– Чего тебе?

– Тим…

Брат встряхивал рукой, очищая её от какой-то протёкшей жидкости.

– Как это случилось? – Лука смотрел на него сверху вниз от дверей квартиры.

– Чего?

– Бабушка.

Брат издал скорбное мычание.

– Почему мне не сообщили? – спросил Лука громче.

– Мы звонили отцу Демьяну, не дозвонились. Мама даже телеграмму отправила.

– Давно?

– Второго.

– Я ехал… – понял Лука и снова спросил: – Как это случилось?

Тимоша захлопнул ковш.

– Ты же знаешь, у неё давление. Во сне… В кровати твоей, – он говорил доверительно. – Я даже ничего не слышал.

– Как в моей?

– После пожара она жила с нами. Где ей было спать? Она очень за тебя переживала. Верила, что ты вернёшься. – Тимоша поднимался по ступенькам, и его слова гулко разносились в подъезде. – Просила, чтоб мы тебя простили. Всё с ней хорошо, – он как-то застенчиво улыбнулся, ступив на площадку.

– В смысле? – Лука уставился на его веснушки в безумной надежде.

– Ну как? – улыбка брата была светлая и блуждающая. – Она теперь с Господом. – Он заглянул Луке в лицо и, заметив там что-то, перестал улыбаться: – Ты что, больше не веришь?

На кухне всей семьёй поели гречневую кашу с чаем, в молчании ложки звучали перезвоном.

– Ты с нами пойдёшь? – проснулась папина бесцеремонность.

– Вот все удивятся! – не утерпел Тимоша.

И тут же Лука представил, как его будут обступать, щупать, расспрашивать и неизбежно стыдить, даже просто разглядывая. Впрочем, пускай. Может, он заслужил…

Когда пришло время собираться, Лука выбрал в шкафу белый кашемировый свитер – маловат, зато рождественский; Тимоша нарядился в белую рубашку и коричневый костюм; мама – в тёмно-синее платье и сказала со вздохом:

– Наверное, не надо в чёрном, – и вдруг полушёпотом попросила: – Ты мне всё расскажешь?

– Конечно.

– Я так по тебе скучала. Я не спала, молилась каждый день! – её слова посыпались частой дробью. – Ну как ты? Ты ведь жил на природе? Там хоть молоко парное было? – она пугающе заморгала.

Он остановил маму нежным касанием и сказал то же слово, что слышал от неё и папы:

– Потом…

– Мы ему звонили постоянно. Он говорил, тебе хорошо, ты на конях катаешься, – она как будто оправдывалась, и, внезапно уловив в её голосе нотки отчаяния, Лука прильнул к ней и прижал к себе.

Он всё ещё не обмолвился с ней о бабушке ни единым словом, но вложил всю боль сочувствия в это объятие.

Спустились вниз, где за рулём «тойоты» сидела хрупкая железная Надя, которая держалась как ни в чём не бывало, словно он и не пропадал.

Лука сказал: «Привет, Надя!» – и её ледяное и колкое, сквозь зубы, без гласных «Првт» тотчас напомнило ему, какой она неприятный человек.

А бабушку не вернёшь. Где её похоронили? Надо спросить у Тимоши, но, конечно, не в машине, когда рядом мама.

Они проскочили обычным маршрутом вдоль Кремля и въехали в тесный по-зимнему переулок, где всё было на месте – старинные здания, туманное марево дома Пашкова, зелёный, присыпанный снегом купол. Во дворе, на утоптанном снегу машину поджидала группка прихожанок, из которой фары выхватили старушку-звонаря Лидию Евгеньевну, как обычно в сером. Лука вылез последним, чуть медля, надеясь, что общее внимание заберёт отец, и пытаясь стать незаметным позади Тимоши. «А где же наш Лука?» – чей-то требовательный голос подхватили другие голоса. Значит, они уже знали, что он вернулся. Он сделал шаг, и его окружила женская стайка: «Наконец-то!», «Слава Богу!», «Какой нам всем подарок!». Его хвалили и поздравляли, старались коснуться, но никто не стыдил – и он сумел почти моментально освоиться, отвечая налево-направо: «Спасибо, спасибо, спасибо».

Народу в храме было ещё немного. Повсюду над иконами нависали зелёные, с проседью брови – еловые ветви с вкраплениями белых цветов. Лука, не отставая, прошёл за братом в алтарь. Если раньше после всенощной Артоболевские отдыхали в сторожке перед литургией, последние годы папа соединял все службы в одну, многочасовую.

Войдя в алтарь, Лука отбил три земных поклона, косясь на Тимошу, совершавшего то же самое.

– Это ты или не ты? – подступил пономарь Степан и в неясном восторге мягко боднул Луку лбом в лоб.

Следующим был их дьякон Евгений, он заглянул Луке в глаза долгим взором, серьёзным и сострадающим, вздохнул и отошёл.

Тимоша сложил белый стихарь, серебристым крестом наружу, Лука сделал это же.

– Благослови, владыка! – повторил он за братом, однако длань отца легла не на ткань, а на его темя.

Длань подрагивала, как и отцовский голос, и Лука чувствовал, что стихарь, который он держит, наливается тоскливой тяжестью.

– Не надо пока… Постой с народом…

Лука в неловкости покинул алтарь и встал неподалёку от солеи, на которой расположился хор. Маленькая востроносая регентша помахала ему нотной тетрадью. Он слышал, как зазывно гудит колокол, хлопает дверь и растёт благочестивый шум, ощущал спиной людскую плотность, не оборачивался и почти не шевелился.

– Не пойму, Лука, что ли? – раздалось справа.

Старуха с выпученными сияющими глазами и кроличьими зубами. Крупная розовая брошь-сердце.

– Отмолили!

Её восклицание привлекло других, подошёл, потряс руку старый писатель Иван Антонович в бежевом костюме-тройке. Лука поневоле заозирался и заметил, как с левого фланга смотрит на него девушка Варя, подросшая, но как прежде нежная.

В это время сквозь открытые врата стало видно, что отец закадил вокруг престола, и Лука, останавливая всех, поднял палец:

– Началось…

Если пасхальная служба была ликующей и бурной, как прорыв талых вод, служба Рождества казалась плавным снегопадом.

И даже счастливое завывание хора «С нами Бог!» напоминало короткий метельный вихрь, а следом вновь потянулись мягкие мелодии, под которые Луке представлялись белые степи и чахлые перелески.

Смерть бабушки отменила всё, что волновало его до этого.

Где её отпевали? Наверняка здесь. Папа и отпел. В таком же, как положено при прощании, белом облачении.

Бабушка редко здесь бывала, а когда случалось, сидела, прячась в закутке, за свечным ящиком. Даже в святые моменты. Ей было тяжело выстаивать. Папа по-доброму подтрунивал: «Наталья Фёдоровна, вы как католичка. Это у католиков на службе сидят». Она даже приносила с собой сложенные газеты, которые почитывала украдкой.

Сейчас Лука мучительно мечтал и просил всей душой – верить, уверовать, сблизиться с Богом, чтобы Бог ему открылся, чтобы бабушка была, продолжала своё существование, чтобы не было смерти.

Протяжные песнопения начали казаться Луке погребальными. Всё, всё сопереживало ему как родное и чудесное – еловые лапы на иконостасе, серебряный крест на спине отца, сладкий дым, тёплые волны от потрескивающих свечей, слаженное пение хора, которому подпевали неумело и невпопад и в алтаре, и среди народа:

И неважно, что на клиросе было наклеено: «Подпевать хору не благословляется»; в такой праздник – можно и нужно. Лука подпевал тоже, то негромко вслух, то про себя, сложным словам, которые легко выпрыгивали из груди, и чудилось, что все вокруг участвуют в том, о чём поют, что в две тысячи пятнадцатый раз рождается прямо тут, из этого пения, тепла, пепла. Вначале всего было, плыло, пелось всё это, всегда, сколько он себя помнил, звучали эти и другие слова, уже неотделимые от его естества и сейчас протекавшие вместе с его мыслями, постепенно накрывая их и топя. Пение, в котором звучала великая надежда.

Смешное слово ничуть не смущало.

Он стоял с приятно ноющими ногами среди света, дыма и духоты. В затылок дышали, квохтали, шептали и подпевали знакомые и незнакомые.

Лука оглянулся и увидел множество белых платочков.

Семья.

В ночи он брёл через двор в трапезную на разговение и поравнялся с фигуркой Нади.

– С Рождеством Христовым!

– И тебя! – звонко отозвалась она, вдруг остановившись, как бы чего-то ожидая.

Он смотрел на неё сквозь акварельную синеву темноты, разбавляемой фонарями. Маленькая, гордая, в белой шубейке.

– С Рождеством! – повторил Лука, подался к ней и стремглав расцеловал её жёсткое личико.

Она приняла все его поцелуи и засмеялась, и её смешок впервые не показался ему противным.

Это был Рождественский вечер, когда родные оставили его дома, за что он был им благодарен, и опять уехали в храм.

Лука налил полную чашку горячего шиповника, добавил туда мёда, включил компьютер, потом – проигрыватель, вытащил и поставил пластинку, которую никогда не слушал.

Он бил одним пальцем по клавишам, мерно и твёрдо. Возле мышки лежала помятая забайкальская тетрадка.

Луке было что рассказать, и ему ничуть не мешал молодой и отчаянный голос рядом: