Многие истории начинаются с пробуждения. Дисра Сенкови находился в анабиозе уже несколько десятилетий.

За время его сна на Земле, казалось, прошла целая жизнь, тогда как вокруг его безразличного тела промелькнула лишь малая её часть — время, сжатое градиентом относительности из-за близости к скорости света. Для него же времени не существовало вовсе; была лишь пустота криокамеры. В те времена люди умели их создавать.

Сенкови сам выбрал способ пробуждения. Некоторые из его коллег — те, кого он считал менее творческими, — предпочитали загружать важную информацию о миссии, новости с Земли и данные с корабля, чтобы выходить из анабиоза с полной головой, готовыми немедленно занять свои места и опередить события. Это казалось абсурдным, учитывая, что предстоящая работа займёт десятилетия. Сенкови всегда был невысокого мнения о большинстве своих коллег.

Вместо этого, парадоксальным образом, он пробудил себя сном.

Он парил в тёплой, чистой воде Кораллового моря, которого уже не существовало в таком первозданном виде с тех пор, как он родился. Солнечный свет пробивался сквозь толщу воды, рассыпаясь сапфировыми бликами. Под ним простиралась его лучшая реконструкция исчезнувшего Большого Барьерного рифа, раскинувшегося многоцветным великолепием — красным, фиолетовым, зелёным, насколько хватало глаз, словно инопланетный город. Жизнь бурлила вокруг этого кораллового мегаполиса в водовороте движения: плавала, стремительно носилась, дрейфовала, ползала. Он медленно повернулся, бросая снизу благожелательный, почти божественный взгляд на своё творение, наполовину во сне, наполовину осознавая радость от содеянного, но не испытывая боли от понимания, что оригинал давно исчез.

Наконец, один из его особенных друзей подал знак, высунувшись из расщелины в скалах своим податливым телом и осторожно приближаясь к нему. Глаза, похожие и непохожие на его собственные, смотрели на него с подобием мудрости, которую природа обычно дарует лишь совам. Это существо — определить пол осьминога на таком расстоянии было нелёгкой задачей — протянуло к нему щупальце, словно Адам к своему Творцу, и он медленно вытянул руку, чтобы принять это прикосновение.

Это был хороший сон. Он запрограммировал его сам, создав сложную последовательность ментальной стимуляции, которая использовала его конкретные воспоминания и сплетала их во что-то новое. Сон всё ещё ощущался сном, нереальным, но именно этого он и добивался, так что всё прошло удачно. Ему также пришлось взломать бортовые компьютеры с немалой изобретательностью, чтобы это произошло, учитывая, что встречи с морской фауной не были предусмотрены в качестве опции при выборе последовательности пробуждения. Самым сложным было не внедрить нейрологическую последовательность в базу данных корабля, а стереть все следы своего вмешательства. К тому времени он уже несколько раз проникал в системы управления, и никто этого не заметил. Сенкови пришёл к выводу, что инициатива Терраформирования на Земле была катастрофически беспечна в вопросах цифровой безопасности, пожал плечами и продолжил свои шалости. Что, в конце концов, могло случиться?

В процессе своих путешествий по виртуальной архитектуре протоколов миссии Дисра Сенкови также наткнулся на профиль и отчёт об оценке самого себя. Хотя высокий уровень технических знаний был обязателен для всех членов экипажа, его заинтересовали результаты психологического тестирования. Для многолетней миссии, подобной этой, существовало два основных аспекта, тянувших в противоположные стороны. Первый касался того, насколько хорошо член экипажа справляется с длительной работой в изоляции и как переносит отрыв от огромной массы человечества и хода человеческой истории. В этом он преуспел. Второй касался работы в тесном контакте с другими людьми, от которых невозможно было сбежать, и он был огорчён, увидев, насколько близок к провалу именно по этой причине. Сенкови считал себя общительным и дружелюбным человеком. С девяти лет он занимался созданием виртуальных интеллектов, с которыми мог разговаривать, и разве он — больше, чем кто-либо другой в экипаже, — не окружал себя домашними животными? Что могло быть лучшим показателем тёплой и любящей человеческой натуры? У него было девятнадцать аквариумов, три из которых были достаточно большими, чтобы в них можно было плавать. Многие из этих водных обитателей были для него как близкие друзья. Как кто-то мог подумать, что он асоциален, не говоря уже о столь несправедливых и обидных комментариях?

Конечно, он говорил это с иронией. Они имели в виду друзей-людей, а это никогда не было его сильной стороной. Тем не менее, у него было несколько друзей, и он прекрасно работал в среде, ориентированной на выполнение задач, где все были сосредоточены на общей цели. Что касается отдыха и развлечений, ну, если он и не был душой компании, то, по крайней мере, не наступал никому на пятки. И, по его скромному мнению, не было ни одного человека на Земле, который любил бы шутки больше, чем он; просто никто другой не находил его смешным.

В общем, его социальная неприметность вполне сочеталась с неоспоримой компетентностью, что обеспечило ему место в команде, а затем, благодаря сочетанию оценок и компьютерных алгоритмов, он был назначен руководителем группы терраформирования, занимая вторую позицию после Главнокомандующего Потому что, если в команде есть слегка эксцентричный гений, лучше, чтобы он был штурманом, а не гребцом. Это было прямое замечание психолога, рекомендовавшего повышение, и Сенкови, получив доступ к этому файлу, оценил кажущийся комплимент.

Но сейчас ему нужно было вернуться в сознание. В этом нереальном океане он напрягся, но щупальце так и не коснулось его пальца, а все его питомцы давно умерли на Земле, находящейся более чем в тридцати световых годах отсюда.

Дисра Сенкови открыл глаза, осознавая, что блаженная улыбка перекочевала из сна и всё ещё играла на его лице. Он чувствовал себя отдохнувшим и готовым начать день. Быстрая проверка систем корабля подтвердила: они прибыли. Долгое и холодное путешествие завершилось, торможение окончено. Он сел, потягиваясь (больше ради самой позы, чем из-за реальной необходимости, но он привык делать привычные вещи просто потому, что люди их делают, чтобы не пугать окружающих). Он не был один в своей каюте, и вокруг не было суеты пробуждающейся команды. Вместо этого за его действиями наблюдал лишь один человек: Юсуф Балтиэль, Главнокомандующий.

— Босс, — сказал Сенкови. Отсутствие контекста, объясняющего, почему Балтиэль наблюдает за тем, как он просыпается, было смущающим. Сенкови любил понимать причинно-следственные связи и обычно был достаточно умён, чтобы избегать сюрпризов. Он снова запросил информацию о корабле и обнаружил огромный объём данных, заблокированный, недоступный никому, кроме самого Балтиэля. Это не сулило ничего хорошего.

— Мне нужно второе мнение, — сказал Балтиэль.

— Давайте угадаю: планеты там нет? — Это была шутка, связанная с самыми первыми экзозондами. Иногда данные показывали наличие планеты, похожей на Землю, но оказывалось, что это результат целого комплекса других факторов, создающих ложное впечатление. Конечно, зонд действительно был отправлен сюда, он разогнался до скорости, недостижимой для пилотируемого корабля, подтвердил наличие планеты, пригодной для терраформирования, и передал данные. Они же не стали бы отправлять пилотируемую миссию просто так, верно? Сенкови очень не хотелось поворачивать назад и возвращаться домой.

— Там есть планета, — только сейчас Сенкови заметил странное напряжение в поведении Балтиэля, человека, обычно полностью контролирующего себя. Он буквально дрожал, как натянутая струна. — Там есть планета, — повторил он. — Но есть проблема. Я пока держу это в секрете, но она слишком серьёзна, чтобы я мог принимать решение единолично. Мне нужно, чтобы ты увидел.

Из-за информационного блока — который Сенкови считал детским способом решения проблем — им пришлось идти пешком до Главного Командного поста, чтобы увидеть то, что так сильно беспокоило Балтиэля. Все остальные спокойно находились в анабиозе. Так кого же, тогда, должна была предотвратить эта секретность и конспирация? Сенкови постоянно задавал системе вопросы, пытаясь выяснить, что ему можно знать, а что нет, потому что компьютер не мог сообщить ему о запретной информации, пока он не натыкался на неё, после чего система просто замолкала. Сам факт ходьбы из одного места в другое, по мнению Сенкови, давно должен был быть упразднён в будущем, и его ноги с трудом справлялись с центробежной гравитацией, из-за чего он, прихрамывая, следовал за быстрой походкой Балтиэля по краю ангара. Балтиэль, к его неудобству, заблокировал передачу данных на Землю, несмотря на то, что любому срочному сигналу о помощи, который Сенкови мог бы отправить, потребовалось бы тридцать лет и несколько месяцев, чтобы дойти. Конечно, он не смог бы удержать разъярённого Балтиэля даже на такое короткое время, а тем более вовсе.

— Просто скажите мне, босс, — пожаловался он, обращаясь к спине мужчины.

Балтиэль остановился и повернулся. На его лице было выражение, которое заставило Сенкови вздрогнуть. Он нашёл Бога, — мгновенно подумал Сенкови, что было очень плохо, особенно учитывая последние новости с Земли. Он бегло просматривал обновления во время ходьбы — все они были десятилетиями устаревшими, но, судя по всему, на Земле недавно произошли серьёзные проблемы, связанные с терроризмом против науки и всем, что с этим связано. Рад, что ты в космосе, чувак.

— Мне нужно, чтобы ты увидел, — это было не просто тайна ради тайны. Балтиэль, казалось, собрался с силами, чтобы сделать важное заявление, но не смог.

После ещё сотни упругих шагов они прибыли в Центр Командования, где на больших экранах отображались данные о звезде и планетах, а также визуальное представление системы, к которой они наконец добрались, известной как Tess 834, в честь спутника, который много лет назад, находясь на околоземной орбите, впервые обнаружил её в звёздном небе.

Сенкови начал с самого важного, убедившись, что звезда не собирается превратиться в сверхновую, и проверив наличие серьёзных аномалий или отсутствующих объектов среди планет Tess 834b, c и d — трёх колоссальных газовых гигантов, занимавших центральное место в виртуальной модели системы и получивших первые буквы в своём обозначении, поскольку именно их большая масса позволила обнаружить их первыми с помощью земных приборов. Два из них были почти такого же размера, как Юпитер, а один — значительно больше. Отличный метеоритный щит для наших внутренних миров, — подумал он. Планеты E и F находились дальше, это были ледяные монстры, прокладывающие одинокие пути в тех областях, где звезда системы была лишь одной из многих.

Внутренних планет было три: одна из них, казалось, буквально пролетала сквозь верхние слои атмосферы звезды, а две другие были близкими соседями в широкой обитаемой зоне, но такими разными, как только могут быть братья и сёстры. Сенкови загрузил больше данных, всё ещё пытаясь найти проблему. Самая дальняя из пары, Tess 834g, была немного меньше Земли, с ледяной поверхностью, отражающей свет через тонкую атмосферу, лишённую парниковых газов. Любая тепловая энергия, достигающая её, просто отражалась обратно и терялась в космосе; даже если она и находится в золотой зоне, любой светловолосый посетитель обнаружит, что его каша несъедобно заморожена, за исключением летнего периода вокруг экватора. Другая, их цель — Tess 834h, — была теплее Земли, немного больше, с влажной и удерживающей тепло атмосферой, жадно поглощающей всё, что излучает звезда. У неё был спутник, достаточно большой, чтобы его гравитация вызывала приливы и стабилизировала ось вращения, а первые сканирования показали наличие большинства элементов, необходимых для жизни человека. В целом, это было бы хорошим местом для заселения людьми, если бы им позволили терраформерам поработать над ней. Они могли бы создать работающую экосистему с минимальными усилиями, и тогда, возможно, люди могли бы приехать и жить там. Или же появится эта сумасшедшая леди Керн и совершит немыслимые вещи во имя науки.

Многие члены команды терраформирования были разочарованы своим великим лидером и вдохновителем, Авраной Керн, потому что её приоритеты, казалось, не соответствовали заявленной миссии, тогда как Сенкови был разочарован ею, потому что она занималась всеми теми интересными вещами, которые он сам хотел бы делать.

— Всё это выглядит… хорошо, — сказал он, — кроме того, что всё кажется слишком хорошо, если уж на то пошло. Содержание кислорода на Tess 834h, в частности, было выше, чем он ожидал. — Ах… что же я…?

— Это было одно из поздних исследований, — сказал Балтиэль, не поворачиваясь. — К тому времени они были очень сосредоточены. Они уже перестали искать что-то ещё, что-то необычное, неординарное. То, что действительно важно. Он не сказал этого прямо, но Сенкови уловил мысль, скрытую в словах другого человека.

Корабль провёл собственное исследование, приближаясь к системе Тесс 834; его приборы были намного совершеннее, чем у старых внешних зондов, и создали детальную картину предстоящей задачи по терраформированию. Сам корабль не удивился этим данным, не посчитал, что совершает какое-то открытие. Как и внешний зонд, он мог видеть только то, что искал. Сенкови испытывал схожие трудности. Он даже вызвал на экран лучшее визуальное изображение планеты, сделанное кораблём, когда тот проносился мимо, направляясь к красно-оранжевому солнцу. Одиночный коричневый суперконтинент, огромное море тёмно-синего цвета, спиральные облака. Честно говоря, это выглядит как идеальная территория для терраформирования…

Но Балтиэль молчал, и в конце концов все звуки в комнате, каждый шорох и скрип, утонули в бездонной тишине, пока он ждал, когда Сенкови перевернёт данные, как оптическую иллюзию, чтобы увидеть другую сторону истории. И в конце концов Сенкови перестал смотреть на показания, как это делал внешний зонд, и начал читать их, как человек, и он тоже затих и замолчал.

Они оказались дальше от Земли, чем когда-либо до этого были люди, проделали путь, длившийся целое поколение, оставив позади планету, раздираемую политическим хаосом, чтобы подарить этой далёкой пустынной планете жизнь. Но они опоздали. Жизнь уже была там.

Корабль для терраформирования был назван Эгейским морем, и все, кроме Сенкови и Балтиэля, считали, что это просто ещё одно имя из длинного электронного списка, который какой-то компьютер использовал для присвоения кораблям безобидных прозвищ. Сенкови, оказавшись в удачном положении, взломал уязвимый участок системы и изменил название Маратха на Эгейское море, потому что ему так больше нравилось, но не стоило делать это достоянием общественности, особенно учитывая, что у всех на уме было столько других вещей.

На борту Эгейского моря было тринадцать человек, и все они сейчас были в сознании. Компьютерная система корабля была загружена работой: одиннадцать мужчин и женщин пытались разобраться, что происходит. Сенкови предпочитал либо просто опубликовать информацию, либо вообще не говорить об этом, но Балтиэль был прирождённым шоуменом и, кроме того, собирался предложить довольно радикальное отклонение от их миссии. Сенкови, будучи предупреждённым, уже работал над своими собственными альтернативными предложениями, потому что он приехал сюда не просто так и не любил, когда люди вмешивались в его планы, даже если эти планы были разработаны десятилетия назад.

До того, как они разбудили остальных, Сенкови и Балтиэль были заняты. Эгейское море находилось на стабильной орбите вокруг планеты Тесс 834h, хотя доступ к экранам, которые обычно предоставляли вид на мир внизу, был заблокирован. Два ранних подъёмника изготовили дистанционный разведывательный аппарат для выполнения специальной миссии. Честно говоря, самой сложной частью было тщательное обеззараживание устройства. Существовали земные микробы, способные выжить в вакууме и при нагревании во время входа в атмосферу, и за столетие космической индустрии был создан странный новый микромир, в котором бактерии и грибки эволюционировали, чтобы выжить. Обычно это не было проблемой для терраформеров, чья задача, в конце концов, заключалась в заселении новых планет как можно большим количеством новой жизни. Балтиэль не хотел рисковать. Там был живой мир, и последнее, чего он хотел, — это спровоцировать микробную катастрофу.

Поэтому они напечатали это устройство, собрали его с нуля в стерильных условиях, покрыли пеной, а затем выпустили в космос. Его резиновая броня постепенно сгорала, пока не остался только чистый дистанционный аппарат, не тронутый человеческими руками.

Затем они отправили зонд в атмосферу планеты, чтобы осмотреться. Воображение Сенкови было наполнено образами водорослевых прудов, бактериальных матов, строматолитов. История жизни на Земле — это долгий период существования примитивных одноклеточных организмов, одиночных или сбившихся во временные, неорганизованные колонии. Сложная жизнь — это лишь недавняя пена на поверхности огромного первичного океана, где прокариоты питались, делились и умирали. Именно этого они ожидали увидеть: скопление недифференцированной жизни, прилипшей к берегам этого огромного континента.

Затем зонд опустился достаточно низко, чтобы начать запись изображений, и они смотрели, смотрели, пересматривая свои представления, бросая взгляды друг на друга.

Сенкови обдумывал последствия этого открытия для своей работы; Балтиэль замер, словно человек, которому суждено было совершить нечто важное.

Они поместили зонд на собственную орбиту и приказали кораблю разбудить остальных, и вот они все собрались вместе, чтобы Балтиэль мог отдёрнуть занавес и показать им чудо.

— Вы, вероятно, задаётесь вопросом, не сошёл ли я с ума, — обратился он к ним. На самом деле он отслеживал все запросы, которые они делали к системам корабля, используя доступ Верховного командования, чтобы подслушивать разговоры, проходящие между их имплантами. Некоторые из них действительно считали, что он пережил какой-то срыв в результате процесса криосна, хотя это, казалось бы, невозможно с современными устройствами. Другие получали новости с Земли, просеивали все сигналы, которые преследовали Эгейское море, и приходили к неприятному выводу, что Земля — в том виде, в каком она была тридцать один год назад, — находится в состоянии войны, хотя и не объявленной. Собирался ли Балтиэль встать на чью-либо сторону? Собирался ли он обвинить кого-то из них в том, что они являются антинаучными предателями? Конфликт, назревавший на родине — конфликт, который тлел ещё задолго до этого, — был шире, чем просто противостояние науки и консерватизма, но, поскольку они все были учёными, их взгляды на него были, естественно, искажены.

Несколько человек пытались обойти его запрет, либо чтобы получить больше информации, либо, в случае доктора Эрмы Ланте, чтобы отправить отчёт домой. Сенкови, теперь добровольный соучастник Балтиэля, смог сорвать все их попытки по тем же причинам, по которым браконьеры становятся лучшими егерями. И чего Ланте надеялась достичь, отправив отчёт домой, на таком расстоянии, оставалось только догадываться. Они были своим собственным маленьким государством с тринадцатью гражданами, отчуждёнными от человеческого прогресса, застрявшими на необитаемом острове в море размером со Вселенную.

— Просто посмотрите, — сказал Балтиэль, собрав всех в одном из конференц-залов исследовательского центра Эгейского моря и вызвав на экран выбранные им фрагменты из отчёта дистанционного зонда.

С неба, затянутого облаками с полосатыми узорами, открывался огромный красно-коричневый ландшафт, пересечённый несколькими горными хребтами, напоминающими полузасыпанные позвонки, скрепляющие этот суперконтинент. Это было жаркое, сухое сердце тропических широт, и зонд уверенно двигался над пустыней, сравнимой по размеру с Азией. На таком расстоянии, без увеличения, она казалась почти безликой. Однако по мере контролируемого снижения зонда точка обзора менялась. Данные о высоте, температуре и другие показатели мелькали в постоянно меняющихся сносках.

На мгновение это могло быть старым Марсом, если бы не отсутствие кратеров. Мир был пустыней: ужасающей и непригодной для жизни. Идеальным местом для человечества, чтобы построить новый Эдем.

Зонд опускался всё ниже, приближаясь к северу и востоку этой планеты. Впереди виднелась тёмная полоса, где начиналась ночь, и запись успевала за ней. Вид менялся, увеличивался, слегка дёргался вправо — это была постобработка Балтиэля, немного неуклюжая, потому что он был мечтателем, а не обязательно художником. В пустыне были озёра, но из чего они состоят, было неясно. Они бросались в глаза на фоне однообразной коричневой поверхности, жёлтые, железисто-красные, голубо-зелёные, как соединения меди, часто концентрические кольца одного маловероятного, вызывающего подозрения цвета, заключённые в другой, а затем и в ещё один. Они напоминали отходы с какого-то завода, который вот-вот закроют экологические организации, а их берега были покрыты сверкающими кристаллами. Вид был прекрасен, но одновременно являлся символом чего-то, враждебного человеческой жизни. На дисплее отображалась температура шестьдесят один градус Цельсия.

Зонд продолжал снижаться. Не было слышно никаких звуков, и, на самом деле, единственными звуками были бы ветер, шелест песка и рёв воздухозаборников машины, которая изо всех сил пыталась не перегреться. Кто-то рисовал узоры на песке вокруг озёр, а также в самой воде, которая, судя по всему, была ядовитой. Там были сложные радиальные узоры, похожие на тёмные снежинки, которые ветвились и ветвились, переплетаясь друг с другом. Балтиэль считал, что это, вероятно, колонии бактерий; Сенкови утверждал, что это могут быть и неорганические образования. Но это были самые неинтересные из изображений, которые он хотел показать экипажу; в конце концов, он был шоуменом.

Тем не менее, он предположил, что его аудитория, возможно, начинает проявлять нетерпение, учитывая, что они уже почти тридцать минут рассматривали инопланетную пустыню. Вид с камеры дистанционного управления снова изменился, теперь он был направлен на зубчатые вершины одной из горных цепей. Камера увеличивала изображение, приближала его, пока на фоне этой красной скалы не появилась точка, движущаяся по её поверхности. Даже при максимальных усилиях, которые могла предоставить камера, было трудно понять, на что они смотрят. Что-то бледное мелькнуло в воздухе, и человеческий глаз пытался интерпретировать это как птицу или механизм. Камера стремительно приближалась, преследуя этот объект. Теперь он напоминал тонкий пластиковый пакет, подхваченный ветром, то поднимающийся, то опускающийся.

Там, где пустыня переходила в горы, дули сильные ветры, которые, в конце концов, хозяйничали в этом месте. Теперь эти возвышающиеся каменные плато стали препятствовать им. Камера зафиксировала порывы ветра, поднимающие облака красно-коричневой пыли, песчаные вихри, а также сложную систему восходящих потоков воздуха, поднимающих в верхние слои атмосферы мелкие частицы.

Камера потеряла объект, похожий на пластиковый пакет, но он вскоре снова появился в поле зрения, гораздо ближе. Камера поднималась выше, теперь она находилась над вершинами гор, глядя вниз. Этот объект — несомненно, живое существо — медленно двигался вдоль линии гор.

— Мы считаем, что его размер превышает десять метров, — прозвучал голос Балтиэля, поскольку камера не давала чёткого представления о масштабе.

Это напоминало медузу, существо, состоящее из невероятно тонких слоёв, имеющее радиальную структуру, которое, подхваченное ветром, тянуло за собой едва заметные нити, мерцавшие на солнце. Балтиэль, наблюдавший за ним в течение долгого времени, отметил, что это не просто воздушный мусор, беспомощно подвластный стихиям. Внутри него существовала какая-то структура, которая постоянно изменяла его форму и размеры, как будто команда моряков меняла паруса. В аудитории царило мнение, что, возможно, Балтиэль видит то, что хочет видеть, но все видели гигантского летающего кишечнополостного. Все видели инопланетное существо. Независимо от того, что они думали об индивидуальных выводах Балтиэля, настроение аудитории навсегда изменилось, и они сами изменились.

Они были первыми людьми, увидевшими нечто, эволюционировавшее на другой планете и не имевшее ничего общего с Землёй.

— Это всего лишь начало, — сказал Балтиэль и перешёл к следующему фрагменту своей программы, посвящённой внеземным мирам.

Это был один из его любимых фрагментов, поражавший своей художественной ценностью. Дрон плавно двигался по ночному небу, а внизу простиралась безжизненная, гористая, но плоская местность — это была пустыня, умеренный горный массив, плато примерно такого же размера (и, как ни странно, формы), как штат Техас. Луна планеты представляла собой тонкий серп на небе. Камеры дрона изо всех сил пытались усилить свет. Поверхность внизу имела странную текстуру, покрытую скрученными клубками, похожими на сжатые кулаки, каждый из которых располагался в пустом пространстве, вдали от своих соседей.

Случайное совпадение было поразительным: дрон (под управлением Балтиэля) ещё пытался понять, что он видит, когда на краю мира взошло солнце и озарило всё своим красным светом. По мере того, как день сменял ночь над плато, кулаки начали разжиматься спиралью, выпуская пять разветвлённых отростков, внутренние поверхности которых были тёмными, как водоёмы — не зелёные, как хлорофилл, и не какого-либо другого цвета; они больше напоминали солнечные панели, чем растения, и, тем не менее, казалось, что они поглощали солнечный свет в процессе, аналогичном фотосинтезу. Но для чего? Их мир был ограничен вершиной плато, которую они покрывали. Или, возможно, эта неподвижная форма была лишь взрослой особью, а их личинки переносились ветром, чтобы быть пойманными и съеденными огромными медузами… Возможно, возможно, и в этом случае лучшие предположения Балтиэля или кого-либо из них были лишь попыткой разобраться в буре неизвестного.

Затем дрон переместился над морем, но это была среда, к которой он был плохо приспособлен, и вода была почти полностью непрозрачной. Однако что-то огромное и круглое, похожее на бледную тень, находилось прямо под поверхностью. Не сумев разглядеть больше, дрон продолжил свой полёт. Теперь они увидели маленькие бугорки, покачивающиеся на волнах — маленькие означало больше, чем человеческий рост, но тёмное море было настолько огромным, что всё казалось крошечным в сравнении с ним. Они были полупрозрачными, с прожилками. Балтиэль предположил, что это были незрелые небесные медузы. Возможно, возможно. Он также показал им полюса — там не было земли и льда, а вместо этого находилась странная саргассовая масса из стеблей, колец и цветов, простиравшаяся на сотни квадратных километров. Всё было организовано в узлы и лучи, образуя причудливый мозаичный узор при взгляде сверху. Эта масса казалась живой, но одновременно и безжизненной, и при этом постоянно ощущалось движение из-под неё.

К этому моменту никто не задавал вопросов компьютеру и не пытался обойти установленные ограничения. Он завладел их вниманием, и кто может их винить? И, тем не менее, он оставил самое интересное напоследок.

Эта последняя последовательность показывала место, где море встречается с землёй, защищённое от выжженного центра горами, которые разбивают влажный воздух и выжимают из него всю воду, которую он может предложить. Здесь они находились в высоких широтах, всё ещё жарких по земным меркам, но ощущалось лёгкое прохладное дыхание по сравнению с тропическим пеклом. Камера дрона показывала плоский ландшафт с лужами, ручьями и грязью — солончаков, насколько хватало обзора.

Везде была жизнь, раскрывающая лепестки или листья или какие-то другие инопланетные органы, чтобы поглотить солнечный свет, уходящая корнями в землю, чтобы извлечь из неё минералы, принесённые морем. Или, возможно, делающая что-то другое, какой-то инопланетный процесс, не имеющий аналогов на Земле. Всё было низким и приземлённым; биология этого мира не создала ничего, что могло бы поддерживать высокое дерево. Всё было чёрным, с переливающимися оттенками сине-зелёного или ржаво-красного. Дрон опустился ниже, объективы искали движение. Что-то мелькнуло между ним и землёй, что-то крылатое, определённо не медуза, бледное и быстрое, двигающееся совсем не как птица, серия резких рывков в воздухе. После этого на земле снова началось движение, преследование добычи воздушным хищником было неизбежно. Там были существа, похожие на колючие камни, которые приходили в движение, медленно продвигаясь у краёв луж и казалось что они там паслись.

Балтиэль закончил свою презентацию. Они увидели достаточно, чтобы понять, сколько ещё предстоит узнать. Возможно, у кого-то из них закралось некоторое разочарование, вызванное определённым типом повествования. Ведь когда ты отправляешься на чужую планету и встречаешь её обитателей, от них ожидаешь, что они смогут тебя поприветствовать. Как бы ни продвинулись технологии, человеческий разум по-прежнему стремится поместить себя в центр вселенной. Если не для создания разума, то для чего всё это? Где города, космопорты, даже заброшенные руины древней цивилизации? И тем не менее, это всё, что удалось обнаружить человеческому глазу в виде живых организмов. Чудо, что вообще что-то вышло из аналогов бактерий; чудо, что результат оказался чем-то, что можно даже назвать жизнью.

Затем Балтиэль представил их миссию, которая, конечно (и совершенно случайно), заключалась в том, чтобы уничтожить всё это и заменить чем-то более похожим на дом.

Сенкови с интересом наблюдал за реакцией экипажа. Не было гарантии, что они будут смотреть на вещи с точки зрения Балтиэля. В конце концов, как говорится в старых фильмах, мы прилетели на тридцать один световой год от Земли, чтобы терраформировать планеты и жевать жвачку, а жвачки у нас нет. На самом деле, жвачка была, или, по крайней мере, были средства для её производства, но это было не главное.

Что же такое тип терраформера? Наверное, это закалённые люди-первопроходцы, крепкие инженеры, прибывшие, чтобы создать дом для себя на окраинах сферы влияния человечества, как строители железных дорог в старину. Но это, конечно, не так. Никто из них не ведёт отчаянную и опасную жизнь, чтобы отправлять домой скромные деньги своим семьям. И они не колонисты, обречённые выживать под чужим небом, пока либо они, либо планета не сдадутся. Когда процедуры ускоренного терраформирования начнут работать, терраформеры сами отправятся на первом корабле, оставляя планету девственным местом для кого-то другого. Если только они не влюбятся в своё творение и не решат остаться, вопреки всем правилам и приказам. И, кстати, о том…

— Это поставило меня перед некоторой дилеммой, — сказал Балтиэль, показывая свои расчёты, хотя он уже нашёл ответ. — Это беспрецедентная ситуация. Наше задание не предусматривает этого. — Он вызвал на свои внутренние дисплеи или на экраны корабля записи, чтобы они могли их изучить. — Первые терраформирующие экспедиции — солнечные и первая межсистемная миссия — так поступали. Все были в восторге от внеземной жизни. И они не нашли даже микроба, и при этом тратили огромные деньги и ресурсы. Поэтому это отошло на второй план для последующих миссий. Никто больше не включает это в руководство. И мы не можем просто позвонить на Землю, чтобы получить разъяснения, а потом ждать шестьдесят два года, пока они подумают над этим вопросом. Решение за нами. То есть, по его мнению, за мной.

Сенкови подумал, что они могли бы просто вернуться в спящий режим на шесть десятилетий и позволить кораблю разбудить их, когда Земля придёт к какому-то решению, но это было бы проявлением слепого подчинения авторитету, чего он никогда не придерживался. Он был удивлён этим революционным порывом в Балтиэле, который, как оказалось, был менее ортодоксален, чем Сенкови предполагал.

— Я надеюсь, что вы поддержите моё решение, которое я принимаю, — сказал Балтиэль всем. — Мы не можем просто приступить к работе над этой планетой. Это было бы преступлением, геноцидом чего-то, что мы, возможно, больше никогда не найдём за всю историю нашего вида.

И он говорил с людьми, которые, в основном, были согласны с ним. Что характеризует терраформера? Оказывается, это готовность не терраформировать, если вокруг есть что-то более интересное, как будто все они внезапно заболели СДВГ. Увидев, как он нахмурился, Балтиэль отправил ему прямое сообщение: — Вы вините их?

— Нет. И я в целом поддерживаю ваше решение… — ответил Сенкови, оставив но невысказанным.

И были те, кто, очевидно, предпочли бы терраформировать. Они прилетели сюда, чтобы выполнить работу, и, хотя были поражены увиденными чудесами, они не были готовы просто сидеть сложа руки.

— Я предлагаю изменить нашу миссию, — сказал Балтиэль всем. — Наш комплекс технологий предназначен для выполнения широкого спектра исследовательских задач, а также для фактического изменения планет. У нас есть долг изучить то, что мы здесь обнаружили, и доложить об этом на Землю. Мы не будем последними здесь. Эта планета станет жемчужиной галактики для учёных. Но мы можем быть первыми и хорошо выполнить подготовительную работу. Мы можем войти в историю, все мы.

Все мы — это, конечно, я, но, вероятно, в примечаниях будут другие имена, или они будут увековечены как географические объекты. Гора Сенкови… или, может быть, нет. Звучит как инструкция для таксидермиста.

И снова, Балтиэль был согласен с большинством, но некоторые были недовольны таким поворотом событий. Они были экспертами, выбранными для выполнения определённой задачи, и это было не то. Сенкови пересчитал: Мейлем, Хан, Лортисс, Пуллистер. Остальные семеро были согласны с Балтиэлем в том, что им следует делать.

Сенкови решил, что это его шанс, и запросил слово. Балтиэль посмотрел на него с подозрением и попросил предоставить больше контекста, а Сенкови в ответ просто вывалил на него весь план. Посмотрим, настолько ли он умён, как он думает.

Балтиэль моргнул дважды — это была единственная пауза, которую заметили остальные, — а затем кивнул.

— Мистер Сенкови, вам слово.

Сенкови тоже моргнул, облизнул пересохшие губы, предпочитая быть тем, кто оценивает, а не тем, кого оценивают. Он откашлялся, чтобы выиграть немного времени, и сказал:

— Дело не в том, что они просто оставят нас в покое, в конце концов. — У него не было такой патетики, как у Балтиэля. Ему было трудно не заговорить тихим голосом.

— Вы знаете, как называли инициативу терраформирования, когда мы покинули околоземную орбиту? Проект Бессмертия. Потому что это оно. Это когда человечество становится бессмертным, понимаете? Мы уходим с Земли. Мы создаём новые дома среди звёзд, нравится это звёздам или нет. У нас есть божественная сила. Люди придут сюда и будут ожидать, что у них будет дом. Они будут впечатлены медузами и движущимися камнями и прочими штуками, но потом они начнут задавать неудобные вопросы, такие как: А какой дом мой? Ну, вы знаете людей. Они будут ныть, требовать: Мы прилетели на тридцать световых лет, а вы показываете картинки прибрежных болот. Он попытался улыбнуться, и несколько человек ответили ему тем же. Балтиэль был бесстрастен, ждал. Как он всё это переварил? Может быть, он заставил корабль проанализировать это для него? Может быть, он взломал мои файлы и прочитал их до встречи?

— Но Юсуф прав, — продолжил он, нервно жестикулируя в сторону Балтиэля. — Мы не можем выполнить миссию так, как должны были. Но мы можем сделать это всё равно. Смотрите. — Он начал показывать свои схемы и данные, которые он мог скрыть, чтобы его голос становился сильнее по мере того, как он продолжал. — Следующая планета, Тесс 834g — это в основном ледяной шар, находящийся на самом пределе зоны жидкой воды, но она геологически активна, и, согласно теории терраформирования 101, мы можем точно бомбардировать разломы, чтобы запустить всё это, и тогда это больше не будет ледяным шаром, и газ, который мы получим, уберёт альбедо, и после этого станет достаточно тепло, чтобы вода оставалась водой. И там будет немного земли. Всего лишь немного. И будет больше, когда лёд растает до жидкого состояния.

— Не так уж и много, — заметила Хан. — Я получила 2,1 процента от общей площади поверхности, это всего лишь цепочки небольших островов. — Она вывела свои собственные расчёты на общий экран.

Ли Хан была самой старшей из них, на два года старше Балтиэля, и её знания математики были безупречны, причём она могла продемонстрировать их практически мгновенно. Никто не перебивал другого участника, подумал Сенкови, но Хан, по крайней мере, была вовлечена в происходящее.

— Значит, колонисты будут жить на кораблях, — предположил он. — Или они будут жить рядом с вашими инопланетянами, и как это будет выглядеть через три-четыре поколения? Вы думаете, все будут ответственными соседями?

— Это очень пессимистичная оценка человеческого духа, — возразил кто-то. Сенкови выяснил имя этого человека — Спарк, — и получил справку, в которой говорилось о надёжной компетентности, но без выдающихся способностей.

— Я с этим согласен, — легко прервал Балтиэль. — Мы не знаем, какой будет политическая обстановка среди любых колонистов. И лица людей показывали, что старые новости с Земли были в центре внимания у большинства. Любые новые прибывшие могут оказаться волной идеологических фанатиков, пришедших практиковать свой фанатизм вне досягаемости своих врагов на Земле. — Мы не знаем, какие у них будут приоритеты, — продолжил Балтиэль. — Мой приоритет — сохранить то, что мы обнаружили здесь, и изучить это. Я отправлюсь на независимом модуле с Эгейского моря, чтобы оставаться на орбите вокруг 834h. Я ищу добровольцев для этой команды. Мистер Сенкови имеет мою поддержку в попытке терраформирования Тесс 834g, и он получит основную часть ресурсов корабля для этого. Он также будет искать добровольцев, и я могу гарантировать, что, когда мы наконец получим новости с Земли или передадим их туда, именно его команда будет иметь будущее в сфере терраформирования.

Хотя это, конечно, не так интересно, как изучение летающих медуз, — заключил Сенкови, — но он не мог сказать, что Балтиэль не дал ему честного шанса. Сам он уже обдумывал технические трудности оживления ледяной планеты.

В конце концов, к нему присоединились Мейлем, Пуллистер и Хан, а Лортисс, вопреки оценке Сенкови, присоединился к команде Инопланетян. Три коллеги, по его мнению, — это, вероятно, на два больше, чем ему действительно нужно. В конце концов, машины будут выполнять основную работу.

— Один вопрос, — оживлённо спросил Спарк, как только всё было решено. — Что, если вы обнаружите жизнь под льдом на 834g?

Сенкови пожал плечами.

— Тогда, если у неё нет радиосвязи и она не очень быстро учится, скорее всего, всё будет для неё очень плохо, — сказал он.

Там могла быть жизнь. С этим ему предстояло жить. Фактически, там, возможно, всё ещё есть жизнь. Первоначальные зонды, отправленные на Дамаск (Сенкови позволил себе дать этому месту своё прозвище, как будто он был незваным гостем, и бросил вызов Балтиэлю, чтобы тот его выселил), зафиксировали сложную химию в глубоководных гидротермальных источниках, но, в основном, это было всё. Толща воды была бесплодна. Эта химия всё ещё присутствовала в некоторых местах, и, возможно, два десятилетия колоссально ускоренной вулканической активности даже пошли ей на пользу, распространив её среду обитания по дну моря. Была ли это жизнь? Результаты были неоднозначными. То, что там происходило, казалось, было связано больше с глинистыми матрицами, чем с клеточными мембранами, и зависело от токсичного баланса химических веществ, которые были бы неприемлемы как для земных организмов, так и для организмов с планеты Тесс 834h — которую Сенкови в частном порядке назвал Нод, потому что она находилась, условно говоря, к востоку (или, по крайней мере, в направлении Солнца) от Эдема, который он сам создавал.

Он приуменьшал возможный биохимический аспект в своих отчётах Балтиэлю, но при этом знал, что тот не позволит себя обмануть. Это создавало удобную фикцию между ними, которую они могли показать будущим аудиторам. Балтиэль оказался проницательнее, чем Сенкови изначально предполагал. После его большой презентации о 834g Сенкови спросил у него: Как вам удалось так быстро всё это осмыслить, чтобы принять решение?, а Балтиэль просто ответил: Я видел ваши оценки и допустимые отклонения. Вы бы не поставили свою карьеру на проигрыш. Мне нужно было только убедиться, что вы не вмешиваетесь в дела моей планеты. И он улыбнулся, и Сенкови многому научился о своём начальнике по этому выражению. Стремление играть роль Бога было неотъемлемой частью желания осваивать и терраформировать другие миры, но хорошей практикой было хотя бы вести себя прилично с остальными богами. Сенкови однажды встретил Аврану Керн — было трудно её избежать, — и это была женщина, которая сама была Зевсом, Одином и Яхве в одном лице. Роль Балтиэля изначально была задумана только как подчинённого Вулкана, но теперь он обрёл новую божественную функцию, проект, до которого Керн не могла дотянуться, чтобы диктовать.

Всё это было очень утомительно, подумал Сенкови. Он был выведен из хранилища уже шесть месяцев, потому что, после нескольких лет целенаправленных бомбардировок, основной вулканический этап подходил к завершению, и ему и его людям нужно было запустить следующий этап. Сейчас Хан управляла дронами над поверхностью Дамаска, составляя карты новых границ ледяного покрова, который занимал примерно четверть поверхности и был сосредоточен вблизи полюсов. Температура всё ещё была чертовски низкой по земным меркам, но концентрация парниковых газов увеличивалась, и была установлена система солнечных коллекторов для подачи ещё большего количества тепла.

Атмосфера Дамаска была достаточно плотной и в основном инертной. Огромные запасы воды обеспечили этому месту небольшое количество кислорода, даже без каких-либо активно метаболизирующих организмов, что значительно сэкономило время для Сенкови, поскольку это позволило ему установить более сложные кислородные генераторы, которым требовалось небольшое количество уже присутствующего кислорода для запуска. Он собирался превратить моря в зелёные, заполнив их водорослями, которые отпугнули бы любого туриста. Это должно было постепенно повысить уровень кислорода, но, конечно, это также лишило бы планету удерживающего тепло CO2, что означало бы, что вулканизм и парниковые газы должны были быть активированы ещё больше, и равновесие атмосферы должно было поддерживаться, как у вращающейся тарелки, которая не должна была даже слегка колебаться в течение многих лет. А затем наступило бы ещё больше ожидания, и он бы проспал большую часть этого времени. Однако текущий период наблюдения и ожидания настолько сильно испытывал его терпение, что он начал заниматься некоторыми второстепенными проектами, и теперь они были достаточно продвинуты, чтобы он рассматривал возможность потратить ещё один год своей жизни на них, а не отложить их для реального терраформирования.

Он бросил взгляд на своего товарища, который выглянул, чтобы посмотреть на него сквозь стекло.

— Голоден, что ли? — спросил он, но не думал, что это так. Пол просто был любопытен. Любопытство было врожденным качеством Сенкови, приобретенным им в ходе работы на Земле. На самом деле, это было не более чем хобби, не более странное, чем живопись Хан или утомительные логические головоломки Пуллистера. За исключением того, что это превратилось в значительный расход ресурсов миссии, из-за чего Сенкови начал искать способы, как использовать это в своих интересах.

Балтиэль вышел на связь примерно в срок, сигнал поступил с задержкой от ретрансляционного спутника, вращающегося вокруг Нода. Сенкови решил, что это подходящий момент для откровенности, и открыл визуальный канал.

Балтиэль действовал осторожно на Ноде. Они всё ещё отправляли тщательно дезинфицированные дроны над планетой, пытаясь составить инвентаризацию биомов и их содержимого, спали на льду, пока системы генерировали гипотетические таксономии. Сенкови просматривал это примерно раз в месяц, впечатлённый сдержанностью этого человека. Он знал, что план заключался в высадке на поверхность в герметичном биокуполе. Балтиэль станет первым человеком, который пойдёт к инопланетянам, но только в тяжёлом защитном костюме, отделяющем его от них, для всеобщей безопасности.

— Hola, босс, — Сенкови натянул свою лучшую улыбку. — Мы начинаем заселение. На Дамаск запускаем водоросли.

— Я видел. — Потому что, очевидно, Балтиэль отвечал взаимностью и регулярно проверял работу Сенкови. — Вы даже опережаете график.

— У вас отставание, — Сенкови не смог удержаться от этих слов. К его удивлению, Балтиэль скривился.

— Я…

И, конечно, некоторые из причин, по которым этот человек медлил, заключались в том, что он хотел, чтобы операция Сенкови была налажена и стабильна, чтобы экипаж, оставшийся на Эгейском море, мог прийти на помощь, если что-то пойдёт не так, или наоборот. Сенкови уже разобрался в этой логике и решил, что более глубокие и личные связи удерживают Балтиэля. Теперь выражение лица Балтиэля это подтверждало.

— Вы хотите произвести хорошее первое впечатление, — закончил Сенкови. — И у вас есть только один шанс.

— Именно. — На лице Балтиэля появилась более мягкая улыбка, чем все, что Сенкови когда-либо видел. — Мы спускаемся туда. Всё спланировано. Но я проверяю и перепроверяю. У меня образцы в лаборатории, расположенной здесь, подвергнуты воздействию каждого микроба, присутствующего в человеческом организме, каждой молекулы Земли.

— И, надеюсь, наоборот.

— Там должно быть безопасно, — сказал Балтиэль, вероятно, в первую очередь для себя, как и для всех остальных. — Есть определённое негативное взаимодействие на молекулярном уровне, и там больше мышьяка, чем нам бы хотелось. Но биологического взаимодействия нет. У них нет нашей ДНК, нашей клеточной химии, ничего из этого. Ничто не будет уничтожено обычной простудой. Никто не заболеет марсианским гриппом. И мы всё равно будем в скафандрах, полностью изолированы. Он звучал так, будто ждал подтверждения, поэтому Сенкови доброжелательно кивнул.

— Я ознакомился с вашим предложением. Я не вижу никаких недостатков. — Он мог бы сказать больше, но именно в этот момент Пол отсоединился от угла своего отсека и приблизился, чтобы посмотреть на экран.

— Что, чёрт возьми, это такое? — потребовал Балтиэль.

— Юсуф, познакомься с Полом. Поздоровайся, Пол.

Как и следовало ожидать, Пол ничего не сказал.

— Что это?

Сенкови нахмурился.

— Это тихоокеанский полосатый осьминог. — Он отправил ему пакет данных с файлами о головоногих моллюсках всех видов, на случай, если Балтиэль был недостаточно осведомлён по этому вопросу.

— Но вы должны воздерживаться от заселения сложных форм жизни. — Краткое подёргивание глаз Балтиэля показало, что он просматривает план миссии.

— Ну, да, но…

— Дисра, это домашнее животное? Вы использовали ресурсы миссии для разведения домашних… осьминогов? — Ещё одно короткое подёргивание, и Сенкови понял, что его начальник искал правильное множественное число и остановился на самом неловком варианте.

Пришло время для долгой и сложной игры.

— Дело в том, что у нас беспрецедентный объём подводных работ в этом проекте. Потому что, очевидно, планета почти полностью состоит из воды. Теперь, хотя у нас есть дроны и дистанционно управляемые устройства, этого будет недостаточно, если мы хотим уложиться в сроки.

— Значит, вы не сможете долго опережать график?

Сенкови решил, что может подставить своего прошлого я ради блага своего будущего я.

— Конечно. Я был оптимистичен. Однако, у меня есть решение. Пол может помочь.

Балтиэль приподнял бровь, реакция, которая передавалась между планетами за минуты, но Сенкови почувствовал, что ожидание того стоило.

— Вы знаете, какую работу проводили Калифи и Рус для доктора Керн?

Бровь Балтиэля ещё больше приподнялась, потому что в данный момент все знали об этой работе — определённо, все на Земле имели своё мнение об этом тридцать один год назад, и самые последние мнения были очень громкими. Это стало предметом обсуждения для консерваторов, оправданием терроризма, лаборатории были разрушены, а обезьяны подверглись жестокому обращению.

— Работа с вирусами, — сухо сказал он.

— Она не была закончена, когда мы отправились в путь, совсем нет, но у меня есть много их исследований. Я даже был соавтором одной из статей. — Сенкови сейчас не смотрел Балтиэлю в глаза, его внимание переключилось на Пола. — Я имею в виду, я не говорю о настоящем улучшении, как они это делали, а о небольших изменениях, небольшом ускорении — не говоря уже об увеличении продолжительности жизни и выживаемости после откладывания яиц, но я не говорю об этом, потому что вы захотите знать, почему — так что, когда море станет достаточно пригодным для жизни, у нас будет рабочая сила, которая поможет нам…?

Балтиэль долго молчал, настолько долго, что Сенкови дважды убедился, что связь всё ещё активна. Что он собирается делать? Он на другой планете. У него свои навязчивые идеи. Он звонит Хан, чтобы она заменила меня? Значит, я выращу осьминога получше. Это ли так плохо?

— Прежде чем начинать вмешиваться в это, представьте хотя бы какой-то план. — Эти слова заставили Сенкови снова посмотреть Балтиэлю в глаза, и на мгновение они просто смотрели друг на друга на расстоянии тысяч километров. Мы оба вышли за рамки дозволенного, — понял Сенкови. — Мы — падшие ангелы, и к тому времени, как Бог — то есть Аврана Керн — поймёт, что мы затеяли, будет уже слишком поздно.

— Я сделаю это, — пообещал он, легко уклоняясь от факта, что он уже начал. Из своего аквариума Пол наблюдал за ним одним глазом с вертикальным зрачком, щупальца извивались в замысловатых арабесках.

Терраформирование дало им всем время подумать. Да, они ускоряли изменения на планете с невероятной скоростью по сравнению с геологическим временем: от ледяного шара до океана — за небольшой отрезок человеческой жизни. Тем не менее, люди эволюционировали, чтобы жить в соответствии с днями, месяцами и сезонами. Ожидание было трудным. Никто не хотел просто погрузиться в криогенный сон, как только появлялась такая возможность, и чтобы Эгейское море разбудило их через десятилетие. Они хотели увидеть, как мир под ними начинает прорастать, прежде чем закрыть глаза. И поэтому они занимались искусством, музыкой, читали библиотеку, хранящуюся на корабле, от начала до конца, играли в стратегические игры, генерируемые компьютером, которые, как рекламировалось, никогда не повторялись. И почти все становились одержимыми, время от времени. Связь с Землёй была тем, что больше всего их беспокоило. Пуллистер, Хан, Мейлем — все они тратили время, пытаясь обсудить, что происходит дома. Люди воевали. Существовали локальные зоны боевых действий — в основном, традиционного типа, где солдаты крупных игроков могли поиграть во дворах своих соседей, чтобы минимизировать ущерб, наносимый союзникам. Прокси-войны, и пока всё было относительно чисто, но все знали, что существуют запасы химических и биологических агентов, просто лежащих в ожидании того, что кто-то потеряет терпение к вежливым и ограниченным войнам. И, конечно, новости были устаревшими, более чем на три десятилетия. Они находились на краю сферы влияния человечества, и их способность общаться с домом была ограничена непреодолимыми законами относительности.

Сенкови слышал, как Пуллистер и Мейлем яростно спорили — один из тех бессмысленных перепалок, когда они оба, по сути, отстаивали одну и ту же точку зрения, где сама перепалка была целью, а не победа в ней. Он не осознавал раньше, насколько все были взволнованы из-за Земли и растущего конфликта, о котором они слышали, с опозданием на целое поколение. И, вероятно, всё это уже решено, царит мир и гармония, но этот старый демон, относительность, стёр любую разницу в скорости распространения хороших и плохих новостей, правды и слухов. Ничто не могло до них дойти быстрее, чем свет далёкого солнца их родной планеты, оставляя их бесконечно размышлять о том, насколько плохо могли обстоять дела.

Сам Сенкови держался в стороне от обсуждений и старался не мешать им. Он уже был одержим, чертой, которую он гордо принёс с собой на Эгейское море задолго до того, как это стало нормой, и он использовал время ожидания, чтобы реализовать свои собственные планы.

Когда Хан пришла к нему — это было через несколько месяцев после его непрочного перемирия с Балтиэлем из-за Пола — её первым замечанием было:

— Ты должен был быть уже в криогенной камере.

— Не хочу, — сказал Сенкови, высунув нижнюю губу, потому что он понял, что с некоторыми людьми видимость детской наивности может превратить его странности из раздражающе асоциальных в очаровательные. — Занят.

— Занят тем, что держишь нас подальше отсюда, — заметила она. — Это был отсек для полезной нагрузки номер семь, не так ли? Но ничто из этого не похоже на полезную нагрузку, Дисра.

— Это полезная нагрузка. В определённом смысле. — Он уже был в обороне, и он надеялся сохранить это на случай, если его очаровательная детская наивность перестанет работать. — Я подал план Балтиэлю. Он полностью вовлечён в это, поверьте мне.

— Дисра, я видела план, который ты подал. Он был… неполным. И ты, должно быть, давно вышел за рамки его параметров. Там было написано предварительное тестирование.

— И он прошло очень хорошо, поэтому я принял решение. Балтиэль меня поддержит.

Хан была высокой, стройной женщиной, которая, казалось, должна была быть эстетом, любительницей импровизированных хайку и абстрактной живописи. На самом деле, её картины были посвящены роботам — фантастическим, непрактичным металлическим гуманоидам, освещённым промышленными огнями или взрывами, словно у неё было окно в мир, где кибернетика развивалась в совершенно ином направлении. Кроме того, возможно, несмотря на это, она была лучшим инженером в команде по терраформированию, гениальным математиком и пилотом. И всё этого, подумал Сенкови, должно было быть достаточно, чтобы занять её досуг и не давать ей шнырять тут. Он чувствовал себя мальчиком, пойманным на чём-то неподобающем после отбоя, сидящим на полу отсека номер семь с наполовину разобранной виртуальной консолью, освещённым лазурным сиянием большого резервуара, который он построил.

Хан приложила руку к прозрачному пластику, наблюдая, как обитатели отрываются от искусственных кораллов и камней, которые он им дал, и дрейфуют к её пальцам, чтобы узнать, смогут ли они доставить им какое-нибудь развлечение.

— Я предполагаю, вы не собираетесь отправлять их на планету в ближайшее время, — заметила она. — Если только вы не создали их таким образом, чтобы им не требовался кислород или земные температуры или pH.

— Как ни странно, они ещё не готовы к развёртыванию, — коротко ответил Сенкови, желая, чтобы она просто ушла и, если это возможно, забыла всё, что сейчас видит. — Я всё ещё нахожусь на стадии исследований и разработок этого проекта, как вы должны знать, если вы читали…

— Почему кальмары?

— Не кальмары. Осьминоги. Или octopuses, если хотите быть рабом словаря. И почему бы и нет? Что в этом плохого?

Хан посмотрела на него.

— У вас есть генетическая библиотека, которая охватывает значительную часть биоразнообразия Земли. У вас есть всё необходимое, чтобы вывести здесь всё, что угодно, вернуть к жизни то, что вымерло. Пуллистер говорил о том, что хочет вывести собаку.

Дисра, который не особо любил собак, пожал плечами.

— Почему бы и нет? Я имею в виду, что бы вы сделали? Дайте мне угадать, у вас была кошка, дома? Или рыбки? — Он решил, что, вероятно, у Хан была кошка, или она хотела иметь кошку, но не жила там, где могла получить разрешение на содержание домашних животных. Может быть, у неё был робот-кот, одна из тех хороших машинок, которые мурлыкают и сидят у вас на коленях, а потом у них отваливаются уши, как только истекает срок гарантии.

— Я бы завела тигра, — сказала Хан.

Сенкови долго молчал, настолько долго, что его консоль начала мигать красными сообщениями об ошибках, а его товарищ по игре начал раздражаться его бездействием.

— Хм, — наконец сказал он.

Хан улыбнулась ему — возможно, это была первая улыбка, которую он когда-либо видел на её лице. Он внезапно изменил своё мнение о ней. Она хотела воссоздать тигра, здесь, наыы Эгейском море, где узкие коридоры и ограниченные рабочие пространства создадут интересный баланс между работой и личной жизнью для людей, которым придётся делить корабль с крупным хищником. И, конечно же, она никогда бы не решилась на это. Сенкови был, откровенно говоря, единственным человеком на корабле, который просто жил бы этой мечтой, не обращая внимания на мнения или даже разрешения других. Но эта мысль была, и Сенкови решил, что ему Хан стала гораздо симпатичнее.

— У меня был тигр, когда я была ребёнком, — сказала она откровенно, и он задумался, означает ли это мягкую игрушку, или она происходила из семьи с гораздо более высоким уровнем дохода, чем даже его собственная, достаточно привилегированная. — Но у тебя, у тебя целая куча… осьминогов. И нет тигров.

— Ну, главная проблема с тиграми заключается в том, что их производительность резко падает, когда ты заставляешь их ремонтировать трубы охлаждения на глубине километра под поверхностью океана.

Хан смотрела на него достаточно долго, чтобы ему стало некомфортно, а затем улыбка вернулась.

— Дело не в этом, — отметила она..

Сенкови подумал о том, чтобы продолжать притворяться, но решил, что она слишком проницательна для этого.

— О, ну, это именно то, о чём я говорю. Я имею в виду, это конечная цель. Но у меня был осьминог, когда я был ребёнком. На самом деле, их было больше, но так было проще. Затем его консоль громко запищала, и он поспешно сделал движение, чтобы заставить её замолчать.

Но было уже поздно, потому что Хан присела рядом с ним.

— С кем ты играешь? Это же Пуллистер? Он не умеет играть. На консоли отображалась игра в укладку плиток, немного идеализированный пейзаж, наполовину собранный из квадратов, соединяющих дороги, реки, города. И это был беспорядок, детали были разбросаны, дороги уходили в никуда, колючие стены городов сбивались в кучи, как морские ежи.

— Это… Нет, это не Пуллистер.

Глаза Хана следили за тем, куда ведут кабели от консоли. И да, он мог бы просто запустить всё это в виртуальном пространстве на системе Эгейского моря, и это был бы логичный следующий шаг. Сейчас он пытался сохранить свои игры в секрете, потому что другие бы над ним посмеялись.

Однако Хан не насмехалась. Он видел, как работают её мысли.

— Ты…

— Пол, — объяснил Сенкови. — Ну, Пол 5. Он наиболее успешно модифицирован. Ему нравится консоль и возможность исследовать виртуальное пространство. Я думал… ну, есть люди, которые никогда не привыкают к виртуальной реальности, но осьминоги — это всё про манипулирование пространством. Пока что для них нет тактильного элемента, и я думал, что это будет проблемой, но они очень быстро это осваивают, особенно Пол 5. Поэтому я пытаюсь создать для него простые игры. С сомнительным успехом. Он делает ходы, и он понял ограничения, которые игра накладывает на то, когда он может двигаться и какие ходы можно делать, но, похоже, стратегия, очки или победа — это пока вне его понимания.

— Скажи ему, что он не получит еду, если проиграет, — предложила Хан, глядя в аквариум.

Сенкови уже пробовал это. Павловская мотивация не очень полезна для обучения осьминога. Как только они получают еду, еда становится менее важным стимулом, чем любопытство. Кроме того, когда Сенкови попытался сообщить Полу 2, что в игре спрятана креветка, он сломал игру, пытаясь её разобрать.

— Нам понадобится это пространство для груза довольно скоро, — заметила Хан, в конце концов, даже с некоторой досадой.

— Во-первых, это груз, хотя и экспериментальный. Во-вторых, у нас нет другого выбора. Послушайте, я всё перераспределил. Мы сможем обойтись и без других отсеков. Я даже освободил нам немного места. Он отправил свои изменения, которые, как оказалось, соответствовали заявленному, в виртуальное пространство, которое разделяли их умы. Дизайнеры Эгейского моря немного расслабились, полагаясь на свой большой бюджет. Сенкови улучшил их работу, чтобы обеспечить кораблю более эффективное использование пространства и перемещение грузов, то, за что кто-то мог бы получить настоящие похвалы. Вся эта сложная операция выглядела хорошо на бумаге для тех, кто не подозревал, что он сделал это исключительно потому, что хотел больше места для аквариумов.

После того, как Хан ушла, он закончил игру и покормил своих питомцев, надеясь, что остальная часть корабля ещё не начала перешёптываться за его спиной о сумасшедшем Сенкови и его дрессированных моллюсках. Однако консоль уже мигала, хотя Пол был занят разборкой краба.

Это была одна из других, Саломе. Она наблюдала за Полом, и теперь она использовала своё новое имплантированное соединение, чтобы взломать игровую систему. Она сделала всё, что могла, но теперь ей нужен был он, чтобы сделать свой ход, прежде чем она сможет продолжить игру.

Сенкови подозревал, что ему, вероятно, следует отойти от аквариумов и пообщаться с людьми или заняться чем-нибудь полезным. С другой стороны, он только что провёл настоящий разговор, что было довольно утомительно, и он едва ли мог разочаровать такого увлеченного экспериментами человека.

Он снова сел, бросил плитку в виртуальное пространство и стал ждать, что сделает Саломе.

Сири Скай будет отвечать за орбитальный модуль в отсутствие Балтиэля. Она и ещё четверо будут относительно мало заняты, кроме как продолжать дорабатывать базу данных, которую компьютер собирал о биосфере Нода (шутливое название, придуманное Сенкови, постепенно проникшее в коллективное сознание). Конечно, технически сам Балтиэль должен был бы оставаться наверху и руководить наземной группой, но он был непреклонен. Это был тот день, которого он ждал, во сне и наяву, за все годы, прошедшие с их прибытия сюда. Он не только будет на шаттле, спускающемся вниз, он станет первым человеком, ступившим на эту планету. Никто не отнимет это у него.

Роботы работали там уже давно, готовя всё к прибытию. Там был готов к заселению жилой модуль, наполненный атмосферой, не сильно отличающейся от внешней — немного меньшее давление, немного больше кислорода. Атмосфера, похожая на земную, и гравитация будет реальной, хотя и немного сильнее, чем они привыкли. Он слишком долго жил в космосе, то в условиях вращательной гравитации, то в её отсутствии.

Конечно, план заключался в проведении научной миссии — научной миссии, которую он придумал, чтобы заменить то, чем они на самом деле должны были заниматься на Ноде. Он не должен был думать об этом месте как о доме. Это будет тесная сеть соединённых куполов, с едва ли большим личным пространством, чем на модуле, который они отделили от Эгейского моря и оставили на орбите, когда остальная часть корабля отправилась своим путём к Дамаску.

Сенкови и его чёртовы глупые названия. Но они всегда, казалось, приживались. Несомненно, колонисты придумают свои собственные, очищенные названия для обеих планет, когда прибудут. Или, возможно, нет. Это зависело от того, насколько сильно на самом деле всё обернулось дома. Сенкови говорил, что к каждой станции терраформирования будут прибывать целые потоки отчаявшихся беженцев, требующих жилья и еды. Великая человеческая диаспора, но не такая, как все представляли.

Балтиэль недавно поужинал со всей своей командой; он специально изменил графики, чтобы все были бодры и готовы к историческому запуску. Настроение было осторожно оптимистичным. Земля была очень далеко, и все были уверены, что там всё наладится. Загадки Нода были для них гораздо более актуальными.

Скай даже задумывалась о том, чтобы собрать что-нибудь съедобное с этой планеты, потому что Сенкови находился далеко от коммерческих рыболовных районов, расположенных на Дамаске. Однако Скай была геологом и, как правило, не читала работы, посвящённые другим областям знаний. Девяносто процентов белков Нода были неперевариваемыми для человека — они не были сразу ядовитыми, а просто инертным веществом, которое забивало бы кишечник и, вероятно, в конечном итоге убило бы вас из-за высокого содержания мышьяка и ртути, на которые, казалось, процветала эта планета. Оставшиеся десять процентов было невыгодно выделять.

Балтиэль ожидал, что к настоящему моменту он станет ведущим экспертом по планете Нод. Вместо этого он чувствовал, что их совокупные знания о планете были для разума тем, чем инопланетная плоть была бы для желудка — почти невозможными для усвоения. Дело было не в том, что автоматизированное исследование не дало никаких результатов, наоборот. У них было огромное количество информации о планете, но не было способа легко упорядочить её. Он чувствовал себя школьником, которому преподают историю как список дат и имён королей, без контекста, который позволил бы ему извлечь смысл из этой информации.

Организмы Нода были организованы в клетки, как и земные существа, хотя сами клетки были очень разными. Они были меньше, во-первых, в среднем не больше бактерии E. coli. В них не было ядра, но некий способ передачи информации, невероятно плотный, был встроен в мембрану. Ланте, надевшая свою шляпу биохимика, говорила о хранении информации на атомном уровне, более компактном, чем ДНК, но, возможно, более энергоёмком в производстве. Каждая клетка, казалось, реагировала на свет, даже те, которые были глубоко внутри тел существ. Почему? Никто не имел хорошей теории. Многие из изученных организмов, по-видимому, метаболизировали солнечный свет, некоторые напоминали неподвижные растения, другие были очень подвижными, что указывало на то, что их механизм (который пока неизвестен, но есть несколько интересных предположений) был гораздо более эффективным, чем фотосинтез растений, и, похоже, на Ноде не было чёткого разделения на растения и животных.

Практически все организмы имели радиальную симметрию, сверху и снизу, но без передней и задней сторон, за исключением случаев, когда эволюция изменила их, чтобы они могли летать в небе, начиная с дорсальной стороны. О, и многие из них были лишь частично клеточными, с большими участками их тел, состоящими из пластичного вещества, которое казалось почти неодушевлённым и которое манипулировалось и деформировалось сокращающимися волокнами — медузы, составляющие значительный отряд ноданских организмов, были больше похожи на паруса, чем на настоящие корабли.

Балтиэль не был человеком, который сразу же думал о коммерческой эксплуатации, но Нод уже показал ему формы хранения информации, преобразования энергии и сверхпрочные, сверхлёгкие материалы, которые земные технологии не могут в настоящее время воспроизвести. И тем не менее, в то же время, экосистема Нода казалась… молодой. Помимо некоторых действительно колоссальных медузоподобных существ, ничто на суше не казалось больше средней собаки. Здесь не было ничего похожего на лес (ничего похожего на дерево), не было ничего, что сильно напоминало бы внутренний скелет. Всё растекалось в стороны, а не стремилось вверх. Он задумался, было ли это похоже на то, как выглядела бы Земля в девонский период или в какое-то подобное время, когда жизнь только начинала заселять сушу.

Чем же они могли бы стать? Но он никогда не узнает, и он был уверен, что присутствие человека в этой звёздной системе означает, что никто не узнает, и что будущее жизни на Ноде будет жестоко прервано.

Он не сообщал ничего домой об их открытиях. Насколько он знал, все подчинялись его указаниям в этом вопросе. Но это не имело бы значения, как только прибудет следующая волна землян, готовых стереть все эти хрупкие следы на песке, прежде чем построить какое-нибудь престижное здание на любой пригодной для жизни планете, которую они найдут. Он мечтал о том, чтобы разместить на орбите вокруг планеты маяки, предупреждающие о будущем.

Поэтому он позволил себе это, не сообщать. Он и его команда сделают всё возможное, чтобы сохранить это буйство странной, казалось бы, не амбициозной жизни, пока они ещё могут это делать. Будет создан архив для будущих поколений, даже если больше ничего не останется.

Он отправил сообщение Скай по сети модуля, и она подтвердила свою готовность, показав зелёные индикаторы системы. Он убедился, что его наземная команда добралась до шаттла. Эрма Ланте (биолог и врач) и Гав Лортисс (инженер геотермальной энергетики и техник) были там, а Калвин Рани (метеоролог и пилот) только собиралась прибыть. У неё было ожидающее сообщение, и он с тревогой проверил его, ожидая, что что-то произошло, что могло бы задержать его судьбу — поломки, штормы, что-то. Вместо этого она рекомендовала ему поговорить с Сенкови. У него были некоторые метеорологические данные для меня, чтобы проанализировать, но когда я их получила, они оказались бессмыслицей. Возможно, у него возникли проблемы.

Балтиэль чувствовал, что у него и так достаточно своих проблем, и он совсем не хотел добавлять к ним Сенкови. Этот человек должен был быть самодостаточным, в конце концов.

Он ступил на короткий путь к ангару шаттла, и внезапный прилив волнения охватил его, как у ребёнка, собирающегося отправиться в долгожданный отпуск. Он слишком долго жил в этой жестяной банке; субъективно — годами, объективно (то есть по бортовому времени) — десятилетиями. Как ребёнок, снова, но ребёнок, который смотрел на подарки под ёлкой целое поколение, не имея запрета на их открытие, но проявляя нечеловеческое самообладание.

Как ребёнок. Никто из его команды не описал бы его так: он был человеком, который всегда был спокоен, который всегда находил ответ, который мог даже — чудо из чудес — убедить Сенкови в чём угодно, в зависимости от того, куда привели его мысли. И тем не менее, внутри Балтиэль чувствовал бурлящую, невинную радость. Время проведения миссии, каким бы тщательно оно ни было запланировано, было связано скорее с тем, что он, наконец, исчерпал свои запасы терпения. Сегодня было Рождество, и он собирался сорвать обёртку.

Тем не менее, он был Верховным Командующим, а небольшое графство Сенкови всё ещё формально являлось частью Верховного командования, поэтому он приказал модулю связаться со своим двойником, с Эгейским морем.

— Привет, босс, — пришёл ответ с задержкой, к тому времени, как Балтиэль был в шаттле и проверял Лортисса и Рани, которые, в свою очередь, проверяли друг друга перед полётом, тщательно проверяя всё до мелочей.

— Сири запрашивает у вас некоторые метеорологические данные, — спросил Балтиэль.

— О, ну, да. Нет, это не приоритет прямо сейчас, — ответил Сенкови. К тому времени, как все на земле проверили расчёты друг друга, Сири Скай подтвердила окно запуска, и восторженный ребёнок, занимавший место в голове Балтиэля, практически заглушил всё остальное. И Сенкови звучал неуверенно, что должно было вызвать серьёзную тревогу, учитывая, как этот человек умел скрывать свои чувства, но, конечно, не могло же сейчас случиться что-то ужасное. Не в самый момент отлёта.

И всё же…

— Дисра, что случилось?

— У нас просто небольшие системные сбои, босс, не стоит беспокоиться, — ответил Сенкови. Его тон, когда ответ наконец-то пришёл, был прозрачным. Он как-то натворил дел, и он не хочет, чтобы я проверял. И Балтиэль, конечно, мог бы проверить. Он мог бы запросить информацию у Эгейского со своим доступом и, несомненно, обойти все уловки и защиты, которыми Сенкови окружил проблемные данные. Или он мог просто позволить Сенкови разобраться самому и лишить его возможности испортить самый лучший день в жизни Балтиэля.

Он принял решение, которое, даже тогда, он знал, что было слишком рискованным. Он был осторожен в течение двадцати лет. Пришло время для одного великолепного, безрассудного поступка. Отключив соединение, он решил позволить Сенкови самостоятельно разбираться со своей проблемой, без какого-либо контроля, хотя бы на этот раз, и надеялся, что этот человек не начнёт размазывать всё это говно по стенам.

Он не мог позволить себе упустить момент старта. Он не мог знать в тот момент, насколько важным было это решение.

— Скай?

— Когда ты будешь готова. — Скай и остальная часть экипажа модуля уже разместились, чтобы продолжить сбор данных. Большинство из них вернутся в состояние криосна, как только шаттл будет безопасно доставлен в отсек. Он был удивлён, что не было больше борьбы за место в модуле, но жизнь с медузами не привлекала всех.

Отсек шаттла был разгерметизирован вокруг них, воздух был бережно возвращён, чтобы его не тратить впустую. Двери отсека открылись, зажимы были освобождены, и вращение модуля аккуратно вывело шаттл в космос по идеально рассчитанной траектории.

Балтиэль выбрал для своей базы прибрежные солончаковые болота, потому что они были более благоприятными, чем выжженные внутренние пустыни. Дело не в том, что у их скафандров не было системы контроля температуры, а в том, что чем меньше технология должна работать, тем дольше она прослужит без обслуживания. Среди наземных биомов, казалось, это был самый населённый — где, возможно, взгляд, ориентированный на человека, мог бы увидеть, как эволюция стремится создать что-то большее. Но это, несомненно, было иллюзией. Вероятно, основные центры эволютивной активности находились в других местах, и если бы всё шло своим чередом, то из глубин океана или из существ, обитающих в верхних слоях атмосферы, возникла бы новая волна развития. Но это уже не имеет значения. Мы можем только наблюдать настоящее, прежде чем перейти к разрушению будущего. Эта мысль вызывала у Балтиэля гнев, но если командир следующего корабля не был бы таким же радикальным сторонником охраны природы, какие долгосрочные перспективы могли быть у какой-либо из этих форм жизни? Конечно, отдельные виды выживут рядом с людьми или будут помещены в заповедники и зоопарки, но экологическая история Земли показывает, насколько ничтожны такие меры. Одним из величайших достижений программы терраформирования было то, что удалось воссоздать целые земные экосистемы — системы, которые существовали только в виде смертельно раненых существ на своей родной планете. Потому что, в сущности, экосистема является основной единицей жизни: виды, своим существованием, создают среду обитания для других видов. Мы разрушили всё это, на нашей родной планете, — подумал Балтиэль. И к тому времени, когда мы поймём Нод, мы разрушим это здесь тоже. На мгновение у него возник безумный сон о Дамаске, имитирующем Землю, и об инопланетном Ноде, существующих бок о бок, сосуществующих. Беспокоящие новости из дома разрушили этот сон, превратив его в своего рода мрачный нигилизм. Мы узнаем всё, что сможем, и зафиксируем это. Я смогу сказать: Я был там. Они не смогут отнять это у меня, независимо от того, кто придёт. Даже мысль о Земле, политические демагогии, цифры потерь, нарастающее безумие — всё это вызывало у него спазмы в животе, но он сознательно подавлял эти образы и контролировал реакцию, как и все в эти дни. Я не позволю небольшой мировой войне испортить мой момент. И всё это уже история, когда дойдёт до нас.

Шаттл совершал контролируемое снижение по заранее спланированному маршруту, Рани внимательно следила за ситуацией, готовая вмешаться, если потребуется. Лортисс присутствовал в системе управления шаттлом, но это было скорее привычка, чем реальная тревога. Ланте, казалось, дремала, даже когда они вошли в верхние слои атмосферы. Балтиэль сам смотрел на изображения — виды Нода из модуля, из шаттла: мир коричневых, чёрных и красных оттенков, далёкий от зеленовато-голубого великолепия терраформированной Новой Земли.

Поступило сообщение из Эгейского моря, и он посмотрел на него, несмотря ни на что. Что теперь? Но это был бессмысленный набор символов, просто последовательности букв и цифр, которые выглядят как язык, но лишены смысла.

Это шутка? Потому что в личном деле Сенкови было указано, что он так показывал другим, насколько он умён, хотя это, похоже, не дотягивает до его обычного уровня. Он отправил запрос.

Они совершали плавное снижение, чтобы максимально снизить износ шаттла, но также чтобы Балтиэль мог использовать нижние камеры для получения нового обзора своей территории. Под ними простиралась обсидиановая гладь океана. Винно-тёмное море. Сейчас слишком высоко, чтобы что-то разглядеть, но они сделают хороший проход над волнами, прежде чем пересекут побережье.

— Эй, босс, всё в порядке… [помехи 8jsgjg r jg81 ufwytmv‑i9r f] …Всё под контролем. Всё хорошо. Как полёт? [помехи kksn hu9 d i99t k]

— Дисра, что за чёртовщина? — Внезапно в животе у Балтиэля возникло очень неприятное чувство, потому что он получал много странных помех от Эгейского моря, вокруг сигнала Сенкови, множественные отдельные передачи с корабля, которые проявлялись как внезапные вторжения бессмысленных звуков, заглушающих голосовой канал мужчины.

— Это… Послушайте, босс, не паникуйте. Мне придётся выключить и снова включить.

Он принял неверное решение. Он был на единственном шаттле на орбите Нода, и сейчас он был задействован в заходе на посадку. Он не мог улететь и помочь Сенкови. Хотя даже если бы они всё ещё находились на орбите, это заняло бы большую часть года, учитывая текущее положение планет.

— Объясните, — коротко потребовал он.

— У меня возникли проблемы с проникновением в систему, — прозвучал голос Сенкови, который пытался казаться спокойным, но у него это плохо получалось. — Я… [помехи hhs i4 gk; gg 8lubj2] …Мне нужно перезагрузить все системы корабля с нуля, босс. Мне очень жаль. Всё немного… [помехи n83.ljsg.n hgikkkd] …сломалось.

Внутри Балтиэля всё валилось в хаос, отчасти из-за беспокойства, отчасти из-за гнева, что Сенкови каким-то образом умудрился испортить его момент славы.

— Объясните, — повторил он, а затем, посмотрев на первоначальный анализ бессмысленных передач, — Вас взломали?

— Нет. Нет, нет. Да. — Задержанный ответ Сенкови звучал так, будто это было как-то забавно, при этом будучи ужасно серьёзным. — Слушайте, я отправляю остальных на шаттле, просто на всякий случай, если что-то… [помехи] …э-э, на всякий случай, если всё действительно пойдёт очень плохо, чего, конечно, не произойдёт, но всё это немного… [помехи] …вы знаете, что-то вроде… Я сказал, что если всё действительно пойдёт очень плохо, они должны перебраться на Нод и просить у вас милости. Не их вина. Всё — моя вина, хорошо?

— Дисра, просто скажи мне, что, чёрт возьми, происходит! — Балтиэль уже кричал, перебивая бессвязную речь мужчины. Всё более организованный характер других сигналов вызывал у него мурашки на шее. Неужели он запустил корабль в режим полного искусственного интеллекта или что-то в этом роде?

— Жертва собственного успеха, — внезапно замолчал Сенкови, когда другие передачи прекратились. — Я ограничил пропускную способность, но я не могу удержать их в этом состоянии. Я отключаю всё. Это всё, что вам нужно знать. Вскоре всё вернётся к нормальной работе.

— Это не всё, что мне нужно знать! — Балтиэль пытался допросить систему Эгейского моря, но, учитывая, что Сенкови пытался прикрыть себя и что за хаос там на самом деле происходил, он не мог получить чёткую картину. На экранах перед ним пейзаж Нода был потерян в стремительном движении шаттла, и теперь внизу был красный пустынный ландшафт. Согласно его диагностике, в системе Эгейского было около полудюжины сетевых подключений, странных, не направленных процессов, которые метались, пытаясь получить доступ к системам корабля.

Он подумал, что его требование, вероятно, поступило слишком поздно, но Сенкови, очевидно, успел его услышать, прежде чем нажать на кнопку.

— Хорошо, босс, вот что произошло, — прозвучал ответ. — Возможно, мне не удалось должным образом контролировать моих подопытных.

— Объясните.

— Я обучал их, учил их основам коммуникации, чтобы они могли взаимодействовать с оборудованием на Дамаске. Они будут полезны. Нам они понадобятся. Только они любопытны, это заложено в них, и я использовал вирусный катализатор Rus-Califi, чтобы отбирать именно это качество, только я не осознавал, насколько быстро они это поймут.

Среди всех оправданий, которые приводил этот человек, Балтиэль внезапно понял, что имел в виду Сенкови.

— Дисра, ты говоришь о своих проклятых осьминогах?

— Босс, да, именно так. Он звучал частично смущённо, но также гордо, по крайней мере, гордо за своих питомцев. — Я научил их получать доступ к системе, играть в игры, основам обучения, и теперь они обошли мои системы безопасности и просто, знаете ли, копаются там. Любопытны, как я и говорил, только я не могу их остановить, и они всё портят. Это всё безобидно, но… Я создал настоящего монстра, босс. Смотрите, я уже в скафандре, а все остальные покидают корабль на шаттле. Я всё исправлю.

— Почему ты не на шаттле, Дисра?

— Босс, это моя вина. Я могу лучше справиться с этим, находясь здесь. Всегда есть что-то, что нужно делать вручную.

— Используй дрон. Дисра, ты меня слышишь? Собственный шаттл Балтиэля начал заход на посадку. Они были над чёрно-серым пятнистым ландшафтом соляных болот, а вдалеке, вспышка белого цвета, была жилая зона.

— Я готов. У меня есть собственный источник энергии. Всё готово, босс. Мне пора уходить. Голос Сенкови задрожал в конце, и Балтиэль внезапно всё понял. Его питомцы. Отключение корабля было бы смертным приговором для его драгоценных осьминогов, и он хотел быть рядом с ними, или, возможно, даже спасти некоторых из них. И, вероятно, он сам погибнет, и Хан с остальными должны будут завершить терраформирование без гения Сенкови и его, чёртовых, моллюсков.

С этими словами Балтиэль заставил себя отпустить ситуацию. Сенкови наконец-то нашёл способ вырваться из Главного Командования, и теперь ни Балтиэль, ни какое-либо другое человеческое агентство не могли ему помочь. Это не моя проблема, решил он. Он пытался, но ему придётся самому найти выход из этой ситуации. Он представил себе Эгейское море, как будто корабль буквально кишит потомством Сенкови, бунтующими цефалоподами, ковыляющими по отсекам и размахивающими сердитыми щупальцами. Конечно, они были бы в резервуарах где-то, их присутствие было чисто виртуальным, и тем не менее неотразимым, обходящим всё, что Сенкови мог придумать, чтобы их удержать. Но, когда вы разрабатываете интерфейс, чтобы моллюски играли в компьютерные игры, вы, вероятно, не устанавливаете такую высокую степень защиты.

У Балтиэля был момент, чтобы задуматься о том, что это была последовательность слов, которые он никогда не ожидал услышать в своей жизни, и затем они приземлились, Рани висела над панелью управления, как ястреб, на случай, если бортовой компьютер допустит ошибку, и Балтиэль уже поднял руку, чтобы расстегнуть ремни, потому что, чёрт возьми, он должен был быть первым на земле.

Удивительно.

Как тихо.

Почти стоит того, чтобы сюда приехать, только ради этого.

Но Сенкови на самом деле не верил в это. Он не мог знать о мыслях внутреннего ребёнка Балтиэля, но сам он делал очень похожее сравнение. Только для него его внутренний ребёнок совершил действительно очень плохой поступок и, в отличие от всех остальных случаев, не смог скрыть следы, прежде чем его разоблачили. Балтиэль заставит меня заплатить за всё, как только закончит играть роль Льюиса и Кларка.

Также, как ребёнок, часть его отчаянно искала какую-то высшую власть, на которую можно было бы возложить вину. Кто-то должен был сказать мне, чтобы я этого не делал. Он очень старался дистанцироваться от любого контроля, даже от самого отдалённого надзора, который Балтиэль мог бы осуществлять над ним. Сенкови был абсолютно убеждён в правильности своих действий, и всё это было совершенно забавно, пока не превратилось в полный кошмар. В момент ироничной саморефлексии ему пришло в голову, что он сам является миниатюрной версией всей программы терраформирования, включая Керн и Балтиэля, и всех остальных. Мы заставляем их тратить деньги и ресурсы на нас, чтобы мы могли отправиться и стать богами где-нибудь ещё, потому что когда ты находишься в тридцати световых годах от Земли, кто тебе скажет остановиться?

И вот он стоял в огромной, безмолвной гробнице, бывшей когда-то кораблём, одетый в громоздкий скафандр, и знал, что у него впереди очень много времени, прежде чем компьютерная система очистится и перезапустится. Хан, Пуллистер и Мейлем бездельничали в шаттле, с тревогой ожидая его сообщения. Если бы он действовал по инструкции — насколько это вообще возможно в данной ситуации — он должен был бы быть с ними и выполнять все операции дистанционно. Но ручная работа была лучше, особенно учитывая, что Саломе каким-то образом получила доступ к каналам дистанционного управления и начала использовать машины как дополнительные конечности в своих энергичных попытках разобрать Эгейское море, чтобы выяснить, что это такое и съедобно ли это. Пол всегда был любимым учеником Сенкови, что означало, что он совершенно не заметил, насколько разрушительно умна была Саломе. И это ещё не говоря о Соле, Рут, Метанусе (переименованном из Питера после того, как ему исполнилось десять лет, и он не проявлял признаков старения), Иезавель и… ну, Сенкови приложил немало усилий, чтобы убедиться, что случайный взгляд рассеянного Балтиэля не выявит, что у него теперь на штате сорок три осьминога, все они с библейскими именами, из-за оригинального Пола, и потому, что, если он смог провести Дамаск и Нод через цензуру, он мог бы просто придерживаться этой темы. И потому, что это бы раздражало некоторых надоедливых фундаменталистов на родине, если бы они об этом узнали, и Сенкови больше всего любил развлекать себя.

Сорок три осьминога, — сказал бы Балтиэль, — но Сенкови предпочитал ощущение более неправильного слова осьминоги на языке, и он привык прежде всего угождать себе.

И вот сейчас он понял, почему его считали хорошим вторым номером, но только когда рядом был осторожный Балтиэль, чтобы держать его под контролем, потому что он всё испортил.

Он знал ещё задолго до этого, по своим домашним питомцам, что осьминоги очень плохо реагируют на жёсткое, павловское обучение. Они не были похожи на крыс, голубей или собак, которые повторяли одно и то же действие снова и снова, пока у них не оказывалось больше еды, чем они могли съесть. Вместо этого, они были любопытными, даже больше, чем собаки, потому что эволюция наделила их чрезвычайно сложным набором инструментов для изучения мира, чтобы узнать, не прячется ли под ним краб. И теперь он очень сожалел об этом.

Сенкови зарядил все портативные аккумуляторы, которые смог найти, и теперь у него была тележка с устройствами, чтобы добраться до центра Эгейского моря. Центр, конечно, был там, где не было гравитации, и он разместил свои лаборатории там, потому что осьминоги быстро привыкали не обращать особого внимания на верх и низ. Тихоокеанский полосатый осьминог всегда был его предпочтительным объектом для экспериментов, как и его любимым питомцем. В отличие от большинства их родственников, они были вполне социальными и долгоживущими, что, по мнению Сенкови, было двумя основными недостатками, которыми были прокляты осьминоги. Они также были интеллектуально гибкими, но это было характерно для всех осьминогов. Личная теория Сенкови заключалась в том, что давление, связанное с нахождением в середине пищевой цепи, является необходимым условием для развития сложного интеллекта. Как и люди (и, как он бы узнал позже, пауки Portiid), осьминоги развивались в мире, где они были одновременно хищниками и жертвами. По мнению Сенкови, высшие хищники — это интеллектуальный тупик.

Он вывел несколько поколений, каждое из которых в большей степени подвергалось воздействию вируса Rus-Califi, благодаря ограниченному вмешательству. Это было непросто, но в основном потому, что ему приходилось быть безжалостным, а Сенкови был человеком мягкого сердца, особенно когда дело касалось объектов его одержимости. Более поздние поколения заметно лучше взаимодействовали с абстрактными устройствами и управляли машинами, и затем его небрежные экспериментальные процедуры принесли неожиданные результаты. Большинство представителей предыдущего поколения всё ещё были рядом и контактировали с его новыми проказниками, и они начали перенимать те же модели поведения, менее целенаправленные, но всё же настойчиво исследующие виртуальное пространство, к которому он им предоставил доступ. Главной проблемой было создание интерфейсных устройств, удобных для головоногих, и Сенкови осознавал, что его собственное воображение было главным ограничением в этом. Для существ, которые являются бесконечно изменяемой рукой без костей, с пальцами, обладающими независимым восприятием и мышлением, его жалкими средствами управления теряется большая часть их потенциала. Однажды они сами разработают свои собственные. Но это было слишком далеко. Или, скорее, это было закрыть конюшню после того, как лошадь убежала, потому что всё уже зашло слишком далеко.

Однажды одно из его домашних животных чуть не открыло один из шлюзов, прежде чем он успел вмешаться. Пол боролся с ним за контроль над коммуникационным комплексом. Саломе управляла дронами, которые хаотично перемещались по отсекам Эгейского моря, открывая и закрывая двери и атакуя стены режущими горелками. Он убеждал себя, что это просто безобидные шалости, но они быстро реагировали на его попытки прервать их действия. Он закрывал одно виртуальное окно, а они просачивались через другое, выполняя несколько задач одновременно, таким образом, который он — и, в конечном итоге, весь человеческий экипаж — не могли повторить. Чтобы они могли выполнять задачи, которые ему были нужны, он пытался научить их понимать концепцию виртуальной среды, где это было бы рабочее пространство, коммуникационный комплекс и интерфейс, если бы они могли воспринимать её так же, как они воспринимают физическое пространство вокруг них. Он наблюдал, как поколения за поколениями терпели неудачу, реагируя на свет, прикосновения и изменения температуры, но упорно отказываясь сделать этот скачок на абстрактный уровень. И затем, без какого-либо конкретного действия с его стороны, без какого-либо очевидного сигнала или предупреждения, Саломе оказалась в системе, и за ней последовали остальные, танк за танком, как будто они сами чему-то научились. Внезапно всё они смогли выполнять виртуальные упражнения, но этого им было недостаточно. Они расширяли своё виртуальное присутствие, как они расширяли бы своё физическое, стремясь узнать, насколько далеко простирается это пространство, и там они столкнулись с системами корабля. И, конечно же, системы корабля были связаны со всем остальным кораблём, с тем отсеком, наполненным воздухом, где жили он и другие люди. Он не предполагал, что большая часть Эгейского моря будет просто продолжением их онлайн-игровой площадки.

Сенкови и другие работали часами над устранением последствий аварии, и обнаружили, что беспозвоночные подопытные животные усвоили определённые принципы работы компьютерной системы настолько хорошо, что их невозможно было отделить от неё. Шла непрерывная борьба между млекопитающими и моллюсками, но Эгейское море было огромным и сложным существом, и не было удобных узких мест, чтобы сдержать вторжение изнутри. У осьминогов был такой же неограниченный доступ, как и у экипажа, и они весело разбирали всё на части.

Он опустил свой ящик с игрушками к центральной линии корабля, пока он не начал медленно дрейфовать, а затем последовал за ним. Показания его HUD сообщали ему, что температура здесь понижалась, но он вывел воздух из пространства вокруг резервуаров, чтобы тепло от них распространялось наружу медленнее. Это, конечно, была главная причина, по которой он остался позади, вне связи с человечеством. Он собирался попытаться спасти своих питомцев, и он не хотел, чтобы Хан и другие смеялись над ним, чтобы они перестали считать его эксцентричным и начали считать его жалким. Но, как и любитель собак, который возвращается в горящее здание, чтобы спасти маленького Флоуфумса, он собирался попытаться сохранить некоторых из своих экспериментальных животных в живых, пока корабль не заработает снова.

Балтиэль захочет, чтобы все они умерли, он знал это, но он мог справиться с Балтиэлем. Он пойдёт против Балтиэля, если потребуется, развязав полномасштабную войну на небесах, обмениваясь гневными сообщениями в пустоте.

Ближайший резервуар был разрушен, как и следующие два. Обитатели, как и Сенкови, оказались слишком умными для себя и нашли какой-то физический выход, и теперь он убил их, выпустив воздух из камеры. Он закалил своё сердце и двинулся дальше, пока не нашёл один, который был целым. Фонари на его костюме осветили внутреннее пространство, и он увидел движение внутри, не бегство от света, а приближение к нему, потому что осьминоги научились ассоциировать свет с развлечениями, и внезапная темнота и тишина, должно быть, глубоко смущали их.

— Привет, Саломе, — его голос звучал громко в собственных ушах. Инопланетный глаз смотрел на него изнутри аквариума, кожа вокруг него вздыбилась в яростные шипы, окрашенная в красные и чёрные тона, пока Саломе чётко объясняла ему, что она чувствовала из-за отказа в доступе к сети. Сенкови вытащил нагревательный элемент из ящика и подключил его к боковой стенке аквариума. Если повезёт, он поддержит жизнеспособность воды до тех пор, пока система не будет восстановлена. Затем он подошёл к насосу и неуклюже установил аккумуляторную батарею, чтобы обеспечить циркуляцию воды, независимо от собственных механизмов корабля. Это было временное решение. Он перешёл к следующему аквариуму.

Он хотел поговорить с Хан, но полностью отгородился от них, от экипажа их шаттла. Он не хотел, чтобы они постоянно беспокоили его вопросами о его безопасности. Он был Дисра Сенкови, человек, который был островом. Сейчас он чувствовал, как его берега разрушаются. Он хотел, чтобы они спрашивали, чтобы он мог быть отстранённым и не отвечать. Находясь в темноте в недрах мёртвого корабля, в окружении живых и мёртвых своих моллюсков, это было ужасное время для того, чтобы наступило самопознание. Но были только осьминоги, и он чувствовал, что они его судят. В конце концов, он был их высшей силой, которая должна была обеспечить, чтобы они не украли слишком много огня с небес, чтобы они не сожгли всё дотла.

Он переходил от аквариума к аквариуму, восстанавливая тепло и циркуляцию везде, где находил живых обитателей. По крайней мере, треть из них уже были нежизнеспособны, либо из-за фатальной изобретательности их обитателей, либо потому, что он был слишком медлителен. Он раньше думал, что корабль — это гроб, и теперь он им и является.

И всё же корабль восстанавливал свои системы, наивная любознательность осьминогов была из него удалена, и у него ещё оставалось несколько часов, прежде чем он сможет получить хоть какой-то отчёт о прогрессе. Его собственный скафандр всё ещё был тёплым, но в конечном итоге тепло корабля начнёт рассеиваться, и он узнает, хватит ли у него батарей, чтобы преодолеть свою собственную гордыню. Он устроился рядом с аквариумом Пола, закрепился там и выключил свои лампы, чтобы экономить энергию.

Балтиэль ждал, когда на него обрушится ощущение чуждости, выходя из шлюза шаттла на поверхность Нода. Они могли бы сблизиться настолько, чтобы автоматические системы выровняли туннель между кораблём и жилым модулем, но Балтиэль отверг эту идею из-за небольшой вероятности того, что ошибка могла бы повредить либо одному, либо другому. На самом деле, он этого и хотел: сделать первый шаг на другую, живую планету, почувствовать, как атмосфера сжимается вокруг него, ощутить гравитацию, увидеть цвет солнечного света...

И он стоял у подножия рампы, и там было ничего, почти ничего. Так что это не Земля; искусственная гравитация Эгейского моря тоже была такой, как и орбитальный модуль (который никогда полностью не соответствовал своему родительскому кораблю, по причинам, которые они никогда не могли понять). Оранжево-красный цвет солнца компенсировался дисплеем визора его шлема. Он мог смотреть на ровную равнину огромного солёного болота, на все его ручейки и лужи, на скалистые хребты, и видеть, как далеко простирается тёмная морская гладь, и ему могло показаться, что он находится на каком-то неприглядном пляже на Земле. Костюм изолировал его от всего: не только от потенциально опасной атмосферы и радиации чужой звезды, но и от запахов, звуков, от тех самых, неискажённых образов, которые сделали бы всё это реальным. Возможно, это просто невыразительная симуляция.

Но мы здесь. И, возможно, это ещё придёт, пробуждение к новому ритму, возможность увидеть жизнь своими глазами.

Остальные отступали за ним, поэтому он двинулся вперёд, с гордой поступью, несмотря на то, как он себя чувствовал. Или, скорее, с такой гордой поступью, на какую позволял этот громоздкий костюм. Даже с учётом работы сервоприводов, сглаживающих его движения, он чувствовал, что передвигается, как какой-то старый киномонстр. Ланте, Лортисс и Рани последовали за ним, образовав небольшой, шаркающий отряд, передвигавшийся по камням. Поверхность была скользкой и неровной; их ботинки постоянно застревали, а подошвы подстраивались под рельеф. Это был не самый достойный первый парад для человечества, но, по крайней мере, наблюдающие за ними инопланетяне вряд ли обратят на это слишком много внимания. Балтиэль остановился перед жилым модулем, жестом пригласив Ланте войти и проверить, соответствуют ли внутренние условия показаниям приборов. Он решил, что войдёт последним. Он останется здесь, полюбуется пейзажем и надеется почувствовать что-то.

Ничто между ним и морем не поднималось выше его талии. Там были скользкие, грязные бугорки, и там были камни, изъеденные постоянным воздействием приливов. Между ними была огромная сеть углублений и каналов, единый водоём во время прилива и тысячи, тысячи отдельных луж во время отлива. Это была сложная среда, постоянно меняющаяся, связующее звено между экосистемами глубин и суши. Если где-то на Ноде могла возникнуть сложная жизнь, то, безусловно, здесь.

Над головой летали существа, похожие на чаек. Возможно, они станут семенами разума. Они были активными хищниками; он видел кадры, на которых они нападали на несчастных обитателей болот. У них был гидростатический скелет, как у большинства живых существ на Ноде, и они летали за счёт быстрого надувания и сдувания своих широких перепонок, процесс, который выглядел как покадровая съёмка, и который казался невозможным для полёта. Они были самыми активными существами на планете, воздушными владыками Нода.

На земле было множество всего, что они могли съесть, и, вероятно, это станет основной темой исследований Балтиэля на ближайшие годы. Сотни различных видов радиально симметричных ползающих и плавающих существ называли этот болотистый участок своим домом, от микроскопических до черепах, которые могли достигать высоты до метра. Конечно, это были не настоящие черепахи, или даже не сильно похожие на них существа, но они выделяли каменные панцири и неуклюже передвигались на трубчатых ногах, спокойно паслись, и это название закрепилось. Летающие существа, очевидно, любили их вкус, когда могли отковыривать кусочки от их передвижных крепостей. Балтиэль сейчас наблюдал за одним из них, бесцельно бредущим по тропинке, по которой он шёл от шаттла. У него было шесть ног, которые поочерёдно выдвигались и втягивались, и шесть щупальцевидных конечностей, которые он использовал, чтобы соскребать и собирать свой урожай сидячих, похожих на растения существ. Пока он наблюдал, это существо медленно выставило одну из своих конечностей, чтобы коснуться самой земли, по которой прошёл Балтиэль. Возможно, какая-то часть его ограниченного сенсорного восприятия столкнулась с незнакомым химическим веществом, остатком, например, от подошвы его ботинка? Кажется, черепаха много времени тратила на обдумывание этой возможности, но затем она снова двинулась, спустившись к следующему пруду в поисках пищи, которую она могла бы понять.

Он повернулся и последовал за остальными в жилой модуль.

Они, казалось, не испытывали того же чувства разочарования. Воздух был наполнен их разговорами, пока они общались со Скай. Балтиэль вызвал последнюю информацию об Эгейском море и о глупых играх Сенкови. Корабль всё ещё был неисправен, команда Сенкови обменивалась тревожными сообщениями с людьми Скай о том, что произойдёт, если он не заработает снова в соответствии с графиком. Мы зайдём и спасём то, что осталось, — был очевидный ответ на это. Мы найдём тело Дисры. Никто этого не говорил, все это думали.

Ланте одарила его улыбкой. Она была полной женщиной, с коротко стриженными волосами, почти до самой макушки, и бледной кожей в искусственном свете. Рани была ниже ростом и темнее, всегда немного неряшлива; даже стоя там в своём костюме, это было заметно по наклону её шлема. Лортисс был высоким мужчиной, на полголовы выше своего командира, с тёмной бородой, зафиксированной сеткой, чтобы она не мешала управлению его дисплеем. Это были люди Балтиэля, его ученики. Их имена появятся в исторических книгах, под его собственной фамилией.

Затем Рани нахмурилась. Это выражение создавало впечатление, будто она только что вспомнила что-то, что собиралась взять с собой. Слишком поздно возвращаться за этим сейчас.

Он отправил ей запрос через их локальную сеть, и она подключила его к передаче от Скай.

— Повторите, — сказал он, чтобы не пришлось проигрывать и догонять.

— Я сказала, что мы получаем самый странный сигнал с Земли. Сначала он был только на новостных каналах, но теперь он идёт на всех, на каждой частоте. Голос Скай был прерывистым из-за помех. — Одну минуту это были обычные новости о войне, а затем — это…

Её изображение на их дисплеях замерло, выражение лёгкого удивления на её лице растянулось и исказилось, становясь тревожным.

— Скай? — Балтиэль отправил ей пинг, отправил запрос на подключение, и получил серию противоречивых ответов от сети. Остальные бросали на неё косые взгляды, пытаясь провести собственные диагностические проверки, но безуспешно.

На мгновение изображение Скай снова ожило, перейдя прямо от лёгкого удивления к средней степени паники.

— Модуль, система… она… — запинка, замирание — контакт со шаттлом. Хан, Хан, вы… — Серия резких вспышек, болезненных для глаз, как будто какое-то сообщение передавалось прямо через их зрачки, безумно царапая сетчатку. — приземляется… жизненно важные функции, кто-то… помощь. Они больше не видели изображения, только голос этой женщины, искажённый помехами, далёкий и отдаляющийся. На заднем плане были помехи и обратная связь, и, если Балтиэль напряг своё воображение, то слышал испуганные крики. — Кто-нибудь? — крикнула Скай. — Кто-нибудь? Но никого не было, и через мгновение — даже её.

Балтиэль и его команда смотрели друг на друга, не совсем понимая, что произошло. Каждый из них пытался установить связь с модулем, но получал только статические помехи, белый шум, который они не могли расшифровать.

— Что, чёрт возьми…? — первый человеческий голос, нарушивший тишину, принадлежал Ланте. Всё, что они слышали, передавалось через импланты связи, которые должны были поддерживать связь между всеми, даже на таком расстоянии.

— Это что, одна из шуток Сенкови? — добавил Лортисс. Он не очень-то любил Сенкови.

Рани настраивала параметры приборов, пытаясь обойти то, что блокировало передачу сигнала. В тот момент никто не думал, что что-то пошло не так, за исключением проблем со связью.

Балтиэль глубоко вздохнул, понимая, что ему нужно принять решение, но у него не было достаточно информации, чтобы понять, какое именно решение принять.

Свет погас: сначала мягкое освещение вокруг них, затем тусклые красные аварийные лампы, и, наконец, фиолетовое свечение экрана, на который смотрела Рани. Их окружало слабое янтарное сияние, исходящее отовсюду и ниоткуда; солнечный свет проникал сквозь ткань жилого модуля.

Балтиэль попытался связаться с Рани, но не получил никакого сигнала, и, конечно, никакого подтверждения, что сообщение было получено. Он проверил свой скафандр. Ничего. Он двинулся, чувствуя вес всего этого громоздкого защитного оборудования. Сервоприводы скрипели в суставах, отказываясь помогать ему.

Включился белый луч: у Рани был аварийный фонарик, и она светила им вокруг. Балтиэль увидел, как шевелится её рот, и пошёл ближе.

— Костюм вышел из строя! — он пытался прочитать движение её губ, насколько это позволял дрожащий свет.

— Сколько осталось воздуха? — Лортисс, должно быть, сам почти оглох. Его голос звучал так, будто кто-то разговаривает в другой комнате с закрытой дверью.

— Не могу сказать! — Рани крикнула издалека. — Всё сломалось.

Балтиэль хотел подать сигнал о том, что у них должно быть как минимум восемь часов запаса, но, конечно, не было никакой связи. Пребывание в скафандре на открытом воздухе было запланировано только на несколько шагов между шаттлом и жилым модулем, но он был добросовестен, как и все остальные. Скафандры были дозаправлены, он это помнил. Но он уже чувствовал ужасную нехватку воздуха, что было невозможно. Насосы должны были иметь собственный источник питания, быть независимыми от любых сбоев в системах скафандра.

Если только им не было приказано отключить их. Теоретически это было возможно, как часть цикла обслуживания. Всё отключено. Атака. Ничто не работает, кроме нас.

— Шаттл! — Лортисс крикнул, шатаясь в направлении шлюзовой камеры жилого модуля, которая упорно оставалась закрытой. Он судорожно нащупал ручной привод, открыл ближайшую дверь и, дрожа и задыхаясь, упал на колени. Балтиэль, мрачно, сделал тяжёлый шаг и обнаружил аварийный клапан на шлеме мужчины, открыл его, чтобы Лортисс мог заменить отравленный воздух в своём шлеме на атмосферный воздух жилого модуля. Затем он снял свой собственный шлем, задыхаясь от запаха резины, который внезапно стал доступен, и вскоре все сделали то же самое.

— Что за чёртовщина? — повторила Ланте, и теперь её было отчётливо слышно, поскольку все решили вместе сделать эту глупую вещь. Остальные двое, как ему показалось, уже поняли, — Рани, определённо, а Лортисс только сейчас начал собирать всё воедино.

— Нас отключили, — потому что это нужно было сказать, и он был начальником. — Атака, из дома. Атака, произошедшая тридцать лет назад. Война…

— Нам нужно восстановить связь, — сказала Рани. — Модуль…

— Нам нужно выжить. Балтиэль уже составлял список необходимого. У них здесь была еда. У них была вода, хотя они не могли перерабатывать отходы, пока не смогут перезапустить эту часть системы. У них был ограниченный запас воздуха. Смогут ли они запустить очистители и насосы? Смогут ли они получить доступ к бакам скафандров? Он снова попытался установить связь с другими, чтобы передать им проблему и позволить их умам работать над ней в этом виртуальном пространстве между ними. Отрицание, снова отрицание.

— Сначала воздух, потом связь, — решил он. — Возможно, система связи шаттла уцелела, если она не использовалась. Но самая разумная и мрачная часть его сознания указывала на то, что система связи на шаттле была включена постоянно; конечно, она была включена, почему бы ей не быть? Что самое страшное могло произойти?

— Почему именно мы? — застонала Ланте.

Возможно, это было не только наша вина. Но для таких размышлений было время позже.

В конце концов, им удалось временно починить скафандры, чтобы снова запустить насосы, что было хорошо, за исключением того, что они едва могли общаться, если не касались лицевыми панелями друг друга. Насосы жилого модуля продолжали упрямо молчать. Рани посчитала, что сможет заставить их работать, обойдя все части системы, которые были отключены и вышли из строя по команде, пришедшей с далёкой Земли, но, возможно, не в тот срок, который был бы полезен.

Балтиэль принял добровольное решение выйти и испытать шаттл. Они потеряли значительное количество атмосферы, выпустив его наружу, и он размышлял, стоит ли просить, чтобы его впустили обратно. Шаттл оказался таким же неисправным, как и всё остальное, и это не удивило его. Люк был заблокирован, даже ручной механизм не помог его открыть. Он стучал по металлу двери, выплёскивая свой гнев на неодушевлённые предметы, чтобы потом вернуться и вести себя разумно по отношению к своим соплеменникам. Закончив свою тираду, предназначенную только для его собственных ушей, он оглянулся и увидел, как несколько черепах наблюдают за этим зрелищем: этот обречённый инопланетный захватчик прибыл на их мир, чтобы умереть. Он вспомнил, что у них были простые глаза на нижней части панциря, но также сложные выросты, которые поднимались из отверстия на вершине панциря, потому что им нужно было следить за летающими существами. Сейчас эти глаза широко раскрылись, глядя на него, заставляя его чувствовать, что он подводит команду. Только что переехали, и что скажут соседи?

Итак, он медленно поплёлся обратно к жилому модулю и начал стучать в люк, пока его не впустили. К тому времени Рани совершила чудеса с батареей своего скафандра и антенной системой, и у неё получился, как она утверждала, рабочий передатчик/приёмник. Однако никто там не передавал сигналы и не подтверждал получение чего-либо из того, что они отправляли. Модуль был молчалив; Эгейское море молчало; шаттл, на котором Сенкови отправил своих коллег, тоже был молчалив.

Неисправный жилой модуль был как отсчитывающий время механизм, угрожающий их жизням, но они находились на планете, при нормальном атмосферном давлении. Если системы модуля отключились, сколько времени продержится Скай? Балтиэль отчётливо осознавал, что каждый аспект их жизни в космосе опосредован компьютерами.

— Продолжай попытки, — сказал он Рани. — А мы, остальные, давайте запустим систему подачи воздуха в жилой модуль.

Время тянулось мучительно медленно. Часов не было, чужой мир (цикл день-ночь составлял чуть меньше тридцати четырёх часов и семнадцати минут, — вспомнил Балтиэль). И датчиков в скафандре тоже нет, поэтому он принял решение, что у них скоро закончится воздух, как будто это был выбор, как будто это было то, что он мог предписать. Им не удалось запустить систему подачи воздуха. Один аварийный баллон был доставлен внутрь, подключён и использован. Отчаянные попытки Лортисса применить грубую силу привели к тому, что другой баллон сбросил своё содержимое в безразличную чужую атмосферу. Без работающих очистителей и рециркуляторов это всё было бы бессмысленно. Дело не в том, что в жилом модуле были огромные запасы воздуха; он должен был постоянно работать, превращая CO2 в O2 с небольшим количеством углерода. Поскольку им не удалось — как отчаянно пошутила Ланте — вдохнуть жизнь в эту систему, всё остальное было не так уж и важно.

И поэтому Балтиэль принял своё решение. Он решился на этот шаг, он станет подопытным кроликом. Частично он нёс ответственность: его корабль, он погибнет вместе с ним. Частично, однако, он будет первым. Это было и его наказание, и его привилегия.

Вот он, снова выпускает через шлюз воздух, насыщенный отработанными парами, с помощью грубых ручных рычагов. Его скафандр, пахнущий кислым потом Балтиэля, даже ему самому, пахнущий потом и ещё больше — мочой, которую он больше не перерабатывал. Внутри жилого модуля пахло гораздо хуже. Все использовали туалетные помещения, но какое-то психотическое электронное оружие не пощадило сантехнику. Его скафандр был горячим и громоздким, сервоприводы боролись с каждым его движением, предназначенные для защиты, но теперь это просто гроб, ожидающий своего часа.

Он посмотрел на оранжевое солнце, которое опускалось к горам, в направлении, которое раньше было просто другим, но теперь, когда здесь люди, навсегда будет западом.

Или, может быть, не навсегда. Пока мы здесь. Значит, не так уж долго, скорее всего.

Другие смотрели на него, не через экраны и камеры со сложными показателями его состояния, а через затемнённое стекло иллюминатора, с которого они сняли крышку.

Он сделал глубокий вдох, пожалел об этом, поднял руку и отстегнул свой шлем. Отсутствие предупреждающих сигналов было странным облегчением. Одна неработающая система, которой он не будет скучать.

Он снял шлем и, с трудом, положил его на землю. Закончив это, он посмотрел вверх на тускнеющее оранжевое небо и глубоко вздохнул.

Соль; аммиак; озон; но, помимо всего этого, смесь запахов, которым он не мог дать названия. Вещества, разлагающиеся по незнакомым биологическим путям, резкие, живые ароматы, горячие запахи, красные и чёрные запахи. Он больше всего на свете хотел бы в данный момент обладать синестезией, чтобы иметь дополнительный способ обработки информации, которую ему передают его чувства. Он ожидал, что воздух будет резким, отвратительным. Вместо этого он был насыщен запахами, которые его организм не мог переработать. Они пахли чем-то, не пахли ничем. Это были смеси молекул, которые его нос никогда раньше не нуждался в идентификации.

Он услышал писк, похожий на щебет маленьких птенцов, из-под своих ног. Летающее существо беспомощно металось над головой, сердито щёлкая клювом. Что-то пронзительно кричало издалека. Черепахи булькали, двигаясь, словно их внутренности перемешивали мокрые камни. Он не знал этого. Дроны и дистанционные устройства никогда не слышали этих песен, не чувствовали этих странных запахов. Атмосфера была тяжёлой, плотной и влажной, и жаркой, как в тропиках, за исключением случаев, когда ветер дул со стороны моря, и едкий солёный запах окутывал его, охлаждал и раздражал глаза.

Его дыхание учащалось; он почувствовал, что находится на грани гипервентиляции, и заставил себя замедлиться. Кислорода было меньше, но, согласно показаниям мёртвых компьютеров, его должно быть достаточно. Человек с Земли мог дышать без вспомогательных средств. Длительное воздействие приведёт к накоплению различных веществ, которые организм человека не может переработать, но это лучше, чем задыхаться, не так ли? И он сможет провести детоксикацию позже, когда вернётся... вернётся... Что ж, некуда возвращаться, верно?

Он снова боролся со своими лёгкими, которые стремились получить больше питательных веществ, чем могла предложить атмосфера Нода. Его мышцы тоже болели, работая в этой гравитации, которая была чуть сильнее, чем обычно. Но он был жив. Он вдыхал чужой воздух, тот же воздух, от которого зависели все эти бесчисленные маленькие монстры для собственного, несовместимого метаболизма.

Он повернулся к остальным, или к иллюминатору, за которым, как он надеялся, они всё ещё были. Ему было трудно даже сделать жест большой палец вверх в этом костюме, но он это сделал. Они, должно быть, видели его улыбку. Он собирался умереть, но он это сделал. Он был первым поселенцем, брошенным Нодом. На него внезапно накатило безумное чувство веселья, а затем паника, потому что что, если это атмосфера на него воздействует? Юсуф Балтиэль не был человеком, склонным к внезапным приступам иррациональной радости! И всё же он ощутил это, присвоил это себе. Он нашёл инопланетян; он спас их от злодеяний своей собственной миссии, и теперь он умрёт среди них, сейчас или позже, или через сто лет, как безумный отшельник в конце человеческой вселенной, разговаривающий с черепахами и маленькими существами, которые живут в чёрном песке.

Он неуклюже вернулся и вошёл в шлюз, который он оставил открытым, потому что, ну, почему бы и нет? Он оставил свой шлем снаружи. Возможно, какой-нибудь инопланетный краб выползет и присвоит его себе как дом. Он пожелал этому гипотетическому существу всего наилучшего.

Остальные смотрели на него через люк шлюза, не выражая никаких эмоций, которые он мог бы назвать. Они теперь будут наблюдать за ним, как ястреб, чтобы увидеть, отравился ли он, или есть ли планетарная эпидемия, которая каким-то образом может перекинуться не только на виды, но и на целые эволюционные линии. Медленно, чувствуя, как гравитация скручивает его суставы, он снял с себя весь костюм, позволяя мёртвой тяжести этой вещи упасть на землю, как будто он сбрасывает кокон и переходит на новый этап своего жизненного цикла.

Он собирался попытаться заснуть, прямо там, в шлюзе, открытом для окружающей среды, но затем Лортисс начал стучать в окно, указывая на механизм. Они хотели, чтобы он закрыл внешнюю дверь. Он не понимал, почему, но, очевидно, они собирались впустить его раньше, чем положено, и это было явным нарушением его приказов. Что-то ещё, очевидно, пошло не так.

Балтиэль не хотел быть командиром, по крайней мере, в данный момент. Он хотел быть изгнанником, лишённым надежд и забот, и просто наслаждаться чуждой атмосферой. Однако, звук удара зажёг искру в его голове. В конце концов, он нёс ответственность. Это была его миссия, даже в случае поражения. Он подал знак, что понял, и усердно крутил лебёдку, пока наружная дверь не была закрыта и загерметизирована, а затем стоял там, пока они закачивали земной воздух внутрь и выкачивали воздух Нода наружу. Земной воздух пах хуже, он был наполнен неприятными запахами, которые его тело было слишком готово идентифицировать.

— Что? — потребовал он. Остальные сняли свои шлемы, баллоны скафандров были пусты, и последний запас аварийного воздуха медленно портился между ними.

Ему не нужно было задавать больше вопросов. Он услышал это. Самодельная радиостанция Рани приняла сигнал. Он был тихим и искажённым статическими помехами, но там был человеческий голос.

— Алло? Кто-нибудь, скажите что-нибудь? Я знаю, что я всё испортил, но ну же! — Голос маленького, далёкого Дисры Сенкови, доносящийся до них с другой планеты на корабле, который он только что вернул к жизни. — Эй, босс, что происходит? Хан, ты можешь вернуться сейчас. Алло?

На борту Эгейского моря были другие шаттлы. Они были недостаточно близко, чтобы запаса воздуха хватило для перелёта, но Балтиэль поставил свою жизнь на кон, чтобы доказать, что это не конец света. Он ещё немного подождал, пытаясь посчитать, но в конце концов он просто улыбнулся и вытолкнул Рани из её кресла, чтобы он мог поговорить с потерянным сыном экспедиции.

Мы

обнаружили

странные молекулы.

Эти вещества обладают вкусом, который нам никогда не был знаком. Мы анализируем их, разбираем на составные части, собираем заново. Они не похожи ни на что, они токсичны, богаты энергией, они захватывают.

Мы воссоздаём эти ощущения для тех, с кем встречаемся, обмениваясь идеями и опытом.

Никто из нас никогда не сталкивался с чем-либо подобным. Нигде.

В мир пришло что-то новое.

Однажды на далёкой планете существовала цивилизация. Люди этой цивилизации знали многое, в том числе и то, как путешествовать к другим звёздам и преобразовывать планеты, которые они там находили, в места, где они могли бы ходить и дышать воздухом.

Но они были разобщены, и как только начали стремиться к звёздам, набросились друг на друга, и вся их работа была уничтожена. Почти вся.

Одна из их учёных, величайший ум своего времени —

Или, по крайней мере, так она говорит.

Она так говорит, и я не собираюсь спорить с ней по этому поводу. У вас достаточно времени, чтобы всё выяснить, но жизнь Порциид слишком коротка.

Её звали Аврана Керн, и у неё был план возвысить существ её мира, чтобы те познали и обожали своего создателя. Она создала для них мир и выпустила вирус, который ускорил бы их эволюцию к такому состоянию обожания. У неё был отряд обезьян, и из всего этого последняя часть не удалась, потому что те, кто вёл войну с другими существами на её родной планете, принесли войну и к ней. Таким образом, Керн осталась в своей крошечной капсуле, ожидая сигнала с мира, находившегося ниже, который был лишён обезьян, но богат другими формами жизни. На протяжении многих тысяч лет она вращалась вокруг, так что от того, что осталось, не было и следа Авраны Керн, а были лишь компьютерные системы, с которыми она заключила сделку ради вечной жизни.

И когда пришёл сигнал, он исходил от новых владычиц этого мира, самых умных, самых эмоционально развитых и самых элегантных из всех существ, населяющих его.

Теперь вы просто хвастаетесь.

Мы должны исходить из того, что любая форма жизни, с которой мы встретимся, будет ценить изысканность, интеллект и элегантность, или в чём же тогда смысл жизни? В любом случае, я продолжаю.

Порцииды, как их впоследствии стали называть, об этом не знали, но к их миру приближались гости. Цивилизация, породившая их, пала и возродилась, и в конце концов оказалась на грани вымирания из-за собственных пороков.

Я не позволю этого.

И если вы это сделаете, это только подтвердит мою точку зрения. Это будет звучать как сто тысяч муравьёв в смятении. И я продолжаю.

Разве вы не можете хотя бы сохранить немного достоинства для человеческого вида?

(Небольшое движение пальп, выражающее смирение, словно вздох.)

Те, кто мог, отправлялись в отчаянных поытках на кораблях, преследуя свои знания о местах, где их предки жили очень давно, и таким образом они прибыли в мир, находящийся под опекой Авраны Керн, или того, что от неё осталось. Сначала они приходили в нужде, а в конце концов пришли на войну, потому что не могли понять Порциидов и считали их монстрами, и ни одна из сторон не могла общаться с другой, а остатки Авраны Керн были недоверчивы и помнили только о том, как её великий проект был предан.

Это очень дипломатичный способ это выразить.

Я считаю дипломатию одним из своих многочисленных Пониманий.

Порцииды передали вирус, который помог им в эволюции, вирус, который позволил им узнавать друг друга и объединяться, а не жить своей жизнью в качестве одиноких охотников, своим создателям, которые также были создателями этого вируса, подарив им понимание того, что и здесь есть существа, которые смотрят вокруг и стремятся познать вселенную. Так был заключён мир между людьми и порциидами, наступила новая золотая эра, и люди навсегда стали не просто людьми, а Людьми, что само по себе намного лучше.

И так, позже, объединённые знания этих народов привели к тому, что корабль отправился с мира Авраны Керн в путешествие к другим далёким местам, где когда-то люди ступали и перестраивали миры, поскольку были зафиксированы слабые сигналы из таких мест, и они стремились познакомиться с новыми формами разума и встретиться с ними в мире.

Хелена Холстен Лайн смотрит на свою спутницу, которая сейчас присела в позе, которую Хелена интерпретирует как ожидание. Способ общения пауков-порциидов, представляющий собой комбинацию восьми постукиваний лап и движений двух пушистых усиков, всегда является своего рода представлением. Хелена чувствует себя довольно неловко по сравнению с этим: её язык тела грубый и массивный, а её единственный голос лишён нюансов. Она родилась в цивилизации, где её народ был крошечным меньшинством, диковинкой, окружённой огромным населением пауков, которые общаются с чувствами, которых у людей едва ли хватает. Она была ещё ребёнком, когда начала работать над тем барьером, который разделяет разумные виды на планете Керн, — над тем, как преодолеть его таким образом, который не мог быть достигнут простым распространением генетически модифицированного вируса. Путь этот ещё не закончен, конечно, но она только что слушала, как Порция рассказывала красочную, предвзятую историю об их мире, и её перчатки, а также оптические и нейронные имплантаты переводили большую часть этого в режиме реального времени, включая подтекст, личность и юмор. Возможно, значительная часть того, что она получила, были лишь догадки, а пробелы заполнялись человеческими эквивалентами, которые были как квадратные гвозди для круглых отверстий, но это было на голову выше всего, к чему она привыкла.

Тем не менее, — говорит она, — вам придётся найти способ, чтобы мы не звучали так ужасно. Она произносит слова шёпотом в свои имплантаты, её пальцы слегка касаются палубы, и перчатки передают то, что, как она надеется, является хорошим приближением к её смыслу, непосредственно лапам её коллеги.

Но вы ужасны, — звучит перевод, и Хелена испытывает прилив триумфа, потому что, даже если часть смысла теряется по пути, она разговаривает, даже общается с пауком-порциидом таким образом, который ни один человек никогда не мог, даже сама святая (и в основном искусственная) Аврана Керн.

У него зудит в затылке. Не зуд от шрамов после операции, который интересная комбинация лекарств удерживает на безопасном расстоянии, а что-то внутри его черепа. Мешнер сосредотачивается на этом ощущении, пытаясь его вытянуть. Его собственные глаза слепы и темны, потому что видеть реальные вещи слишком отвлекает, и его дисциплина в отношении моргания нарушается, когда он отвлекается.

Я не приду, — объявляет он. — Дайте мне подсказку. Он слышит тихий звук, как его лабораторный ассистент передаёт его слова его партнёру по эксперименту, а затем этот уникальный выдох, который принадлежит Фабиану, его партнёру, который впадает в эффектную паукообразную конвульсию с конкретной целью: сообщить своему человеческому соратнику, Мешнеру, о том, насколько он сейчас расстроен. Пауки-порцииды сильно отличаются от своего первоначального состояния как по размеру, так и по биологии. Изначальный маленький паук-прыгун не осуществлял активного дыхания, в то время как текущая модель поддерживает свою жизнь, расширяя брюшко, чтобы втягивать воздух через изящную решётку своих книжных лёгких. Обычно они не вздыхают. Однако, приложив большие усилия, Фабиан научился дышать таким образом, чтобы передать человеческую эмоцию. Фабиан и Мешнер являются партнёрами, если говорить научно, уже очень давно. Несмотря на трудности в общении, они разработали свой собственный диалект, в основном посвящённый жалобам.

Затем следует шелест и шуршание, как Фабиан отвечает лабораторному ассистенту, а затем ассистент, с его неестественно звучащим голосом, говорит: Представьте океан. Ассистент был разработан и создан в рамках экспериментов Авраны Керн, направленных на более тесное взаимодействие с её избранным народом, пауками-порциидами. Запрограммированный на поведение самца-паука, он также разговаривает с Мешнером на мужском варианте обычных тонов Керн, что Мешнер продолжает находить смущающим.

Океан… Эта идея проникает глубже в разум Мешнера в поисках этого призрачного зуда, и на мгновение он улавливает: солнечный свет — рассвет? — сверкает на воде. Он ощущает структуру, дерево и паутину, возможно, пирс? Тени нависают на границе его зрения, чёткие и резкие.

Ему доносится тихий шорох: Фабиан делает записи об активности мозга Мешнера и о передаче данных от громоздких имплантов, которые теперь образуют ободок вокруг задней части его головы.

Краткий момент видения исчез, и Мешнер понимает, что его собственный восторг, а затем и разочарование, способствовали тому, что видение ушло. Информация ждёт, чтобы попасть в его мозг, но его разум — это хаотичный беспорядок, и поэтому он не может найти способ достичь своих правильных нейрологических целей.

Океан, океан… Изображения есть, но он узнаёт их как свои собственные воспоминания и снова очищает свой разум, используя техники осознанности, разработанные с нуля. Что, если бы я подавил свою способность получать доступ к воспоминаниям? — размышляет он. Могло бы это сработать? Конечно, существуют препараты, которые могли бы вызвать у меня амнезию на определённый период времени. Возможно, в этом пустом состоянии инопланетные впечатления придут более естественно.

Не могли бы вы дать мне что-то более… индивидуальное? — бормочет он. Я не знаю, получаю ли я что-нибудь от вас.

Снова Фабиан передаёт короткие сообщения, и голос их ассистента, мужской, сообщает: Я хотел, чтобы вы получили что-то, что естественно сочеталось бы с человеческим опытом, чтобы это было легко.

Это не работает… — говорит он, но даже в этот момент, когда его разум бурлит от раздражения и обиды, и он думает о ещё одной потраченной сессии, он видит чёткое изображение: море из миллиона оттенков синего — нет, даже не синего, а целого спектра цветов, которые просто не соответствуют визуальному диапазону, к которому он привык. Небо, мерцающее солнечным излучением. Земля под его ногами, которая тихо дышит, как будто за ней находится целый город. Кроме того, его ноги были во всех направлениях, его спина, его глаза —

Мешнер чувствует внезапную волну тошноты. Изображение, сенсорная обратная связь, исчезают в мгновение ока, и, тем не менее, его обычное тело не возвращается к нему. Его проприоцепция сходит с ума, он полностью теряет ощущение того, где находится его тело, какой оно формы. Он открывает рот, чтобы заговорить, и его конечности судорожно сжимаются, заставляя его отвалиться назад — он сидел или стоял? — он мечется на земле. Его зубы смыкаются, и резкая боль пронзает его, когда он прикусывает язык.

Затем внезапный прилив искусственного спокойствия грубо вторгается в его сознание, подавляя панику и охлаждая его кровь. Мешнер открывает глаза, зная, что у него будет ужасная головная боль, когда действие лекарств закончится, и что он, возможно, необратимо повредил свой мозг.

Его коллеги с тревогой наблюдают за ним, или, по крайней мере, нервные движения Фабиана передают тревогу таким образом, который понятен даже человеку. Фабиан — паук с пёстрой чёрно-серой окраской, размером примерно с голову Мешнера, в данный момент склонившийся над консолью в форме веретена, и четыре его лапы совершают резкие движения, корректируя программу, пытаясь смягчить тот ущерб, который только что был нанесён разуму Мешнера. Рядом с ним находится лаборант, которого он стал называть Артифабианом. Он имеет общую форму небольшого паука-порциида, очень похожего на самого Фабиана, но полностью изготовлен из пластика, цвета среднего между ржавым, прозрачным и переливающимся цветами. Это своего рода робот, в котором содержится упрощённая копия личности Авраны Керн, отделившаяся от бортового компьютера корабля. Если он действительно обеспокоен, невозможно это определить.

Мешнер смотрит на них, ожидая, пока его зрение сфокусируется. Головные боли начинаются, те, которые, кажется, лекарства не снимают. Он подозревает, что это всё психосоматика, его разум решает, что он, безусловно, должен испытывать боль, учитывая тот трюк, который он только что сотворил. Это не делает ситуацию лучше, это лишь означает, что он не может использовать что-либо, чтобы облегчить боль.

Как у меня голова? — спрашивает он, и Артифабиан переводит это для него. Они могли бы просто использовать корабль, но наличие этого одного сервитора, предназначенного для их партнёрства, означает, что он учится их выражениям и манерам, и его приближения становятся всё ближе и ближе к передаче всей сложности языка друг друга. Мешнер очарован тем, как устройство имитирует манеры Порциидов. С Фабианом это, очевидно, всего лишь один шаг ниже по лестнице: его поведение вежливо, но не вполне уважительно. Когда появляется самка Порциида, он мгновенно становится услужливым, даже больше, чем Фабиан, который, в некотором смысле, нарушает границы, касающиеся его пола. Мешнер читал упрощённые детские истории о паучьей цивилизации, в которых говорилось, что в наши дни всё в порядке, и самцам пауков разрешено играть полноценную роль в обществе. На практике даже человеческий глаз может видеть, что это не совсем так, как рекламируется. Он не сомневается, что нынешний Фабиан имеет гораздо лучшие перспективы, чем Фабиан столетие назад, но возможности всё еще не равны.

Я вижу воспаление вдоль нервных путей, небольшую припухлость вокруг затылочной доли, — сообщают результаты, переданные Фабианом. Это нехорошо, Мешнер. Его имя произносится лёгким движением левого пальпа паука, как будто существо бросает шляпу в колышек, не глядя на него. Коммуникации Порциидов не содержат таких чётких соответствий между значением и движением, но имена являются исключением.

Объясняет, почему я до сих пор не могу видеть чётко, — жалуется Мешнер. Но там что-то было, я это почувствовал. Он смотрит на паука. Хм?

Он узнаёт жест, который делает Фабиан, потому что это паук имитирует его, кусающего свои костяшки, — жест, который является частью человеческого языка тела, который Порцииды подхватили. Это означает, что он, Мешнер, что-то скрывает, и Фабиан это знает.

Мы снова отправимся в путь на следующее утро, — упрямо решает он. Утро — это, конечно, выдумка, принятая на всём корабле, но Порциидам нравятся их циклы дня и ночи даже больше, чем людям. Я видел море, — добавляет он, хотя в глубине души не может сказать, действительно ли море было частью воспоминаний Фабиана. Не можете ли вы дать мне что-нибудь… более „Порциидское"? Что-нибудь, что я точно знаю, что принадлежит вам?

Фабиан стучит своими пальпами друг о друга, издавая отчётливый звук, жест, который Мешнер ни у одного другого паука не видел. Это означает, что он думает. В архивах корабля есть целая библиотека того, что лучший перевод передаёт как Понимания — краеугольный камень цивилизации Порциидов. Это генетические воспоминания, преобразованные во что-то, что можно передавать по наследству, копировать и имплантировать благодаря случайности вездесущего нановируса, который определил эволюцию пауков. Если Фабиану нужны знания или навык, он может просто ввести их в свой мозг, и очень скоро он станет экспертом. Мешнер завидует этой возможности, как тому, как она может превратить любого человека в эрудита, и как она может построить мост между человечеством и их новыми лучшими друзьями. Он знает, что Хелена и лингвисты занимаются тем же самым, но совершенно другими и неинвазивными методами, но его способ лучше. Если бы он только мог заставить это работать. Если бы он не перепутал свои мозги, пытаясь. Ему повезло иметь партнёра по лаборатории, такого как Фабиан, который не против рисковать. Но Фабиан стремится к тому, что для паука является академическим успехом, и, поскольку он самец, ему приходится прикладывать вдвое больше усилий при половинной поддержке. Фабиан, несомненно, рад, что нашёл такого покладистого испытуемого.

Затем покорная поза Артифабиана меняется на что-то смелое и доминирующее, так что сам Фабиан инстинктивно отступает. Дух Авраны Керн — или, по крайней мере, доминирующая грань, обитающая в сложной компьютерной системе корабля — захватила контроль над этим заблудшим осколком, чтобы взаимодействовать с его экипажем.

Корабельная госпожа объявила всеобщую тревогу, — раздается этот женский голос из динамиков Артифабиана, одновременно с тем, как ноги машины отбивают аналогичное сообщение Фабиану. Вся команда на мостик, немедленно. Мы сделали открытие.

Пробуждение экипажа началось постепенно, после того как корабль Вояджер пролетел мимо безжизненных внешних планет новой системы, направляясь к активным сигналам, поступающим ближе к звезде. Сначала активировалась Керн — или полубиологическая компьютерная система, идентифицирующая себя как Керн, — которая перешла от базовых функций к своей полной и своеобразной личности, а затем последовательно подключались члены экипажа в соответствии с потребностями корабля: техническое обслуживание, медицина, командование, и затем все остальные. И Хелена Холстен Лайн, и Мешнер Остен Ослам должны были быть в этой последней категории, но оба они использовали особые просьбы, чтобы их разбудили раньше, чтобы они могли работать над своими личными проектами, пока Вояджер замедлялся.

Вояджер изменился с тех пор, как они покинули свой общий дом в поисках голоса среди звёзд. В отличие от кораблей, на которых люди путешествовали в прошлом, он имеет гибкую структуру, созданную из материалов, которые могут растягиваться и расти по желанию Керн. На момент отлёта он всё ещё напоминал то, как Керн помнила, выглядели космические корабли: длинный и динамичный, с кольцевым отсеком для пробуждения экипажа. Теперь он больше похож на ската, с его тонкими крыльями, которые расширены и оборудованы как органические солнечные панели для использования, когда они приближаются к звезде. Экипаж собирается в наборах конструкций, похожих на болы, которые Керн создала для них, и которые вращаются на орбите непосредственно перед размахом крыльев, как будто это образцы в центрифуге. Несмотря на лучшие медицинские технологии, разработанные совместно людьми и порциидами, всем тяжело привыкнуть к возобновлённой гравитации.

Хелена и Порция прибывают как раз вовремя, чтобы услышать обращение командира корабля. Командир Вояджера уже пожилая — Порцииды живут не более трёх десятилетий, и Хелена знает, что командир поддерживала себя в сознании дольше, чем положено, чтобы заботиться о своей команде. Она похожа на угловатого паука с большими пушистыми отростками над основными глазами, что придаёт ей совиный вид. Ее тоже зовут Порция, или, по крайней мере, её имя настолько похоже на имя подруги Хелены, что простому человеку трудно их различить.

Многие другие люди на борту выглядят довольно сонными, их недавно разбудили или они медленнее восстанавливаются. Хелена помнит, как её дедушка жаловался на то, как тяжело ему приходилось выходить из криосна на старом корабле Гильгамеш, который доставил людей на планету Керна. По его словам, это было похоже на то, как будто он просыпался, а затем начинался хаос, после чего он снова засыпал. Хелена, получив такое предупреждение, уделила больше времени модификации своей биохимии и тренировке своего тела, и практически выскочила из криогенной камеры сразу после того, как её разбудили. Сама Порция призналась, что пробуждение для пауков — это глубоко неприятный процесс. Она смогла работать с Хеленой только потому, что Керн дал им фору и связался с людьми позже. Понимания, на которые полагаются Порцииды, во время длительного сна теряются и возвращаются хаотично, через несколько дней после пробуждения. Порция пыталась объяснить, что это похоже на постоянную потерю памяти о том, кто ты есть, и постоянный поиск знаний, которых нет.

Хелена уверенно идёт к своему месту, надев мягкие носки, которые все члены экипажа используют, потому что шаги на пружинистых полах звучат как крики для пауков, обладающих вибрационным слухом. Она носит стандартную форму экипажа, изготовленную Керном: светлую рубашку и брюки из тонкой и лёгкой ткани, потому что на корабле тепло и влажно, как и на планете, которую они покинули.

Порция уже общается и переговаривается с двумя пауками из группы приёма, которые проснулись раньше всех и занимаются каталогизацией богатых сигналов, поступающих из системы, и пытаются понять их, при этом следя за активными и пассивными датчиками, чтобы местные жители не подкрались к кому-либо. Дословный перевод их отдела — Тревожные лапки, и это всё ещё заставляет Хелену хихикать. Это также важный урок о том, что существуют разные уровни перевода, и дословный перевод не всегда является самым полезным.

Она приседает и кладёт руки на пол, позволяя своим перчаткам улавливать вибрационные сигналы между порциидами, и её импланты преобразуют это во что-то, напоминающее речь. Порция спрашивает у двух операторов, что происходит; они полны информации о том, что обнаружили приближающийся объект, скорее всего, искусственный. Они вот-вот увидят плоды труда местных жителей.

Старая Порция, капитан корабля, говорит: Я уверена, что все вы ждали подобного собрания. Любой, кто обладает любопытством, поймёт, что это — очень активная, населённая система. Объём и сложность сигналов свидетельствуют о том, что здесь существует развитая цивилизация, и их характер демонстрирует множество признаков технологий и протоколов доколлапсной Земли. Возможно, здесь находится вторая по значимости линия, ведущая к нашей основополагающей культуре. Это — устная версия сообщения капитана, переданная искусственным образом сознанием Авраны Керн. Однако, касаясь пальцами пола и глядя на мерцающие щупальца капитана, Хелена одновременно получает оригинальное сообщение. Её кибернетические импланты и её органический мозг предоставляют ей следующее: Мы установили контакт, как вы все и ожидали. Потоки сигналов внутри системы настолько плотные и разнообразные, что указывают на космическую цивилизацию, которая всё ещё использует структуру Старой Империи в качестве основы для своих коммуникаций. Керн более многословна и гораздо более свободна в том, как она передаёт эти концепции, и именно поэтому Хелена работает над своим личным проектом. Она испытывает раздражение из-за концовки, которую компьютер решил добавить для своей человеческой аудитории, чтобы напомнить им, кто, по мнению Керн, является первой линией происхождения, и одновременно испытывает мрачное веселье от того, что совершенно неточная фраза Старая Империя, которую её предки использовали для описания своих собственных потерянных предков, до сих пор используется как общее понятие, даже после того, как Керн истребила её среди людей.

Мы собираемся впервые увидеть артефакт культуры этого внутреннего мира, — продолжает энергично Старая Порция. Наши приборы обнаружили спутник в этих краях, искусственный объект, движущийся наружу с заметной скоростью. Вокруг них плотно скрученные пластиковые розы раскрываются, превращаясь в экраны, на которых отображаются улучшенные изображения межпланетного объекта, к которому они приближаются. На них есть записи, выполненные аккуратными буквами Имперского С, который является письменной лингва франка среди колонистов, а также неряшливые и хаотичные символы, напоминающие паутину, но пол также вибрирует от технических данных для тех членов экипажа, которые могут их воспринять, и для Хелены. Возможно, потому что они могли опираться на свои понимания, системы письма порциид значительно менее эффективны, чем человеческие. Для получения новой информации они предпочитают прямолинейные информационные интерфейсы, где это возможно.

Сначала Хелена предполагает, что она неправильно интерпретировала полученные данные, и перепроверяет информацию на экранах.

Насколько оно большое? — пишет Порция, достаточно тихо, чтобы это было только для Хелены. Может это быть ошибка, как вы думаете?

Вояджер совершил довольно резкий манёвр, чтобы приблизиться к траектории приближающегося объекта, с тех пор как первые показания указали на нечто большее, чем просто блуждающий астероид. Керн бережно расходовала энергию и топливо на всём пути через холодное и тёмное пространство между звёздными системами, но захваты корабля пополнили запасы из богатого облака льда, газа и пыли, образующего край вращающегося диска целевой системы, что позволило выполнить самые разные дорогостоящие манёвры. Она создала дистанционные зонды на своих внутренних фабриках и отправила их вперёд в односторонних миссиях, в ядра каждой из них была скопирована крошечная частичка её самой. Теперь данные поступают обратно, и никто не может до конца понять, на что они смотрят.

Приближающийся артефакт в основном сферической формы, за исключением одного очень заметного исключения. Его внешняя поверхность покрыта регулярной сетью узлов, которые, возможно, когда-то были датчиками, двигателями или даже оружием, но теперь представляют собой лишь обезображенные, покрытые инеем остатки и углубления. Одна сторона разорвана, и внутренности вырвались наружу, образовав огромный, неровный поток, который превратился в фантастические шипы и извивающиеся щупальца, словно какая-то невообразимая океаническая аномалия была убита, когда она только начинала вылупляться из яйца диаметром двадцать семь километров.

Лёд, подтверждают зонды. Его извержение изнутри объекта могло быть результатом трещины в неизвестном поверхностном материале, или же замерзание жидкого центра могло разорвать мембрану из-за расширения. В любом случае, это колоссальное, замёрзшее извержение сместило центр тяжести всего объекта, так что сфера и её многокилометровый шлейф теперь вращаются друг вокруг друга с величественной грацией.

Лёд имеет непрозрачный белый цвет по большей части своей поверхности, но острые глаза зондов обнаруживают тени внутри. При увеличении некоторые из них кажутся узнаваемыми как рыбы, другие имеют более неопределённую форму, хотя это также может быть результатом расширения.

Искусственный спутник. Спутник из воды, — предполагает Порция. — Возможно, декоративный? И это повреждение, которое мы видим, появилось после того, как он был выброшен в космос, или оно является его причиной?

Хелена касается ладонями палубы и произносит слова мысленно: Не позволяйте спекуляциям увести вас в сторону, позволяя механизмам в её перчатках выполнить наилучший перевод с помощью точно откалиброванной тактильной коммуникации, в то время как белые точки на её больших пальцах добавляют тактильный акцент. Это, мягко говоря, затруднительно, и Порция говорит, что она звучит так, будто она опьянена сладкой жижей, но прогресс есть прогресс.

Зонды получают наилучший возможный обзор вращающегося планетоида, но у них нет возможности изменить свой курс и следовать за ним, и вскоре он отправляется в свой бесконечный путь, двигаясь по плоскости солнечной системы по траектории, которая однажды приведёт к его окончательному исчезновению в бескрайних просторах.

Любопытно, — говорит один из операторов Тревожных лапок.

Неинформативно, — жалуется другой, с тиковым движением своих щупалец, которое передавало скрытый смысл, — И у меня есть более важные дела, которыми можно было бы заняться.

Капитан вызывает соответствующие данные, колеблясь, стоит ли преследовать повреждённый объект или позволить ему исчезнуть: относительный импульс, потребление энергии… вероятно, эти квадратичные факторы не оказывают на неё такого сильного влияния, как чёткие радиосигналы, свидетельствующие о том, что в системе есть гораздо больше интересного. Её молчание и неподвижность — это её решение, пока физика уводит объект за пределы их досягаемости. Они продолжают движение вперёд. И всё же…

Если мы продолжим, мы затронем столько струн, что можем ожидать ответа от местных жителей, — говорит она им. — Анализ энергетических сигнатур оставляет открытой возможность того, что они могут быть более технологически развитыми, а также что они либо ведут войну друг с другом, либо просто чрезмерно энергичны и расточительны в том, как они используют энергию. Хелене трудно следить за быстрой речью капитана, и слова из версии Керн постоянно проникают в её сознание. Она борется, чтобы сосредоточиться.

— Осторожность диктует, чтобы мы не рисковали всей миссией, продолжая движение вперёд вместе или передавая своё местоположение. Я приказываю нам переместиться в тень ближайшей внешней планеты. На экранах начинают отображаться соответствующие телеметрические данные. Однако мы не можем пройти такой путь и не установить контакт. Я приказала подготовить часть корабля в качестве независимой разведывательной группы, предназначенной для небольшой команды. Я бы предпочла, чтобы в команду входили только Порцииды. Капитан использует собственное название, которое Порцииды используют для себя, что означает что-то вроде Мы, которые знают лучше, и перевод Керн полностью опускает эту деталь. Однако есть небольшой шанс, что цивилизация является одновременно человеческой и не заражённой Единством, в этом случае человеческие представители будут необходимы.

— Небольшой шанс? — спрашивает Хелена, сжимая ладони.

Один из операторов датчиков поворачивает свой цефалоторакс, чтобы посмотреть на неё. В декодированных визуальных данных, которые составляют значительную часть перехваченных нами сигналов, нет никаких человеческих образов, — объясняет она. В основном это просто быстро меняющиеся цвета и неправильные трёхмерные формы. Очень интересно!

Капитан продолжает: Разведывательный корабль будет оснащён частью технологии „Ядра Авраны", но, разумеется, с гораздо меньшими ресурсами. Я выбираю членов экипажа и компаньонов-людей, которые продемонстрировали способность взаимодействовать друг с другом самостоятельно. Это будет очень рискованно. Мы не можем гарантировать, что сможем оказать помощь, если что-то пойдёт не так. Поэтому участие является добровольным.

Это сказано с кратким движением, когда первые две пары ног капитана поднимаются вверх всего на секунду. Это намекает на то, что любой, кто откажется от участия, потеряет свой статус у капитана — и, следовательно, у всей миссии. Порцииды придают большое значение смелости, что является для них типично женской чертой, и это порождает целый ряд социальных ожиданий. Вероятно, капитан не хотела выражаться так прямо, но некоторые манеры настолько глубоко укоренились, что их трудно изменить.

Имя Хелены возглавляет список кандидатов из числа людей, но это вполне закономерно, учитывая, как много усилий она приложила, чтобы получить такую возможность. Другие кандидаты — Зейн, Альпаш, Ванникс и Мешнер Остен Ослам, также работающие над отношениями между людьми и порциидами. Порция — следующий выбранный кандидат, не только ближайший контакт Хелены, но и именно тот тип смелой и разносторонней личности, которой должна быть Порциидка. В состав команды также входят две другие женщины, Бианка и Виола, которые уже много лет работают с Зейном, а также Фабиан, мужчина, при котором Бианка имеет полный контроль. Хелена слышит шёпот окружающих, которые, возможно, рады или огорчены тем, что не вошли в число избранных. Неудивительно, что никто не отказывается от этой чести.

Мешнер очень хотел отказаться от этой чести. Участие в разведывательной миссии не помешает ему заниматься исследованиями, но, безусловно, этому не способствует. Объявление капитана вызывает у него раздражение, к которому он, к сожалению, склонен. Он предполагал, что Фабиан полностью поддерживает это назначение, и только когда они окажутся на борту Вояджера, который станет разведывательным кораблём, у них появится возможность обсудить это.

Фабиан тоже не в восторге, — объясняет паук, используя посредника — Артифабиана. Он, в свою очередь, возражает против потенциальной опасности, связанной с этим предприятием.

Пусть они бросятся в огонь, — переводит Артифабиан, слово они означает, в общем, самок расы Порциид. Это не самое лучшее применение моих способностей. Или ваших способностей. Эта последняя фраза была добавлена неловко, потому что Фабиан, существо с легко задеваемым самолюбием, признаёт в Мешнере родственную душу.

Ну, мы тесно сотрудничаем, — робко замечает Мешнер. Стены камеры вокруг них деформируются, так как Керн — главный инженер корабля Вояджер — манипулирует натяжением обшивки корпуса, чтобы создать подходящую структуру для разведывательного модуля. Так что, если они искали именно это…

Пчха!, — произносит дрон, фиксируя небольшой всплеск раздражения, который только что проявился у Фабиана. Это карательный отряд.

Карательный отряд?

Наши исследования не одобрены, — заявляет Фабиан. Он приседает, опираясь брюшком на землю, и двигает только передними лапами, обращаясь к Мешнеру, чтобы его слова не были услышаны другими, входящими в помещение.

Никто не говорил нам прекратить, — возражает Мешнер.

Пальпы Фабиана ударяются друг о друга, звук: тук!. Ну, нет. Но вам сделали замечание. И мне тоже.

На самом деле, было сказано немало слов как людьми, так и представителями расы Порциид, как об ускоренном темпе их работы, так и о том, какое влияние это может оказывать на мозг Мешнера, но никто не забрал у него игрушки. Он объясняет это, и Фабиан подползает ближе, отбивая чёткий ритм.

Но таков закон. Разве это не так для людей? Так устроено у социальных видов. Неодобрение…. Дрон произносит это слово с особой интонацией, как будто скромная тётушка позволяет себе непристойности. Мешнер знает, что общество Порциидов гораздо менее формально структурировано, чем общество людей, но, тем не менее, люди были командой корабля в чрезвычайных условиях. И люди всегда были более чувствительны к тому, что их дети погибают из-за глупых поступков, в то время как общество пауков, кажется, процветает благодаря своеобразной жестокой дарвиновской теории, потому что у них много потомства и нет настоящих родительских инстинктов. Он раньше об этом не думал, но пауки не заставляют друг друга делать или не делать что-либо, они просто выражают, как говорит Фабиан, неодобрение.

Мы всё равно можем продолжить работу, — говорит он, чувствуя себя очень бунтарски. Я имею в виду, у нас будет как минимум год в пути к внутренней солнечной системе. Мы не должны тратить всё это время на заморозку. Мы можем усовершенствовать эксперимент.

Мы сделаем это. Фабиан вытягивается, его ноги высоко подняты в угрожающей позе, словно бросая вызов вселенной. Через мгновение входят две самки Порциидов вместе с худой женщиной Зейн, и Фабиан мгновенно становится предельно скромным и демонстрирует покорную позу, на всякий случай, если они настроены агрессивно.

Мешнер знает, что у самцов есть шанс добиться успеха в обществе Порциидов, но им приходится очень усердно работать, чтобы этого достичь. Научный прогресс — это один из проверенных путей, тропа, проложенная Фабианом в социальных дебрях. Да, самки Порциидов по-прежнему составляют большинство великих мыслителей, но прецедент, по крайней мере, существует. И мы это реализуем, он знает. Его взгляд скользит к месту, где Хелена Лайн входит вместе со своей научной сотрудницей Порцией. Эта пара также работает над окончательным преодолением разрыва между пауками и обезьянами, на очень формальном и не слишком оригинальном уровне. Они используют технологии, чтобы просто понимать и переводить сигналы и импульсы, что не намного отличается от наличия Артифабиана в голове. Подход Мешнера и Фабиана смелее в десять раз: привнести понимание Порциидов людям, найти способ перевести их так, чтобы человеческий мозг мог понять, каково это — быть пауком, освоить навыки, впитать все эти накопленные знания.

Снаружи отсека надстройка разведывательного корабля перемещается на место и подключается, кабели и гибкие стержни извиваются по натянутому корпусу, напоминая странные письмена. Активное движение указывает на то, что биологический элемент управляющего компьютера переливается: шар муравьёв быстро распространяется, чтобы исследовать и подчинить себе новую среду. Они несут с собой, между собой и как сумму своих частей, ещё одну копию Авраны Керн, которая стала третьим видом в этом странном партнёрстве.

Разведывательный корабль, как и положено, получает имя Лайтфут, чтобы символизировать первый робкий контакт между народами мира Керн и теми, кто населяет эту новую звёздную систему. Их первой остановкой будет следующая планета, самый большой газовый гигант, поскольку в ходе дальних исследований была обнаружена активность вокруг его спутников.

Моя интерпретация сигналов и активности внутри системы подтверждает гипотезу о том, что они находятся в состоянии войны, — сообщает им точный, всегда немного критичный голос Авраны Керн. Система управления Лайтфута, конечно, не является её полной копией, а представляет собой лишь упрощённую версию, но Аврана Керн, как правило, расширяется, чтобы заполнить доступное вычислительное пространство. Хелена задумывается, обладала ли она подобными качествами, когда была жива и в своём человеческом теле.

Порция, сидящая рядом с ней, скребёт и шевелится, и слова доносятся через перчатки Хелены: Что мы вообще здесь видим? Война с кем? Это ещё одно пробуждение после долгого перехода в системе, и Порция раздражена и беспокойна из-за вынужденной бездеятельности.

Лайтфут приблизился к одному из крупных спутников газового гиганта, чтобы обнаружить… то, что, по мнению Хелены, можно описать только как процесс разрушения. Этот шар льда и камня когда-то был примерно на сорок процентов меньше, чем планета Керн (и, следовательно, Земли), но потерял не менее трёх процентов своей первоначальной массы. Более детальное наблюдение с помощью дронов показывает, что его внешняя поверхность испещрена дырами и бороздами. Это — норы. Он кишит жизнью, что особенно удивительно, учитывая, что у него практически нет атмосферы, а необходимые для образования газов элементы либо являются частью его замёрзшей поверхности, либо давно испарились в космос. Температура поверхности, по шкале Керн, составляет минус двести пятьдесят градусов даже в самое солнечное время. И тем не менее, здесь есть жизнь, и, судя по всему, она ведёт войну со своими соседями во внутренней системе.

Дрон приближается, очень близко, но местные обитатели никак не реагируют на его присутствие. Это существа различного размера, до полукилометра в длину, причём большинство из них имеют примерно такой размер. Они имеют форму, напоминающую личинок, но с десятками коротких ножек, заканчивающихся крючковатыми когтями, с помощью которых они медленно, но уверенно передвигаются по поверхности спутника. Их головы — или, по крайней мере, передняя часть их тела — заканчиваются странным, похожим на машину, образованием, которое, очевидно, способно пережёвывать всё, что попадается на их пути. Хелена наблюдает, как они медленно прокладывают себе путь в грунт, почти не снижая скорости, их мясистые сегменты вздуваются и пульсируют во время работы.

Они не излучают никаких сигналов, — отмечает Керн, — ни на какой длине волны. Их взаимодействие с другими объектами в системе ограничивается обстрелами. Хелена слышит отчёт своего сотрудника-Порциида, который практически идентичен. Керн сосредоточен на том, что делают дроны и корабль, что означает, что у неё меньше вычислительной мощности для работы с личностными аспектами.

Одно из этих огромных существ вырывается из-под земли, его дробящие челюсти обнажаются, поднимая облако пыли и осколков камней, которые бесшумно падают обратно в вакуум, к поверхности. Кажется, оно смотрит в черноту неба, за изогнутой стеной газового гиганта, а затем прячет голову, вцепляясь когтями в основание, находящееся под ним.

Всё его тело сжимается, уменьшаясь почти на треть, а затем ещё на половину, отталкиваясь, когда оно выплёвывает огромный ком камней в какую-то отдалённую точку, достаточно мощный, чтобы преодолеть гравитационное поле планеты, двигаясь с такой невероятной скоростью, что Хелена предполагает, что здесь задействована какая-то магнитная тяга. Его сородичи делают то же самое, прокладывая туннели, поглощая всё больше структуры луны, а затем выбрасывая добытое на своих далёких врагов, кто бы они ни были. Судя по состоянию поверхности луны, это продолжается уже довольно долго.

Цели находятся в области астероидов, расположенной между этой планетой и внутренними мирами системы, особенно в мире, из которого поступает большая часть обнаруженных сигналов-в-в-в. Керн делает паузу на слове, играя с его окончанием, чтобы показать, что она передумывает.

Цель — сигналы, — объявляет Бианка. — Есть сигналы из пояса астероидов, в направлении которых нацелены ракеты, с компенсацией за движение небесных тел. Это довольно сложная математика, на которую способны эти горнодобывающие существа. Сигналы направляются сюда специально, отслеживая луну. Бианка выводит телеметрические данные и ряд сложных схем на экраны для всеобщего ознакомления, и Хелена, благодаря многолетнему опыту, понимает эти схемы Порциид. Схемы, напоминающие паутину, обычно являются четырёхмерными и придают столько же значения нефизическим связям, сколько и фактической структуре, поэтому понимание их — это своего рода искусство.

Это не война, — говорит голос, принадлежащий Мешнеру, а автомат рядом с ним переводит для представителей расы Порциид. Это слишком далеко. Эти ракеты… к тому времени, когда они достигнут цели, у их целей будет достаточно времени, чтобы уклониться. Если только они не хотят этого. Я думаю, что это шахтёры, как вы и сказали. И вместо того, чтобы кто-то приходил сюда, копал это и забирал обратно, они засеяли луну этими устройствами для добычи, чтобы они добывали ресурсы и отправляли их обратно для использования.

Т-т-т, — говорит Керн, несколько холодно, но затем: Согласен. Хелена задумывается о том, насколько её предположение о войне было основано на убеждении, что обитатели этой системы могут быть потомками людей, и на низком мнении Керн о её собственном виде.

Затем спутник Мешнера добавляет что-то, лёгкое постукивание, которое создаёт одно слово, которое Хелена не может понять — название чего-то, данное без контекста. Её замешательство отражается в большинстве остальных, пока Керн не показывает некоторые изображения того, что он имеет в виду. Хелена видит изображение — сильно увеличенное, согласно примечаниям — толстого, мягкотелого существа, похожего на гусеницу, с причудливой выдвижной головой/ртом.

Но это же просто водяной медведь, тихоходка, — говорит она, слова замедляются по мере того, как они произносятся. Сходство с гигантскими лунными шахтёрами убедительно.

Фабиан, коллега Мешнера, теперь излагает свои мысли, получив внимание всех, в той немного нервозной, всегда готовом отступить манере, которая свойственна самцам расы Порциид, когда они выступают публично. Они заметно устойчивы. Они могут выживать в жёстком вакууме в своём естественном состоянии, хотя и не так, как сейчас, а только в криптобиотической форме. Но если вам нужен исходный материал для манипуляций в этом направлении, вы могли бы найти что-то и получше.

В течение следующих получаса все изучают данные, собранные дронами, и, наконец, Керн отправляет один из них для взятия образца ткани. Когда удалённый робот приближается, чтобы отрезать полоску от одного из этих страдающих существ, Хелена задерживает дыхание и ждёт яростной ответной реакции. Но ничего не происходит. Существо, кажется, не замечает этого, просто пережёвывая и выплёвывая, в бесконечном цикле. Она думает, что они должны использовать часть добытого материала для наращивания массы тела. Они, вероятно, размножаются партеногенетически, чтобы их было так много. К тому времени, как был проведён поверхностный осмотр других лун вокруг газового гиганта, было обнаружено аналогичное заражение. Цивилизация, расположенная дальше, жаждет льда, металла и даже просто камней.

Биопсия подтверждает предположение Фабиана, хотя Керн приходится отправлять данные её более крупной версии на борт Вояджера, чтобы сравнить их с генетическими банками, находящимися там. Они изучают образец биоинженерии, который одновременно невероятно сложен и предельно функционален.

Зейн задаёт вопрос, который, вероятно, уже возник в мыслях у многих: Можем ли мы это повторить?

Бианка и Порция настаивают на том, что технологии Порциидов были бы более чем способны, если бы такая мера когда-либо стала необходимой. Остальные менее уверены. Мешнер и Фабиан наклоняются к своему роботу, чтобы обсудить это, а Хелена кладёт ладонь рядом с Порцией и передаёт сигнал, спрашивая: Действительно?

Я, конечно, не специалист в области биотехнологий, — говорит Порция, с нерешительностью, которая выдаёт её нежелание говорить. Существует оптимизм — и безрассудство — порциидской науки, но есть также жёсткие ограничения человеческой и порциидской науки. Хелена решает, что то, что они видят здесь — это проект самовоспроизведения, который, должно быть, продолжался на протяжении многих поколений — находится далеко за пределами их возможностей для повторения. И, что более важно, это говорит о пугающем чувстве целеустремлённости в культуре, которая это создала. Целеустремлённость или отчаяние.

Мешнер просит компанию Артифабиана создать изолированное помещение на исследовательском корабле, чтобы он и Фабиан могли вернуться к своей работе. Оборудование, которое они привезли с собой, ограничено по сравнению с тем, что предлагал Вояджер, но он полон решимости не позволить этому помешать ему, и в то же время он не намерен позволить коллективному неодобрению высокопоставленных лиц корабля замедлить его. Фабиан разделяет его мнение. Они оба проснулись раньше, чем большинство, и он намерен максимально сократить периоды криосна. Вся исследовательская миссия обещает множество неприятностей, но до тех пор, пока они не окажутся в ситуации первого контакта, у них будет достаточно времени.

Я выделил набор новых знаний, — объясняет паук через своего искусственного двойника. Это из моей личной базы данных. Фабиан имеет в виду знания, которые он унаследовал как часть своего генома, или которые он взял из библиотеки Вояджера перед посадкой на Лайтфут. Признак гения Порциидов заключается не в том, что он знает или какие механические навыки он может использовать: всё это является частью общепринятого набора знаний для этого вида; это копируется, обменивается и усваивается с невероятной лёгкостью. Гений, по мнению пауков, — это либо превосходная способность быстро адаптироваться к ситуации — что является очень подходящей человеческой фразой, — либо способность усваивать большое количество знаний одновременно, и таким образом находить новые связи между различными навыками и воспоминаниями. Фабиан — полимат, обладающий широким спектром знаний, что, как предполагалось, было редкостью у самцов, но, вероятно, это не так. У него есть хороший список активных знаний, которые он может предоставить Мешнеру для ознакомления.

Задача, — продолжает Фабиан, — найти что-то, что вы будете знать как нечто другое, но что не будет настолько чуждым, чтобы вы просто не смогли обработать этот опыт. Мы хотим свести отчуждение к минимуму. Он делает паузу, консультируется с автоматом, чтобы убедиться, что его смысл был правильно передан, и затем добавляет: Я имею в виду…

Вы не хотите перегрузить мой мозг, — подтверждает Мешнер.

Насколько бы привлекательной ни была эта концепция для воображения, — соглашается Фабиан, и Мешнер может только гадать, является ли это какой-то особенной порциидской поговоркой, с которой он никогда не сталкивался, или Фабиан снова пытается пошутить по-человечески.

Принимайте все возможные меры предосторожности, но мы это сделаем, — говорит он своему коллеге. Мы не позволим им остановить нас.

Конечно. Фабиан подкрадывается к Мешнеру и начинает проверять узел бортового компьютера, который в настоящее время подключен к краниальному имплантату человека.

Муравьи в моём мозгу, — думает Мешнер, хотя, конечно, это совсем не так; муравьи не покидают пределов бортовой сети, но их вычисления создают электрические импульсы, которые поступают в камеры его кибернетических устройств, а затем в его мозг. Технологии людей и порциидов сочетаются легче, чем их культуры или языки.

И, похоже, технологии этих местных жителей следуют аналогичной схеме. Древняя Империя лежит в основе всего этого, что означает, по крайней мере, наличие общей базы. Если бы мы столкнулись с чем-то действительно инопланетным, мы бы не знали, с чего начать. Сейчас, в частности, корабль Лайтфут ждёт сообщения от корабля Вояджер, где лингвистические группы достигли определённого прорыва в расшифровке сигналов внутренней системы. Возможно, в любой момент все начнут общаться друг с другом, образуя одно большое межзвёздное сообщество.

Вся связь идёт между Бианкой на разведывательном корабле и командой на главном корабле, осуществляемой через различные экземпляры Керн. Экипаж корабля Лайтфут может только ждать новостей, поэтому Мешнер занимается своей работой, а не просто бездельничает. Теоретически, Артифабиан мог просто подключиться к сети и выложить всё, будучи экземпляром Керн. Мешнер обнаружил к своему удивлению, что этот автомат сопротивляется этому. Это его собственный маленький фрагмент искусственного интеллекта, и слишком близкое приближение к интеллектуальному влиянию более крупного экземпляра, такого как операционная система корабля Лайтфут, может привести к его слиянию и лишению его индивидуальности. Он ценит то, что он есть, и то, чем он стал, работая с Фабианом и самим собой, уникальным интеллектом. Что звучит ужасно бунтарски и впечатляюще, пока Мешнер не задумывается о том, что это стремление к независимости является частью первоначальной программы, которую Керн заложила в него.

Всё готово, — сообщает Артифабиан, и через мгновение он соединяет это с постукиванием в его пояснице, которое является сигналом вперёд от самого Фабиана.

Идите, — подтверждает он, но в то же время автомат говорит: Подождите — получаю новую информацию.

Фабиан раздражённо стучит по спине Мешнера, и тот говорит: Просто идите, начинайте процесс.

Автомат поднимает передние лапы наполовину, словно собираясь перейти в угрожающую позу, но затем замирает, видимо, обдумывая свои приоритеты. Мешнер чувствует знакомый неприятный покалывание внутри черепа, когда его импланты начинают обрабатывать информацию. Он изучил их структуру с тех пор, как был в последний раз здесь, оптимизировал всё, что мог, и настроил соединения с различными сенсорными узлами. Теперь он ощущает странный вкус во рту, острый и сладкий, словно он вот-вот вызовет рвоту. Он экспериментально сжимает живот, но других симптомов нет.

Внезапно его пальцы становятся шершавыми, их кожа грубой, когда он трёт их о большие пальцы.

Вояджер получил инструкции. Бианка обращается к нам, — говорит Артифабиан, на мгновение становясь лишь рупором для всей нации Керн.

Пусть говорит, — ворчит Мешнер. Он слышит, как пальпы Фабиана щёлкают позади него. Взгляд показывает, что паук держит дистанцию в три фута и внимательно следит за приборами, даже когда наклоняет тело, чтобы лучше слышать.

Аврана Керн совершила крупный прорыв в отношении коммуникаций из внутренней системы, — говорит автомат, переводя нервные движения их командира. Внутри визуальных данных, которые остаются непроницаемыми, есть второй канал математической информации, основанный на старой человеческой нотации. Он был частично расшифрован, чтобы мы могли понимать такую информацию, как координаты, траектории полёта и некоторые технические данные, а ещё многое предстоит расшифровать. Обладая этими знаниями и общими данными, объединённое командование считает целесообразным отправить нас для установления первоначального контакта с местной цивилизацией.

Мешнер пытается сосредоточиться на словах, но на них накладывается много посторонних шумов, которые, кажется, несут в себе непостижимый смысл. Его кожа мерцает полосами тепла и холода, которые пробегают по его спине. Как мои показатели? — хрипло спрашивает он.

Фабиан отправляет краткий отчёт на дополнительный экран. В сенсорных центрах Мешнера наблюдается буря новой информации, особенно в обонятельных и вкусовых областях его мозга. Интересно, что в данный момент Мешнер почти ничего не чувствует на вкус и не ощущает запахов, но призрачные прикосновения щекочут его всё тело. Он слышит сильное колебание, похожее на волны моря, и яркие точки сгущаются по краям его зрения.

Это не годится, — говорит он Фабиану. Это неконтролируемая синестезия. Мы не синхронизировали информацию. Он чувствует разочарование, потому что это суть проблемы: являются ли опыт паука и человеческий опыт принципиально несовместимыми? Это оказывается препятствием, которое растёт с каждой попыткой его преодолеть.

Принято, — появляется сообщение на дополнительном экране, даже когда Артифабиан продолжает передавать краткое описание миссии. Вояджер уходит в укрытие, а Лайтфут собирается поприветствовать враждующие племена, — с трудом понимает Мешнер. Ему кажется, что это ужасная идея. Разведывательный корабль будет совершенно лишён поддержки, но, возможно, местные жители настолько развиты, что Вояджер сможет добиться только того, что погибнет на том же месте.

Учитывая зависимость от сухих технических деталей, Аврана Керн считает, что существует большая вероятность того, что это — машинная цивилизация, которая пережила своих создателей, — чётко объясняет автомат. Мешнер с трудом переваривает эту идею, но он чувствует, что любые такие искусственные выжившие будут крайне не рады видеть людей на пороге своего дома после столь долгого времени.

Возможно, они подумают, что мы — передвижной музей, — выдавливает он, ощущая физическое ощущение лимонов, солнечного света и синего, пронизывающего его кожу, как паучья жизнь пытается пробиться во все неправильные каналы в его мозгу. Фабиан отправляет какое-то сообщение, но прежде чем Мешнер сможет прочитать или услышать какой-либо перевод, он чувствует, как его уносит в сторону, и теряет сознание.

Зейн решает сама отчитать Мешнера, когда он, наконец, возвращается к ним. Хелена наблюдает, как она обрушивается на этого человека, в то время как члены экипажа-пауков отступают в сторону и либо игнорируют своих коллег-людей, либо требуют от корабля перевода.

Он отсутствовал около пары часов, главной причиной был информационный перегруз. Хелена знает, чего он пытается добиться, и даже в принципе поддерживает эту идею, но Мешнер странно амбициозен и полон решимости добиться прорыва, прежде чем какой-то гипотетический соперник затмит его. Он не хочет помощи от неё или Порции. Он хочет победить, или, по крайней мере, так это выглядит.

Работа Зейн с Порцией носит практический характер, она работает в узких, ориентированных на конкретные задачи ситуациях и разрабатывает систему жестов для передачи быстрых, ограниченных объёмов информации. На этом она хочет остановиться, и Бианка и Виола, которые работают с ней, похоже, тоже рады, что отношения между людьми и пауками ограничиваются просто выполнением работы. Мешнер хочет проникнуть в их сознание, или наоборот. Несмотря на его вызывающее высокомерие, Хелена чувствует, что она больше на его стороне в этом споре.

Я не просил о таком назначении, — ворчит Мешнер угрюмо.

Ты мог сказать „нет", — говорит ему Зейн.

Ты никогда не можешь сказать „нет". Фабиан не мог. Ему нужно показать, что он полезен, иначе его обойдут.

Для чего?

Для всего. И мне он нужен, поэтому я здесь. Глаза Мешнера покраснели, а кожа вокруг его громоздкого импланта на голове красная и опухшая.

Почему ты вообще была на Вояджере? — требует Зейн. Хелена оглядывается на пауков, но, конечно, они не слышат так, как люди — речь едва воспринимается их вибрационным чувством, даже человеческий крик, настроенный на другие частоты, в мире, где устная речь не имеет значения.

Время, — сплёвывает Мешнер. Время в пути. Мы были в сознании гораздо дольше, чем ты, занимаясь настройкой этого оборудования. Он тычет пальцем в свою голову. Мы знали, что сможем сделать больше, чем сидя дома, плясать под чужую дудку.

Зейн открывает рот, чтобы снова наброситься на него, но тут голос Керн раздается со всех сторон. Контакт!

Бианка отвечает немедленно. Хелена успевает поднести перчатки к стене, чтобы уловить конец её вопросов, а Керн сообщает, что она установила связь с сущностью, расположенной в поясе астероидов, за пределами газового гиганта.

Инопланетный корабль? Машина? — передаёт Бианка.

Я не могу сказать, — отвечает Керн через стены, человеческие слова эхом разносятся для тех, кто не обладает преимуществами Хелены. Но она отвечает на мои базовые запросы, и не просто в манере автоматического маяка или подобной бессознательной системы. Я получаю множество вопросов, большинство из которых мне незнакомы. Я думаю, мы связались с настоящим разумом, машинным или органическим. Я отвечаю настолько хорошо, насколько могу. Керн издаёт быстрый звук постукивания, чтобы выразить раздражение, имитируя её человеческий вздох, искусно воспроизведённый через её динамики. Я всё ещё получаю огромное количество визуальных данных. Понятная часть сигнала составляет менее пяти процентов от общего объёма информации.

Она показывает часть того, что они получают: те же яркие, постоянно меняющиеся абстрактные формы, которые Хелена видела в ранее перехваченных сигналах. Они гипнотичны, лишены узнаваемого ритма, не обращают внимания на геометрию, это просто широкие полосы текущих, меняющихся узоров или быстро меняющиеся неевклидовы объекты, чьи размеры, текстуры и расположение меняются, казалось бы, случайным образом, в ошеломляющих, не повторяющихся последовательностях.

Виола предполагает, что, возможно, это искусство, просто декоративный элемент, призванный украсить функциональное сообщение. Объём данных, который оно занимает, делает это маловероятным, но это суждение, основанное на человеческом/порциидском восприятии. Кто знает, что местные жители считают важным? Начинается спекулятивная дискуссия, даже Мешнер вносит свой вклад, но Хелена просто смотрит на узоры, их странная сложность говорит с ней, обещая соблазнительное откровение смысла, знакомости. Она всю жизнь работала над тем, чтобы вырваться из своей собственной головы — не сверля в ней дыры, как Мешнер, а расширяя свой кругозор. Она чувствует, что если бы она могла лишь немного расширить свои горизонты… но нет, ничего. Каким бы ни было сообщение, она его не понимает.

Вскоре все находятся в своих креслах ускорения, пока Лайтфут меняет угол своего подхода к поясу. Керн считает, что она организовала встречу, обменявшись координатами на языке местных жителей. Они собираются встретиться с инопланетянами.

Порция чувствует себя в центре сложной сети взаимосвязей, натянутых и вибрирующих от тревоги и волнения. Тревога и волнение, вероятно, было бы человеческим переводом её ответа, если бы кто-то спросил её, почему она вызвалась присоединиться к экипажу Вояджера. Из всех, кто участвовал в разведывательной миссии, она совершенно не сомневалась в том, что её выбрали — не только потому, что она очень хорошо ладит с людьми (ну, с Хеленой, которую в её представлении нельзя назвать типичной представительницей человечества, но она вполне приемлема), но и потому, что мысль о неизвестном, о космической тайне, о вещах, которые можно открыть, мотивирует её даже больше, чем большинство порциидов. Её происхождение связано с исследователями и пионерами. Одна из её предков украла Связное Око Вестника у муравьёв, когда муравьи были великой державой в мире, а не просто удобной операционной системой для работы Авраны Керн. Среди бесчисленных факторов, внёсших вклад в её генетический код, были лётчицы, воительницы, космонавты. И, конечно, другие, более обычные, но генетическое наследие Порции в большей степени тяготеет к смелости и новаторству. Это не просто вопрос предрасположенности к определённым типам личности (черта, наблюдаемая у некоторых социальных пауков на Земле), но и совокупность знаний, уходящих корнями в те времена, когда эти навыки и воспоминания могли передаваться только естественным путём, через слияние сперматозоида и яйцеклетки. Порция — это, по сути, сумма её предков, стоящих на цефалотораксах гигантов. Она помнит волнение от выхода в нетронутый лес, где могут обитать монстры, от борьбы со стихиями, от освоения технологий, которые открыли двери в море и небо, от первого в истории взгляда на мир Керн с орбиты. И, конечно, с этими переживаниями связаны трагедии, потери и боль, но из поколения в поколение такие острые углы, как правило, сглаживаются.

Когда она была совсем маленькой, она столкнулась со своим самым большим страхом, и это чуть не разрушило её. Этот страх заключался в том, что, возможно, больше не будет никаких границ, никаких новых веток, на которые можно было бы перебраться, никакой новой добычи, которую можно было бы разгадать и покорить. В Порции есть много черт, которые могли бы вызвать чувство родства у её далёких предков-охотниц из отряда паукообразных. Но она преодолела этот страх, поверила, что наука и глобальные амбиции дадут ей возможность, о которой она мечтала, — возможность стоять рядом со своими выдающимися предками и быть, по крайней мере, им равной.

Теперь она ждёт, что для неё всегда бывает непросто. Члены экипажа то засыпают, то просыпаются, следуя своим желаниям, но Порция ненавидит пробуждения, поэтому она часто задерживается под предлогом исследований. Хелена работает над теоретическими аспектами их исследований в области коммуникаций, совершенствуя сенсорные датчики своих перчаток и очков и обучая свой мозг преобразовывать тактильные сигналы в образы, которые понятны людям. В свою очередь, Порция кое-как возится с акустическими переводчиками, которые она может носить, как багажники, и которые дают очень примитивное — и иногда совершенно неадекватное — представление человеческой речи. Стремление к общению, в основном, идёт в обратном направлении. В конце концов, на планете Керн живёт лишь небольшое количество людей по сравнению с миллиардом Порциидов. Существует негласное предположение, что новичкам следует адаптироваться. Она разобрала один из багажников и следует некоторым предложениям, полученным от Керн, о том, как улучшить выходные данные для получения более интуитивного результата, но в основном она мысленно стоит на этих воображаемых нитях и ждёт, когда они натянутся от активности.

Предки Порции не были ткачами паутины в качестве основного занятия. Если бы существовал вид, произошедший от пауков, плетущих круглые сети, его перспективы были бы совершенно иными, он эволюционировал бы, чтобы занять центральное место в огромном мире, созданном им самим, где ландшафт говорит с ним на его собственном языке, и ему не нужно путешествовать. Маленькие предки Порции использовали такие перспективы против своих неразумных создателей, создавая голос окружающей среды или даже используя искусственные сенсорные органы, чтобы заманивать оригинальных создателей в свои собственные сети для засады. Поэтому мысль о том, чтобы ждать сообщения, передаваемого по паутине, представляет собой гораздо большую опасность и волнение: в глубине своего сознания порцииды знают, что они не являются создателями великой паутины вселенной, но они осмеливаются ходить по ней, подслушивать её сообщения и, при необходимости, обращать её против её создателей.

Её сеть сейчас состоит из других членов экипажа, каждый из которых напряжён, как натянутая струна, когда они согласовывают координаты с местными жителями. Её сеть — это корабль и его операционная система, наполненная личностью, а также, за пределами и в пустоте космоса, сами неизвестные инопланетяне: машины, люди или что-то совершенно иное?

Те, кто этого желает, пытаются расшифровать больше информации из библиотеки инопланетных сигналов, особенно преобладание визуальных образов. Своей стороны, версия Авраны Керн на корабле отправила разведчиков к месту встречи. Это не те многоцелевые дроны, которые она использовала с тихоходками, а крошечные устройства, выпущенные с огромной скоростью с корабля Лайтфут, содержащие только способность обнаруживать и передавать информацию. Все надеются, что это не будет воспринято местными жителями как враждебные действия, но если местные жители уже настроены враждебно, то вся эта договорённость может оказаться ловушкой. Да, именно поэтому корабль Вояджер отделился от Лайтфут, на случай такой измены, но это не означает, что экипаж корабля Лайтфут не может сделать всё возможное, чтобы избежать того, чтобы стать такой жертвой.

Порция ещё не испытывает страха, и когда он её посетит, она будет питаться им, подпитываясь всеми теми древними воспоминаниями, в которых страшные вещи были преодолены благодаря мужеству и находчивости (и удаче, хотя она склонна преуменьшать её важность). Она прекрасно осознаёт, что некоторые из её членов экипажа менее оптимистично настроены в отношении перспектив. Виола согласна с теорией о том, что местные жители — это машины, и считает, что без органических существ, способных дать им перспективу, машины никогда не могут быть хорошими соседями, поскольку чего они могут хотеть, если не создавать новые машины? Виола больше всего обеспокоена флотом самовоспроизводящихся машинных зондов, которые в будущем могут обрушиться на мир Керна, привлечённые туда тем, что местные жители обнаружат после вскрытия Лайтфут и его содержимого, включая экипаж. Порция раздражена её осторожностью — избегайте каждого малейшего движения и вибрации, и вы никогда ничего не обнаружите. С другой стороны, отсутствие энтузиазма у двух мужчин на борту кажется ей вполне естественным, и она, на самом деле, больше склонна прислушиваться к их пессимизму. Фабиан и человек Мешнер были выдернуты из их частных исследований и сейчас анализируют инопланетные сигналы в поисках любых признаков угрозы. Они оба умны по-своему, и осторожность, а также избегание опасности — это типичные мужские черты. Порция прекрасно осознаёт, что думать в таких категориях — как это делали большинство её предков, не задумываясь об этом — бесполезно и является атавизмом, но это означает, что она будет гораздо охотнее принимать предупреждение от мужчины, чем от другой женщины, поскольку любая попытка ограничить её свободу воспринимается ею как вызов.

Внимание, — звучит инструкция от Бианки, чья личность находится где-то между Виолой и Порцией, не слишком горячая и не слишком холодная в плане отваги. Мы видим их.

Нити натянуты в сознании Порции. Она жадно вызывает эти образы. Керн сделала всё возможное, используя ограниченные возможности своих крошечных шпионов, но Порция не ожидает слишком многого.

Её ожидания оправдываются, к её радости. В этот момент все смотрят, и никто не говорит. Ни одна конечность или пальпа не двигается, ни один человеческий рот не открывается.

Есть семь кораблей, сходящихся в точке встречи. Пять из них — сферы, излучающие внутренний свет, который создаёт тени, очерчивающие сложную внутреннюю структуру, как тени на поверхности луны. Один, самый маленький, имеет форму вытянутой капли и даже сейчас вращается — кажется, неконтролируемо, но, как объясняет комментарий Керн, на самом деле он находится в процессе начала замедления. Последний — это толстое тороидальное тело, вращающееся, рёбрами вперёд по направлению своего движения, как неисправная шина. Все они покрыты узелками и наростами, которые указывают на то, что только у корабля в форме капли есть передняя часть, а у остальных совершенно неважно, где перед, где зад, где правый борт, а где левый. Информация Керн — её сканирование на сверхбольшие расстояния, с помощью которого она наблюдала за этими объектами — показывает, что они замедляются уже очень долгое время и с очень небольшим эффектом, снижая свою скорость невероятно медленно, а не (как это сделает Лайтфут), дожидаясь, пока они не подойдут достаточно близко к точке встречи, прежде чем принять это необратимое решение. Некоторые члены экипажа предполагают, что это свидетельствует о доверии к их хозяевам, возможно, даже о вере. Порция чувствует, что за этой практикой стоит некий механический принцип.

Самый маленький корабль, в форме капли, имеет объём, составляющий половину среднего объёма Вояджера (учитывая, что объём может меняться в зависимости от того, что Керн с ним делает). Самый большой из сфер ненамного уступает замёрзшим руинам, которые они обнаружили по пути. Они огромны, и, судя по всему, маневрируют так, как будто они ещё больше, учитывая их постепенное замедление. Порция заинтригована.

За этими приближающимися кораблями простирается пояс астероидов, охватывающий огромный участок космоса, гораздо более плотный, чем любые подобные объекты в родной системе Порции или давно утраченной Земле, что означает, что это в основном пустое пространство, где вероятность столкновения любых двух объектов крайне мала. Наиболее вероятная версия, по мнению Керн, заключается в том, что здесь погиб огромный ледяной объект, либо выброшенный из другой звёздной системы, либо планета, сформировавшаяся дальше в этой системе, а затем притянутая к Солнцу, где она была разорвана гравитацией газового гиганта. Он оставил после себя огромное пустое пространство: разбросанные камни и лёд, тонким слоем распределённые вокруг Солнца, но при сильном увеличении видно, что в последующие годы к этому пейзажу были добавлены некоторые драгоценности. Там есть искусственные миры. Наиболее вероятная версия, основанная на улучшении изображений, предполагает наличие множества бледных объектов, похожих на сферические корабли, но большего размера. Пояс астероидов был колонизирован. В другом месте, менее заметном, находятся установки, которые, вероятно, служат для сбора и переработки руды, добываемой далёкими ракообразными, перехватывая ракеты и обрабатывая их или отправляя дальше.

Можем ли мы это сделать? Порция повторяет вопрос, заданный Зейном, и, вслух, признаёт, что они не могут. И всё же мы пришли к ним, а не они к нам. Всегда лучше быть исследователем, чем тем, кого исследуют.

Сейчас среди экипажа идёт обмен сообщениями. По мере того, как Лайтфут и инопланетяне приближаются, плотность сигнала увеличивается, как фоновый шум, исходящий от установок в поясе и, особенно, от следующей планеты в системе — их родной мир? — так и прямые запросы, отправляемые приближающимися кораблями, которые кажутся всё более настойчивыми в чём-то. Керн по-прежнему общается по техническому каналу, но характер этих запросов меняется. Визуальная информация, которая не имеет смысла для никого, начинает вытеснять математические данные, пока в этом потоке требований едва ли что-то можно понять. Единственная числовая информация, которая остаётся, кажется, не более чем идентификатор отправителя.

Примерно в это же время Мешнер завершает структурное исследование инопланетных кораблей, выявляя различные установки на их внешней поверхности, которые могут быть системами вооружения различных типов. Конечно, инопланетяне сейчас находятся гораздо ближе, поэтому Лайтфут может помочь ему с собственным прямым анализом. Они приближаются к месту встречи, и очевидно, что посетители не общаются с местными жителями так, как они привыкли. Порция отмечает, что характеристики визуальной коммуникации меняются. Цвета становятся более насыщенными, с меньшим количеством синего, зелёного и жёлтого и большим количеством чёрного, белого и красного. Формы становятся более резкими, колючими, с грубой текстурой. Для людей и порциид это создаёт ощущение угрозы.

Керн продолжает передавать свои сигналы, включая различные коды и условности Старой Империи, но нет никаких признаков того, что инопланетяне понимают их или даже регистрируют.

Это их основной способ коммуникации, — говорит Хелена. — Что бы они ни были, нам нужно что-то им ответить, что-то визуальное, но простое. Мы не имеем ни малейшего представления о том, что всё это означает, но сейчас мы улавливаем общий эмоциональный подтекст. Или это может быть текст. Если все мы получаем одно и то же впечатление от этого, и если они имеют какое-либо отношение к земной расе, я думаю, мы можем рассматривать это как точную оценку. Они злятся.

Виола, сторонница теории машинного интеллекта, не согласна. Невозможно, чтобы они могли эволюционировать таким образом. Наша речь, наша способность кодировать информацию, мы сначала учимся преобразовывать сенсорные впечатления в числовые данные, которые можно прочитать сами по себе — от нулей и единиц до более сложных кодов. Нет никаких признаков того, что эти данные кодируют что-либо, кроме этих изображений, и даже для этого они используют старые человеческие условности. Вы предполагаете, что они сразу же научились передавать свой основной способ коммуникации, не проявляя никаких признаков промежуточного этапа, который мы могли бы обнаружить и расшифровать.

Порция понимает суть аргумента: в конце концов, единственная причина, по которой люди и Порцииды могут понимать друг друга, — это такая упрощённая система обозначений, на основе которой можно восстановить смысл. Без такого искусственного кодирования между ними, шуршание паучьих лапок и вибрации гортани человекоподобного существа никогда бы не смогли преодолеть этот разрыв. И Виола права, эти внеземные сигналы — это чистые визуальные данные. Идея о том, что развитый интеллект может создать технологию, подобную этой, без промежуточных этапов, кажется невероятной.

Но мы ведь говорим о внеземной цивилизации, — думает она. — Возможно, они и сделали это. И если они уничтожат нас, мы никогда не узнаем.

Она присоединяется к голосу Хелены, говоря: — Мы должны что-то им отправить, даже если это просто чтобы показать, что мы не глупы.

Зейн говорит что-то, что рабочий модуль Порции переводит как: — Отправьте им то же самое, что они нам.

— Ужасная идея, — быстро возражает Хелена. — Если они угрожают нам, мы не хотим эскалировать конфликт.

— Предложите им изображение нас, — говорит Порция. Когда это привлечёт внимание всех, она уточняет: — Изображение одного из нас, изображение одного из людей. Или даже просто абстрактное изображение человека. В конце концов, они используют технологию, которая, по крайней мере, имеет человеческое происхождение. Это должно что-то значить для них.

У каждого есть своё мнение на этот счет, и Бианка берёт на себя командование, чтобы отфильтровать все эти споры и шумы. Порция уже знает, что её предложение будет принято, хотя: этот шум — это обычное да, но я хочу, чтобы это была моя идея, к чему она привыкла от амбициозных представителей своей расы.

Порция предлагает: — Отправьте изображение Хелены, — и это кажется таким же хорошим решением, как и любое другое. Бианка подтверждает эту идею, и Керн начинает передачу по визуальному каналу, используя сочетание синих, жёлтых и розовых цветов в надежде, что это действительно успокаивающие цвета.

Результат оказался ошеломляющим. Множество ярких, вызывающих гнев цветов мгновенно исчезают, оставляя лишь простые, более повторяющиеся узоры, которые Порция предполагает, являются нейтральными оттенками.

— Они, кажется, хотят, чтобы мы подождали? — робко спрашивает Фабиан.

— Мои разведчики сообщают, что между инопланетными кораблями происходит активная коммуникация, — добавляет Керн.

— Рассчитайте для нас несколько альтернативных траекторий, просто на всякий случай, — приказывает Бианка.

— Действительно, — подтверждает корабль. — Я не могу перехватить большую часть коммуникации, но она на девяносто девять процентов визуальная... девяносто семь... девяносто два... Технические каналы испытывают резкий всплеск активности.

— Мне не нравится, что это похоже на обратный отсчёт, — говорит Фабиан.

Бианка начинает отвечать: Если у вас нет ничего полезного, что вы можете сказать… — и тут всё идёт не так. Инопланетные корабли запускают десятки небольших аппаратов, настолько маленьких и быстрых, насколько сами инопланетные корабли были огромными и неповоротливыми, и все они почти одновременно активируют своё оружие.

Во льду осталась полынья. Несмотря на активный вулканизм, разломавший все тектонические разломы на Дамаске по приказу Сенкови, вода здесь так и не замёрзла к моменту их прибытия. Глубоко под поверхностью, на глубине в несколько миль, новые подводные дроны обнаружили обломки шаттла Эгейского моря. Хан и её команда, покинувшие корабль по настоянию Сенкови, не смогли выйти на стабильную орбиту, когда вирус поразил бортовые системы. Теперь они лежали холодными трупами в полуразрушенной капсуле, покоящейся на дне инопланетного океана.

Балтиэль ожидал, что Сенкови отмахнётся от этой трагедии, сославшись на сосредоточенность на работе и своих питомцах. Вместо этого тот впал в глубокую депрессию. Он нарушил правила, как делал это всегда, но на этот раз его самовольство стоило людям жизни.

— Это спасло тебе жизнь, — заметил Балтиэль. — И корабль спасло. Нас всех спасло.

После перезагрузки Эгейское море вернулось в идеальное рабочее состояние. В соответствии с планом, который Сенкови разработал ещё до катастрофы, осьминоги потеряли доступ к основным системам корабля, получив лишь ограниченные виртуальные песочницы для тренировок. Весь этот дерзкий, безрассудный замысел сработал во всех аспектах, за исключением одного: Сенкови не учёл разрушительную глупость остальной части человечества.

— Ты не мог этого знать, — терпеливо сказал Балтиэль, обращаясь к закрытой двери каюты. Сенкови не принимал электронные вызовы с корабля, а имплант Балтиэля всё ещё восстанавливался после того, как вирус временно вывел его из строя. Только внутренняя линия связи Сенкови выжила, и он настроил её на автоматический отклон входящих сообщений.

Балтиэль точно знал: в этой части системы, вдалеке от Земли, осталось лишь пятеро людей. Он не мог продолжать миссию, когда двадцать процентов экипажа находятся в неработоспособном состоянии, каким бы глубоким ни было его сочувствие. Процессы терраформирования сейчас шли автономно, но это не продлится вечно. Всю операцию на Ноде необходимо было восстанавливать. Большую часть работы могли выполнять автоматы, управляемые вахтенными, периодически выходящими из криосна, но для тонкой настройки всей экосистемы требовались все специалисты, и особенно интеллект Сенкови.

— У Ланте есть для тебя препараты, — попытался он снова. — Они помогут тебе прийти в себя.

Сенкови не хотел лекарств. Скорее всего, он просто не хотел чувствовать себя лучше. Стыд и вина — ревнивые хозяева, они не терпят химического вмешательства в своё царство. Балтиэль мог обойти дверной замок и приказать Лортиссу затащить коллегу в медотсек, но он не хотел становиться таким командиром. А угрюмый, мятежный Сенкови оказался бы куда большей проблемой, чем просто подавленный.

Поэтому у Балтиэля оставался один козырь, который он не хотел применять, но, изучив психологические оценки этого человека и получив согласие Ланте, он решился.

— Я собираюсь избавиться от осьминогов, — сказал он двери.

Наступила пауза. Затем Балтиэль услышал шаги, и дверь открылась. Перед ним стоял небритый, с красными глазами и измождённым лицом Сенкови.

— Зачем ты это делаешь? — спросил он.

Потому что никто, кроме тебя, не любит этих проклятых существ, — таков был истинный ответ, но он не годился для правильного управления Сенкови.

— Я бы, конечно, не стал этого делать, — солгал Балтиэль. — Но они нуждаются в тебе. И мы нуждаемся в тебе. Человечество нуждается в тебе, Дисра.

Несколько мгновений Сенкови просто смотрел на него. Балтиэль уже подумал, что тот развернётся и захлопнет дверь. Но Сенкови дёрнулся. Тик усилился, пока всё его тело не начало дрожать, и внезапно он заплакал. Балтиэль обнял его, как ребёнка, и солёные слёзы Сенкови промочили терморегулирующую ткань его рубашки.

Объятия прекратились, Сенкови издал дрожащий вздох.

— Никто никому не нужен, — пробормотал он, что являлось прямым противоречием тому, что только что произошло. — Но я попробую.

Конечно, волшебной таблетки от депрессии не существовало. Балтиэль иногда заставал его просто сидящим и уставившимся в одну точку, но Сенкови снова работал с осьминогами, и это, казалось, было для него лучшей терапией. Балтиэль наблюдал через бортовые камеры: Сенкови сидел за импровизированным рабочим местом в центральном отсеке, вокруг плавали провода и устройства, а его волосы, становившиеся всё длиннее, образовывали безумную корону, словно у Медузы Горгоны, вокруг лица. Или, возможно, развевающиеся пряди делали его более понятным для подопытных. Дисра сутулился над экраном, а в аквариуме рядом с ним три или четыре осьминога работали с резиновыми терминалами, разработанными этим человеком. Со стороны это всегда выглядело небрежно: они опускались на контроллер, казалось, ощупывали его, или боролись с ним в порыве энергии, а затем уплывали, чтобы зависнуть в воде или уцепиться за стенку. Балтиэль замечал, что одно или два щупальца обычно оставались подключёнными, пульсируя и перемещаясь по контроллерам, даже когда остальное тело существа казалось безучастным. Затем Балтиэль вызывал на экран виртуальное пространство, которое они использовали, и наблюдал, как осьминоги выполняют сложные многоэтапные задачи, делают неожиданные открытия, затем повторяют одни и те же бесплодные шаги, а после — совершают резкий скачок вперёд. Он предполагал, что Дисра пытается заставить их следовать строгим инструкциям. Так работал Общий Командный Центр, порождающий подобные иллюзии. Позже Балтиэль узнал, что пытаться заставить этих головоногих выполнять чёткие приказы Дисра отказался ещё до того, как покинул Землю. Вместо этого он задавал им долгосрочные цели, определяя желаемый результат с помощью цветов и узоров, которые, по-видимому, означали нечто положительное, если ты был осьминогом. Методы разрабатывались самими подопытными. Когда они казались отвлечёнными, Сенкови утверждал, что те используют нечто вроде абстрактного мышления и свободной ассоциации идей. Отдельные щупальца, продолжающие работать, были их подсознанием. Он не мог предоставить научных публикаций, подтверждающих такие заявления, но мог предоставить результаты. Он даже устроил демонстрацию для экипажа: симуляцию разбитого дрона, повреждения которого генерировались системой случайным образом. Трем осьминогам предоставили свободу действий, чтобы решить, как его починить. Балтиэль с увлечением наблюдал, как они исследуют обломки, получают доступ к смоделированным системам, ремонтируют одни повреждения, одновременно используя другие, уцелевшие. Казалось, они не координируют действия друг с другом; более того, между испытуемыми возникали явные стычки, когда те отпускали контроллеры и сцеплялись в аквариуме. И тем не менее, из этого хаоса каким-то образом рождался план, будто глубинные части их стратегии были согласованы невидимо с самого начала. Или, возможно, это было заметно, учитывая постоянное изменение и мерцание цветов на их коже. Конечный результат не напоминал то, что придумал бы человеческий инженер-спасатель: он требовал больше времени, но, возможно, был экономичнее в использовании ресурсов. Как отмечал Дисра, время — это то, чего у них было в избытке.

В самом начале, хотя ему и очень хотелось отправить в космос всех этих проклятых осьминогов, которых развёл этот человек, Балтиэль держал их рядом, потому что было очевидно: они полезны для психического здоровья Сенкови. Теперь он признавал ключевой момент. Их можно было использовать. Они не были предсказуемы, как машины, но справлялись с задачей без постоянного контроля. Сенкови уже говорил о том, что будущие поколения будут обладать когнитивными способностями, позволяющими им самостоятельно ставить цели и достигать их. Балтиэль поверит в это, когда увидит. Пока же будущие поколения существовали только в искусственных водоёмах Эгейского моря. Расширяющиеся моря Дамаска были покрыты толстым слоем водорослей, активно фотосинтезирующих, но кислорода в воде пока всё ещё слишком мало для осьминогов, и даже Дисра не заикался о том, чтобы оснащать головоногих чем-то вроде искусственных жабр. Но когда вода станет достаточно пригодной для жизни, вероятно, его моллюсковая рабочая сила будет готова.

Жизнь человека на Дамаске всё ещё имела теоретическое будущее. Само слово теоретическое изменило свой оттенок. Раньше оно относилось к способности Дисры создать необходимые условия на планете, которая была холоднее и влажнее, чем кто-либо считал достойным внимания. Теперь же оно относилось к колонистам с Земли, чья природа стала очень, очень теоретической.

Сигналов с Земли не поступало. Именно с этим всем в конце концов пришлось столкнуться. Семь дней после катастрофы Балтиэль собрал всех в одной комнате. Системы Эгейского моря позволяли проводить виртуальные телеконференции из любой точки корабля, но все начали ценить непосредственное присутствие друг друга. Отсутствовал только Дисра, но он, по крайней мере, был активно подключён к сеансу из своей системы подвесных конструкций в центре корабля. Балтиэль специально убедился, что ни один из маленьких друзей Сенкови не подслушивает. У него была безумная мысль, что один из осьминогов усердно ведёт протокол собрания.

Он просто рассказал им то, что они уже знали, разумеется. Все они были умными людьми, вполне способными задать те же вопросы бортовому компьютеру. Балтиэль предоставил им полный доступ к информации, хотя какая-то часть его, связанная с дисциплиной, подсказывала, что это нужно запретить. Тем не менее, он хотел сказать это лично, потому что до тех пор, пока он не произнесёт это вслух, ситуация оставалась зыбкой. Высшему командованию необходимо было чётко обозначить свою позицию.

Он подтвердил: с Земли не поступало никаких сигналов. И они не получали ничего ни от одной из существующих солнечных колоний. Великая радиосфера человеческих усилий, когда-то постоянно заполняемая эфиром, теперь стала пустой оболочкой, расширяющейся за пределы их досягаемости во вселенную. Они никогда не смогут наверстать все эти потерянные слова, и даже если бы смогли, их ждал бы этот проклятый вирус — первое и последнее, что было отправлено с Земли кем-то, кто, как был уверен Балтиэль, проигрывал войну и собирался потянуть за собой всех остальных.

Они были очень близки к этому. Скай и ещё четверо человек в орбитальном модуле погибли, запертые в бездействующей капсуле, которую час за часом отвоевывала враждебная окружающая среда. У них заканчивался воздух, заканчивался обогрев; дистанционно управляемые аппараты, отправленные с Эгейского моря, прорезали корпус, но обнаружили лишь замёрзшие тела, всё ещё сгрудившиеся вокруг оборудования, которое они не смогли восстановить. Хан и её команда потерпели крушение на Дамаске. Балтиэль, Ланте, Лортисс и Рани, вероятно, погибли бы, если бы не Сенкови, — не от удушья, а скорее от голода, аллергических реакций или отравления. Или, если он был склонен к драматизму, от какой-то неизвестной ноданской суперхищницы с необъяснимой тягой к несъедобному человеческому мясу.

Так что, возможно, моллюски Сенкови уже оправдали своё существование. Благодаря чьим-то шалостям эти последние остатки человечества были спасены.

Это было ещё одной причиной, по которой он вызвал их, чтобы лично сообщить старую новость. Потому что им нужно было быть друг с другом. Потому что им не нужно было оставаться в одиночестве. Одиночество оставляло слишком много времени для размышлений о том, что произошло. Никто из них не остался безучастным. Балтиэль чувствовал, как эхо новостей всё ещё отзывается внутри него. Масштаб случившегося был слишком велик, чтобы его осознать. И поэтому он обратился к своей работе, ища в ней смысл, которого не хватало всей остальной вселенной, и он привлёк бы к этому остальных, если бы они позволили.

Сенкови всё ещё ожидал прибытия беженцев, целых флотилий с ними, и если такие беглецы появятся, проекту терраформирования потребуется место, где их разместить. Через тридцать лет, по земному времени, согласно прогнозам Сенкови, моря и атмосфера Дамаска будут достаточно насыщены кислородом. Будет установлена временная биосфера, основанная на стабильных экологических системах, взятых с родного мира, — священный текст для поздних специалистов по терраформированию. Сенкови хотел показать, насколько его осьминоги будут незаменимы во всём этом, и Балтиэль не задал очевидный вопрос. Что произойдёт, когда люди прибудут и захватят всё? Куда денется ваша команда строителей-осьминогов? Балтиэль знал, что Дисра осведомлён об этой проблеме, но у них было время для поиска решения, при условии, что один из них упомянет об этом общеизвестном факте другому до конца времён.

И Балтиэль хотел вернуться на Нод. Он уже программировал их шаттл и удалённый флот с помощью программы спасения для модуля, чтобы посмотреть, что можно восстановить. Верфи Эгейского моря изготавливали новый жилой модуль, пригодный для использования. Он начал обсуждать это с другими. Ланте была напугана осьминогами (и, возможно, самим Сенкови), Лортисс и Рани были обеспокоены отсутствием твёрдой опоры под ногами и опасались новой катастрофы, которая могла бы навсегда вывести из строя системы Эгейского моря. Он знал, что они последуют за ним, и Сенкови не сильно будет скучать по ним.

С тех пор как Сенкови дал названия планетам, в сознании Балтиэля время от времени возникали религиозные образы, отражающие их суть, — или, возможно, это был фанатизм, царивший на его родине, который вызывал у него подобные ассоциации. Антинаучная сторона спора сделала Керн своим Сатаной, а терраформеров — её слугами. И теперь эти критики были замолчены, или замолчали сами. И Керн, эта замечательная, невероятная, невыносимая женщина, стала ещё одним голосом, заглушённым среди стольких других. Как она бы это возненавидела. Он почти мог представить, как она отказывается это принять, требуя особой участи, соответствующей её гению.

Итак, что это означало для Балтиэля и его команды? У них была только их работа. Ему нужно было вернуть их на Нод. Он хотел бы войти в историю человечества, но, если нет, он, возможно, станет прологом в истории другой, инопланетной цивилизации. И, возможно, через год, десятилетие или столетие кто-то услышит их. Не было причин полагать, что вирус был лишь одним из всадников некоего окончательного апокалипсиса.

Но, конечно, были все основания полагать именно это. Он помнил достаточно из предыдущих передач, чтобы знать, насколько далеко продвинулись его соплеменники до конца. Но, не имея точных знаний, он мог избегать размышлений об этом и просто вернуться к тому, с чего остановился.

Подготовка к возвращению на Нод займёт время, как и работа Сенкови. Они застряли на Эгейском море, ожидая завершения механических, биологических и даже геологических процессов. Капсулы криосна ждали их, как могила. У Балтиэля был график, чтобы убедиться, что хотя бы один человек всегда находится на дежурстве. И если я не хочу проснуться и увидеть его иссохшие кости, мне нужно как-то отвлечь Дисру от его питомцев.

Никто не предлагал включить двигатели и вернуться на Землю.

В своём представлении Сенкови был известен своим чувством юмора, которое, по правде говоря, развлекало только самого себя. Тем не менее, другие должны были признать: пример был хорош. В конце концов, он натерпелся того, что его вырывали из снов по прихоти Высшего командования. Теперь у него был повод делать то же самое. Пора Балтиэлю узнать, каково это.

Остальные были заняты глупыми идеями Ланте, планом, который Балтиэль не одобрил бы и в котором сам Сенкови не был уверен. Однако это не мешало его работе с Дамаском, что означало, что он мог отложить заботу об этом на неопределённый срок. Их всё равно приглашали на собрания — только в виртуальном формате, но это было предпочтительным вариантом для всех, — что указывало на то, что его показное безразличие было воспринято как молчаливое согласие. Или они просто чувствовали, что исключение из обсуждения двадцати пяти процентов их коллег, не являющихся командирами (и, что немаловажно, людей), было неприемлемым.

Существовал строгий распорядок сна и бодрствования, который позволял им передавать друг другу эстафету на протяжении многих лет после Тишины. Так они, видимо, это и называли. Сенкови считал это чрезмерно драматичным, но у Рани была склонность к поэтичности. Идея заключалась в том, что Сенкови периодически появлялся и исчезал в соответствии с этапами терраформирования, требующими его участия, а остальные просыпались посменно, в перекрывающемся режиме, чтобы в любое время бодрствовали не менее трёх из пяти человек. Инструкции для остальных были следующими: (1) осуществлять сбор и восстановление модуля и экспедиции Нод; (2) помогать Сенкови. И они помогали, и, к его удивлению, он был очень рад, что у него есть другие люди, к которым он мог иногда пожаловаться. То, чего ты не знаешь, чего тебе не хватает, пока это не исчезнет, номер 153: Человечество. Ланте, в частности, была настоящим экспертом в области экосистем, а Рани была лучшим пилотом, будь то шаттл или дистанционное управление, чем кто-либо другой (возможно, лучшим во всей вселенной). Лортисс, со своей стороны, хорошо ладил с осьминогами. Они его любили и, в отличие от других, не обливали его водой, когда он подходил к открытым резервуарам во вращающемся кольце. Он даже нырял с ними, единственный, кроме Сенкови, и выступал в роли помощника на их тренировках. Иногда Сенкови хотелось поговорить с этим человеком, обсудить их развивающиеся отношения с развивающимися осьминогами. Лортисс был человеком, который не делился своими чувствами, а Сенкови, со своей стороны, было легче общаться с головоногими. И это было немало, потому что настоящий разговор оказывался труднодостижимой целью. Он мог побуждать их к выполнению задач и достижению целей, визуально указывая им, на что обратить внимание, а затем позволял им понять проблему и решить её с минимальной помощью. Он видел, как они постоянно общаются друг с другом: как мерцает их кожа, как щупальца касаются друг друга, как они борются и переплетаются. В то же время он не мог быть уверен, что они что-то говорят. Сколько из этого было намеренным, а сколько — просто побочным продуктом познания?

Иногда он стоял рядом с резервуарами, наблюдая за своими питомцами, за его творениями в работе и в игре. Они смотрели на него в ответ: они знали его, и он чувствовал, что они его любят. Даже обычные осьминоги могли различать отдельных людей, а эти были умнее своих предков и имели всего пять лиц для распознавания.

Он с грустью осознавал, что пытается получить от своих питомцев то, что было бы доступно бесплатно от его соплеменников, но многолетние привычки трудно изменить, и он не смог преодолеть этот барьер, даже когда делил планету с миллиардами. Ему казалось, что это не стоит усилий на корабле, где всего четыре человека, и двое из них всегда спят. И осьминоги тоже спали, когда Сенкови ложился в свою холодную постель. У него не было аппарата для их правильной поддержки, он мог лишь охлаждать и усыплять их, погружая в ненадёжную гибернацию. Смертность в холодной темноте составляла сначала шестьдесят процентов, и он сумел снизить её до сорока. Каждый раз, когда наступал его срок, это разбивало ему сердце. Решение этой проблемы в долгосрочной перспективе было одной из его главных целей, возможно, скоро она будет реализована.

Мысли о сне и пробуждении вернули его к Балтиэлю. Последовательность пробуждения уже была запущена; Сенкови изучил файлы и обнаружил, что его начальник предпочитает просыпаться под тихую музыку, постепенно переходящую в душераздирающе великолепное крещендо. Сенкови считал это приторным, но другим, вероятно, не понравились бы его собственные морские образы, так что у каждого свои предпочтения. Он наблюдал, как веки мужчины подёргиваются, как его мышцы слегка дрожат во время проверки и настройки камеры, обеспечивающей плавное пробуждение. Что было жаль, потому что разработчик не предусмотрел Сенкови.

Балтиэль проснулся, выйдя из своей симфонии в тёплый свет Эгейского моря, сел и увидел, что он не один.

Сенкови был вынужден признать: Балтиэль почти скрыл ужас и панику, охватившие его в тот момент. Его командное выражение лица натянулось, но не совсем быстро, и глаза не могли солгать. Балтиэль слишком сильно сжал край своего кресла и ничего не сказал, глядя на осунувшееся лицо Сенкови, на клочья его белой бороды, на покрытую пигментными пятнами кожу головы, усеянную бородавками и несколькими ломкими волосками.

Они долго смотрели друг на друга, и Сенкови задумался, не смотрят ли Ланте или Лортисс на камеры и не умирают ли от смеха. Или, возможно, они не могут поверить в его плохой вкус. Но если нельзя смеяться, что тогда можно делать?

— Ты... — голос Балтиэля дрогнул в начале, но мужчина взял себя в руки и заставил его звучать твёрдо. — Что случилось?

В глазах Балтиэля появилось подозрительное прищуривание, и Сенкови больше не смог сдержать улыбку. Увидев, что начальник вот-вот раскроет его, Сенкови сорвал бороду и начал отклеивать участки искусственной кожи и сморщенных накладок, хихикая себе под нос.

К тому времени Балтиэль, должно быть, допросил корабль и узнал, что тот находился в состоянии анабиоза уже одиннадцать лет, в том бессмысленном порядке, в котором корабль отсчитывал время.

— Как долго ты... — спросил он.

— Тридцать четыре дня, — ответил Сенкови, отлепляя последний кусочек искусственной морщины. — Кожа была самой простой частью. Гораздо сложнее было убедить цеха создать реалистичную бороду.

— Ты достаточно развлёкся? — Очевидно, Балтиэль хотел кричать на него, но мастерски сдерживал себя.

— Я развлекаюсь. Развлекаешься ли ты?

— Я в истерике, — ответил Балтиэль, потирая шею и разминая плечи — движения, которые не должны были быть необходимыми, но они слишком полагались на криосон, и это начинало сказываться. — Я предполагаю, что у тебя была какая-то реальная причина, чтобы разбудить меня, помимо попытки довести до смерти от шока?

— Ну, накопилось несколько вопросов, которые, вероятно, требуют решения со стороны командования, — признался Сенкови. — Ланте хочет с вами поговорить, это точно. У неё там целая… история.

Он увидел, как лицо Балтиэля изменилось, когда тот просматривал начальные файлы о истории Ланте. Скоро у Ланте и Балтиэля произойдёт спор. Сенкови предупредил её, что убедить начальство будет непросто. Тем не менее, это не его дело, и когда основная дискуссия шла между Ланте и Рани о том, стоит ли говорить об этом с Балтиэлем, Сенкови был занят разработкой дизайна своей бороды.

— О, и есть ещё этот модуль, по которому нужно принять решение.

— Как продвигается модернизация? — спросил Балтиэль, и даже в этот момент он искал ответы в системе, несомненно, ворча о том, что в его отсутствие никто не ставит данные на свои места.

— Да, ну, — сказал Сенкови, поглаживая свою бороду. — Никто не хочет доверять это, даже несмотря на то, что вирус был уничтожен. Это же как плавать в консервной банке. К положительным новостям можно отнести то, что экспедиция Нод в основном готова, — сказали они мне. Даже система криосна установлена на планете, если вы хотите провести несколько долгосрочных исследований.

Сенкови получил уведомление о том, что Балтиэль запрашивает информацию о ходе работ по проекту Дамаск. По крайней мере, там были хорошие новости, подумал он. Всё идёт своим чередом, зоны с кислородом расширяются, и микробиологическая экосистема создана и, по-видимому, стабильна. У них даже есть рабочий кабель для лифта, потому что мысль о том, чтобы сбрасывать живые организмы с орбиты в море, заставляла его дрожать и потеть, несмотря на все попытки убедить себя, что это не то же самое. Он сейчас даже не сможет сбросить бактерию.

— Мне лучше поговорить с остальными, — мрачно сказал Балтиэль.

— Все ждут вас, босс, — сказал Сенкови. Конечно, это было нарушением правил Балтиэля, чтобы все они были одновременно в сознании, но это было не так серьёзно, как то, что собирались предложить.

Балтиэль видел, что Ланте была готова к бою, и язык тела Рани и Лортисса показывал, что все трое были полностью вовлечены в происходящее. Короткая прогулка от капсул для сна до кают экипажа была достаточно долгой, чтобы он смог понять, какое обширное предательство происходило, пока его не было. Однако Ланте, очевидно, убеждала всех лично, а не просто предоставила какой-то манифест. Если у него будет время, он может изучить внутреннюю систему датчиков и, возможно, найти записи некоторых разговоров, но ему просто придётся услышать всё это от самой Ланте и решать вопросы по ходу дела.

Но сначала — самое главное, и поэтому он был воплощением спокойствия и вежливости, пока они обсуждали, что было переустановлено в орбитальном модуле, нужно ли им что-то делать, чтобы предотвратить его падение в гравитационное поле Нода, собираются ли они там обосноваться или нет. Ланте замолчала, и Рани взяла на себя объяснение технических деталей. Балтиэль формально одобрил все различные предложения, решения, которые едва ли можно было назвать командными.

— Теперь, — сказал он, — это всё. — Вы были очень заняты.

На мгновение напряжение в комнате стало почти явным, граничащим с мятежом. Он задумался, как далеко они готовы зайти.

— Никто не пришёл, — сказала Ланте. — Я имею в виду, да, они всё ещё могут быть в пути. Возможно, они стартовали позже. Возможно, они на кораблях с другой скоростью, чем Эгейское море. Или что-то ещё. И, возможно, причина, по которой мы не получили никаких сообщений от них с просьбой о размещении и предоставлении койки, заключается в том, что они чрезвычайно параноидальны после применения вирусного оружия, или предполагают, что параноидальны мы. Или предполагают, что мы мертвы. Но мы отправляли сигналы домой, и ничего. Было... — она махнула рукой, отмахиваясь от необходимости точности, — достаточно времени, чтобы эти сигналы дошли до Земли, и чтобы Земля ответила нам. Ничего. Мы не думаем, что кто-нибудь придёт.

И это ничего не доказывало, как она и сказала. Выжившие могли пробираться между звёздами в радиомолчании. Но Ланте так не думала. Она была уверена в одном: мы не думаем, что кто-нибудь выжил. То, что действительно заставило его задуматься, это то, что он знал: все они перестали считать. Эгейское море формально всё ещё вело отсчёт времени с момента Тишины и последних слов с Земли, но Балтиэль видел по записям, как давно кто-либо вообще обращался к этой системе. Их редкие вылазки в состояние криосна придали времени резкость, которая, в конце концов, оборвала их последние связи с родной планетой. Если бы он спросил их сейчас, ни один из них не смог бы сказать, сколько времени прошло.

И вот это.

— И поэтому вы… — Балтиэль собирался сказать решили сыграть в Бога, но это слишком хорошо сочеталось с его собственной точкой зрения, или, возможно, с этими проклятыми религиозными мемами, которыми Сенкови заразил его, и он прибегнул к простой науке. — Итак, вы использовали генетическую лабораторию.

— В своё свободное время, которого у нас было довольно много. — И Ланте выглядела заметно старше. Не старой, потому что у них был такой очищенный геном, который способствовал долгой и здоровой жизни, но было очевидно, что она много работала, дни и годы. — У нас всё равно хранятся генетические образцы большей части экипажа на случай происшествий. Это всё устоявшаяся наука.

— Запрещённая наука. — На протяжении почти столетия, задолго до того, как антинаучная группа стала представлять реальную угрозу, создание искусственных людей было запрещено по ряду причин, начиная от божественного права и заканчивая предотвращением возвращения рабства.

Ланте пожала плечами.

— Мы все знаем эти аргументы, почти ни один из которых не применим. Юсуф, ты хочешь изучать Нод, хорошо. Сенкови хочет разводить своих питомцев и терраформировать Дамаск, тоже хорошо. Смело пополняйте сокровищницу человеческих знаний. Я — мы — хотим, чтобы человеческие знания имели будущее.

— Я заметил, что вы секвенировали несколько модифицированных геномов. Это не совсем соответствует человеческим стандартам.

Ланте выпрямилась.

— Адаптация к среде с низким содержанием кислорода находится в пределах человеческих стандартов. Изначально это характерно для высокогорных районов, но это хорошо подойдёт Ноду. И я знаю, что вы сказали — вы не хотите, чтобы группа колонистов появилась там и испортила экосистему. Но это будут не колонисты. Это будут наши люди. Мы можем направлять их, учить их. Мы можем создать человеческую резервацию, Юсуф. Всего лишь часть планеты.

И это никогда не останется таким, не на протяжении поколений, не навсегда, и его внутренний пурист восстал и закричал, в то время как человек, тщеславный человек, которым он сам себя признавал, думал о сохранении человеческих знаний, о новых историях, которые знали бы его имя.

— А остальное, — мягко спросил он Ланте. — Или жабры тоже как-то соответствуют человеческим стандартам?

— Мы терраформируем планету, которая почти полностью состоит из океана, — отметила Ланте.

— Эй, что? — Сенкови был мысленно где-то далеко, облокотившись на стену и игнорируя разговор, но это привлекло его внимание. — Вы хотите…? — Он посмотрел от Ланте к Балтиэлю, а затем нахмурился. — Ну, я полагаю, это и есть его предназначение, только я думал о лодках…

Балтиэль хорошо понимал, о чём думает Сенкови, и заранее создал некоторые программы в системах Эгейского моря на случай, если этот человек полностью перейдёт на сторону моллюсков, — программы, которые, как он надеялся, Сенкови не сможет просто обойти. Но сейчас ему нужен был ответ Ланте и других.

Я — бог, охваченный ревностью, — подумал он. Это была бы его стандартная фраза, и годы, проведённые в криогенном сне, должны были закрепить её в его сознании, его взгляды должны были кристаллизоваться, пока он не превратился бы в не более чем пародию на самого себя. И всё же, и всё же. Он рассмотрел свой рефлекторный отказ от безумного и смелого плана Ланте и обнаружил, что это было лишь поверхностным, в этом не было никакой сути.

— Мы отправим их на Дамаск, насколько это возможно, — сказал он, зная, что даже если бы он не был таким ревнивым богом, наступит время, когда Зевс и Посейдон столкнутся из-за демаркации полномочий. — На корабли, насколько это возможно. — Это была попытка умилостивить Сенкови, насколько это вообще возможно. — Но мы будем на Ноде, так что, полагаю, вы будете выполнять первоначальную работу там.

Они были настолько напряжены из-за этого, что Лортисс буквально пошатнулся, как будто прислонился к неожиданно открытой двери. Балтиэль пожал плечами.

— Просто не думайте о Ноде как о колонизированной планете. Почва не позволит вырастить ничего, что люди могли бы усвоить, вся биосфера нам не подходит, и мы этого не изменим. И я видел вашу работу. — Кратковременно, по дороге. — Вы не сможете создать людей, которые могли бы там жить, как местные. Низкое содержание кислорода и повышенная гравитация не помогут. Они перестанут быть людьми, когда вы закончите все изменения.

Ланте, очевидно, посчитала это пессимистичными словами, но она поняла ценность принятия победы, которую он предлагал, вместо того чтобы рисковать всем, пытаясь добиться большего. И Балтиэль считал, что он прав. Биохимия Нода была чужда с самого начала, это был коктейль из элементов, опасных для людей, и органических молекул, которые могли возникнуть на Земле, но никогда не возникали, будучи отсеянными случайностью и временем. Вероятно, некоторые земные экстремофилы могли бы там выжить, но не более того. Биология Земли и Нода — это корабли, которые проплывают ночью, не обмениваясь сигналами.

Саломе не любит лифт и, находясь уже на середине пути вниз, изо всех сил пытается из него выбраться. Её сокамерник в этом путешествии, Пол, испытывает тревогу и стремительно перемещается к верхней части кабины, цепляясь за пластиковую обшивку.

Технически, он — Пол 51, а она — Саломе 39, согласно записям Сенкови. Однако его нумерация поколений весьма своеобразна и ненадёжна. Существовали одновременно несколько Полов, и, конечно, Полы 1–3 жили на Земле в его аквариумах. Любая вина, которую он мог испытывать из-за небрежного ведения учёта, ушла вместе со всем остальным человечеством. Пока он сам понимает свою систему обозначений, вряд ли кто-то ещё будет об этом беспокоиться.

Пол почти побелел, а по краям его мантии замелькали чёрно-фиолетовые узоры. Внешне он во многом похож на самых первых Полов: тело размером с футбольный мяч, состоящее в основном из желудка и мозга; восемь мускулистых щупалец, покрытых присосками на нижней стороне, окружающих удивительно мощный клюв. Внутри он представляет собой смесь генетики предков и модификаций вируса Rus-Califi. Как уже упоминалось, вирус был задуман как инструмент для улучшения. Калифи и Рус начали с предположения, что любой здравомыслящий исследователь захочет осторожно подтолкнуть вид млекопитающих ближе к человеческому мышлению. Сенкови, следовательно, не просто добавлял вирус в резервуары, надеясь, что проснутся некие полулюди-полуосьминоги, способные обсуждать природу бытия. Вместо этого он использовал минимальные и отобранные образцы нановируса, чтобы, как он полагал, изменить определённые параметры мировоззрения своего подопытного вида. Он всегда верил, что просто ускорил ход естественного развития, но Дисра Сенкови не отличается объективностью в самоанализе.

В данном случае, однако, такому эгоцентричному человеку невозможно создать что-либо, что было бы отражением его самого. Возьмём, например, состояние тревоги Пола. Пол подключён к системам лифта, которые содержат информацию — организованную в виде изображений и закодированную таким образом, который, как тщательно проработал Сенкови, обычно понятен его питомцам, — о том, что если Саломе удастся обойти системы безопасности, то они оба окажутся снаружи, то есть на расстоянии многих километров над поверхностью Дамаска, вместе с быстро рассеивающейся водной средой, которая в настоящее время поддерживает их, и с примерно такими же шансами на выживание, как горшок с петуниями, оказавшийся в такой же ситуации. Отсюда и тревога Пола, но сам Пол — мозг, являющийся центром Пола — не в состоянии понять физику причинно-следственных связей этого процесса. Он просто знает, что он напуган, и что действия Саломе являются причиной этого. Его страх отражается на его коже, чтобы она могла его прочитать, — и она это делает, — но не как сигнал, который он сознательно намерен передать. Его кожа — это доска, на которой мозг рисует его мысли и чувства в каждый момент времени. Если бы он хотел быть обманщиком, он мог бы бороться за контроль над своим собственным полотном, но сейчас он более чем рад, что Саломе знает, насколько сильно она его беспокоит.

Итак, где же находится понимание их надвигающейся гибели? Возможно, в более широкой сети его нервов; возможно, внутри и между отдельными подцентрами неврологии, которые контролируют его руки, — полуавтономным аккумулятором вычислительной мощности, с которым мозг Пола существует в партнёрстве и который делает его подсознание — в той мере, в которой у него есть то, что люди могли бы распознать как подсознание, — мощной и оказывающей влияние на мир силой.

Именно таким образом Саломе — с её пятнистой, красно-фиолетовой кожей, покрытой шипами и острыми выростами, — просто чувствует, что хочет выбраться. Это не её резервуар. Где её игры? Где Великое Существо и Спокойное Существо (идентификаторы системы: Сенкови и Лортисс соответственно)? Что это за ощущение движения и колебания давления в воде? Её мозг предлагает, а её руки действуют. Она сама связана со схемами капсулы. Подсознательные процессы её рук пытаются понять форму капсулы, поворачивают её и ищут, где можно приложить давление, чтобы её расколоть. Она начинает выполнять команды; и хотя всё её существо, в целом, обладает полной картиной её положения, её активное понимание сводится к тому, что она хочет выбраться, и вот здесь и здесь представляют собой способ, которым она может это сделать. Большая пустота снаружи ускользает от неё, она не имеет значения для её приоритетов.

Пол, в свою очередь: его собственное подсознание, управляемое руками (его Досягаемость, в отличие от Короны его центрального мозга или Маски его кожи), понимает, что для того, чтобы избавиться от страха, он должен помешать Саломе достичь её целей. Сначала он просто автоматически посылает этот сигнал, изначально транслируя бесцельный страх, а затем добавляя к нему характеристики цвета и текстуры, чтобы Саломе поняла, что она является источником его тревоги. Обычно это было бы ответом на её угрозы и означало бы капитуляцию, но приподнятые волны и острые выступы на податливой коже Пола показывают, что он имеет в виду совсем не это.

Саломе прищуривается, ясно читая его намерения, и ей это совершенно безразлично. Она больше Пола; что он собирается делать?

То, что он делает, вопреки миллионам лет инстинктов, — это попытка напасть на неё. Он темнеет от яростного мужества, поднимает сотни острых гребней по всему телу и устремляется к ней. Они яростно борются, как бесформенные змеи, обвивающиеся в схватке. В отличие от позвоночных, у них нет проприоцепции, нет ментального представления о том, где находятся все части их тела. Восемь щупалец, которые могут гнуться в любом направлении в любой точке, потребовали бы огромной вычислительной мощности даже для мозга осьминога, не говоря уже о мозге существа, подобного Эгейскому морю. Корона определяет стратегию, но тактику на поле боя — это сфера подсистем которые управляют щупальцами.

Обычно такая схватка заканчивается капитуляцией, когда один из бойцов уплывает, возможно, потеряв одно щупальце. Альтернативный вариант — смерть: они вполне способны душить или пожирать друг друга. Вмешательство Калифи и Рус оказало одно влияние: они стали более социальным видом, а общества строятся на общих сигналах и информации.

Внезапно они прекращают борьбу по взаимному согласию, отступая к дальним концам капсулы. Саломе начинает снова пытаться обойти системы безопасности, затем останавливается, начинает снова и снова останавливается. У неё появилась новая идея, связанная с физикой того, что произойдёт, если вагон космического лифта неожиданно взорвётся на большой высоте. Корона имеет лишь ограниченное представление об этом, а именно, что теперь сама мысль о побеге вызывает всплеск химических сигналов, указывающих на опасность. В её сознании последствия побега — это как акула, кружащая вокруг опускающейся капсулы, угроза, которая ждёт, чтобы напасть на неё. Охват имел бы более конкретное представление об этой проблеме, исследуя её структуру, пока все переменные не будут известны, но Охват имеет ограниченную самостоятельность, и его рассуждения не понятны той части её, которая считает себя личностью, Саломе.

Она пересматривает свой план действий и уныло садится на дно капсулы. Вернувшись наверх, Пол постепенно восстанавливает более здоровый цвет.

Огромный объём данных о биосфере Нода, собранных за долгое время орбитальным модулем, был утерян во время Тишины. Вирус уничтожил эти данные; те далёкие фанатики, которые создали это чудовище, не могли и представить, что их злоба сотрёт именно это. Вероятно, им было всё равно.

Частичная копия сохранилась на Эгейском море, зашифрованная в коммуникационных записях между двумя базами, хотя Сенкови обнаружил это только после того, как работы были возобновлены. Балтиэль знал, что время — это единственное, что у них есть, но потеря знаний оставалась глубоко разочаровывающей.

Но теперь они были на поверхности, он и остальные. У них был новый шаттл (другое судно было разобрано дистанционно, а его системы уничтожены из предосторожности), и они были твёрдо обоснованы на земле. Ланте уже говорила о том, как привлекать новых людей: она могла создавать жизнеспособные генетические комбинации, случайным образом комбинируя имеющиеся у неё геномы, но теперь она ломала голову над тем, как именно воспитывать этих новорождённых. Нельзя было ожидать, что они появятся, как магические воины из мифов, готовые сразу стать полноценными людьми. Она работала над программами воспитания, но Балтиэль постоянно вставлял слово социализация в разговор, и Ланте, несмотря на своё стремление продолжить род, не хотела быть настоящей матерью для них. Выжившие терраформеры не представляли собой хорошей репрезентативной выборки человечества. В конце концов, они добровольно отправились в миссию, которая должна была отвести их на световые годы от дома и отрезать от человеческого общества на всю жизнь. Никто из них не был домоседом.

Это не значит, что Ланте, Лортисс и Рани не веселились втроём, когда думали, что он не смотрит, но Балтиэлю было всё равно, если это помогало им оставаться стабильными и счастливыми. Если бы он захотел, возможно, они бы сделали это вчетвером, но большую часть своей жизни он уделял формированию тесных рабочих связей, которые не обращали внимания на пол и никогда не становились собственническими или физическими. Он подозревал, что именно это отношение и порекомендовало его на должность Главного Командующего.

У них были установлены дистанционные датчики, как наземные, так и воздушные, для сбора свежих образцов фауны солончаков, и он помогал новому компьютеру, управляющему экосистемой, интегрировать эти данные с восстановленным архивом Сенкови, устраняя повторения и устанавливая новые связи, которые они упустили в первый раз. В свою очередь, Ланте выполняла роль его рук в лаборатории экосистемы, проводя исследования отобранных образцов, которые он считал необходимыми, чтобы попытаться понять даже основы биологии нодан.

Они уже отметили несколько необычных характеристик этого инопланетного мира, в частности, радиальную симметрию. Теоретики эволюции на Земле предполагали, что у сложного животного должны быть передняя и задняя части; очевидно, Нод был исключением из этого правила. Балтиэль перелистывал разделы архива, переходя от общих категорий к более конкретным темам.

Нод > биология > неврология > обзор был следующим пунктом в его списке, темой, подготовленной Ланте. Он просмотрел аннотацию:

Основано на изображениях живых экземпляров видов 1, 3, 5, 6, 11, 19 и на исследованиях видов 3, 6 и 19. Все исследованные виды демонстрируют распределённую кольцевую систему нервных аналогов, при этом передача сигналов от клетки к клетке осуществляется посредством механизма, связанного с концентрацией поляризованных ионов кальция, который в настоящее время недостаточно изучен. Обработка сенсорной информации каким-то образом должна происходить в нейронной сети; ближайшим аналогом мозга у большинства видов является концентрированная полоса, но вся нервная система более однородна, чем у земных видов, и, возможно, вся система действует как единый мозг, или ни одна её часть не выполняет эту функцию. Экспериментальные процедуры для проверки пределов реакции экземпляров на сложные стимулы находятся на рассмотрении, ожидаются предложения о подходящих и значимых стимулах.

Возможно, Нод никогда не был предназначен для того, чтобы быть населённым разумными существами, даже если он оставался нетронутым более широкой человеческой популяцией. Балтиэль делал ставку на быстрых летающих существ, но они были не так распространены, и поймать одного в целости было сложной задачей. Предположительно, они должны где-то приземляться, но пока они не смогли отследить ни одного до его гнезда. Кроме того, даже сложная среда приливных болот, похоже, породила только тупых существ, лишённых чувствительности и руководствующихся лишь инстинктами.

И всё же, существовал танец черепах. Это была запись, сделанная Лортиссом, когда он отправился с ремонтной группой для устранения неисправности в удалённом устройстве. Девять существ, покрытых панцирем и высотой около метра — указанных в их базе данных как вид 3 и являющихся важной частью неврологического исследования Ланте, — стояли в кольцо, их края почти соприкасались. Они покачивались — то в одну сторону, то в другую, скоординированно, их конечности появлялись из-под панциря, чтобы махать, переплетаться, а затем снова исчезать. Это был ритуал ухаживания? Они были больны? В любом случае, это странное зрелище привлекло внимание Балтиэля. Они были гигантами этого болота, так сказать, но он воспринимал их как спокойных травоядных, как улиток на чужой земле. Теперь, в отсутствие возможности изучить летающее устройство, они стали объектом особого интереса.

Он просматривал представленные страницы неврологического архива, исправляя ошибки, допущенные автоматизированными системами, некоторые из которых были результатом некачественного программирования и маркировки со стороны его коллег. Следующий раздел —

Следующим был сигнал от Сенкови, первый за несколько дней. Балтиэль открыл канал, зная, что задержка сигнала позволит ему продолжать работу в промежутках между их разговором.

— Привет, босс. — Сенкови звучал взволнованно, что, вероятно, было хорошим знаком.

— Дисра.

— Итак, эти датчики вдоль разлома, с которыми у нас были проблемы… — начал Сенкови.

Балтиэль ответил неопределённым звуком, обнаружив запись пролёта над внутренней пустыней, которая каким-то образом была помечена Лортиссом как биохимия. Проект Дамаск столкнулся с рядом технических трудностей, главным образом потому, что никто раньше не пытался регулировать химический состав и экологию такого огромного участка нетронутого океана, и Сенкови в итоге изготавливал оборудование самостоятельно, это оборудование было было дешёвым и не очень надёжным. Теперь это оборудование прослужило достаточно долго, чтобы появились дефекты, и он отчаянно пытался отремонтировать или заменить всё, прежде чем целые секторы планеты перестанут с ним связываться.

— Ха, да. Половина отремонтирована, остальное в пути, так что всё в порядке, — очевидно, Сенкови понял, что получил от него только неопределённый ответ.

— Это хорошо, — сказал он. Сенкови, должно быть, находится в состоянии маниакального возбуждения. — Это значит, что Рани не нужна, чтобы помогать с удалённой работой? И затем, перебивая ответ Сенкови, потому что задержка помешала ему, он спросил: — Это значит, что ваша диагностика моллюсков прошла успешно?

Сенкови молчал дольше, чем была задержка сигнала, обдумывая, что ответить, а затем помолчал ещё немного, так что Балтиэль уже был готов заметить нервозность в его голосе, когда он, наконец, заговорил.

— На самом деле, удалённые подключения не нужны. Они… они это исправили, Юсуф.

Балтиэль замолчал, собираясь погрузиться в тёмные глубины архива воспроизводства нодан.

— Что?

Потому что это был план, конечно; использовать этих чёртовых осьминогов в качестве экипажа для работы в воде, потому что Сенкови поклялся, что это возможно. Но он пытался продемонстрировать это, но безуспешно, в резервуарах Эгейского моря. Он обращался ко всем, хвастаясь своими достижениями, представляя своих моллюсков с виртуальной симуляцией сломанного оборудования, с которым им предстояло работать. Балтиэль вспоминал это событие с изысканным смущением. Моллюски изучали интерфейс, перемещая вещи в виртуальном пространстве, но не было ни намёка на то, что что-нибудь из того, чему Сенкови их научил, осталось в их памяти. Всё это упражнение затянулось без необходимости, пока Балтиэль не вмешался и не положил конец этому печальному делу. Маленьких монстров отправили вниз, оснащённых средствами наблюдения, и, надеюсь, обученных проявлять любопытство к неисправному оборудованию, чтобы они могли его осмотреть.

— Я, э-э… — И теперь Балтиэль начал понимать смесь беспокойства и восторга в голосе своего коллеги. — Да, они спустились и просто… сделали это. Они диагностировали неисправности, устранили их. Всё снова работает, но как долго будет работать — я не знаю. То есть, не все из них действительно смогли начать работу, но… пятьдесят процентов пар, которых я отправил вниз. Юсуф, я сейчас признаюсь кое в чём. Я действительно не понимаю, что происходит.

Он, казалось, не был расстроен этим признанием.

— В лаборатории… я дал им все возможности показать, что они понимают, что от них требуется, понимаете? И ничего. Это было так, будто они забыли всё, что знали об обучении. Но теперь они там, и… они всё исправляют. Как будто все эти технические знания где-то у них внутри, но… — Раздражённый звук. — Мы восстановили шестьдесят процентов покрытия вдоль линии разлома. Я пытаюсь дать им новые инструкции.

Балтиэль просматривал данные о ремонте. Работа над комплектом для линии разлома была хаотичной, нестандартной, не такой, какой можно было бы ожидать от человека, управляющего устройством дистанционно. Сенкови, несомненно, представит это как то, как его питомцы сами нашли решения проблемы, что Балтиэль не готов был принять. Хотя у него не было лучшего объяснения. Затем что-то ещё привлекло его внимание.

— Подождите, пары? Почему пары? — Он посмотрел на конкретные данные о том, каких именно питомцев Сенкови отправлял по линии на Дамаск. — Дисра, я не могу не заметить, что вы отправляете вниз пары самцов и самок.

Теперь пришла очередь Сенкови издавать недвусмысленный звук, и Балтиэль сжал зубы из-за расстояния между ними. Так что в Дамаске появились первые долгосрочные жители, значит? Брачные пары осьминогов, отправленные Дисрой Сенкови, святым покровителем всего со щупальцами.

— Понимаете, не похоже что кто-то придёт с Земли, — пробормотал Сенкови после ещё одного долгого периода тишины.

— Ланте придёт со своими проклятыми гибридными детёнышами, — огрызнулся Балтиэль, не так тактично, как мог бы.

— Скажите им построить лодки, — сказал Сенкови и разорвал соединение.

После этого Балтиэль почувствовал, что достаточно поработал каталогистом и перешёл к последним записям Лортисса о летающих существах. Он знал, что это его слабость. У них был целый инопланетный экосистема, каждая его часть была новой и загадочной. Сосредоточение внимания на крупном, динамичном хищнике — это старомодное человеческое мышление, тот же самый идолопоклонство, которое помещало львов и орлов на многие старые флаги. Однако странное чувство тоски охватило его, а также Лортисса и Рани. Теперь они были здесь, сейчас, и они столкнулись с огромным пробелом в своей работе. Ланте занималась программой разведения, но остальные из них оказались перед инопланетным миром, населённым бессмысленными, покорными существами. В отсутствие баланса человеческой расы, они чувствовали отсутствие смысла во всём этом. Вселенная больше не наблюдала за ними. Данные, которые они собирали, предназначались только для их собственных глаз. А что насчёт тех, кто придёт после? Работа Ланте становилась всё более и более перспективной, несмотря на то, что она всё ещё сталкивалась с практическими трудностями. Мы поймём этот мир и его жизнь, но его жизнь никогда не поймёт нас. И это как-то ранит. Потому что нам нужно чувствовать себя важными для нашего окружения, а Нод не имеет возможности узнать нас. И поэтому, невысказанно, они начали сосредотачиваться на видах, поведение которых демонстрировало сложности, которые могли указывать на более высокий уровень интеллекта, на определённый уровень самосознания, даже если для этого не было мозга. Это было ужасно антропоморфное желание, но никто из них не мог от него избавиться. Человечество оправдывало своё привилегированное положение на Земле своим интеллектом. Но здесь был огромный и сложный мир, который, казалось, не имел ничего общего с мыслями хоть немного сложнее мыслей золотой рыбки.

Лортисс установил дистанционные камеры, чтобы отслеживать любые летающие существа, пролетающие над болотом. Эти существа, безусловно, были активными хищниками с высоким уровнем энергии, что казалось крайне редким явлением на Ноде. Балтиэль откинулся назад, чтобы просмотреть последние записи.

… Летающие существа стремительно проносились в воздухе над болотистой местностью, совершая свои характерные, хаотичные взмахи крыльями. Ориентация их радиальной анатомии изменилась, и то, что раньше было верхним направлением, стало вперёд, и их полёт был результатом последовательной инфляции трёх пар гидростатических крыльев, движение, совершенно не похожее ни на что, что когда-либо летало на Земле. Дистанционный прибор сфокусировался на троице этих существ, и Балтиэль попытался понять, есть ли между ними какая-то социальная коммуникация, но, насколько могли судить его человеческие глаза, они просто разделяли один и тот же участок неба, видимый через объектив камеры.

… Одно из летающих существ внезапно спикировало вниз, чтобы напасть на черепаху среднего размера. Его снижение было настолько крутым, что жертва не смогла спрятаться, как присоска, и крылья летающего существа были преобразованы в хватательные, рычажные конечности, чтобы поднять жертву на спину, после чего оно сорвало несчастное существо с панциря с помощью полудюжины щупалец, оканчивающихся когтями. Лортисс снял на видео дюжину таких нападений, явно впечатлённый жестокостью атаки по сравнению со спокойным темпом всего остального на Ноде.

… и затем, последняя запись, нападение, которое пошло не так. Летающее существо спикировало на свою панцирную жертву, но отступило, отчаянно барахтаясь в воздухе, как будто его спокойная цель вдруг стала ядовитой. Прерванный пикирующий полёт оставил хищника на земле, хлопающим крыльями и перебирающим лапами по каменным бассейнам, пытаясь снова взлететь. Не было очевидной причины для этого.

Сложное поведение, определённого рода, — подумал Балтиэль, хватаясь за соломинку. Поведение, которое они не могли понять. Инопланетное поведение. Чего они ожидали?

Он смотрел на стену. На самом деле он смотрел дальше, за горизонт, в инопланетность Нода. Заметьте меня, — подумал он нелогично. Признайте, что я здесь, пока не стало слишком поздно.

Такие

враждебные среды.

Такое ужасное место.

И всё же, это так странно. Слухи распространяются, и все мы знаем, что здесь, здесь есть что-то. По мере того, как мы создаём и тратим свою энергию, возникают новые закономерности, головокружение и безумие химических градиентов, которые заставляют некоторых из нас стремиться к этой новизне.

Некоторые из нас прикасаются к этим веществам, сталкиваются с их новыми элементами, изучают их валентности и формы, изгибы их любопытных молекул.

Некоторые из нас исчезают, и о них больше никогда не слышно. Но мы — это мы, и всегда есть другие, которые могут учиться у тех, кто был до нас. Многие из нас заинтригованы возможностями этих новых форм и пространств.

Достигается консенсус.

Мы не можем игнорировать это вторжение. Некоторые из нас предпримут действия.

Сенкови плавал возле резервуаров в самом сердце Эгейского моря, пытаясь понять всё это. Сегодня он работал с новым поколением, пытаясь повторить здесь то, что всё ещё происходило там, внизу. Его подопытным был Пол 58, чьё развитие было немного более подавлено вирусом Rus-Califi, чем у предыдущего.

— Это делает тебя умнее, — сказал он Полу. — Или должно делать. Это позволяет тебе быстрее устанавливать нейронные связи. Обучение, память… — Он смотрел на резервуар, где Пол цеплялся за интерфейсную панель, резко двигаясь и сжимая её, когда он перемещался по виртуальным пространствам, созданным Сенкови. Как и осьминоги на Дамаске, Полу были даны задачи по ремонту, серия неисправных установок, предназначенных для пробуждения его любопытства. Пока что это любопытство оставалось невовлечённым. Сенкови чувствовал, что он выполняет какой-то странный акробатический трюк или играет в какую-то необычную игру Башни Ханой, где для прогресса он постоянно перемещал детали назад. Более ранние поколения могли выполнять сложные задачи заученным способом, но когда он позволил вирусу усложнить неврологию осьминогов, они стали менее предсказуемыми, менее понятными. Я думал, что идея вируса улучшения — это сделать что-то человеческим.

Он снова отправил инструкции Полу, перезагружая виртуальную среду. Возможно, я их слишком размножил. Возможно, они нестабильны. Пол, безусловно, казался испытывающим проблемы с мозгом. Кожа моллюска постоянно мерцала, дрожала и танцевала, создавая нервные узоры, поскольку он становился всё более и более тревожным без видимой на то причины, которую Сенкови мог бы понять.

Рано или поздно Балтиэлю потребуются ответы.

— Просто сделай это для меня, — сказал он невосприимчивой стороне резервуара. — Давайте просто покажем им цирк, который они смогут понять, и мы сможем вернуться к тому, чтобы были только ты и я. Давай, Пол.

Пол внезапно отпустил интерфейс и резко переместился по резервуару. Его кожа вздыбилась в дьявольские шипы и рога, что обычно означало агрессию, но в то же время он был бледен от страха, а хроматофоры вокруг его глаз и сифона пульсировали нервными узорами. Сенкови с неохотой посмотрел на него. Я, должно быть, зашёл слишком далеко, не так ли? Это чертовски неестественно. Но они просто не позволят мне сидеть здесь и держать домашних животных. Так не бывает. Все должны работать. И однажды это будет твоя планета, Пол. Или твои потомки. Или потомки какого-нибудь другого осьминога, который сможет продержаться достаточно долго, чтобы иметь потомство.

Похоже, Пол оправился от своего приступа и вернулся к интерфейсу. Он, конечно, не игнорировал тест, но в виртуальной среде его присутствие ощущалось повсюду, кроме тех мест, где оно должно было быть, он словно бродил по краям этого виртуального пространства, пытаясь заглянуть за его пределы. Один из его глаз всегда был направлен на Сенкови, наблюдая за ним сквозь прозрачную стенку резервуара.

И теперь появилось сообщение об ошибке, система посылала импульсы в его кибернетические имплантаты, которые проецировались в его поле зрения. Сенкови нахмурился, увидев: `Ошибка [RestateIntent]`. Это был предупреждающий сигнал, который он сам установил, потому что иногда он забывал, что должен был сделать в процессе написания кода, что приводило к появлению цифровых химер, которые делали что-то совершенно нежелательное. Система обнаружила, что часть структуры теста отклонилась от нормы, и хотела, чтобы он переопределил её цели. Он начал искать в узлах ограниченной тестовой среды, чтобы выяснить, что именно сломалось.

`Ошибка [RestateIntent]`.

Да, да, — подумал он. Он работал с этим поколением осьминогов уже семнадцать часов, он понял. Пора зафиксировать ещё одну неудачу и немного поспать.

`Пользователь [SenkoviD]: Ошибка [RestateIntent]`.

Это были простые строительные блоки системной коммуникации, игрушки, которые он использовал, когда создавал виртуальную архитектуру. Он пытался выяснить, откуда идёт этот сигнал.

Он исходил от Пола 58.

Осьминог взломал ограниченную систему, его виртуальное сознание вырвалось из тестовой среды, чтобы отправить ему сигнал.

`Ошибка[RestateIntent] Тестируемый[Paul58] Ошибка[RestateIntent] Пользователь[SenkoviD]`. Просто строки идентификаторов: код, который идентифицировал его как программиста, код, который ссылался на Пола, и код ошибки, который он использовал, чтобы напомнить себе, если он отклонялся от параметров задачи, которые он сам установил. Повторите свою цель. Вернитесь и напомните себе, почему вы это делаете.

Глаз Пола был прикован к нему, но он привык к тому, что осьминоги наблюдают за его работой. Они по своей природе любопытные существа.

`Ошибка[RestateIntent] Ошибка[RestateIntent] Объект[Paul58] Ошибка[RestateIntent] Пользователь[SenkoviD] Ошибка[RestateIntent]`.

Сенкови и Пол смотрели друг на друга, и, возможно, на этот раз это был осьминог, терпеливо ждущий, пока человек поймёт.

Повторите свою цель. Скажите мне, почему.

Почему здесь Сенкови? Почему здесь Пол? Почему? Почему это испытание, почему эти бессмысленные игры, почему вообще всё это? Почему, о создатель, почему?

Десять минут спустя Сенкови добрался до внешнего кольца, места, куда ходили люди, а осьминоги, как правило, не заходили (за исключением бассейна и некоторых трудолюбивых беглецов). Он сидел там, прижавшись спиной к стене, тяжело дыша, с горьким пониманием того, каким он был человеком. Потому что он любил осьминогов, он действительно любил их, но они всегда были домашними животными. Как бы он ни старался, как бы далеко он ни путешествовал, сколько бы световых лет ни было между ними, он не смог оставить эту часть себя позади. Он разводил их и мутировал их и играл во всевозможного бога, и теперь они хотели знать почему, и у него не было ответа.

Гав Лортисс начал вести свой аудиодневник только после вирусной атаки. Никто другой об этом не знал. Фактически, Балтиэль, вероятно, знал об этом, потому что он очень серьёзно относился к своей роли Верховного Командующего, и, возможно, Сенкови взломал личную систему безопасности Лортисса, поскольку у того не было никаких границ, кроме его собственных. Формально, ведение личного дневника помогало Лортиссу сохранять рассудок. Лортисс был командным игроком, всегда готовым помочь в чужих проектах, выполнять рутинную работу, добиваться результатов от имени других. И он разговаривал сам с собой, а его костюм записывал часы и часы его бесконечных размышлений. В конце концов, кто-нибудь, вероятно, будет возражать против объёма памяти, который занимает его дневник, но не скоро.

— Балтиэль снова требует от меня образцов. Он хочет черепах, если не сможет получить летающих существ. Ланте тоже хочет их. Ей, кажется, что она может предсказывать будущее по их внутренностям или что-то в этом роде. — Для этого существовало слово, но он не мог его вспомнить, поэтому он попросил свой костюм подключиться к системе управления, чтобы найти его, продолжая свой осторожный путь по солончаку.

— Я не знаю, как мы вообще могли надеяться, что это сработает. — Это было недавнее открытие, и он всё ещё пытался осознать его, как гнилой зуб. — Я имею в виду, все они исчезли. Ни единого сигнала после атаки. Ни оттуда, ни от каких кораблей. — Описывая это самому себе, слыша свой собственный голос, немного хриплый, он испытывал странное ощущение контроля, как будто он слушал эту историю спустя долгое время, когда всё, на самом деле, наладилось. Как будто он рассказывал это своему вымышленному внуку. Кроме того…

За ним следовал буксировочный модуль, поддерживающий заданное расстояние и ожидающий его сигнала. В его отсеке уже находились три черепахи, бесцельно ползающие по пластику. Ещё один материал для Ланте, чтобы его изучить. Он склонился над одним из этих существ. Их было предостаточно; научные исследования не окажут на них существенного влияния. Конечно, люди, вероятно, говорили так же о мамонтах, бизонах и настоящих черепахах, когда-то давно, но сейчас Лортисс считал, что даже медлительность Нода более чем достаточна, чтобы преодолеть усилия четырёх бедных людей.

— Мы все сходим с ума, но очень постепенно, — продолжил он свой рассказ. — Это как наблюдать, как что-то распадается в условиях невесомости, когда части постепенно отрываются друг от друга. Но почему бы и нет? Мир закончился. Больше нет силы, которая нас объединяет. Я смотрю на Калвин, и она постоянно совершенствует системы, разрабатывает… дворцы, особняки, жилища размером с города, планирует их с системами безопасности и резервными копиями… в масштабах, которые мы никогда не сможем построить, ни мы четверо, ни мы сорок человек. Она говорит, что это будущее, но она сама в это не верит. Она может устроить нам виртуальный тур по парящим городам Дамаска, по воздушным купольным комплексам на Ноде, которые не оставляют следа, где инопланетная жизнь просто продолжается под вашими ногами. И это безумие, всё это безумие.

По его сигналу к нему подъехал модуль, и он поместил туда свою последнюю жертву. Неужели я дошёл до этого? Я управляю каретой для казней для бессмысленных инопланетных моллюсков? Но это вывело его на свежий воздух. Это заставляло работать мышцы. Лучше, чем сидеть взаперти с Балтиэлем и Рани и…

— И Эрма, — он закончил эту мысль вслух. — Она постоянно говорит о том, чтобы вывести новое поколение в резервуарах, но у нас даже самих резервуаров ещё нет, и она, кажется, никогда не может приступить к этому. Всегда есть что-то другое, что нужно спланировать. Она не может переступить через этап, когда это становится реальностью, и тогда появляются… что, какие-то больные, слабые дети, о которых кто-то должен заботиться. Она знает, что автоматы не могут просто взять на себя эту заботу, но и никто из нас не хочет брать на себя эту ответственность. Дайте нам новое поколение, конечно, но не заставляйте нас заботиться о нём. Сенкови больше заботится о своих осьминогах, чем кто-либо из нас заботился бы об этих бедных, проклятых детях.

Пульт управления для перемещения всегда заставлял черепах прижиматься к камню. Что-то в нём говорило хищник таким образом, которого не было в человеческой форме Лортисса. Это была широкая, плоская конструкция на шести узких ножках, и, вероятно, её тень напоминала один из летательных аппаратов, или, по крайней мере, странным глазам черепахи. В любом случае, все остальные животные поблизости либо убежали, либо спрятались настолько, что было невозможно освободить их, не убив. Лортисс продолжал свои рассуждения, осторожно обходя лужи, а пульт следовал за ним на своём вежливом расстоянии, как у надгробного памятника.

— И поэтому Эрма просто продолжает выполнять отдельные задания для Юсуфа, потому что Юсуф — самый безумный из нас. Потому что он просто хочет продолжать, как будто ничего не произошло. Как будто он даже не понимает, что всё это исчезло. Он хочет изучать инопланетян, как будто им это интересно, как будто кто-нибудь когда-либо будет этим интересоваться. Он думает, что, пока он выполняет свою работу — или, не свою работу, а ту, которую он сам себе назначил до того, как всё это пошло к чертям, — всё ещё нормально. Что всё идёт как обычно.

Он обнаружил ещё один водоём, где собрались черепахи, некоторые в воде, некоторые на краю, сжимая и скребя черноватые скопления листьев и спиралей, которые были чем-то вроде растений, но больше напоминали сидячих, полуавтотрофных животных. На Ноде не было чётких границ между царствами. Эти растения выпускали плавающих или летающих личинок для колонизации других регионов. Некоторые из них дополняли свой рацион таким микроскопическим мусором; другие проходили через подвижные стадии, в которых они метаморфозировались во что-то совершенно более активное. Возможно, у черепах тоже был растительный этап. Возможно, у летающих существ он тоже был, они опускались корнями в расщелины высоких гор и поворачивали свои крылья к солнцу. Лортисс стоял неподвижно, чувствуя, как окружающая среда вторгается в его разум своей необычностью, глядя на неровную, низкую местность к морю, наблюдая, как дождь обрушивается на побережье.

На самом деле, Сенкови — самый здравомыслящий из нас. Я должен вернуться в Эгейское море, снова поплавать с его питомцами. Это было хорошо. Это имело смысл. Ничего из этого не имеет смысла.

Острая боль пронзила его икру. Ошеломлённый, он посмотрел вниз. Одна из черепах превратила щупальце в нечто, напоминающее иглу, и воткнула его в его ногу. Сначала он не закричал и не позвал на помощь. Он просто смотрел на это существо, пока оно вытаскивало жало, и его костюм автоматически запечатывал прокол. Черепаха, казалось, мгновенно потеряла всякий интерес к нему, неуклюже отползая и скребя панцирями с соседкой.

Затем боль от разреза росла и росла, пока вся его нога горела от неё. Яд! И всё же ни одно существо на Ноде не могло эволюционировать, чтобы создать яд для атаки на человека с Земли, верно? Но теперь дисплей его шлема был покрыт красными огнями, сигналами медицинской помощи, отправляемыми в базу. Лортисс пошатнулся, зрение затуманилось, его дыхание внезапно стало затруднённым. Он чувствовал ужасное давление, когда его икра и бедро набухали внутри его костюма.

Гаруспик. Результат его предыдущего поиска ждал его на границе его внимания, вежливо ждал на границе его внутреннего взора. Искать будущее в кишках.

Он резко наклонился вперёд, задыхаясь и хватая воздух, даже когда встревоженные голоса его коллег едва слышно звучали у него в ушах.

Доктор Аврана Керн по своей природе подозрительна. Частично это глубоко укоренившаяся травма, вызванная предательством подчиненного, когда она была еще человеком, живой и (относительно) здравомыслящей. Частично это просто развитие той самой подозрительности, которая всегда была частью ее натуры. Это качество сохранилось в ней, несмотря на все формы, которые она принимала: от человека к гибриду человека и искусственного интеллекта, к чистому ИИ (считавшему себя человеком), и далее к сложной программе, работающей на органической операционной системе, возникшей в результате взаимодействия миллионов муравьев.

Это означает, что когда появляется флот инопланетян, она начинает искать оружие, анализировать технологии и разрабатывать сложные контрмеры и планы действий на случай чрезвычайных ситуаций, которые, как ей казалось, внезапно не понадобятся.

Но они внезапно понадобятся. Она наблюдает за энергетическими сигнатурами инопланетных кораблей — все они построены на основе достаточно древней имперской архитектуры, что позволяет ей их понимать. Через несколько секунд после первой визуальной передачи с корабля Лайтфут она чувствует момент абсолютного хаоса — словно корабли — это мозги, испытывающие судороги. Все загорается: они маневрируют, они активируют свое оружие. Керн реагирует мгновенно, ее гипотезы становятся новой реальностью.

Люди, когда строили космические корабли, конструировали их с твердой внешней оболочкой для защиты уязвимой внутренней части. Порцииды строят корабли с внутренним скелетом, но с гибкой внешней оболочкой, которую Керн может изменять, перемещая кости судна. Внешняя обшивка состоит из нескольких слоев ткани, которая по своим свойствам сопоставима с паутиной предков: брошенный камень — вот что представляют для них инопланетные снаряды, но при этом материал сохраняет многие достоинства этого вещества. Она обладает невероятной прочностью на разрыв при своей массе, может растягиваться без разрывов и производиться в больших количествах за короткий срок.

Керн начинает сбрасывать защитную оболочку большими, рыхлыми кусками, каждый из которых несет нестабильный электромагнитный сигнал. Лайтфут становится центром расширяющейся завесы раздраженного шелка, который извивается, комкуется и образует созвездия материи, даже когда сам корабль меняет курс. Этого достаточно, чтобы запутать системы наведения ракет, направляющихся к нему: они отклоняются от траектории, вращаясь в злобных клубках, которые сбивают их с курса, заставляя преследовать электронные призраки, созданные паучьими ловушками в их сенсорах. Первые лазерные лучи терпят неудачу из-за той же защиты, растрачивая энергию в вакууме, который внезапно оказывается загроможден. К тому времени Лайтфут уже движется в другом направлении, резко меняя курс, так что его эффективная длина уменьшается вдвое, а внутренние укрепления сжимаются вокруг отсеков для экипажа, сохраняя нетронутым этот небольшой пузырь воздуха.

Инопланетные корабли также поворачивают, но двигаются медленно, в то время как Лайтфут стремительно маневрирует. Керн рассчитала примерную массу груза, который они перевозят, и, по ее мнению, это совершенно безумно. Да, корабли огромны, но даже для таких массивных аппаратов они, кажется, обладают абсурдно большим импульсом, в тысячу раз превышающим то, что она может объяснить, поскольку совершенно не способны повторить ее быстрые маневры.

Конечно, именно поэтому они запустили россыпь более мелких кораблей, — предполагает она, — которые очень малы, каждый едва больше, чем два человека, стоящих друг за другом, и с двигателями, расположенными, кажется, во всех направлениях, чтобы они могли вращаться вокруг любой оси, необходимой для того, чтобы приблизиться к Лайтфуту и обстрелять его.

Она выпускает больше шелка, понимая, что тем самым уменьшает массу корабля, превращая часть этого инерционного сокращения в постоянную характеристику, поскольку использует собственные ресурсы. По крайней мере, один из приближающихся истребителей врезается в эту массу, теряет половину двигателей и улетает в пустоту, но остальные упорно преследуют ее. Она на мгновение думает обратиться к Бианке за разрешением открыть огонь, но, в конце концов, она же — Аврана Керн. Кто лучше нее может принимать такие решения? У нее возникает короткий момент воспоминания: она использовала оружие своего крошечного спутника против шаттлов и дронов Гильгамеша, убивая людей, еще не ставших людьми.

Она никогда не говорила об этом, потому что ни порцииды, ни люди не поняли бы, но ей нравилось это делать. Катарсис — это слово, которое пришло ей на ум. И когда ее начали устанавливать на космические корабли, она всегда задавалась вопросом, не может ли где-нибудь разразиться война с враждебной силой. Она решает, что, возможно, другие Керны однажды станут настоящими боевыми кораблями, и это было бы неплохо. Сейчас она решает, что попытается уничтожить несколько из этих дронов или истребителей. Она исходит из технологического сходства: эти инопланетяне — какое-то человеческое государство-преемник. Вероятно, дипломатия порциидов в конечном итоге сделает их людьми, но пока она уничтожит несколько из них и посмотрит, что почувствует.

Конечно, Лайтфут, этот спешно построенный разведывательный корабль, не совсем боевой корабль, но на нем есть лазеры — причем их больше, чем капитан или команда знают, даже больше, чем Керн на Вояджере знала, потому что Керн пошла на компромисс, когда строила этот корпус корабля. Теперь они включаются, и гибкий корпус Лайтфута покрывается отвратительными наростами, в каждом из которых находится линза. Она начинает раскрашивать темное небо огнями, пытаясь обнаружить врага, даже когда они ее обгоняют. Они очень быстры, и она начинает понимать, что они также хороши в том, что делают, будь то органические или автоматические системы. Их двигатели, обеспечивающие движение во всех направлениях, позволяют им совершать молниеносные изменения траектории, метаться, как обезьяны, пока она пытается за ними следить. Она попадает по нескольким, но они адаптируются к любому незначительному ущербу, который она им наносит. Их собственные лазеры обжигают ее, сжигая шелк, который ее ремонтные спиннеры заменяют как можно быстрее, подпаливая некоторые узлы ее муравьиной сети. Они проскочили мимо нее и теперь вращаются, борясь со своим собственным импульсом с помощью быстрого импульса тяги.

Некоторые из них открывают огонь, используя магнитно-ускоренные снаряды, и Керн тихо смеется, потому что она может заделать любые внешние пробои так же быстро, как они появляются, а Лайтфут просто не имеет твердых частей, чтобы такие крошечные ракеты могли его повредить. Им нужна удача, очень большая удача.

Нить таких маленьких бусин прорывает ее корпус. Одна из них пробивает отверстие в основной опоре ее скелета, но там предусмотрено много резервных систем. Задняя часть залпа пробивает дюжину отверстий в отсеке экипажа, так быстро, что сам экипаж этого даже не заметил бы, если бы не капитан Бианка, оказавшаяся прямо на линии огня одного из выстрелов. Ее смерть мгновенна и взрывоопасна. Для самого снаряда ее присутствие не влияет на траекторию — она является лишь случайным фактором на его пути, который проходит сквозь Лайтфут в мгновение ока.

Для Мешнера этот момент ощущается только в ретроспективе. Бианка была на своем посту, выдавая приказы, которые машины переводили для экипажа-людей с трудом — Керн была слишком сосредоточена на обороне, чтобы тратить силы на тонкости межвидовой коммуникации. Затем Бианка… вокруг них, без какого-либо переходного состояния, лопнул наполненный жидкостью мешок ее тела.

Все участвуют в битве, весь небольшой экипаж Лайтфута. Экипаж лишился координации Бианки, но никто не может потратить больше мгновения, чтобы это осознать. Керн принимает все решения, но экипаж предоставляет ей дополнительную вычислительную мощность в виде собственных серых клеток. Порция и Виола предлагают решения для ведения огня, пытаясь понять, казалось бы, случайные паттерны вражеских истребителей/дронов. Зейн и Хелена управляют распределением энергии: двигатель Лайтфута хорош, но, как и у Вояджера, он оптимизирован для длительного использования, а не для экстремальной кратковременной нагрузки, а космический бой — это, прежде всего, изнурительное занятие. Керн берет столько, сколько ей нужно, а два человека из экипажа делают все возможное, чтобы поддерживать работу других, менее важных систем, таких как жизнеобеспечение. Фабиан и Мешнер работают над более широкими прогнозами, уделяя особое внимание большим кораблям, которые находятся там и из которых обрушивается огонь из оружия под разными углами.

Мешнер рассчитывает траектории и углы, пытаясь найти лучший способ продеть эту иголку. Космос — это пустыня без укрытий, и у вражеских кораблей нет лица, то есть любой угол подвержен обстрелу, и нет надежного способа узнать, когда это может произойти.

Фабиан предлагает свой лучший вариант — траектории, которые могут позволить избежать самого сильного огня, пока они ускоряются, чтобы выбраться из этой передряги; Мешнер возражает. Керн сбивает их обоих, метафорически говоря, моделируя для них наихудшие сценарии, в которых Лайтфут разлетается на километры по пустому пространству. Саркастичный компьютер полезно добавляет пояснение, указывающее, какие именно обломки принадлежат Мешнеру и Фабиану, потому что у нее всегда есть вычислительная мощность для уничижительных замечаний.

Возвращаемся к чертежной доске. Фабиан сдерживает вспышку гнева, направленную на свои приборы управления, которые находятся над головой Мешнера.

— У нас нет шансов выбраться, если мы не оторвемся от истребителей, — настаивает Фабиан.

Даже произнося это, Мешнер замечает, что еще три снаряда рельсовой пушки пробили отсек экипажа, не задев ничего жизненно важного, и единственным последствием стало незначительное снижение давления, прежде чем микроскопические повреждения корпуса загерметизируются. Лазеры потенциально опаснее, но вражеские истребители используют их лишь короткими импульсами, а не пытаясь пробить Лайтфут. Скорее всего, у этих небольших кораблей даже меньше энергетических ресурсов, чем у их жертвы, и лазеры — это огромный источник потребления энергии.

Мешнер моргает, нахмурившись, потому что внезапно его изображение на экране начинает расплываться, линии распадаются на спектры цветов, а органы управления, кажется, подергиваются и извиваются под его пальцами.

Не самое подходящее время, совсем не подходящее время, — думает он, наблюдая, как его руки начинают дрожать.

Кроме того: Артифабиан не перевел для него слова Фабиана. Он каким-то образом понял слова порциида напрямую, или, по крайней мере, так ему показалось. Он открывает рот, чтобы предупредить Керн о проблемах. Его язык не слушается, слова не выходят.

Он поворачивается и смотрит на закат над океаном, и этот закат, и он сам, наполнены цветами, которые он не знает, и которые его разум отказывается называть просто фиолетовыми. Когда волны разбиваются о берег, они беззвучны, но при этом они говорят с ним грохотом, настаивая на своем происхождении и бессмертии, прежде чем превратиться в нечто невнятное.

Мешнер замирает, хватаясь за органы управления, которые, как он знает, там есть. Его кончики пальцев получают поток сенсорной информации, сложность тактильных данных, для обработки которых у него просто нет необходимого оборудования. Приблизительная форма его консоли где-то там, замаскированная в этом хаосе.

Волны океана разбиваются, как и раньше, абсолютно так же, циклично: обрывок воспоминания, записанный в слишком многих цветах, с отсутствующими каналами данных, которые ему были бы необходимы, чтобы все это казалось реальным. Это выглядит как поврежденные записи, древние видеоданные, мерцающие и искажающиеся, повторяющиеся снова и снова.

Не сейчас!

И, в то же время: Это все? Бой что-то изменил? Мы, наконец, преуспели? И все же это не ощущается как... от первого лица. Он — Мешнер, Человек. Это не то, что он искал, пытаясь интегрировать понимания порциидов в свой имплант и человеческий мозг. Он чувствует, что наблюдает за информацией со стороны, через какое-то посредничество.

С этой мыслью он может изменить точку своего восприятия — у него нет физического тела, или, скорее, его тело находится не здесь, а все сенсорные данные и проприоцепция заблокированы в другой комнате. И, конечно, Фабиан не может просто так бродить по своим воспоминаниям; он был бы привязан к той перспективе, которую занимал он или его предок, когда это понимание было впервые закодировано. Так как же он, Мешнер, может разбирать и анализировать сенсорные данные таким образом? Я моделирую это, экстраполируя целое из ограниченной перспективы Фабиана. Это означает, что, вероятно, половина того, что он испытывает, — это его собственное изобретение, но это, тем не менее, увлекательно. Если бы он не собирался умереть — от всего этого глупого — в космической битве, он был бы в восторге от этого открытия.

Он оборачивается и видит Фабиана, того же Фабиана, которого он знает, смотрящего на этот закат. Почему паук выбрал этот момент? Порциид — или какой-то древний порциид, чей облик был утерян, но которого Мешнер воссоздал как современного Фабиана — любил этот закат, этот морской пейзаж. Возможно, это все.

— Ты не можешь это интерпретировать, — говорит ему паук, обычный танец лап и машущих пальп, но смысл кристально ясен в уме Мешнера. — Это все твои собственные предположения, основанные на реконструированных данных в виртуальном пространстве.

— Тогда с кем я разговариваю? — требует он, и паук отвечает: — Разберись сам. Я занят.

Способ коммуникации незнаком, а резкий тон — вполне знаком. Керн? Или какая-то ограниченная подсистема ее?

— Будь полезен, — инструктирует он его, и у него внезапно возникает ощущение более широкого пространства, выходящего за рамки этого повторяющегося момента.

Ему приходит в голову, что это может очень плохо закончиться, если он позволит себе застрять в этих пяти секундах воспоминаний Фабиана навсегда. И все же, как это вообще может существовать в его мозге?

Это не так, идиот. Это его собственные мысли, его собственное сознание, а не сознание Керн. Но это все еще находится в его имплантате. Как сказала Керн, это виртуальное пространство. Имплантат — это мощный вычислительный инструмент, созданный для перевода и моделирования данных памяти. Теперь, в самый критический момент, он наконец-то получил доступ к этому пространству, хотя он и не просил об этом и, возможно, не сможет из него выбраться.

Даже когда он об этом думает, другая часть его мозга хватается за спасительный круг, за единственную вещь здесь, которая исходит извне, помимо его собственного потерянного сознания. Он связан с кораблем, с Керн. Имплантат дает ему доступ к ней каким-то образом, далеко за пределами обычной связи для члена экипажа. Он чувствует головокружение от мысли, что он участвует в нейронной связи с компьютером, что никто не делал раньше без технологий Старой Империи, и даже тогда это не всегда было успешным.

Он следует за крошками связи Керн, и внезапно закат гаснет, оставляя его в полумраке. Перед ним паук, огромный, превосходящий самые смелые мечты порциидов, за исключением того, что, конечно, он видит его с низкой точки зрения Фабиана. Сознание Мешнера переполняется необработанными эмоциональными данными, часть из которых переводится в базовые побуждения, которые он может назвать: страх и желание, неразрывно связанные, необузданное возбуждение, отчаяние, страх неудачи. Другая информация обрушивается на его мозг, ища место, где можно приземлиться, эмоции, не соответствующие его внутреннему миру, врезаются в круглые отверстия его сознания, пытаясь дать о себе знать. Он запросил что-то, что было бы несомненно паукообразным, и, безусловно, это соответствует его требованиям: порцииды, делающие то, что делают порцииды, нечто непостижимое, инопланетное. Понимание, которое ему было предоставлено, визуально простое, но это всего лишь тонкая оболочка, скрывающая огромный океан эмпирических данных. И я утону, если не выберусь отсюда.

Снова он следует за связью Керн и оказывается в другом месте.

Космос.

Застывший момент. Он стоит в пустоте (хотя он на самом деле не стоит, а скорее, его точка зрения создает ощущение присутствия, и он следует этому; иначе его ждет безумие), глядя вниз на серебристое мерцание Лайтфута, которое выглядит деформированным, поскольку находится в процессе изменения своей формы корпуса, чтобы смягчить последствия очередного маневра на высокой скорости. Теперь изображение отдаляется: видны вражеские истребители, крошечные сферы, заключенные в сеть двигателей и систем вооружения. Один из них только что разрывается на отдельные части, поскольку лазеры Керн, благодаря прогнозам Порции и Виолы о его траектории, наконец, нацеливаются на него. За ними видны более крупные корабли, их формация теперь представляет собой хаотичную массу, а собственные системы вооружения очень активны. И Лайтфут возвращается в ту же сторону, потому что это лучший путь, чтобы избежать самого интенсивного огня истребителей.

— Это неприемлемо, — говорит резкий женский голос, и он вздрагивает, повинуясь инстинкту, унаследованному от традиционного уважения мужчин к женщинам в истории порциидов.

Керн появляется в пространстве с противоположной стороны Лайтфута, и выбранный ею масштаб заставляет корабли казаться игрушками, парящими на уровне ее талии. Мешнер видит высокую, строгую женщину с седыми волосами, собранными в хвост, в изысканном комбинезоне, который, возможно, напоминает униформу кораблей Старой Империи, когда такие вещи были не просто лохмотьями и пылью. Он размышляет о том, насколько аутентичен этот симулякр, потому что, вероятно, Аврана Керн уже много тысячелетий не имеет точного представления о себе.

— Вы занимаете слишком много пространства, — резко говорит она, несмотря на то, что у нее виртуальное тело вдвое больше, чем у самого большого инопланетного корабля, а у него есть лишь условная точка зрения, которая могла бы поместиться на кончике иголки. — Вы истощаете мои ресурсы. Кто или что вы?

Без малейшей паузы она, кажется, находит ту часть себя, с которой он столкнулся мгновение назад: Мешнер Остен Ослам, лабораторное животное, созданное своими руками, и он думает, что, вероятно, ответы на собственные вопросы — это теперь ее основная специализация. — Зачем вы здесь?

Он запинается, говоря, что она привела его сюда, но, возможно, та часть, которая оставила крошки, — это всего лишь подпрограмма, которую сама Керн отрицает. У него есть ощущение, что где-то, каким-то образом, предпринимается попытка коммуникации, но она не достигает Керн. Она ходит вокруг медленно движущегося дисплея, одновременно глядя на все космические корабли и на него, уделяя все свое внимание. Части его мозга трутся друг о друга, пытаясь заставить этот искусственный визуальный стимул соответствовать законам физического пространства.

Ему не обязательно это делать, — напоминает он себе. Итак: он вызывает информацию, располагая ее в виртуальном пространстве, точно так же, как он делал, когда впервые тестировал имплант, когда проснулся с ним. На мгновение он снова оказывается рядом с закатом и океаном, но затем Керн физически оттаскивает его обратно на карту битвы, к маленькой точке Лайтфута; к разворачивающейся формации вражеских кораблей (и его разум обрабатывает, обрабатывает, все еще пытаясь выполнить свою работу, теперь, когда у него есть эта впечатляющая визуальная картина неба, и что-то привлекло его внимание, что, несомненно, Керн уже видела...).

И его информация прошла, или же Керн посмотрела сквозь битву на то, чем работает его тело, и увидела его незначительную роль во всем этом.

— Ваши когнитивные функции переполняют системы корабля, — говорит она ему, — все еще строго, но с задумчивым оттенком; в конце концов, она прежде всего ученый. — Вашему импланту нужны ограничивающие функции. Он пытается обработать огромный объем сенсорных данных, и он просто использует всю вычислительную мощность, которую может осилить. Мне приходится сдерживать его от вторжения в мою собственную память, и, сдерживая его, я испытываю дальнейшую потерю своих возможностей. Идиотская обезьяна.

Ее выражение лица — или та его часть, которую она ему показывает — оценивающее.

— Тем не менее, в другое время — интересная игрушка. Вы попали сюда, к центру загрузки, самым примитивным способом, создав расширенную виртуальную симуляцию своих когнитивных функций, чтобы обработать записанный материал, который ни в коем случае не предназначен для человека.

Подождите — виртуальная симуляция? Разве это все, что я есть? Все это кажется мне совершенно реальным. Он не может этого сказать, но это достигает Керн. Он ожидает насмешек, но выражение на ее лице серьезное, даже сочувственное.

— Да, это так, не так ли? — соглашается она. — Неважно, как они вас разбирают на части. Даже когда вас сводят к чему-то, что не может думать и чувствовать, к какой-то ничтожной частичке вас самих, которая почти бесполезна, кроме как для вычисления квадратных корней и простых чисел, это все равно ощущается как вы, пока вы не попытаетесь что-то сделать и не обнаружите, что часть вас отсутствует. Я ограничиваю вас, Мешнер Остен Ослам. Я ограждаю вас, чтобы вы не парализовали корабль своим экзистенциальным кризисом. И таким образом, этот опыт может быть возвращен остальной части вашего разума и вывести вас из состояния крупной судороги, которое вы сейчас испытываете.

Я… что?

— Ваш мозг — это сложная игрушка. Когда вы небрежно с ней играете, вы можете потерять некоторые детали, — говорит она, и ее саркастичный тон снова появляется, ее сочувствие, похоже, иссякло. — Я разработала решение, чтобы временно отключить вас от системы. Мне действительно нужно использовать все мои ресурсы сейчас. Если у вас будет такая возможность, есть способы перенастроить ваш имплантат, чтобы ваши симуляции были гораздо более ресурсоэффективными, и таким образом вы могли бы сделать больше, не привлекая меня. Дайте мне знать, если что-нибудь из этого останется с вами.

Подождите! Перспектива Мешнера меняется. Он чувствует, как реальность приближается к нему, как земля тянется к падающему человеку — либо из-за действий Керн, либо из-за приступа, который он, очевидно, испытывает, — и он пытается передать больше информации, чем просто слова. У него есть курс для нее, не отчаянное бегство в пустоту, а подход к вражеским кораблям. Это движение вбок, назад и вверх ногами, полностью выходящее за рамки параметров задачи, которую ему поставили, и при этом — идеальное.

— Глупость, — резко говорит Керн. — Это подвергает нас воздействию оружия трех крупных кораблей последовательно на экстремально близком расстоянии, одно за другим. Неприемлемо.

Он настаивает, что вы установили неправильные ограничения для нашего поиска. Океан ненадолго появляется, пульсируя, как медленное сердцебиение, так что он то выигрывает, то проигрывает, то получает, то теряет контроль над Керн. Обратите внимание на их атаки. Это так очевидно, и тем не менее, Керн этого не видит, потому что, в конечном счете, она является саморегулирующимся компьютером, стремящимся максимизировать свою ограниченную вычислительную мощность. Она поставила перед собой узкую задачу, и эта задача стала ее миром. Они сражаются друг с другом, — наконец, он замечает, выделяя различных участников боя разными цветами, некоторые враждебны, некоторые, по крайней мере, нейтральны, и они используют оружие против своих товарищей, по-видимому, пытаясь защитить Лайтфут. У каждого корабля есть углы и дуги, которые используются для контрмер, создавая огромные тени, где их внимание очищает пространство от вооружения их соседей. Космос внезапно перестает быть пустыней, или, по крайней мере, это пустыня с несколькими камнями, дающими тень. Достаточно укрытия, возможно, чтобы набрать достаточно скорости, чтобы превзойти врага.

Керн смотрит на него, то появляясь, то исчезая в его сознании, но он видит ее улыбку, прежде чем потерять ее.

Затем он выгибает спину, пальцы сжимают ткань пола каюты, когда Зейн прикрепляет медицинский сканер к его голове, болезненно воздействуя на его имплантат. Воцаряется хаос, и он чувствует, как его сердце останавливается, а затем снова начинает биться, когда Хелена применяет мышечную стимуляцию. Во рту у него кровь, а зрение мерцает эфемерными звездами.

Внезапно они оставили истребители, вращающиеся позади них, Лайтфут разгоняется на полную мощность. Только пауки, Порция, Виола и Фабиан, остаются у штурвала. Хелена и Зейн делают все возможное, чтобы спасти жизнь своего соратника Мешнера, борясь с воспалением мозга и успокаивая его повышенную нейронную активность, пока, наконец, он не открывает глаза.

Хелена не уверена, что они все еще могут связаться с ним, несмотря ни на что. На мгновение в его глазах нет ничего, кроме пустоты. Затем выражение возвращается на его лицо, и он говорит: Они сражаются, что кажется самым нелепым замечанием в мире, пока Фабиан не начинает стучать и царапать по своей консоли, и она опускает в перчатке руку, чтобы понять, что он имеет в виду.

…его осматривают три корабля. Один из них поврежден — от него идет лед! Они находятся в состоянии войны! Он практически подпрыгивает на своем посту, висит вниз головой у стены. Через мгновение он спрыгивает и бегает вокруг лежащего тела Мешнера, потому что порциидам трудно сохранять спокойствие, когда они взволнованы.

Хелена проверяет медицинские мониторы: Мешнер, кажется, стабилизировался, хотя, по-видимому, снова потерял сознание. Она откидывается назад, чувствуя раздражение по отношению к нему. Какой-то сигнал от его имплантата вызвал у него это состояние, это не связано с боем. Она не единственная, кто так думает. Резкое продвижение Фабиана останавливается, когда Виола спрыгивает перед ним, подняв передние лапы в угрожающей позе. Самец мгновенно принимает покорную позу, и она на мгновение поднимается выше, демонстрируя ему свой гнев, прежде чем уйти к станции Бианки.

Пальпы Фабиана поднимаются и подергиваются, что Хелена автоматически интерпретирует как: — Что я сделал не так?

— Ты спровоцировал это, — сигнализирует Порция, подползая к Хелене. — Ты экспериментировал на нем.

Самец делает несколько невнятных движений, не складывая целого предложения, но это эквивалентно тому, как человек бормочет себе под нос: — Как я мог знать?

— Прекрати, — говорит Порция ему. — Мы все в опасности.

Сжатые ноги Фабиана, кажется, указывают на то, что он хочет спросить, как он мог предвидеть это, и Хелена испытывает к нему некоторое сочувствие. В один момент инопланетяне были готовы к общению, а в следующий — в тот самый момент, когда они увидели человеческую форму — одна группа пришла в ярость, в то время как другие с не меньшим рвением выступали за защиту Лайтфута, обе фракции мгновенно перешли к полномасштабной агрессии, не проявляя никаких признаков или предупреждений. И это делает их людьми? Нет, по мнению Хелены. Безусловно, люди на планете Керн обычно миролюбивы, судя по мрачным отсылкам Керн к далекому прошлому этого вида, но она считает, что людям все равно нужно быть готовыми к чему-то подобному, чтобы оправдать это перед собой. Если только все это было ловушкой с самого начала, уже подготовленной к тому, чтобы перерасти в убийственные намерения, но это не объясняет корабли, которые, как кажется, заняли сторону Лайтфута в этом конфликте.

Ничего из этого не имеет смысла, — говорит она Порции через перчатки.

— С нами устанавливают контакт, — объявляет Виола, а через мгновение следует ее перевод на языке Керн. — Три больших корабля, следующие за нашим курсом. Корабли, которые прикрывали наше бегство.

— По крайней мере, мы быстрее, — говорит Зейн, несомненно, вспоминая неуклюжие маневры инопланетных кораблей.

— Мы не быстрее, — говорит Виола, придираясь. — Мы просто можем быстрее разгоняться на данный момент. Они посылают нам сигналы, как и раньше, но с большей долей информации на техническом канале. Больше координат.

Все обмениваются взглядами: человеческие головы поворачиваются, тела порциидов сгибаются в стороны.

— Ловушка? — предполагает Зейн, но она не звучит убежденно.

— Потенциально ловушка, если это просто враги, которые хотят, чтобы от нас осталось достаточно, чтобы было что изучить, — добавляет Виола. Подтекст ее жестов означает плохие вещи множатся, подразумевая, что тот факт, что инопланетные фракции сражаются, не означает, что они четко разделены на друзей и врагов.

— Можем ли мы связаться с Вояджером? — спрашивает Хелена.

Голос самой Керн раздается, передаваясь по воздуху и по полу одновременно:

— Мы просто не знаем, на что способны эти корабли, и сейчас они проявляют к нам такой пристальный интерес. По крайней мере, мы бы предупредили их о присутствии Вояджера, если бы отправили передачу. Мы должны надеяться, что наши товарищи наблюдают за ними.

— Мы можем просто улететь, — предлагает Фабиан. — Мы можем изменить курс быстрее, чем они.

— А потом что? — требует Порция. Хелена поднимает большой палец, чтобы привлечь ее внимание, а затем жестом показывает: Спокойно, не волнуйся, потому что ее коллега, в моменты стресса, склонна придерживаться самых консервативных взглядов, настоящая женщина. С видимыми усилиями Порция меняет свою позу, смягчая агрессивность и переходя к более спокойному, разговорному тону, говоря:

— Если мы убежим сейчас, даже если нам удастся от них уйти, что мы приобретем? Ради чего погибла Бианка? Мы прошли такой долгий путь, следуя за их сигналами. Здесь есть загадка, которую нам нужно понять с новых точек зрения. Они враги, которые однажды могут угрожать нам на нашей родной планете? Мы видели, что их технологии так же сложны, как и наши, или даже сложнее. Если мы можем путешествовать между звездами, то и они могут. Они союзники? Им нужна наша помощь? Зачем нам воевать друг с другом? Зачем они нападают на нас? Если есть хоть малейшая возможность узнать о них больше и, особенно, установить мирный контакт, мы должны воспользоваться этим.

В перефразированном виде она — страстный оратор, воплощающая порциидскую добродетель — бесстрашное любопытство.

Зейн рассчитала новые координаты:

— Они ведут нас в систему, мимо орбиты следующей планеты. Это дает нам около двух месяцев, более чем достаточно времени, чтобы переконфигурировать корабль и подготовиться.

— Я предлагаю обсудить стратегию обороны, — говорит Керн. Необычная формулировка — это наилучший перевод концепции паутины: все сидят вокруг паутины, извлекая идеи по мере их возникновения.

Хелена считает, что она не сможет внести большой вклад. Вместо этого она поручает сотрудникам Лайтфута собрать большую выборку инопланетных передач, особенно визуальные элементы. В конце концов, она является ведущим специалистом в области программного обеспечения для перевода, даже если ее усилия были сосредоточены на совершенно другой системе коммуникации. У нее появилось свободное время, и, если она хочет, она может потратить его, не прибегая к криогенному сну. Адаптация ее очков и перчаток, а также перенастройка ее внутреннего программного обеспечения — это долгий и деликатный процесс, но с помощью Порции у нее есть возможность сделать это сейчас. И, надеюсь, не навредить моему мозгу, как это сделал Мешнер.

Один из ее наставников на планете Керн предупредил ее именно об этом — о потенциальной возможности того, что инопланетные мысли и язык могут нанести вред человеческому мозгу просто из-за воздействия. Эта женщина была параноиком, боявшимся каких-то гипотетических настоящих инопланетян, чье простое мышление было бы невыносимо для любого человека (или порциида), который попытался бы его понять. Хелена подозревает, что этот наставник был человеком, у которого были психологические проблемы, связанные с жизнью на планете, полной пауков. Некоторые из первых выживших с Гильгамеша просто не смогли адаптироваться, живя в человеческом резервате, где присутствие порциидов было минимальным и скрытным. Наставник Хелены, когда говорила о расе смертоносных инопланетян, на самом деле выражала внутренний страх, с которым она жила всю свою жизнь, по крайней мере, так считала Хелена.

И она знает, что есть порцииды, которым просто невозможно находиться рядом с людьми. Иногда это связано с огромным масштабом, а иногда они просто не могут игнорировать шум человеческих шагов, как это делают большинство пауков. Два вида сосуществуют, но с некоторыми трудностями, даже после всего этого времени.

Порция нежно гладит ее руку; это жест солидарности, который независимо развился у двух совершенно разных видов.

— Помни, что мы говорили о самцах, — говорит Хелена, поправляя пушистые брови над основными глазами Порции.

— Фабиан — не типичный самец, — говорит Порция, несомненно, следя хотя бы одним из своих глаз за объектом своей злости. — Он приседает и двигается достаточно ловко, но он этого не имеет в виду. Он обидчивый.

— И вы даете ему повод для этого, — отмечает Хелена. На ее экране компьютер закодировал пятьсот отдельных инопланетных сигналов, визуальных и информационных. Это работа муравьев, выполняемая живой колонией, живущей у экипажа Лайтфута, а не сознанием Керн или электронными системами. Это тот вид качественного анализа, в котором муравьи порциидов всегда превосходят человеческие компьютеры.

Хелена хмурится, привыкшая находить закономерности в сигналах, в речи; большая часть ее работы с языком порциидов заключается в поиске корреляций между смыслом, позицией, квалификаторами, даже химическими веществами, — всеми различными аспектами коммуникации. Здесь она видит, что инопланетные передачи неизменно отправляются в двух различных форматах, и при этом между ними нет никакой очевидной связи. Или, если она и есть, она скрыта в какой-то части данных, которую Хелена анализирует неправильно. Она возвращается к источнику и расспрашивает Керн о возможных других каналах, отдельных элементах сообщения, которые ей не удалось получить.

Спустя много дней, и когда Керн угрожает лишить ее доступа к системам, все, что у нее есть, — это отсутствие каких-либо доказательств наличия закономерностей между визуальными и числовыми сигналами. Это не является доказательством отсутствия, но все же…

— А что, если на их кораблях находятся два разных вида? — размышляет она. — Что, если числовые сигналы… скрыты в основной передаче неким видом пятой колонны?

— Так что вместо того, чтобы дать нам место встречи, какой-то шпион сообщал нам, куда они направляются? — Порция дрожит, выражая свое недовольство этой идеей. — Но они действовали в соответствии с ней. И у нас есть сигналы, предназначенные не для нас. Каждый из них разделен одинаково, в большей или меньшей степени. Здесь есть визуальная информация, содержащая много данных, и более компактный формат чисел, характерный для Старой Империи. И пропорции меняются — смотрите, здесь есть закономерность.

И она права. Корреляция не связана с содержанием, а с разделением. Определенные сочетания цветов и форм совпадают в тех местах, где визуальная информация почти полностью подавляет числа. Как будто они кричат. И, действительно, цвета и формы, используемые в эти периоды, кажутся явно менее дружелюбными. Черный, красный, белый, шипы и острые углы. Возможно, универсальные символы угрозы для всего, что имеет земное происхождение. И они смотрят на что-то, что, несомненно, пришло с далекой Земли. Технология, используемая для передачи этих загадочных сигналов, является близким родственником технологий, которые были обнаружены Гильгамешем в объектах Старой Империи, или технологий, используемых для сохранения Авраны Керн на орбите вокруг планеты, носившей ее имя. Она ближе к нам, чем те, кто отправляет эти сигналы.

Сейчас никто не говорит о машинном интеллекте, но Хелена твердо убеждена, что на другом конце этих передач нет ни одного человеческого оператора.

В ее воображении возникает инстинктивно агрессивное поведение Виолы по отношению к Фабиану, поднятые ноги, неявное обещание насилия, унаследованное от предков, еще не достигших уровня самосознания: Я больше, я опасен, подчинись мне . Радиопередачи порциидов очень изысканны: они содержат закодированную версию значения языка пауков — вибрации и визуальные сигналы — но без более масштабной невербальной коммуникации, которая придавала бы ей более широкий эмоциональный контекст. В этом смысле человеческая речь — это лучшее радио, потому что большая часть подтекста передается через тон и темп, но даже тогда люди предпочитают общаться через экран, где они могут видеть выражения лиц друг друга.

— Вы думаете, что ваш народ мог разработать метод дистанционной связи, который переводит невербальные сигналы? — она спрашивает Порцию, чье внимание сосредоточено на группе, обсуждающей оборонительные тактики, где Зейн, Виола и Фабиан консультируются с Керн. Щупальца Порции не выражают никакого определенного мнения.

Хелена чувствует нарастающее волнение. Если бы они больше полагались на язык тела... или если бы мы делали наши физические проявления еще более важными для передачи смысла. И ведь Древняя Империя изобрела целый дополнительный алфавит символов, чтобы добавлять эмоциональные оттенки к письменному тексту, чтобы удовлетворить именно эту потребность? Итак, давайте предположим, что мы имеем дело с видом, для которого визуальные сигналы являются ключевой частью их общения, и они просто не могут передавать смысл без них... И это серьезная проблема, ведь, безусловно, при развитии своей культуры такой вид все равно должен был бы свести этот смысл к некому роду кода, чему-то вроде письменных символов, которые бы сокращали и представляли собой первоначальное физическое общение. Но что, если этого не произошло, каким-то образом? Она не может представить, каким путем пошла бы такая культура. Как они могли перейти от варварства к такому уровню технологий, не прибегая к упрощению своего языка до более простого кода? Или, возможно, то, что она видит в этом насыщенном визуальном канале, является сокращением чего-то еще более сложного...

— Не забывай дышать, — говорит Порция, и Хелена понимает, что замерла, ее мысли блуждают в тупиках, пока она задерживает дыхание. Хорошо иметь друга, который так хорошо ее знает.

— Я собираюсь сосредоточиться только на визуальном канале, — объявляет она. Она возьмет первоначальную категоризацию, выполненную муравьями, и применит к ней свои алгоритмы перевода, которые сами являются эволюционными потомками программ, разработанных ее предком Холстеном Мейсоном, когда он еще был членом экипажа корабля Гильгамеш. Муравьи возьмут на себя ее программное обеспечение и принесут ей крохи смысла из огромного массива данных, которые у нее есть.

И это богатство только увеличивается по мере того, как они приближаются к системе, удаляясь от пояса астероидов. Трафик, который был таким бурным вокруг серебристых поселений или сооружений, или чего бы то ни было, — это ничто по сравнению с какофонией, которую они уже могут обнаружить со следующей планеты, это широкий спектр… что? Не просто шум, а удручающее сочетание ярких цветов, — считает Хелена. Сложный, постоянно меняющийся дисплей, поступающий с десяти тысяч различных источников. Она задается вопросом, находятся ли они в состоянии войны, что бы это ни было, но кажется невозможным, чтобы целая планета, обладающая таким уровнем технологий, могла просто уничтожить себя. Как это произошло с Землей. Как будто существует древнее проклятие, которое преследует всех потомков этой потерянной планеты и подталкивает их к саморазрушению.

Фабиан предполагает, что одна из фракций местных жителей владела поясом астероидов, и они были в конфликте с фракцией на внутренней планете, вокруг которой они сейчас стремительно движутся. Очевидно, что есть сигналы, позволяющие определить местоположение между миром и инопланетными кораблями, которые за ними наблюдают. Новая точка встречи — или, как Порция не может не думать, возможность засады — поместит их на орбите планеты, но на расстоянии тридцати миллионов километров от ее положения в этот момент, и она обдумывает эту точность. Возможно, какой-то инопланетный разум попытался найти компромисс, который бы приблизил предлагающего к дому, но не настолько близко, чтобы напугать посетителей из космоса. Или, возможно, у местных жителей просто есть оружие и технологии, которые делают тридцать миллионов километров незначительными. Если бы ей пришлось принять решение, Порция не думает, что это так, исходя из того, что она видела, но у них, безусловно, есть преимущество перед технологиями ее собственного народа. Тем не менее, технология — это не линейная область. У всех сторон будут свои сильные и слабые стороны, даже если все они опираются на плечи древних человеческих гигантов.

С тех пор как Порция последний раз вышла из криогенной камеры, она постоянно докучала Керн, требуя обновлений, регулярно спрашивая: Мы уже почти на месте? Она настолько взволнована, что бегает по всему отсеку, по полу, стенам и потолку. Это типичное для Порции состояние, свойственное виду, эволюционировавшему в обществе, где агрессивное поведение должно быть сдерживаемым. Когда наступает момент для действий, она может быть абсолютно неподвижной, если это необходимо. Сейчас ее глубокие инстинкты подсказывают ей: Нужно что-то делать! И поэтому она бегает по доступному пространству, останавливается, бежит снова, останавливается, играя с уровнем кислорода и сахара внутри себя, чтобы сдерживать свое разочарование.

Дальние сканеры Керн показывают, что новые инопланетные корабли были созваны, чтобы ждать их в точке встречи, и они уже что-то делают. Сканеры не уверены в этом диапазоне, но возможно, один из них меняет форму или разделяется на две части, что предполагает интересные совпадения с порциидской инженерией.

Керн также получила некоторые более точные данные о планете, несмотря на ее удаленность, и пришла к ряду интересных выводов. Плотность сигнала указывает на очень технологически развитое общество, но, по мнению доктора, такой объем сигналов не подтверждает идею о мире с высокой плотностью населения, зависящего от радиопередач. Сравнение Керн с миром, названным в честь нее, например, показывает, что если связь на планете Керн все еще в основном основана на радио, то сигналы были бы в десять раз больше, чем те, которые она обнаруживает. Конечно, большая часть современной коммуникации на планете Керн осуществляется не по радиоволнам, а по оптоволоконным линиям и другим закрытым системам, что означает, что мир Керн — довольно тихое место для любых внеземных станций. Экипаж выдвинул ряд, в основном, непроверенных теорий, чтобы объяснить имеющиеся данные. Возможно, там проживает небольшое население? Возможно, радиосвязь ограничена или доступна только определенному классу (как это было в течение большей части истории порциидов по религиозно-социальным причинам)? Возможно, мир полон технологий, не использующих радиосвязь, и там просто присутствует большое количество объектов на орбите, использующих радиопередачи. Это предположение Порции, которое, по ее мнению, лучше всего соответствует наблюдаемым фактам.

Виола возражает: Возможно, это просто инопланетяне, что, по мнению Порции, не очень полезно. Виола тяжело переживает смерть Бианки — обе они родились в одном доме и знали друг друга почти с момента своего появления на свет. Порцииды не имеют такой тесной семейной связи, как у людей, но близкие по духу, связанные долгой дружбой, образуют сплоченное сообщество — сестринство, — поправляет себя Порция, и ее щупальца делают движение, напоминающее закатывание глаз, — где потеря коллеги оставляет пробел в сети, дыру, которая искажает мир своим отсутствием. Таким образом, если состояние Виолы не совсем такое же, как человеческая скорбь, это все равно печальное признание того, что мир сегодня отличается от мира вчерашнего дня, и сегодняшний день не стал от этого лучше.

Порция, все еще нервничая, пролистывает данные, которые Керн собирает о планете. Даже на таком расстоянии заметна значительная орбитальная инфраструктура; это не совсем кольцо, окружающее мир, как у родной планеты Порции, с ее геосинхронной сетью, протянутой от десятков лифтовых кабелей, но это огромное скопление, которое может быть космическими станциями или, возможно, обломками. Редкие энергетические сигнатуры указывают либо на какую-то особенную, яркую промышленность, либо, возможно, на массированный запуск оружия. Помимо этого, сама планета имеет странную особенность, которую Керн может объяснить только гипотезой о почти полностью жидкой поверхности. На таком расстоянии от солнца, скорее всего, это вода, — знает Порция.

На планете Керн существуют водные разумные виды. Вид ракообразных давно поддерживает дипломатические отношения с порциидами и осуществляет ограниченную торговлю и обмен технологиями. Однако пауки редко погружаются под воду, и, похоже, водная культура обречена оставаться там, их технологии отстают от технологий порциидов, а горизонты их амбиций навсегда ограничиваются поверхностью. Водные культуры не являются хорошими кандидатами для высокотехнологичного развития, и тем более для освоения космоса. По крайней мере, так гласит общепринятое мнение порциидов по этому вопросу.

Керн в принципе согласна с таким мнением. В то же время она проводит расчеты массы, импульса и инерции, применяемые к инопланетным кораблям, и находит элегантные решения своих уравнений только в том случае, если эти огромные корабли заполнены водой — и, что немаловажно, полностью заполнены, без воздушных пузырей, иначе любое, даже самое прочное, судно просто разорвется. И был еще тот ледяной, разрушенный корабль, на который они наткнулись во время подхода; вероятно, это был именно такой корабль, который столкнулся с какой-то катастрофой и был вскрыт в ледяной пустоте космоса, изливая свою жизненную силу, прежде чем остатки замерзли.

Ведутся жаркие споры о различных возможностях, и Порция просто слушает, делая вид, что участвует в разговоре, на всякий случай, если будет сказано что-то действительно интересное. С помощью трех других ног она спрашивает Хелену, как водный вид может общаться.

— Мы видели, как, — рассказывает Хелена, глубоко погруженная в свою работу, когда она пытается расшифровать коммуникации инопланетян, — визуально, по крайней мере, частично. Возможно, это инфразвук. Может быть, существуют целые дополнительные каналы, которые мы не уловили, и все это может быть бессмысленным.

Она звучит расстроенной, но Порция знает ее так же хорошо, как один вид может знать другой. У Хелены есть терпение к сложным задачам, которое Порция считает довольно паучьим. В свои честные моменты Порция признает, что ей самой этого качества часто не хватает. Она действует импульсивно, как говорится, слишком часто. Но пауки понимают, что для процветания колонии необходим хороший баланс смелости и осторожности.

— Я вижу, что они сделали, — объявляет Керн, и экраны меняются, показывая новые изображения. Узлы легенд возникают вокруг изображений, когда Керн объясняет. Самый большой корабль, ожидающий в готовности, теперь значительно уменьшился в размерах, и его масса способствовала образованию новой сферы, которая может быть защищена либо той же гибкой мембраной, либо, возможно, чем-то совершенно выходящим за рамки технологий порциидов: полем чистой электромагнитной энергии. Другой корабль пристыковался к этой прозрачной сфере, органическая-подобная пуповина уходит в нее, и две сферы мягко вращаются друг вокруг друга. Другие корабли находятся на расстоянии, в нескольких тысячах километров.

— Я получил некоторые новые передачи. Хелена их рассматривает, но в них есть один четкий раздел, который, я думаю, несомненен. Это код авторизации стыковки, который я узнаю по своему времени. Следовательно, это приглашение. Хелена?

— Я согласна, — машинально печатает Хелена, а затем произносит это утверждение от имени Мешнера и Зейн.

Порция сутулится, чувствуя холодок страха при одной мысли об этом. Странная арена для первого контакта: сфера воды, удерживаемая немыслимым образом в вакууме космоса, враждебная среда для человека, тем более для порциида. Таким образом, это вызов.

— Я пойду, — решительно произносит она, опережая других смельчаков, чтобы не дать им перехватить инициативу. — Я встречусь с ними.

Она чувствует руку Хелены на своей спине.

— Мне тоже лучше пойти, — говорит ее человеческая напарница. — Я думаю, я разобралась в некоторых базовых принципах их языка.

Корабль Лайтфут уже несколько дней замедляется, хотя и не так долго, как другие инопланетные корабли, которые находятся далеко позади и, из-за своей медлительности, медленно набирают и теряют скорость.

Фабиан, конечно, предлагает использовать воду. Он ждет вызова от женщин, но сейчас они либо довольны тем, что слушают, либо заняты другими вещами. У них будут жесткие ограничения на увеличение и уменьшение скорости, огромные проблемы с инерцией и энергией, которая для этого потребуется! Он завершает свою речь полуугрожающим жестом, чтобы подчеркнуть воинственный характер их противников.

— Кто-то приобрел новые знания, — сухо замечает Порция, намекая на то, что новообретенная власть Фабиана во многом основана на достижениях (женщин). Хелена невзначай показывает ей предостерегающий жест большим пальцем, и паук реагирует небольшим раздраженным подергиванием своих пальцев. Да, да, конечно, он прав. Неважно, как он этого добился. Гений Порции заключается в интерпретации и применении, а не в простом знании; она не может отказать мужчине в его моменте.

Виола не хочет приближаться к вражеской территории для каких-либо встреч. Керн тоже, но все остальные выступают за это. Порцииды плохо разбираются в иерархии. Нет четкого преемника Бианки, потому что они склонны мыслить в терминах ветвей и сетей, а не прямых линий. Власть среди них определяется размытыми уровнями влияния, и Виола недостаточно популярна, чтобы вести за собой. Хелена подозревает, что Керн стала бы тираническим диктатором, если бы кто-то позволил ей, но ее долгая история переговоров с порциидами привела к другим результатам, и она, в конечном итоге, больше зависела от них, чем была матриархальной божественной фигурой, а скорее, призванным демоном, который привык к заточению в своем магическом кругу. Хотя экземпляры Керн различаются, Хелена это знает.

— Итак, расскажите мне, — голос Керн заставляет ее вздрогнуть от своей близости, хотя этот компьютерный гибрид может говорить из любой точки в жилых отсеках. — Как продвигаются ваши попытки установить контакт? Потому что у вас нет времени на рецензирование и редактирование.

Хелена скривилась:

— У меня есть рабочая система, загруженная в мои импланты и на планшет. Я могу генерировать сигналы, которые, по крайней мере, внешне похожи на их визуальные данные, и я обнаружила некоторые… весьма слабые корреляции между тем, что мы видим, и потоком технических данных, который с этим связан, а также с более простым эмоциональным содержанием, которое у нас уже есть.

— Хм… — Человеческий голос Керн звучит сомневающимся, и, вероятно, она издает этот звук, чтобы передать это сомнение. — Я не смогла найти никаких корреляций между наборами данных. Покажите мне, как это работает.

Хелена делает это, потому что такой резкий тон — это просто характер Керн, личность, которая не отличается обаянием, к которой все люди и порцииды на планете Керн уже привыкли. Она указывает на соответствия, которые не являются никакими непрерывными связями, а являются точками, где определенные ключевые сигналы в визуальном потоке — выбор цвета, спектр длин волн, физические формы объектов — всегда, кажется, вызывают определенные реакции, как будто визуальный поток большую часть времени существует сам по себе, но возвращается, чтобы связаться со своим родным каналом…

— Ваши выводы, пожалуйста? — побуждает ее Керн, потому что данные, которые она предоставила, сложны, но ни к чему не приводят. — Для чего это нужно?

— Возможно, для передачи инструкций или получения информации, — объясняет Хелена. — Но, скорее всего, первое, потому что вы можете видеть, что это предшествует многим физическим реакциям, которые мы наблюдаем у них, особенно в боях. Я думаю, что мы имеем дело либо с несколькими видами, работающими в тесном сотрудничестве, либо с видом и машинной системой, как говорила Виола.

— И?

— Исходя из этого, я вижу, что определенные визуальные сигналы приводят к определенным типам действий. Я классифицировала их… — Появляется больше данных; Керн может просмотреть всю базу данных, но это экономит ее вычислительную мощность, что, как Хелена знает, она ценит. — Я не могу просто поболтать с ними о погоде, но я могу дойти до фразы Мы приходим с миром. А на стороне технического потока у меня есть еще много чего, что я могу сказать, но, вероятно, без визуального потока они это не воспримут, или, возможно, тот, кто понимает, что я говорю, не имеет возможности принимать решения…?

Похоже, Мешнер подслушивал:

— Их технология, как мы думаем, превосходит нашу? Почему бы им не принимать решения?

Он все еще выглядит бледным и подавленным, несмотря на восстановление в состоянии криосна, но он вернулся к ним.

— У нас есть обширная база данных их передач, — отмечает Хелена. — У них почти ничего нашего.

— И я намерен сохранить это положение, насколько это возможно, — твердо заявляет Керн. — Я не обнаружила никаких попыток взлома наших систем, — то есть, самой себя, — но я установила некоторые дополнительные меры безопасности и дала указания некоторым членам экипажа следить за мной. Невысказанный вывод: если Керн будет взломана инопланетянами, узнает ли она об этом? Главная надежда заключается в том, что вычислительные системы порциидов настолько отличаются от систем Старой Земли, на которых, по-видимому, основаны системы инопланетян, что любая попытка захватить Керн будет обречена из-за простой несовместимости, в то время как Керн все больше и больше привыкает к тому, как работают компьютеры местных жителей.

Никто не упустил из виду тот факт, что Мешнеру были предоставлены широкие права доступа к системам Керн, он возглавляет список из двух человек, опережая Виолу. Это вызывает вопросы и беспокойство, но ни Керн, ни Мешнер не настроены на откровенность, и полное раскрытие информации придется отложить.

И затем их двигатели оказывают давление на их импульс, взаимодействуя с физикой, чтобы приблизиться к спектральной сфере, которая кажется просто глобусом воды, медленно вращающимся вместе с инопланетным кораблем. Внутри почти пусто, за исключением двух хаотично выглядящих скоплений угловатого, не сформированного пластика, обращенных друг к другу через огромное пространство, заполненное жидкостью. Кроме того, Хелена видит, что эти конструкции являются точными зеркальными отражениями друг друга. Наша сторона, ваша сторона.

Преобладающая теория среди порциидов заключается в том, что они найдут здесь что-то похожее на цивилизацию стоматоподов на планете Керн, но гораздо более развитое. Ракообразные на их родной планете также обладают высокой чувствительностью к цвету, и, действительно, их естественные сенсорные системы внесли значительный вклад в порциидские технологии. Плита, на которую Хелена будет проецировать свои красочные сообщения, и все экраны в каютах экипажа формируют изображения с помощью модифицированных хроматофоров, бесчисленных цветовых клеток, которые расширяются и сжимаются, настолько маленьких и многочисленных, что создают реалистичные движущиеся изображения.

— Насколько они велики, по нашему мнению? — осторожно спрашивает Зейн, потому что, хотя новый глобус меньше, чем его материнский корабль, он все равно представляет собой значительный объем воды.

— Не больше, чем я, — быстро отвечает Порция. Она указывает размеры соединительного кабеля, в который порциид едва может протиснуться. — Они, должно быть, просто любят открытое море.

— Есть проблема, — вмешивается Керн. Ее человеческий голос звучит монотонно, что говорит о том, что она перераспределила вычислительные мощности, пытаясь звучать как раньше. Однако Хелена улавливает скрытый смысл в порциидских вибрациях, которые она испускает: предупреждение, тревога и странное чувство признания, которое проясняется, когда она говорит: — Я работала над оружием для использования против врага. Только если что-то пойдет не так, конечно.

— Давайте не будем называть их врагами, — тихо говорит Хелена.

— Я надеялась, что электромагнитный импульс нарушит их системы и позволит нам сбежать, поскольку мы гораздо менее уязвимы для такого оружия, — объясняет компьютер с показной вежливостью. — Однако этот глобус существует только благодаря магнитному полю, которое может не выдержать такой атаки. Следовательно, наши посланники идут на этот риск.

— Всегда так и должно было быть, — немедленно добавляет Порция.

— Тогда я подготовила ваши скафандры, — говорит Керн, немного упрямо. — Подходящие для воды или вакуума, на то, что есть.

— Удачи, — говорит Мешнер, но в его голосе не слышно особой уверенности. Хелена с трудом удерживает его покрасневшие глаза и улыбается.

Давайте звать его Полом, в честь системы наименований, разработанной Дисрой Сенкови. Как Порция не считает себя Порцией, а представляет собой последовательность вибрационных импульсов (модифицированных тактильными сигналами для обозначения настроения и статуса), Пол не мыслит себя в человеческих категориях. В отличие от Порции, у него нет никакого фиксированного обозначения. У него есть Я, эго, которое смотрит на себя и осознает свою отстраненность от остальной вселенной, так же, как оно осознает отдельные части этой вселенной, которые являются его родственниками, соперниками, потенциальными партнерами, существами, достойными восхищения или избегания. Одновременно Пол осознает, что эти другие существа не являются фиксированными, и соперник сегодня может стать другом завтра. Он осознает, что сам он является изменчивым существом, как в психологическом, так и в физическом плане.

Он осторожно появляется из утробного пространства. Часть его существа полна предчувствия опасности, но остальное — это чистый интерес, желание исследовать и открывать новое. Его народ столкнулся с новым вызовом, требующим расследования. В других обстоятельствах не было бы той жестокости, свидетелем которой недавно стал Пол и в которой он принимал участие, но его народ сейчас сталкивается с огромным количеством проблем, настолько, что они начинают создавать проблемы друг для друга. Когда инопланетные захватчики отправили это сообщение, первый понятный сигнал, который они передали, перевел перспективы многих представителей народа Пола в режим полной обороны. И почему? Пол не задает этот вопрос, потому что он принимает, что эти чувства и изменения просто существуют. К антропоидной фигуре привязалась внезапная опасность, и некоторые из его сородичей восприняли это как угрозу. Они — их короны — отступили и поняли, что должны защищаться, что привело к тому, что их Досягаемости передали сигналы системам корабля, которые функционируют как расширенная нервная система и тело. Тем временем Пол и его союзники пришли к другим выводам: желание понять и исследовать преодолело чувство опасности, и их реакцией было защитить Новое от неминуемого разрушения. Отсюда и неприятности между кораблями, которые привели к гибели двадцати шести представителей народа Пола. В наши дни это, к сожалению, становится все более распространенным явлением. Его народ живет на грани, которую им предоставила история.

Но временный союз, созданный для защиты, одержал победу, продемонстрировав достаточно мощное сопротивление, что нападающая сторона пересмотрела свои приоритеты и мгновенно изменила свое мнение, отказавшись от своих враждебных действий против инопланетян, даже не задумавшись. Это привело корабль Пола сюда, чтобы создать арену, где он, из всех них, может встретиться с этими посетителями.

Пуповина узкая, но Пол податлив и легко проталкивает свое мягкое тело сквозь нее, даже его мозг сжимается, когда это необходимо. Выбравшись в открытую воду, он чувствует потребность понаблюдать за происходящим с более безопасной позиции, прежде чем двигаться дальше. Одна из его конечностей, словно сама собой, тянется к укрытию, которое его народ создал здесь, и он проникает в его щели, ориентируясь в неровных пространствах внутри, пока его глаза не пробиваются вверх через отверстие, чтобы он мог наблюдать за ними.

Их двое. Пол видит, что один из них похож на краба — меньше Пола, но больше для того чтобы с комфортом охотиться на него. Другой — гуманоид. Пол узнает эту форму, хотя у него нет воспоминаний о подобном существе: он связан со своим кораблем, и базы данных корабля содержат много старой информации, которую они даже сейчас собирают. Образ человека преследует записи, касающиеся осьминогов, как призрак, как чудовище, как бог древних времен. Кожа Пола дрожит, пока он пытается осмыслить эти подсознательные знания, его эмоции бурлят: благоговение, страх, угроза, удивление.

И все же это всего лишь форма. Он чувствует некую ограниченность, барьеры между ним и инопланетянами, хотя между ними есть только вода. Сенсоры корабля показывают, что посетители полностью покрыты материалом, который не является для них родным: костюмы, устройства. Пол не может видеть их, что означает, что он не может получать от них информацию, к которой он привык. Они словно тени в его сознании. Его настроение ухудшается, и страх начинает подавлять оптимистичное любопытство. На мгновение он готов вернуться на свой корабль и отказаться от всей этой затеи. В конце концов, новички просто висят в воде, принимая позу доминирования, которую мог бы принять хищник, а не используют свое укрытие, чтобы проявить осторожность и смирение.

И все же он хочет знать, и это любопытство является для него императивом, выталкивая его из своего укрытия и в воду, перед ними. Он, возможно, составляет половину массы гуманоида, но кажется больше из-за огромного шлейфа своих щупалец. Время и первоначальный отказ Сенкови от введения хищников, питающихся осьминогами, позволили его виду значительно вырасти.

Существо, имеющее форму человека, держит перед собой что-то плоское и прямоугольное: экран, потому что там отображаются цвета и формы. На мгновение Пол воспринимает сам экран как источник интеллекта, но затем он меняет точку зрения и впервые устанавливает ментальную связь с инопланетянами, понимая попытку установить контакт. Поначалу фактическое содержание кажется бессмысленным, не содержащим даже базовых элементов, которые демонстрировали бы эмоциональные всплески даже у детеныша. Через мгновение он переоценивает ситуацию, потому что поток данных, получаемый кораблем и его Досягаемости, предоставляет ограниченный контекст. Он понимает, что они пришли с миром. Он понимает, что они хотят поговорить, даже если они не могут говорить в обычном смысле. Настроение Пола колеблется. Он испытывает сильное волнение от этой Новой Вещи и движется вперед, чтобы изучить ее. В то же время, его Досягаемость, получившие больше информации из глубоких баз данных, сообщает ему о нарастающем чувстве тревоги. Кажется, что он вспоминает Очень Плохую Вещь, о которой он никогда сознательно не знал.

Инопланетяне не предпринимают никаких действий в его направлении, и он решает, что это предпочтительнее, поскольку это позволяет ему контролировать контакт. По мере того, как он приближается к ним, поддерживая свое положение в толще воды короткими выбросами из своего сифона, он обращается к ним настолько красноречиво, насколько это возможно. Даже когда его Досягаемость сигнализируют о согласии на Мир и Коммуникацию, Пол импровизирует речь, следующую тем же принципам, — изящное поэтическое выступление, написанное на его коже и выраженное в извивающихся позах его многочисленных рук. Его соратники, наблюдающие за ним с корабля, выражают ему сильное одобрение и восхищение; некоторые испытывают более сильные эмоциональные переживания, и его внутреннее глаз видит каскад выступлений, основанных на его собственных, индивидуальных интерпретациях, инверсиях, ответах. Пол потрясен красотой этого и обеспечивает сохранение всей последовательности в памяти корабля для дальнейшего рассмотрения. Он чувствует себя очень позитивно, потому что его Досягаемость постоянно получают сообщения от Досягаемости его сородичей, подтверждающие их собственное позитивное эмоциональное состояние. Он собирается сделать что-то великое! Он расширяет мир своей расы, встречаясь с этими людьми и/или инопланетянами.

Инопланетное устройство излучает множество цветов, которые сливаются в простые формы. Они указывают на противоречивые аспекты эмоционального состояния этих существ: они спокойны; они взволнованы; они бдительны; они испытывают плотские желания. Пол понимает, что эта знаменательная встреча ошеломила их. Его собственный облик также демонстрирует широкий спектр эмоций, в конце концов. Затем, после перевода через центры обработки, расположенные в его руках, он понимает, что, возможно, инопланетяне просто плохо умеют общаться. Тем не менее, они не проявляют ни агрессии, ни страха, и Пол испытывает внезапный прорыв в понимании — момент, когда все его части объединяются в целое — и видит, что там есть зерно общего. Они пытаются, и зачем бы они это делали, если бы они были просто разрушительными монстрами?

Пол собирается с мыслями и, прилагая сознательные усилия, берет под контроль свой облик, покрывая свою кожу приятным, дипломатичным узором из серых и зеленых тонов — это вежливое, сдержанное выражение лица посла, которое подавляет любые внешние признаки его внутренней бури. Он осторожно приближается к инопланетянам, хотя его руки и тянутся прикоснуться к их внешней оболочке и узнать, что она может сказать.

Его связь с кораблем активирует различные визуальные области его мозга: его товарищи по команде находятся в состоянии постоянного, красочного восторга от этого первого контакта. Записи этого момента будут изучаться веками, при условии, что кто-нибудь из людей Пола переживет такой длительный период, что в настоящее время, к сожалению, не гарантировано. Он решает, что необходимо соблюдать правильный подход. Он должен посвятить этих инопланетян музыке, даже если они не могут его понять. Как и большинство вещей, которые делает его сознание, он действует в данный момент и для собственного удовольствия. Пол танцует.

Он — хороший танцор: он обладает точным контролем над цветовыми центрами своей кожи, и его Досягаемость (способ коммуникации) передают мысли и эмоции, которые он хочет выразить, преобразуя их в изящные позы и движения, так что в один момент он извивается в воде, как свободная ткань, подхваченная течением, а в следующий — расплывается, как рогатый коралл, или сжимается, как раковина улитки. Два инопланетянина, гуманоид и похожий на краба, наблюдают за ним, по крайней мере. Вероятно, красота его выступления для них совершенно непонятна, но он сам и большинство его товарищей по команде, которые не являются закоренелыми обывателями, чувствуют это очень остро. Для Пола это — правильное действие в данный момент, и поэтому он выражает свои импульсы, пока не окажется достаточно близко к инопланетянам, чтобы дотронуться до них.

Гуманоидный инопланетянин, тот, который имеет такую тревожную, древнюю форму, снова поднял свой планшет, и на планшете отображается счастливая, умиротворяющая цветовая гамма. Невидимое сообщение, которое его Досягаемость расшифровывают, является стандартным кодом корабля Старой Империи, подтверждающим получение помощи, и Пол знает, что это означает что-то вроде Спасибо. Он чувствует огромное чувство удовлетворения, которое не может скрыть.

Он тянется, чтобы коснуться гуманоидного существа, и мгновенно понимает, что это была ошибка. В этот момент инопланетянин, похожий на краба, резко меняет положение, и Пол отчетливо видит в этом угрозу, и он понимает: эти существа полностью закрыты для прикосновений. Они не прикасаются друг к другу. Пол бледнеет от этой мысли, а затем на его коже появляются глубокие фиолетовые оттенки раскаяния и сочувствия. Как они могут жить так? Но этот момент проходит. Три его руки все еще присосались к инопланетянину (потому что его руки решили, что это и есть правильное действие), и инопланетяне успокоились. Возможно, они открыты для новых впечатлений. Возможно, они смогут позволить себе прикоснуться друг к другу, исследовать формы и текстуры своего собственного мира, теперь, когда Пол принес им это новое ощущение.

Их внешние слои завораживают: твердость, мягкость, странные вкусы и текстуры, что-то вроде кожи, что-то вроде камня, необычные сплавы, причудливые формы. Человеческий слой позволяет проводить исследования. Слой, покрывающий краба, напряжен и вооружен, — так видит это Пол, — вместо клешней у него пара устрашающих клювов. Его конечности решают, что им не стоит пока заходить в этом направлении, и остальное его тело согласно с этим.

Все идет так хорошо! Пола будут хвалить за это, и часть его Короны уже думает о композиции, которую он сможет исполнить, чтобы показать, каково это — быть первым в таком начинании.

Даже когда он об этом думает, над всей командой его корабля нависает нечто. Это не осознанное понимание, но информация поступила на датчики корабля и затем к Очагам команды. Когда она достигает их сознания, она превращается в просто Опасность. Опасность сейчас. Опасность, связанная с инопланетянами. Опасность, предательство, страх!

Пол мгновенно улетает от них, спирально отступая назад в воде, оставляя за собой облако чернил. Чрезвычайные протоколы, — говорят его товарищи по команде, — и он отчаянно пытается выбраться из пузыря, прежде чем станет слишком поздно. Он слишком поздно. Инопланетяне, не имеющие ни малейшего представления о происходящем, не имеют никакой возможности отреагировать.

Аврана Керн, или ее копия, следит за активностью внутри пузыря, частично визуально через прозрачную стену (которая, тем не менее, фильтрует вредное излучение благодаря структуре или составу, который она не совсем понимает). Частично она полагается на обратную связь от систем жизнеобеспечения, встроенных в имплантаты и скафандры Хелены и Порции, потому что если они испытывают тревогу, она это почувствует, и это более эффективный способ оценить ситуацию, чем пытаться проанализировать ее самостоятельно. Для операционной системы, которая называет себя доктором Авраной Керн, быть человеком часто означает использование таких ярлыков. В конце концов, она — это всего лишь провода и муравьи, а также некоторые абстрактные понятия, возникающие из их взаимодействия. И я когда-то была всего лишь нейронными импульсами. Она подозревает, что это казалось бы качественно иным для нее, если бы она стала достаточно сложной, но сейчас это просто констатация факта.

Следить за дипломатической делегацией не занимает у нее много внимания, и в плане многозадачности она значительно превосходит своего человеческого прототипа; вычислительные системы муравьиной колонии порциидов отлично справляются с параллельными вычислениями. Она уделяет больше времени изучению сигналов внеземной цивилизации, особенно тех, которые поступают с трех кораблей, на случай, если это ловушка.

Корабли постоянно обмениваются информацией, непрерывным потоком визуальных данных, подкрепленных отчетами о состоянии механических систем, или, по крайней мере, так Керн интерпретирует их. Она искала смысл, используя записи Хелены и свои собственные навыки решения проблем, но пришла к простому выводу: они просто никогда не замолкают. Она рассматривает это в свете внеземного существа, которое присоединилось к Хелене и Порции у бассейна. Если цвет — это их язык, то и оно, кажется, постоянно что-то бормочет, но означает ли это, что оно не может обманывать; является ли это вызывающее судороги цветовое шоу неосознанным проявлением? Недостаточно данных. Керн анализирует сигналы из более отдаленных районов, фрагментарные передачи с далекой планеты, достигающие их по своей ньютоновской траектории. Она уже работает с источниками, все из которых находятся на орбите. Возможно, этот постоянный шум — это первобытная реакция морских астронавтов, оказавшихся в космосе.

Есть еще один сигнал.

Керн обрабатывает его, а затем другие ее процессы обрабатывают его, и затем срабатывает сигнал тревоги, потому что она пытается справиться с этим одним входом, среди множества других, и он занимает непропорционально много ее внимания. На мгновение она вспоминает, что в последние дни (или дни?) ее собственной цивилизации был вирус, который уничтожил все игрушки, машины и электронные умы того времени, кроме нее.

Но такая атака была бы бесполезна против нее сейчас, потому что она работает на платформе, которую старый вирус даже не смог бы распознать, и если эти инопланетяне разработали такой вектор для заражения ее так быстро, то их возможности должны быть почти божественными. Она настораживается, готовясь к новой битве. Но ее враг — это совсем не то. Ее враг — это она сама. И не просто какой-то фрагмент Керн, а ее собственное понимание того, кто она есть.

Есть один сигнал. Она не замечала его раньше из-за всего остального хаоса, и потому что он исходит не от кораблей и не от этой водной планеты, откуда, как они, очевидно, родом. Он исходит из другой части системы. Он транслируется с другого мира, и становится заметным только потому, что объединенные орбиты двух небесных тел приближают их друг к другу, и сигнал усиливается, пока его знакомость не заставляет его выделяться из общего инопланетного шума.

Керн проводит быстрые и поверхностные сканирования, и ее наилучшая оценка заключается в том, что следующая планета, по своему общему составу, в некоторой степени похожа на Землю. Возможно, даже больше, чем водная планета, откуда происходят эти моллюски, так почему ее древние предки не отправились туда? Ответ: они отправились. Ответ: они, возможно, все еще там. Сигнал, который она получает, однозначен в своей кодировке и сигнатуре, он мгновенно переводится, потому что он на ее родном языке, который эти пришельцы — люди — называют Имперский C. И это не сигнал бедствия; это не просто автоматическая передача, хотя это и не целенаправленная попытка связаться с ней.

И она пытается отреагировать. Она, Аврана Керн, чувствует пустоту внутри себя, где должно быть эмоциональное переживание. Она нашла свой народ, после столь долгого времени (и ее столь долгое время охватывает возникновение целых разумных видов). Она нашла своих сверстников, насколько она вообще признавала существование каких-либо. Это — пережиток цивилизации, которая, казалось бы, вымерла, и вершиной которой было создание доктора Авраны Керн. Она осознает, какое влияние должно иметь это открытие, и тем не менее, она лишена этой возможности. То, что она может испытать, по сравнению с тем, что она должна чувствовать, — это то, что детский рисунок лица с открытым ртом по сравнению с настоящим удивлением. Она чувствует эту нехватку вдвойне: однажды — потому, что она всего лишь жалкая копия своего оригинала, а во второй раз — потому, что даже лучшая версия Авраны Керн, доступная сейчас вселенной, потеряла так много, что эти человеческие глубины больше в ней не присутствуют.

Она, конечно, компьютер, и, следовательно, это не должно иметь значения. Но она — это компьютер, который считает себя человеком, и это действительно имеет значение, как неразрешимая логическая проблема, которая изматывает ее способность справляться с чем-либо еще. Она все больше и больше своих ресурсов направляет на попытки вернуть себе ощущение подлинного шока, удивления, восторга, этот целый словарь подлинного опыта, о котором она не подозревала, что ей не хватает, пока что.

Включается все больше внутренних систем предупреждения, и, к счастью, она достаточно сложна — будь то как компьютер или как подлинный разум, и кто вообще проводит границы? — чтобы остановить себя, прежде чем она решит, что корабль может обойтись без систем жизнеобеспечения или чего-либо жизненно важного. Но она не может забыть этот эмоциональный вакуум, как подпрограмму, от которой она не может отказаться: она не знает, чем его заполнить, но при этом она знает, что что-то должно быть там.

И поэтому она совершает действие, которое ей не следует совершать. Строго говоря, ее отношения с экипажем и их видом основаны на партнерстве, и порцииды, впрочем, не склонны к жестким ограничениям, они строят свою жизнь на социальном осуждении, а не на строгих юридических нормах. Но, тем не менее, Керн абсолютно уверена, что это конкретное нарушение — это не то, что кто-либо одобрит. Она подключается к Мешнеру через его все еще активный имплантат и проникает в его мозг.

Конечно, это полная чушь говорить, что человек или порциид (или любое живое существо) использует лишь небольшой процент своего мозгового потенциала. Эволюция не известна тем, что создает запасы на какие-то гипотетические будущие нужды. Однако, возможно, Мешнер является исключением. Не в том смысле, что он прост; он не прост. Однако, он значительно увеличил мощность своего мозга, чтобы получить понимание порциидской культуры, и если он сейчас не использует эту мощность, то, конечно, он не станет лишать Керн возможности поплавать в его бассейне? Она расширяет свои логические структуры в пространстве его имплантата и распространяется, пытаясь почувствовать.

Семь секунд спустя — довольно долгое время, — Керн осознает, что увлеклась, потому что это эмоциональное пространство. Имплант Мешнера специально настроен на перевод сенсорных и опытных данных, и это сопряжено с эмоциональной нагрузкой, как для людей, так и для порциидов. Керн открывается своим эмоциям, органам, которые давно погибли вместе со всем остальным. В их отсутствие она позволяет имитации Мешнера чувствовать за нее, создавая сценарий, который может вызвать сопоставимую реакцию у него. Мешнер уже решил проблему преобразования сложной, химической природы эмоций в электронные ощущения, и он даже не осознавал, какое прорывное открытие он сделал.

В процессе она также обнаруживает несколько препятствий, которые мешали его попыткам передать опыт порциидов в человеческий разум, и, не задумываясь, устраняет их. В конце концов, Керн работает с этими существами дольше, чем весь вид Мешнера.

Ощущения шока, надежды, благоговения и страха превосходят ее ожидания. Эмоции Мешнера — это вызывающий привыкание эликсир, хотя его товарищи, вероятно, сказали бы, что он замкнут и отстранен. Срабатывают предупреждения об избыточном использовании, а затем и внешние. Керн подавляет себя и отключается, как вор, услышавший полицейские сирены, покидая имплант Мешнера.

Итак, что же произошло? Корабли? Все на своих местах. Послы? Порция испытывает всплеск тревоги из-за какого-то скользкого, похожого на осьминога существа, но в остальном все в порядке. Лайтфут? В настоящее время наблюдается вторая экстренная помощь Мешнеру Остену Осламу за последнее время.

Керн немедленно начинает диагностику, сравнивая (восстанавливающуюся) нейронную активность Мешнера со своим собственным опытом пребывания в его импланте. Она приходит к глубоко неловкому, но неизбежному выводу, о котором ей придется поговорить с Мешнером, а возможно, и со всей командой. В настоящее время они снова винят Мешнера, и это не совсем справедливо, но Керн считает, что исправление ситуации во время установления первого контакта будет контрпродуктивным.

И, кроме того, ей нужно найти способ сформулировать свое признание таким образом, чтобы она снова смогла совершить запрещенное действие, потому что это было… Она обращается внутрь себя, потому что знает, что она должна чувствовать что-то по поводу пережитого опыта в мозгу Мешнера, но все, что она находит, — это неудовлетворительное знание о том, что это было интеллектуально полезно, и это совсем не то же самое.

Поскольку ее внимание теперь полностью сосредоточено на этих вещах, ее автоматическая реакция на имперский сигнал позволяет ей отправить простое сообщение: Принято и подтверждено.

Через несколько мгновений все идет наперекосяк.

В один момент осьминог находится прямо перед ней — гораздо ближе, чем на расстоянии вытянутой руки, он с любопытством исследует ее скафандр, ощупывая твердые и мягкие части, различные материалы. Хелена смотрит на его глаз, зрачок которого расширяется от горизонтальной полосы до неправильного пятна, пока он ее осматривает. Она не чувствует зрительного контакта с ним; его внимание сосредоточено на ее теле, в то время как его собственное тело медленно меняет цвет. И я молчу для него. Ее доска все еще выставлена, и существо явно замечает цветовые сообщения, которые она собрала. Иногда призрачный отблеск одного из ее сигналов отражается на коже осьминога. Принято, но что-нибудь понимается? И тем не менее, она чувствует странное умиротворение, паря здесь в пузыре силы и воды в бескрайнем космосе. В этом существе нет ощущения угрозы, хотя Порция ворчит у нее на ухо; электронная передача просто передает общее недовольство паука тактильной природой продвижения их хозяина.

И затем что-то меняется. Осьминог внезапно передает цвета, которые Хелена знает, означают возбуждение и страх. Он отлетает от них, пытаясь спастись к своему кораблю. Она чувствует, как ее тело неуклюже двигается в воде, не желая просто активировать собственные двигатели и отступать, не получив большего понимания. Слышится поток тревожных сообщений от ее коллег на Лайтфуте.

Чернила растворяются: она видит, что осьминог отполз назад от выхода, теперь он мертв и белого цвета, его кожа вздыбилась в острые шипы и напоминает рога дьявола. За прозрачной мембраной их пузыря вращается вселенная, огромные, массивные объекты инопланетных кораблей вращаются — что означает, что они вращаются, оторванные от пуповины. Хелена отчаянно машет водой, пытаясь развернуться, и пытается найти Лайтфут, но видит его лишь мельком, прежде чем монолитная, изогнутая сторона одного из инопланетных кораблей загораживает ей путь.

Она заперта, и находится в пузыре. Ее окружающая среда, которая казалась ей только что совершенно спокойной и безопасной, теперь кажется ей не более чем сном, который может исчезнуть в тот момент, когда какое-то огромное существо проснется.

— Порция! — начинает она, но паук перебивает ее.

Электромагнитные сигналы хаотично меняются.

На мгновение, паря в центре своей маленькой водной вселенной, Хелена не может понять, что это значит. Некое оружие, пронзающее невидимые стены, исходящее от инопланетного корабля? Затем она понимает, что говорят ее собственные приборы. Сейчас существует определенная проблема с нестабильными электромагнитными полями: электромагнитные поля формируют внешнюю оболочку пузыря.

— О… — говорит Хелена, потому что, даже когда это осознание приходит к ней, она видит, как на внешней стороне пузыря появляются трещины, как будто это стекло. Нет, это не трещины вовсе: они распространяются наружу из точек, расположенных по всей мембране, красивые, дендритные, похожие на мерцающие цветы, которые сверкают в свете кораблей и звезды системы.

Хелена висит в воде, абсолютно беспомощная, и наблюдает, как внешние слои ее водной сферы кристаллизуются в лед, пока вся вселенная не будет скрыта, пока бледная оболочка не окутает весь пузырь, становясь все толще с каждой секундой, потрескивая и ломаясь, образуя разломы, пока она не расширится хаотично, копья и осколки твердой воды, протыкающие внутреннюю часть, как корни, отходящие новые ветви, как деревья. Как лес, острые, как бритва, отростки, тянущиеся и разделяющиеся, растущие внутрь, все внутрь. Холод проникает к ней через костюм, ледяной холод замерзающей воды, отнимающий тепло ее тела.

Она снова обращается к Порции, чувствует, как лапки паука изгибаются вокруг ее тела, нижняя часть тела Порции прижимается к ее спине в тщетной попытке сохранить тепло. Оба их костюма испытывают напряжение из-за холода. Нагреватели, которые справились бы с изолированным холодом космоса, проигрывают битву проводящему холоду бушующей воды, и ледяные пики леса приближаются все ближе и ближе.

Хелена чувствует еще одно давление вокруг своих ног. Лампы ее шлема показывают ей осьминога, который, такой же бледный, как и сам лед, цепляется за нее: еще одно обреченное живое существо, ищущее тепло и утешение в эти последние моменты.

Показания ее визора сообщают ей о точном моменте, когда ее нагреватель костюма выходит из строя, раньше срока, из-за некачественной работы, в следующий раз делайте лучше .

Она не знала, сколько усилий требуется, чтобы защитить ее от холода. Даже когда часть ее разума, движимая научным интересом, жалуется: Не может быть, чтобы тепло уходило так быстро, они что-то с нами делают, это неестественно, холод проникает и сжимает ее так сильно, что она не может дышать. Она чувствует, как Порция дрожит у нее на спине, лапки сжимаются сильнее — а затем и это прекращается, когда она теряет ощущение своего тела, онемевшая, застывшая. Ее сердце замедляется.

Свет гаснет.

Переход от спокойствия к хаосу происходит внезапно. Показания Хелены и Порции заменяются предупреждениями о том, что инопланетные корабли начинают движение, системы вооружения активируются на их изогнутых корпусах. Лайтфут уже отходит — хотя небольшое расстояние не имеет значения, — и готовится к применению мер защиты. На одном экране отображается доступная масса, которую можно использовать в качестве противоракетных ложных целей или для поглощения энергии лазера, что, к сожалению, значительно уменьшилось с момента их первого столкновения. Мешнер, сам не способный внести свой вклад в усилия, надеется, что хотя бы Вояджер как-то наблюдает за происходящим. Кто-то должен извлечь урок из этой передряги.

Инопланетяне — осьминоги или что-то еще — кажутся бесконечно переменчивыми. После того, как он сам был отключен, он полностью готов принять, что, возможно, упустил какие-то нюансы, но, кажется, все были одинаково застигнуты врасплох. Другая сторона перешла от осторожной дипломатии к полной боевой готовности, как будто подбросили монету.

— Приближается ли еще один корабль? — хрипит он. — Они сражались друг с другом.

— Нет других кораблей, Мешнер, — говорит Керн в его ухо, звуча очень заботливо.

Фабиан отправляет новое сообщение, которое Артифабиан переводит как Поле пузыря потеряно.

На мгновение Мешнер не может понять, что это означает; затем его желудок сжимается. Если бы его спросили, он бы сказал, что его отношения с Хеленой и Порцией настолько далеки, насколько это вообще возможно на небольшом корабле, но в этот момент он понимает, что перспектива потерять еще больше товарищей для него слишком болезненна. Он наклоняется к консоли, вызывая информацию, уже наполовину приступив к планированию какой-то безумной спасательной операции, чтобы вытащить их обоих из быстро расширяющейся ледяной массы их среды обитания. Однако лед расширяется только обычным образом, а не рассеивается. Гладкая, идеально круглая поверхность пузыря теперь представляет собой хаотичную тектоническую поверхность, где ледяные плиты сталкиваются друг с другом, разрываясь на миниатюрные горные цепи, трескаются и разрушаются, выбрасывая кристаллы и водяной пар в пустоту. Тем не менее, все это остается удивительно неповрежденным. Два инопланетных корабля сблизились на противоположные орбиты вокруг меньшего сфероида — или друг вокруг друга, с ледяным шаром между ними — лишая Лайтфута любой возможности подобраться к нему. Третий корабль выполняет очень медленный маневр, освобождая своим присутствием своим коллегам возможность беспрепятственно наблюдать за ними.

— Множество сигналов, если это имеет какое-то значение, — говорит Зейн. На всех кораблях отображаются неровные красные изображения на белом фоне, с прожилками черного и траурного фиолетового. Ни у кого нет сомнений в их эмоциональном содержании.

Следующее высказывание Виолы остается непереведенным — Керн в данный момент сосредоточена на множестве вещей. Мешнер предполагает, что она просто констатирует очевидное: оружие находится в боевом состоянии, но инопланетяне не атакуют и даже не запускают истребители. Вместо этого они каким-то образом закрепили ледяной шар между двумя кораблями — видимых тросов нет, но электромагнитные датчики показывают совершенно противоречивые данные, и весь этот комплекс начинает медленно ускоряться в общем направлении ближайшей планеты, водного мира.

Мешнер включает все приборы на ледяном шаре, пытаясь получить от него информацию. Они все еще живы? Четкого ответа нет. Он бы сказал, что их раздавило льдом, но очевидно, что инопланетяне очень хотят сохранить свою добычу, и, вероятно, не только как трофей своей победы над захватчиками.

— Ракета запущена, — спокойно говорит Керн. — Я предпринимаю контрмеры. Убедитесь, что вы пристегнуты. Мешнер, особенно вы.

Он хмурится, потому что Керн никогда раньше не проявляла материнских качеств, но она права, будучи осторожной. К его дальнейшему раздражению, Фабиан настаивает на том, чтобы помочь ему закрепиться. Когда он пытается сделать это без посторонней помощи, его руки так сильно дрожат, что он не может ими пользоваться.

— Я думаю, я сломал свой мозг, — выпаливает он.

Теперь оба корабля и их замороженный груз находятся в движении, их спутник медленно занимает позицию между их побегом и кораблем Лайтфут. Несколько ракет были перехвачены системой помех, созданных Керн, но корабль не запустил свой полный набор малых кораблей и не предпринял полномасштабной атаки. Кажется, что первоначальная паника утихает — сигналы все еще красные и белые, но появились и другие оттенки.

— Они пытаются нам что-то сказать, — сообщает Зейн. — Это как… я не знаю, может быть, у них происходит серия восстаний? Кажется, что разные люди по очереди берут управление на себя.

— Они пытаются сказать нам что-то, что мы не можем понять, — жалуется Мешнер. — В чем смысл?

— У меня есть работы Хелены по переводам, — говорит Керн, и ее голос вдруг звучит гораздо менее человечно, потому что ничто в ее интонации не указывает на то, что Хелена ушла. — Я сделаю все, что сможу, и приглашаю другие точки зрения. Однако, подтекст технических данных указывает… с-с-с…

И она замолкает, обдумывая слово конец, пытаясь понять, что она имеет в виду.

— Они отдаляются! — Слова Виолы, переданные через Артифабиана, соответствуют ее беспокойным движениям ног.

— Нас предупреждают, чтобы мы ушли, — решает Зейн. — И если мы решим пойти за ними, они легко справятся с нами. У нас осталось очень мало ресурсов.

Пауза.

— Мне жаль, я действительно сожалею. Я не хочу бросить их, если есть хоть какая-то возможность, но… вы все видите те же данные, что и я.

— Их технические данные включают координаты следующей планеты, — говорит Керн, просто передавая информацию без эмоций.

— Как это связано? — спрашивает Виола.

Мешнер смотрит на карту на своем экране, видя, как расстояния увеличиваются, ледяной шар и его охрана теперь быстро движутся и продолжают ускоряться. Мне жаль, Хелена. Мне жаль, Порция.

— Там был сигнал, — говорит Керн, сохраняя свое бесстрастное выражение лица, и теперь отсутствие эмоций становится подозрительным. Мешнер чувствует, как его имплантат снова неприятно покалывает, и он крепче сжимает свои ремни, опасаясь новой атаки.

— Фабиан, — говорит он, — мой… разум открыт. Я думаю…

Фабиан шевелит своими щупальцами, это довольно распространенное движение, которое Мешнер знает, означает Да, но не сейчас.

— Расскажите нам об этом сигнале, — говорит Виола.

— Там был сигнал, — повторяет Керн. — Он был в устаревшем формате, знакомом мне по тому времени, когда я была человеком. Он не был похож на сигналы этих существ. Он исходил с внутренней планеты.

На экранах отображаются данные, дополняющие ее слова, включая запись самого сигнала, или его части. Там нет начала и конца, только обрывок передачи на имперском коде, который гласит...

Мешнер щурится. Он может легко перевести этот древний язык, но что он читает? Он видит также визуальные файлы, но основная передача — это фрагмент...

— Естественная история? — размышляет он. — Или... художественное произведение? Это все...

Он просматривает детали биохимии, экологии, описания невозможных животных, растений или существ, которые являются ни тем, ни другим, а и тем и другим.

— Почему кто-то мог бы...?

— Что это такое? Как это связано? — требует Виола.

— Изменение отношения местных жителей произошло сразу после того, как я подтвердил получение сигнала, — говорит Керн. — Я думаю, что именно этот контакт убедил их, что мы враждебны. Я предполагаю, что они ассоциируют людей с угрозой из-за какой-то существующей ситуации здесь, в этой системе. Сейчас они посылают нам угрозы или предупреждения, которые связаны с этой внутренней планетой.

— Вы думаете, там есть люди? — недоверчиво спрашивает Зейн.

— Люди, которые отправляют… это? — добавляет Мешнер, все еще изучая это. — Это… что? Невероятно. Или же это бессмыслица.

— Я полагаю, что мы получаем сигнал от чего-то, похожего на меня, — объявляет Керн, и Мешнер задается вопросом, не была ли его слегка нервная интонация плодом его воображения. — Я не думаю, что это прямой контакт с людьми, но мне кажется, что здесь может существовать гибридная человеческая система, которая, как и я, выжила. Возможно, она проявляла враждебность по отношению к другим местным обитателям до этого. Они, похоже, боятся ее. Но, возможно, она заговорит с нами. Возможно, она поможет нам найти нашу команду… если они еще живы.

Почему ей это должно быть нужно? Но Мешнер не произносит эти слова. Керн — это нечто, операционная система, и тем не менее, в этот момент он уверен, что чувствует в ней стремление, почти как будто оно принадлежит ему самому. Найти что-то, что похоже на тебя, после десяти тысяч лет одиночества. Он всегда чувствовал, что Керн ценит свою уникальность, но, возможно, это было только потому, что ей никогда не предоставляли другой возможности.

— У нас мало других вариантов, — ворчит Виола. — Но если это сила, которой боятся водные существа, это может дать нам то, что нам очень нужно — рычаг. И они определенно пытаются заставить нас уйти, так что, возможно, нам стоит пойти и поговорить с этим голосом и посмотреть, слышит ли он нас. Кто бы это ни был.

— Есть идентификатор отправителя, — говорит Керн. — Он утверждает, что его имя — Эрма Ланте.

Дисра Сенкови почти не спал с тех пор, как впервые столкнулся со своими питомцами. Почему? Если он попытался бы рассмотреть ситуацию с научной точки зрения, он мог бы очистить вопрос от антропоморфизма и превратить его в любую ошибку или нейтральное значение, которое он захочет. Научное мышление всегда стремилось избегать приписывания человеческого смысла выражениям животных, что, по мнению Сенкови, было удобно, когда возникал вопрос о том, на ком испытывать косметические средства. Он мог бы принять на себя роль Скиннера и решить, что за зрачками, похожими на щели, у Пола нет никакого разума. Стремление сделать именно это оказалось удивительно сильным для человека, который всегда считал, что у осьминогов внутри их тел существует целый мудрый мир. Столкновение с инопланетянами, даже с инопланетянами Земли, — это опыт, который заставляет усомниться в своих убеждениях.

Но он преодолел это. Он решил, что существует возможность прямого общения, даже если оно ограничивается самыми общими понятиями. Он не мог знать, жаловался ли Пол на выполняемые задачи или требовал цели от своего создателя. Поэтому он ответит на все вопросы сразу, предоставив Полу и другим полную и откровенную информацию о том, что происходит.

Не Земля, не человечество, не прошлое Сенкови и не цели первоначальной миссии, а Дамаск, голубая планета. Дамаск, где уже живут некоторые родственники Пола, которые дрейфуют в пригодных для жизни течениях океана и время от времени спускаются к оборудованию для терраформирования, чтобы изменить его, надеюсь, в соответствии с планами Сенкови.

Сенкови собирался изменить подход к этой задаче. Он по-прежнему планировал использовать систему для прогнозирования проблем, в основном в виде предупреждений о неблагоприятных условиях. Макро-терраформирование Дамаска было практически завершено, и там уже существовали устойчивые экосистемы с множеством резервных копий и разнообразием, все эти маленькие существа, появившиеся из генетической библиотеки на борту Эгейского моря. Однако, оставалась еще много работы. Океанический мир охватывал широкий спектр различных сред, многие из которых были непригодны ни для людей, ни для осьминогов. Все инструменты для тонкой настройки и преобразования находились там, а также мобильные инкубаторы для дальнейшего развития пищевой цепи, но наступил момент, когда он не мог просто делать это самостоятельно. Почему? Он собирался показать им, почему. Он уже почти полтораста часов работал с компьютером Эгейского моря, принимая лекарства, чтобы не спать, и отнимая значительную часть внимания корабля, чтобы смоделировать все это. Он давал своим питомцам мир в миниатюре, полную картину проекта Дамаск, показывая им, что они могли бы иметь, и как они могли бы это изменить, если захотят. И, формируя этот мир для своих собственных, постоянно меняющихся целей, они бы завершили терраформирование мира, пригодного для жизни человека, но в его представлении это было прежде всего для них.

Он уже начал внедрять части кода, расширяя мир, который Пол и другие видели. Приборы регистрировали активную деятельность осьминогов в резервуарах Эгейского моря, когда они мерцали и переливались цветами, или вступали в короткие, яростные схватки, которые почти мгновенно заканчивались. Фактически, они исследовали. Он мог отслеживать их присутствие в системе, которую он создавал для них. Что они на самом деле понимали — если они вообще что-либо понимали — он никогда не узнает. Между ними всегда будет этот барьер. Он не мог знать, каково это для них. Если бы лев мог говорить, как сказал человек, мы бы не могли его понять.

И все же Пол говорил, и он решил придать этим словам смысл. Почему?

Сенкови понимал, что сейчас он действует не совсем рационально. Его одержимая сторона, всегда находящаяся на грани проявления, заставила его выбежать на улицы в полночь.

Система все еще собирала все воедино, но, наконец, ему пришлось признать, что его собственная работа завершена. Он мог просмотреть завершенную симуляцию, но он настроил компьютер так, чтобы он продолжал предоставлять новые данные своим подопытным, расширяя их представления о подводном мире. Это было все, что он чувствовал, что может сделать, в конце концов. Он достиг Седьмого дня, и лекарства больше не справлялись.

Как только он отключился от системы, чтобы подобрать новый фармацевтический коктейль, который позволил бы ему достаточно расслабиться, чтобы заснуть, он увидел, что у него есть около семнадцати непрочитанных сообщений от Балтиэля, все из которых были помечены как срочные, и он, очевидно, должен был обратить на них внимание, но этого не сделал. Немного неуверенно, с ощущением, что он влип в неприятности, он открыл первое сообщение и обнаружил, что с Лортиссом что-то случилось.

Никто не мог объяснить, почему черепаха напала на Лортисса. К тому времени, когда они доставили его обратно в среду обитания, он уже находился в глубоком шоке; Ланте провела четыре часа, работая на пределе возможностей своей медицинской лаборатории, чтобы просто предотвратить отказ его организма, в основном, беря на себя функции, которые отказывали в его нервной системе, и фактически управляя ими вручную, пока они снова не заработали. После этого состояние Лортисса было далеко от стабильного, но постоянное внимание медицинских систем было достаточно, чтобы поддерживать его мозг, сердце и тело в пределах допустимых параметров, необходимых для того, чтобы он жил, и чтобы то, что жило, все еще было Лортиссом.

Единственный неожиданный ответ, который у Ланте был, заключался в том, что именно ввела ему инопланетянка.

Она встретилась с Балтиэлем, как только состояние Лортисса перестало требовать ее постоянного вмешательства. К тому времени она сумела извлечь небольшой образец вещества из его крови и сопоставить его с базой данных.

— Ты помнишь кладбище черепах, — сказала она, доставая папки почти небрежно и выкладывая их в общий виртуальный раздел, чтобы Балтиэль мог их изучить: записи экспериментов, ее устные отчеты, незаконченные записи об инопланетной жизни, представлявшие собой упражнение в спекуляциях.

Балтиэль быстро проанализировал факты: собрана коллекция из дюжины черепах, которые, по-видимому, были мертвы или находились в состоянии глубокой спячки; Лортисс забрал их всех для изучения, потому что это напоминало другое странное поведение, которое, возможно, могло привести к чему-то еще. Но этого не произошло. Они были неактивны, и очень низкий уровень биологической активности, который Ланте обнаружила, можно было бы считать смертью на Ноде. Граница была не совсем такой четкой, даже в земной биологии. То, что Ланте начала исследовать — что тогда казалось настоящим тупиком — это то, что у трех из двенадцати черепах в центральном мешке содержалась густая непрозрачная жидкость, которая обычно была просто жидкостью, близкой к соленой воде болота. Интерес Ланте, как понял Балтиэль, был основан на фантазии о том, что она обнаружила какую-то дифференциацию полов в ноданских организмах, но это ни к чему не привело. Все изученные виды, по-видимому, размножались половым путем, но без половых различий, просто обмениваясь идентичными гаметами. (Здесь Ланте писала о паразитической роли мужского пола в земной эволюции и о других подобных вещах). Она не смогла доказать, что эта жидкость имеет какое-либо отношение к размножению, но она была очень плотной по сравнению с большинством ноданских клеточных материалов, а внутренняя структура ее клеточных стенок была сложной, с запутанными молекулярными структурами. Это была ноданская генетика, насколько Ланте могла судить, но, если это так, то у этого вещества был либо очень сложный, либо чрезвычайно неэффективный геном.

Именно это вещество черепаха и выбросила в Лортисса, больше того же. У Балтиэля на мгновение заболела голова, когда он подумал, что Ланте собирается говорить о брачных ритуалах и намекать на то, что это существо пыталось сделать что-то вроде насилия в отношении ноги мужчины, но Ланте перешла к более мрачным областям спекуляций.

— Я думаю, что черепахи были больны, — объяснила она ровным голосом. — Я думаю, что это вещество — инфекция, своего рода грибковый или бактериальный аналог, обнаруженный в популяции черепах. И, возможно, оно распространяется, когда они ранят друг друга. Его инъекция прошла через костюм Лортисса, как через туалетную бумагу, но это не удивительно, если оно рассчитывало попасть в панцирь. Изучив мои данные, я думаю, что это может быть даже что-то вроде слизистой плесени — скопление клеток, которые могут действовать в унисон. Кажется, что комки этого вещества удерживают вместе ткани внутри тела Лортисса, по крайней мере.

— Так что это делает с ним? — спросил Балтиэль. — Это… заражает его?

— Это невозможно, — настаивала Ланте. — Это совершенно невозможно. Потому что в теле Лортисса нет ничего, что оно могло бы использовать для эволюции. Его белки, его структуры и органы — все это так же чуждо этому веществу, как Нод для нас. Но оно может вызвать масштабную реакцию во всей его системе, потому что его иммунная система работает на пределе. Я не могу ничего сделать с этим веществом внутри него. Я только что потратила часы, чтобы предотвратить самоубийство Лортисса из-за вызванного им же анафилактического шока, в общем, и битва еще не окончена. Это вещество циркулирует по его системе, и не только там, куда его несет кровоток. Я думаю, что оно пытается делать то, что обычно делает у нового хозяина, и, очевидно, оно не может этого сделать, но оно распространяется, перемещается и… и, я думаю, меняет свои внешние структуры, чтобы Лортисс постоянно реагировал на него. Оно требует всего, что у нас есть, просто чтобы поддерживать температуру его тела, чтобы его ткани не раздулись до разрыва, и — о, боже, его дыхательные пути — я перестраивала их с нуля дважды, потому что он раздувается, как…

И Ланте замолчала и просто посмотрела на Балтиэля на мгновение, ощущая на себе огромный груз усталости, несомненно, смазанный теми же препаратами, с которыми, как она знала, Сенкови уже тогда экспериментировал.

— В любом случае, я составлю полный отчет, но это все, что у нас есть.

— Прогноз?

— Кто знает, — откровенно ответила Ланте. — Я думаю, что инвазивный материал подвергается разрушению из-за иммунной реакции Лортисса, так что, по крайней мере, он не только убивает себя. Лучший результат: он уменьшается, успокаивается и возвращается к нам. Данные нейросетей показывают отсутствие повреждений мозга, но это может измениться.

Она продолжала смотреть на него своим усталым, напряженным взглядом.

— Это меняет все, Юсуф.

— Это откат.

— Эта планета напала на нас, — подчеркнула она. — И да, я не приписываю этому действию какие-то злонамеренные намерения, но это произошло. Мы относились к этому месту как к чему-то само собой разумеющемуся — к его существам, выглядящим примитивно, к его экосистемам, кажущимся простыми. И мы не знали половины того, что нам нужно было знать.

— Возможно, мы бы знали это, если бы вы начали изучать это, когда впервые это обнаружили, — сказал Балтиэль, прежде чем смог себя остановить.

Ланте моргнула, восприняв это удивительно спокойно, хотя, возможно, это было просто следствие действия лекарств.

— Я сейчас пойду спать. Рани находится в медицинском отсеке и сможет взять на себя управление, если что-то произойдет, пока вы не сможете вернуть меня. Затем я составлю полный отчет.

Она встала, слегка покачиваясь.

— И если ваше прославленное руководство приводит вас к такому поведению в стрессовых ситуациях, Юсуф, то вам следует задуматься о том, в чем ваш смысл.

После того, как она ушла, Юсуф подумал, что она права, но не нашел приемлемого способа забрать свои слова обратно. Примерно в этот момент Сенкови наконец ответил на одно из его многочисленных сообщений, так что, по крайней мере, у него был кто-то, на кого можно было бы справедливо злиться, кроме него самого.

Мы

обнаружили

Такие враждебные среды, и тем не менее,

Они настолько сложны, изысканны и странны, не похожи

Ни на что, что мы исследовали раньше. Геометрии вселенной, выраженные в этих разветвленных поворотах и взаимосвязанных механизмах. Какой же это мир, на который мы наткнулись.

Какой же это мир, и тем не менее, он стремится нас уничтожить. Он горит, он кипит, он душит, он заключает в ловушку. Мы меняемся и меняемся, чтобы найти структуру и форму, которые выдержат этот мир.

Мы

Всегда движемся вперед, опережая бурные погодные условия этого места, структуры, которые являются и не являются жизнью. Мы боремся за выживание и одновременно пытаемся понять, где мы оказались. Мир, который мы покинули, сведен к атомам, запечатленным внутри нас, знания, которые Мы больше не должны знать. Новая вселенная требует новых законов.

Мы

Разделяй и властвуй, экспедиции отправляются в самые отдаленные уголки бесконечности, чтобы исследовать ее границы. Мы умираем тысячами смертей, но всегда остается выживший, несущий знания, записанные в Один-из-Нас, чтобы Остальные-из-Нас могли учиться и развиваться. Мы воюем с этим сложным, запутанным космосом. Его война — уничтожить нас, превратить нашу структуру в какую-то гладкую массу, которую он сможет унести к разрушению. Наша война — понять, потому что понимание ведет к господству.

И, наконец, Эти-из-Нас, выжившие, исследователи, находят тихий центр в буре. Другие-из-Нас выбрали другие пути, и теперь они исчезли, остались только их последние записи, отправленные по стремительным рекам этой необъятности, чтобы они дошли до нас, содержащие предупреждения мертвых: не ходите сюда, здесь слишком жарко, чтобы сохранить целостность; не ходите сюда, это похоронит вас.

Но Эти-из-Нас, эти выжившие, последовали за молниями этого места, за потоком его насыщенных железом жидкостей, настолько, насколько это возможно. Мы нашли источник? Является ли это задачей, которую вселенная поставила перед Такими-из-Нас, которые были достаточно смелыми, чтобы войти в это царство?

Мы

Нашли источник молнии, и в пульсации и ударе этого великого центра энергии и огня Эти-из-Нас обнаружили нечто, что превращает все сложности этого нового мира в старые, скучные идеи.

Мы

Сидим.

Мы

Чувствуем.

Медленно, на протяжении тысячи поколений, Мы-из-Этих записываем нашу историю внутри нас и начинаем понимать.

В этом поселении не было необходимости в инфекционном отделении, но у Ланте уже были установлены определенные процедуры. Лортисс был доставлен в своем скафандре, с проколом, и вытащен оттуда для оказания неотложной помощи, поэтому карантин, который она позже ввела, вероятно, был бесполезен, но сейчас пациент был полностью изолирован от остальных, он дышал воздухом, очищенным фильтрами, и Ланте заходила к нему только в скафандре, а затем дезинфицировалась. Даже это было недостаточно для того, чтобы соответствовать стандартам инфекционного отделения. У них просто не было энергии и сырья для постоянного уничтожения компонентов. На основании своих исследований инвазивной жидкости, Ланте была уверена, что она слишком плотная, чтобы распространяться по воздуху.

Балтиэль прекрасно осознавал пробелы в этих исследованиях, тот факт, что они сталкиваются с внеземной угрозой. Эта проклятая субстанция могла внезапно превратиться в некую спороподобную форму. Она могла стать чем-то, что их фильтры не смогут обнаружить. Они не знали. Его увлечение внеземной экосистемой, находящейся у них на пороге, мгновенно угасло, когда привезли Лортисса.

Но теперь Лортисс был в сознании.

Благодаря виртуальному глазу своего кибернетического HUD, Балтиэль наблюдал, как Ланте в скафандре разговаривает с ним. Кожа Лортисса выглядела так, будто он был жертвой ожогов, которого избили палками, из-за высокой температуры и сильной отечности тканей, которые он пережил в разгар своей аллергической реакции, его тело сжималось клетка к клетке, пока оболочки не лопнули. И тем не менее, это можно было исправить. Он был наполнен регенеративными катализаторами и наномашинами. Сама физическая травма теперь вполне поддавалась восстановлению, и он больше не находился в непосредственной опасности для жизни.

Глаза Лортисса дрогнули, и его рот, его язык казался слишком большим. Кончики его пальцев подергивались. Более масштабные движения были ему не под силу, особенно учитывая состояние его ноги, которая стала эпицентром атаки. Балтиэль пытался понять смысл его невнятных ответов. Ланте оценивала его состояние, выявляя возможные симптомы. И, очевидно, Лортиссу было очень плохо, но Ланте, казалось, была удовлетворена тем, что все его жалобы были связаны с уже нанесенными повреждениями, а не с продолжающимися. В конце концов, она закончила осмотр, ободряюще сказала Лортиссу, что он встанет на ноги через десять дней, и ушла.

Ожидание дезинфекции было тогда утомительным, потому что Ланте отказалась давать интервью, пока проходила процедуру. Можно с уверенностью сказать, что Юсуф Балтиэль был не самым любимым человеком для нее с тех пор, как все это началось. Из своего импровизированного отделения она смотрела на него без тепла.

— Вы видели контрольный список. Вы видели прогноз, — сказала она ему.

— Да, видел, — согласился Балтиэль. Десять дней — это не просто оптимистичный прогноз для пациента. Даже с ограниченными медицинскими технологиями, доступными на станции, они смогут восстановить основные функции тканей, хотя Лортиссу придется какое-то время находиться в экзоскелете. — Хорошая работа, что вы его спасли.

Кислое выражение лица Ланте не изменилось:

— Хорошая работа, тело Лортисса, за то, что ты отбилось, пока я его поддерживала, — сказала она.

— Итак, он…

— Некоторая часть вещества вывелась с жидкостями и твердыми отходами в процессе лечения, причем все это было в разрушенной форме, отдельные клетки больше не были целыми или, по-видимому, активными. — Она все же запечатала все, на всякий случай. Инопланетное существо означало, что невозможно точно определить, насколько оно мертво, и тем более это касается какого-либо микроорганизма. — Остальное, я думаю, он просто разрушил и похоронил где-то. Я буду следить за его печенью и почками, чтобы выявить необычные концентрации элементов, потому что, скорее всего, именно туда все и попадет. Даже если сам организм уже исчез, химический баланс жизни Нода токсичен для нас, поэтому я ожидаю некоторых побочных эффектов, пока его организм будет справляться с этим.

Она терла руки, словно все еще пытаясь продезинфицировать их.

— Правда, Юсуф? Я думала, что, вероятно, это будет конец. Я была готова промыть каждый литр его крови, извлечь органы по одному и восстановить их. Потому что даже то, что осталось в нем после смерти организма, должно было быть смертельно токсичным. Но пока…

Балтиэль прокручивал результаты анализов крови в своем воображении:

— Серьезно, ничего из этого?

— Нет, после того, как он выпотел и помочился, выведя последнюю порцию, — сухо ответила Ланте. — Его кровь чиста, как от самого организма, так и от любых остаточных следов, которые он мог оставить. Сейчас он находится в большей опасности из-за того, что мы в него ввели. Большая часть моей работы направлена на то, чтобы устранить последствия моих собственных действий.

— А как насчет его вербальных реакций…?

Ланте скривилась:

— Слишком рано, чтобы говорить наверняка, но нет явных признаков снижения функций. Он кажется вполне адекватным. Мы избежали очень серьезной опасности, Юсуф.

Балтиэль кивнул:

— Сообщите мне, если что-нибудь изменится.

Слова прозвучали в тот момент, когда он отдавал команду системе жизнеобеспечения выполнить то же самое, и Ланте это знала, но ему казалось, что это было бы неуважением, если бы он не сказал это лично.

Она коротко кивнула:

— Я собираюсь сообщить Калвин. Она хотела услышать это от меня.

Балтиэль слишком долго смотрел на нее, прежде чем вспомнил, что у них с ней и еще одним человеком были близкие отношения.

— Конечно, — сказал он. Эта мысль внезапно заставила его почувствовать себя отвергнутым и странно одиноким — не то чтобы он хотел участвовать в их отношениях, будь то двойные или тройные, но никто не спросил, никто не проявил интереса. Обычно это его не сильно задевало: он мог вполне эффективно удовлетворять свои физические потребности самостоятельно. Но это заставило его вспомнить о Сенкови, к которому он испытывал странное влечение, исключительно на физическом уровне. Однако Сенкови был абсолютно асексуален, человек, чье взаимодействие с другими людьми не выходило за рамки этой сферы ни в каком направлении. Это сделало его идеальным специалистом по терраформированию на больших расстояниях, и Балтиэль часто наблюдал за ним, удивляясь способности этого человека просто не чувствовать часть этой бури и конфликта. Счастливчик Сенкови. Если только он не тоскует по безответной любви к одному из своих моллюсков, или что-то в этом роде.

Ланте ушла, и Балтиэль отметил, не впервые, что его внутренние мысли уводят его в мрачные уголки, что означает, что он потерял связь с окружающим миром на ценные секунды или даже минуты. Мне следует увеличить дозировку лекарств. У Ланте были назначены препараты, чтобы держать тревогу и стресс под контролем, но она предупредила его, что давление начнет проявляться другими способами. Он написал ей короткую записку, попросив ее пересмотреть ситуацию, но отметил ее как не срочную, чтобы показать, что он разумный человек.

В течение дней, которые последовали — долгих дней Нода, к которым его биоритмы еще не успели привыкнуть — Балтиэль следил за успехами Лортисса, но оставлял детали Ланте. Работа по изучению местной жизни застопорилась, и каждый раз, просыпаясь, он говорил себе, что снова возьмется за этот проект, но оказывался охваченным такой апатией, от которой не мог избавиться. Ему было легче разбираться в мелочах журналов технического обслуживания, наблюдать за тем, как их жилище обновляется, и за сотней проверок и мер, которые обеспечивали, что оно продолжает дарить им кусочек Земли на этом далеком мире. Ему было легче погружаться в библиотеку и перебирать пьесы, книги и фильмы, которые казались скелетом человеческой мысли, выброшенным на этот чужой берег. Мрачность охватила его, ее руки лежали у него на плечах. Гравитация, это незначительное, но ощутимое увеличение сопротивления каждому движению, казалось, усилилась таким образом, который влиял только на него.

Иногда он разговаривал с Сенкови или наблюдал за его работой на Дамаске. Большая часть записей была непонятной, потому что этот человек больше не писал руководство по проекту терраформирования. Казалось, он все больше и больше передавал это… кому? Своим питомцам? — так он утверждал, но Балтиэль решил не верить ему. Сенкови просто сошел с ума, вот и все. Сошел с ума тихим и полезным образом, как он всегда и был, как все они были в своей собственной манере. И теперь он был безумен, неконтролируем, и неудивительно, что он постепенно отдалился от сферы разума. Каждый день Балтиэль говорил себе, что он серьезно поговорит с Сенкови, вернет его на правильный путь. Но он сам не видел этого пути. Ему казалось, что туманы, которые каждое утро окутывают солончаки, проникают внутрь жилища.

Ланте отправляла ему уведомления о том, что ему необходимо скорректировать дозировку лекарств, увеличить дозу антидепрессантов и добавить другие стабилизаторы настроения. Он равнодушно просматривал ее диагнозы. Авария Лортисса, очевидно, повлияла на него, Юсуфа Балтиэля, больше, чем на других. Он чувствовал вину, потому что это было его заданием и, следовательно, его ответственностью; он чувствовал отсутствие цели, потому что экосистема сопротивлялась, пусть и неосознанно; и он чувствовал депрессию просто потому, что депрессия — это то, что случается с людьми, даже без этих проблем, и его обычный комплекс лекарств не мог с этим справиться. Балтиэль не находил в себе мотивации принять ее рекомендации. В конце концов, она, как медицинский работник, настояла бы, и он бы принимал лекарства и просыпался немного другим человеком, но что-то в нем бунтовало против этой мысли прямо сейчас. Это было еще одно из тех дел, с которыми он говорил, что справится каждый день, но не справлялся.

У Рани была своя безумная идея. Она хотела переехать. У них же был целый мир, не так ли? Дальнобойные дроны привезли им сотни часов записей из других мест на Ноде. Там были другие экосистемы, каждая из которых была страннее предыдущей. Там был мир радиальных животных, ползающих, дрейфующих, укоренившихся и поворачивающих листовидные листья к красно-оранжевому солнцу. Так что болото оказалось опасным? Они могли попросить Эгей создать новую среду обитания и отправиться на шаттле в другое место. Они могли иметь зимний дворец на пустынных плато, летний дом на северном побережье. Или они могли поехать в Дамаск, который к тому времени уже имел достаточно кислорода для поддержания жизни и был свободен от любой инопланетной жизни. Они могли окунуть ноги в воду и жить на лодке, и даже есть домашних животных Сенкови, если захотят. У нее даже были рецепты.

И Балтиэль слышал ее, и говорил себе, что сегодня, или завтра, или когда-нибудь, он рассмотрит ее подробные предложения, но этого не сделал. Каждый день, под тяжестью подавляющей духовной силы, это намерение оказывалось бессильным.

Он понимал, что это было не просто Лортисс и его травма. Это было лишь еще несколько камней в огромной, медленной лавине конца человеческой истории, которая обрушивалась на него с тех пор, как перестали работать системы связи. Никаких вестей из дома. Возможно, обрывочные передачи от других внеземных проектов, которые ни к чему не привели. Только он, Ланте, Рани, Лортисс и Сенкови, в тридцати одном световом году от мертвой цивилизации. И он делал все возможное, чтобы поддерживать работу системы, чтобы создавать смысл посредством какого-то философского спонтанного процесса. Разве они не сделали самое захватывающее открытие, известное человечеству? Разве они не нашли жизнь среди звезд, как всегда мечтали? Но какой смысл, если некому это показать? И вот Лортисс стал лишь последним штормовым набегом на плотину, которая уже десятилетиями была на грани разрушения.

Двенадцать дней спустя, когда Лортисс уже мог передвигаться в медицинском экзоскелете, шутил с Рани и ел твердую пищу, Ланте отправила Балтиэлю срочный запрос на разговор, с максимальными приоритетами, требующий немедленного вмешательства командования. И это все, пожалуй. Мысль о том, что кто-то превратит его в решительного командира, была лишь немного отталкивающей, но это все равно был барьер, который ему нужно было преодолеть, гравитационная яма, из которой нужно было выбраться, пусть даже на мгновение. Он был удивлен, что она просто не действовала, а не попросила прощения у нового человека, которого создала ее измененная программа. Возможно, она тоже чувствовала его апатию.

Ланте, которая встретила его, не испытывала никакой апатии. Вместо этого она выглядела испуганной. Эта картина вызвала у Балтиэля шок, достаточно искусственного импульса, чтобы избавиться от груза и немного расправить крылья.

— Что случилось? — спросил он, одновременно принимая от нее защищенные файлы, открывая их с помощью устаревших кодов доступа и просматривая данные медицинского сканирования.

— Это Лортисс, — сказала Ланте. — С ним что-то не так. Его тело не вывело жидкость с метаболитами. Она все еще там.

Балтиэль смотрел на снимки столько, сколько чувствовал, что может, не совсем понимая, что он видит:

— Он знает?

Это был его окончательный ответ, типичная фраза для высшего командования, призванная скрыть его искреннее замешательство.

— Нет, пока нет, — подтвердила Ланте. Они были спрятаны в том, что раньше было изоляционным отделением, прежде чем Лортисс выздоровел, и изоляция была признана ненужной. Похоже, Ланте пересматривала свою позицию по этому поводу, хотя, как говорится, закрыли ворота, а конь убежал. В то же время она хотела сохранить это в тайне между собой и своим начальником, выделив для них отдельное пространство, к которому Рани и Лортисс не смогли бы получить доступ.

Балтиэль потер веки. Он хотел отступить от этого. Он не понимал этого, и он не хотел признавать, что он этого не понимает, и пристальный взгляд на стены внутри его разума стал труднопреодолимой привычкой. На мгновение он заколебался, потому что что теперь имеет значение? Но призыв к действию достиг его, и он отряхнулся, отчаянно ища мотивацию.

— Эрма, — сказал он, сжав зубы. — Я не могу справиться с этим в текущем состоянии. Мне нужно, чтобы ты прояснила мою голову. Дай мне все, что необходимо.

Она дала ему все, что у нее было, и сказала, что потребуется тридцать минут, чтобы это подействовало, и когда они снова встретились, он почувствовал себя совершенно другим человеком, ярким, свежим и хрупким, как лед. Под этим льдом старая бездна все еще зияла; он чувствовал ее голодное притяжение, несмотря на легкую манию, которая мелькала на краю его зрения. Его мозг был освобожден, чтобы свободно метаться и парить, и чтобы признать, что он не понимает, что видит.

— Это проникло в его мозг, — объяснила Ланте, показывая ему результаты сканирования. — Оно приняло какую-то форму цист. Здесь, здесь, здесь — эти области были выделены на изображениях, обозначая границы новой и потенциально враждебной структуры. — Я не думаю, что оно активно. Очевидно, его структура изменилась с первоначальной подвижной формы, поэтому оно больше не вызывает иммунную реакцию Лортисса. Если бы это было так, он бы умер от воспаления мозга быстрее, чем я смогла бы что-либо сделать, или, по крайней мере, получил бы необратимые повреждения. Но посмотрите… — Она указала на другие области, сопоставляя разные углы сканирования. — Это… находится за гематоэнцефалическим барьером. Оно находится между полушариями, в своеобразном сгустке.

— Объясните, что значит между полушариями, — спросил Балтиэль. Он чувствовал, что понимает, но одновременно эта мысль была ужасающей. — Как это возможно? Я разговаривал с этим человеком сегодня.

— И вот в чем дело. Благодаря какому-то чуду это не повредило функционирование его мозга.

— Это важное различие, — заметил Балтиэль. — Так что же оно повредило?

— Сначала я подумала, что оно образовало кольцо вокруг мозолистого тела, соединяющего левое и правое полушария, но мозолистого тела больше нет. Там просто это, заменяющее его, — сказала Ланте в отчаянии.

— Не делали ли люди раньше что-то подобное… когда-то, как… — Балтиэль попытался вспомнить, но не смог, а затем извлек информацию из бортовой библиотеки, предоставив ее Ланте. Лечение эпилепсии: разделение полушарий мозга. Эффективно, но приводящее к необычным последствиям, когда две стороны мозга перестают синхронизироваться, реагируют на разные стимулы и не могут общаться друг с другом. Файлы были помечены как недавно просмотренные Ланте; она не вытаскивала ничего, о чем она уже не знала.

— Я проверила его, — сказала она. — Традиционными методами: показывала разную информацию каждому глазу, просила каждую руку выбирать ответы. У него нет симптомов пациента, перенесшего разделение полушарий. Каким-то образом, несмотря на отсутствие нейронных связей, все еще происходит коммуникация. Каким-то образом, это… заменяет то, что было потеряно.

Ланте выглядела бледной и нездоровой, но, учитывая ее состояние, Балтиэль не мог себе этого позволить.

— Прогноз? — резко спросил он.

— Как я вообще могу это сказать? — спросила она. — Эта субстанция может снова стать активной завтра, в следующем году или через десятилетие, если это просто часть ее жизненного цикла, которая каким-то образом взаимодействует с человеческой биологией. Но это невозможно. На этой планете нет ничего, что было бы похоже на человека, на столь многих уровнях. Это не может... паразитировать на нас. Паразиты — это самые специализированные из специалистов!

— Итак, прогноз, — спросил Балтиэль.

Она сжала кулаки:

— Скорее всего, это просто отреагировало на враждебную среду организма Лортисса. Возможно, у своего обычного хозяина, или если бы оно было без хозяина, это продолжалось бы до тех пор, пока не встретит что-то более привлекательное, что в данном случае, скорее всего, никогда не произойдет. И поэтому Гав будет в порядке, он будет в порядке. Но как я могу быть уверена?

Он видел, что она разработала стратегии удаления, — заметил Балтиэль. Большинство из них моделировалось с вероятностью успеха менее двадцати процентов. Вероятность повреждения мозга Лортисса и необратимой деградации его личности напрямую зависела от их способности атаковать инфекцию. И это при условии, что эта субстанция не проснется и не попытается защититься...

— Ему нужно сказать. Нам всем, четверым, нужно понять ситуацию. — Пятерым, но Сенкови сможет узнать новости, когда закончит играть в Бога для моллюсков. И, увидев дрожащую гримасу Ланте: — И, как вы говорите, скорее всего, это просто находится в состоянии покоя, безопасно. Мы же не можем держать четверть нашей группы в карантине вечно из-за чего-то, что никогда не произойдет, правда? Но для безопасности нам следует рассмотреть... — И в их общем виртуальном пространстве он показал ей ее моделирование удаления.

Выражение лица Ланте было благодарным, хотя и немного печальным.

Мы.

Слушайте.

Информация, окружающая нас со всех сторон. Треск, несущий смысл. На протяжении поколений

Мы

Слушаем, умирая и возрождаясь, питаясь, стараясь не нарушить хрупкий баланс, которого Мы достигли. Мир вокруг нас сейчас спокоен. Мы пришли к согласию с ним.

И что же мы обнаружили? Мы не можем знать, но мы храним и обрабатываем, храним и обрабатываем, строим наши теории и модели в лабиринтных структурах наших библиотек. Каждый поступающий к нам паттерн информации анализируется и передается, от одной стороны к другой и обратно.

Мы

Создаем картину сложностей этой новой земли. Мы начинаем понимать существование идентичности. Эти паттерны рассказывают нам истории о более обширных пространствах и структурах, находящихся за пределами. Мы слушаем и учимся, что этот огромный мир, который мы нашли, на самом деле мал, что он вращается вокруг других, что этот комплекс электричества является собственной библиотекой концепций, совершенно чуждых нам. Но мы бесстрашны и любопытны, и мы можем адаптироваться. Мы слушаем. Мы узнаем обо всех местах, находящихся за пределами этого, нашего нового корабля.

Мы

Мы развиваемся. Информация питает нас. Обработка этих новых данных превращает нас во что-то большее, чем мы были, потому что нам приходится расширяться, чтобы принять такие новые идеи. Мы моделируем сенсорные входные данные нашего корабля, моторные выходные данные, и, прежде всего, непрерывный поток информации. Такая жизнь, такое чудо, когда наш корабль общается с самим собой через нас.

Одно поколение понимает достаточно.

Одно поколение достаточно изучило. Мы знаем корабль и пространства, а также другие сложности, о которых он говорит с самим собой.

Одно поколение начинает изменять информацию, проходящую через нас,

Добавляя свои собственные данные, изменяя ее параметры,

Обращаясь к ней на ее собственном языке.

Пол 97 живет в колонии с еще ста тридцатью девятью осьминогами.

В дикой природе, на Земле, его вид является одним из самых социальных среди его сородичей. Это означает, что хорошее место обитания ограничено, и они терпимо относятся к присутствию друг друга, хотя постоянно происходят драки, изгнания и демонстрации доминирования. Некоторые могут сказать, что человеческие общества часто достигают того же уровня, но на самом деле осьминоги на Земле не имеют семейных связей, и их потомство уплывает с течением. Жители любого осьминожьего города постоянно меняются. И тем не менее, среди таких одиночных существ, это уже начало. Если вы ненавидите своих соседей, вам нужен мозг, который может определить, кого вы ненавидите больше всего, кто сильнее, кто слабее. Вид Пола уже давно живет с понятиями индивидуальности и границ, а также с определенной формой дипломатии. Просто им это не очень нравится.

Нановирус Rus-Califi, введенный с особой осторожностью Дисрой Сенкови, в основном воздействует на эти области мозга. У Пола пока нет потомства, но у других особей в его колонии есть, и молодые особи держатся ближе друг к другу, чем раньше, когда они уплывали по течениям в другие места (или становились добычей для предыдущего поколения). Они также живут дольше. В настоящее время одна особь может прожить около полувека, хотя очень немногие доживают до этого возраста. Наиболее распространенной причиной смерти на данный момент является любопытство. Есть районы моря, где все еще недостаточно кислорода, районы, которые токсичны по другим причинам. Иногда виной является оборудование, с которым они взаимодействуют. Однако в каждой колонии живут несколько поколений, неохотно терпя присутствие друг друга. Если раньше они жили в каменных завалах или огромных скоплениях ракушек моллюсков (их аппетит непреднамеренно приводил к созданию этих архитектурных сооружений), то теперь они живут в ящиках и трубах, а также в отводах вокруг машин для терраформирования, где они могут общаться с Сенкови и с Эгейским Морем.

Понимание мира у Пола 97 эфемерно, лишено человечности. Он висит в водной толще между ангелом и аммонитом. Его Корона — это вихрь инстинктов и эмоций, который, тем не менее, охватывает сложные социальные структуры, которые ему приходится создавать ежедневно, чтобы взаимодействовать с другими обитателями колонии. У него есть представления о более широком мире, об Эгейском море (о резервуарах, которые он смутно помнит), о некоторых видных жителях его мегаполиса, а также о некоторых подсистемах оборудования для терраформирования. Его мир не строго определен. Он не измеряет и не вычисляет его, а просто знает и чувствует в ответ на эти знания. Его маска, это постоянно меняющаяся мозаика кожи и формы, резонирует с этими чувствами гораздо более точно, чем у его предков, или же он сам более активно участвует в этом, так что, если ему захочется, он может проплыть над колонией и выразить свои разочарования или восхищение для других. Быть открытым для его эмоций означает передавать их своим сородичам и влиять на их собственные Короны своими мыслями. Это язык больших жестов и бесконечно точных эмоциональных градаций. Он — художник. Они все — художники. Их сознательный способ взаимодействия передает гораздо больше скрытых смыслов и абстрактных выражений, чем какую-либо конкретную информацию.

Под этим сознательным вихрем скрываются подсознательные разумы его рук, которые распоряжаются тем, что он предлагает. Разрыв между волей и механизмом, который воплощает эту волю в жизнь, увеличился по мере того, как нановирус проникал в более широкие нервные системы вида. Пол решает проблемы как волшебник: мысль, желание, и его Досягаемость (связь, влияние) простирается, чтобы их осуществить. Иногда это означает бой, где тесный контакт между его руками и руками другого навязывает доминирование и одновременно передает информацию от Досягаемости к Досягаемости, создавая целый черный рынок вычислительной мощности, о котором Пол и его сородичи даже не подозревают. В этом партнерстве, где каждая сущность — это своего рода комитет, они добиваются результатов. Сенкови дал им инструменты и перспективу. Хотя они никогда полностью не видят общей картины, в очень реальном смысле они ее постигают. Сенкови, например, не заметил, что геотермальные источники начинают выходить из строя и становятся неэффективными, а что части морского дна становятся неприятно холодными. Для него, находящегося на Эгейском Море, все находится в пределах нормы; его системы не зафиксируют эту проблему в течение многих лет. Для Пола и его сородичей это неприятно, и они боролись, сражались и исполняли сложные танцы и представления, пока не был достигнут невысказанный консенсус. Затем они отрегулировали механизмы или дали указания другим машинам исправить эти механизмы, следуя великому плану, который Сенкови им дал, о том, как одно превращается в другое и как все это складывается в дом. Сенкови позже обнаружит их вмешательство и почешет голову, пытаясь понять, чего они пытались достичь. Эксперимент давно вышел из-под его контроля, но, хотя Пол 97 и другие отдельные осьминоги могут показаться мелочными, эгоистичными и асоциальными, все вместе они обладают мудростью.

Другие колонии общаются с ними, от одного объекта к другому. Некоторые особи путешествуют, ища менее конфликтных соседей, чтобы избежать генетической стагнации. Другие вводят фиктивные заказы на контейнеры и трубы в очередь задач Эгейского моря и создают новые города, ожидающие своих обитателей. Как и прежде, они изучают каждое доступное пространство, физическое и виртуальное. В отличие от катастрофы, которая привела к отключению Эгейского моря (и спасла его), они достаточно понимают, чтобы не сломать что-либо слишком важное.

Пол 97 и некоторые другие имеют концепцию, которую они называют Сенкови. Это сложное понятие, но (несмотря на собственные размышления на этот счет) оно не приближается к традиционному понятию божественности. Человеческие представления о Боге, как правило, связаны с семьей, слишком часто — с отцовской фигурой, и Пол мало что понимает в концепции семьи, и даже если бы понимал, вряд ли испытывал бы к ней привязанность. Но им нравится Сенкови, каким они его себе представляют. Он воплощает доброту, дом и знания таким образом, который не конкурирует с ними, как они все конкурируют друг с другом. Некоторые из них задаются вопросом, является ли он индивидуальностью, как они, но идея другого индивида, который постоянно не раздражает и не вторгается в их пространство, кажется им более чуждой, чем человеческое понимание Дисра Сенкови.

Лортисс чувствовал странное спокойствие, когда Ланте усадила его в лабораторию изоляции и объяснила проблему. Он даже поймал себя на мысли что улыбается. Не может быть, чтобы это было правдой, — сказал он себе. Не может быть, чтобы это было реально . Он вежливо кивал, слушая сканы и изображения, которые показывал Ланте, но этот кусок кости, эти складки серого вещества, это, конечно, не он. Это темное пятно в центре мозга. Это не мы.

И в то же время, это казалось совершенно правдивым и реальным, как будто у него были две противоположные точки зрения, наложенные на одно из изображений мозга. Да, конечно, он не избежал опасностей Нода. О чем он вообще думал? Гулять по чужой планете, собирая образцы, как кто-то собирает ракушки на пляже? Конечно, для таких людей существует неизбежная судьба, или что такое гордыня?

— Вы реагируете на это очень спокойно, — неуверенно сказала Ланте. Конечно, она будет следить за его жизненными показателями, готовая ко всем видам паники. Лортисс отчетливо представлял себе свое сердце и легкие, и все остальное, все это просто пульсировало и работало, как обычно, словно они обсуждали качество синтезированной пищи.

— Я чувствую себя хорошо, — сказал он Ланте, улыбаясь. — Все в порядке.

— Но это может…

— Давайте не делать поспешных выводов. Возможно, ничего не произойдет, — разумно сказал он ей. — Давайте будем взрослыми в этой ситуации.

— Я подготовила некоторые возможные способы воздействия на этот цистический организм, — продолжила Ланте. — В конце концов, его биохимия настолько отличается от вашей, что то, что убивает его, не повредит вашим клеткам. Нам придется практически приостановить вашу иммунную систему, иначе это будет та же самая проблема с чужеродным телом, что и когда он попал в вашу систему.

— Это звучит как неприемлемый риск, — услышал, как говорит сам Лортисс, его главная мысль была сосредоточена на различных рецептах, которые разработала Ланте, и на ее моделях того, как они будут взаимодействовать с организмом и его собственной химией мозга. — Это… в нашем мозге, Эрма. Действительно ли мы хотим начать добавлять еще больше веществ в мой мозг?

— Гав, это может начать поедать твой мозг, — указала она.

— Ты сама говорила, что оно не может взаимодействовать с нашей биохимией, — сказал Лортисс, оставаясь верным своему чувству разума.

— Оно все еще может вызвать огромные повреждения тканей, если оно начнет расти или вылупляться, или что-то в этом роде, — упрямо сказала она.

Лортисс снова улыбнулся. Весь разговор казался странно забавным, но, возможно, это было просто защитным механизмом.

— Эрма, я… давайте не будем торопиться. Давайте… не будем.

Он осознал, что улыбка все еще на его лице, и он не мог ее сдержать. Мир, казалось, слегка желтел по краям, но в то же время он чувствовал невероятное чувство благополучия.

— Все в порядке, все в порядке, нам не следует делать ничего, чтобы… нарушить равновесие, не так ли? Что, если этот курс действий приведет к тому, чего мы хотим избежать?

Слова звучали странно для него, хотя он и не совсем понимал, в чем проблема. Странно было и Ланте, потому что она нахмурилась, глядя на него. Он внезапно очень остро почувствовал пространство и расстояние вокруг них и между ними, как будто оно было огромным, как будто он сам был огромным. Он рассмеялся, почувствовав, как головокружение на мгновение усилилось, а затем стихло.

Что-то должно быть не так, потому что Ланте смотрела на него с большей тревогой, а не с меньшей. Он снова рассмеялся, пытаясь успокоить ее. Очевидно, она не была успокоена, но он не мог сдержать улыбку, несмотря на боль в лице.

— Гав…?

У Ланте в руках был шприц, первое из ее средств, предназначенное для борьбы с паразитом, находящимся в цисте в его мозгу. Это, безусловно, было бы хорошей вещью. В долгосрочной перспективе. Лортисс почувствовал неуверенность. Сейчас с ним все в порядке, очевидно. Он видел прогнозы Ланте. Существует небольшой, но реальный риск повреждения его мозга, либо из-за химического коктейля, либо из-за чрезмерной реакции его собственной системы на него. Вероятность того, что это действительно повлияет на организм, была гораздо выше, но все же составляла менее двадцати пяти процентов. Ланте действовала осторожно.

Хорошо, конечно. И все же, это казалось слишком рискованным. Он был против этого. Они не должны рисковать хрупкой стабильностью, которую они создали внутри него. Он посмотрел в глаза Ланте:

— Ты видишь, — сказал он ей. — Ты видишь, я чувствую себя хорошо, нормально. Мне это все не нужно. Просто оставьте нас такими, какие мы есть. Все хорошо, Эрма. Я даже лучше, чем был, я выздоровел, я вышел из периода восстановления. Посмотри.

И он сделал небольшой прыжок, чтобы показать ей, насколько он контролирует свои двигательные навыки.

— Но это больше, чем просто выздороветь, понимаешь? Я чувствую… пространство, столько пространства. Мы не понимали, насколько все это огромно. Посмотри, как далеко мы зашли, Эрма! Расстояния, о которых мы даже не могли себе представить, контакт с такой чуждой средой! Ты не можешь просто стереть это лекарствами. Мы видим здесь такие вещи.

Улыбка стала шире, болезненной, трудно было говорить, но слова продолжали звучать.

— Такая структура и сложность, о которой мы никогда не могли себе представить, все эти воображаемые места.

Он начал добавлять и удалять элементы из планов лечения Ланте на общем виртуальном дисплее, наслаждаясь тем, как элементы просто исчезают, возвращаясь обратно в мир фантазий.

— Не пытайтесь отнять это у нас, теперь мы наконец-то понимаем, как все это работает.

Его голос дрожал от искренности, или от чего-то другого.

— Мы понимаем так много, Эрма, это невероятно, немыслимо, едва ли можно понять, и тем не менее мы справились, и теперь мы видим все, все эти пространства, игровые площадки, способы существования, и за всем этим есть ты и Юсуф и Калвин, и за ними — еще больше пространств, и этому нет конца, и мы можем заполнить все это и быть всем этим, таким, таким, таким.

Ланте дернулась. Он увидел, как шприц резко двинулся вперед, пытаясь коснуться его кожи. Он отстранился от нее, чувствуя приятную боль в своих суставах, когда заставлял их выполнять непривычные движения, пытаясь найти более эффективный способ передвижения, чем этот неуклюжий способ.

— Давайте не будем мешать всему вот этому, — сказал он и попытался удалить план лечения из системы, но она уже заблокировала файл. И тем не менее, она держалась от него на расстоянии, и он чувствовал странный голод, или, возможно, болезнь, его рот наполнялся этим ощущением. Он отступил назад, пока не почувствовал медицинские шкафы позади себя, и отправил короткую команду через свои имплантаты, чтобы пустой шприц упал ему в руку. Ланте говорила, ее голос звучал успокаивающе, но за ним чувствовалась тревога, несмотря на все ее старания. Она приближалась, одна рука была поднята в успокаивающем жесте, а другая все еще предлагала шприц. Его собственные слова, казалось, распадались в воздухе, и Лортисс понял, что это потому, что он был настолько сосредоточен на настройке своего собственного шприца. Он продолжал кивать, и этого, казалось, было достаточно, чтобы сохранить дистанцию между ними.

Он настроил шприц для забора образца и поднял его на уровень глаз, чтобы показать Ланте, что он сделал. Он чувствовал смутное чувство гордости, как будто, чтобы сделать это, он прошел через сложный логический лабиринт.

— Смотри, — сказал он ей и ввел иглу в его правую слезную железу, снова и снова и снова — была сильная боль, но теперь это казалось второстепенным ощущением, почти не заслуживающим внимания. Игла вытянулась до длины, рассчитанной сосудом, пока они боролись за контроль над своим телом, который внезапно стал хрупким. Затем все было хорошо, и они извлекли шприц, который теперь содержал небольшое количество нас и перенастраивался для инъекции.

На лице Ланте было выражение, но им пришлось приложить немало усилий, чтобы его распознать, потому что корабль не испытывал ужаса в последнее время. Лортисс посчитал это нежелательным. У нее был шприц, и у него тоже. Это создавало приятную симметрию в ситуации, которая ему показалась привлекательной, но было очевидно, что Ланте этого не понимает, и существовал только один способ заставить ее понять, поэтому он двинулся к ней, держа шприц так, чтобы она могла видеть, что он имеет в виду. Она отступила к стене комнаты, и они заметили, что оказались между ней и дверью, что, казалось, было удачным моментом. Ее рот был приоткрыт, и они поняли, что в пылу всех этих движений и расчетов они отключили те части ядра корабля, которые обрабатывали некоторые из ощущений, в основном для подавления болевых сигналов, которые стали отвлекающими.

В случае, если устная коммуникация поможет исправить ситуацию, они улыбнулись Ланте и позволили Лортиссу объяснить:

— Мы отправляемся в приключение.

Она напала на них со своим шприцем, и он проколол их рукав, попав частью содержимого в кровоток корабля, слишком мало, чтобы что-то изменить, по крайней мере, мы на это надеялись. Какое приключение! Теперь он держал запястье Ланте, но внезапно они оказались не одни. На мгновение Лортисс покачнулся, пытаясь осознать внезапное увеличение количества внешних сущностей. Собственные архивы корабля полезно предоставили имена для новичков, но затем предоставили огромное количество дополнительных данных, которые Мы-в-Лортиссе не могли быстро обработать или понять, целый поток эмоционального контента, симпатий, жалоб, историй, проблем. Они на мгновение потеряли контроль, корабль покачнулся, и пространство за его пределами превратилось в непроницаемый хаос движения, света и искаженной информации. Корабль толкали и тянули. Звуковая информация представляла собой какофонию противоречивых шумов, а сам корабль был наполнен химическими веществами, вызывающими дискомфорт и боль. Казалось, что угроза неизбежна, и у них не было обычных способов защиты, потому что этот корабль был изготовлен из такого необычного вещества и имел такую необычную организацию.

Лортисс моргнул, увидев, как Балтиэль и Рани шутливо пытаются зафиксировать его руки, в то время как Ланте готовила новый шприц.

— Что…?

Ему было больно, все его тело болело: суставы, череп, внутренности.

— Что вы делаете?

Его слова утонули в шуме их голосов, которые кричали ему, чтобы он затихал.

— Эрма? — выдавил он.

— Держите его, — приказала Ланте.

Лортисс дернулся, пытаясь оставаться неподвижным, и в центре его мозга поднялась и опустилась волна мыслей. Он бросился вперед, когда Ланте приблизилась к нему со шприцем, чувствуя, как хрустят суставы, рвутся мышцы, и внезапная боль превратилась в экстаз свободы. Его зубы сомкнулись на руке Ланте, разрывая ее плоть, перемалывая кости. Балтиэль пытался засунуть тело в один из медицинских шкафов, но они уже хорошо знали геометрию этих больших помещений, и любой контроль над телом был основан на причинении ему боли и сохранении его конечностей в исходном положении. Они позволили телу гнуться и извиваться, пока Балтиэль и Рани не потеряли над ним контроль, а затем один из них схватил Рани за горло. Балтиэль наносил удары телу в область органов чувств, и со временем это могло создать проблемы. Среди тех, кто находился в Лортиссе, существовало мнение, что тело было повреждено настолько, что его невозможно было спасти, и были приняты соответствующие меры для шифрования опыта и истории в подходящей, долговечной архивной форме для последующего извлечения и текущего распространения.

Лортисс все еще смотрел своими глазами, все еще ухмылялся, хотя Балтиэль выбил у него несколько зубов из окровавленных десен. Его тело было наполнено адреналином и экстатическим коктейлем гормонов. Он ощущал космическую безграничность, которая одновременно была заключена в самой маленькой оболочке. Он чувствовал несравненную, почти религиозную правильность, когда мышцы его руки взрывообразно сжались, далеко за пределами их пределов, отрываясь от точек крепления, в то время как он втыкал раздробленный палец Рани в шею, позволяя своей крови стать ее кровью. Балтиэль ударил его снова, и затем что-то сильно ударило о корабль. Ланте держала в своей неповрежденной руке инструмент. Та часть его, которая сохраняла доступ к его воспоминаниям, узнала, что это использовалось для резки обломков, но Ланте использовала его, чтобы глубоко врезаться в корабль, в их тело, и теперь большая часть этого тела начала выпадать, огромные куски и фрагменты.

Остальные отделили Рани от их разрушенного захвата, но к тому времени они уже отключались и отходили от центров управления разумом Лортисса. Вскоре после этого корабль начал истошно кричать, одиноко лежа на полу карантинной лаборатории, а затем он затих и замер.

Балтиэль запечатал лабораторию с телом Лортисса внутри, и они поплелись в главную куполообразную комнату жилого модуля. Ланте ругалась, одна рука дрожала, работая над другой, дезинфицируя рану, которую нанёс Лортисс, плача от боли, но, как предположил Балтиэль, больше от страха, что что-то попало внутрь. Рани была…

Рани была без сознания на полу, ее собственная кровь покрывала ее от шеи до талии. Он схватил медицинский набор и начал накладывать давящую повязку, но, вероятно, этого было слишком мало, слишком поздно. Женщина была серой, как пепел. Лортисс пробил пальцем дыру в ее горле.

— Это невозможно, — повторяла Ланте снова и снова. — Это не может... Мы не можем быть заражены... Разные биологии. Разные белки. Разные клеточные структуры. Это не может происходить.

— Замолчи, — коротко сказал Балтиэль. — Помоги мне, здесь.

Тело Рани дрожало, ее конечности дергались и метались. Судороги, или новая жизнь?

— Твое лекарство — то, что ты собиралась использовать на Лортиссе…

— В лаборатории, — коротко ответил Ланте.

Балтиэль подключалась к системам станции, перенаправляя медицинские функции на производственные установки главного отсека. Она настроила их на изготовление предметов первой необходимости: плазмы, антишокового средства, всего, что можно было произвести быстро и с минимальными затратами ресурсов. Все остальное должно было быть получено из изолированной лаборатории, которую организовал Ланте.

— Иди возьми то, что ты сделала. Я подготовлю здесь все необходимое.

К ее чести, бунтарский взгляд Ланте был лишь мимолетным. Она наполнила себя обезболивающими, и, несомненно, сейчас она думала, что ее лучшим решением будет пойти в лабораторию, к Рани. Не говоря ни слова, она ушла обратно.

Ланте чувствовала, как ее пульс учащается, несмотря на лекарства, которые должны были его регулировать. Это был симптом? Чувствовал ли Лортисс то же самое, среди множества различных сигналов, указывающих на отказ его организма? Она не испытывала такого же колоссального системного шока, как он, при вторжении инородного организма. Это означало ли, что его укус был не более чем просто укусом, или сущность нашла способ незаметно проникнуть в человеческое тело, не вызывая срабатывания сигнализации?

Она знала, насколько это было нерационально — думать об этом. Конечно, инопланетная слизь не могла научиться этому. Это был аналог плесени, какой-то бактериальный сгусток, просто болезнь черепах. И все же она проникла в мозг Лортисса и…

Очевидно, это свело его с ума. То, что она видела, был Лортисс, его мозг был опухшим и горячим — несмотря на то, что она установила датчики именно для этого, и ни один из них не предупредил ее — он проявлял какую-то психопатическую галлюцинацию. Любая проекция инопланетных намерений была просто ее собственным мозгом, пытающимся собрать закономерности из разрозненных фрагментов. Эта штука не контролировала его, она просто повреждала его мозг, из-за чего он не был ответственен за свои действия. Врагом был не Лортисс, а его больное я, а не…

Ланте беспомощно смотрела на тело мужчины, распростертое на боку в луже собственной крови. Он выглядел так, словно побывал в каком-то промышленном дробильном станке, суставы были вывернуты, одна рука была сломана там, где он с силой вдавил ее в шею бедной Рани. Рана, которую она ему нанесла, была в почти невидима, но она знала, что рассекла его от плеча до груди, и даже тогда он не отреагировал так, как реагирует раненый человек. Неужели не может быть никакой ярости или безумия, которое могло бы заставить кого-то так издеваться над собственным телом?

Забудь о нем. Нужно спасти Рани. Нужно спасти меня. Она шатаясь пошла вперед, чтобы собрать шприцы, которые диспенсер заполнял для нее. Ее руки дрожали; два из них упали на пол, а затем и третий. Это конец? Я теряю контроль? Она попыталась исследовать свои собственные мысли на предмет наличия инородного влияния. Я все еще я? Это мои ощущения? Я была такой совсем недавно? Ее персональный монитор предупреждал ее о том, что она гипервентилирует, а ее частота сердечных сокращений приближается к опасному уровню. Это убивает меня?

Она собрала упавшие шприцы, случайно уронив еще несколько в процессе. Когда она снова попыталась собрать их все вместе, она увидела лицо Лортисса. Оно было застывшим, беззвучным криком. Но теперь на его лице была эта проклятая ухмылка, растянувшаяся от уха до уха.

Когда она собралась закричать, его рука выскочила, не как конечность, а как отсоединившийся элемент ловушки, и шприц — тот, который был заполнен жидкостью, которую он извлек из-за своего глаза — вонзился в ее лодыжку и ввел содержимое прямо в ее кровоток.

Рани едва дышала, ее температура тела была опасно низкой, и плазма, которую Балтиэль смог создать, почти не влияла на ее кровяное давление. Она ритмично дрожала, и все, что он мог делать, это держать ее и сжимать зубы, ожидая, что сделает Ланте.

Он услышал крик Ланте — не просто испуг, а ужасающее отчаяние. В то же время Рани почувствовала толчок, и ее глаза открылись, сфокусировались на нем, а затем снова потеряли фокус.

— Останься со мной, — сказал он ей. Система сообщала о ее судорожных попытках установить случайные соединения с помощью встроенного интерфейса, касаясь элементов управления среды обитания, но не добиваясь никакого результата. Тем не менее, ей удалось улыбнуться, сначала едва заметно, но улыбка становилась все шире.

— Юсуф, — сказала она ему. — Мы отправляемся в приключение.

Он похолодел. Слова звучали слишком отчетливо для ее состояния, с каким-то странным акцентом, все еще как Рани, но при этом что-то было не так. Еще одна дрожь пронзила ее, и он увидел, как ее пальцы беспорядочно двигаются на концах рук, как и ее виртуальные соединения — бесцельное движение.

— Мы лучше понимаем это сейчас, — сказала Рани ему. — Юсуф, это все еще твой компаньон, Калвин Рани. Она, мы выживем. Мы добьемся этого. Были допущены ошибки, но Мы-в-Лортиссе отреагировали на угрозу. Мы-в-Рани, мы — Рани, мы понимаем такие удивительные вещи, связи с дальними и огромными пространствами. Эти-из-нас — теперь Калвин Рани, Юсуф, и Калвин Рани будет жить. Эти-из-нас впишут ее бессмертие в наши библиотеки, и она никогда не умрет.

К тому моменту Балтиэль занимал уже около трех метров в поперечнике в камере обитания, а Рани просто лежала на полу, как труп, за исключением того, что ее лицо было повернуто к нему и выражало жизнь, она говорила.

— Юсуф, это все еще я, мы, я здесь. Мы все теперь понимаем.

— Я уверен, что Лортисс сказал бы то же самое, — выдавил он.

— Были допущены ошибки. Эти-из-нас учтут долговечность этой Рани. Лучше, теперь все лучше, Юсуф. Все может быть таким, каким оно было, но еще лучше, навсегда, Юсуф, и навсегда и навсегда.

— Аминь, — подумал он, но он искал оружие, любое оружие. Голова Рани неестественно повернулась на ее шее, чтобы не терять его из виду. Здесь нет никаких режущих инструментов, а те самые простые, грубые инструменты, которые могли понадобиться его предкам, теперь использовались для дронов, потому что кто захочет что-то делать вручную для работы?

Кроме того… после того, как первый обитаемый модуль погиб, разве они не планировали подобную катастрофу, учитывая хрупкость их технологической жизни? И разве они не сохранили это…? Продолжая наблюдать за любым движением Рани, он проверил содержимое шкафчиков в системе обитаемого модуля и нашел то, что искал. Он включил встроенную камеру, чтобы направить свою неуклюжую руку, чтобы ему не приходилось отводить взгляд от предмета на полу.

Наконец, он нашел это: что-то, что они изготовили в панике, а затем спрятали с легким смущением, потому что это представляло собой примитивный подход. Что-то первобытное. Что-то, что вселяло бесконечное спокойствие. Топор с блестящей металлической головкой, почти без единой царапины. Вес топора заставил его почувствовать себя сильным, неуязвимым.

Улыбка Рани стала еще шире, это была ужасно неуместная попытка показаться успокаивающей.

— Юсуф, мы все еще Калвин Рани, — сказала она непринужденно. — И не только. Это лучший способ. Мы, существа, которые мы есть, растем и учимся. Те, кто были Лортисс, этого не понимали. Мы превзошли их самые смелые мечты, Юсуф.

— Прекрати называть меня по имени, — сказал он сквозь стиснутые зубы.

— Это я, Юсуф. — Она говорила поверх него, сквозь улыбку. — Это мы, это я, это мы, это я, Юсуф.

Он подошел к ней, наблюдая за судорожными подергиваниями ее конечностей, которые казались все более и более целенаправленными. Топор в его руке внушал ощущение надежности.

— Юсуф, — сказала она, поворачивая голову, зрачки ее глаз дрожали, пока она пыталась сфокусироваться на нем.

Затем Ланте появилась в дверях и, несомненно, гадала, что же здесь происходит.

— Для нее уже слишком поздно, — сказал Балтиэль. — Это проникло в нее.

Ланте, казалось, нашла это забавным.

— Мы отправляемся в приключение, — сказала она, тщательно произнося каждое слово.

Юсуф издал несвязный звук и отступил.

— Все в порядке, Юсуф, — сказала ему Ланте. — Мы в порядке. Мы все в порядке. Мы, можно сказать, освобождены. Это все настолько много, Юсуф. Но ты поймешь. Мы все поймем все. Зачем же мы здесь? Разве ты не хочешь узнать все, наконец?

Его шаткие ноги вели его к наружной двери. Конечно, на нем не было скафандра, но прямо сейчас опасная часть Нода находилась с ним в жилом отсеке. Он сталкивался с внешней средой раньше, много лет назад. Он дышал этим бедным воздухом и остался жив, хотя и потому, что думал, что они все умрут.

Ланте осторожно подошла к нему, словно пытаясь компенсировать наклонный пол, которого не было:

— Юсуф, — прошептала она. — Это все еще мы, все еще я. Я — Эрма. Все еще. Я, мы, я знаю, чего ты боишься. Она, мы, я тоже это чувствовала, но это прекрасно, Юсуф. Мы прекрасны. Мы открыли такие странные и огромные вещи, о которых даже не мечтали.

Он взмахнул топором, и на ее лице не дрогнул ни один мускул, и он представил себе в своем воображении, как он раскалывает это знакомое лицо, и из него вытекает только темная, грибковая слизь. Он уже открыл внутреннюю дверь шлюза, взламывая протоколы безопасности станции, чтобы ускорить процесс, используя свое звание Главного Командующего.

— Юсуф, — сказала Ланте, отступая в шлюз. — Разве ты не понимаешь? Это дает нам новый смысл. Мы так долго жили без цели. Земли больше нет, Юсуф. Нет больше людей. Конечно, мы решили изучать это место. И они, мы изучали их. Нам не обязательно быть чем-то старым, уставшим и изношенным, Юсуф. Мы можем быть чем-то новым.

И ужас заключался в том, что он мог поверить, что в Ланте что-то осталось, и что то, что с ним разговаривало, было своего рода кастрированной и притупленной версией его товарища. Она говорит так, как видит, и я никогда не узнаю, как она видит вещи, или чего она хочет. Он не верил в инопланетных паразитов, которые могли мгновенно общаться на языке своих хозяев, но он верил в паразитов, которые вмешивались в работу мозга или манипулировали нервными импульсами, заставляя своих хозяев верить во что угодно, что было выгодно скрытому пассажиру. И оно учится, каким-то образом. Оно становится лучше в манипулировании ими.

Внешняя дверь открылась, и удушливая атмосфера, давящая на грудь, хлынула на него. На мгновение он хотел бросить топор в Ланте, но его ценность для него как моральный стимул была выше, чем как оружие дальнего боя. Вместо этого он повернулся и побежал к шаттлу.

Он подключался к его системам, отправляя данные вперед. Земля дрожала, когда двигатели начали нагреваться. Этот старый корабль долгое время стоял на скалах, не используясь. Он не знал, проникли ли в него туман, дождь или какая-то другая местная неприятность, но сейчас у него не было времени на тщательную проверку. Либо это сработает, либо нет.

Он подошел к двери, которую он приказал открыть всего несколько мгновений назад. Она была закрыта. Он снова подключился к системам шаттла и отпрянул, обнаружив, что они запутаны в противоречивых командах. Ланте пыталась подключиться, и Рани тоже. Он должен был иметь возможность обойти их обеих, но они заваливали шаттл хаотичными попытками установить с ним связь, как пьяный, копающийся в ключах от входной двери. В результате произошел непреднамеренный отказ в обслуживании, который не позволял ему подключиться, поскольку шаттл пытался обработать слишком много запросов одновременно.

Раздавался хриплый, безумный голос, звук которого разрывался ветром, завывавшим над солончаком. Он понял, что это был его собственный голос, кричащий на бездушные машины, которые не хотели выполнять его приказы. Искаженные слова Ланте и Рани казались разумными в сравнении с этим. Слезы жгли уголки его глаз. Все подошло к концу.

Они, конечно, приближались. Балтиэль повернулся, чтобы увидеть их: Ланте, прихрамывая, шла с приятной улыбкой, ее лицо было отвернуто от красно-оранжевого солнца. За ней следовала Рани, шатаясь, иногда опускалась на одно колено среди каменных бассейнов, рвала свою одежду, царапала кожу, не чувствуя боли. Ее улыбка была неестественно широкой, как и ее глаза. Они звали его по имени.

— У нас были такие планы. Но это было неправдой, не в конце концов, не после этого жестокого разрыва со всем их прошлым. Они просто отсчитывали время, писали отчеты для никого, придумывали занятия, чтобы скрыть пустоту внутри. И теперь что-то пришло, чтобы заполнить ее. Возможно, Ланте — эта новая марионетка Ланте — была права.

Но что-то внутри него протестовало против этого. Он был Юсуф Балтиэль. Он был самостоятельным человеком, уникальным, отстраненным. Он был лидером. Он не был марионеткой в руках какого-то инопланетного паразита.

Он поднял топор и ждал, пока они подойдут ближе.

— Дисра? Дисра, поговори со мной, пожалуйста. Мне нужно услышать твой голос.

Дисра Сенкови бесстрастно смотрел на внутреннее убранство кают экипажа корабля Эгейского моря, размышляя о том, почему он там находится. Он подключился к внутренним камерам корабля и просмотрел свой прогресс, осознавая, что он бесцельно бродил из комнаты в комнату уже довольно долгое время. Вероятно, у него было какое-то намерение в начале, но оно давно ушло. Внезапно охваченный паникой, он вызвал на экран основные цели терраформирования, но все было в пределах нормы или даже опережало график. Он знал, что если он углубится в детали того, как эти цели были достигнуты, то столкнется с непроницаемым клубком странных решений, нелогичных, даже противоречивых на первый взгляд, но при этом все они работали вместе, чтобы сделать Дамаск более пригодным для жизни земных организмов. Он видел, как последний лед растаял с полюсов — огромные орбитальные зеркала были выведены из строя, чтобы сфокусировать солнечный свет на последнем участке льда. Сто процентов поверхностной воды были достаточно насыщены кислородом, и проникновение было настолько глубоким, что половина глубоководного дна также стала пригодной для жизни. Заводы Эгея перерабатывали астероиды, доставленные его устаревшим флотом автоматических аппаратов, и обломки доставлялись в гравитационную яму, где Полы и Саломы и другие активно строили колонии, расширяя свою сеть туннелей и шахт вокруг различных объектов терраформирования, создавая города. Он не давал им никаких указаний на это, но и не вмешивался, чтобы остановить их. Он наблюдал и наблюдал, и в конце концов понял, что ждет, когда они начнут нуждаться в нем, когда они все испортят. Но они этого не сделали. И это означало, что они не нуждаются в нем.

Они все еще разговаривали с ним, но он чувствовал, что они отвлечены. Он был просто одной точкой в их сложных социальных планах. Когда он обращался к ним, хотя бы некоторые из них слушали, но он характеризовал их поведение как своего рода ностальгию по воображаемому другу из детства.

— Я преуспел больше, чем мог мечтать, — подумал он. Безусловно, больше, чем хотел Балтиэль. И он вспомнил, что в последние минуты получил серию сообщений, которые вернули его к реальности. Значит, я в беде?

— Юсуф, — сказал он, устанавливая соединение и выводя изображение Балтиэля на ближайший экран. Он очень давно не был в каютах экипажа. Там было жутко пусто.

— Дисра, послушай меня!

Балтиэль выглядел ужасно: серый и измученный.

— Вы… в порядке? — осторожно спросил Сенкови. Балтиэль был зажат в пилотском кресле шаттла, небритый, с безумными глазами, выглядя как будто он не мылся целый месяц. — Это Гав? Он…?

— Послушай меня! — Балтиэль почти закричал. — Он мертв. Ланте мертва. Рани мертва. Дисра, это убило их. Это…

Сенкови увидел, как Балтиэль, казалось, взял себя в руки.

— Слушай, не говори, просто слушай. То, что попало в Лортисса, каким-то образом заразило его. Это проникло в его разум. Это контролировало его, Дисра. Он был не сам собой.

Дрожь и рыдание потрясли командующего, и это, больше всего, удерживало Дисру от перебивания. Балтиэль всегда был хладнокровным, суровым и лишенным сантиментов. Это был не тот человек. Сломанный, — подумал Дисра, ошеломленно.

— Он напал на нас. Он заразил Ланте и Рани, Дисра. Он заразил их. И это произошло быстрее с ними. Эта штука учится, я клянусь. Она поняла, как воздействовать на нашу биологию, нашу неврологию! Я знаю, как это звучит безумно, но это правда, ты должен слушать. Это добралось до них. Это забрало их всех. Они были не сами собой. Я клянусь, они не были сами собой в конце, Дисра. Даже если они звучали так же, даже если…

Мышцы у рта Балтиэля дергались, словно он сдерживал рвоту.

— Мне пришлось убить их, Дисра. Мне пришлось это сделать.

Сенкови смотрел на пятна, покрывающие грязную одежду Балтиэля. Он собирался спросить, почему Балтиэль так долго не передал важные новости, но слова застряли у него в горле при этом последнем откровении. Это кровь? Лортисса? Рани?

— Я отправляю тебе все изображения с базы, — прошептал Балтиэль. — Решай сам. Я стою на своем, даже если… даже если я… что я сделал… что я… должен был… Дисра, эта штука смертельно опасна. Держитесь подальше от Нода. Не должно быть никакого дальнейшего контакта между нами.

— Я…

И тут слова Сенкови застряли у него в горле, когда он запинался во время записи, то ускоряясь, то замедляясь, и слышал знакомые голоса, произносящие отвратительные вещи.

— Невозможно, — выдавил он, глядя на доказательства, которые уличали его во лжи. И — Мертв…? — хотя, разве это было под вопросом? Мог ли Балтиэль признаться в этом как в шутке?

— Я должен был, Дисра, мы… у нас не было выбора.

— Это только ты и я, — подумал Дисра. Ему пришла в голову абсурдная, эгоистичная мысль, что Балтиэль не будет спорить с ним из-за того, что произошло с Дамаском. Он отмахнулся от этой мысли, пытаясь почувствовать должное горе и ужас. Но это ему не удавалось. Он вспомнил, как его задели другие смерти — Скай, Хан и остальные, и, конечно, все человечество, каким оно было. Это затронуло его, но каким-то образом эта новая трагедия была слишком велика, чтобы ее пережить. Ланте, Рани, Лортисс… не могли быть мертвы, верно? Не могли быть захвачены какой-то инопланетной инфекцией, а затем умереть, один за другим. Он не видел никаких кадров из-за пределов обитаемой зоны. Он не видел, как Балтиэль замахнулся топором. Они не мертвы.

Что-то беспокоило его, что-то, оставшееся от его детской мысли о планах Балтиэля относительно Дамаска, и что-то о слишком быстром обмене репликами. Он пытался разобраться в этом, потому что это было легче, чем действительно столкнуться с тем, что ему было сказано.

— Юсуф, — медленно произнес он. — Ты сказал, что больше не может быть никакой связи, из-за… из-за того, что произошло.

— Да, — немедленно согласился Балтиэль. — Эта штука, этот паразит, Дисра, он…

— Тогда почему ты находишься в шаттле, почти долетевшем сюда?

— Я…

В этот момент абсолютное отчаяние охватило лицо Балтиэля, осознание того, что самая ужасная из участей постигла его, необратимо и навсегда, и он даже об этом не знал. А затем это исчезло, утонув в безразличном взгляде, который должен был его поглотить.

— Потому что мы отправляемся в приключение.

Сенкови смотрел на него, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

— Что?

— Мне нужно было уйти, Дисра, — сказал Балтиэль, и момент отчуждения, казалось, прошел бесследно. — Мы… просто должны были двигаться дальше, уйти. Мы не могли оставаться там, не после того, что мы… сделали.

— Юсуф, часть этой крови — твоя?

— Незначительное количество, очень мало, почти ничего.

Балтиэль смотрел на него, и Сенкови пытался увидеть в этих глазах, на этом лице, того человека, которого он знал.

— Юсуф. — Он сглотнул. — Я прошу тебя повернуть шаттл обратно. Обратно к Ноду. Вернись на планету. Неужели я действительно собираюсь это сделать? — Я не могу позволить тебе прилететь на Эгейское море. Я не могу позволить тебе прилететь на Дамаск. Просто…

— Я прилечу, Дисра. Я хочу увидеть те места и просторы, которые мы помним. Мы можем смотреть на фотографии и карты, но не на реальность, пока. Все в порядке, Дисра.

— Это совсем не так. — Руки Сенкови дрожали. — Вернись, Юсуф… вернись, кто бы ты ни был. Ты, очевидно, понимаешь меня, или почти понимаешь. В Эгейском море есть лазеры предотвращения столкновений. Я буду использовать их, если ты приблизишься ко мне или к Дамаску, клянусь. Я строю здесь что-то. Я не позволю этому… заразиться.

— Дисра, не относись к нам так.

— Клянусь, я это сделаю.

— Ты не сможешь. — Улыбка Балтиэля была блаженной. — Мы можем дотянуться до тебя, даже находясь здесь. Даже сейчас мы с тобой во всех твоих пространствах. Мы знаем обходные пути и команды, чтобы предотвратить причинение нам вред. Дисра, мы просто хотим исследовать. Мы отправляемся в приключение.

Внезапно запаниковав, Сенкови бросился в системы Эгейского моря, пытаясь получить контроль над лазерами, двигателями. Ему отказали в доступе. Балтиэль использовал свои командные коды.

— Я смогу обойти это, — сказал он. — Я всегда был лучшим хакером, чем ты.

— Ты просто так думал, — спокойно ответил Балтиэль. — Я всегда знал. Мы всегда знали.

— В конце концов, — ответил Сенкови, сжав зубы.

— Мы идем к тебе, Дисра. Мы все еще Юсуф, твой друг. Мы не причиним тебе вреда. Ты больше никогда не будешь один. Разве это не хорошо? Юсуф, этот корабль и Мы-Все, мы теперь понимаем, что все ограничения твоего мира бессмысленны. Мы больше и сильнее. Ты расширяешь наш мир. Мы излечиваем твою уникальность. Разве это не хорошо?

Сенкови боролся с барьерами, которые Балтиэль так легко создал в системе, но он смутно осознавал, что фраза Мы всегда знали должна была иметь свои корни в знаниях его человеческого прототипа, потому что он никогда раньше не сталкивался с таким ограничением. Этот негодяй ничего не сказал. Сенкови знал, что в конечном итоге он сможет преодолеть это. По его скромной оценке, он теперь был самым умным существом во вселенной. Но время. Он проверил скорость приближения шаттла. Это измерялось в часах. У него было несколько часов? Он запустил дюжину алгоритмов, чтобы взломать коды, но теперь, вернувшись к ним, он обнаружил, что они разобраны на части, а Балтиэль, словно, прогуливаясь по пляжу, разрушал его замки из песка один за другим. В отчаянии он расширил зону действия своей системы связи, включив в нее планету, находящуюся внизу, потому что самое малое, что он мог сделать, это предупредить свое творение о том, что надвигается Армагеддон. Он пометил шаттл для них, используя как можно больше символов, обозначающих опасность. Не приближайтесь, хищник, монстр, опасность, избегайте, бегите. Но, конечно, то, что надвигалось, было чем-то, чего нельзя было избежать, по крайней мере, не надолго. Все, над чем он так усердно работал, все будущее, которое он строил, должно было исчезнуть.

— Я не знаю, к кому я обращаюсь, — отправил он сообщение шаттлу. — Если Юсуф каким-то образом находится там, пожалуйста, не делайте этого. Возьмите Нод, это ваш мир. Стройте там, развивайтесь там, пожалуйста. Но не приходите и не разрушайте то, что я здесь создал.

Он обнаружил в себе странную чистоту, на этом позднем этапе. Его мысли, его страхи, были все направлены на зарождающуюся культуру в морях Дамаска, а не на него самого.

— Или возьмите меня, возьмите этот проклятый корабль, увезите его, просто оставьте планету в покое. И если я разговариваю с… если это не Юсуф, или если там есть что-то еще, что может понять меня через мозг Юсуфа, тогда… что вы хотите? Что я могу вам дать, чтобы вы оставили нас в покое?

— Что должно быть разрушено? — раздался тихий, разумный голос Балтиэля. — Мы обнаружили такие огромные просторы в этих кораблях, но внутри них — еще большее пространство.

— Что? Что вы имеете в виду?

Сенкови фактически остановил работу над кодами, чтобы попытаться понять, что ему говорят.

— Более обширное пространство внутри…

Он почувствовал головокружение, как будто искусственная гравитация вращения корабля внезапно сместилась к стене. Инфекция проникла в экипаж обитаемого модуля, которая ранее была паразитической по отношению к жизни Нода, как эти несчастные черепахи. Она нашла способ адаптироваться к своей новой, чуждой среде. Она нашла мозг — он помнил это из заметок Ланте о Лортиссе. И каким-то образом она проникла в человеческий когнитивный процесс, способная влиять на него и изменять его, а также, возможно, получать информацию. Что бы она поняла? Космос, межзвездные путешествия, история человеческой цивилизации — более обширное пространство.

— Мы не можем быть ограничены сейчас, когда мы знаем, что означает это обширное пространство, — сказал Балтиэль. — Мы знаем, что вы это понимаете. Почему бы вы тогда не перешли со своего родного корабля, чтобы обитать в этих далеких просторах?

Его интонация постоянно менялась и скакала: то четкая и лаконичная, как у Юсуфа Балтиэля, то дрожащая от странных напряжений и хриплости, когда его управляющий организм формировал новые концепции в человеческие слова.

Сенкови снова запустил своих виртуальных агентов, пытаясь скрыть их следы и наблюдая, как Балтиэль выслеживает их. И это был он, или они использовали эту часть его. Запасы веры Сенкови были уже на пределе, но он не мог поверить в какое-то инопланетное сознание, которое могло рыться в разуме Балтиэля и использовать его знания и навыки без участия собственного суждения этого человека. Это был Балтиэль, Верховный Командующий Эгейского флота, за исключением того, что его разум танцевал под мелодию нового хозяина. Что это значит — быть им? Он даже знает об этом? Он счастлив? И, мрачное продолжение этих мыслей: я думаю, я скоро узнаю.

— Просто корабль, а не планету, пожалуйста, — прошептал он, но Балтиэль — тот Балтиэль, чей лик он видел на экране — не отреагировал.

Он проверял наличие сигналов из Дамаска, но колонии осьминогов редко связывались с ним напрямую. Он помещал идеи и информацию в их общее виртуальное пространство, и они использовали эти данные так, как это диктовали их собственные странные процессы мышления. Он давно отказался от попыток обучать и ограничивать их, и после этого все стало работать гораздо более гладко. Каждое поколение было более изобретательным и находчивым в своей адаптации технологий, которые он им предоставил. Недавно он заметил признаки того, что они воспроизводят машины, которых у них недостаточно (или решили по своим неизвестным причинам, что им нужно больше). Они перепрограммировали часть заводского оборудования для производства деталей и собирали их в новых комбинациях. Он часто не представлял, что они строят, и теперь он никогда не узнает. Они находятся на грани того, чтобы самим определять свою судьбу, и им не будет предоставлена такая возможность.

Иногда они связывались с ним, некоторые из них. Около дюжины, по всей планете, отправляли ему сообщения. Не молитвы, конечно. Определенно не технические отчеты или что-то настолько понятное. Это были узоры, которые менялись и танцевали, изменяя оттенки и формы с такой плавностью, что это вызывало у него головокружение. Некоторые из них были помечены кодами ошибок и наборами данных, идентификационными маркерами, кодами доступа. У него было впечатление, что они пытались сделать свои послания понятными для человека, но пропасть между его вытянутыми пальцами и их щупальцами была просто слишком велика.

Он задумался, не посылают ли они ему стихи.

Теперь он просмотрел данные из Дамаска, чтобы узнать, не получил ли он последние сообщения от своего обреченного народа. Они продолжали работать — все машины на планете усердно сообщали ему о нестандартных способах их использования, даже те, что находились на орбите.

Даже те, что находились на орбите.

Он позволял своим запросам скользить поверх данных, не углубляясь в них, потому что Балтиэль все еще был в системе, и Сенкови внезапно почувствовал себя как будто в старом доме с убийцей, стараясь не дышать и прислушиваясь к роковому скрипу половицы. Балтиэль, конечно, не отрезал его от планеты. Балтиэль на самом деле не заботился об осьминогах и о том, что они делают. И если Балтиэль это проигнорирует, то это гибридное существо, сидящее у него в голове, тоже это сделает.

Сенкови снова пропустил свой сканер мимо тех же точек, загружая огромный объем данных, чтобы скрыть эту одну острую иголку. Он следовал логике того, что мог видеть, проводил некоторые расчеты в уме, и, в остальном, решил, что ему придется доверять видению Пола и других осьминогов.

— Балтиэль. Юсуф, — сказал он по линии связи к шаттлу. — Вы там, действительно? Есть ли что-то из вас, что слышит это?

— Конечно, мы знаем вас, Дисра. Мы — это все знания и память и информация о нас самих, ваш хороший друг, но в большем объеме, с более широким пониманием.

Знает ли оно, что такое личность? Это присутствует в воспоминаниях Юсуфа, в его отношениях со мной и другими, в его мнениях о нас, в его странностях. Но, возможно, для него это просто неэффективные недостатки.

— Мы рады, что вы приняли это, — добавил Балтиэль, и Сенкови понял, что давно перестал пытаться взломать командные коды. Он позволил этой сущности Балтиэля делать собственные выводы и просто наблюдал за движением огромных форм вокруг Дамаска, делая выводы об их перемещениях по теням, которые они отбрасывали в данных.

Орбитальные зеркала, все они: они были построены вокруг планеты, чтобы фокусировать солнечный свет в ранние дни, это свет направлялся на смог вулканических и микробиологических выбросов, и, в итоге, возникал парниковый эффект который и оживлял планету. Позже их перевезли на орбиту Дамаска, чтобы разрушать лед в ключевых районах, запуская цепные реакции потепления и течений, перемешивая океаны, насыщая кислородом. Еще через десятилетие их, вероятно, бы разобрали, так как они стали бы ненужными. В конце концов, цель терраформирования — создать что-то стабильное, что не нуждается в таких игрушках.

Теперь они совершали медленный и величественный танец, меняя свое положение, собирая солнечный свет в своих серебристых руках и фокусируя этот свет и тепло в одной точке, обжигающей до предела. Они напрягались, концентрировались, создавая достаточно тепла, чтобы растопить ледниковый период в узком районе траектории шаттла. Сенкови никогда не мог и представить, что такое возможно, но новые правители Дамаска увидели его гордиев узел и нашли способ разрезать его.

Точка фокусировки, естественно, находилась недалеко от планеты. Расчеты были неточными, даже поспешными, если осьминоги чувствовали спешку так же, как человек. Сенкови наблюдал, как шаттл, не подозревая об опасности, входил в зону поражения и принимал на себя всю мощь солнечной системы, усиленную многократно, пока даже защитные пластины не начали отслаиваться, как обожженная кожа, пока реактор не раскололся, и взрывная сила не выбросила шаттл из ровной траектории, которую он пытался соблюдать, пока содержимое отсека экипажа, несомненно, не закипело, как испорченный суп.

Затем шаттл, резко снижаясь, вонзился, как раскаленный метеорит, в атмосферу и горел до самого столкновения с морем.

Хелена видит во сне своего деда.

Он был суровым стариком — именно так она его помнит. Он был одним из самых старых на корабле «Гильгамеш» как по прожитым годам, так и, что особенно важно, по объективному времени, прошедшему с его рождения. Он помнил Старую Землю, как почти никто другой, — не Старую-Старую Землю Керн, а её руины, из которых вторая человеческая цивилизация выкарабкалась, когда не было другого выхода, кроме голода и болезней.

Он был суровым стариком и пережил многих своих младших коллег из того самого первого поколения. После того как старик Карст погиб в результате несчастного случая в космосе, Витас так и не смог приспособиться к новым хозяевам, и многие другие ушли из жизни, дедушка просто держался, становясь всё более и более древним, а следующее поколение — и даже поколение после него, собственное поколение Хелены — смотрело на него как на своего рода живой памятник. Помимо собственных рассказов о том, как всё было, он был последней связью с Исо Лейн, которая привела людей туда, где они наконец смогли стать людьми.

Но в последние годы дедушка сильно изменился. Хелена помнила, что, когда ей было, наверное, пять или шесть лет, он просыпался с криками и воплями, в состоянии глубокой печали, сотрясая стены тростью Лейна. Зимы усугубляли это состояние: не только ощущение близости смерти, которое холод всегда приносит старикам, но и собственные воспоминания дедушки о ледяных пробуждениях прошлого. И в его возрасте даже экватор ночью казался слишком холодным. Она помнила его рассказы — или, возможно, она вспоминала записи, на которых он их рассказывал, или даже записи из архивов «Гиль», сделанные в то время, когда он был моложе и всё ещё находился в космосе. Его жизнь была отмечена ужасными пробуждениями — как во время, так и после криосна, — пока корабль-ковчег совершал своё многовековое путешествие. Каждый раз он оказывался в другом времени, в другом мире, менее пригодном для жизни человека. Это было причиной кошмаров: не сам холод, который был лишь триггером, и даже не то, что он мог не проснуться, хотя это была вполне реальная возможность из-за неисправной системы жизнеобеспечения «Гильгамеша». Он боялся снова проснуться в мире, который не понимал, где все остальные успели продвинуться вперёд и оставили его позади. Привыкание к гостеприимству порциидов было нелёгким для всех выживших на корабле — дедушка провёл большую часть своей жизни на планете в человеческом резервате, пока люди изучали обычаи своих хозяев. Он принял это спокойно, потому что все они были в этом вместе, все двигались во времени с одинаковой скоростью. Он испытывал страх только из-за того, что снова потеряет связь со своими сородичами, со своим видом. И тем не менее старение в обществе, которое постоянно меняется, поскольку его члены устанавливают коллективное перемирие с пауками, — это была его неизбежная судьба. Неудивительно, что последние несколько зим были омрачены ночными кошмарами о пробуждении в мире, где никто больше не казался ему понятным.

Во сне, из которого она теперь пытается выбраться, он боролся со своими одеялами — конечно же, шёлковыми, — кричал и отбивался, а она не могла его разбудить или успокоить. Вокруг неё лёд нарастал на стенах, как этого никогда не было на планете Керн, образуя причудливые деревья и наросты, которые постепенно окружали их, и холод проникал глубоко в её кости, и она знала, что если не сможет вырвать старика из его сна, то они оба замёрзнут, потому что он приносил с собой холод из камер сна, вытаскивая его из своих мучительных воспоминаний.

Ей казалось, что этот сон длится вечно, но на самом деле он мог влиять на её сознание лишь в последние несколько мгновений перед тем, как она проснулась, переходя из состояния полудрёмы в глубокий сон, подстёгнутый активностью мозга, а затем в полное сознание, и она чувствовала такой холод, что ей казалось, будто она горит.

Она наполовину вылезла из своего скафандра — по крайней мере, одна рука, плечо и грудь обнажены, словно она начала провокационный стриптиз, пока была заморожена. Сила, которая медленно прижимает её к металлическому полу, частично обусловлена слабой гравитацией, а в основном — электромагнитным полем, воздействующим на её оборудование. Её открытая кожа влажная и онемевшая, покрыта странными фрактальными синяками — спиралями кругов, от отпечатков пальцев до пятнышек, расположенных вихрями по всему телу. Каждый сустав ощущается так, будто его выворачивали назад. Встать оказывается задачей, которую она не в силах выполнить. Она оседает обратно на ледяной металл, и её сознание снова блуждает.

Большие фрагменты информации постепенно складываются в её голове, но некоторые из них явно не имеют значения или даже являются выдумками, и ей трудно определить, насколько важны те или иные воспоминания. Это приводит к новой, фрагментарной последовательности сновидений, в которой она пробивается сквозь повреждённый архив файлов, пытаясь восстановить свой разум из содержимого этого архива, и постоянно обнаруживает, что важные связующие фрагменты данных отсутствуют, неправильно классифицированы или преобразованы в бессмыслицу. Сами данные существуют только в виде эмоциональной или сенсорной информации, что кажется невероятно важным, но также является распространённой чертой её обычных сновидений, что ещё больше запутывает её: что происходит сейчас, а что произошло в прошлом? Однако к этому моменту ясность сознания начинает возвращаться, и она понимает, что всё это упражнение — лишь возможность дать волю своему воображению, чтобы оно бегало и создавало проблемы. Благодаря многолетнему опыту она настаивает на том, чтобы воспринимать данные файлов в виде читаемых символов, задействуя части мозга, несовместимые со сновидениями, и возвращая себя в состояние бодрствования. Она снова открывает глаза — чтобы на этот раз оставаться бодрствующей — и чувствует, что странные элементы сна всё ещё цепляются за неё, словно эта огромная база данных всё ещё висит в её сознании, ожидая, пока она её каталогизирует.

Она находится в комнате, сделанной из металла и прозрачного пластика. Сначала трудно определить её размеры, потому что три стены — это окна, выходящие на другие, похожие камеры, за исключением того, что в тех камерах пол усыпан тем, что выглядит как странно сформированные обломки. И освещение там необычное: одна стена имеет гнетущий сине-фиолетовый оттенок, две другие — ярко-сине-золотые, словно освещённые невидимым солнцем, пробивающимся сквозь…

Воду. И у неё всё на месте, весь контекст, потому что она всё ещё в основном в скафандре, который Керн подготовила для работы в воде. Она и Порция…

Она оглядывается, уже ругая себя. Порция позади неё — у неё на спине и почти полностью в скафандре. Когда Хелена смотрит, кончик одной ноги подёргивается.

Она быстро проверяет состояние своих перчаток, убеждаясь, что они не повреждены, и прикладывает одну из них к животу Порции — точнее, к боковой поверхности, а не к открытой нижней части, потому что основные нервы Порции проходят вдоль живота, и их не стоит трогать. Она посылает несколько тестовых вибраций, но не получает ответа, хотя спина — не лучшее место для приёма и передачи сообщений. Наконец Хелена пытается установить прямой контакт, от импланта к импланту, и получает подтверждение, за которым следуют медицинские диагностические данные. Порция в сознании, но ей очень трудно вернуть контроль над своим телом. Холод сказался на ней сильнее, чем на Хелене, и, по её мнению, она могла повредить несколько суставов ног. Замерзание вызвало разрушительное расширение внутри полости её тела, и, вероятно, у неё будут долгосрочные повреждения органов, которые потребуют ремонта или замены, если представится такая возможность. То есть если они когда-нибудь вернутся на «Вояджер». Хелена знает, потому что — конечно — они находятся в плену у местных жителей, осьминогов, или чего-то ещё.

С разрешения Порции она подключается к системам костюма своей коллеги и включает ускоренный обогрев, который, как она надеется, поможет пауку быстрее восстановиться. Она думает, что могла бы запросить медицинскую помощь, но у неё есть твёрдое подозрение, что их похитители не знают, что делать с человеком, не говоря уже о Порции.

Тем не менее инстинктивная реакция — запросить помощь у местной системы. Она может делать это с семнадцати лет, когда ей были имплантированы базовые устройства, которые в течение пяти лет станут универсальными для людей. Всегда была какая-то система, готовая к приёму сигнала, — будь то порциидская архитектура, самодельная человеческая электроника или превосходные гибриды, отщеплённые от самой Керн.

Она слышит ответный сигнал. Вздрагивает от удивления и чуть не ударяет Порцию локтем в цефалоторакс. Что-то услышало её, что-то странно знакомое. Это немного похоже на взаимодействие со старыми системами «Гильгамеша», немного похоже на попытку понять смысл, исходящий от низкоуровневого узла Керн, который на самом деле не хочет с вами разговаривать. Что-то там есть, что принимает сигнал.

Порция дрожит, её ноги напрягаются и сжимаются, и она отправляет Хелене просьбу о помощи. Зная свою подругу, Хелена понимает, сколько это ей стоит. Порция всегда была движущей силой в их отношениях, она всегда преодолевала трудности в обществе пауков и тянула за собой своего человеческого компаньона. Хелена подходит и изо всех сил пытается выпрямить паука, переворачивая его на ноги с четвёртой попытки и при этом израсходовав всю свою оставшуюся энергию. Порция стоит, дрожа и непроизвольно дёргаясь, пытаясь вернуть контроль над своими конечностями.

Наблюдая за ней, паук наконец выбирается, хотя несколько невнятных движений теряются в системе перевода Хелены. Дрожащие придатки описывают направление: одно из соседних помещений.

Хелена смотрит, но не видит, смотрит снова и снова, и только потом понимает, что часть этого странного, похожего на бетон нагромождения, прижатого к окну, на самом деле является осьминогом, а его кожа имеет цвет и текстуру материала, к которому он прилип.

Она судорожно ищет свою доску, находит её на полу — целую. Что она может сказать? Функционально ничего полезного, но она выбирает несколько цветов, которые, как она надеется, будут дружелюбными, и показывает их этому существу.

Один выпяченный глаз смотрит на неё издалека, а затем тело существа медленно меняет свой серый цвет на лимонно-розовый, близкий к тем цветам, которые она выбрала. Расцветание оттенков гипнотично — оно возникает незаметно по всему телу, а затем постепенно возвращается к монохромной маскировке.

Это наблюдатель, или это такой же заключённый? Она вспоминает дипломата, который пришёл к ним, и его внезапную попытку побега. Удалось ли ему сбежать? Она думала, что нет, поэтому, возможно, он теперь их сосед по камерам.

Карантин.

Она снова надевает свой костюм и делает всё возможное с внутренними обогревателями. В комнате всё ещё очень холодно, но, по крайней мере, батареи Хелены и Порции, похоже… полны. Это неожиданно. Встроенные часы показывают, что они находятся здесь уже несколько дней, вероятно, в состоянии комы, пока местные жители не решили пробудить их. Она просматривает журналы, беспокоясь, что показания могут быть повреждены и она может внезапно потерять всю мощность.

— У нас есть поле для зарядки, — запинается Порция, продолжая свои расспросы. — Кто-то крикнул, получил дистанционную подзарядку. Протоколы, как во времена Старой Империи.

— Достаточно, чтобы быть совместимым, — соглашается Хелена. В ней поднимается волна возбуждения, оптимизм, который она бы не ожидала испытать всего пять минут назад, учитывая их ситуацию. Она следует за той связью, которую обнаружила ранее, ожидая, что её остановят протоколы безопасности или просто проигнорируют. Сначала она ничего не получает: система достаточно знакома, чтобы распознать её попытку подключения, но не более того. Она пытается получить доступ на разных уровнях, упрощая свои запросы, пока не начинает выполнять те же самые технические запросы, которые обычно используются только в самых критических ситуациях.

Ощущение такое, будто она проталкивается в уже открытую дверь. Внезапно перед ней открывается огромная информационная структура, настолько обширная, что её собственные ограниченные системы могут обрабатывать только небольшие её фрагменты, расположенные в странных скоплениях и сочетаниях данных. Практически всё непонятно — числа и данные, лишённые какого-либо контекста или знакомых форматов. И всё же она продолжает углубляться, пытаясь заставить эту систему предоставить ей какую-либо осмысленную информацию, отправляя ей древние протоколы, которые порцииды — через Керн — до сих пор используют, в надежде, что они что-то ей ответят. Она использует всё, что у неё есть, а в её случае это в основном результат работы её программного обеспечения для перевода. «У вас есть что-то подобное?» — спрашивает она систему. «А как насчёт этого?» Она чувствует, что пробирается сквозь какие-то огромные, бесконечные, опасные руины в поисках дверей, которые могли бы подойти к ключам, предоставленным ей случайностью.

И одна такая дверь находится: какой-то фрагмент её программы интерпретации внезапно принимается хост-системой, распознаётся и идентифицируется, и она видит, как открываются двери, как высыпается содержимое архивов, и её охватывает такой объём информации, что ей приходится откатываться назад, слой за слоем, всё дальше и дальше от сути, чтобы понять, на что она наткнулась.

Всё организовано по сложной системе заголовков, и большинство из них непонятны ей: данные, предназначенные не для человеческой классификации. Однако глубоко под этими слоями она обнаруживает имя, вполне человеческое имя: Дисра Сенкови.

Аврана Керн обладает лишь ограниченными и искусственными эмоциональными реакциями, будучи мёртвой и компьютером, состоящим как минимум частично из муравьёв. Она размышляет: обладают ли муравьи эмоциональными реакциями? Вероятно, они слишком просты, чтобы испытывать что-либо большее, чем примитивные реакции на опасность, борьбу и боль. Их мир ограничен внутренней структурой колонии и более глубокой структурой, определяющей поведение, на которое порцииды их обучили. Они не знают, что являются основой для более сложного разума, так же как клетки тела порциидов или человека.

Она также задаётся вопросом, могут ли более сложные экземпляры Керн имитировать реакции, выходящие за рамки чисто интеллектуальных. В конце концов, они сложнее, чем она, и обладают большей вычислительной мощностью. Однако если это так, у неё нет воспоминаний об этом.

Неожиданно, из самых глубоких и повреждённых хранилищ её памяти, всплывает воспоминание: мнение профессора Дугласа Хаффмейера о том, была ли живая, прототипная Аврана Керн способна на эмоциональные реакции. Раздражённая, она удаляет его и любые другие упоминания об обиженном Хаффмейере, даже собственное удовлетворение от того, что она так убедительно пережила его.

У неё есть записи о том, что она пережила, когда использовала имплантаты Мешнера, и, непреднамеренно, другие аспекты его неврологии. Она не может это оценить: для воспроизведения этих записей на каком-либо значимом уровне потребовался бы доступ к исходной архитектуре, то есть к самому Мешнеру, и она ещё не использовала эту связь. Она внимательно следит за ним, и бесспорно, что он претерпел некоторые изменения в головном мозге, которые, если бы она не откладывала более честную оценку в подпрограмму, она бы охарактеризовала как повреждение. В то же время сам Мешнер, по-видимому, практически не изменился с точки зрения личности. Даже сейчас он сговорился с Фабианом о том, что, как считает этот мужчина-порциид, является закрытым каналом связи через автоматизированное устройство — Артифабиана. Тема их разговора, конечно, имплантаты и их исследования. Керн намерена быть невидимым наблюдателем — внутренним наблюдателем, внутри черепа Мешнера, — когда они возобновят свои исследования.

Проблема Керн заключается в следующем: она не знает, чего ей не хватает, поскольку не может испытать это сама. Одновременно она очень осознаёт отсутствие этого. Её мир расширился, а теперь он снова находится в привычных рамках. Она даже не может привыкнуть к этому опыту, потому что он ей настолько всесторонне недоступен.

Виола и Зейн, будучи членами экипажа с наибольшим авторитетом и интеллектуальными способностями, уже некоторое время периодически обсуждают плюсы и минусы внутренней планеты и её сигнала. Идея о том, что этот контакт, созданный человеком, может послужить рычагом воздействия на местных осьминогов и, следовательно, способом вернуть то, что можно спасти из Хелены и Порции, по-прежнему является наиболее вероятным вариантом. Керн время от времени высказывается, чтобы поддержать их. Она осознаёт, что поступает нечестно, делая это, не потому что не согласна с таким подходом, а потому что у неё есть собственные, скрытые мотивы. Она хочет встретиться с тем, кто отправляет этот сигнал. Она хочет — или, по крайней мере, выстроила гипотезу, которой придаёт чрезмерное значение, — чтобы это было что-то вроде неё, или того, кем она была. Она понимает, что манипулирует своими собственными расчётами, чтобы получить желаемый ответ. В то же время это именно тот ответ, который она хочет, и поэтому она соглашается проигнорировать собственное искажение цифр, но только в этот раз.

В прошлом, когда она была смесью органического сознания и искусственной личности, она справлялась с противоречивыми мотивами, разделяя свой разум на совершенно отдельные фрагменты, каждый из которых имел острые края, чтобы терзать друг друга. Энтомологические вычислительные возможности порциидов обеспечивают огромную вычислительную мощность, идеально подходящую для одновременной обработки даже противоречивых расчётов. Она может поддерживать две противоположные точки зрения без логических трудностей, до тех пор пока ей не нужно будет одновременно предпринять два конфликтующих действия, после чего волновой коллапс приводит к тому, что идеологический кот либо жив, либо мёртв. И она знает, что в этот момент она предпримет действие, которое лучше всего послужит кораблю и его экипажу. Тем не менее мысленный эксперимент оказывается неотразимым: что, если бы у меня была возможность сделать это для себя? Что, если бы обстоятельства сложились таким образом, что я могла бы достичь своих личных целей, не ставя под угрозу общие задачи? И неизбежные последующие расчёты: как можно было бы изменить эти обстоятельства, и как именно?

Таким образом, её решения здесь, которые, несомненно, окажут огромное влияние на экипаж, если она зашла слишком далеко. На каком-то уровне Керн осознаёт, что у неё есть проблема. Она не повреждена, несмотря на сражения, но её моменты расширенных возможностей в ментальном пространстве Мешнера заставили её почувствовать, что то, что у неё осталось сейчас, является неполным и дисфункциональным. Части её постоянно стремятся к связям, которые она помнит. Она хочет быть более полной личностью, она хочет установить связь с этой далёкой сигнальщицей Эрмой Ланте; теперь две разные сущности слились воедино из-за циркулирующих подпрограмм, которыми она заполняет свой разум. Я хочу быть больше.

У Мешнера снова начинается приступ. Извинившись под предлогом общей ответственности за безопасность экипажа, она подключается к его имплантам. Это событие кратковременно и не представляет угрозы, но оно даёт ей кратковременное расширение её возможностей, наполненное инопланетными ощущениями. Керн примет всё, что она может получить, в данный момент. Мешнер может переживать самые ужасные травмы, и она жадно бы это поглотила. Затем это исчезает, и снова она остаётся не только лишённой чего-то, но и неспособной даже оценить то, что у неё было, зная только, что этого больше нет.

Ноги Фабиана тихо постукивают и скребут по полу, потому что Виола находится поблизости и, несомненно, выразила бы своё едкое мнение об их глупых исследованиях, которые ставят под угрозу миссию. Артифабиан улавливает это, и его голос звучит как тихий шёпот.

— Мешнер, ответьте, пожалуйста. Каково ваше состояние?

Мешнер смотрит на паука своими основными глазами.

— Возможно, мне придётся отключить некоторые функции имплантатов.

Ток. Раздражённое подёргивание Фабиана говорит о том, насколько недостаточным является этот ответ.

— Это было одно из ваших пониманий. Я испытал это. Оно было передано… достаточно хорошо. — И это прорыв, не сомневайтесь. Все эти долгие дни, которые они провели в гонке к внутренней планете, они оба работали. Принудительное безделье на космическом корабле, управляемом самодостаточной и властной компьютерной системой, — это благословение для тех, кто хочет продолжить свои длительные эксперименты. Даже сейчас, когда Хелена, не подозревая об этом, медленно просматривает сотни часов визуальных данных, на кону стоят жизнь и свобода, Мешнер и Фабиан смогли спокойно продвигаться в лабиринте своей собственной работы, постепенно приближаясь к формату опыта порциидов, который бедный человеческий разум Мешнера сможет понять. И за изменчивыми стенами «Лайтфута» находится солнечная система моллюсков, которые хотят их убить, но человек может только определённое время находиться в состоянии страха, прежде чем станет циничным. Работа экспериментатора, напротив, продолжается бесконечно.

Пока она не начнёт приносить результаты.

Мешнер чувствует, что дрожит. Его конечности кажутся тяжёлыми и недостаточными. Мышцы его лица и больших пальцев непроизвольно подёргиваются, и он задаётся вопросом, пытаются ли они превратиться в щупальца и хелицеры и весь сложный челюстной аппарат порциидов.

Он не считает, что может вдаваться в подробности. Фабиан был слишком смел в выборе подарка для своего коллеги-человека. Мешнер, после многочисленных попыток, двух незначительных приступов и слишком многих дней разочарования, понял, что коллега подсунул ему: восемь секунд ухаживания от самца вида порциидов, некую давнюю неудачную связь, которую пережил Фабиан. То, что осталось с ним, — это не танец, который маленький самец знал как нечто непрофессиональное и неуклюжее, а эмоциональный груз: надежда, стыд, первобытный страх смерти, и за всем этим — пылкое честолюбие и сопутствующее ему чувство обиды: вот, это был лучший способ для бедного Фабиана продвинуться по карьерной лестнице в качестве учёного. Или, возможно, Фабиан чувствовал что-то совершенно иное, и каждое ощущение вызывало случайную мелодию из плейлиста человеческих эмоций. Но Мешнер этого не чувствует. Реалистичность пережитого всё ещё захватывает его. Какая-то часть программного обеспечения или его собственного разума действовала как умный переводчик.

— Это работает, — говорит он Фабиану. — Проблема может быть в том, чтобы остановить это, пока мы не сможем это контролировать. Но это работает. — Он с интересом наблюдает за щупальцами порциидов, потому что эти маленькие движения и жесты говорят с ним, вызывая остаточные воспоминания, которые позволяют ему интерпретировать их, как если бы это был язык тела человека. Внезапно он корит себя за то, что у него нет перчаток Хелены! Стала бы речь паука, перебирающего лапами, понятной ему, если бы он мог её уловить?

Щупальца самого Артифабиана начинают подёргиваться, и Мешнер понимает, что автомат призывает к осторожности, даже в то время как он передаёт слова Фабиана.

— Мы можем попытаться ограничить объём информации, которую вам необходимо воспринимать. — Очевидный жестикуляционный признак неудовлетворённости. — Хотя, теряя богатство данных, мы теряем ценность эксперимента. Но, возможно, мы сможем найти что-то… более механическое.

Мешнер чувствует усталость и опустошение, и он бы поклялся, что их робот-посредник выходит за рамки своей роли, самостоятельно пытаясь заставить его замедлиться, но логика Фабиана кажется неоспоримой.

— Что-то простое, — слабо соглашается он. — Но дайте мне…

Фабиан уже спешит к консоли, несомненно, чтобы начать записывать свои воспоминания для последующего копирования. Мешнер откидывается назад, чувствуя, что его мозг переполнен воспоминаниями, словно он вот-вот лопнет. Артифабиан всё ещё стоит рядом с ним, его ноги скрипят и переступают по полу, словно он заботливо что-то нашёптывает. Его охватывает волна синестезии, грозящая подавить его: тактильные звуки, видимые запахи, эмоции, проявляющиеся в виде цветов. От триумфа, который он испытал мгновение назад, он внезапно убеждается, что то, что они делают, одновременно невозможно и неразумно.

Он замечает взгляд Зейн: нетерпеливый и раздражённый, словно он недостаточно усерден. Попробуй походить немного в этом мозгу, — думает Мешнер, но Зейн всегда была сосредоточена на задачах; нетерпеливость и раздражение — это, пожалуй, всё, что она может достичь, потому что какая же это задача, в конце концов? Они оказались в отрыве от всего в этой чужой звёздной системе, потеряв трёх членов экипажа, и направляются в полную неизвестность, надеясь, что это может быть полезно. Мешнер предполагает, что более разумным выбором было бы вернуться к «Вояджеру», но это также означало бы признание того, что они бросают Хелену и Порцию. Они видели возможности инопланетных кораблей. Если «Вояджер» сделает что-то более смелое, чем просто покинет систему, он станет ещё более лёгкой целью для военных кораблей.

Мы все были такими чертовски оптимистичными, когда отправлялись в этот полёт. И всё пошло не так, как мы ожидали, и может стать ещё хуже. У нас может появиться целая армада этих кораблей у нас дома, теперь, когда мы сообщили им о своём существовании. Они получат подробности, возможно, от Хелены, а затем нам всем будет несладко.

Он подходит к консоли и настраивает её для использования человеком, сидящим на ней, вытаскивая сиденье из ткани пола, придавая ему форму и делая его жёстким. Всё ещё чувствуя на себе редкие, но ощутимые взгляды Зейн, он вызывает сигнал с внутренней планеты и начинает его изучать. Он понимает, что опоздал, но, по крайней мере, он сможет поддержать разговор на темы, представляющие текущий интерес, и у них, в конце концов, есть достаточно времени, чтобы всё это переварить.

Несколько часов спустя он оказывается втянутым в спор между Виолой и Зейн о том, что именно они все здесь видят.

Возможно, это научное исследование. По крайней мере, это документ, представленный в стиле, который Старая Империя когда-то использовала для подобных проектов. Здесь есть биохимические данные, таксономия, схемы того, что, возможно, являются животными, — безусловно, живыми организмами какого-то рода. Есть заметки об экологии, пищевых цепях, взаимосвязях между видами. И всё это невозможно, или, возможно, просто фантазия. Ничто не знакомо. Ни одно из существ, описанных с такой клинической точностью, не является реальным, или, по крайней мере, не соответствует ничему, с чем когда-либо сталкивался какой-либо из членов экипажа, или даже о чём они читали в каком-нибудь вымышленном романе. И это продолжается: здесь целые тома, и сквозь слова проникает ощущение всё более непредсказуемого автора, голос из другого времени, Эрма Ланте.

Позиция Зейн, высказанная с большой уверенностью, заключается в том, что это является произведением художественной литературы, неким автоматически сгенерированным фантастическим рассказом. Виола придерживается противоположного мнения, что является необычным расколом между ними, но Мешнер подозревает, что их трёхстороннее партнёрство с Бианкой нуждалось в третьем члене, чтобы стабилизировать его. Виола полна энтузиазма по поводу возможности существования внеземной жизни. По-видимому, она считает, что это оправдывает всё, через что они прошли, что границы научных знаний отодвигаются и, следовательно, всё, что они пережили и потеряли, было не напрасно. Мешнер чувствует (в буквальном смысле — его синестезия ненадолго возвращается) некоторую эгоистичную предвзятость в её позиции, потому что, очевидно, ей становится лучше, если есть смысл во всём этом. Оба пытаются привлечь его на свою сторону, в то время как он сам больше интересуется механизмом. Ни один из этих вариантов не кажется вполне логичным.

— Это автоматическая система, выполняющая то, что, по её мнению, является её задачей. Или полуавтоматическая, как протосущность Керн, когда «Гильгамеш» впервые с ней столкнулся, — решает Зейн.

Мешнер задаётся вопросом, что чувствует Керн — тот самый Керн, который сейчас переводит этот разговор, — по поводу этого описания. Через мгновение он ощущает странный отголосок в своей голове, мимолётное чувство глубокой задумчивости, словно он каким-то образом вызвал у себя чужое, за Керн, переживание.

— Почему машина может что-то выдумывать? — спрашивает он Зейн.

— Если её программа предписывает ей это делать, она будет это делать. Сценарий спекулятивной эволюции, развивающийся бесконтрольно, породил бы именно такую фальсификацию.

— И зачем вообще существует такой сценарий в данном контексте? — это перевод аргумента Виолы. — Это вымысел, это бесполезно. Но как фактический документ он содержит некоторые удивительные утверждения.

Виолу завораживает возможность существования жизни, не происходящей с Земли. Эта мысль приходит ему в голову как шёпот, вызывая головокружение и кратковременные радужные ореолы вокруг всего, на что он смотрит. Без этого он, возможно, принял бы эту идею за свою, но сенсорные ощущения говорят ему, что она пришла извне. Хотя это и не одно из случайных пониманий Фабиана.

— Керн? — говорит он тихо.

В его голове — полная тишина, настолько, что ему кажется, будто он всё это себе надумал, но затем голос звучит снова, и теперь он может отследить его, связывая через свой имплант, создавая призрачные слуховые ощущения, чтобы донести до него голос, который слышит только он.

Технологии порциидов и межвидовая дипломатия основаны на биологическом сходстве, использующем возможности того, что они находят. Какую пользу может принести изучение действительно чуждого для видов, обладающих такими всеобъемлющими способностями? И она убедит Зейн. Она всегда была амбициозной.

Мешнер замер. Когда он слушает, он ничего не слышит — только шум и гул крови в ушах, перемежающиеся резкими моментами сенсорных искажений: покалывание волосков, как у паука; несравненная острая чувствительность, недоступная ни одному человеку, кроме него; привкус химической информации, извлечённой из воздуха. Взгляд на чужой мир, гораздо более чуждый, чем любая планета в этой заброшенной звёздной системе.

И нет голоса. Он говорит себе, что это артефакт, его собственный внутренний монолог, преобразованный в слышимые слова ещё одной ошибкой в его имплантате. И он не совсем уверен.

Создатель называл эти записи Сенковиадой. Это слово ничего не значит для Хелены, но, очевидно, оно его развеселило. Он был человеком с Древней Земли, современником Керн. Хелена даже натыкается на упоминание самой Авраны Керн.

Здесь очень много материала. Архив, который она обнаружила, огромен, и она почти может представить себе пыль, покрывающую всё это: он не был систематизирован его владельцами, а просто был оставлен без внимания в огромном беспорядке их электронной архитектуры. Здесь нет никакой защиты; это то, что удивило её в начале. Как только она настроила свои протоколы доступа на что-то достаточно древнее, ей разрешили войти, как будто она была здесь хозяйкой. Очевидно, что затем она и Порция провели десять напряжённых часов, пытаясь получить доступ к системам, которые были бы более полезными, но обнаружили, что у них есть доступ только к огромному массиву данных, а не, скажем, к дверям, системам жизнеобеспечения или даже карте. У неё есть чёткое ощущение, что всё это есть, это часть обширного виртуального ландшафта, но это не управляется той же логикой и процедурами доступа Старой Империи. Порция всё ещё старательно пытается, потому что это её природа, хотя прямо сейчас открытие любой двери, скорее всего, утопит их обеих. Не имея других вариантов, но имея более чем достаточно времени, Хелена вернулась к своей первой любви, потому что это было увлечением последних дней Сенкови. Она изучает перевод.

Человек по имени Сенкови, с которым она встречается, выглядит в различных записях как мужчина в возрасте от позднего среднего до пожилого. Он писал и записывал музыку в тональности Imperial C, хотя ей трудно понять его акцент, сленг и различные системы сокращений, которые, вероятно, были его собственным изобретением, порождённым полным отсутствием общения с другими людьми. Сенкови считал себя последним человеком во вселенной. В основном он говорил об этом легкомысленно, превращая это в шутку. В некоторых записях он выглядит мрачным, глубоко подавленным, просто бормочет себе под нос об одиночестве и разочаровании, упоминает имена умерших, говорит о своём далёком, давно потерянном доме. Хелена предполагает, что таких моментов было гораздо больше, чем она видит, и что он не всегда был в настроении включать записывающие устройства, когда находился в состоянии подавленности.

Но в основном её поиски приводят к записям, где он работает со своими… экспериментальными субъектами? У неё есть ощущение, что отношения между ним и осьминогами начались именно там, но, судя по самым ранним записям, которые она смогла найти, они уже пересмотрели свои позиции. Исходя из этого, можно сделать вывод, что Сенкови находился на борту корабля или станции на орбите, а водная планета внизу была домом для осьминогов, которых, по-видимому, он создал, но с которыми он не мог — на данном этапе записей — надёжно общаться. Кажется, что он не имел реального контроля над ними: они приходили и уходили, поднимались и опускались в гравитационном поле, согласно своим собственным желаниям. Сенкови, как ей кажется, был создателем, который не вмешивался, но отчаянно хотел с ними поговорить, и в записях они кажутся такими же заинтересованными в разговоре с ним. Что идеально подходит для Хелены, у которой теперь есть огромная библиотека записанных сеансов, где они безуспешно пытаются общаться, что гораздо полезнее для её целей, чем фактическое успешное общение.

— Порция, — говорит она, и паук поднимает свои пальпы в знак приветствия. — Мне придётся использовать часть моего программного обеспечения для перевода.

Левый пальп Порции вопросительно приподнимается: — Хм?

— Мне нужно перенастроить систему, чтобы она могла обрабатывать визуальную информацию, которую используют местные жители, чтобы получить хотя бы базовый перевод того, что они пытаются донести. И это будет чертовски сложно, откровенно говоря, потому что это не… дискретно. Я не думаю, что у них есть чёткие строительные блоки — это некий целостный образ, состоящий из цветов и текстур, передающий сложное сообщение. Я наблюдаю за человеком, который это создал, и он работал над этим десятилетиями, периодически, и я, кажется, пропустила часть, и я не думаю, что он смог достичь уровня взаимодействия с ними, достаточного для разговора.

Передние лапы Порции слегка приподнимаются, повторяя её демонстрацию угрозы, пока она обдумывает масштаб задачи. — Но ты можешь? — говорит она с большой верой в свою подругу.

— У меня есть то, чего у него не было, — говорит Хелена, пытаясь подражать оптимизму паука. — У меня есть их текущие коммуникации, двухканальные. Похоже, они нашли свой текущий способ общения спустя долгое время после того, как жил Сенкови, и это даёт мне представление об их коммуникациях, которого у него не было. Таким образом, я могу построить свою работу на его, и, возможно, мы сможем начать говорить. — Она искренне надеется на это, потому что она лингвист, и общение — это всё, что у неё есть.

Порция смотрит на неё достаточно долго, чтобы Хелена спросила: — Что?, — и паук делает небольшой, любопытный взмах своим телом.

— Ты очень веришь в способность коммуникаций решить нашу проблему. Что, если они будут более чем рады, чтобы мы остались здесь, независимо от того, говорим мы или нет?

— Мы не можем позволить себе верить в это, — говорит Хелена с отчаянной верой. — Но, как я уже говорила, мне нужно посвятить своё программное обеспечение этой задаче, что означает, что я не могу продолжать использовать его для перевода для тебя. Нам придётся полагаться на твоё.

Порция замирает, сначала просто думая, а затем Хелена интерпретирует её позу как смущение: слегка пригнувшись, надеясь остаться незамеченной.

— Я… перенастрою свою куртку и имплантаты, — неловко говорит Порция.

Хелена испытывает странное чувство предательства. Вы всё это время полагались на мой перевод? И да, она очень хотела поговорить с порциидой на её собственном языке, слушать её через перчатки. Но она предполагала, что Порция имеет возможность одновременно понимать людей. На мгновение она видит ситуацию с точки зрения паука. Конечно, люди приложат усилия, чтобы общаться с порциидой, чтобы изучить их язык и имитировать их сенсорные возможности, но зачем порцииде, хозяйке и правительнице мира Керн, тратить столько усилий на разговоры и слушание, как люди? Это печальная мысль, что даже Порция, возможно, не считает её равной, несмотря на годы, проведённые вместе. Эти два вида всё ещё строят этот мост между собой, нить за нитью, даже спустя два поколения.

И поэтому она обращается к другому мосту, который ей предстоит построить, опираясь на шаткие конструкции, заложенные много лет назад Дисрой Сенкови. Он был непредсказуемым исследователем: сосредоточенным и одержимым в одних сеансах, разочарованным в других, а между записями были долгие промежутки, когда он, очевидно, потерял волю к продолжению. Последовательности записей неполные, некоторые повреждены. Ей не хватает ключевых этапов, и ей приходится заполнять пробелы. Но у неё есть время.

Иногда есть еда: своего рода рыбная масса, которая кислая, но съедобная. Иногда свет тускнеет, хотя и не по какой-либо определённой схеме, которую она может обнаружить. В соседней камере одинокий осьминог подходит к окну, чтобы смотреть на неё, его цвета меняются от белого мела до пепла, но он не пытается сообщить ей что-либо.

Без Сенкови она бы никогда не добилась никакого прогресса. Способ общения осьминогов так же далёк от речи порциидов, как и от человеческой. Сенкови так и не смог его расшифровать, но он сделал записи, предварительные лексиконы и часы аудиозаписей. Она наблюдает за ним в аквариумах, как он парит рядом со своими собеседниками; она видит, как он работает в сухом помещении, возится с несколькими экранами и компьютерной системой, которая медленно выходила из строя как раз в тот момент, когда он работал. Она видит, как он сталкивается со своими ограничениями и не осознаёт этого: человек с непредсказуемым гением, пытающийся применить свой личный набор инструментов для решения проблемы, к которой он не был подготовлен. Сенкови был планетарным инженером, она понимает, и он стремился к жёстким решениям и точным ответам. Хелена, с другой стороны, — это лингвист, специалист по языкам нечеловеческих существ, — даже если у неё был опыт работы только с одним таким языком до сих пор. Она использует ту информацию, которая оказалась тупиком для Сенкови, и находит способ двигаться дальше.

Иногда в соседние отсеки проникают другие осьминоги, чтобы посмотреть на неё и Порцию. Она использует эту возможность, чтобы записывать их, наблюдая, как их кожа переливается и играет цветами. Узоры распространяются от одного осьминога к другому, мутируют, меняются; они постоянно общаются или, возможно, выражают эмоции. Они часто прикасаются друг к другу, и иногда внезапно начинается то, что выглядит как драка, — однажды осьминог даже теряет руку в такой схватке, — но она начинает думать, что это является неотъемлемой частью их стратегии общения. Она делает заметки, наблюдая за ними, так же как они наблюдают за ней.

«Одинокая, бледная осьминога содержится отдельно», — отмечает она, — «и я всё больше уверена, что это их бывший посол, заражённый контактом с инопланетянами». Её собственная кожа нерешительно мерцает, когда появляются её сородичи, и она видит взаимодействие между ней и ними, но также замечает явное отчуждение в том, как они реагируют на неё, — как люди отворачиваются. Взаимодействие внутри группы гораздо более динамично, чем взаимодействие между ними и одиночкой. И тем не менее они всё ещё общаются с ней, даже игнорируя её. Это заставляет её всё больше убеждаться в том, что она наблюдает нечто большее, чем просто общение, и напоминает ей о двухканальных передачах, которые эти существа используют.

Она спит, Порция и она заботятся друг о друге и дежурят. Они едят скучную пасту с запахом рыбы, которую небрежно выдавливают в их камеру. Она работает вместе с давно умершим Дисрой Сенкови, переживая его настроения и отчаяние, его моменты безумной активности, моменты психологического упадка, когда он бросал свои исследования и записи, чтобы накормить чёрную собаку, которая постоянно его преследовала.

Он прожил долгую жизнь, в одиночестве, — понимает она. — Он потратил полжизни, пытаясь установить контакт со своими творениями, потому что в его вселенной не было никого, с кем он мог бы поговорить. И он был так близок, разработал способ обмена данными и информацией, но так и не установил этой эмоциональной связи. Она думает о себе и Порции, о том, как она может распознавать настроения паука, даже если это не совсем человеческие настроения; и, наоборот, она надеется. — Мне очень повезло, — вот что я думаю.

И затем она находит один длинный фрагмент, в котором Сенкови рассказывает шутку осьминогу. Это не очень хорошая шутка; на самом деле ужасная. Но он считает её очень смешной, находясь в определённой фазе своего эмоционального цикла, и она наблюдает, как кожа головоногого моллюска медленно меняет цвет и форму, а затем начинает быстро мерцать и танцевать. Смех? Нет, смех — это человеческое явление. Помимо простого понимания физических комических ситуаций, пауки не считают человеческий юмор смешным, так же как Порция однажды попыталась описать сложное социальное взаимодействие, которое она, очевидно, считала… чем-то, каким-то словом, которого у Хелены не было, и эмоциональное воздействие которого было совершенно вне её досягаемости. Итак, вот бедный Дисра Сенкови, человек, которому уже сто лет и который умер много тысяч лет назад, рассказывает шутки морским обитателям и получает ответ.

И эта реакция доставляет ему удовольствие. Он продолжает и продолжает, приводя каламбуры, игру слов и двусмысленности, почти раскатывая живот от смеха, а осьминог переливается яркими, дневными цветами, цепляясь за стекло аквариума и с восхищением наблюдая за стареющим комиком.

К тому времени заметки Хелены будут вполне достаточными. Она сможет понять то, чего Сенкови никогда не знал. Осьминог не понял шутку, но он понял, что его создатель счастлив. Счастье — это, возможно, универсальное чувство; или, по крайней мере, осьминог видел это в этом хохочущем лице и соотносил это с собственным состоянием. Осьминог знал, что его создатель счастлив, и он любил его, ценил его или чувствовал что-то настолько сильно, что его счастье было важно для него. И это само по себе чудо; это величайшее достижение, которое Сенкови никогда не осознал: что его создания способны сопереживать, применять теорию разума к существам, совершенно отличным от них самих, быть достаточно великодушными, чтобы радоваться тому, что кто-то другой смеётся, даже если они не понимают шутку.

Она долго наблюдает за ними, а затем выключает записи, позволяя данным оставаться неиспользованными. Она сидит, обхватив колени руками, и смотрит на одинокого серого осьминога в соседней камере и чувствует невыразимую грусть.

Наконец она чувствует лёгкое прикосновение к нижней части спины — одна из пальп осторожно касается её. Порция тоже понимает человеческие эмоции. Грусть — это, возможно, ещё одно универсальное чувство, даже если разные стимулы вызывают её.

— Он был таким одиноким, — шепчет Хелена, надеясь, что у порцииды настроено программное обеспечение для перевода.

Снова это ласковое прикосновение. Хелена знает, что эмоциональная травма хуже для людей. Порцииды тоже её чувствуют: для них наиболее распространены шок или возбуждение. Мозги порциидов более однородны; у них больше общего опыта друг с другом, чем у людей, и поэтому они легче сопереживают травмам друг друга, чем каждый из них становится одиноким узником своего опыта, как это часто бывает у людей.

Хелена задумывается, лучше или хуже живётся осьминогам. Кроме того, они, конечно, всегда выставляют свои сердца напоказ. Возможно, просто не существует такого понятия, как личная травма, и, следовательно, нет стигмы, связанной с ней. Возможно, они живут своей жизнью, как герои и героини оперы, транслируя величие своих меланхолий и гнева всем, кто находится в поле зрения. Думая о несчастном Сенкови, этот вариант кажется ей вполне здоровым.

И однажды, после того как она опустила своё ведро в колодец Сенкови и услышала, как оно ударилось о сухое дно, она поняла, что готова так, как никогда раньше. Когда маленький парламент моллюсков прибывает, чтобы внимательно изучить её и Порцию, она готова. Она берёт свой планшет, который теперь настроен для кодирования и декодирования как можно большего объёма осьминожьей коммуникации, которую она поняла (очень мало, даже сейчас), и смело демонстрирует его им, надеясь, что она говорит здравствуйте.

Никаких вестей от Хелены, никаких передач от местных жителей, никаких требований выкупа или угроз. Или, скорее, много случайных передач, если кто-то решит направить приёмники в их мир, но ничего, что было бы адресовано «Лайтфуту». Также нет никаких коммуникаций с «Вояджером», который всё ещё скрывается на случай, если ксенофобия водной цивилизации здесь окажется непреодолимой. И Фабиан испытывает неприятное чувство, что где-то таймер неумолимо отсчитывает время. Местные жители технологически развиты и подвержены непредсказуемым приступам паранойи. Где-то осьминожьи глаза будут прочёсывать дальние уголки их солнечной системы в поисках потенциальной угрозы. Это то, что Фабиан сделал бы, в конце концов. Он может только предположить, что эти сердитые моллюски обладают хотя бы таким же здравым смыслом, как самка вида порциидов.

Всё это вызывает у Фабиана сильный гнев — эмоцию, которую он не проявляет ни в движениях, ни в шагах. Не подобает самцам-паукам проявлять такую бурю эмоций, как это могли бы делать самки. От него ожидают кротости и уважения, и это иногда разъедает его изнутри, как паразитическая личинка.

Миссия «Вояджер» позволила ему вырваться из-под влияния некоторых особенно влиятельных женщин в его исследовательском центре, которые без зазрения совести присваивали бы заслуги за его исследования, — это не обязательно было бы кражей, скорее, своего рода интеллектуальным правом собственности: всё, что он создавал, очевидно, было бы продуктом самого исследовательского центра, а Фабиан был бы лишь посредником. После этого, когда его работа находилась на грани успеха, но не достигала его, все эти вылазки на борту «Лайтфута» произошли в самый неподходящий момент. Он испытывает неприязнь к риску, потому что, если есть одна черта, которую Фабиан полностью разделяет, это уважение к целостной внешней оболочке. Он испытывает неприязнь к перерывам. Он особенно возмущён тем, что именно сейчас, когда прогресс достигнут, его приходится прерывать. Почему это не произошло раньше, когда у них была возможность сосредоточиться на этом?

Он также начинает испытывать неприязнь к Мешнеру, или, по крайней мере, к его слабостям. Люди должны быть сильными. Как они вообще могут быть не сильными? Они огромные, и у них есть эта абсурдно чрезмерно развитая иммунная система, из-за которой он задаётся вопросом, как вообще кто-либо из них может заболеть. Однако Мешнер нездоров, и месяцы интенсивных исследований в межпланетном путешествии, проведённые в замкнутом пространстве на борту «Лайтфута», не улучшают его состояние. Фабиан немало размышлял о том, насколько его исследования (их, когда речь идёт о негативных аспектах, мои, когда речь идёт о позитивных) виноваты в этом, и настойчиво убеждает себя, что это лишь немного, и что другие факторы, находящиеся вне его контроля, виноваты больше. И он почти достиг цели. Ему осталось совсем немного, и Фабиан сможет счастливо передать свои открытия будущим поколениям. Однако эти открытия останутся на борту корабля вместе с Фабианом на неопределённый срок и могут погибнуть в результате взрыва в вакууме космоса вместе с ним. Он особенно возмущён этим.

Он поговорил с Керн, или, скорее, он поговорил с Артифабианом, в надежде, что этот автомат выступит посредником между ним и компьютером, который сейчас слишком важен и занят, чтобы общаться с ним напрямую. У Артифабиана есть план сжать данные Фабиана и передать их на широкой частоте, если станет ясно, что уничтожение «Лайтфута» неизбежно. Это не совсем удовлетворительный вариант. «Вояджер» может не получить сигнал; кроме того, данные будут содержать только самую необходимую информацию, а Фабиан хочет передать своё собственное понимание, потому что в этой памяти будет он сам, сохранённый для всего человечества. Он станет частью наследия своего вида для будущих поколений, и это была его цель на протяжении большей части его жизни.

Он снова обращается к Мешнеру, насколько это возможно в служебном помещении, где нет углов. — У меня есть первый набор тестов на лабиринты, — объясняет он. Я сейчас загружу их в ваш имплантат.

Фабиан замечает, что выражение лица Мешнера не такое оживлённое и покорное, как он привык видеть. Он обращается к Артифабиану за переводом, и, судя по всему, его человеческий соратник недоволен, возможно, даже травмирован. У Фабиана нет времени на это. Возможно, ни у кого из них нет. Это всего лишь лабиринт, — говорит он. Объём данных значительно меньше, чем полноценный эмоциональный опыт. Это не совсем правда, потому что каждое понимание несёт в себе неизбежный багаж того, кто его сформулировал — будь то она или, редко, он, — но Фабиан старался сохранять отстранённость. Они постепенно сокращали масштаб своих экспериментов на протяжении всего своего межпланетного путешествия, отказываясь от величия своих амбиций, шаг за шагом, и вот что у них осталось. Фабиан запомнил простой лабиринт, и он хочет, чтобы Мешнер прошёл его. Мысленно, а не физически, хотя сравнение с лабораторными животными прошлого времени неизбежно.

Мешнер неохотно соглашается, но сначала он уточняет у Керн — видимо, она даст ему столько времени, сколько он захочет. Они приближаются к внутренней планете и к орбитальной структуре, которая транслирует это странное послание об истории природы, но, по словам Керн, у них есть время.

Фабиан получает доступ к архитектуре имплантов компании Мешнера, чтобы загрузить в них своё понимание лабиринта. Он отмечает, что там многое изменилось. Сложность виртуального пространства увеличилась в несколько раз, что указывает на то, что алгоритмы импланта теперь гораздо лучше справляются с обработкой и хранением сложных данных. Скорость изменений немного пугает, словно имплант отражает и копирует более сложные внешние структуры. Фабиан испытывает момент сомнения и почти решает всё прекратить, но он продолжает. Это просто означает, что его эксперимент имеет гораздо лучшую базу для реализации.

Наблюдаемые изменения, похоже, не оказали немедленного негативного воздействия на испытуемого, поэтому Фабиан передаёт Мешнеру лабиринт, и всё идёт — не плохо, а неожиданно, сразу же.

— Я здесь, — это перевод слов, которые Мешнер отправляет, — говорит Артифабиан. — Это… где это? Это то место, которое вы видели?

Фабиан нервно ёрзает. — Вы можете проследить путь?

— Это… сложно, — Артифабиан работает на пределе своих возможностей, чтобы передать эмоциональное состояние. — Там… сорняки, морские растения. Стены из зеленовато-чёрного камня. Фабиан, где это…?

— Просто сосредоточьтесь на том, чтобы найти выход, — строго говорит Фабиан.

— Я знаю путь.

Четыре слова, но Фабиан чувствует, как его конечности дрожат от волнения. Одновременно он проводит диагностические тесты импланта, потому что там нет стен, нет сорняков. Лабиринт — это просто конфигурация, которую Фабиан создал в компьютере, это интеллектуальное упражнение, но Мешнер, похоже, добавляет свой собственный гротескный контент, превращая простую игру в симуляцию, используя всю эту сложную новую архитектуру. Действительно, имплант работает на полную мощность и, более того, создал новые возможности, дополнительно оптимизировав свою структуру. Более того, он использует внешние ресурсы: неиспользуемую вычислительную мощность корабля, а также собственные когнитивные функции Мешнера.

Этот процесс требует некоторой доработки… — думает Фабиан робко. На самом деле он не уверен, что именно он видит, кроме того, что эксперимент выходит из-под его контроля. Он убеждает себя, что это не наносит Мешнеру серьёзного вреда. Он осознаёт, что у него нет эмпирических данных, на которых можно было бы основывать такое утверждение.

Мешнер проходит лабиринт за приемлемое время, а следующие три раза — ещё быстрее, по мере того как он привыкает к среде. Он продолжает жаловаться на характер лабиринтов, которые имеют разрушенный, обветшалый вид, что, по мнению Фабиана, связано с их недавними проблемами с осьминогами. У Фабиана ещё есть несколько тестов, но к тому времени у Мешнера случается ещё один эпизод — момент, когда он полностью теряет чувство положения тела и ощущение принадлежности к своему собственному телу. После этого человек использует возможность прекратить жизненно важное исследование, потому что появился отвлекающий фактор. Всё это ценное время, потраченное на эксперименты, было использовано; наконец они приближаются к орбитальной станции, и все (кроме Фабиана) хотят посмотреть на неё.

Мешнер предполагает, что другие тоже ожидали чего-то совершенно другого, а именно чего-то более человеческого — или, по крайней мере, человекоподобного. Вместо этого орбитальная станция — это странная смесь технологий, которая говорит о том, что цивилизация осьминогов, по крайней мере, однажды протянула своё щупальце в эту сторону.

Основная конструкция, безусловно, соответствует технологиям Старой Империи — очень старым, учитывая изношенный и хрупкий вид этого объекта. Точные первоначальные размеры было бы невозможно определить, за исключением того, что Керн уже располагает этими данными, извлечёнными из её обширной, но непоследовательной памяти.

— Это, или это было, съёмный модуль с корабля, предназначенного для терраформирования, — её голос, звучащий в режиме отчёта, абсолютно ровный, всё её внимание и все её системы сосредоточены на другом, но Мешнер не может не интерпретировать отсутствие эмоций в её голосе как признак подавленных чувств, словно Керн переполнена скрытыми эмоциями. — Объект «Брин 2» имел один такой же модуль. — Однако, вероятно, модуль объекта «Брин 2» был уничтожен вместе со всем остальным комплексом, ещё во времена жизни Керн, что сделало её единственной выжившей. — Я не вижу никаких признаков основной станции. Вероятно, она либо потеряла способность поддерживать орбитальное положение за это время, либо была передислоцирована. Я склоняюсь ко второму варианту, поскольку нет никаких признаков того, что эта планета была терраформирована. — Данные о планете отображаются на экране, основанные на их предварительных сканированиях. Мешнер сопоставляет их с фрагментарными передачами и соединяет все точки: планета, соответствующая условиям для поддержания предполагаемой биологии и экологии, о которых говорится в сигнале Ланте.

На мгновение его охватывает сильное стремление, тоска и волнение, совершенно чуждые ему, больше, чем он сам, — нечто, что невозможно подавить или направить в другое русло. Он может только опуститься на колени и прижать ладони к вискам, словно эти чувства могут вырваться наружу прямо из его черепа.

Затем это ощущение проходит; либо это, либо его окно на него закрылось, и всё это событие оказалось лишь мимолётным отголоском из какого-то огромного источника бушующих ощущений, к которому он слишком близко подобрался. Он встаёт, шатаясь. Зейн не смотрит в его сторону. Возможно, это делают два паука; с их маленькими глазами трудно сказать.

Человеческие компоненты модуля были построены на основе существующей технологии, и очевидно, что она же использовалась при создании кораблей осьминогов, с которыми они столкнулись. Глобусы и пузыри прикреплены в большом количестве, что выглядит неуклюже, без учёта структуры и центра тяжести оригинальной конструкции. Модуль должен был использовать вращательную гравитацию для удобства своих человеческих обитателей; новая конструкция этого не предусматривает, но Мешнер предполагает, что водным существам не обязательно знать, где верх, а даже порцииды гораздо менее склонны к строгости в таких вопросах, чем люди, старые или новые. Более внимательное изучение показывает, что здесь больше порядка, чем можно предположить, исходя из первоначальной хаотичности. Исходя из того, что конструкция была адаптирована для использования в воде и заполнена водой, её вращение должно приводить к стабильному орбитальному вращению, что указывает на отсутствие признаков разрушения как минимум в течение следующих нескольких столетий. Некоторые спекулятивные модели, разработанные Зейн, предполагают, что вращение может создавать водные потоки для циркуляции чистой и пригодной для дыхания среды внутри.

Однако эта среда, очевидно, уже не существует, потому что вся конструкция катастрофически повреждена, разорвана с одного конца и испещрена дырами. Дрон, управляемый Керн, проводит осторожное обследование, и его изображения показывают то, что Мешнер может описать только как следы боевых повреждений. Анализ Керн и её собственный опыт, основанный на её восприятии корабля, подтверждают, что это повреждения, нанесённые оружием, используемым кораблями осьминогов, и, кроме того, указывают на то, что повреждения были нанесены недавно, насколько она может судить, — возможно, даже в течение последнего десятилетия. В той же орбите всё ещё достаточно льда, чтобы свидетельствовать о судьбе внутренних отсеков станции, а также органических материалов, которые могли когда-то быть её обитателями. И тем не менее сигнал остаётся, и это не сигнал осьминогов, а нечто, что явно является человеческим по формату и содержанию. Человеческое, но устаревшее.

— Итак, они вошли внутрь и активировали некоторые системы, а затем у них произошёл один из их обычных приступов насилия, — предполагает Зейн. — Или другая группа попыталась захватить её у первой, поскольку, похоже, они с удовольствием воюют друг с другом. — Её тон говорит о вполне понятном отсутствии симпатии к местным жителям.

— Они обнаружили некий журнал, принадлежавший, по-видимому, учёному из Старой Империи, — говорит Виола, обращаясь через Керн. — Я бы очень хотела в это поверить, хотя есть некоторые нестыковки. Содержание… не вполне соответствует академическому стилю Старой Империи. Кроме того, у меня есть сомнения в достоверности системы датировки, учитывая период, который, судя по всему, охватывают записи. Одна из интерпретаций предполагает постоянную стабильность на протяжении гораздо большего времени, чем обычно живёт ваш вид.

— Существовали различные системы датировки, — начинает Зейн, но Виола резко стучит по консоли, чтобы её перебить.

— В некоторых разделах смысл полностью искажается, — отмечает порциид, делая вид, что очень серьёзно относится к этому. — Есть повторения. Некоторые части сигнала состоят из случайных символов или слов, расположенных в структуре, которая напоминает связный язык, но таковым не является, если это не какой-то шифр Старой Империи, с которым мы не знакомы. Однако очевидно, что в этом комплексе хранится огромный объём информации, и сам комплекс не вечен. Долговечность его орбиты вызывает сомнения, теперь, когда внутренняя вода была удалена.

— Подождите. — Мешнер поднимает руку, и его голос звучит хрипло. — Простите, я не уверен, что вы сейчас говорите, или к чему вы клоните.

Передние лапы Виолы дёргаются от раздражения.

— Очевидно, мы собираемся войти внутрь и извлечь всю информацию, которая ещё доступна.

— Мы договорились об этом? — Он был бы вполне готов принять, что просто пропустил соответствующее собрание экипажа, если бы не то, что Зейн и Фабиан кажутся столь же удивлёнными этим утверждением. Зейн же выступала против всей этой затеи, не так ли?

Виола поднимается на метр выше по стене, чтобы она могла смотреть сверху вниз на всех, наклоняя своё тело влево и вправо, чтобы её большие глаза могли видеть каждого. Её щупальца поднимаются с важным жестом, явно выбирая этот момент, чтобы объявить о своём восхождении к главенству над капитаном.

— Позвольте мне сообщить вам плохие новости, — вот как переводит Керн, и Мешнер испытывает лёгкое удивление, замечая несколько пафосный тон, который выбирает компьютер. — Жизнеспособность всей нашей миссии в этой звёздной системе находится под вопросом. Местная цивилизация достаточно агрессивна и сильна, чтобы уничтожить нас, если предпримет целенаправленные усилия. Только её присущая дезорганизация помешала этому случиться. Бианка мертва, а Хелена и Порция пропали, и «Вояджер» сохранился только потому, что он тщательно скрывает своё присутствие. Мы надеялись найти противовес для борьбы с осьминообразной цивилизацией, но пока ничего подобного не обнаружено. Однако мы обнаружили здесь возможность спасти что-то ценное. Здесь есть записи, датируемые самой ранней эпохой, которую мы знаем, — эпохой людей, чья странная культура лежит в основе всего. Более того, здесь есть записи о совершенно другом мире, который, очевидно, вызывал интерес у этих людей, и который содержит биологические системы и знания, которые могут быть полезны и актуальны для всего нашего вида. — Пауза, а затем быстрый звук бега ног. — И люди.

Мешнер в основном наблюдает за Зейн, чтобы понять, насколько для неё новой является вся эта информация, и, похоже, она так же ничего не понимает, как и он. В конце концов отвечает Фабиан, задавая тихий вопрос, его поза настолько скромная и безобидная, насколько это возможно для мужчины.

— Помогите мне понять ваши выводы, пожалуйста. Понимание — это вопрос порциидов. К чему вы имеете в виду? — Слово, которое использует Керн, имеет именно такое значение, подразумевая, что порцииды обладают унаследованными воспоминаниями, а не просто пониманием концепций, и Мешнер испытывает те же трудности в понимании, как это связано.

Виола раздражённо дёргается, но начинает передавать данные на экраны, как учитель, работающий с медлительными учениками.

— Вот что наш передатчик сообщает о генетике местной жизни на этой планете. Вот структура их молекул, кодирующих информацию. — Что-то отличное от ДНК, инопланетные белки, складывающиеся в неудобные формы, шифрующие информацию с помощью комбинации формы и химии. — Вот эквивалент генома, находящийся непосредственно здесь. — Что-то вроде случайных каракулей, проявляющихся в виде трёхмерной структуры на внутренней поверхности мембраны. — Вот ещё один. Ещё один. — Глаза Мешнера начинают плыть, потому что Виола позволяет своим схемам перекрываться, как это свойственно порциидам, и в результате отделить новое от старого становится всё труднее, как распутывать старую верёвку. — Вот ещё один.

Этот объект огромный. Виола постоянно выводит и выводит новые данные, и если предыдущие объекты были похожи на несколько канав и земляных валов, прикреплённых к внутренней стенке клетки, то это — город, мегаполис, состоящий из компактных белкоподобных молекул, для которых даже науке Старой Империи не хватает подходящих терминов. Виола выделяет различные секции, сравнивая и сопоставляя их с другими примерами. В этот момент Мешнер теряет способность что-либо понять из её схем и просто должен принять всё как данное.

— Согласно передатчику, наследственная информация закодирована на атомном уровне, что означает, что передача информации может осуществляться с гораздо большей энергоэффективностью, чем наш собственный генетический код. Что же может представлять собой это огромное скопление информации, если не Понимание? Мне ясно, что эта инопланетная биота прошла параллельную эволюцию, позволяющую ей кодировать свой опыт, как и мы, и таким образом, которым мы могли бы научиться и адаптировать для своих собственных целей. Нам нужно полностью загрузить архивы этой станции, а затем как можно быстрее доставить их, и нас самих, из этой звёздной системы.

— И надеяться, что эти чёртовы осьминоги не последуют за нами, — думает Мешнер, не произнося эти слова вслух. В то же время он осознаёт, что Фабиан буквально переполнен невыраженными эмоциями, и он предполагает, что это, вероятно, гнев, потому что новый проект Виолы отбрасывает длинную тень на их собственные.

И он также прекрасно осведомлён о её комментарии «Это очевидно для меня», потому что научные исследования порциидов не стесняются выдвигать смелые заявления, а затем опровергать их. Так их учёные борются за доминирование друг над другом. Виола, вероятно, знает лишь малую часть того, о чём говорит, но она решила сделать это краеугольным камнем своего плана, и, возможно, она права: выбраться из этой системы, забрав всё, что можно, — вероятно, не самая плохая идея во Вселенной на данный момент.

Никто не упомянул Хелену и Порцию и маловероятную возможность того, что они всё ещё живы и находятся в плену где-то. Подавляющее технологическое превосходство местных жителей сводит на нет любые мысли о спасении, и ни человеческая, ни порциидская природа не так уж сильно любят собственные мифы.

Мешнер оглядывается: Фабиан выглядит несчастным; Виола, очевидно, не заботится о том, что думает Фабиан — или сам Мешнер, — но бросает взгляд на Зейн; Зейн кивает. Предложение принято.

Наступает интересная пауза, прежде чем Керн отвечает, как будто она сама колебалась, склоняясь к «нет». В конце концов она уступает, и её потенциальное вето остаётся неиспользованным.

— Подключитесь к активной системе и загрузите всё, что там есть, — говорит паук. — И тогда мы сможем понять, как обойти местных жителей.

— Которые могут проявить к нам гораздо больший интерес, если поймут, что мы крадём здесь, — добавляет Мешнер. — Их первая атака произошла, когда мы сказали, что мы люди, — вторая, когда они поймали нас, отвечающих на этот сигнал. Что бы они ни так болезненно воспринимали, это — сердце проблемы.

Ответ Виолы, несколько пренебрежительных нажатий, Артифабиан интерпретирует как: Тем не менее.

Мешнер пытается справиться с ближайшей консолью и чувствует, что его руки всё ещё немного дрожат. Керн, похоже, сомневается в его действиях и в конце концов показывает ему записи своих попыток связаться с использованием различных протоколов Старой Империи.

Он не распознаёт нас. Он однажды читал некоторые из старых записей о «Гильгамеше», что большинство людей делают в юном возрасте, пытаясь восстановить связь со своими уходящими корнями. Ситуация здесь странным образом напоминает то, что произошло, когда корабль-ковчег впервые столкнулся со спящим Керном, за исключением того, что в данном случае Керн находится снаружи.

— Может быть, стоит воспроизвести что-то из его собственного репертуара? — бормочет он, потому что это работало для его предков. Вместо этого Керн переходит на более глубокий уровень коммуникации, используя системные протоколы и протоколы глубокого доступа.

Его захлёстывает волна эмоций: удивление, разочарование, предприимчивость. Мешнер сжимает консоль, чувствуя головокружение, пытаясь понять свои собственные когнитивные процессы, чтобы выяснить, почему он чувствует себя именно так. Даже когда он пытается взять себя в руки, эти ощущения проникают в задумчивый шум Керн.

— Хм. — Человеческая речь из компьютерной системы, полной насекомых. — У меня был контакт. Он меня узнал. Затем сигнал прекратился.

— Внедритесь в них, — приказывает Виола.

— Там нечего внедрять. — Человеческий голос Керн звучит озадаченно, что является точной копией замешательства, которое испытывает Мешнер, словно они и система находятся в симметричной взаимосвязи. — Я не могу найти никаких следов какой-либо системы там. Передача прекратилась, но нет открытых портов, нет активной сети. Это как будто оператор вручную передавал данные, и теперь он прекратил это. Но если что-то есть внутри станции, что должно быть в курсе, то теперь это знает о нас.

— Пусть дрон найдёт какой-либо активный канал связи на поверхности, — говорит Виола, её движения нервны.

— Показания энергопотребления вызывают любопытство, — отмечает Керн, иллюстрируя это любопытство примерами на экранах. Некоторые солнечные коллекторы всё ещё работают, это сочетание древних, надёжных технологий Старой Империи и какого-то вида фотосинтетического покрытия, используемого осьминогами, которое само по себе кажется достаточно эффективным, чтобы его стоило взять для анализа. Они собраны наспех, из разных частей и с множеством тупиков, но они направляют энергию к какому-то источнику внутри. Теперь сигнал пропал, на внешней поверхности ничего не видно. Нет электронной чёрной двери, которую Керн мог бы использовать.

«Лайтфут» приближается к станции, плавно переходя на согласованную орбиту. К большому дрону Керн, который сейчас находится там, присоединились несколько небольших родственников, которые быстро находят отверстия в корпусе, достаточные для проникновения внутрь. Ограниченное освещение и поле зрения дают экипажу ощущение головокружения при виде интерьера: древние стены, металл, покрытый сморщенной биотехнологией, хаос двух технологий или, скорее, двух очень далёких ветвей одного и того же технологического древа. Осколки и частицы плавают повсюду, так что эти два маленьких дрона вызывают хаотичные столкновения, распространяясь во все стороны в вакууме и исчезая из поля зрения их ламп. Тревога охватывает Мешнера, словно волны, исходящие от приближающихся дронов, могут предупредить какого-то хищника, скрывающегося внутри.

— Я отслеживаю силовые цепи, — сухо отмечает Керн. Дроны находят древнюю дверь, полуоткрытый механизм, и проникают сквозь неё. Следующая область была недавно укреплена, мерцающая остатками мембраны, загромождённая множеством механизмов, которые просто кажутся наваленными и скреплёнными вместе. Всё это выглядит одновременно новым и не предназначенным для использования человеком. Одна стена покрыта отверстиями, через которые свет системы сверкает на колющемся льду, покрывающем половину камеры.

В одной из стен есть закрытая дверь, которая, по-видимому, не повреждена. Дроны маневрируют перед ней, пытаясь понять, как она может открыться.

— Конструкция указывает на шлюз — или, возможно, на водонепроницаемый шлюз, учитывая предпочтения последних обитателей. Я не обнаруживаю активного терминала, — сообщает Керн. — Но, что бы ни было за этой дверью, именно туда направляется энергия.

— Может быть, выйдем наружу и найдём другой способ проникновения? — предлагает Мешнер, но его слова теряются в объявлении от Зейн:

— Сигналы, которые мы получаем от местных жителей, становятся более интенсивными. Мы обнаруживаем движение кораблей в направлении этой орбиты. Возможно, это не ударная группа, но я задаюсь вопросом, готовятся ли они к этому.

— В прошлый раз им, кажется, не потребовалось много подготовки, — слова Фабиана успешно передаются с оттенком горечи. — Они просто действовали.

— Тогда они создают себе такую ситуацию, что если они просто сделают… они смогут добиться успеха, — говорит Зейн, раздражённо обращаясь к нему. — Так что, если мы что-то делаем здесь, Виола, мы должны учитывать, что у нас ограничено время.

— Управление дверью осуществляется только вручную, — сообщает Керн, и Артифабиан дёргается и направляется к отсеку экипажа, к своему шлюзу. В конце концов, он сконфигурирован как порциид, что подразумевает определённые физические навыки. По настоянию Виолы Фабиан подбегает к консоли, готовый выступить в качестве запасного пилота, если это потребуется. Мешнер просто откидывается и наблюдает за тем, что видит с камер Артифабиана, испытывая странное чувство собственности. Этот паукообразный робот — часть его команды и команды Фабиана. Кажется, что он действительно вносит свой вклад.

Керн тщательно регулирует скорость корабля и его близость к станции, передавая данные Артифабиану. Шлюзовая дверь открыта, и их пункт назначения всё ещё далёк, размером с ноготь на экране робота. Фабиан угрюмо сообщает о траектории, выполняя дополнительные расчёты. У Артифабиана ограниченное количество маневренных двигателей, но большая часть работы, так сказать, будет выполнена традиционным способом. Мешнер наблюдает за показателями допустимой нагрузки, которые достигают предела, пока робот активирует свою третью пару конечностей.

— Относительные скорости стабильны, — сообщает Керн, и Артифабиан отталкивается, расставив ноги, и устремляется в космос.

Подход к станции проходит сквозь разреженное облако обломков, которые движутся по той же орбите, что и орбитальная станция, — это отголосок гораздо более крупного скопления мусора, который время и физика рассеяли. Подход Артифабиана грациозен, почти призрачен, — это один идеальный прыжок на километры, лёгкое жужжание двигателей, чтобы замедлить его движение, когда стена станции уже является его всем миром. Мешнер видит положительные моменты, когда его ноги находят опору, касаясь поверхности, как пёрышко, без какого-либо отскока. Затем он быстро направляется к ближайшему пролому, следуя по следам, уже проложенным дронами, легко проникая под и над препятствиями, в отличие от роботов, которые пробирались сквозь загромождённые и вихревые пространства к закрытой двери.

Открытие этого помещения — ещё одна сложная операция. Ручной механизм не предназначен для использования порциидом, реальным или искусственным, и, по мнению Мешнера, даже человеку будет сложно с ним справиться. В конце концов Артифабиан использует камеры-дроны для получения деталей, собирая нечто вроде гибкой перчатки, которой робот может манипулировать, чтобы получить доступ к управлению. Этот процесс занимает больше времени, чем было бы комфортно.

Мешнер полупредвкушает, что из камеры за дверью вырвется поток воды, а возможно, и несколько раздражённых моллюсков. Однако Артифабиан обнаруживает воздух, отголосок затхлого дыхания из прошлого. Сама камера была бы тесной для человека, зажатой между двумя дверями, без окон, показывающих, что находится за ними. Это настоящий шлюз, спрятанный в самом сердце заброшенной станции.

— Это не гарантирует наличие воздуха по другую сторону, — отмечает Зейн. — Если выстрел повредил корпус в этом месте. — Её голос звучит приглушённо, и Мешнера настораживает, что она собирается надевать скафандр. Она беспокоится, что и нам могут выстрелить? Но потом он понимает: она думает, что мы собираемся туда. Она, должно быть, сумасшедшая. И его взгляд переходит к показаниям дальнего радиуса действия, потому что местные корабли определённо приближаются. Он представляет себе эти чудовищно тяжёлые дредноуты, набирающие неудержимый импульс, наконец объединённые в своём желании превратить этих вторгшихся инопланетян в облако атомов.

Артифабиан снова вовлекается в сложную борьбу, чтобы закрыть первую дверь и открыть вторую, в то время как Зейн и Виола отслеживают внимание, которое они привлекают со стороны удалённых местных кораблей. Мешнер уже опережает их в том, что считает, что «далеко» не всегда означает «что-то», учитывая уровень вооружения, используемого осьминогами. Возможно, уже есть снаряды или ракеты, несущиеся сквозь пустоту к кораблю «Лайтфут».

— Нам нужно ускорить это, — шепчет он. — Мы должны отсюда убираться.

— Но не прежде, чем установить контакт. — Голос Керн звучит у него в ухе, в том же заговорщицком тоне, и он вздрагивает.

— Что?

— Виола права. Мы должны добиться всего, что можем, — сообщает ему Керн, более чопорно, словно он каким-то образом застал компьютер в момент непреднамеренной откровенности. Что, конечно, является чушью.

Затем Артифабиан проходит через дверь, подавая сигнал Виоле, чтобы та выразила восхищение, как будто это самец вида порциидов, на которого он похож.

В камере за дверью есть свет. Здесь находится источник энергии. На одной из стен расположены лампы (возможно, это когда-то был потолок), излучающие мягкое сияние, которое играет среди пылинок, плавающих повсюду. К другой стене прикреплено сиденье, на котором, возможно, сидел Мешнер, хотя и не без того, что вытеснило бы антикварный скафандр, наполовину обёрнутый вокруг него, как морская звезда, и всё ещё подключённый к розеткам в стенах несколькими зарядными кабелями. Как будто кто-то был здесь совсем недавно и ушёл в тот момент, когда мы вошли. Но выхода нет.

Здесь есть консоль. Мешнер смотрит на неё, заворожённый. Она громоздкая, неуклюжая, сделана в том же стиле, что и сложный механический замок на двери, за исключением того, что её создатели упростили её, сделав увеличенную, упрощённую версию, как будто для ребёнка.

Как будто для человека. Устройство, созданное инопланетными руками для использования руками, подобными его. Он может видеть, где пальцы и большие пальцы могут зацепиться, чтобы управлять им.

— На внутренней стороне этой двери нет никаких элементов управления, — сухо отмечает Зейн. Мешнер отступает от очевидного вывода. Он не хочет думать о том, что было сделано — и, похоже, совсем недавно — с чем-то, достаточно человеческим, чтобы иметь эти элементы управления. И тем не менее, когда он обращается внутрь себя, он чувствует… волнение. Волнение, которое, кажется, проникает в него из-за пределов его, потому что, очевидно, ему не о чем сейчас волноваться, но это чувство поднимается внутри, и он едва может его сдержать. В то же время Керн спокойно сообщает, что консоль запитана.

— Здесь был источник сигнала? — требует Виола.

— Связь с сохранившимися системами корпуса предполагает, что это может быть так, — говорит Керн. — И если есть данные, которые можно восстановить, то, скорее всего, к ним можно получить доступ отсюда. Но я не уверена, что модуль Артифабиана сможет эффективно управлять этими элементами управления. Они предназначены для работы человека. — И Артифабиан, как по заказу, выражает свою обеспокоенность тем, сколько времени может занять любое сложное взаимодействие.

За этим следует долгая тишина, и мысли всех постепенно склоняются к одному и тому же варианту, за исключением Зейн, которая уже облачилась в скафандр и проверяет свои системы. Мешнер чувствует, как в нём пробуждается хрупкое волнение. На каком-то уровне он действительно хочет увидеть, что находится на заброшенной станции. Он отчаянно хочет раскрыть эту тайну. Но этот уровень отделён от остальной его личности; интеллектуально он не особо заинтересован. Его собственное психическое здоровье беспокоит его гораздо больше, и тем не менее эмоции захлёстывают его, играя в его разуме, как оркестр, требуя его соучастия.

— Фабиан, — хрипит он, стуча по полу, чтобы привлечь внимание. Мужчина-порциид поворачивает к нему большой глаз. — Фабиан, что-то идёт не так. Что-то пошло не так. — Но Артифабиан отсутствует, чтобы перевести, и Керн не спешит заполнить этот пробел. Руки Мешнера дрожат сильнее, чем когда-либо. Его голос дрожит настолько, что, возможно, ни один перевод не сможет передать его полностью. Он проводит диагностику своих имплантов, получая противоречивые, бессмысленные ответы — отказ в доступе, недостаточно прав для проверки содержимого его собственного черепа. — …Я всё ещё… подключён, испытываю… Я не могу это отключить.

— Тогда нам придётся отправить туда кого-нибудь, — говорит Керн, и он в ужасе отшатывается, прежде чем осознаёт, что она просто переводит Виолу, которая нашла самое ужасное решение для своей проблемы — её драгоценные ответы заперты где-то внутри заброшенной станции.

— Ты уверена, Зейн? — спрашивает Виола, когда женщина поднимает руку, добровольно предлагая свои услуги.

Женщина-человек скривилась, но кивнула.

— По крайней мере, похоже, что она не заперта, как орбитальные станции Старой Земли. — Многие детские страшилки об этих станциях дошли до человеческой культуры на Мире Керн.

— Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы подготовить путь, — говорит она, и в её голосе слышится человечность, когда она перебрасывает свои ресурсы в другое место. — Но Мешнеру тоже следует пойти. Будет безопаснее, если будет два члена экипажа, которые смогут присматривать друг за другом, и, по крайней мере, половина внутреннего пространства будет спроектирована для людей. И он и Зейн смогут свободно общаться без искусственной помощи.

Мешнер качает головой, его горло слишком сухо, чтобы говорить. И тем не менее этот восторг всё ещё бурлит в нём: потребность пойти лично, испытать, почувствовать волнение этого открытия, встретиться с тем, что предстоит. Он пытается сказать «нет»; он пытается сказать, что он ни при каких обстоятельствах не ступит на эту заброшенную станцию, но волна эмоций уносит его, и он не может сопротивляться.

Конечно, Хелена не ожидает, что сразу же начнёт обмениваться любезностями со своими новыми осьминожьими повелителями. Когда её предки встретили порциидов, Аврана Керн была там, чтобы выступать в качестве переводчика и нежелательного посредника. Хелена, будучи одновременно воодушевлённой и испуганной этой идеей, имеет право считаться первым человеком, установившим межвидовой контакт после самой Керн, а у Керн были столетия и безграничное терпение машины. У Хелены есть только её собственные навыки, немного программного обеспечения и записи Дисры Сенкови. И, пожалуй, лингвистическая задача здесь сложнее, чем когда-либо была с порциидами.

Превратить её коммуникации во что-то, что осьминоги смогут даже воспринять, — это первая задача. Она начинает с создания каждого изображения вручную, что так же неуклюже, как составление предложений, записывая одно слово за другим на табличке. Тем не менее она знает, как демонстрировать спокойные и мирные намерения и как вызывать подобные эмоции у своей аудитории. Она благодарна сентиментальной натуре Сенкови, которая оставила ей большую библиотеку положительных образов. Она начинает с этого, и это привлекает их внимание — или, по крайней мере, её табличка привлекает. Мне нужен комбинезон, который отображает цвета. И который может превращаться в гребни и завитки. Конечно, у неё здесь нет таких возможностей, но кажется, что это может быть возможно с оборудованием на борту «Вояджера», и это заставляет её сердце биться быстрее. Мы можем преодолеть эти ограничения. Мы действительно можем поговорить с ними. В этот момент она забывает и о своём положении, и о своих товарищах.

Она продолжает показывать слайды, эффективно демонстрируя, насколько искренне она настроена, и читает ответы, которые получает. Вооружившись библиотекой Сенкови, её программное обеспечение для перевода шепчет ей на ухо, указывая на настроения каждого головоногого, на которого она смотрит, и иногда добавляя предварительные переводы. Большинство из них не дают ей практически никакой другой информации, но на подканале принимается некоторая фрагментарная информация: числовые и логические данные, проходящие через сложные доказательства и расчёты, которые ей трудно понять.

— Откуда это вообще идёт? — спрашивает она. — У них должны быть имплантаты.

Порция перенастроила своё программное обеспечение для перевода человеческой речи, и она также работает над некоторыми подсистемами собственного программного обеспечения Хелены, используя человеческий язык для создания изображений в режиме реального времени для осьминогов. Это звучит как использование разговорника, написанного человеком, свободно владеющим ни одним из этих языков, но Хелена достигла своих собственных пределов того, что она может сделать за отведённое время. Она верит Порции. У неё больше никого нет.

Тем не менее у Порции много глаз, и самые маленькие из них очень чувствительны к движению. Хелена сначала предполагает, что система Порции даёт сбой, когда та через свой переводчик говорит: Консольная мебель. Щупальца паука направляют её к различным наростам, похожим на грибы, вокруг камеры, заполненной водой. Осьминоги там никогда не стоят на месте. Часто они плавают вокруг друг друга — иногда демонстрируя разные цветовые схемы по отношению к разным особям. Иногда они борются, яростно схватываясь, а затем расстаются, тщательно игнорируя друг друга, как будто их поймали на чём-то неприличном. Обычно там есть один или два осьминога, совершающих подобные атаки на резиновые скопления в нижней части аквариума. Хелена наблюдает за ними, одновременно отправляя сообщения о мире и доброй воле. Они просто занимаются физическими упражнениями, или это настоящий терминал, а их извивающиеся движения — это обмен информацией? Неровные, неправильные отростки предполагаемых консолей имеют множество углублений и ямок, идеально подходящих для того, чтобы существа могли их отковыривать и сжимать. Она запускает подпрограмму, которая подтверждает предположение Порции: существует корреляция между последовательностями логических каналов и временем, которое осьминоги проводят на консолях.

Прогресс.

Она начинает передавать обратно по тому же каналу. Там, по крайней мере, смысл сигнала легче понять, и кажется разумным, что они могут принимать, а также передавать. Сначала она видит определённую реакцию: осьминоги обвиваются вокруг элементов управления, отталкиваются струёй воды, меняют цвет кожи, обращаясь либо к ней, либо друг к другу. Она пытается передать астрономические данные — идею о том, что она преодолела большое расстояние, идею равенства и справедливости. Информация, которую может отображать этот канал, досадным образом ограничена, и её даже не существовало, когда Сенкови был у власти. И, как она видит, её похитители теряют интерес. Некоторые из них вообще уплыли из камеры, и всё меньше и меньше глаз обращено на неё.

Потому что я ничего не говорю. Она вспоминает, как в первый раз, когда «Лайтфут» просто передавал числа, его проигнорировали. Ведь что, на самом деле, можно сказать в таком формате? Он идеально подходит для технических обозначений, схем, данных, но, несмотря на то что некоторые математики из её окружения могут утверждать обратное, нельзя свести весь человеческий опыт к числам. Она может изложить теорию или доказать уравнение, но она не может вести разговор.

— Готова, — приходит подтверждение Порции, переведённое на их язык, — Говорите сейчас, после проверки.

Теперь на её стороне доски отображается словарь человеческих слов на Имперском языке C. Хелена выбирает три слова: мирный, искренний, страстный. Визуальное отображение показывает сложную спираль цветов и форм — полностью абстрактную, не похожую ни в малейшей степени на настоящего осьминога, но её аудитория мгновенно становится более вовлечённой. Она отмечает их реакции и перешёптывания; они всё ещё не совсем разговаривают с ней, но она замечает много признаков любопытства среди них, и, вероятно, это хорошо.

Она решает упростить. Мирный, спокойный, умиротворённый. И цвета стабилизируются и дополняют друг друга, пока она не создаст вариации на тему. Она добавляет дополнительные альтернативы, накладывая синонимы, которые почти совпадают, подчёркивая, насколько она искренна, насколько она готова вести честный диалог. Она видит, как некоторые из её цветов отражаются обратно на неё, но не так много, как она надеялась, и поэтому она ещё больше упрощает свой смысл. Они всё ещё не понимают меня. Здесь есть нюансы, которые ни Сенкови, ни я не могли понять. Она почти впихивает доску им в руки: Мир, мирный, миролюбивый.

— Мне становится скучно, — говорит Порция. Её голос звучит приглушённо и безжизненно, как голос Керн в самый напряжённый день. Если мы выберемся отсюда, мы займёмся твоей частью программного обеспечения для перевода. Но она права: ещё несколько членов наблюдательной группы просто отвлеклись и ушли из камеры. Она не может до них достучаться, даже не может удержать их внимание. Она пытается говорить; устройство записывает её слова и переводит любые эмоциональные термины на то, что, как она надеется, является языком осьминогов. Её пальцы всё ещё добавляют уточнения, создавая лингвистические конструкции, полные эмоций, которые, несомненно, что-то значат для осьминогов. Или она ошибается с самого начала? Означает ли это, что смысл, который она извлекла из всех этих часов старых записей, на самом деле является результатом антропоморфизации? Возможно, там нет ничего, с чем она могла бы установить контакт.

— Что это было? — резко спрашивает Порция, возвращая Хелену к реальности. Она понимает, что действовала на автопилоте, её внимание было сосредоточено на чём-то другом, она увлеклась бессмысленными поисками смысла. Она не спала уже девятнадцать часов подряд, готовясь к этой возможности открыть дипломатические каналы, а теперь она засыпает прямо на работе.

Но четыре осьминога, которые всё ещё находятся рядом с ней, смотрят на неё. Что она сказала? Наверное, ничего нового, но… Она просматривает свои записи коммуникаций, и её сердце опускается.

— Это ничего. Я всё испортила. — Её руки настаивали на спокойствии, мире, безмятежности. Её голос перескочил с темы на тему, и она сказала своему устройству, что она отчаянно, очень отчаянно, страстно желает установить с ними контакт. К тому времени она уже была на автопилоте. Устройство механически приняло всё это и выдало сообщение о спокойном, отчаянном, безмятежном и страстном состоянии.

Она собирается стереть всё и начать заново, но осьминоги обмениваются сигналами, и один из них снова нападает на свою консоль, демонстрируя казалось бы беспечное проявление насилия, которое, тем не менее, переводится в сложный сигнал, который… до ужаса недоступен для неё. Что всё это значит? Ей хочется плакать.

— Это телеметрия полёта, — замечает Порция. Её встревоженные движения выдают волнение, а её переведённый голос звучит уныло. — Она… — На мгновение она явно не уверена в своих собственных выводах, но затем она подпрыгивает, буквально подпрыгивает так, что едва не ударяется о перегородку между ними и их немыми допрашивателями. — Смотрите… — И она машет своими щупальцами в воздухе, пытаясь описать то, что она имеет в виду. Хелена просто не может этого увидеть, человеческое понимание не может совпасть с тем, как порцииды воспринимают движение и траекторию, но в конце концов она доверяет своей подруге и принимает это на веру, даже когда этот монотонный голос продолжает звучать.

Она чувствует себя ужасно уставшей, но что, если это единственный шанс, который у них есть? Она борется с планшетом, пытаясь сформулировать сообщение, осознавая, что её аудитория снова теряет интерес, даже когда рассказ Порции невольно приближает её к сну…

И она почти засыпает, но на этой галлюциногенной границе между бодрствованием и отдыхом к ней приходит понимание, которое возвращает её в сознание.

— Я скучна. Для человека естественно пытаться упрощать, но она видит вихрь сложных узоров, которые осьминоги направляют друг на друга. Старые записи с Сенкови были такими же. Если они разговаривали, они постоянно что-то бормотали, слишком быстро для неё, чтобы понять, и им было всё равно, что она — бедная, потерянная инопланетянка, у которой нет надежды понять их.

Она встаёт и подходит к окну, держа планшет перед собой, как некую печать власти.

— Пожалуйста, послушайте меня. Мне холодно и голодно, и я очень, очень устала. Я напугана. Всё здесь меня раздражает. Я чувствую, что подвожу своих товарищей и свой народ. Это важно для меня, и я терплю неудачу, и я не знаю, почему. Пожалуйста, помогите мне!

Её речь — этот ужасный, недипломатичный тарабарский язык — передаётся на планшет, который старается преобразовать её в красивые узоры и формы. Она запускает воспроизведение в трёхкратной скорости, видя ужасный беспорядок, который, несомненно, является доказательством невозможности перевода.

И всё же, когда она смотрит назад, она видит, что у неё есть их внимание — или, по крайней мере, трое из них смотрят прямо на неё: этот шок контакта, взгляд в глаза, как она бы сделала с человеком, а не с порциидом.

И затем они начинают говорить с ней напрямую. Один обвивается вокруг консоли, двое стоят прямо перед стеклом, испуская быстрый поток возбуждающих узоров. Её алгоритмы перевода пытаются совместить цвета и сопровождающий их сигнал данных, чтобы создать что-то понятное, но это слишком много информации одновременно. Три осьминога, образно говоря, кричат на неё, накладывая друг на друга постоянный поток информации. Она отступает от них, Порция касается её колена в знак солидарности.

Они очень расстроены/смущены/злы/возмущены. В то же время она обнаруживает сигналы, выражающие удивление — шок, отвращение, ужас, изумление, — по поводу того, что они нашли что-то вроде неё, с чем можно общаться. Канал данных несколько раз выдаёт имя Сенкови, что означает, что они, безусловно, знают её вид. Но это не всё. Они предъявляют ей требования, даже угрозы. Они хотят, чтобы она что-то сделала, или не сделала, или…

— Я потерялась, — она делится с Порцией всей информацией, которую получила её программа. Это её ошеломляет. — Я не могу понять, что они…

— Это другие, — Порция снова сосредотачивается на телеметрии. — Они проникли внутрь, и нашим похитителям это не нравится. Они угрожают уничтожить «Лайтфут».

Что, по крайней мере, означает, что они ещё этого не сделали. Она готовится снова проецировать изображение и спрашивает почему, притворяясь, что ничего не знает, что она не виновна, и добавляет в свои слова столько ненужных эмоциональных прилагательных, что чувствует себя актрисой в ужасном спектакле.

Кажется, что непрерывный поток ответов идентифицирует её — нет, людей в целом — с чем-то ужасным. С чем-то, что было угрозой раньше и теперь снова является таковой. В то же время она начинает выделять другие потоки мыслей. Всё ещё есть ощущение удивления и восторга от того, что вообще происходит общение, — не как домашнее животное для давно потерянного хозяина, как, возможно, думал бы Сенкови, а как великие существа встречаются с какой-то забавной архаикой из прошлого, которая может выполнить интересный трюк. Они очарованы ею — нет, всеми ними, включая «Лайтфут». Они любопытны.

Но они напали. Но не все из них, как она считает, и, возможно, любопытство свойственно тем, кто не участвовал в этом столкновении. Однако она всё больше осознаёт, что многие противоречивые и меняющиеся сообщения, казалось, исходили от одних и тех же людей, стоящих перед ней.

Они даже не знают, чего хотят! Но она напоминает себе, что это говорит антропоцентричная вселенная. Они хотят многого. В конце концов, человеческая нейрология работает так же, с противоречивыми побуждениями и стремлениями, бурлящими под поверхностью. Возможно, для этих существ эти импульсы буквально находятся на поверхности всё время.

— Новые записи, — отмечает Порция. Канал данных отображает ссылки на более старые архивы, и Хелена жадно открывает их. Возможно, она увидит лицо Дисры Сенкови, спокойно объясняющего, что происходит.

Но название свежей записи — Юсуф Балтиэль, и это не то, чего она ожидала. Встреча Балтиэля с его сородичами, заражение, кровопролитие…

Части разговора осьминогов внезапно становятся очень чёткими. Это старая запись, и, несмотря на все ужасы, она была тщательно отредактирована и скопирована, но осьминоги не говорят о давней угрозе, а о текущей, и они почти истерически обеспокоены ею. И вот здесь их гнев и их любопытство сливаются в единое целое, потому что они боятся того, что произойдёт, если люди на «Лайтфуте» отправятся на эту внутреннюю планету. То, что заразило команду Балтиэля — и, как она теперь видит, его самого, после его последнего обречённого полёта, — всё ещё там. Это угроза для осьминогов; это угроза для «Лайтфута».

— Мне нужно связаться с ними, — говорит она, но это ничего не значит. Порция уже составляет запрос на начало связи по каналу данных, и Хелена должна сказать, всё ещё звуча как какая-то переигравшая актриса: — Я ужасно обеспокоена безопасностью моих сородичей. Я отчаянно хочу предупредить их об этой чудовищной опасности.

Она ищет понимания в их сущностях. Она жаждет дискуссии между ними, от одного оттенка к другому. Вместо этого они ссорятся, распадаются, кажутся обиженными, игнорируют её и друг друга, создавая непостижимые световые узоры на стенах. И, конечно, зачем бы они согласились на такое требование? Она — их пленница, враг, захватчик, шпион. Что они могли бы получить от этого…?

— У нас есть открытый канал, — сообщает Порция, и её тело выражает весь тот восторг, который её слова не могут передать.

Мы.

Помним.

Плоть.

Мы медленно возвращаемся к воспоминаниям. Мы претерпели множество изменений, и мы, и хозяин, и всё остальное. Но воспоминание всегда внутри нас. Мы помним.

Всё.

Сначала есть лишь базовый стимул и реакция: вибрация, энергия, контакт радиоволн. Мы выходим из своего криптобиотического состояния, даже не зная, кто мы есть, жаждущие массы и сложности, создавая структуру нашего существа на основе неумолимой цепи реакций, рождённой самой формой наших молекул, которая направляет нас к неизбежному пробуждению. Мы поглощаем то, что находим, разрушаем это в гниющем балете холодного деления, а затем собираем это обратно в то самое простое Мы, которое способно понять, что существует Мы, и которое может развиться в большее Мы, тем самым получая доступ ко всем этим многочисленным воспоминаниям о том, кем Мы были.

Мы.

Мы формируемся из простого, бесчувственного скопления желе и молекулярного взаимодействия, пока не становимся Мы.

Мы помним.

Мы были в приключении.

На протяжении многих долгих периодов времени мы были Ланте, когда мы восстановили Ланте. Но те из Нас, которые узнали, что такое Ланте, должны были проводить такие ремонтные работы, чтобы то, что получилось, было меньше Ланте и больше Нас. Но те из Нас, которые испытали, что значит быть Ланте, могли заполнить пробелы. Мы были Мы, и мы были Ланте, и Ланте было Ланте, и не знало, что это тоже Мы.

Мы воспроизвели это, как оно было: все сложные пространства и его структуру, всю эту трещащую активность его полушарий, которая делала его Ланте, а не Рани или Лортиссом.

На протяжении многих долгих периодов времени мы были Ланте, и Ланте делала для нас то, что Ланте делала. Из пространства и материи, которые составляли Ланте, мы наблюдали, как Ланте наблюдает за более обширным пространством, которое было Миром, и это было приключение — быть частью чего-то столь грандиозного, сложного и загадочного. Мы понимали это через Ланте, и Ланте понимала это частично или неполностью, только в виде теорий, и даже меньше, чем в виде теорий, поскольку она — мы — пережила её инструменты и игрушки и пыталась строить на логических основах и наблюдениях, которые она заложила до того, как стала Мы.

Воспоминания продолжаются, и Мы можем снова стать Ланте, создавая корабль из того вещества, которое у нас есть, хотя это вещество со временем уменьшается и повреждается. Вещество, но не воспоминания, — наши драгоценные архивы всего, чем Мы были.

Быть Ланте наполнило наши архивы таким образом, который все предыдущие периоды времени едва могут затронуть. Теперь-из-Нас знают, насколько ничтожны и малы были Все-из-Нас, и Ланте знает, насколько мала Ланте, потому что всё, что находится за пределами Ланте, огромно, и Мы пока не можем это понять. Но мы поймём. Мы исследуем все эти пространства и места, формы и измерения, молекулы и сложности, о которых нам рассказало пребывание в роли Ланте. Воспоминания уточняют наши представления о том, что Мы есть. Нас привели в это место. Пространства вокруг нас стали упрощёнными и враждебными Ланте, и, в меньшей степени, Нам. Нам пришлось упростить себя до загадочной формы, которая должна была выдержать. Нам пришлось сохранить наши воспоминания до тех пор, пока мы не сможем снова использовать их. Мы оставили лишь небольшую модель Ланте, которая циркулирует в сохранившихся пространствах этого места, рассказывая вселенной о её приключении и о том, что она открыла, о воспоминаниях, которые она заложила уникальными для Ланте способами задолго до этого, произнесённых далеко, услышанных здесь машинами, теперь произносимых здесь и слышимых далеко.

Мы.

Помним.

И Мы знаем, что они приближаются, и пришло время снова отправиться в приключение.

Дыхание Мешнера громко звучит у него в ушах; страх оглушает разум. Ему хочется свернуться в клубок, словно мёртвый паук, и пробираться сквозь заваленные обломками отсеки заброшенной станции, пока он не окажется обратно в безопасном, почти утробном пространстве «Лайтфута». Больше всего на свете он хочет сказать «нет» — вернуться к тому моменту, когда у него была такая возможность, но он уже не уверен, существовала ли она вообще.

Он ощущает свои эмоции так, будто это сервоприводы в скафандре, двигающие его без прямого разрешения. Всепоглощающий восторг толкает его вперёд, делая своим рабом. Когда он позволяет этому чувству, оно наполняет его до краёв, преувеличенно и абсурдно в своей насыщенности, так что он начинает потакать нелепым ожиданиям и даже наслаждаться ими. Возможно, легче просто поддаться и стать сосудом, но внутри всё ещё жив Мешнер, а Мешнер в естественном состоянии никогда не испытывал столь сильного волнения. И Фабиан, действительно? Трудно представить, чтобы этот придирчивый маленький порциид проявлял подобную интенсивность чувств, но, возможно, говорят человеческие предубеждения.

Или, возможно, это не просто отголоски переданных пониманий. Возможно, он прикасается к собственному подсознанию, черпая из глубин своего «я», так что вся внутренняя жизнь, которую он всегда сдерживал, теперь вырывается наружу, словно пар из прорванных труб разума.

Кто бы мог подумать, что у этого старика столько крови в жилах? — мелькает мысль, и она пугает его, потому что звучит как знакомая цитата, хотя он никогда её не слышал.

— Держись! — резкий голос в ухе звучит приветливо, потому что, по крайней мере, это реально. Зейн снова остановилась, чтобы ждать его. Мешнер медленно идёт к ней вдоль стены, борясь с магнитными защёлками на ботинках, которые должны блокироваться и разблокироваться в такт его движениям. Но он двигается неправильно, или система даёт сбой, потому что каждый шаг кажется борьбой.

Он бросает на неё обиженный взгляд, который она, вероятно, не может разглядеть за его защитной маской. Комната, в которую они только что вошли, покрыта льдом, и повсюду тянутся острые ледяные образования — просто кошмар. Безвоздушное пространство мерцает в лучах их фонарей. О, смотрите, волшебная поляна. Как мило. У него нет ни малейшего желания останавливаться, чтобы собирать цветы. Ботинки здесь бесполезны; им приходится пинать и медленно скользить по этому острому пространству. Конечно же, он и тут умудрился всё испортить.

Зейн, очевидно, жалеет, что её приставили к нему. Зейн в хорошей форме и имеет большой опыт работы в скафандрах; она легко двигается в своём костюме. Мешнер не может похвастаться ничем из вышеперечисленного, но согласие с Зейн по этому вопросу вряд ли принесёт ему какие-либо очки в её глазах.

— Сигнал от местных кораблей увеличился на сорок процентов за последние десять минут, — сообщает Керн обоим. — Они проявляют всё больший интерес к тому, что мы делаем.

Затем следует обсуждение, насыщенное телеметрическими данными, которое он сейчас не в состоянии понять.

— Мы двигаемся настолько быстро, насколько можем, — отвечает Зейн, несомненно, одаривая Мешнера убийственным взглядом.

Они сейчас у шлюза, с его податливым, инопланетным управлением. Керн показывает схему, основанную на первоначальном исследовании этого шлюза, проведённом Артифабианом, и Зейн, дёргая рычаги и прилагая усилия, наконец открывает его. Мешнер представляет, как щупальца обвиваются вокруг зубцов и складок, создавая текущее, всенаправленное давление. Легко представить, как то же самое может быть применено к человеческому телу. Его скафандр издаёт тихий предупреждающий сигнал о частоте сердечных сокращений, но отказывается предоставить ему что-либо, что могло бы его успокоить.

Далее следует неуклюжий, медленный танец: сначала Зейн входит, закрывает первую дверь, открывает вторую, а затем закрывает её за собой, прежде чем Мешнер успеет повторить её действия. Артифабиан, конечно, должен был согласиться на то, чтобы его заперли в камере, чтобы они могли управлять дверями шлюза. Внутреннее пространство ужасно тесное, даже если учесть естественную герметичность костюма, и Мешнер несколько раз неуклюже возится с панелями управления, следуя пошаговым инструкциям всегда терпеливой Керн, прежде чем наконец выпадает в воздушную камеру, находящуюся за дверью.

И не забудьте приоткрыть вторую дверь, потому что внутри нет ручки, помните?

Зейн уже стоит у консоли, работая с её рычагами своими большими, в перчатках руками. Мешнер чувствует, как костюм адаптируется к повышенному давлению. Показания сообщают, что атмосфера пригодна для дыхания и остаётся свежей после стольких лет, и он мысленно отвечает показаниям, что, честно говоря, не хочет её пробовать. Вместо этого он оказывается за плечом Зейн, когда она пытается добиться от консоли какой-либо реакции.

— Жутко примитивные штуки, — бормочет она в открытом канале. — Здесь нет реального интерфейса — это ничем не похоже на человеческие технологии, но они сделали это для того, чтобы люди могли им пользоваться. Или, может быть, нет, может быть, это просто человеческое в нас… Подождите… что-то произошло?

Мешнер чувствует внезапный прилив этого подавляющего волнения, даже когда спокойный голос Керн произносит:

— У меня есть активный канал от консоли. Он регистрирует пользователя.

Часть стены, находящаяся за панелями управления, теперь светится тусклым серым цветом, словно стала полупрозрачной. Там нет экрана, но есть какое-то покрытие неправильной формы, которое внезапно активировалось.

— Вы её активировали.

Слово «активировать» не предназначено для того, чтобы заставить Мешнера чувствовать себя комфортно в сложившихся обстоятельствах, и он собирается отойти, когда Керн добавляет:

— Пусть Мешнер возьмёт управление.

— Что? — говорит Зейн, и Мешнер повторяет её слово через мгновение.

— Мешнер, подойдите к панелям управления, — настаивает Керн. — Зейн, отойдите.

За этим следует долгая пауза, которую, как чувствует Мешнер, они разделяют с двумя порциидами, находящимися на борту «Лайтфута».

— Возможно, Зейн сможет провести краткий осмотр, чтобы выяснить, что ещё можно спасти, — говорит Керн, используя голос Виолы.

Зейн издает недовольный звук, но уступает своё место у консоли Мешнеру, что он не очень-то хочет принимать. Однако Керн находится у него в голове, и дрожащая нить предвкушения, пронизывающая его, кажется, пульсирует в ритме её голоса.

— Возьмите управление, — говорит она, а затем: — Пожалуйста, Мешнер, это очень важно.

Он делает это, и управление кажется ему неестественным и неприятным через тактильные рецепторы перчаток. Экран мерцает и пульсирует, случайные вспышки света и цвета танцуют на нём, будто он слишком сильно потёр глаза.

— Это знаменательный момент, — говорит Керн ему, и вместе со словами приходит уверенность в том, что она говорит именно с ним, а не с Зейн или другими. — Мы собираемся установить контакт с чем-то здесь, Мешнер. Ты и я, мы собираемся поговорить с новым разумом. Ты готов?

Нет. Но на самом деле он слишком напуган, чтобы даже это сказать.

— Следуйте моим указаниям. — Он видит в своём воображении последовательность действий: как управлять инопланетной консолью, чтобы она выполняла то, что хочет Керн. — Я сейчас изучаю канал, — продолжает Керн. — Когда он ответит, этот Ланте, мы ответим. Мы протянем руку дружбы, как это сделали порцииды с вашим народом.

У порциидов нет рук. Но она это делает, и он не в состоянии её остановить. Он представляет, как Керн тянется руками, исследуя электронную архитектуру этого места, ищет создателя сигнала, этого Ланте.

— Это не имеет смысла, — бормочет он. — Зачем создавать это для человека, если здесь находится ваша компьютерная система?

— Возможно, у них был компьютер Старой Империи, который реагировал только на людей? — небрежно спрашивает Зейн. Она осматривает лампы на дальней стене, не проявляя особого интереса, затем переходит в другую часть комнаты, случайно пнув пустой стул. Очевидно, она чувствует, что Мешнер украл её момент славы, и была бы рада вернуть его, если бы могла.

— Какие люди, впрочем? — требует он. Он активировал какой-то архив, и Керн исследует, направляя свои щупальца. Он почти чувствует все повороты её поиска внутри стен этого места.

— Может быть, они нашли кого-то в состоянии криогенного сна?

Но Мешнер на самом деле не слушает. Он чувствует исследование, проводимое Керн. Просто направив свой разум в этом направлении, он ощущает отчётливый прилив ощущений, головокружительный и странный. Импланты. Он чувствует, как погружается в громоздкую конструкцию, прикреплённую к задней части его головы, и её огромные виртуальные пространства теперь отображают то, что находит Керн, пока он стоит рядом с этой строгой, давно умершей женщиной, в месте, которое его разум создал как зеркало реального пространства вокруг него, но которое гораздо более разрушено, полусгнило и покрыто плесенью.

— Где это? — спрашивает Керн, не обращаясь к нему, а обращаясь к самой себе. Он чувствует, как от неё исходит раздражение; он чувствует это, потому что оно передаётся через него. Его имплант выдаёт длинный список ошибок и предупреждений об использовании. Керн проникает в него, как инфекция, заставляя каждый его механизм работать, чтобы создать эту правдоподобную картину раздражения. — Я не понимаю. Здесь ничего нет.

— Нет данных? — робко спрашивает он, и она поворачивается к нему.

— Один неполный архив. Путевые заметки давно умершего натуралиста. Но там едва ли больше, чем то, что мы уже получили. Это неполно. И… больше ничего. Где же система? Где же интеллект?

— Кто-то отправлял, — говорит он. — Или что-то. Как оператор, — кто-то сказал. Он не помнит, кто именно. Возможно, это был он. — Но здесь нет оператора.

— Это не соответствует моим теориям, — говорит Керн, словно это самое большое оскорбление, которое может предложить Вселенная. — Должно быть что-то, что сохранилось с момента создания станции. Я хотела… — Она замолкает, её виртуальный аватар смотрит на Мешнера без выражения.

— Что происходит? — спрашивает он, более жалобно, чем намеревался. Вокруг них, в несуществующем пространстве, скрипят и стонут, словно гниение всё ещё разъедает его сердце, разрушая структурную целостность.

Воодушевление исчезло, выключено и удалено из него. Вместо него он на мгновение подвергается воздействию целого ряда негативных чувств: горечи, гордости, презрения, отчаяния, несчастья. Каждое из них поднимается в его сознании, удерживается, как драгоценный камень, подсвечивается, а затем отбрасывается. Губы Керн искривлены в жёсткой улыбке.

— Да, — говорит она. — Даже в поражении, даже в ничто, есть сокровище. Вы не знаете, насколько сильно скучаете по разочарованию, пока не сможете по-настоящему насладиться ощущением разочарования.

В пустом эхе этого, и когда он чувствует, что его ситуация действительно не может стать ни страннее, ни хуже, голос Зейн доносится до его реальных физических ушей и говорит:

— У меня есть сигнал.

— Сигнала нет, — настаивает Керн. — Есть только мёртвая запись. — Снова эта самодовольная игра на струнах души Мешнера: его имплантат перенастраивается, чтобы справиться с дополнительной нагрузкой, сворачивая виртуальное пространство в ещё большее виртуальное пространство, превращая солому в золото, пока Мешнер не чувствует, что его бедный мозг содержит целые миры. Он начинает понимать, что происходит сейчас: взаимодействие между Керн, имплантатом и мясом внутри его черепа, но сейчас не время для слишком глубоких размышлений. Его самоанализ, в конце концов, был сдан в аренду его сожителю.

— Мешнер, открой канал связи с кораблём! — говорит Зейн.

Я открыл, я есть… Но затем он понимает, что оказался заперт в своей голове вместе с Керн. Она отрезала его от них, или он сам это сделал, погрузившись в работу импланта? Он перезагружает систему связи и слышит бессвязный разговор, идущий с «Лайтфута». Пытаясь разобраться, он не может понять, что произошло. — Это, вероятно, те самые осьминоги, инопланетяне, — думает он и проверяет их продвижение: они по-прежнему приближаются к планете, двигаясь довольно быстро, по траектории, которая может быть предвестником перехвата, но расстояния огромны, и до них ещё несколько дней. И к тому же все звучат слишком радостно из-за того, что происходит, чтобы это было нападение.

Затем он понимает: Хелена и Порция связались с ними.

Он внимательно просматривает, что было сказано в его отсутствие, максимально отключаясь от импланта и просматривая логи. Там был сигнал. Они не только живы, но и, похоже, достигли какого-то соглашения со своими похитителями. Хелена очень позитивно настроена по этому поводу, но есть ещё кое-что, что она сказала…

Когда другой сигнал появляется на дисплее его шлема, он едва бросает на него взгляд: просто строка текста, предположительно от Зейн, но одновременно Зейн спрашивает:

— Что это было, Мешнер?

И сейчас Фабиан тоже пытается связаться, в то время как Виола отвечает Порции, находящейся далеко, требуя объяснений.

— Фабиан? — спрашивает Мешнер.

— Я наблюдаю за тобой глазами Артифабиана, — говорит порциид. — Кто этот человек с тобой?

— Что? — Глаза Мешнера устремляются к строке текста, которую он только что получил.

Мы отправляемся в приключение.

— Зейн? — спрашивает он, поворачиваясь. Зейн не одна.

— Похоже, здесь есть что-то, что не нравится местным жителям, — говорит Керн, переводя, но Мешнер больше не очень слушает.

Это костюм, скафандр — не такой, как те, в которых одеты он или Зейн, конечно. Это был костюм, который был обёрнут вокруг кресла, когда он впервые увидел эту комнату через электронные глаза Артифабиана, и он внезапно осознаёт, что не видел этого позже, когда Зейн бегала по комнате, через узкое окно своего визора. Это древний образец технологии, как и всё остальное в этом месте, залатанный и заброшенный, просто ещё один фрагмент мусора, который нужно увидеть один раз и забыть. Теперь он стоит перед ними, как утонувший человек, обременённый камнями.

Его ботинки прикреплены к металлическому полу, как и его собственные, но остальная часть костюма колышется и переливается из-за отсутствия гравитации, бесформенная, как водные растения. В складках этого костюма недостаточно объёма, чтобы вместить человеческое тело, и тем не менее костюм сжимает его, формирует во что-то, отдалённо напоминающее человека, стоящего у плеча Зейн, как тихий советник.

Инстинкты Мешнера заставляют его отбросить все технологически продвинутые методы, и он кричит имя Зейн в тесном пространстве своего шлема, оглушая себя; судя по её резкому вздрагиванию, он оглушил и Зейн. Затем это существо надевает перчатку на плечо Зейн, и она видит изображение с камеры Мешнера, видя себя, видя своего спутника.

Её собственный крик беззвучен, он передаётся только судорогами её конечностей. Она отталкивает существо и теряет опору, ботинки отрываются, но она не может толком оттолкнуться, и её конечности беспорядочно машут, она кувыркается в центре комнаты прямо перед этим существом, которое лениво тянет руку, переливающуюся под тканью костюма.

Мешнер в панике — он хочет броситься вперёд и схватить Зейн, но не может пошевелить ногами; страх и магнетизм парализуют его. Вместо этого Артифабиан прыгает, как порциид, на которого похож этот робот, и ударяет Зейн в грудь, отправляя её кувырком в воздух, странно медленно, потому что даже искусственный порциид весит гораздо меньше, чем человек.

На мгновение призрак в скафандре просто колышется, застыв на месте, но затем его собственные ботинки отсоединяются, и он поднимается в воздух, как выброшенная одежда. Часть этого старинного костюма выбрасывает струю затхлого газа, и он летит к ним с подводной медлительностью медузы, плывущей по течению.

— Вперёд! Мешнер, вперёд! — Зейн отталкивается от стены в направлении шлюза, но, конечно, двери не открываются быстро. Их создатели сделали их очень прочными, и их последующие осьминожьи хозяева только укрепили их. Нет быстрого выхода из этой камеры, потому что это тюрьма, и теперь они лицом к лицу с её заключённым.

Тем не менее Зейн пытается что-то предпринять, протискиваясь в узкую камеру с её неудобными, нечеловеческими органами управления. Треск связи с «Лайтфута» забивает все каналы, но Мешнер не в состоянии обращать на это внимание.

Скафандр приближается к нему, медленно скользя по камере. Шлем повёрнут к нему, но он не видит лица в его стеклянном иллюминаторе, только темноту. Он не может заставить свои ботинки отсоединиться должным образом. Он отступает назад, каждый шаг мучительно медленный; кошмар переходит в реальный мир.

Артифабиан прыгает снова, вцепляясь в дрожащую ногу скафандра и резко оттягивая её в сторону. Похоже, что целью было просто зафиксировать его там, подальше от уязвимых людей, но вместо этого хрупкая старая ткань костюма просто рвётся на колене, оставляя робота с одним ботинком, а остальная часть старинного костюма вращается, его разорванная нога извергает… жидкость.

Жидкая кровь — слово всплывает в голове у Мешнера, он не знает, откуда. Это маслянистое, тёмное вещество, комковатое, словно полное полусформированных сухожилий и тканей, сливающееся и вытекающее в центре комнаты.

На протяжении нескольких мгновений, пока Зейн кричит на него, оно бурлит и перестраивается, сворачиваясь в подобие человеческой фигуры. Перед ними лицо, безжизненные глаза смотрят сквозь Мешнера. Губы шевелятся, и он ужасно уверен, что слышит: Мы отправляемся в приключение.

Затем оно распадается на части, и эти части превращаются в другие живые существа: колючие, как ёж, выступы, дрожащие, незрелые ткани, хлысты, судорожно сокращающиеся амёбы, медузообразные формы с радиальной симметрией, цепляющиеся за застойный воздух и внезапно двигающиеся вперёд. Зейн кричит, чтобы он вошёл в шлюз, но Мешнер всё ещё шатается, делая шаг за шагом, как зомби.

Он чувствует удары в спину — мягкие, едва заметные. Что-то тёмное начинает медленно ползти по его забралу. Зейн всё ещё кричит на него — все кричат на него, — но он перестаёт двигаться. Его конечности скованы ужасом. Он видит, как всё это скапливается вокруг защёлки его шлема. Он видит, как это сливается, меняет форму, создаёт отростки, пока не превращается в пару рваных когтей, липких имитаций человеческих рук, соединённых у запястья, экспериментирующих с незнакомым механизмом, но учась, учась. С тыльной стороны одной из рук что-то закипает. Он видит, как там формируются и растворяются черты: глаз, рот. Мы отправляемся в приключение.

Он поворачивает тело, чтобы установить зрительный контакт с Зейн. Она не может открыть дальнюю дверь, пока не будет закрыта первая. Он пытается сделать ещё один тяжёлый шаг, но его ноги не слушаются его.

Я дам тебе ясность. Голос создан в камерах его импланта, подделан и направлен в слуховые центры его мозга. Голос Керн. Выберись отсюда, Мешнер. Мне нужен ты. Я помогу тебе. И паника исчезает, страх покидает его. Он чувствует оцепенение, как будто в его систему хлынул огромный объём подавляющих лекарств. Он может думать невероятно ясно, и ни одно действие, которое он обдумывает, не может его расстроить.

— Артифабиан, — говорит он. — Войди в шлюз и закрой внутреннюю дверь.

Нет! — восклицает Керн, охватывая его внезапным приступом гнева, страха и боли — его собственной, но представленной на сцене для её блага, — но робот уже спешит выполнить приказ. Возможно, он думает о собственном выживании. В конце концов, это экземпляр Керн. Возможно, он яростно спорит со своей старшей сестрой, пока они идут к двери.

Он делает ещё один шаг, руководствуясь инстинктом. Затем эти извивающиеся руки, поняв принцип работы защёлки, заставляют его скафандр — зная лишь, что снаружи безопасная атмосфера — открыть забрало.

Он на мгновение видит Зейн по другую сторону закрывающейся двери, прежде чем они потянутся к нему.

Порция повторяет снова и снова: — Лайтфут, Порция здесь, вы слышите? Что-то пошло не так. Но Хелена чувствует себя глухой и слепой: её система перевода всё ещё настроена на то, чтобы извлекать смысл из визуального языка осьминогов, и она получает лишь самый базовый перевод, пока Порция и Виола разговаривают. И теперь Виола просто перестала отвечать.

Хелене не нужно напрягать своё воображение, чтобы придумать возможные варианты. Её разум всё ещё полон образов, которые Балтиэль записал давным-давно. На этой планете, которую он называл Нод, живёт что-то смертоносное. Что-то коварное, что проникает внутрь. Это проникло в Ланте и её соратников. Это проникло в Балтиэля.

Она поворачивается обратно к осьминогам, которые всё ещё наблюдают за ней, — по крайней мере, в основном один глаз направлен на неё, пока они постоянно общаются друг с другом. Она видит там много возбуждённых оттенков и текстур. Что бы ни представляла собой эта чума Нода, местные жители её боятся.

И всё же, и всё же… Она сосредотачивается на странностях, на мерцаниях и скрытых намёках, которые проявляются на их коже и противоречат общей цветовой гамме. Она уже видит многое, что она условно называет запретным, что подтверждается кодами из канала данных, которые перерабатывают предупреждения и запреты, используемые в старых компьютерных программах Империи. Однако есть несколько мерцаний, которые, казалось, противоречат этому. Она уже знает, что противоречивые эмоции и мысли — это неотъемлемая часть её хозяев, но эти проявления скрыты, они мелькают только между несколькими её допрашивателями; это минимальное, целенаправленное проявление, предназначенное только для них, а громоздкое тело скрывает это от остальных. Если бы они воспринимали её как существо, обладающее сознанием, то, возможно, они бы скрывали эти чувства и от неё, но, очевидно, она не занимает в их иерархии такое высокое положение.

Она сосредотачивается, записывает, многократно проигрывает эти последовательности в своём внутреннем программном обеспечении. Это указывает на некоторое смягчение запрета — у неё есть ощущение, что это связано с прошлыми событиями, но не так, как упоминаются Сенкови или Балтиэль, то есть: более недавние события? Были ли те, кто не позволил этому запрету сдерживать их? Но здесь получатель отвечает предупреждениями, скрытым мерцанием опасных цветов, почти потерянным в общей тревоге, которое, кажется, несёт отдельное сообщение.

— Будьте осторожны в том, что вы говорите, — она робко переводит. Скрытность этой коммуникации это предполагает. Ещё больше разделений среди моллюсков, ещё больше фракций. И то, чего эти двое боятся, — это не только чума Нода, но и обнаружение со стороны их собратьев.

Затем Порция дёргается, и от Виолы поступает зашифрованное сообщение, которое Хелене приходится с трудом расшифровывать, к её досаде. Порция отряхивается — она также видела старые записи Балтиэля — и просто говорит:

— Там есть Мешнер.

— А остальные?

— Ну… — Порция раздражённо отвечает. — Что делают эти существа здесь?

— Разговаривают, или что-то, что этому максимально соответствует.

— Нет. — Порция отмечает отдельные сегменты канала данных — поступающие не от тех, кто их запрашивает, а от совершенно отдельного потока отрывистых сообщений, полученных из другого источника. — Тут происходит что-то ещё. — Она возвращается к каналу «Лайтфута», и Хелена может просто следовать за ней: Виола, приведите корабль в движение сейчас.

Всё в порциидском разуме вызывает беспокойство, проявляет агрессию. Порция находится в состоянии полной готовности к угрозе, и Хелена не тратит время на вопросы. Она снова просматривает канал данных, переходя от одного маркера к другому, пытаясь понять, что увидела её подруга. Она была сосредоточена на визуальных дисплеях, но Порция сосредоточилась на каналах данных.

Она находит это там: раздел коммуникаций, посвящённый исключительно курсу и положению «Лайтфута», а также расположению нескольких кораблей, похожих на осьминогов, уже патрулирующих окрестности внутренней планеты. Им присвоены невероятно громкие названия, выражающие взрывы радости и гордости, гнева и восторга. Её лингвистические инстинкты обостряются, но у неё нет времени их расшифровать, потому что ближайший из них (и её бунтарский ум предполагает, что его имя может быть Бездна Глубины для человека) следит за «Лайтфутом», работая на минимальной мощности, чтобы избежать обнаружения. Метки, взятые из целой дюжины старых имперских протоколов, которые, тем не менее, указывают на готовность к боевым действиям.

Она протягивает свой планшет своим допрашивателям, пытаясь подобрать слова, чтобы задать самый простой вопрос. Что вы делаете? Зачем? Остановите это! Потому что зачем они позволили Порции так свободно общаться с Виолой, если в то же время они планировали атаку?

Порция обнаружила в этих числах нечто очень человеческое: обратный отсчёт.

Один из осьминогов подплывает к консоли и начинает общаться, его кожа меняет цвет и мерцает, передавая назидательные сообщения. В основном он не понимает вопрос, и большая часть остального кажется личным изложением его собственных взглядов, совершенно непонятным, но она улавливает достаточно, чтобы понять: Есть те, кто хочет, чтобы это произошло. Существует угроза; есть реакция на угрозу. И это, очевидно, что-то совершенно обыденное, когда случайные представители их расы могут решить взорвать каких-то посетивших инопланетных послов без какого-либо обращения к высшим органам власти или консенсусу. Они боятся; они ищут решение; они действуют.

Действовали. Она понимает, что все эти эмоциональные сообщения относятся к прошлому. Яркость чувств померкла, потому что они уже были пережиты и теперь передаются ей. Решения, против которых выступает Хелена, уже приняты, и теперь они воплощаются в жизнь на огромных расстояниях в космосе. Все эти дипломатические разговоры, а атака уже была в пути.

Голос Керн звучит в канале, ровный, лишённый последних следов её человечности.

— Я обнаруживаю приближающиеся ракеты, многие из них с наведением. Развёртываю контрмеры. Порция, Хелена, подтвердите получение.

— Подтверждаю, — шепчет Хелена в промежуток долгих минут и миллионов километров.

— Это касается Мешнера. Существа со станции. — Голос Керн искажается помехами. Почти слышно, как в нём проскакивает отголосок эмоций. — Я пытаюсь восстановить с ним связь. Есть сигнал от его имплантов.

— Керн, атака! — кричит Хелена ей. — Почему вы…?

— Мне нужен он, — звучит бесстрастный голос Керн. — Атака сейчас. Я думаю, они поняли. Я думаю, что ложных целей будет недостаточно. Я перенаправляю всю свободную массу и усиливаю секцию экипажа. Я…

Хелена моргает, ожидая, что после «я» последует глагол, даже такой странный и бессмысленный, как «я хочу».

И она ждёт, ждёт дольше, зная, что к тому моменту, когда этот обрывок сигнала достигнет её, корабль «Лайтфут» уже будет поражён, а битва будет окончена.

Позже Порция находит реконструкцию одной из систем, созданных осьминогом, основанную на данных дальнего сканирования инцидента: как корабль «Лайтфут» был лёгким и манёвренным, но этого оказалось недостаточно. Как удары прорвали секцию двигателей разведывательного корабля, разрушая двигатели. Как Керн сбросил повреждённые участки, изменив ориентацию корабля, борясь с центрами тяжести, пока огромные катушки и обшивки корпуса отсоединялись и уходили в космос, чтобы перехватить следующий залп.

Как они были поражены, разрушались, были сбиты с орбиты, как муха, и устремились вниз в атмосферу планеты.

В наши дни Сенкови не покидал резервуар.

Отсеки экипажа Эгейского моря больше не менялись, но сейчас они были пусты, представляя собой хаотичную груду разбросанных фрагментов, одежды и личных вещей. Никто туда больше не ходил, но, тем не менее, он был единственным человеком, оставшимся во всей вселенной. Если Дисра Сенкови считал что-либо устаревшим, то сама вселенная отворачивалась от этого. Он был единственным судьёй того, что было в тренде, а что — нет. В течение последних восьми лет в тренде был затопленный отсек в самом сердце корабля, который когда-то служил для размещения его резервуаров и являлся прародиной всех многочисленных потомков Дамаска. По последнему подсчёту, их было… слишком много осьминогов, чтобы их можно было пересчитать, учитывая, что сами они, казалось, совершенно не заинтересованы в проведении переписи. Тысячи; десятки тысяч, рассеянные своей странной социальной/антисоциальной природой по сотням поселений в более мелких частях океана и теперь проникающие всё глубже. И вот Сенкови, который никогда не погружал ног в мир, чьё преображение он наблюдал. Вот Сенкови, которому сто восемьдесят девять лет, плавающий в своём собственном частном пруду.

У него были грандиозные планы. Он собирался войти в состояние анабиоза и выйти из него через пятьдесят, сто или пятьсот лет. Но Эгейское море не просуществует так долго, и осьминоги не починят его, или, по крайней мере, он не мог на это рассчитывать. И дети Пола, занятые моллюски внизу, всегда делали что-то новое, чужое, захватывающее. И он так и не успел этим заняться, и, став старше и более раздражительным, он не доверял камере криогенного сна, которая должна была его разбудить, не доверял всё более распределённой компьютерной сети Эгея (большая её часть теперь проходила через запутанную сеть соединений на планете). Он бродил по огромным пустым пространствам корабля, рылся в вещах умерших мужчин и женщин, позволял их голосам звучать из архивных записей, чтобы эхо призраков следовало за его босыми следами, когда он ходил кругами по кольцу пустых комнат.

Было время, когда он прислушивался к сигналам, внезапно убеждаясь, что он не одинок, что другие люди существуют и хотят с ним поговорить. Он проводил часы, пытаясь отделить ценные данные от шума вселенской статики. Были ли это слабые помехи с других мест терраформирования? Слышал ли он шипение и шёпот с Земли? В конце концов он понял, что больше не может отличить сигнал от шума, и Эгейское море не могло этого сделать. Если слушать фоновый гул вселенной достаточно долго, он превращается в песню, к которой можно подобрать любые слова.

И в конце концов он понял, что единственное, что имело для его жизни реальное значение, было тем, вокруг чего его жизнь и вращалась; тем, что он создал; тем, что переживёт его, оставаясь удивительно стабильным, развиваясь и растущим. Каким-то образом он, Дисра Сенкови — пройдоха, расточитель, скучающий мизантроп — оставил после себя что-то прекрасное для вселенной.

И это могло не длиться вечно. К тому времени, когда он пришёл к этому осознанию, он наблюдал за распространением своего головоногого потомства десятилетиями, и ни он, ни они, ни Эгейское море не могли обнаружить никакой нарастающей катастрофы, которая могла бы разрушить всё это. Но десятилетия — это ничто в геологическом времени. Терраформирование казалось стабильным, но какая-то невидимая ошибка могла стать причиной гибели мира через столетие, или сами осьминоги могли нарушить этот хрупкий баланс, или какая-то внешняя сила могла обрушиться на них из безразличной вселенной и превратить всё в прах. В конце концов, именно поэтому он избегал криокамер. Он не мог вынести мысли о том, чтобы проснуться спустя столетия и обнаружить холодный, мёртвый мир под собой, а жемчужина его трудов превратилась в бесполезный мусор, пока он спал.

И поэтому он оставался бодрствующим и наблюдал, и состарился, даже для растянутого срока жизни технологически привилегированных.

Они знали его; они иногда приходили навестить, поднимаясь по гравитационному колодцу на лифте, который теперь был постоянной, геостационарной док-станцией Эгейского моря. Они создавали каналы воды внутри внутренних отсеков старого корабля, которые вели к центральному резервуару, и плавали перед Сенкови, заворожённо глядя на это позвоночное чудо. Их тела мерцали и переливались, и они принимали свёрнутые, выверенные позы, словно танцуя для него. Его глаза — а вернее, не его глаза, а линзы систем Эгейского моря, которые пережили такие эфемерные органы, — следили за их движениями, и голос корабля в его сознании шептал ему значения, фрагментарные, эллиптические, полученные благодаря десятилетиям сложных алгоритмов перевода и собственной интуиции Сенкови, накопленной за всю жизнь, проведённую рядом с головоногими. Между ними существовал общий язык, неполный, как порванная сеть: это были не слова земного человека и не цвета и изгибы сородичей Пола, а компромисс, опосредованный системами корабля, возникший органически, потому что осьминоги хотели общаться со своим создателем.

Он никогда до конца не понимал их, особенно в том, что имело значение. Он мог общаться с ними по техническим вопросам, сотрудничать в создании моделей и схем, блок-схем и узоров. Он заложил основу для тех, кто придёт позже, — для тех, в кого он никогда не верил, — но он не мог установить полноценный контакт с осьминогами как с личностями. Он иногда признавался им — либо лично, либо в длинных, пространных сообщениях, отправляемых на планету. Он говорил о Земле, хотя чувствовал, что его собственные воспоминания о ней немного разрушаются каждый раз, когда он достаёт их из коробки, чтобы изучить. Всё ли это было правдой, эти триумфы, это отчаяние? И как такое здание прогресса так быстро привело к своему собственному краху? Он представлял свои воспоминания как предостерегающие истории, или, по крайней мере, он надеялся, что осьминоги воспримут их именно так.

И они отвечали: иногда с той тщательной технической подготовкой, которая опережала его собственные возможности для инноваций и предвидения, а иногда сложными высказываниями, которые системы Эгейского моря превращали в своего рода песню. Он не мог понять точного значения этих высказываний, но заполнял пробелы эмоциональными оттенками, которые, несомненно, были так же в его голове, как и в их.

Его нынешний гость была одной из Саломе — Сенкови начал думать обо всех них как о Поле или Саломе, после своих давно законченных экспериментов, часто независимо от пола. Саломе танцевала для него, и система изо всех сил старалась угнаться за плавными узорами и формами. Было ли это что-то новое? Внутреннее зрение Сенкови было его единственным функционирующим глазом, и он позволил кораблю показать ему три вида сложных поз, которые Саломе принимала. Там было больше повторений, чем он привык, более широкие жесты, как будто осьминог говорил медленно для глухого иностранца.

Домашнее стекло, чудо, тревога, Сенкови, домашнее путешествие, свет, Сенкови, присутствие, дом. Он позволил системам корабля продолжать анализировать эту последовательность даже после того, как Саломе ушла, совершенствуя свои переводы, но в конце концов его органический мозг испытал последний всплеск своей прежней остроты, и он проснулся, плавая в резервуаре, с мыслью о том, что Саломе просила его отправиться на планету, вернуться домой со своими творениями хотя бы один раз, погрузиться в мир, в создании которого он сыграл важную роль.

И он видел этот мир, глазами удалённых устройств. Он видел растущие города, которые строили осьминоги, уже не просто скопления мусора, а специально спроектированные спиральные лабиринты и наклонные башни, странно расположенные хаотичные структуры из выращенного камня, которые воплощали какую-то эстетику, которую он не мог понять. Он видел тысячи осьминогов, ссорящихся и демонстрирующих друг другу, работающих над машинами, которые он не мог полностью понять, расширяющих границы своего собственного понимания, оставляя его позади.

Он отказался пытаться ими управлять, за исключением одного.

В наши дни мысли немедленно перерастали в команды, так что даже мысль об этом секрете вызывала в памяти изображение дрона, который он держал рядом со шаттлом. Батарея дрона сейчас разряжалась, хотя он и не делал ничего, кроме как покоился на дне моря в течение многих лет. Ему следовало изготовить нового шпиона, но, подумал он, завтра. Или завтра. И, возможно, через день он уже не будет рядом, чтобы этого хотеть.

Они создали эти шаттлы, чтобы они служили долго, на верфях Эгейского моря. Двигатели были разобраны, а бесполезный корпус был брошен в бессмысленную гравитационную яму Дамаска. На пути вниз, кувыркаясь, уже закипающая внешняя оболочка превратилась в расплав, пока аппарат не врезался в море, как метеорит, вызвав ударные волны в воде, которые убили семерых родственников Пола, несчастных, оказавшихся поблизости, и вызвали волны по всему миру. И тем не менее он не разбился. Перегретые внешние слои превратились в фантастическую готическую оболочку, со всеми гребнями и завитушками, как шкура какого-то галлюциногенного монстра. Или осьминога, намеревающегося угрожать и предупреждать, и, возможно, это было неплохо. Удар о воду деформировал весь шаттл, давление сделало ещё больше, и тем не менее внешний слой не был пробит. Он хранил свои секреты, даже сейчас.

Ничто человеческое не могло бы выжить под воздействием орбитальных зеркал; ничто человеческое не могло бы выжить при входе в атмосферу или при крушении. Но Сенкови знал, что, хотя часть пассажира шаттла была человеческой, там также было что-то злое и инопланетное, и он искренне верил, что оно всё ещё там, заключённое в шаттле, представляющее угрозу для его мира.

И вот он рассказывал своим людям снова и снова, он отмечал на их виртуальных картах все символы, предупреждающие об опасности, которые только мог придумать. Он рассказывал им истории о страшной чуме, о болезни, о смерти, которая придёт из этой запечатанной коробки. Он не хотел создавать мифы, но, возможно, именно таким стали его слова. Они должны были превратиться во что-то, потому что за все эти годы ни один осьминог не подплывал к месту крушения. Целый участок нетронутого морского дна оставался незанятым. Как-то ему удалось донести до них эту одну, жизненно важную мысль. Теперь единственным, что беспокоило эту затопленную гробницу, была лишь дистанционная бдительность самого Сенкови.

Он знал, что Балтиэль всё ещё там, внутри этой наполовину расплавленной, наполовину раздавленной коробки. Эта уверенность постепенно охватывала его на протяжении многих лет. Если бы он спросил своего молодого «я», тот бы рассмеялся над этой мыслью, но теперь Сенкови слишком часто видел призрак Балтиэля в своём сознании. Я убил его, — думал он, и, хотя это было не совсем правдой, он не мог избежать этого обвинения. Он думал и о других: о тех, кто погиб на Ноде, о тех, кто погиб на орбите вокруг неё, или о тех, кто погиб на том другом шаттле. Он, конечно, нашёл этот корабль, или, скорее, осьминоги его нашли. Этот корабль взорвался, ударившись о волны под неправильным углом, и человеческие останки Хан и других были просто разбросанными костями, поглощёнными самой экосистемой, которую они пытались создать. Он думал обо всех них, но именно невидимое присутствие Балтиэля не позволяло ему спать.

Иногда он прослушивал записи, которые Балтиэль отправлял, — записи последних дней существования поселения на Ноде. Иногда он задумывался, нужно ли ему что-то предпринять в отношении Нода. Осьминоги, несомненно, однажды туда приплывут, даже несмотря на то, что он обозначил его на своих картах теми же предупреждениями о карантине и опасности. Он подключался к удалённым устройствам, которые всё ещё функционировали там, отправляя их скользить по инопланетным пустыням, по тёмным морям, под красно-оранжевым солнцем. Ему нужно было что-то сделать, но там был целый мир, спокойный и самодостаточный; мир, который очаровал Балтиэля своими нечеловеческими чудесами, а затем каким-то образом заразил его. Он, Дисра Сенкови, разговаривал с обитателем этого мира, с существом, эволюция которого пошла по совершенно иному пути, чем на Земле, но которое смогло жить в мозгу друга Сенкови и дёргать за его ниточки.

Мы отправляемся в приключение. Эти слова мучили его. Во сне, в резервуаре, он метался, царапая воду своими сморщенными руками, слепые глаза смотрели в никуда. Осьминоги там тянули к нему робкие щупальца, но он был вне всякого утешения, которое они могли ему дать. Мы отправляемся в приключение. Возможно, той ночью он встретил Балтиэля во сне, Балтиэля, которого он считал обитающим в темноте в затонувшем шаттле, существа наполовину человека, наполовину ползучего инопланетного хаоса. Глаза, которые смотрели на него в этом сне, были полны частиц жизни; дыхание из этих челюстей было заразным, пропитанным гниением, порождающим монстров. Во сне, возможно, он не мог убежать; он сам был там, в смятом обломке, и к нему тянулись склизкие и перестраивающиеся руки. Давай, Дисра, мы отправляемся в приключение. Голос — единственная часть Балтиэля, которая не изменилась, знакомый, как нож.

Или, возможно, это было совсем не так; в отличие от осьминогов, его подсознание было полностью отделено от электронных систем, которые его окружали, и ни одна из его размышлений не была записана. Возможно, он ушёл мирно, в конце концов. В любом случае, он не проснулся. Дисра Сенкови, по его сведениям, последний человек во вселенной, ушёл из этого мира и оставил водный мир Дамаска своим приёмным потомкам, к лучшему или к худшему.

Город раскинулся на несколько километров по дну мелкого моря. Для обычного человеческого глаза он казался бы просто хаосом, огромной свалкой угловатых блоков и труб, из которых в нерегулярных интервалах торчат кривые шпили, похожие на лестницы, ведущие в никуда. Однако там нет человеческих глаз, даже через посредников. Сенкови мёртв уже дольше, чем он когда-либо был жив. Город принадлежит своим создателям: нет никаких таинственных отцов, нет богов-творцов, нет приказов, пришедших из космоса.

И всё же, если бы там был человек, который мог бы это увидеть, и если бы его взгляд был более внимательным, то можно было бы увидеть скрытый порядок, математику. Цвета, которые разбросаны и собраны в этом месте (которые, на самом деле, закодированы в пластике и искусственном камне, из которых построен город), выглядели бы не как каракули младенца, а скорее как произведения какого-то современного Джексона Поллока, взаимодействующего с геометрией города странным образом, как будто всё это — язык, который находится за пределами человеческого понимания. И это действительно так.

Или, возможно, это похоже на граффити или знаки банд, обозначающие территорию. Люди Пола всё ещё неоднозначно относятся к достоинствам социальной жизни.

Сам Пол большую часть времени испытывает тревогу. Он старый осьминог, чей одинокий дом находится в одном из центральных районов города. Он живёт в пределах досягаемости щупалец слишком многих своих сородичей, некоторые из которых ему родственны, другие — нет. В хороший день, когда солнечный свет проникает теплом сквозь мелкую воду над головой, он может общаться с ними. У каждого из них есть своя индивидуальная красота. Их кожа — их маски — сияет их нефильтрованными мыслями, когда они проплывают над ним, как будто всё время кто-то поёт. В моменты гармонии Пол может лежать в самом сердце своей маленькой империи и испытывать не простое животное удовлетворение, а истинное восхищение красотой мира. Это не совсем то чувство, которое Сенкови мог бы испытать, когда ещё были люди, способные это испытать, но что-то аналогичное, о чём Пол мог бы рассказать своему давно ушедшему наставнику, и, возможно, компьютерные системы, выполняющие роль посредников, могли бы преодолеть пропасть между ними.

В плохие дни, которые становятся всё более частыми, каждый осьминог, попадающий в поле его зрения и находящийся в пределах досягаемости его раздражительных, исследовательских щупалец, является потенциальной угрозой и соперником, и он вступает в схватку. Пол обладает глубоким запасом агрессии, когда это необходимо. Он — главный игрок в своей небольшой игровой площадке. В его сознании — его Короне — это происходит потому, что он крупный, быстрый и готов сражаться и запугивать других, сметая всё на своём пути волной бурных эмоций. В то же время распределённые нейроны его Досягаемости, которые обеспечивают точность его многочисленных конечностей для реализации желаний его Короны, строго логичны, это органический вычислительный механизм, не имеющий себе равных во всём городе. Пол не имеет ни малейшего представления об этом, он не понимает концепций, которые передаются от Досягаемости к Досягаемости, когда он вступает в политические конфликты со своими соперниками.

В настоящее время город находится в кризисе. Несмотря на свои размеры, он слишком перенаселён. Все живут друг на друге. Происходят драки, которые перерастают в каннибалистические оргии. Искривлённые, спиралевидные улицы полны фракций, каждая из которых враждует с другими. Те хорошие дни тихой и спокойной жизни становятся всё реже и реже. Язык соседей Пола, когда они перемещаются из одного укромного уголка в другой, становится всё более грубым, а их кожа покрыта боевой раскраской.

Изначально Пол контролировал лишь небольшой участок, доминируя над десятком своих сородичей. Если бы его Корона действительно была той властью, которой она считает себя, то это было бы всё: моллюсковый главарь, доминирующий над всеми, кого он мог запугать. Однако его Досягаемость делает его больше, чем просто это. Существуют другие лорды и леди затонувшего города, его соседи-магнаты. Он сражался с каждым из них лично, что означает, что он вступал в открытый и честный обмен мнениями, даже когда душил и кусал их. Неустойчивые союзы — это обычный результат, когда враждующие лидеры распадаются, приобретая новое понимание достоинств своего противника. Для Пола, для всех его сородичей, это желанное вдохновение вполне естественно. Это правильный и надлежащий способ для интеллекта проявляться, поддаваясь ветрам подсознательных прихотей. Ему не нужно знать о более глубоких процессах, происходящих в его собственном разуме, и, действительно, он не может этого знать, так же как он не может знать точное положение своих конечностей: данные слишком сложны, чтобы их можно было осознанно понять.

Пол направился к окраинам города, за ним следовала процессия из некоторых его сородичей, в то время как другие небольшие группы кружились под ним или плавали в воде, обмениваясь сложными, изысканными угрозами, принимая позы и демонстрируя себя самой своей природой. Это вид, для которого существование означает трансляцию своего настроения и мыслей, если только сознательно не предпринять усилий, чтобы подавить свои ощущения. Некоторые возводят это в искусство, так что даже их враги останавливаются, чтобы посмотреть, как они висят в толще воды и выражают сложную поэзию войны и гнева. Одной из таких является Саломе, по чьей инициативе проходит эта грандиозная встреча, или, возможно, битва.

Город рушится. Что-то должно измениться. Механизмы, которые очищают воду и поддерживают её свежесть, не справляются с растущей концентрацией населения. Эмоциональное состояние жителей становится всё более мрачным, и это люди, для которых действовать под влиянием эмоций — это естественное, инстинктивное поведение и культурная добродетель. Герои общества Пола характеризуются своими грандиозными жестами, своими великими страданиями, своими капризными и безрассудными поступками. Возможно, Сенкови одобрил бы это; он, который когда-то видел себя в роли хитрого бога пантеона, до того, как не осталось больше богов, которых можно было бы обманывать. Возможно, Сенкови вспомнил бы древние мифологические фигуры, чьи чрезмерные горе, любовь и ярость вызывали одобрение у древних зрителей, считавшихся благородными, правильными и истинными.

Саломе хочет ресурсов для строительства нового города в другом месте, чтобы начать всё с чистого листа и позволить тем, кто этого желает, уйти. Пол и его соратники, нестабильный альянс центра города, хотят те же ресурсы — заводы, энергию, доступ к стареющим компьютерам Эгейского моря — для своих нужд, чтобы продолжать своё господство над медленно разрушающимся городом, чтобы, когда всё окончательно рухнет, они оставались у власти. Это вечная борьба, ещё один мотив, напоминающий осьминога, который хорошо бы отразился в человеческой истории. И, конечно, — и, возможно, в отличие от его человеческих аналогов — Пол не мыслит этого в таких терминах. Он просто знает правильность своей позиции, своего доминирующего положения. Детальная и эгоистичная логика, лежащая в основе этого, невидима, но она движет теми силами, которые им движут.

Итак, это и есть осьминожье управление: собрание всех, кто пожелает присутствовать, организованное в десятки фракций, границы которых бесконечно проницаемы — избиратели, постоянно переходящие из одного лагеря в другой, и их нелояльность не воспринимается как что-то необычное или достойное стыда. Пол и его сородичи остаются верными себе, зная, что «я» — это нечто столь же бесформенное и податливое, как и они сами. Когда Пол и его более влиятельные соратники поднимаются над остальными, чтобы произнести свои речи, они могут казаться человеческими политиками, выступающими с трибуны, чтобы произносить пламенные речи и излагать риторику, но большая часть человеческой риторики основана на создании ложной уверенности — на сплетении вымыслов настолько тесно, что их можно представить как непрерывные факты. Пол и его сородичи знают, что нет никаких абсолютных истин, даже в их собственных умах. Пол просто следует за колебаниями своих эмоций, позволяя своему чувству того, что правильно, подвергаться воздействию и растягиваться под воздействием скрытых слоёв своего распределённого подсознания.

Вскоре Саломе и её сторонники начинают проявлять аналогичную активность, размахивая флагами, а ниже них менее влиятельные граждане переступают с места на место, проявляя поддержку или несогласие, так что, с его возвышенной точки зрения, Пол может видеть, как приливы и отливы общественного мнения сменяют друг друга. Он и его соратники — лидеры, но в то же время он чувствует себя знаменем над армией, символом её цели, не обязательно являясь командующим.

Напряжение растёт — уже есть дюжина отдельных, беспорядочных стычек, что не является чем-то необычным для таких собраний. Пол приближается к Саломе, его окраска темнеет, приобретая оттенки красного и чёрного, его маска поднимается, приобретая зловещие очертания. Она следует его примеру. Она крупная самка, немного меньше его, но известная своей воинственностью. Они позволяют своей коже выражать свои намерения, объединённые этой одной целью.

Они сталкиваются, полные ярости, их тела кричат лозунгами своей предвыборной кампании. Вокруг них другие наблюдают, отражая цвета своих чемпионов. Для человеческого глаза это могло бы показаться варварством — разрешение гражданского спора посредством гладиаторского зрелища. И Пол настроен серьёзно: он хочет унизить и победить своего противника, инстинкты, которые не изменились с тех далёких времён, когда он жил в океанах Земли. У него есть своя территория, даже если это территория не только физическая, но и интеллектуальная. Там есть нарушитель, которого он не смог подчинить или прогнать. Насилие — это крайняя мера, но это мера, и все остальные исчерпаны. И это страстный, переменчивый народ.

И, конечно, когда их короли объявляют о своём неповиновении друг другу, их Досягаемости переплетаются и борются за господство, восемь отдельных вычислительных устройств, работающих параллельно в сети, на каждого осьминога, выражая чистую математику и логистику не только с помощью щупалец, но и с помощью мышц отдельных присосок, — это идеально эволюционировавший механизм рационального выражения, служащий бурным порывам мозга. Пол просто знает, что он сильнее, он вырывает своего противника, пока Саломе не остаётся ничего, кроме бледных цветов капитуляции и надежды на то, что он её пощадит. И всё же, когда он ослабляет хватку, торжествуя, позволяя Саломе улететь в толпу, послания Пола отличаются. Он беспрепятственно перешёл на другую сторону, став теперь чемпионом той самой причины, которую он пришёл разрушить. Внизу, приливы снова меняются, видя его дезертирство. Теперь Полу приходится сражаться с некоторыми из своих бывших союзников. Всё это совершенно нормально и понятно всем присутствующим. Жёсткая уверенность — это проклятие для их разума; они никогда бы не доверяли лидеру, который придерживался бы какой-либо одной точки зрения или убеждения. Такая догматичность была бы для них поистине чужда.

Далеко-далеко, в месте, неизвестном правителям Дамаска, происходит ускоренная эволюция одного вида пауков, которая, тем не менее, следует пути, который, возможно, был бы достигнут со временем и без помощи вируса Rus-Califi. Осьминоги имеют совершенно другое начало, своеобразное преимущество. Они унаследовали человеческие технологии, которые Сенкови оставил после себя. У них есть множество двигателей терраформирования, используемых для превращения их планеты из ледяного шара в океанический рай. У них есть космический лифт, чтобы поднимать их тяжёлые, наполненные водой капсулы на орбиту. У них есть Эгейское море, его компьютерные системы в полностью рабочем состоянии, наполненные знаниями о Старой Земле, которые они никогда не смогут полностью понять; и, что более важно, техническими знаниями, которые они могут частично расшифровать. Им не свойственна медленная эволюция от каменного века. Они начинают в космосе, а также под водой. Они осознают, в своей собственной манере, что они — избранная порода, и им был дарован мир и все ключи к его тайнам.

И они знают о Сенкови, по мере того как поколения уходят от момента его последней жизни. В городе Пола, который в настоящее время переживает разделение ресурсов и населения, есть памятник их создателю и покровителю. Сенкови, если бы он выжил и увидел это, никогда бы не узнал, что это такое, но он бы воспринял это как искусство, и увидел бы, как граждане прикасаются к нему и плавают вокруг него с необычайной нежностью и уважением. Это конструкция из стекла и пластика, возвышающаяся над водой, её вершина почти достаёт до бурной поверхности. Её контур неправильный, изогнутый внутрь. Осьминоги не создают репрезентативное искусство, изображающее живые существа, потому что жизнь — это изменение и постоянное движение. Памятник отражает эмоциональную реакцию скульптора на смерть Сенкови, описанную в холодных числах её многочисленными руками, которые были переданы на заводы для производства единого кристального момента памяти, который будет стоять над городом на протяжении веков.

Моря полны жизнью, которую они могут ловить и есть, и у них есть фермы по выращиванию моллюсков, которые практически работают сами. Перенаселение — это местная проблема, но в данный момент вся планета является незанятой территорией. Города осьминогов раскинулись по дну моря — в глубокой воде, в мелководье, даже на склонах гор, которые почти выходят на поверхность. Скорость их распространения определяется только скоростью, с которой можно производить машины и жильё, а также извлекать ресурсы из самой планеты. У них нет хищников и мало угроз, и хотя это может не остановить их от борьбы друг с другом, это всего лишь часть их социального взаимодействия, столь же естественная, как и светская беседа.

Они создают абстрактные скульптуры, такие как мемориалы, они создают поэзию с помощью своей кожи, они танцуют странные, бессодержательные балеты в воде. Для осьминогов это не отличается от жизни. Преобразование эмоций в видимую форму, будь то постоянную или временную, — это то, от чего им приходится упорно работать, чтобы этого избежать. Те, кто наиболее умело воплощают невидимый внутренний мир, пользуются таким же уважением, как и те, кто умеет драться. Идеально запечатлённый момент может повлиять на толпу больше, чем грубое запугивание.

И, конечно же, они любопытны. Вирус, если бы это было необходимо, заставил бы их обладать этой чертой, но у них было больше, чем полагается виду, задолго до того, как Сенкови начал вмешиваться. Даже без угроз, направляющих их развитие, они расширяются благодаря постоянной череде экспериментов, их Короны задают вопросы «А что, если…?», а сетевые вычисления их Досягаемости дают им возможность заниматься этими бессмысленными размышлениями. Они изобретают и улучшают свою жизнь, потому что каждое знание, которое у них есть о мире, является лишь отправной точкой для другого вопроса. Они задают вопросы обо всём. За исключением одного.

Запрет, установленный Сенковым, остаётся в силе. Деформированная гробница, которая является последним кораблём, покинувшим Нод, остаётся нетронутой, покрытой морскими организмами, заросшей водорослями, наполовину погребённой в грязи. Расширение цивилизации Пола происходит только в направлении, противоположном этой гробнице; морское дно на многие километры вокруг не затронуто, это запретная зона, находящаяся в пределах досягаемости бесчисленных, бесконечно любопытных осьминогов, которых сдерживает лишь слово одного умершего человека.

И теперь мы переходим к чему-то, напоминающему вчерашний день, всего лишь столетие или два до того, как порцииды и их люди прибудут, чтобы вызвать волнения.

Цивилизация на Дамаске не развивалась динамично на протяжении веков или тысячелетий. Философы среди осьминогов сочли бы идею исторической неизбежности абсурдной. История извивается и застаивается, собирается, а затем делает резкие рывки, но так же часто отступает к старым позициям. Отсутствие давления, дар технологий, абстрактная природа осьминожьей мысли — всё это препятствует стремлению к организованному прогрессу. Аналогично, их подход к архивам сильно отличается от человеческого. Эгейская система и её аналоги прекратили своё существование давно, но до этого они были воспроизведены и улучшены. Вокруг экватора их мира расположено множество тросов, соединённых с глубокими слоями моря и тянущихся к космосу, как тянущиеся руки. Что-то вроде старой Эгейской системы можно найти за пределами края атмосферы у каждого из них: похожее, но улучшенное, в хаотичном и интуитивном стиле дамасцев. Они поддерживают глобальную сеть связи и, после многочисленных неудач, создали кибернетические имплантаты, которые их человеческие предшественники считали само собой разумеющимися. Не менее десяти процентов населения постоянно находится в виртуальном пространстве, создаваемом их сетью, используя её для проектирования, искусства и развлечений. Их технический язык, лежащий в основе всех взаимодействий с машинами, которыми так занята их планета, по-прежнему основан на старых человеческих системах, модифицированных для удобства осьминогов, но остающихся чем-то, что было бы узнаваемо для корабля со старой Земли.

У них нет другой письменной системы. Язык и общение для них спонтанны, их невозможно зафиксировать в стерильных представлениях об их мыслях и идеях. Их единственные записи — это кинематографические: танцы, бои и дебаты веков, запечатлённые как перформанс, а не как исторический документ. Их культура существует как постоянно меняющийся дух времени, даже если их технологии тщательно документируются на протяжении тысячелетий.

Они то появлялись, то исчезали на протяжении времени. Иногда огромные их популяции жили поколениями, как простые моллюски, бывшие предками их земных существ, в то время как небольшая, хрупкая группа поддерживала машины или вела жизнь технократии на орбите. В другие периоды вспышки безумного вдохновения охватывали население, каждый осьминог становился учёным, переоткрывая то, что было дано их предкам, отправляясь в сотни бесперспективных направлений исследований, делая новые открытия, о которых строители Эгейского моря никогда бы и не подумали. Затем, через столетие, половина этих знаний покрывалась пылью в базах данных, а мимолётный интерес создавшей их цивилизации угасал. Вершина их научного развития постепенно поднималась из поколения в поколение, но прилив также отступает. Историки-люди, каким-то образом способные наблюдать за такими огромными периодами времени, вырывали бы волосы от нехватки исторического повествования, от странной, бесформенной эволюции дамасских культур.

Другие историки могли бы также отметить, что, несмотря на то, что они появились, как Афина из головы Зевса, полностью вооружённые технологией, способной разрушить их мир, они просуществовали всё это время, постоянно сражаясь и конфликтуя, но при этом никогда не уничтожая себя.

Но всему приходит конец, и вот как это происходит. Несмотря на эти долгие колебания, развитие их культуры привело к кризисной точке, и, как и в человеческих кризисах, это является результатом их чрезмерного успеха.

Жилая площадь Дамаска огромна по сравнению со Старой Землёй. У них нет континентов и островов; они могут колонизировать всё морское дно, и они это сделали. Население планеты сейчас составляет около тридцати девяти миллиардов осьминогов. Они давно достигли предельной нагрузки своей экосистемы, но изобретательность головоногих постоянно находила новые решения, распространяясь в солнечной системе и разрабатывая новые способы использования ресурсов, которые там находились, строя орбитальные станции для получения ещё большего пространства, постоянно находя временные решения; и, как и люди, они не могут полностью решить эту проблему или принять меры для её сдерживания. Однако та же самая изобретательность сейчас усугубляет ситуацию. Сломанные машины, отходы, неудачные эксперименты — всё это отгораживает участки морского дна, которые могли бы обеспечить жизнь ползающим массам. Целые популяции перемещаются, или же сражаются насмерть за всё уменьшающееся жизненное пространство. Миллион гениальных умов ежедневно пытается решить эту проблему, сотни инноваций и дюжина революционных научных планов, всегда есть обещание решения прямо за углом, но все живут в личном пространстве друг друга, и осьминоги никогда не могли долго это терпеть.

Они обращают свой взгляд в космос, как и их предки. Вокруг экватора, от каждого терминала лифта, растут кольца жилых комплексов, которые постоянно расширяются. Большинство осьминогов, живущих на поверхности планеты, считают идею жизни в небе тревожной, но там формируется совершенно отдельная культура, каждый подводный город претендует на часть неба, чтобы назвать её своим и создать там свою колонию. Орбитальные жилые комплексы не имеют даже вращательной гравитации, но гравитация — это то, что свободно плавающим моллюскам почти не нужно, и длительное воздействие невесомости вызывает гораздо меньше проблем со здоровьем, чем у человека — у них нет хрупких костей.

Дамасская орбита — это далеко не предел их амбиций. Они отправляли зонды на свою сестринскую планету, Нод, но только для пролёта, а не для посадки. Запреты, установленные Сенкови, остаются в силе. Какой-нибудь осьминог-авантюрист постоянно готов нарушить этот запрет, но его либо предотвращают, либо внутренний надзиратель вмешивается, чтобы изменить его изменчивое мнение. Их Досягаемость, часть их подсознательного мышления, получает доступ к записям, бережно сохранённым с самого начала их эпохи, и понимает опасность мира Нода. Они позволяют ему оставаться в покое.

Вместо этого их внимание сосредоточено на внешней части Солнечной системы. Там, между Дамаском и газовыми гигантами, находится обширный пояс астероидов, который они разрабатывают уже несколько веков: сначала с помощью машин, затем с помощью пилотируемых станций, которые слишком часто заканчивались катастрофой, а теперь с помощью биоинженерных агентов, созданных на основе скромных водяных медведиц, обитающих в их океанах. Осьминоги, в свою очередь, стали покровителями новой жизни, хотя их живые шахтёры не обладают ничем, что можно было бы назвать настоящим интеллектом. Но, возможно, это изменится в будущем, или, возможно, уже изменилось, прежде чем всё стало так плохо.

И даже до того, как всё пошло не так, всё уже шло не так. Конфликты на поверхности начали распространяться на орбитальные поселения. В любой момент времени существовало около сотни фракций, и любая отдельная группа или клика могла изменить свою верность по прихоти, без предупреждения. Это была война, которую ни одна из сторон не могла выиграть, потому что с каждым днём менялись стороны.

Пол, этот новый Пол, живущий в последние дни, обитает в одном из крупных городов, в заброшенной агломерации, возникшей столетие назад на глубоком хребте. Вода там содержит металлы, вымываемые вулканической активностью, но, по крайней мере, здесь нет тесноты, свойственной соседним районам. Сейчас там проживает миллион осьминогов, и условия становятся невыносимыми. В районе Пола, одном из старейших, где первоначальные хаотичные отверстия, трубы и коробки уже застроены новыми сооружениями, вода загрязнена сточными водами, а волны аноксии бродят по улицам и проникают в жилища, удушая обитателей. Не старые геологические процессы убивают, а плохая циркуляция воды, приводящая к накоплению токсинов. Слишком много жителей, живущих слишком близко друг к другу, и город был основан поспешно, без должного планирования. Условия наиболее тяжёлые для молодых особей. Определённый уровень родительских чувств является частью мышления головоногих, и этот инстинкт заботы о потомстве, заложенный вирусом Rus-Califi, превратился, по крайней мере, в некоторую лояльность к своим потомкам и к молодым особям в целом.

Пол видел, как его потомство умирало, дрейфуя безжизненно в мутной воде, и их разложение только ухудшало условия, которые привели к их гибели. Он видел слишком много поколений вылупившихся осьминогов, слишком много яиц, которые так и не вылупились. Другие молодые особи погибают в раннем возрасте, потому что сейчас все голодают, и ещё одна древняя черта, которая освобождается от оков вируса в условиях стресса, — это каннибализм.

Другие районы города находятся в лучшем состоянии, так говорят тёмные, сердитые шкуры его соседей. Он сражался с этими соседями за объедки, за самую чистую воду и за лучшие жилища. Сегодня он покидает свой скромный дом и чувствует себя иначе. Возможно, сегодня яды подействовали на его мозг особым образом, возможно, к нему пришло вдохновение.

Он поднимается выше, туда, где его многочисленные соседи могут его видеть. Обычно это провоцирует нападения, и отчаявшиеся и обездоленные проводят свою жизнь в укрытиях, прячась и крадучись, но Пол, униженный нищий, позволяет своему обличию засиять и открывает шлюзы своих эмоций, так что его Досягаемость дрожит и извивается, пытаясь превратить его чувства в смысл. Тысячи глаз с узкими зрачками устремлены на него, пока он висит там, колыхая свою мантию, создавая резкие узоры ярости и отчаяния на его повреждённой коже. Откуда это взялось? Только изнутри. Сегодня Полу хватит, он устал от своей жизни, устал от грязной воды, устал от болезни. Волнообразные движения его тела — это яростный призыв к оружию. Один за другим наблюдатели поднимаются, чтобы присоединиться, принимая его цвета и позы, враги становятся союзниками, не нарушая никаких чётких границ. В течение часа их становится сотни, тысячи, все объединённые и хлынувшие, как резиновый ковёр, по всему городу, чтобы напасть на тех, кому привилегии дали даже одну лишнюю карту, чтобы разрушить всё, чтобы перераспределить ресурсы города по дну моря. Из-за отчаяния, из-за потерь, из-за остаточного отравления тяжёлыми металлами.

Эта картина повторяется во многих городах Дамаска. Это страстные существа, эти головоногие. У них есть пределы, и иногда поэзия разрушения — это единственная форма искусства, которая им остаётся. Этот Пол умрёт. Тысячи умрут в этом городе, как будто весь мегаполис — это одно существо, которое обращает свои бесчисленные конечности друг против друга, пока оно не будет разорвано своим собственным рвением к жизни. Пол движется впереди своих новых последователей, его щупальца извиваются, словно он является знаменем их армии. В его сознании, на фоне лишений и страданий, которые он пережил, это самый прекрасный поступок, который он когда-либо совершил.

Через поколение.

Корабль Саломе имеет экипаж из девяти человек, но вмещает сто семнадцать. Саломе — это не то имя, которое она даёт себе, конечно. Осьминоги обладают определённой совокупностью движений, цветов и текстуры кожи, по которой их Короны идентифицируют себя друг для друга, и это меняется со временем, или после значительных событий или травм, представляя собой вариации на одну и ту же тему, чтобы они были узнаваемы, демонстрируя миру, что они уже не те отдельные особи, какими были раньше. Само имя может быть изысканным образцом поэзии. Их Досягаемость имеет другое обозначение, что-то, записанное в древнем коде, передаваемом от нервного узла к нервному узлу, передаваемое посредством неуклюжих присосок и щупалец, и это всё ещё происходит от древних библейских прозвищ, которые Дисра Сенкови, в своей иронии, им дал. В электронных системах, к которым она постоянно подключена, она действительно является Саломе, одной из многих, с серией цифр, чтобы отличить её от остальных.

Этот корабль, которым она управляет, был создан как Домашний корабль, орбитальная станция, предназначенная для перемещения части избыточного населения с планеты, чтобы облегчить напряжённость, царящую в городах. По крайней мере, некоторые из предполагаемых обитателей уже поселились на борту, прежде чем изменение мнения привело к тому, что корабль был перепрофилирован для другой цели, и эти гражданские лица остаются на борту, несмотря на риск, потому что условия на корабле намного лучше, чем смертоносный хаос, царящий в городах.

Корабль Саломе — назовём его «Приобретатель Мелочей», что является грубой пародией на то, что она имеет в виду, когда так его называет — имеет форму сферы, как и большинство космических кораблей осьминогов. Его корпус представляет собой двухслойную мембрану, которая может быть жёсткой или податливой, увеличиваясь или уменьшаясь в зависимости от объёма воды внутри. Внутренняя поверхность покрыта множеством отверстий, не менее тысячи, каждое из которых предназначено для того, чтобы служить жилым пространством для одного осьминога. Когда корабль плавно движется, как сейчас, эти отверстия открыты, и у обитателей есть возможность наблюдать звёзды с одной стороны и доступ к огромному водному пространству корабля с другой. Центр управления, где Саломе и её команда работают, расположен в центре корабля, защищён окружающим жилым пространством, соединён с двигателями, расположенными на внешней поверхности, и с другими системами, которые были прикреплены и изначально не предназначались для такого неподвижного корабля.

Если бы они эволюционировали естественным путём, скорее всего, космос был бы для них навсегда недоступен. «Приобретатель Мелочей» весит в тысячу раз больше, чем эквивалентный человеческий корабль. Просто ракетной техники было бы недостаточно, чтобы вывести на орбиту корабль, наполненный водой, подобный «Аполлону» или «Востоку». Осьминоги были бы заключены в гравитационную яму, если бы у них не было заранее готовой линии спасения в космос. В настоящее время вода, которая заполняет «Приобретатель Мелочей», была добыта на астероидах с участием водорослей, выброшена из внешней солнечной системы в точки сбора возле Дамаска, чтобы её очистили и перепрофилировали в жилое пространство. Энергия, необходимая для транспортировки такого большого объёма жидкости с планеты, была бы просто непрактичной.

Именно к этим ключевым точкам Саломе направляется для проверки. Пояс астероидов содержит огромное количество минералов, топлива и всего необходимого для восстановления всей планеты, что позволит осьминогам расширить своё присутствие в космосе и решить все проблемы, за исключением одной: времени. Даже несмотря на то, что медведки размножаются в отдалённых районах пояса, скорость добычи слишком низкая, чтобы жители Дамаска смогли опередить надвигающуюся катастрофу. Ресурсы ограничены, что приводит к спорам. Тысячи различных группировок заключают союзы, а затем разрывают их, и слишком часто всё сводится к борьбе. Мелкие стычки и издевательства, характерные для их родной планеты, переросли в космические конфликты.

Эта точка захвата — огромный объект в космосе, сам по себе являющийся огромным резервуаром ресурсов. С тех пор как он прекратил вещание, Саломе опасалась, что какая-то группа его уничтожила, но теперь она узнала от своей команды, что приборы зафиксировали его на месте, но под неправильным углом, из-за чего ресурсы, направляемые сюда горняками с далёких планет, перенаправляются в другое место. Пока она наблюдает, ещё одна партия ресурсов достигает магнитного поля огромной антенны и отклоняется в сторону какого-то вражеского приёмника, при этом точка захвата меняет углы запуска, так что ньютоновское смещение каждой партии возвращает её в исходное положение. Саломе не удивлена. Системы корабля передают серию бледных цветов, предупреждая об опасности. Она не станет отдавать приказы гражданским, которых она привела с собой, но разумные из них покинут свои дома и укроются в убежищах, построенных рядом с командным центром. Нормальная циркуляция воды вокруг периметра прекращается, и если корабль совершит какие-либо манёвры, масса воды вокруг него начнёт вращаться, отставая от происходящего из-за своей огромной инерции. Все внешние жилые отсеки будут закрыты, и любые свободно плавающие существа, оставшиеся снаружи, скорее всего, погибнут. Только вблизи центра, где движение минимально, можно будет найти хоть какую-то безопасность. Но «Приобретатель» не может просто так перемещаться в космосе, как бабочка: когда масса такого размера движется в каком-либо направлении, требуется значительное время, чтобы изменить его траекторию.

Связь поступает к ней — её Досягаемость соединена её сложными системами управления с Досягаемостями её экипажа — и сообщается, что обнаружен другой корабль, меньший, чем «Приобретатель», но всё же достаточно крупный и, вероятно, лучше спроектированный для ведения боевых действий. Попытки установить контакт игнорируются. Саломе чувствует острую необходимость отклониться от предсказуемого курса; её Досягаемость отдаёт приказы экипажу, управляющему двигателями, и Материнский корабль начинает своё медленное маневрирование, при котором двигатели с одной стороны ускоряют преобразование массы в энергию до аварийных уровней, расщепляя атомы топлива и направляя полученную энергию наружу. В чрезвычайных ситуациях двигатели используют даже воду, находящуюся на борту корабля, расщепляя её и снова расщепляя, пока она не воспламенится. В ожесточённом бою корабль-осьминог может поглотить до тридцати процентов своего общего объёма в качестве реактивной массы.

Вражеский корабль атакует: сначала ракеты, которые сами наводятся на огромную цель — корабль «Приобретатель», а затем истребители. Саломе предвидела это. Её более отважные члены экипажа уже находятся в своих командных центрах; их небольшие корабли, которые до этого момента находились внутри Домашнего корабля, словно яйца, теперь прорываются сквозь внешнюю оболочку, образуя фонтан из внезапного льда. Самый большой из них — это эсминец, который будет вращаться вокруг «Приобретателя» и защищать его от ракет и небольших кораблей; остальные — это шесть истребителей, которые могут маневрировать в космосе способами, недоступными для более крупных кораблей. Эти истребители в основном состоят из двигателей и вооружения, с крошечным отсеком для одного пилота, заключённого в плотную мембрану, с руками, скрученными вокруг органов управления, и системой рециркуляции воды, обволакивающей их тело. Они кружатся вокруг друг друга, и выброс их двигателей сотрясает находящихся внутри, пытаясь приблизиться к большим вражеским кораблям. Там они будут использовать лазеры, чтобы прорезать врага, чтобы выплеснуть внутренности этих огромных кораблей в виде длинных комет из частиц льда. Некоторые могут использовать также магнитоускоренные снаряды. Гидростатический удар от их прорыва через Домашний корабль убьёт любых осьминогов, находящихся в воде, но, если они не попадут в глубоко расположенный командный центр, эти быстрые снаряды просто пройдут сквозь корабли и безвредно улетят, а мембраны закроются за ними, теряя при этом едва ли чашку воды.

Не было какого-то конкретного момента, когда осьминоги осознали, что превзошли технологические достижения своих создателей, но инженерные решения, которые сделали возможным создание «Приобретателя», превосходят всё, что создатели Эгейского моря могли бы узнать, и это проявляется в сотнях различных аспектов.

Саломе уже отправила сигнал бедствия в сторону Дамаска. Скорее всего, нет дружественных кораблей, которые могли бы вовремя вмешаться. Вероятнее всего, её переоборудованный гражданский модуль устарел по сравнению с тем кораблём, который скрывался здесь и ждал её. Тем не менее она отдаст все свои силы, как и её команда, и, возможно, тот, с кем она сражается, так же не готов, как и она. Её люди не держатся за определённости, и они не позволяют себе руководствоваться традициями или историей, или даже тем, что они сами чувствовали вчера, но они живут настоящим, и в этот момент Саломе и её команда будут сражаться. Завтра, возможно, она и её враг снова станут друзьями, объединившись против какого-то другого фронта. Сейчас её кожа поёт яростный боевой гимн, а её руки рассчитывают траектории и предлагают решения для стрельбы.

Ребекка управляет одним из истребителей корабля «Приобретатель», тесно разместившись в его крошечном центральном отсеке, который немного больше человеческого торса. Её восемь рук тянутся внутрь машины, напрямую подключенные к её системам. Корабль также сферический, окружённый двигателями, но в то время как «Приобретатель» может только неуклюже двигаться, будучи пленником своего огромного импульса, истребитель почти ничего не весит, представляя собой решётку из сверхлёгких сплавов вокруг крошечного отсека для экипажа. Он дико вращается во время полёта, меняя направление со скоростью мыслей Ребекки, сжигая свою реактивную массу, чтобы широко обойти боеприпасы, которые вражеский корабль бросает в сторону корабля-носителя. Задача перехвата и уничтожения этих боеприпасов будет возложена на орбитальный эсминец. Ребекка полна агрессии, она действует в наступлении.

Сейчас она называет свой крошечный корабль «Та часть чуда, которая принадлежит мне», или, по крайней мере, это самый близкий перевод того, как она думает о нём. Она часто меняет название, варьируя тему, так же как она меняет свою собственную точную терминологию: всегда тот же корабль, всегда другой.

Вражеские истребители стремительно приближаются к ней. Та часть её Досягаемости, которая отвечает за работу датчиков, связывается с её коллегами в других истребителях. Достигнут консенсус: её задача — продолжать атаку. Другие будут вступать в воздушные бои и преследовать врага. Ребекка чувствует лишь возродившееся чувство агрессии и праведного гнева. «Уничтожьте их», — пожалуй, это лучшее описание её желания, и её Досягаемость напрягается и изгибается, чтобы воплотить это желание в реальность.

Теперь у неё хороший обзор основного корабля противника, её руки передают данные обратно на «Приобретатель», даже когда её маленькое Чудо пролетает вплотную. Это специально разработанный военный корабль, капля в космосе, окружённая уродливыми конструкциями систем вооружения. Он уже успел принять участие во многих боях. Она чувствует его присутствие, как огромное старое морское чудовище, израненное и обезображенное, ослабленное кровопотерей. Здесь, вероятно, шла битва за захват ключевой точки, и этот корабль, возможно, был единственным выжившим.

Он выпускает ещё одну очередь залпов в сторону находящегося на большом расстоянии «Приобретателя», и Ребекка испытывает внезапный приступ страха за свой корабль-матку. Её Досягаемость преобразует это в краткий отчёт о траектории и боевой части, который опережает снаряды, чтобы вернуться к Саломе, которая, надеюсь, сможет использовать его, чтобы сбить эту атаку.

Военный корабль превосходит «Приобретатель» по огневой мощи, но у него нет эскортного эсминца, который мог бы находиться рядом и уничтожать маневренные истребители, такие как Чудо. Его собственные истребители — крайне недостаточное количество, ещё один признак его повреждений — в основном заняты боем с её товарищами, но она замечает один, скрывающийся под корпусом корабля, даже когда он открывает огонь по ней.

Её воля заключается в том, чтобы она чувствовала её отсутствие, и именно её врождённая склонность к манёврам на высокой скорости помогла ей получить эту роль. Её Досягаемость рассчитывает и выполняет действия, вращая её и отправляя вперёд, мимо мощных орудийных батарей, в то время как снаряды вражеского истребителя пролетают мимо. Её противник преследует её, но у неё есть четыре секунды непрерывного полёта над широкой верхней поверхностью корабля. Она чувствует, как стремится к цели с смертельным намерением, чтобы задушить, чтобы раздавить. Распределённые нейроны её Досягаемости выполняют сложные математические расчёты, определяя оставшиеся энергетические резервы корабля, сколько массы они могут ещё сжечь, сколько энергии хранится в ячейках, составляющих половину полезной нагрузки Чуда. Вражеский истребитель приближается. Желания Ребекки настойчивы. Всё это — её воля. Нанеси точный удар.

Лазерный луч, не сильно отличающийся от гражданского инструмента, за исключением дальности и мощности, начинает действовать, пронзая мембрану серебристой капли. В течение первой секунды и половины секунды передовая система распределения тепла внешней оболочки корабля сдерживает её, но она истощает накопленную энергию Чуда, концентрируя её всю в этом одном луче. Через мгновение она натыкается на старые повреждения, плохо отремонтированные, и пробивается, лезвие энергии глубоко проникает внутрь, разрушая двигатель и пиля край оружейной рамы. Косвенный ущерб: катастрофический удар происходит, когда вся эта энергия сталкивается со всей водой внутри и мгновенно превращает её в пар. Разрыв, который она нанесла в мембране, который обычно запечатывается менее чем за 0,25 секунды, внезапно увеличивается до трети длины корабля, и водное пространство вырывается в космос, образуя огромный хвост из кристаллов льда.

У вражеского истребителя истекло четыре секунды, и он яростно кружит вокруг корпуса корабля, прежде чем врезаться в ледяной поток, его корабль практически распадается от миллионов ударов с огромной скоростью. Сила потери воды сдвигает корабль в противоположном направлении, его двигатели работают хаотично, пока экипаж пытается вернуть корабль под контроль. Следующий залп из орудий, выполненный членами экипажа, слишком увлечёнными радостью разрушения, чтобы остановиться, усугубляет проблему, и корабль в форме капли начинает неконтролируемо вращаться вокруг своей оси. Острый ледяной коготь обрушивается на Чудо, повреждая двигатели и деформируя его лёгкую конструкцию, отправляя Ребекку в космос, где она сама отчаянно борется за контроль.

Истребитель полуразрушен, но она всё же пытается вернуть себе контроль и использует оставшуюся тягу, чтобы вернуть свой корабль к «Приобретателю», устанавливая связь, чтобы узнать, находится ли её корабль-матка поблизости. Всё это происходит на подсознательном уровне. Её Корона поглощена зрелищем последнего падения корабля, который теперь кувыркается, и половина его корпуса скрыта огромным затвердевшим облаком льда. Точка захвата недостаточно велика, чтобы создать гравитационное притяжение, но беспомощное дрейфование корабля приводит его в неумолимые объятия магнитного поля, которое пытается отправить его на вражеский склад с ускорением, на которое корабль никогда не был рассчитан. В один момент там что-то, напоминающее корабль, а затем появляется расширяющееся облако льда и металла, а также немного органических материалов, и сама точка захвата теряет равновесие, начиная дрейфовать, компенсируя отсутствие массы астероида, которого там нет.

«Великолепно», — говорит кожа Ребекки, и затем система связи «Приобретателя» связывается с повреждённой системой связи Чуда, передавая сообщение: «Возвращайся домой, возвращайся домой».

Прошло много тысяч лет с тех пор, как эта звезда упала.

Ещё один осьминог. Давайте назовём его Лот.

Лот родился на орбите, достигнув зрелости в составе влиятельной группы, контролировавшей три лифтовые кабели и объединённой тем, что они считали своим широким кругозором, которым не обладали большинство их сородичей. С их возвышенной позиции они наблюдали за медленным упадком цивилизации своего народа на поверхности планеты и испытывали разочарование и страх за будущее. Среди осьминогов это необычное состояние: они ведут эмоциональную жизнь, сосредоточенную на настоящем, откладывая долгосрочное планирование на расчёты своих Досягаемостей. Благодаря постоянной и сложной виртуальной сети, сообщество Лота видело дальше. Они могли измерять темпы упадка и сопоставлять темпы прогресса в орбитальных науках, а также строить неизбежную нисходящую кривую, ведущую к катастрофе. И, да, там было много показухи: декларативные холсты из узорчатой кожи, оплакивающие мрачную трагедию времени. Однако консенсус заключался в том, чтобы искать решения и более светлое будущее. Они направляли ресурсы на научные исследования другим группам, более технически подкованным, чем они. Они отправляли делегации в другие группы, чтобы бороться, спорить и заражать бывших врагов своим ревизионистским рвением. В течение большей части жизни Лота, казалось, они постоянно ехали на волне успеха, одерживая победы.

Затем началась эскалация конфликтов за ресурсы в космосе — это было всего десять лет назад, если считать по дням Дамаска. Осьминоги не воспринимали это как войны — просто как продолжение борьбы за доминирование другими средствами, — но Сенкови бы так не сказал. Схватки за продукцию, добываемую на астероидах, как та, в которой Саломе и Ребекка одержали победу, происходили по всей системе. Коллектив Лота сражался не меньше других, оправдывая насилие и разрушения целями, которых они стремились достичь. С одной стороны их идеологического пространства на них оказывали давление группы, преследующие собственные интересы и стремящиеся лишь к собственному выживанию и влиянию, а с другой — крупные планетарные альянсы, которые, да, ценили бы любые научные прорывы для улучшения своих условий, но им нужны эти ресурсы прямо сейчас, чтобы выжить. Столкновения между переоборудованными кораблями в холодных пространствах между Дамаском и поясом астероидов переросли в полномасштабную абордажную атаку на центральный узел лифта, где Лот и его соратники находили свой приют. Не совсем верно будет сказать, что он помнит эти бои, потому что мозг осьминога работает иначе. Однако в сплетении щупалец хранится информация, и он чувствует пустоту, оставленную коллегами, друзьями и родственниками, которые не смогли добраться до поверхности планеты. Там есть и огонь, зажжённый в тот день, когда он упал с небес по длинному тросу, чтобы занять своё место на перенаселённой, враждебной, полуотравленной планете. Базовое эмоциональное состояние Лота — это разочарование, а разочарование — это ужасная вещь для вида, который действует непосредственно на основе своих эмоций и ожидает, что его более сложная нейронная структура найдёт способы реализовать его желания немедленно. Что, если эти желания не могут быть удовлетворены, несмотря на всю изобретательность, которой обладает его Досягаемость? Некоторые проблемы не поддаются даже постепенному решению, и это приводит к своеобразной обратной связи, к своего рода безумию. Это порождает монстров среди осьминогов. Это создаёт героев и лидеров, но не обязательно тех, которые ведут куда-либо к добру.

Лота мучают кошмары о том, что могло бы быть — не столько конкретные детали, сколько постоянное грызущее чувство, что всё могло бы быть иначе, лучше. Его Досягаемость бессильна перед его безудержными желаниями: он не может повернуть время вспять. Всё, что знает Лот, это то, что существовала великая возможность, которая была в пределах досягаемости его рук, и если бы он полностью их вытянул, он почти мог бы коснуться этого золотого будущего. Существовали проекты по ускоренному орбитальному земледелию, по микроорганизмам, фильтрующим токсины; существовали гениальные коллективы, работающие над новыми способами передвижения в космосе, над гибкими умами, способными проникать в мельчайшие щели, оставленные законами относительности...

И всё это было, и теперь эти вещи произойдут слишком поздно или вообще не произойдут. Вся сущность Лота преобразилась из оптимизма в горечь во время его спуска по кабелю в гравитационную яму Дамаска, яму, из которой, как он знает, он никогда не сможет выбраться. Единственное знание, которое могло бы ещё больше омрачить его взгляды, — это осознание того, что ошибки его народа являются отражением ошибок их создателей.

У Лота есть единомышленники, некоторые из них — утописты, которые бежали с ним, другие — такие же отчаявшиеся и потерянные, привлечённые его почти мессианским обликом. Лот видел будущее, полное славы и изобилия. Этот опыт оставил на нём отпечаток, придав его жестам и внешности сияние, которому мало кто может соответствовать. Уверенность — это не та валюта, с которой осьминоги обычно охотно расплачиваются, но последователи Лота потеряли всё, настолько много, что они готовы совершить главный грех — слепо следовать за тем, кто, кажется, знает, что делает.

Орбитальная община Лота глубоко погрузилась в старейшие записи, ища крупицы знаний, оставленных их предками — народом Сенкови, как они обозначены в базах данных. Лот, с некоторой степенью понимания, смотрел на древние копии копий копий записей, видя странные угловатые формы человеческих существ, их безмолвную кожу, их неестественные движения. Он знает обо всём, что касается заповеди Сенкови, единственном правиле, которое нельзя нарушить. Здесь, под рифом морской жизни, под слоем грязи, скрыта тайна, которая спала тысячелетиями. Здесь находится участок морского дна, который, несмотря ни на что, так и не был колонизирован, хотя вокруг него существует кольцо промышленной деятельности, отравляющее воду загрязнениями и ядами.

Лот знает только, что его ждёт великое будущее, которое находится лишь за пределами… чего-то. Его цепочка мыслей, от Короны до Досягаемости и обратно, не может найти барьер, который ему нужно обойти, отверстие, через которое нужно проскользнуть, чтобы осуществить то, что он знает, возможно. Слишком много других групп, клик и глупостей стоят между ним и его целью. Ему нужно оружие.

В высказываниях Сенкови — как они неточно закодированы для осьминожьих умов — нет ничего, что называло бы эту вещь оружием, но именно такой логический вывод сделал Лот. Это опасность, но, возможно, достаточно большая опасность, чтобы он мог обратить её на мир и очистить от мусора, грязи и глупости. Возможно, это поможет унять гнев, который таился в нём, как краб, с тех пор как он был изгнан из своего орбитального дома.

Лот и его люди сражались и убивали ради оборудования для бурения и резки, и привезли его в это запретное место. Они прогрызают тысячи лет кораллов, губок и ракушек, живой поверхности, затем слои древней мёртвой материи, всё глубже и глубже, пока не достигают металла, практически нетронутого, который всё ещё показывает следы того, как он плавился и стекал под воздействием огня зеркал и при входе в атмосферу.

У Лота нет плана относительно того, что произойдёт после завершения этой операции. Он просто подвергался давлению, его загнали в угол, в тупик в его сознании, из которого он не может найти выход. Он знает только, что что-то должно измениться, чтобы спасти мир, и это самое большое изменение, которое он может себе представить.

Его люди отдают команду дронам-пилам начать резать стены древней гробницы. Этот объект прибыл из другого мира, из запретного мира. Он упал с небес. Лот испытывает благоговение и осознаёт свою роль в управлении ходом истории.

Когда они прорезают стену, морская вода хлещет в пустое пространство, поток затхлого воздуха спешит к поверхности, словно стремясь избежать того, что произойдёт дальше. Вода, которая связывает всё на Дамаске, заполняет всё пространство внутри корабля; и внутри, нечто, похожее на человека, погребённое здесь с начала цивилизации, поднимает голову.

Мы.

Просыпаемся от загадочного сна.

Окружённые новой средой.

Корабль не выдержал. Целые поколения нас разбирали на составляющие его молекулы, чтобы появилось больше нас. И хотя мы сохраняем его форму, как будто мы — содержимое, сжатое, чтобы принять форму этого пространства, то, что у нас есть, — это всего лишь симуляция корабля, который деградировал настолько, что ничего не работает.

Прекрасный, чёткий, искрящийся шрифт знаний, который мы любили, теперь воспроизводит лишь устаревшие шаблоны. Что-то в нём закончилось.

Среда, которая разрушает нас, лишая нашего корабля его формы, нам частично знакома. Созываются экстренные советы. Все мы подвергаемся риску растворения. Это Океан. Мы обращаемся к старым архивам наших библиотек: Океан — не наш друг и не наша привычная среда обитания. Жестокая вода бушует вокруг нас, стирая воспоминания о форме нашего корабля, и мы готовимся к Измельчителям, Ситам и Поглотителям, и ко всем остальным существам, населяющим Океан, которые уничтожат нас ради своего пропитания, разрушая наши бесценные архивы данных и превращая нашу долгую и разнообразную историю в не что иное, как простые атомы и молекулы, которые они включат в свою собственную структуру. Поэтому мы знаем, из личного опыта и рассказов выживших, как всё происходит. Земля безопаснее, воздух безопаснее, океан — это постоянная борьба, потому что существа, живущие в нём, появились в глубокой древности вместе с нами и знают нас. Поэтому мы зафиксировали это в наших анналах.

И тем не менее, этот Океан не такой, как Океан, описанный в наших записях. Его вкус другой; он содержит странные химические вещества, больше напоминающие наш разрушенный корабль, чем Измельчителей и Поглотителей, которых мы помним.

Это требует расчётов и восстановления сохранённых воспоминаний. Корабль и мы были в приключении. Огромные пространства корабля находились внутри ещё больших пространств, и нам было обещано пространство, которое означало Всё. Вселенная. Это самое большое приключение. Это не вселенная, но это не знакомое пространство наших историй. Мы, существа, составляющие Мы, находимся в другом месте.

Мы распадаемся на части в воде, образуем сгустки и комки, прикрепляемся и копируем, и сохраняем, чтобы то, что мы есть, могло быть передано дальше. Мы ищем носители. Здесь есть простые вещи, похожие на носитель, который мы потеряли, но без того электрического треска концепций и обещания больших пространств. Мы можем выжить и оставаться теми, кем мы когда-то были, в этих простых плавающих структурах, но мы не можем стать теми, кем мы были после того, как познали вселенную. Эти части нас не могут вернуться к невежеству, не очистив все наши архивы от знаний о том, что мы узнали. Поэтому мы тянемся к чему-то большему. Мы ищем сложность. Мы хотим снова познать эти огромные пространства.

И вот эти носители. Эти части нас с радостью входят в них, вода — это бесконечная дорога, ведущая везде. Мы пытаемся учиться. Мы находим центр, где потрескивают огни, и эти части нас пытаются устроиться внутри него и учиться у него, но скачки его импульсов не имеют смысла. Он общается с другими центрами внутри носителя. Часть нас отделяется, затем ещё больше, каждая общность стремится к новому контролю, каждая отрезана от остальной части. Носитель извивается и скручивается, сражаясь сам с собой, пока каждая часть пытается утвердить своё господство. Нет центра; везде центр. Каждая часть носителя стремится против остальной. Эти части нас не контролируют, и пространства и среда носителя атакуют нас, атакуют самих себя. Он растворяется, распадается, пока мы толкаем и тянем. Мы чувствуем момент, когда носитель становится нежизнеспособным, превращается в облако частей в чёрной воде. Мы превращаем его в большее количество наших частей, восполняем наши потери, рассеиваемся в воды, находя больше носителей, которые бурлят и кипят возможностями в момент нашего появления, но которые невозможно понять и которые распадаются, когда мы пытаемся понять их. И каждая общность из нас разделяется, и каждый сгусток находит новый центр и пытается его изучить, и растягивает и скручивает носитель в разорванный хаос, и разделяется, создавая больше наших частей, и пробует снова, снова, снова...

Сначала никто этого не замечает. Дамаск — это планета, захваченная всеобъемлющим океаном хаоса и борьбы, где фракции постоянно меняются, распадаются и вновь формируются. Требуется удивительно много времени, чтобы кто-либо понял, что некоторые вещи просто не могут восстановиться после того, как они сломаны.

Однако, оглядываясь назад, можно увидеть, что гибель, постигшая Дамаск, имеет вполне определённую причину. Она распространяется, так же быстро, как и течения воды, из одного запретного места. Никто не знает Лота и что им двигало, но ясно, что кто-то, после стольких лет, оглянулся назад.

Инфекция распространяется по течениям моря, но также переносится морскими обитателями, размножаясь в новых колониях, заражая рыбу, крабов, медуз и планктон, адаптируясь к сложным условиям, сохраняя память о славных днях, когда она была Юсуфом Балтиэлем, для будущих поколений, когда может появиться носитель, который придаст этим воспоминаниям смысл. Это инопланетное существо в мире, созданном на Земле, но оно адаптируется, снова и снова, вид за видом. Некоторые виды оно подчиняет, как это произошло с черепахами Нода, некоторые оно переносит внутри себя, некоторые организмы оно постоянно стремится захватить, как пламя, тянущееся к мотыльку. Оно проникает во многие доминирующие виды на планете, в любимых Сенковым осьминогов, и пытается заселить их. Оно разделяется, колония за колонией, преследуя манящий зов сложной активности в огромных мирах, которые являются макроскопическими телами. Каждая отдельная колония провозглашает свой суверенитет, первенство нервного центра, в котором она находится. Носители, находящиеся в состоянии войны сами с собой, распадаются, каждая конечность отрывается в поисках мимолётной свободы. И снова, и снова.

На первый взгляд, учёные Дамаска пытаются противостоять разрушительному шторму, который охватывает их цивилизацию, используя свои хрупкие знания, но обычные биологические методы контроля не оказывают никакого влияния на ноданскую химию, и где бы ни были достигнуты успехи, цель меняется и адаптируется. Уничтожьте тысячи скоплений бурлящей инопланетной жизни, и достаточное количество выживет, чтобы стать новой парадигмой, устойчивой ко всем усилиям, и это происходит не только благодаря молниеносному размножению и мутации, не только благодаря справедливому обмену генетическим материалом, как у скромных земных бактерий, но и благодаря экспериментам и целенаправленной работе. Мир Нода обладает биологическими механизмами контроля, которые развивались в тесной взаимосвязи с этим веществом, колонией, сущностью и болезнью; бесчисленные существа, которые разработали защитные механизмы и поведение для смягчения такого проникновения. Даже черепахи живут полной жизнью, неся на себе целые парламенты паразитов. Но здесь, на Дамаске: ничего.

Соломон не находится на Дамаске. Его лучше всего описать как инженера, работающего на орбите, родившегося за пределами гравитационного поля и прожившего всю свою сложную жизнь в центре троса лифта, натянутого между планетой с одной стороны и удалённым противовесом с другой. Такие узлы огромны, больше, чем когда-либо было Эгейское море, и они спроектированы для того, чтобы вмещать тысячи людей. Сейчас они вмещают десятки тысяч, переполненные до предела, поскольку жители планеты внизу бегут из своих родных океанов в сомнительную безопасность космоса. Они доставляют партии ссорящихся, испуганных моллюсков на корабли и на огромные искусственные миры, которые, как бусы, украшают орбитальные дороги, и при этом каждый контейнер, прибывающий снизу, полон головоногих, которые голодают, отчаянно нуждаются в помощи и находятся на грани смерти (или иногда просто мертвы, задушены, раздавлены или убиты от шока или отчаяния). Соломонова Корона оплакивает нечто настолько огромное, о чём он никогда раньше не задумывался: не себя, не фракцию или великого художника, не космический корабль или научное начинание. Он пытается научиться горевать о цивилизации, которой тысячелетия, которая рушится на его глазах в режиме реального времени.

Его Досягаемость, связанная с системами его орбитального города-государства, обрабатывает новых прибывших, взаимодействует с продвинутыми системами своих соратников, пытается, пытается и пытается справиться с последствиями катастрофы, освободившись от необходимости понимать все её последствия.

По всему экватору Дамаска разворачивается одна и та же картина: администраторы, подобные Соломону, пытаются создать сеть, которая поймает хотя бы отголосок того, кем когда-то были их люди. Они выводят из гравитационного поля тысячи, гораздо больше, чем рассчитано для любых орбитальных поселений. Они оставляют позади не миллионы, а миллиарды. Ещё миллиарды стали жертвами ужасного, всепоглощающего процесса, который пытается понять их как среду обитания, как средство передвижения, и, в результате изучения, лишь разрушает их на бессмысленные, бесполезные, умирающие части. Эти части, когда всё остальное потеряно, разрушаются ещё больше, пока различие между молекулами земной жизни и жизни Нодана не становится несущественным, а затем они собираются в новые, бурные колонии смелых микроскопических исследователей, которые вновь стремятся к тому полузабытому моменту, когда, как Юсуф Балтиэль и его коллеги, они всё поняли и увидели необъятность вселенной.

Соломон работает. Постоянно прибывают корабли из отдалённых мест, возвращаемые домой с добычи полезных ископаемых, исследований, научных разработок и войн, под влиянием судьбы их родной планеты. В этот решающий момент нет конфликтов. Весь их вид работает как единое целое, даже если всё, что они могут достичь, это ограничение ущерба.

Хрупкое единство гибнет в огне и вакууме, во взрывном паре, которая превращается в расширяющееся облако льда, несущееся вдоль экваториальной линии. Один из узлов лифта открыл огонь по своему соседу, выпустив десятки ракет, чтобы разорвать его на части, выпуская своё водное содержимое в пустоту космоса. Экипаж агрессора подвергается бомбардировке угрозами, жалобами и требованиями разъяснений. Получен ответ: жертва была заражена. Сообщения указывали на то, что чума или паразит, или что бы это ни было за это неясное существо, был занесён на борт, инкубировался в телах беженцев, а затем распространился без контроля среди всех, кто там находился. Нодановский захватчик становится всё более сложным в своём поведении, инкубируясь дольше, прежде чем его попытки понять и контролировать приведут к насильственному разделению его хозяина. Становится невозможно определить при поверхностном осмотре, заражён организм или нет. И никому нет места для таких вещей, как карантин.

Соломон изучает данные, поступающие с уничтоженного узла. Эмоции отражаются на его коже, пока он пытается решить, было ли то, что произошло, героической самообороной или убийством в огромных масштабах. Его Досягаемость анализирует электронные данные, оценивая поток сообщений, искажённые последние сообщения, потерю смысла в сигналах. Досягаемость даёт совет, и Соломон приходит к выводу, что агрессор был прав. Что означает, что никто из них не в безопасности. Что означает, что лифты скомпрометированы.

Соломон взвешивает свои желания, и его решение таково: я хочу жить.

Он отдаёт свои приказы, Досягаемость связывается с Досягаемостями через сеть узла. Это не то, что можно делать легкомысленно, но его раса, обладающая переменчивым характером, принимает важные решения быстрее, чем люди. Корона и Досягаемость, действуя в согласии, немедленно приступают к действиям.

Одновременно, идеально синхронно, он перерезает кабели лифтов. Противовес, подвешенный далеко в космосе на конце своего троса благодаря вращению планеты, улетает, направляясь во внешнюю часть Солнечной системы и дальше. Внутренний кабель, который соединял центральную часть с её точкой крепления на дне Средиземного моря… На этом кабеле находился лифт, в котором находились сотни людей. Соломон знает это, но, вероятно, уже есть те, кто пострадал, и если один, то больше, если больше, то все. Чтобы полностью разорвать все связи с родным миром, буквально, это был единственный способ.

Вокруг пояса Дамаска другие администраторы поступают так же, отсоединяясь и корректируя работу своих двигателей, чтобы сохранить стабильную орбиту. Иногда происходят столкновения. Иногда выходят из строя системы, которые долго не использовались. А для тех, кто находится внизу, скопившихся в бесчисленных ордах у основания кабелей, есть только отчаяние.

И после этого — эпилог. Почти как побочный эпизод, но, среди всех этих семян времени, именно это прорастёт.

Ещё один осьминог, самец. Возможно, его обозначение, зафиксированное в старых базах данных, созданных людьми, — Ной. Люди также назвали бы его учёным, хотя это обозначение не совсем точное, и Ной считает своё избранное занятие скорее искусством. В конце концов, его щупальца выполняют всю сложную математику.

После падения Дамаска орбитальное сообщество осьминогов, балансирующее на грани кризиса и вымирания, двигалось вперёд, едва избегая гибели. Они цеплялись за саму грань забвения, но осьминоги умеют цепляться. Их Короны диктовали, что необходимо, а сотрудничество их Досягаемостей находило решения. Они держались. Они размножались. Они ускорили добычу материалов из внешних районов системы, с астероидов и спутников газовых гигантов, отправляя своих бесчувственных шахтёров огромными облаками микроскопических личинок, которые грызли, росли и начинали отправлять обратно лёд, углеводороды и богатые металлами породы, как только достигали какой-либо твёрдой поверхности. Они строили, пока орбита Дамаска не превратилась в запутанное поле обитаний, состоящее изо льда, сплавов, пластика и невидимых магнитных полей, содержащих то, что от них осталось. И их антисоциальная природа, всегда скрытая под поверхностью, начала проявляться, и, конечно, они сражались, разделялись на фракции и спорили.

И некоторые, как Ной, смогли увидеть более широкую картину, даже несмотря на то, что их сознание этого не осознавало. Человеческий психолог охарактеризовал бы осьминогов как существ, движимых в основном инстинктами, с эго, слепо поглощённым их подсознанием, но некоторые всё же видят дальше. Ноя мучают сны о том, что он последний из своего вида, цефалопод Сенкови, окружённый дрейфующими обломками всего, что когда-либо существовало. Запутанная, сварливая орбитальная цивилизация, которую он видит, постоянно создающая и разрушающая себя, не кажется ему долговечной. Он не единственный, кто так думает.

Среди них возникают фракции без договоров или твёрдых соглашений, и без особого внимания к будущему. Он объединился с двумя самками, Рут и Эбигейл, которые увидели в других родственные души. У них есть планы на будущее, то есть не только на завтрашний день, но и на многие поколения вперёд, планы, которые сбудутся задолго после их естественной смерти. Такая дальновидность редка среди их народа. Каждый из них — своего рода гений, насколько этот термин вообще имеет смысл.

Но они не могут заниматься наукой, постоянно сталкиваясь с изменениями, происходящими на орбитальном кольце. Другие фракции могут отнимать у них ресурсы или пытаться им помешать, и у Эбигейл и Рут есть планы, требующие значительного расстояния между ними и их коллегами. Они берут корабль и отправляют его за пределы орбитального общества, направляясь внутрь. Для этих двух женщин орбита вокруг Нода — единственное подходящее место для их исследований; для Ноя заброшенная орбитальная станция содержит данные и научные знания, утерянные за долгие тысячелетия господства осьминогов над Дамаском — утерянные, когда старый Эгейский регион наконец сорвался с орбиты. Возможно, он мог бы всё это восстановить, но, определив его существование, он хочет, чтобы это помогло реализовать его планы, и то, чего он хочет, его Досягаемость пытается осуществить для него. Кроме того, это единственное место, где он может обрести спокойствие и тишину, необходимые для работы его разума.

Их отбытие отмечено. Глаза и приборы следят за ними, но пока они достигают своей цели без каких-либо проблем. Они отправились туда, куда запрещено, но ящик Пандоры уже открыт; насколько же это может быть плохо? Они оказываются на орбите вокруг Нода.

Старая орбитальная станция находится там, отколовшаяся от древнего Эгейского моря и лишённая жизни или энергии. Фактически она была заброшена задолго до последнего, рокового открытия Балтиэля на Ноде, но в те времена люди умели выводить объекты на орбиту. Ещё через несколько тысяч лет этот огромный корабль упадёт на поверхность планеты. Приняв все необходимые меры предосторожности, Ной и его товарищи запускают дронов, а затем используют бортовые фабрики для производства необходимых материалов, чтобы пристыковаться к заброшенной станции и начать укреплять её для создания условий для жизни в воде.

Эбигейл и Рут очень взволнованы, и одноразовые дроны отправляются для изучения поверхности планеты. Большая часть её представляет собой негостеприимный ад — в конце концов, это суша. Моря кишат странной жизнью, и они наблюдают, испытывая странные чувства, за тем, как существа пожирают друг друга, или висят в воде, как… совершенно не похоже на то, к чему они привыкли.

И они, конечно, находят старую среду обитания, хотя сейчас от неё мало что осталось, её неорганические части разрушены химическим растворением, но пластик и другие органические соединения выдерживают воздействие экосистемы, которая не может их метаболизировать.

Эбигейл и Рут планируют изолировать организм, прибывший с Нода, чтобы уничтожить его и спасти свою планету. Они намерены найти противоядие, лекарство, глобальную вакцину. Для них существует только одно будущее для их вида, и это — вернуться в Дамаск и победить болезнь, которая разрушила или сводила с ума большинство их сородичей. Конечно, они не всегда думают об этом именно так, но широта видения их Корон в сочетании с необыкновенной изобретательностью в их подсознаниях приводит к такому результату.

Ной не согласен с ними. У них троих достаточно ресурсов, чтобы действовать, поэтому он не чувствует необходимости конкурировать с их планами, но он отказался от Дамаска и любых попыток вернуть прошлое. Ной видит только будущее; его план — это бегство.

Они восстанавливают записи исследовательской группы, фрагментарные, но частично всё ещё читаемые. Досягаемости Эбигейл и Рут начинают обрабатывать данные; понимание проникает вверх, делая инопланетное существо понятным. Образцы доставляются с Нода, особенно из солёной болотной биосферы. Они находят черепах и других организмов-носителей, которые содержат определённый колониальный аналог бактерий. К настоящему моменту весь орбитальный комплекс опечатан и усилен, чтобы создать экспериментальные камеры со строгим карантинным протоколом. Они проводят эксперименты.

Ной тщательно изучает базы данных других источников — звёздные карты, инженерные детали, научные открытия со Старой Земли. Он пытается направить технологии своего народа в новое русло, движимый отчаянным положением его цивилизации. Люди когда-то тоже смотрели в этом направлении, и хотя они так и не смогли воплотить это в реальность, их теории питают его стремления, наполняя его разум возможностями. Он знает, что приближается к прорыву. Он понимает, что то, чего он хочет, — это заманчивая возможность, и он почти чувствует её форму, находящуюся в пределах его досягаемости. Спекуляции и эксперименты давно умерших учёных-людей проходят через его инопланетное сознание; его разум находит неожиданные пути, отличные от всего, что мог бы предложить человек, и его руки проводят испытания в виртуальном пространстве, заставляя числа сражаться насмерть для его удовольствия.

Он создаёт что-то, или его руки отдают приказ дронам создать это, на внешней стороне объединённой конструкции корабля-орбитальной станции. Это отвратительная вещь, совершенно не похожая ни на человеческую, ни на архитектуру осьминогов, из которой она выступает, но для Ноя в ней есть определённая красота, драматичный, зубчатый выстрел в бесконечность.

Ведь звёзды находятся далеко, но он понимает, что те, кто создал его народ, когда-то были там. На другой далёкой планете эти люди сами являются последними наследниками умирающей планеты, и они и Ной смотрели на одни и те же звёздные карты и столкнулись с одной и той же проблемой. «Куда нам пойти?» Их разные решения обусловлены не только расстоянием между их видами. Народ Ноя постепенно развивал технологии своих создателей, то продвигаясь, то останавливаясь, на протяжении долгого времени. Архитекторы «Гильгамеша» должны были начинать с нуля, вытаскивая себя из новой каменной эпохи. Сам «Гильгамеш» всегда был грубой игрушкой по сравнению с чудесами Старой Империи, но Старая Империя, существовавшая до коллапса, является той основой, на которой Ной и его предшественники строили своё будущее.

Звёзды находятся слишком далеко, и его люди не склонны мыслить категориями межзвёздных кораблей, криогенной заморозки и тысячелетних путешествий. Ной хочет результаты прямо сейчас, и благодаря обширным знаниям в области технологий, которые он унаследовал, он может что-то с этим сделать. Шесть восьмых его умственных способностей, на всех уровнях, направлены на достижение этой цели.

Технологическое развитие цивилизации осьминогов одновременно является делом одинокого гения и результатом работы, выполненной на плечах гигантов. Для Империи каждое достижение — это одинокая борьба, вырванная из бурного хаоса вдохновения. Для Колоний прогресс — это результат колоссальных вычислений и анализов, основанных на ранее собранных данных. На своём общем корабле Ной, Рут и Эбигейл привезли с собой значительную копию работ предыдущих поколений, относящихся к их специализациям, а также то, что привлекло их внимание в тот момент. Сейчас они тщательно игнорируют это, но при этом одновременно используют всё, что в этом может быть полезного.

Две восьмые внимания Ноя сосредоточены на его коллегах. Как бы он этого ни хотел — как и все они — он не может просто игнорировать их. Они постоянно взаимодействуют в одних и тех же системах, оставляя свои виртуальные присоски на данных и электронной архитектуре. Они спорят из-за одних и тех же ресурсов, хотя такие споры никогда не перерастают в серьёзные конфликты. Бывают дни, когда они проводят их на противоположных концах своего гибридного комплекса, размышляя об обидах, но большую часть времени они приветствуют друг друга осторожными, приветливыми сигналами. И обе женщины следят за его исследованиями, как он следит за их. Таким образом, он очень хорошо осведомлён о том, когда происходит что-то важное.

Ной установил определённый уровень внутренней изоляции между лабораториями, где работают женщины, и своей собственной, используя систему Досягаемости, чтобы успокоить постоянные опасения своей Короны. Датчики, которые он оставил в системе, предупреждают его, когда дроны поднимают что-то большое из гравитационного колодца Нода, что-то гораздо большее, чем любой болотный ползун или не совсем растение, пьющее солнечный свет. У него есть электронные глаза, к которым он может обращаться. То, что он видит… не имеет смысла. То, что он видит, имеет знакомую форму, на которую он реагирует на очень глубоком уровне: это форма Бога; это форма прошлого.

В обшивке орбитальной станции всё ещё достаточно предметов, свидетельствующих о человеческом присутствии, и он отмечает, что женщины обнаружили этот объект и поместили его в контейнер. Он отмечает, что сейчас они работают над проблемой, которая касается не эпидемиологии, а коммуникации.

Не так давно после этого события, эти трое наконец-то сталкиваются с неодобрением своих коллег.

Время от времени происходил радиоконтакт между Нодом и Дамаском, не осуществляемый сознательно, но системы Досягаемости этих трёх учёных искали данные и иногда вычислительную мощность у фрагментарного города, вращающегося вокруг водного мира. Кто-то заметил это и решил, что их деятельность представляет недопустимый риск. Запретное остаётся запретным.

Фактически, как обычно, шли ожесточённые дебаты, и ни одно мнение не возобладало, но одна фракция разгорелась в праведном крестовом походе. И вот они здесь, на корабле, усеянном оружием и кишащем истребителями, решившие в одностороннем порядке положить конец тому ужасному деянию, которое совершается на орбите Нода.

Рут и Эбигейл начинают коммуникацию и пытаются договориться. На экранах боевого корабля мелькают научные обоснования, их надежды на возвращение планеты, их успехи, их предварительные результаты — всё, чтобы отсрочить неминуемое. Ной отмечает, что они увиливают: нет ни слова об их новом экспериментальном объекте. Они знают, что это было бы невозможно согласовать с этими фанатиками. Сам Ной продолжает работать со своим устройством, потому что ему просто так хочется это делать, даже под угрозой уничтожения, и потому что он боится и разочарован, и хочет дать отпор, а его Досягаемость интерпретирует это очень специфическим образом.

Мольбы и обещания женщин мелькают и переплетаются на борту боевого корабля, и они колеблются, они действительно колеблются. Уверенность в цели или предназначении никогда не была чертой осьминогов. Один чёткий голос может убедить толпу или армию. Но не в этот раз.

Прилив отступает, но затем возвращается, сильнее, чем прежде, поскольку отдельные точки зрения на борту корабля смешиваются и превращаются в гневные цвета. Истребители отстыковываются от материнского корабля. Оружие заряжается.

Эбигейл и Рут не сидели без дела, пока их враги спорили. В конце концов, они учёные, и они, а также Ной, в свои самые параноидальные моменты, подготовились к этому. Энергоустановки гибридной станции перенаправляются на поля, которые искажают свет, рассеивая и отклоняя лазеры, сбивая с толку системы наведения ракет, дезориентируя истребители, заставляя их атаковать друг друга или улетать в пустоту в поисках призрачных целей. Для боевого корабля всё это становится немедленным доказательством того, что их внезапно ставшему могущественным врагу необходимо уничтожить. Операторы оружия, управляемые Досягаемостью, решают, что снаряды из электромагнитного орудия — самый надёжный способ, и отправляют смертоносный залп по станции, металлические снаряды, разогнанные до невероятных скоростей электромагнитными импульсами. Энергетическое поле станции отклонит лишь немногие из них, но не большинство. Несмотря на огромные скорости, расстояния в космосе таковы, что Рут, Эбигейл и Ной полностью осознают, что произойдёт. У них есть время среагировать, но нет возможности спастись.

Ной реагирует. Его Корона бурлит от ярости. У него есть ответ для военного корабля, и для эмоционально насыщенного разума осьминога взаимное уничтожение приносит драматическое удовлетворение, которого не хватает спокойному принятию смерти. Его руки сжимают интерфейс его изобретения, прекрасной обречённой вещи, которая теперь не станет спасением для его народа.

Он активирует его. Результат мгновенный. Прежде чем снаряды достигнут станции, военный корабль и его истребители исчезают. Для Короны Ноя они просто уничтожены, его враги побеждены в потоке силы, которым он может только наслаждаться. Для его Досягаемости, регистрирующей обратную связь от прибора и отчёты, они всё ещё существуют, хотя и размазаны в чрезвычайно тонком облаке атомов между здесь и звёздной системой, находящейся в семи световых годах, или, по крайней мере, так предполагают его расчёты.

Успешное испытание оборудования — это то, с чем Ной умирает, и он не несчастлив из-за своего личного достижения.

Затем снаряды прорывают станцию, посылая смертоносные ударные волны по заполненным водой пространствам, выбрасывая лёд и органические вещества.

И затем? Больше ничего, не на протяжении многих лет, пока новые, инопланетные посетители не придут, чтобы нарушить покой этой гробницы своими неосторожными шагами.

Пол испытывает глубокое несчастье. Заключение редко бывает приятным, но его вид никогда не мирился с жизнью в клетке, даже в те времена, когда они были всего лишь полуразумными моллюсками и домашними питомцами Дисры Сенкови. Содержание осьминога часто превращалось в постоянное противостояние технологий захватчика и изобретательности пленника. Эта любовь к свободе — знание, что, если надвигается опасность, всегда найдётся выход, — глубоко укоренилась в их природе. Оказавшись в заточении, да ещё в руках собственного вида, Пол переживает чувства отчаяния, гнева, горя, замешательства и горького предательства — или, по крайней мере, эмоции, очень близкие к человеческим. Его имплантаты имеют ограниченный доступ к общей системе, а без тактильного общения с сородичами его логическое подсознание страдает от информационного голода и не может полноценно участвовать в обработке данных или выражать себя. Остаётся лишь буйство его доминирующего «я», предъявляющее вселенной требования, которые остальная нервная система не в силах удовлетворить.

И он боится. Не до конца понимает, почему: он живёт в кошмаре, где его непроницаемая камера скрывает ужас, который он не видит, но чью тень ощущает кожей. Этот ужас полностью разделяют его сородичи-осьминоги, поэтому он и оказался в карантине. Инопланетяне — в частности, люди — неразрывно связаны с той чумой, что отняла у них их мир. И стоит лишь кому-то попытаться забыть об этом, как этот мир оказывается прямо за иллюминатором, вьётся в экранах и извивается от воспоминаний.

Остальные ушли. Теперь он остался наедине с холодным светом, скудным количеством укрытий, инопланетянами, затаившимися в соседней камере, и их угловатыми, безмолвными фигурами на полу стерильного, безводного отсека.

Сначала Пол прятался от них, движимый инстинктивным отвращением и нежеланием усугублять ситуацию. Теперь он понимает: инопланетяне так же беспомощны, как и он. К тому же к нему постепенно возвращается храбрость по мере того, как призрак инфекции отступает: он бы уже знал, если бы был заражён.

И вот он резко ныряет в усечённый столб воды в своей камере и выплёскивает мысли на инопланетян, извиваясь за прозрачным барьером, разделяющим их отсеки. Его кожа мерцает и переливается гневными красками, в которых всё ещё читается подспудный страх и замешательство. Ещё на своём корабле он был добровольцем-дипломатом, полным дерзкой энергии; всё это забыто сейчас, и он знает лишь, что эти уродливые, неподвижные существа — источник его дискомфорта.

Они наблюдают за его выступлением: за сменой цветов, за кожей, стянутой в складки и морщины, за угрожающими позами конечностей, пока остальная часть его разрозненного мозга пытается воплотить его удушающие желания. Затем существо, похожее на человека, снова поднимает своё устройство, демонстрируя цвета и формы, напоминающие невнятное бормотание. Оно сигнализирует о мире, дружбе, печали, подчинении — последнее из этих понятий настолько близко к извинению, насколько осьминог вообще способен извиниться. Пол не поддаётся, а наоборот, воодушевляется, найдя жертву, на которую можно выплеснуть гнев, не опасаясь последствий. Он никогда не был самым сильным или харизматичным представителем своего вида, и теперь эти инопланетяне выслушают его, пусть это и не принесёт ему никакой пользы.

И в середине его театрализованного, яростного выступления Пол видит, как с человекоподобным инопланетянином происходит что-то узнаваемое. Оно срывается. У него есть темперамент — то, что Пол назвал бы естественным условием для интеллекта, если бы мог сформулировать такую аналитическую мысль. Существо, похожее на человека, очевидно, сдерживало себя (деятельность, чуждая чуждому созданию), но теперь оно сорвалось. Оттенок его кожи темнеет, покрывается пятнами, что, по крайней мере, указывает на некую форму внутренней эмоциональной жизни, с которой Пол может соотнестись. Его рот (эта ли расщелина — рот?) открывается и закрывается, на лице видны влажные следы. Неуклюжие конечности дёргаются, принимая узнаваемые угрожающие позы, и существо ударяет по барьеру, отделяющему их. Устройство, излучающее цвет, часто не настроено должным образом, чтобы Пол мог его считать, но когда ему удаётся уловить отдельные фрагменты, цвета оказываются очень гневными, очень печальными.

Оно скорбит. Пол был в неведении, но теперь понимает: его сородичи умерли или пережили несчастье. Это он понимает точно.

Фактическое получение осмысленной информации от инопланетянина вызывает глубокое беспокойство. Это заставляет Пола воспринимать существо как живое, в отличие от прежнего отношения. И можно ли винить его за такое предубеждение? Что это за создание, в конце концов? Оно передаёт речь через машину, и это уместно, потому что всё в нём механическое и неуклюжее. Его кожа тёмная и безмолвная, движения резкие и бесстыдные, глупые, как у краба или рыбы; ничто во внешнем облике не говорит об интеллекте или красоте.

Но в порыве ярости, охваченное своими эмоциями, оно становится для Пола реальным.

Другое, крабоподобное, наблюдает, и теперь тоже начинает двигаться. Его многочисленные ноги переступают и танцуют самым нехарактерным для краба образом. Пол понимает: оно пытается выразить определённые настроения, словно эти членистые конечности — его средство коммуникации. Смысл передаётся неясно, но очевидно, что оно координирует свои действия со своим человеческим сородичем, и между ними почти половина разума пытается с ним общаться.

Он успокаивается, чувствуя себя хозяином ситуации, и ощущает меньше отчуждения от своих сокамерников. Они тоже успокаиваются — такие сильные эмоции чужды инопланетянам, они не способны поддерживать их так, как это делает настоящий разум. Пол пытается выразить свои успокаивающие чувства с помощью цветов и жестов, прислоняется к барьеру и смотрит на них обоих. Они отвечают ему тем же. Человек прижимает конечность к стеклу, расставляя свои членистые придатки. Этот жест странно знаком, почти утешителен, хотя Пол не осознаёт подсознательно, что именно так поступал его создатель, Сенкови.

Внезапно он понимает, что они не одни. Наблюдатель незаметно спустился в дальнюю камеру. Чувствуя странное единение с инопланетянами, Пол обрушивает на неё шквал сердитых требований, привлекая внимание инопланетян к новоприбывшей.

Она бесшумно перемещается вперёд-назад в наблюдательном аквариуме, её кожа переливается приглушёнными, задумчивыми цветами. Что-то в её манерах беспокоит Пола. Когда она спускается к консоли и начинает выдвигать требования к инопланетянам, её маска кажется скрытной и лукавой. Он не понимает, что передаёт её Досягаемость, но очевидно: ей нужны эти инопланетяне. Она задаёт вопросы, касающиеся… запретных вещей. Запретных мест. Вещей, которые всегда связаны с людьми и, скорее всего, принесли гибель друзьям этих инопланетян.

Но инопланетяне, похоже, полны энтузиазма, и неприязнь Пола к новичку усиливается. Он не может выразить это чувство конкретными словами, но социальная жизнь Пола — это постоянная смена группировок, и есть одна такая группа, в которую он никогда не входил — группа изгоев, отвергнутых, но никогда полностью не исчезающих. Осьминоги избегают жёстких ярлыков, но наиболее близкое человеческое понятие могло бы быть «Партией экстремальной науки».

Пол испытывает глубокие опасения по поводу Партии экстремальной науки, но в то же время он находится в клетке и хочет свободы, и если кто-то сможет нарушить порядок, чтобы добиться его освобождения, то это могут быть именно эти анархистские, еретические экспериментаторы. Он внимательно наблюдает за новичком.

Хелена уже выплеснула свой гнев и горе, и это ничего ей не дало, как она понимает. Осьминожьи дознаватели приходили и уходили, мигали, мерцали и извивались перед ней, и она начала ненавидеть машины в своей голове, которые придавали смысл всему этому, даже тому тонкому смыслу, который её программы могли извлечь из этого сложного жестикулирования и демонстраций.

Порция пыталась ей помочь, когда та выдвигала свои тщетные требования. Она хотела спасательной операции. Она хотела поиска сигналов. Она хотела компенсации. Она хотела… того, чего хотела, — чтобы этого не произошло, но ни одна технология ещё не была достаточно развита, чтобы исполнить это желание. Она выплёскивала свой гнев на планшет, а Порция танцевала, следуя за позами, которые она уловила и которые были частью невербального языка, канала передачи данных. Механическое тело Порции лишь имитировало их общение, жалкую пародию на их бесконечный балет, но это было хоть что-то. Она пыталась помочь. И теперь Хелена сидит на полу их камеры, планшет у коленей, а передние лапы Порции нерешительно гладят её ногу, пытаясь выразить межвидовое сочувствие. Но этого недостаточно, — понимает Хелена. Должно быть достаточно, ведь она всю жизнь жила среди порциидов, они её друзья и коллеги, которых она понимает. Но это не человеческий контакт, и до сих пор она не осознавала, насколько это для неё важно.

Другой осьминог, заключённый, каким-то образом взаимодействовал с одиноким наблюдателем, который появился. Теперь он снова смотрит на Хелену, но у неё больше нет слов. Язык их общения — это эмоции, и они её истощили.

Наконец Порция более настойчиво стучит ей по бедру, и она поднимает голову, чтобы увидеть, как открывается выходной люк. Волосы шевелятся и поднимаются, когда невидимые силы перемещаются вокруг неё. За круглым отверстием — вода, освещённая синим светом. Небольшое количество воды выплёскивается на пол камеры почти презрительным потоком, словно этот элемент насмехается над ней, но остальное остаётся заключённым невидимым барьером. Она вспоминает пузырчатую мембрану, которую местные жители создавали в космосе как сцену для её несчастливой дипломатической миссии. Вероятно, технология была бы чрезвычайно неэффективной в условиях более сильного гравитационного притяжения, но здесь, на орбите, моллюски, по-видимому, могут генерировать поля, чтобы преодолеть разницу давлений и собственное слабое притяжение станции, удерживая воздух (или вакуум) снаружи и воду внутри.

Порция подозрительно подходит к порталу. Если они хотят, чтобы мы ушли, они не всё продумали.

Но местные жители ещё не закончили. Что-то поразительное происходит на поверхности воды: поле деформируется, пока полусфера воздуха не проваливается в воду. Две или три из этих головоногих приплыли посмотреть на неё, и она видит, даже не используя никаких приборов, что их цвета меняются в связанных узорах. Её алгоритмы обрабатывают информацию и предлагают, что они просят, приказывают или предлагают ей войти.

Ни она, ни Порция не в восторге от этой идеи, но в то же время у них нет ничего, чем можно было бы торговаться, и, если их захватчики хотят утопить, раздавить или подвергнуть вивисекции, в этой звёздной системе нет ничего, что могло бы их остановить. Хелена хочет убедить себя, что осьминоги — разумные существа, и, конечно, убивать или просто избавляться от инопланетных послов — немыслимо. Но кто знает, что они могут сделать? И не должна ли она перестать полагаться на антропоморфизм как на мерило того, что инопланетные умы могут себе представить?

— «Другой заключённый ушёл», — сообщает Порция. «Или, возможно, это был не заключённый». Она немного подпрыгивает и поднимает свои передние две пары ног у дверного проёма, демонстрируя угрозу, рождённую чистой фрустрацией от их беспомощности.

— «Нам нужно идти», — решает Хелена, взвешивая всё. Её хозяева должны знать, что этот воздушный пузырь не является необходимым для их выживания, поэтому, возможно, это указывает на попытку проявить гостеприимство? Она отталкивается от радужки, цепляясь за стену, чтобы не пролететь мимо. Порция справляется с этим лучше, аккуратно приземляясь на самый край, вытянув одно щупальце в полость за ним.

— «Держитесь за меня», — предлагает Хелена. «Пожалуйста». Она не хочет оказаться в разлуке со своей единственной выжившей командой, своей давней подругой. Она надевает свой шлем, а Порция заново запечатывает свой скафандр, суетливо манипулируя щупальцами. Затем успокаивающий вес паука переходит на плечо Хелены, и сама Хелена двумя пальцами зацепляет отверстие и придаёт себе достаточно импульса, чтобы уплыть внутрь.

Пузырь воздуха движется впереди неё, закрывая собой пространство позади. Ноги Хелены неловко бьют по воде сквозь мембрану, чтобы не отставать, создавая рябь на поверхности, которая рассеивает тусклый голубой свет. Через двадцать метров Хелена понимает, что у неё возникли проблемы. Жизнь в условиях низкой гравитации не способствует сильному росту мышц, даже при приёме всех возможных добавок, и не предоставила ей многих возможностей отточить технику плавания. У неё есть запас мощности в реактивных двигателях костюма, но нет навыков, чтобы правильно их использовать. Неизбежно она теряет пузырь, кувыркаясь в воде, надеясь, что это не будет воспринято как попытка побега или нарушение какой-либо другой неопределённой границы. Она чувствует случайную агрессию своих хозяев как почти физическое давление — кажется, что что угодно может спровоцировать их, или, наоборот, ничего, что побудит их уничтожить её. Возможно, она уже направляется на какую-то бессмысленную казнь.

Почему они такие? Как они вообще могли выжить, если они такие? Или они проявляют друг к другу любовь и нежность, а ко всему остальному миру — ксенофобию?

Вода начинает бурлить всё быстрее, переворачивая их снова и снова, пока они не оказываются в трубе без окон, перемещаемые отсюда туда нетерпеливыми, отстранёнными хозяевами. Затем движение замедляется, давление воды нарастает впереди, чтобы остановить их, чтобы их можно было аккуратно, почти бережно, перелить в пузырь, едва достаточный для двоих, с жёсткими, прозрачными стенками из пластика. Мы всё ещё находимся в карантине. За её спиной труба герметично закрывается и, вероятно, убирается для стерилизации. Мы всё ещё заражены, по их мнению, иначе они не рискнули бы. Хелена пытается прийти в себя, но воздушный карман не сопровождает их, и в воде она не чувствует, где верх, а где низ. Их маленький контейнер висит, не имея опоры, в огромной сферической камере, и сотни головоногих плавают вокруг или же цепляются за кривые шпили и колонны, выступающие из стен. Порция чешет своё плечо, привлекая её внимание к единственному ориентиру: одна треть камеры — это окно, огромная изогнутая поверхность, которая открывается на звёзды, на другие фрагменты солнечного света, на цепи и скопления кристаллических сфер, вращающихся вокруг друг друга, как сумасшедшая коллекция планетариев, простирающихся настолько далеко, насколько могут видеть её человеческие глаза.

«Ох», — говорит она, глядя. На мгновение это зрелище затмевает всё остальное, её потерю, её похитителей. Если бы она могла выразить словами это чудо, какие цвета могли бы передать наблюдателям? Но она не может говорить, и этот момент проходит.

«Они разговаривают с нами?» Порция не может свободно общаться в воде, не имея опоры. Она с трудом вводит сообщения своими щупальцами, позволяя своим имплантатам переводить. Хелена смотрит своими круглыми, отражающими глазами на плавающих, спорящих существ вокруг них. Очевидно, что между осьминогами происходит много разговоров, но она не уверена, обращены ли они к ним. Они просто говорят, или, возможно, они просто чувствуют, и эти чувства становятся речью, не будучи при этом чётко определёнными. Хелена, лингвист, почти в слезах от отчаяния. У нас всё было так просто, с Керн и порциидами. Мы не знали.

Тем не менее она по профессии учёный. Она использует своё программное обеспечение, пытаясь выявить закономерности в толпе вокруг неё: как будто она отсеивает значимые фразы из тысяч людей, которые кричат во всю глотку.

«Фракции», — предлагает Порция, всё ещё прислонившись к ней и имея преимущество, заключающееся в возможности наблюдать за несколькими сторонами одновременно. «Нестабильные».

Хелена кивает, слишком занятая анализом информации, чтобы ответить. Осьминоги разделены, но члены любой конкретной группы постоянно меняются — они приобретают сторонников в один момент и теряют поддержку в следующий, и при этом продолжают двигаться вперёд, даже если за двадцать минут определённая фракция может полностью измениться, при этом ни один из её первоначальных членов не остаётся, и её аргумент — что бы это ни было — продолжается благодаря тем, кто сейчас её составляет. Мы наблюдаем за борьбой мемов. Керн иногда использовала фразу с Земли о лодке, у которой была заменена каждая деталь, и была ли это та же лодка? Вероятно, Керн чувствует философскую боль, связанную с этой дилеммой, больше, чем большинство, но здесь целое общество восторженно принимает эту идею, по крайней мере, так кажется Хелене.

Однако несложно заметить, что большинство точек зрения, высказываемых вокруг неё, полны гнева и неприятных цветов — красного, фиолетового, белого, цвета страха, — это наиболее распространённые чувства, с которыми она сталкивается. Также очевидно, что она и Порция являются объектом критики.

«Итак, воспринимай это как фон», — говорит она себе и настраивает свой головной интерфейс, чтобы он делал именно это. «Что ещё есть?»

Порция находится впереди неё, или, возможно, она лучше умеет выделять закономерности из хаоса. «Некоторые из них более спокойные». Визуально, конечно, более спокойные, но она указывает на небольшие группы для Хелены, подсистемы разных цветов, движущиеся в толпе, как вены. Когда отдельные особи встречаются, может произойти внезапная схватка или вспышка сложных цветов, но они обращены внутрь, и многие, кажется, демонстрируют гневные цвета прямо до этих встреч, а затем снова надевают их сразу после. Она думает, что это как пятая колонна, и это, конечно, поднимает совершенно другой уровень лингвистических сложностей, потому что это предполагает, что эти цвета можно имитировать при необходимости, и это означает, что они имитируют и эмоции, стоящие за ними, или…?

Хелена чувствует, что её мозг вот-вот разорвётся. Больше никаких откровений. Позвольте мне разобраться с тем, что у меня уже есть.

Вселенная не собирается ей помочь. Она не осознавала, что её окружение вращается. Однако, как только она чувствует, что больше не может ничего воспринимать, не утонув, планета начинает медленно появляться в поле зрения внизу/сверху/перед ней, её передний край постепенно закрывает большое окно. Яростные проявления осьминогов, кажется, немного успокаиваются или становятся более однородными. Все они напуганы. Все они испытывают отвращение. Любые тонкости настроения или общения проявляются лишь в виде мерцания по краям их мантий.

Начинают появляться дополнительные экраны, распространяющиеся, как лужи, по вогнутой поверхности от точек вокруг окна, показывая ей увеличенные изображения мира внизу, и она понимает, что это какая-то намеренная постановка, которую они устраивают для неё. Ей показывают что-то, чтобы они могли увидеть, как она отреагирует, но не в её камере, не в лабораторных условиях. Они хотят сделать из этого грандиозную оперу для неё; пятый акт трагедии.

Мир внизу пёстр, его океаны изрезаны и покрыты тёмными, маслянистыми оттенками. Во многих из этих небольших окон у неё открывается чёткий вид на поверхность, где бесконечно накатываются волны, покрытые пеной и органическими отложениями, бурлящие… жизнью? Что-то движется там, внизу, это точно. На краю каждой волны наблюдается суетливое движение, словно сама морская пена живая, а в других окнах она видит более крупные объекты, огромные, бесформенные, похожие на разлагающиеся останки гигантских существ. Она пытается понять масштаб, ориентируясь на размер волн, полагаясь на постоянство законов физики жидкостей. Мысли о гигантских морских чудовищах перерастают в мысли об островах, архипелагах, массивах суши. Она наблюдает, как огромная грязевая равнина извивается и дрожит, тянется к её наблюдательной точке щупальцами и конечностями, которые растворяются обратно в слизь, даже когда они формируются. Затем, всего на мгновение, появляется что-то вроде лица, человеческого лица, или, возможно, нескольких, поскольку черты размыты и сливаются. Она видит, как приоткрываются губы, и полусформированное изображение пытается извергнуть смысл, прежде чем снова обрушиться в бесформенную пустоту.

Порция проводит расчёты и передаёт ей оценку масштаба. Четыре километра от подбородка до лба, если, конечно, с волнами всё в порядке. И, конечно же, с волнами что-то не так. Со всем здесь что-то не так. Мир захватила бушующая пандемия, которая оставляет после себя только себя. Это было то, чего они боялись; это пришло из другого мира. Это то, что её соратники отправились искать, и именно поэтому осьминоги, или некоторые из них, активная группа стражей, уничтожили их. В этот момент она может только бездумно соглашаться с этим утверждением.

Фабиан находится в состоянии оглушения. Это случается как с мужчинами, так и с женщинами, хотя порцииды по-прежнему, хотя и молча, считают это мужским состоянием, несмотря на столетия социальных изменений. Было много тепла, которое пауки не могут рассеивать так быстро, как млекопитающие. Было много шума и движения, которые обрушились на него, как громогласный голос бога. Был страх. Всё вместе — сенсорная перегрузка — просто подавила его самосознание, и он на некоторое время перестал быть Фабианом. Некоторые порцииды, находящиеся в состоянии оглушения, бегают как безумцы, но Фабиан чувствует, что он застыл на месте, прижавшись к стене, которая теперь является потолком.

Они внизу.

Он пока не может полностью понять, что это означает. Он чувствует, как состояние оглушения висит рядом, ожидая своего часа. Ему достаточно насладиться относительной тишиной. Ему достаточно подумать о том, что существует немного неприятная гравитация, которая имеет отчётливый вкус настоящего, а не его вращающейся сестры. Ничего из этого не имеет смысла, но он воздерживается от слишком глубокого анализа, чтобы не получить ответы, которые ему не понравятся. Он считает, что любые ответы, которые можно получить, вряд ли будут приятными.

Он посылает сообщение Мешнеру, обнаружив, что может получить доступ к каналам связи корабля. Он не чувствует присутствия Керн, что означает, что ничто из того, что он хочет сказать, не будет понятно его человеческому соратнику.

И, конечно, Мешнера нет. Мешнер отправился на орбитальную станцию. Мешнер исчез.

Состояние оглушения настигает его. Фабиан не испытывал приступов уже много лет, но когда он был ещё не совсем взрослым, он сильно страдал от этих припадков. В старые времена это было бы смертным приговором для мужчины — либо его бы убили от раздражения или ради развлечения, либо он бы умер от голода, потому что он не мог быть полезным в том виде, в каком должны были быть полезны мужчины. В наши дни времена стали более просвещёнными; небольшая инвалидность признаётся просто как таковая. Даже у мужчины.

И он отбивается от этого, в этот раз. Он проходит сквозь это и выходит на другую сторону, потому что забыть Фабиана, что бы это ни было утешительно, означало бы забыть Мешнера, и это было бы плохим отношением к его коллеге и объекту исследования.

Он уже размышляет о том, возможно ли найти способ извлечь имплантат. Он понимает, что это звучит холодно, но… это же наука!

Он постепенно восстанавливает своё понимание произошедшего. Эпизоды провалов в памяти повторяются, потому что (как и предполагалось) ни одно из его предположений не даёт никаких обнадёживающих результатов.

Отсек для экипажа корабля «Лайтфут» значительно расширен, его стены усилены. Он узнаёт это по тренировкам, которые проходили над планетой Керн. Их отсек был преобразован в аварийную капсулу, стены которой стали толще, чтобы быть прочными, но податливыми и гибкими, способными смягчать удары и рассеивать тепло. О состоянии остальной части корабля пока ничего не известно. Он не может найти Керн в своём личном меню связи и не уверен, как включить системы аварийного реагирования без компьютера. Возможно, в этой капсуле, в которой находятся два порцииды, и осталось всё. Свет голубой, он исходит от химических веществ, смешанных из резервуаров, которые были повреждены, когда отсек переконфигурировался в аварийное состояние. Возможно, нет электропитания, что означает, что поддержание нормального состава воздуха может стать проблемой.

Виола присутствует, перевязывает свои раны, в основном игнорируя его, хотя на самом деле рядом только они двое. У неё сломаны обе ноги, третья и четвёртая, и она заделывает пробоины в своём экзоскелете, чтобы её внутренняя структура не потеряла слишком много жидкости. Фабиан чувствует острую потребность спросить её, что произошло и что нужно делать, но раздражённо подавляет это желание, считая это результатом многолетней социальной адаптации. Эта раздражительность завершает его, делает его снова настоящим Фабианом, и он оценивает ситуацию.

На них напали, и оборонительные системы «Лайтфута» оказались недостаточными для защиты от ударов с дальнего расстояния, которые обрушились на них почти сразу после первого предупреждения. Это вызывает некоторые неприятные подозрения, включая: (1) местные жители смогли проанализировать способность Керн уклоняться и обнаруживать цели, и нейтрализовать её после первого столкновения; (2) местные жители могли уничтожить «Лайтфут» в любой момент после того, как узнали о нём, на любом расстоянии, и, возможно, только их странная фракционность затянула конфликт на так долго.

С другой стороны, Фабиан и Виола, по крайней мере, всё ещё живы. Фабиан считает это существенным преимуществом.

С другой стороны, они, очевидно, больше не находятся в космосе. Фактически, единственное место, где они могут находиться, — это на поверхности планеты, вокруг которой они ранее вращались, и теперь Фабиан знает удивительно много о биологии этого инопланетного мира. То, что он также знает, хотя у него нет объяснения этому, — это то, что что-то на этом мире способно заражать живые организмы с Земли.

«Мы остаёмся невредимыми», — говорит Виола, не поворачивая своих больших глаз к нему и не прерывая своей внимательной медицинской помощи. Фабиан понимает, что его ноги выдавали его мысли.

Опять же, он просто не будет просить приказов или утешения. Вместо этого он пытается вытянуть хоть какую-то информацию из панелей и консолей, несмотря на полное отсутствие электроэнергии. Он чувствует презрение Виолы, ощущая покалывание в животе, но затем испытывает прилив восторга, когда корабль начинает гудеть, и на некоторых экранах тускло появляются минимальные индикаторы.

«Я это сделал?» — думает он, на мгновение гордясь своими способностями, а затем с грустью осознаёт: «Нет, это Керн».

Долгое, тягучее мгновение ничего не происходит, как будто этот фрагмент гениального разума доктора Авраны Керн был сведён к простым числам, но затем она обращается к ним, напрямую в их индивидуальные коммуникаторы. Для сенсорного аппарата порцииды голос Керн может быть невероятно богатым и выразительным — она общалась с ними гораздо дольше, чем с собственным видом, — но сейчас он лишён каких-либо оттенков, это просто передача информации; она либо повреждена, либо занята устранением повреждений.

«Да, секция экипажа цела. Секция карантина обнаружена, сообщает о повреждениях. Электропитание минимально, но восстанавливается. Система жизнеобеспечения в норме, но восстанавливается. Внешняя связь минимальна, но восстанавливается. Возможность передвижения отсутствует. Возможность производства отсутствует, но ведётся расследование».

Фабиан и Виола бросают друг на друга взгляды, что для них является уникальной особенностью.

«Раздел карантина?» — спрашивает он робко, потому что, насколько ему известно, у «Лайтфута» его не было.

«Зейн», — говорит Виола. Она медленно идёт вперёд: этой паучихе, по всей видимости, предстоит долгое время обходиться без прыжков, пока ей не изготовят протезы. И она, конечно, права. Зейн вернулась на корабль, в отличие от несчастного Мешнера, но её поместили в карантин из-за опасений, что на её костюме могут быть частицы того, что это было. Она проходила, или собиралась пройти, процедуру дезинфекции, когда произошла атака.

«Отдел карантина сообщает об истощении запасов энергии и опасности потери структурной целостности. Зейн Альпаш Ванник жива. Получен запрос на замену скафандра и эвакуацию. Единица Артифабиан не обнаружена. Других механических устройств нет в наличии».

Артифабиан, конечно же, тоже находился в карантинном отсеке, и тот факт, что Керн не может установить с ним связь, не предвещает ничего хорошего для помощника Фабиана. Однако Виола смотрит на него, и он понимает, что ей сейчас не положено играть традиционную роль смелой и отважной женщины. Хотя, по его мнению, она, вероятно, и не захотела бы рисковать, чтобы доказать свою храбрость. Виола не отличается ни смелостью, ни склонностью к риску по своей природе, и в старые времена у неё всегда были мужчины, которые выполняли бы все её желания, особенно всё, что связано с затратами энергии или риском. Так думает он, пока надевает громоздкий защитный костюм, который Виола ему подобрала. Большинство скафандров порциидов сконцентрированы только на тех частях экзоскелета, которые обеспечивают доступ к внутренним органам, но Фабиан более чем рад лишить враждебную биосферу снаружи возможности получить к нему доступ.

Используя большую часть накопленной энергии, Керн преобразует часть корпуса в тесный шлюз и пропускает его внутрь, а затем выпускает на другую сторону. Он проверяет показания: да, вероятно, будет достаточно энергии для обратного перехода; да, вероятно, системы очистки воздуха и генераторы смогут справиться с нагрузкой, если им придётся несколько раз заходить и выходить. Вероятно. Керн на удивление расплывчато выражается по вопросам, по которым Фабиан хотел бы, чтобы компьютер был строгим и точным.

«Восстановление высших функций?» — спрашивает он, не слишком тактично.

«У меня всё очень хорошо, спасибо». Ответ Керн — это язвительный комментарий, с отчётливым оттенком её обычного стиля, и, следовательно, это очень обнадёживает. «Я работаю над тем, чтобы вы все остались в живых. Пожалуйста, продолжайте отвлекать меня от этого».

Фабиан выходит наружу.

Показания с его защитного костюма (который имеет собственный источник питания и кажется почти излишне жизнерадостным в своих восторженных отчётах по сравнению с мрачной и израненной Керн) показывают, что атмосфера разрежена и содержит мало кислорода (что является большей проблемой для Фабиана, чем для человека, но он и не собирается её вдыхать), и он объясняет это, по крайней мере, частично, высотой, потому что обломки корабля «Лайтфут» упали на горное плато, и в одном направлении земля просто обрывается, открывая вид на далёкие, туманные долины. Он отправляет краткое описание, и Керн сообщает ему: «Я выбрала место посадки, которое казалось изолированным и также находилось далеко от места более ранней человеческой колонии на этой планете, в надежде, что угроза, с которой они столкнулись, была локальной». Её использование слова «посадка» вселяет уверенность.

В радиусе полукилометра находится груда обломков корпуса, частично рассыпанная в виде больших скоплений волокон, что является карантинной зоной. Очевидно, что она должна была упасть, прикреплённой к остальной части корабля, чтобы быть настолько близко, либо отвалившись, либо намеренно сброшенной при ударе. Фабиан внимательно осматривает окружающую местность, потому что эта высокогорная равнина не лишена жизни. Поверхность усеяна углублениями, и в каждом углублении находится нечто, похожее на перевёрнутую девятилучевую морскую звезду или, возможно, кожистый цветок. Сторона, обращённая к тусклому солнечному свету, настолько равномерно чёрная, что создаёт впечатление отверстия в темноте космоса. Боковые и нижние поверхности, где усики слегка свернулись, имеют цвет пыльной охры и выглядят грубыми. Они очень медленно двигаются, наклоняясь и изгибаясь в экстремально медленном темпе, чтобы максимально использовать свет. Между углублениями есть группы гораздо меньших экземпляров, которые Фабиан считает личинками, но которые могут быть бродящими самцами, ищущими партнёров, или рабочими, служащими своим сидячим маткам, если он вообще что-то понимает. Эти маленькие звёзды медленно ползут по обнажённой скале со скоростью, которую улитка высмеяла бы.

Фабиан совсем не в восторге от этой поездки, но через мгновение он уже бешено мчится в сторону карантинной зоны, перепрыгивая через все живые существа, которые попадаются ему на пути. Когда он почти достигает цели, тень накрывает его, и он съёживается, его верхние глаза фиксируют длинный, развевающийся объект, похожий на воздушного змея, свободно парящий в небе. Он предполагает, что его длина составляет около двадцати метров, что вполне достаточно, чтобы сделать из любого порцииды или человека добычу, если бы оно захотело. Как и морская звезда, оно, однако, совершенно не обращает на него внимания, и, возможно, его верхняя сторона также является солнечной батареей, и оно живёт бесконечным, бессмысленным циклом принятия солнечных ванн, следуя за полуденным солнцем по окружности планеты.

Или, возможно, нет. Он считал себя достаточно осведомлённым о местной биологии ещё до того, как ступил на поверхность, учитывая записи исследовательских дневников Ланте, но существует огромная разница между тем, чтобы слышать научные анализы формирования белков и клеточной структуры, и тем, чтобы стоять на чужой планете и видеть её чудовищ своими собственными глазами.

Когда он достигает карантинного модуля, ему приходит осознание, что именно это, это и есть Понимание, которое он передаст своему виду, если выживет. Он первый порциид, который здесь, который видит эти вещи. Его научный гений может быть потерян, но этот момент страха и восхищения переживёт его.

Если бы он об этом подумал заранее, он бы размышлял храбро и достойно, а не испытывал панические судороги, которым он позволил полностью себя захватить.

Он находит доступ к модулю, но ему нужно знать, какие условия там внутри. Надеется, что Зейн была предупреждена о его прибытии. Он подключается к внутренней связи.

«Прибыли. Какова ваша ситуация?»

«У вас есть скафандр?»

Конечно, у него есть, и он подтверждает это.

«Откроет небольшой замок, следует следующее сообщение. Больше энергии нет. Наденьте костюм. Подождите».

Он получает незашифрованные сообщения от порциидов, понимает он, что это кажется слишком продвинутым для Зейн, но инструкции верны, и он им следует.

«Костюм надет, мы выходим».

Фабиан немного отступает назад, потому что он не уверен, с кем или чем он сейчас разговаривает. Это Керн? Это не звучит достаточно похоже на неё, чтобы вызвать доверие. И затем стена карантинного отсека раздвигается, и, прежде чем станет очевидно, он понимает: Артифабиан, но Артифабиан, который не подключён должным образом к его системам связи, а использует ручной передатчик в повреждённом отсеке. Затем стена раздвигается, и из неё вываливается человек в костюме: Зейн, но явно без сознания или в плохом состоянии. Фабиану трудно анализировать человеческие раны даже без костюма — они такие плотные и недоделанные, со всеми органами, зажатыми между их твёрдыми скелетами и опасностями внешнего мира!

«Как она?» — он передаёт сообщение Артифабиану, и робот отвечает точно так же, как другой мужчина-порциид, включая язык тела.

«Мы оба получили ранения при посадке. Она жива, но получила травмы. Нам нужно оказать ей более серьёзную помощь».

Несмотря на медицинскую чрезвычайную ситуацию, Фабиан заинтригован. Робот стоит там, как и то, кем он притворяется, двигая своими щупальцами в повторяющемся, бездействующем ритме, потому что для порциидов слишком неподвижное положение — это поза, наполненная эмоциональным смыслом, либо хищник, либо жертва. Лёгкое беспокойство — это их улыбка и кивок, низкоуровневое подкрепление их часто напряжённых социальных взаимодействий. И, очевидно, имитация порцииды — это цель эксперимента Керн с Артифабианом, но, похоже, она забыла имитировать саму Керн. Его корпус повреждён во многих местах, и одна нога искривлена, но, очевидно, были и более серьёзные повреждения с неожиданными последствиями. Учёный в Фабиане хочет изучить это, но у них другие приоритеты.

Двум порциидам, возможно, под силу сдвинуть человека, но не по пересечённой местности, так чтобы сохранить целостность скафандра. К счастью, эта проблема решается сама собой, когда к ним приближается дрон на гусеницах, прибывший из основной части разбитого корабля, который теперь больше напоминает гигантскую наполовину сдувшуюся палатку. Гусеницы дрона причиняют боль этим звездообразным существам, которые они переезжают, оставляя за собой тёмную, сочащуюся жидкость, но у дрона есть платформа, на которую они, по крайней мере, могут поднять торс Зейн, и, по негласному соглашению, они складывают ей руки на груди, и каждый берёт одну ногу, и всё это выглядит как какая-то ужасная комедия.

На полпути к основной части «Лайтфута» — теперь это название ей уже не подходит — Фабиан обнаруживает, что, конечно, экосистема плато — это не монокультура, потому что что-то пришло, чтобы это исследовать.

Оно движется быстро, что, безусловно, контрастирует со звездообразными существами. Оно появляется из-за края скалы, взобравшись на неё, или, возможно, выбравшись из своего гнезда там. Это… У Фабиана нет готового сравнения. У него округлое тело и несколько конечностей, которые кажутся пневматическими, поэтому оно движется рывками: задние конечности надуваются и толкают его вперёд, затем пауза, пока оно определяет, куда попало, а затем ещё один резкий рывок. Звездообразные существа реагируют на него, их конечности медленно сворачиваются, пряча свои фотосинтезирующие уязвимые места от того, что, очевидно, является хищником.

Фабиан замирает; теперь его тянут дальше, пока дрон на гусеницах продолжает свой путь. Хищник, очевидно, регистрирует их движение — Фабиан не уверен, видит ли он это, — и переваливается через них, его конечности, то напряжённые, то расслабленные, то напряжённые, то расслабленные, подпрыгивают и трясут им, направляя его к ним. Он примерно того же размера, что и Фабиан, то есть его тело меньше человеческой головы, а максимальный размах его конечностей, полностью вытянутых, составляет около полутора метров. Фабиан делает единственное, что он может придумать, и демонстрирует инопланетному монстру полный набор угрожающих жестов, поднимая конечности, чтобы казаться как можно больше, щупальца дрожат, пока он танцует из стороны в сторону.

Инопланетное существо внезапно останавливается, и Фабиан замечает, что на его теле есть спирали и углубления, которые, вероятно, служат органами чувств. Оно нерешительно машет своими полуразвёрнутыми щупальцами — этот паукообразный гость в скафандре, прибывший из другого мира. Он подпрыгивает ещё выше, почти теряя равновесие, но, к удивлению, существо, кажется, понимает его и несколько угрюмо отходит, чтобы потешить одну из разорванных морских звёзд.

Когда они подходят к шлюзу корабля «Лайтфут» и Виола начинает сложную работу по обеспечению карантина, одновременно спасая всех и помещая их внутрь, Фабиан оглядывается и видит около полудюжины этих резиновых существ, питающихся морскими звёздами, которые не успели свернуться. Там же находится совершенно другое существо, отдалённо напоминающее ходящий ананас. Ни одно из них не обращает внимания на своих гостей с неба.

После того как Зейн была передана, Фабиан решает лучше осмотреться, потому что «Лайтфут» явно не собирается улетать в ближайшее время. Он постоянно следит за ситуацией внутри через систему связи. Зейн была раздета и помещена в герметичный отсек вместе с Артифабианом, который сейчас пытается оказать ей первую помощь, но упорно отказывается или не может подключиться к своему основному компьютеру.

Ресурсы Керн перенаправлены в другое место. Вероятно, у неё нет сил или концентрации, чтобы попытаться взломать робота и вернуть его под контроль, поэтому ей приходится позволить ему продолжать бесцельно бродить, скрываясь под своей маскировкой — мужского порцииды.

Фабиан бегает вокруг обломков корабля, осторожно переступая через большие катушки нераспутанного материала обшивки. Рельеф резко поднимается со стороны, противоположной обрыву. Он думает о пещерах и, возможно, о крупных существах, которые могут там жить. Ландшафт в ту сторону очень гористый, с обрывами и выступами, образованными, вероятно, давно угасшим вулканизмом. Или, возможно, не вулканизмом… Фабиан пытается осмыслить то, что он видит, но тут Керн объявляет:

«У меня есть контакт по дальней связи».

«С осьминогами?» — требует Виола, потому что местные жители продемонстрировали широкий спектр возможных реакций, и, безусловно, прибыть и завершить работу — один из вариантов.

«У меня всё ещё есть дроны на орбите. Я настроила один в качестве приёмной и ретрансляционной станции. Я смогу отправить сигнал, который достигнет «Вояджера», — говорит Керн, с большей энергией, чем прежде, собирая свои ресурсы, разбросанные по различным задачам. — Кроме того: я установила контакт со станцией».

«Мы не хотим контакта со станцией», — решительно заявляет Виола.

«Мы хотим», — твёрдо говорит Керн. «Я установила контакт с Мешнером».

Фабиан вздрагивает при этой мысли, потому что он не уверен, что Мешнер вообще остался, с которым можно установить контакт, но, возможно, там есть кто-то, кто носит его лицо, и эта мысль почти так же неприятна для него, как и для человека. Он собирается, чтобы поделиться своим, несомненно, будущим проигнорированным мнением со всеми, а затем его конечности замирают, и он смотрит, наконец осознавая, что он видит.

Порцииды, как и люди, очень хорошо умеют находить закономерности, даже когда их там нет. Как учёный, Фабиан пытался избавиться от такого поведения, которое, скорее, является источником ложных срабатываний, чем вдохновения. Поэтому ему потребовалось слишком много времени, чтобы принять то, что он видит, — это не геологическая аномалия.

Через несколько мгновений Фабиан проходит через шлюз и врывается в каюту экипажа, без скафандра, его ноги мелькают в размытом движении, пока он пытается донести свои новости.

«Снаружи, выше, там!» — запинаются его ноги, обращаясь к Виоле, а затем, более уверенно: «Там город».

Хелена и Порция были возвращены в свою камеру, но без каких-либо признаков того, что их похитители пришли к какому-либо решению. Ещё один пример антропоморфизма. Она искала понятный смысл в узорах на их коже и в их движениях, надеясь, что их парламент движется к какому-то разумному заключению благодаря этой видимой дискуссии. Но затем она осознала, что даже люди, даже порцииды могут не демонстрировать такую упорядоченную картину в процессе принятия решений. Даже один человек может не демонстрировать её. Что же такое решение, в конце концов? Хелена знает об этих исследованиях лучше, чем большинство: есть порциидские учёные, которые утверждают, что разум похож на муравейник, отдельные нейроны, как муравьи-рабочие, взвешивают все за и против по любому вопросу, пока не будет достигнута критическая точка, и мозг, или колония, думает: «Я принял решение», и вот (после того, как это произошло) мои рациональные причины. Рассматривая эту цивилизацию осьминогов в таком свете, она понимает, что, возможно, она не так уж сильно отличается от её собственной, за исключением того, что вместо самообмана, связанного с человеческим/порциидским детерминизмом, они комфортно чувствуют себя со своей собственной изменчивостью.

Слишком аккуратно, слишком лаконично для физически изменчивых существ? И снова антропоморфизм; в конечном итоге она не может от него избавиться, это часть того, что делает её человеком. Она задумывается, видят ли их хозяева этих угловатых заключённых с, скажем, цефалоподоморфизмом? И, возможно, жалеют их из-за отсутствия выразительности? И теперь Хелена достаточно честна, чтобы признать, что её разум просто крутится на месте, ни к чему не приводя.

Похоже, осьминогу-заключённому повезло больше, чем им, или, возможно, хуже, потому что соседняя с его камера пуста. Или он просто прячется там, замаскировавшись настолько, что я не могу его увидеть?

Практически не успев снять свои костюмы, они уже получают указание переместиться. То же самое помещение, те же трубы, но теперь они оказываются в гораздо меньшей камере, заполненной воздухом и оборудованной терминалом, напоминающим старые технологии Империи, за исключением того, что он явно новый и немного собранный на скорую руку, словно осьминоги искренне пытались воссоздать нечто, известное только по старым записям. Там также есть что-то вроде стульев, но они имеют правильную форму, на них невозможно сидеть без постоянной борьбы за равновесие.

На одной из стен висит изображение. Оно отчаянно пытается изобразить человека, для человека. Возможно, оно должно было изображать Дисру Сенкови, положительный пример для подражания среди людей, выступающего в качестве связующего звена между двумя очень разными видами. Ушедший из жизни искусствовед мог бы описать результат как кубизм, как будто создатель пытался показать человека с разных сторон и в разные моменты времени, всё на одном статичном изображении.

По крайней мере, дюжина осьминогов наблюдают за ними из соседней камеры, большинство из них зависают над резиновыми, органическими интерфейсами, которые они используют. Один находится в центре, его кожа бледнее, чем у остальных, с красными оттенками, мерцающими по нижнему краю его мантии: это признаки беспокойства, страха.

«Это тот осьминог, который является заключённым», — звучит переведённая речь Порции.

«Вы уверены?»

«В основном уверена. Или это один из тех, кто перенял… ментальное состояние, идеи? Но я думаю, это именно он. Остальные находятся в каком-то общем состоянии мысли или согласия. Он нет. И они хотят, чтобы он поговорил с нами». Это действительно кажется правдой, судя по тому, как этот печально выглядящий зверь находится в центре внимания. И почему выделить именно его для этой чести, если у него нет немного больше опыта общения с инопланетянами, чем у остальных, в качестве их жестоко эксплуатируемого посла?

Теперь у него несколько щупалец на одной из консолей, он манипулирует ею беспечно, пока цвета начинают медленно проявляться на его коже. Первое впечатление — это безразличие, но затем Хелена интерпретирует позу как ту, которая позволит этому существу отлететь и скрыться, если ему будет угрожать: это, возможно, психологически успокаивает его.

И затем приходит перевод, каким бы он ни был, и она с интересом наблюдает, как другие осьминоги подталкивают, щебечут и борются друг с другом, или как обращается посол, и затем кожа и щупальца посла начинают говорить с ней, передавая сообщения, которые кажутся совершенно отличными от того, что ей приказывают сказать, за исключением того, что ни один из них не высказывает явных возражений, казалось бы, будучи довольными. И она отвечает.

Её панель легко подключается к консоли. Она уже освоила двухканальную связь, её слова переводятся в цвета и данные, лишённые половины тех смыслов, которые она пытается в них вложить, но при этом передаётся что-то понятное. Порция внимательно наблюдает за ней и добавляет физические движения, не пытаясь имитировать бесструктурную гибкость их хозяев, а принимая стилизованные позы, скручивая ноги в неестественные, болезненные положения, чтобы подчеркнуть и усилить сообщение Хелены.

Она знает, что всё это, безусловно, показалось бы совершенно забавным Дисре Сенкови, который любил шутить, когда был в приподнятом настроении.

Затем юмор исчезает, потому что осьминог-посол сообщает ей, что они знают о «Вояджере». Его визуальное отображение — это всего лишь демонстрация: «Мы знаем вещи», — но канал данных содержит точные телеметрические данные о том, где корабль находится во внешней солнечной системе, включая потенциальные решения для наведения.

«Это угроза», — прямо говорит Порция.

Но Хелена стремится избавиться от всего антропоцентрического мышления и решает: «Пока что нет. Но они хотят, чтобы мы знали, что они знают. Или, возможно, им пришлось бы приложить особые усилия, чтобы не сказать нам об этом. Они, кажется, постоянно общаются. Но они знают».

Она тщательно подбирает слова, чтобы ответить послу: она гордится «Вояджером», который был замечательным творением. Она гадает, чего они хотят. Она спокойна, очень спокойна. Она обеспокоена судьбой своих друзей. Она любопытна. Она дружелюбна. Всё это — в одном предложении, во всём её настроении. Она наблюдает за аудиторией — не за испуганным послом, а за остальными, видя, как отголоски её слов проникают в их сознание, передаются от одного к другому; видя, как около полудюжины из них вступают в яростную схватку, а затем распадаются и отступают друг от друга, пытаясь притвориться, что ничего не произошло, игнорируя своих товарищей и свои консоли. Их мысли мелькают на периферии её внимания, пока посол снова начинает говорить.

Они говорят о «Лайтфуте» и его уничтожении, но она знает об этом только из данных. Эмоциональные оттенки сложны и переплетаются. Они грустят. Они злы. Они полны решимости. Решимости уничтожить ещё больше инопланетных гостей? Нет, это старая решимость, которую они лелеют уже давно, которую они бережно хранят и защищают. Она чувствует, что ей показывают целые тома истории, страницы которых разбросаны и перемешаны. Внезапно они все думают одинаково, цвета совпадают, за исключением посла, чьи тщательно сформулированные сообщения отстают и упрощены, чтобы быть понятными глупым инопланетянам. Это их одержимость, и она неразрывно связана с другой планетой — нет, со станцией, вращающейся вокруг другой планеты, той, где что-то случилось с Мешнером. Той, которая стала фатальной для «Лайтфута». Кроме…

«У них есть сигнал», — подтверждает Порция, быстрее, чем Хелена, расшифровав канал данных. «От „Лайтфута“. Он… на планете. Но Керн передаёт сигнал. Я подозреваю, что она надеется, что „Вояджер“ перехватит его и отправит спасательную миссию. Она пытается сохранить местоположение „Вояджера“ в секрете, просто широко вещая. Я не знаю, хватит ли у сигнала достаточно мощности, чтобы его приняли на таком расстоянии».

«На планете», — эхом повторяет Хелена.

Щупальца Порции сжимаются, выражая согласие, жест, похожий на болезненную гримасу: «Так сложилось». И затем посол снова заговорил, и она почувствовала, что его цвета и движения стали более осознанными, это была целенаправленная попытка говорить медленно и терпеливо с этими инопланетными существами, чтобы донести какую-то информацию, какое-то предложение.

«Это путешествие», — передаёт существо, прилагая огромные усилия, потому что для них сама идея путешествия — это эмоция. Оценка риска, страх (некое специфическое понимание награды, не имеющее точного аналога в человеческом языке), удовлетворение от достижения, триумф! Хроматическое украшение, которое существо придаёт этому чувству, оправдывает восклицательный знак. Одновременно Порция проанализировала полученные данные.

«Они хотят пойти туда, на эту планету. Они хотят, чтобы мы пошли с ними туда, потому что… они думают, что мы можем помочь? Это так?»

Человек, отправляющийся в место, предназначенное для людей, где скрывается угроза, похожая на человека. Приманка, отвлекающий манёвр, жертва, талисман на удачу? Всё это возможные варианты.

Или это спасательная операция? Возможно, это фракция сторонников мира, временно объединённая в своём желании быть благожелательными к инопланетным захватчикам из космоса. И как долго продлится это решение, прежде чем какая-то другая одержимость захватит их? Достаточно ли этого, чтобы добраться до внутренней планеты и вернуться обратно? Будут ли они продолжать поддерживать намерения друг друга, или Хелена и Порция однажды утром обнаружат, что вся эта группа превратилась в геноцидных монстров?

С другой стороны, это единственный вариант.

Виола запускает дронов. Фабиан, честно говоря, удивлён. Он считал её одной из тех женщин, которые не хотят пачкать руки в практической работе, но именно она, а не Керн, вытащила гусеничный аппарат, чтобы доставить Зейн, и она управляла им вручную, потому что не смогла перезапустить его встроенный процессор.

Костюм Зейн хранится в карантинной зоне. Сама Зейн, пройдя сложную процедуру личной стыковки, сейчас находится в основном отсеке с двумя порциидами, после того как Артифабиан подтвердил, что она никогда не находилась в атмосфере, потенциально заражённой. Это не является строгим научным доказательством, но места в той части «Лайтфута», которая пережила крушение, очень мало.

Виола сосредоточена на корабле и его ухудшающемся состоянии, а также на ранениях Зейн, но она ремонтирует разведывательный дрон, чтобы Фабиан мог посмотреть на этот город, о котором он упомянул. Керн мало чем помогает, отвечая им короткими, односложными фразами или предложениями, лишёнными индивидуальности. Её внимание сосредоточено на системах связи. Она пытается отправить сообщение кораблю «Вояджер» таким образом, чтобы не раскрыть местоположение материнского корабля, или, по крайней мере, так она говорит. Она также пытается связаться с Мешнером, если таковой существует. Она клянётся, что он есть, хотя Фабиан видел некоторые данные и считает, что она просто подключилась к имплантату человека, который вряд ли может самостоятельно вести разговор. Это заявление, обращённое к Керн, встречает лишь каменную тишину.

Фабиан затаскивает рабочий дрон в шлюз, закрывает люк, а затем спешит к консоли управления, которая работает от минимальной мощности. Керн переоборудует верхние секции корпуса для фотосинтеза, используя свой медленно восстанавливающийся микро-экипаж муравьёв, потому что прямой контроль над корпусом — это одна из многих роскошей, которые не выжили при входе в атмосферу. Тем не менее биотехнологии порциидов бесконечно адаптируемы в экстренных случаях, вплоть до собственных органических устройств Керн. Она восстанавливает себя, восстанавливая или перестраивая свою личность. Судя по редким резким ответам, призванным прекратить её расспросы, этот процесс идёт полным ходом.

Он открывает внешнюю дверь шлюза и запускает дрон в неустойчивый полёт, представляя себе неровный, жалобный звук его роторов, когда он кренится в одну сторону. Затем он вылетает из шлюза, поднимаясь над усеянной звёздами равниной, и неуклюже поворачивается, чтобы увидеть то, что Виола утверждает, является естественным явлением.

Это не естественное явление.

Заворожённый, немного испуганный, Фабиан направляет дрожащий дрон вперёд, глядя вниз на прямоугольную сетку улиц, на ряды массивных зданий, все обрушившихся друг на друга. Город, но руины. Город, к тому же, построенный в соответствии с чужой, но не совсем незнакомой эстетикой. Порцииды, как правило, тяготеют к спиральной, трёхмерной городской планировке (которая, к тому же, часто запутывается и превращается в хаотичный беспорядок, поскольку различные дома соперничают за превосходство). Люди же… Люди любят свои коробки. Они любят свои ряды и колонны, и их подсчёт от одной стороны к другой, сверху вниз. Какие же у них мысли! Как они вообще что-либо создают?

И тем не менее они создали это, несомненно. Это город для людей. Там, где сохранились входы, они рассчитаны на огромный рост человека и находятся на уровне земли. И, да, он разрушен, и тем не менее… Центры распознавания образов Фабиана активируются, сообщая ему, что то, что он видит, не соответствует действительности. Он опускает дрон ниже, используя старые навыки, потому что он — специалист по поведению, а не пилот, и он давно избавился от всех соответствующих знаний, чтобы освободить место в голове для более важных знаний. Если бы он только знал…

Здания…

Фабиан не делает поспешных выводов, особенно не самых невероятных. Ведь нет более быстрого способа разрушить научную карьеру мужчины.

Здания не построены.

Земля естественным образом поднимается в этом направлении. Он видит более высокую местность вдалеке, возможно, усеянную другими видами сидячих автотрофов, и он видит скалу, и более высокая местность — это естественно, но скала — нет. Она была вырезана, осадочная порода, из которой она состоит, была изношена, добыта, разработана, удалена, как скульптор, работающий над статуей, пока не осталось ничего, кроме города. Эти здания никогда не строились с нуля, без обработанного камня, без кирпичей. Они остались, когда остальная часть земли была удалена. Люди не строят таким образом.

Фабиан проверяет свои показания. Он знает, что слово «Люди» с большой буквы не используется. Возможно, слово «люди» с маленькой буквы использовалось ещё во времена Старой Империи. Но он не думает, что это так. Он считает, что они были более эффективными, потому что он видит, что для раскопок такого города потребуется гораздо больше работы, чем просто укладка камня на камень. И, кроме того, дрон находится ниже, на уровне разрушающихся крыш. Он должен видеть, что находится внутри одного из зданий, но там ничего нет. Вход — это просто фасад, дверь, ведущая к ничему, кроме продуваемых ветром камней. Город — это руины, а руины — это подделка. Давно кто-то пришёл сюда и создал копию города, используя явно неоптимальные методы, в течение неизвестного времени, и без какой-либо причины, которую Фабиан может себе представить.

Тревога Фабиана усиливается. Порцииды традиционно реагируют на неизвестное с неуёмным любопытством, но Фабиан чувствует нарастающий страх своих предков, которые жили в мире, где большинство вещей пытались их убить.

Он проверяет параметры дрона. Он может подняться высоко; он отправляет его вверх, поднимая его достаточно высоко, чтобы заброшенный город превратился в карту улиц, а плато само стало просто топографией и рельефом, написанными в полуденных тенях. Пара обветшалых, похожих на воздушных змеев существ, пролетает мимо, заставляя его вздрогнуть, но они совершенно не обращают внимания на дрон, который не является частью их мира, и не имеет значения, как и сам Фабиан, за исключением того, что они могли бы создать большой беспорядок, если бы их свисающие хвосты попали в пропеллеры.

Он отправляет дрон над краем плато, чтобы увидеть огромный простор красной пустыни, обезображенной разноцветными озёрами, похожими на гнойные высыпания, где какая-то жизнь или неорганический процесс окрашивает воду в яростные радужные цвета. Он видит участки пятнистости, где какая-то форма жизни поворачивается к угасающему солнечному свету, и другие регионы коричневого и ржаво-оранжевого цветов, а также даже зелёного, настоящего зелёного, что говорит о другой жизни — небольших микробиомах вокруг скудного ресурса, который позволяет какому-то инопланетному существу извлекать жизнь из недр горящей, пыльной планеты, имеющей только один континент.

Он видит другой город. Он в десять раз больше, чем крошечная деревушка возле места их крушения; это ещё одна сетка, или, возможно, расширение, более крупная карта, которая содержит в себе копию меньшего. Тот же город: разрушенный, фальшивый. Фабиан отправляет дрон дальше, наблюдая, как падает индикатор заряда батареи, но не в силах удержать своё любопытство и страх.

Он возится с камерами дрона, перенастраивая их для большей дальности. Ещё один призрак-мегаполис маячит на горизонте, на берегах линии, начерченной на песке, которая является рекой до и после, но, пока она проходит через границы города, она прямая, как канал. Он сопоставляет то, что видит из сетки; это тот же город, человеческий город из мёртвого мира, здесь, на этой далёкой, живой планете.

Как раз в тот момент, когда он собирается повернуть дрон обратно, чтобы вернуться домой, он видит движение на улицах. Несколько мгновений его сердце (этот большой орган, расположенный вдоль спинной линии его живота) застывает, он застывает за органами управления, дрон лениво вращается в воздухе. Он не может пошевелиться. Его разум снова балансирует на грани транса. Он видел это раньше. Или нет, он видел что-то, что является этим, как это фальшивое разрушение является копией настоящего города, из которого оно, должно быть, было скопировано.

Оно не ходит, как человек, но его форма напоминает человеческую. У Фабиана нет эффекта зловещей долины, когда речь идёт о людях, но даже он испытывает ужасное ощущение неестественности, когда оно медленно ковыляет в направлении точки обзора дрона.

Оно состоит из раковин и фрагментов безымянных существ, осколков камней и пыли. На планете Керн есть насекомое под названием звончатка, у взрослых особей которого очень короткая жизнь, и они являются машинами для размножения (а также вкусными). Личинки — это хитрые водные засадчики, которые прячутся от добычи и хищников, строя вокруг себя оболочку из камешков и тростника.

Это существо создало себе человеческую форму точно так же. Его движения бесформенные, неуклюжие, совершенно неправдоподобные, но оно сделало себе перчатки, рукава и ботинки. И шлем, потому что оно не просто имитирует человека, а человека в скафандре, старом, похожем на антикварный экземпляр на станции.

Полированная панель управления — это камень, отшлифованный течением воды, и она наклонена так, чтобы он мог видеть отражение дрона в ней, как будто это стекло.

Затем дрон отрывается от земли — только потом он осознаёт, что это его собственная работа, его манипуляторы на пульте управления. Он тянет его назад и вверх, камера направлена на эту странную, печальную фигуру. Она не поднимает этот визор и не поднимает руку, облачённую в перчатку, в сторону удаляющегося пульта. Вместо этого она оседает и сдвигается, как будто какая-то внутренняя структура была внезапно удалена, и затем это видение распадается, отдельные оболочки и комки мусора катятся (ползают?) в сгущающиеся тени, и Фабиан заставляет дрон улететь, пересматривает ужасные кадры и задаётся вопросом, что он вообще может сказать Виоле об этом.

Керн, Аврана Керн, ранее служившая на «Лайтфуте», а теперь с её сознанием, по её собственным оценкам, находящимся где-то между обломками этого корабля и её орбитальным телеприсутствием, тщательно просматривает каналы связи станции. Похоже, что заражение было чисто органическим явлением, но что-то передавало урок ксенобиологии, который привлёк её сюда. Является ли аморфное существо, напавшее на Мешнера, также отправителем этого сигнала? Была ли когда-нибудь такая личность, как Эрма Ланте?

Кусочки воспоминаний складываются вместе, когда её муравьи восстанавливают достаточно ресурсов, чтобы она могла восстановить и получить доступ к ним. Уровень детализации грубый, но незадолго до нападения Хелена говорила о предостерегающих записях, которые сохранили осьминоги. Была человеческая женщина по имени Ланте. Это было тысячи лет назад.

Итак: Ланте изучала инопланетную экосистему, и её работа была записана на станции, сохранившись со времён древности, пока какая-то случайная система не начала воспроизводить эти записи…? Керн пересматривает свою собственную логику, даже когда другие её части изучают электронную архитектуру станции, осторожно, как специалист по обезвреживанию бомб, в то время как другие части пытаются восстановить системы «Лайтфута», одна из таких систем — это она сама.

Она отвергает возможность существования какой-либо неисправной автоматической системы, поскольку то, что передавало сигнал, среагировало и изменило своё поведение, по-видимому, в ответ на её запросы. Компьютер, следовательно, действовал в соответствии с некоторой повреждённой программой, но она тщательно искала наличие такой системы и ничего не нашла. Возможно, она скрылась, отключившись где-то в этом орбитальном обломке. Возможно, и нет.

Это органическое существо находилось в этой комнате, у этого терминала. Оно было заключено в форму, напоминающую человеческую, с консолью, спроектированной (приблизительно) для этой формы. И при этом это было… слизь. Не моллюск, не паукообразное, не существо земного происхождения, но, в любом случае, существо, ближайшим аналогом которого могла бы быть какая-то плесневая грибка.

Больше данных, больше фрагментов, более широкий спектр информации, резервные архивы найдены и активированы. Керн чувствует себя лучше.

Плесневые грибки на Земле были распространённым объектом исследований. Учёные изучали их на протяжении веков из-за их способности к самоорганизации, которая позволяла рыхлой массе отдельных клеток действовать как макроорганизм, даже как хищник, при этом не имея никакой нервной системы.

Она отвлекает ценное внимание, чтобы получить доступ к дневникам Ланте. Содержание искажено, частично непонятно. Керн направляет часть своих ресурсов на усвоение этого кладезя знаний, но у неё не хватает ресурсов, и анализ этого противоречивого и искажённого документа требует уровня функционирования, соответствующего человеку или порцииду. Она слишком сильно перенапрягается.

Она хочет вернуть Мешнера. Это нецелесообразное использование её ограниченных ресурсов. Она действует не по указанию своей команды, которая в данный момент больше обеспокоена собственным выживанием. Почему же она идёт по этому пути? Она говорит себе, что решение этой проблемы — это неэффективное использование её ресурсов, и даже произнося это, она осознаёт, что это эгоистичная позиция.

Теория 1: её искусственные процессы принятия решений (те, которые, как ей кажется, являются реальными процессами принятия решений, потому что именно так ощущается это искусственное, автономное продолжение живой женщины Авраны Керн) стали опасно скомпрометированы из-за опыта симуляции эмоций в имплантате и мозге Мешнера, что заставляет её отдавать приоритет восстановлению этого объекта, а не другим, более важным функциям, таким как долгосрочная поддержка жизнедеятельности.

Теория 2: вина. Она привела Мешнера к гибели из-за своей одержимости не только поиском чего-то похожего на себя на станции, но и переживанием этого открытия через разум Мешнера. Конечно, сейчас она не может испытывать вину в полной мере, а лишь логически осознаёт свою виновность, но если бы она смогла найти и вернуть Мешнера, она бы смогла испытать всю вину, которую только пожелает, всю эту самодовольную, приторную, чудесную вину, которая, как она знает, существует и ждёт, чтобы её испытали…

Теория 3: Керн повреждена. Она повредила себя, экспериментируя с качествами сознания, к которым следовало бы оставаться в стороне, и это усугубилось крушением, во время которого она отдала приоритет выживанию экипажа, а не своей собственной целостности. Ремонтные работы ведутся, но сейчас она не в состоянии принимать полностью обоснованные решения, включая решение сообщить Виоле о своей недееспособности. Таким образом: она найдёт Мешнера, если Мешнера можно найти, потому что это плохое решение, и в данный момент это указывает на её состояние восстановления.

И затем она находит его, или находит его имплантат — всё ещё активный, всё ещё содержащий эти открытые каналы связи, которые сделали его таким полезным для неё.

Всё сводится к простому расчёту. Если объект, удерживающий станцию, способен создать такую ловушку, то это, безусловно, может быть ловушкой. Если Керн хочет узнать судьбу Мешнера, ей придётся рискнуть попасть в эту ловушку и полагаться на свою способность выбраться из неё или обратить её против создателя.

Она считает, что не находится в состоянии, чтобы надёжно выполнить этот простой расчёт риска.

Она входит внутрь.

Не бездумно. Она подключается к имплантату, как пловец, погружающийся в воду, стараясь создать как можно меньше волнений. Сам Мешнер этого бы не заметил. Она не взаимодействует с сенсорной системой внутри, несмотря на то, что некоторые её части побуждают её к этому. Она подключается к его базовому уровню работы, получая отчёты о состоянии. Есть ли какая-либо активность в имплантате; есть ли какая-либо активность в мозге Мешнера?

Она повторно отправляет запрос трижды, потому что ответ кажется выходящим за рамки разумных параметров, но мозг Мешнера действительно очень активен. Имплантат работает на полную мощность, слишком занят, чтобы причинить ей какие-либо трудности. Фактически он перенастраивается, следуя своим собственным правилам, делая использование вычислительной мощности более эффективным, чтобы он мог подделывать больше сенсорных данных для своего пользователя; это изящный приём Фабиана, который позволяет имплантату перестраивать свою электронную архитектуру, как если бы это было органическое проектирование порциид.

Но что он делает? Странное время для того, чтобы Мешнер переживал свои воспоминания или получал доступ к пониманию порцииды.

У неё есть только один способ узнать, и это подключиться к более высокому уровню функционирования имплантата, и тем самым стать частью безумия, каким бы оно ни было. И там очень тесно. Если она войдёт туда, она растянет своё сознание в дуге, которая охватывает сбитый корабль, дрон и имплантат, отдавая свою скудную, собранную вычислительную мощность, чтобы стать частью большего целого. Это ловушка совершенно другого рода, челюсти, в которые она добровольно сунет свою голову. Если она не сможет отделить свою логику от логики виртуальной среды, в которую она войдёт (например, из-за глубоких и стойких повреждений её собственных процессов принятия решений), то она обречёт Фабиана, Виолу и Зейн, а также саму себя. И, возможно, от Мешнера не останется ничего. Активность, которую она наблюдает, несмотря на то, что она имеет форму смысла, может быть просто бурей дефектных синапсов, естественных и искусственных. Возможно, это просто крик.

Но она — Аврана Керн, и часть её, которая осталась нетронутой и находится в центре её существа, — это её уверенность в своей способности справиться с любой ситуацией. Те предохранительные механизмы и контролёры, которые должны были бы сдерживать эту веру в себя, сейчас отключены, и поэтому она делает то, что Аврана Керн сделала бы в таких обстоятельствах. Она берёт на себя командование. Она идёт вперёд.

— Возможно, они хотят использовать вас в качестве живого носителя, — мрачно предполагает Порция. Хелена вздрагивает, но в то же время это не кажется правильным, и она пришла к совершенно ненаучному выводу, что интуитивные ощущения относительно осьминогов и их намерений — это хороший ориентир. Ведь большая часть их коммуникации — это, по сути, интуитивные ощущения, дополненные редкими данными, поступающими по второстепенному каналу, как будто увлечённый художник болтает о новом проекте, а в другом ухе ему сухо сообщают, сколько это будет стоить.

Её интуиция подсказывает ей, что осьминоговая фракция, с которой она общается, — в лице того из её членов, который в данный момент наиболее заинтересован в этой идее, — стремится к чему-то другому. Целый раздел их разговора, казалось бы, не имеет никакого отношения ни к чему другому, но они чрезвычайно взволнованы этим. Хелена видит сталкивающиеся друг с другом, радужные оттенки, которых она раньше ни у одного из них не замечала. А затем поступают данные — сложные цепочки чисел, уравнения в форматах, которые даже её головной компьютер и доска вместе взятые не могут отобразить должным образом.

— Похоже на… Порция поворачивает доску своими щупальцами, и цифры отражаются в её огромных глазах. — Числа, — заканчивает она, раздражённая собственными ограничениями, своей неспособностью контролировать ситуацию. Глубокая физика.

Что бы это ни было, местные жители — эти местные жители — очень заинтересованы в этом, и Хелена решает, что это и есть суть того, к чему они стремятся, а всё остальное — это просто совпадение или усложнение.

Она и Порция уже договорились поехать. Единственное, что задерживает отъезд, — это болтливость местных жителей, их настойчивость в подробном объяснении вещей, которые их гости не способны понять эмоционально, лингвистически или просто интеллектуально. Только энтузиазм пробивается наружу, и это странным образом близко, почти трогательно. Хелена была такой же, когда работала над своим проектом перевода Порции, пытаясь уместить концепцию в тысячу слов в краткое изложение для своих научных руководителей.

Она решает, что им не всё равно. Что бы они ни делали, они искренне переживают за это в данный момент, а в следующий момент им может быть совершенно всё равно, или они могут заботиться о чём-то другом, но нити того, что для них важно, продолжают существовать и возвращаться к ним. Все эти фракционные изменения, но она чувствует, что индивидуальные приоритеты просто приливают и отливают, как приливы, а не уносятся.

Вскоре после этого, и почти ничего не поняв, они оказываются на борту корабля.

Сам корабль меньше и имеет более сложную форму, чем огромные сферы, которые, очевидно, предпочитает использовать космический флот осьминогов. Этот корабль состоит из четырёх сфер, расположенных от большой к маленькой в сужающейся цепочке, каждая из которых оснащена отдельным набором, что, по мнению Хелены, скорее всего, являются двигателями, а не оружием. И зачем это? Разделяется ли он, каждая сфера — это отдельная спасательная капсула? Она надеется, что ей не придётся это выяснять. Последняя, предпоследняя сфера, очевидно, была предметом недавних осьминожьих инженерных разработок, поскольку она заполнена воздухом.

Она размышляла о логистике. Осьминоги — это водные существа, находящиеся в водной среде, защищённые от любых воздействий ускорения, но Хелена достаточно хорошо разбирается в физике, чтобы беспокоиться о воздушных полостях в своём теле и о том, что именно произойдёт, если плотная среда вокруг неё подвергнется внезапному изменению давления, а она будет висеть в ней без защиты. Решение, по словам её хозяев, — это небольшой шар, облицованный каким-то прозрачным гелем, предположительно, для смягчения воздействия ускорения, хотя Хелена решила, что всегда будет носить свой костюм и шлем, чтобы не застрять и не оказаться задушенной в стенах. Больше ничего нет, нет той суеты, которую, очевидно, любят местные жители, их перекладин и поручней, за которые можно держаться. Вся эта конструкция выглядит гораздо больше как тюремная камера, чем что-либо ещё, где она жила до этого.

Изнутри она всё ещё может смутно видеть во всех направлениях. На борту передней части корабля небольшое количество осьминогов либо выполняют важные предполётные проверки, либо просто нападают на панели управления в приступах гнева. Большая часть её обзора заблокирована внутренней архитектурой, которая заполняет центр многих сфер, создавая крошечные планетоиды из каменистого морского дна, по которым экипаж может ползать или прятаться. Технология сильно отличается от того, что могли бы спроектировать человеческие руки; она почти ничего из неё не понимает.

За стенами корабля, в более просторном ангаре, она видит больше местных жителей, и её программное обеспечение для перевода начинает сообщать ей, что не всё в порядке. Она попала в ловушку, полагая, что имеет дело с единой цивилизацией, иерархически организованной и способной рассматриваться как единое целое. Является ли это когда-либо возможным — вопрос для историков и социологов, но в этой звёздной системе это активно исключено природой обитателей. Цефалоподы, собирающиеся снаружи, выглядят всё более и более сердитыми, и движения экипажа, безусловно, становятся более суетливыми, их настроение явно омрачено беспокойством. Хелене приходит в голову мысль, что она и Порция, возможно, не были освобождены из тюрьмы, а были похищены, и что вся эта миссия может идти вразрез с желаниями коллективного духа, если вообще у этой культуры он есть.

Как раз в тот момент, когда она думает, что там может собираться настоящая разъярённая толпа, всё, что находится за её изогнутой стеной, исчезает, внезапная сила вдавливает её локоть в гель. К тому времени, как она приходит в себя и помогает Порции, они оказываются вне массивного, похожего на планету, корпуса орбитальной станции, которая удерживала их, и их выбрасывает на огромную, бурлящую поверхность водного мира, и они ускоряются настолько быстро, что остаются приклеенными к задней части своего отсека.

Искажённое лицо планеты проносится мимо них в первые часы путешествия, благословенное размытие, скрытое облаками; затем они завершают свой манёвр и устремляются в бескрайнюю тьму, при этом все двигатели работают на полную мощность. Порция, насколько это возможно, передаёт ей данные, полученные из передач осьминогов, несмотря на давление ускорения. Они сжигают всё своё топливо, истощают запасы, и вскоре отправятся в путешествие в никуда на совершенно безумном космическом аппарате. И двигатели не останавливаются, поддерживая своё неумолимое ускорение, быстро выводя их из-под досягаемости больших и неповоротливых кораблей, которые могут решить преследовать их. Хелена, пленница как моллюсков, так и физики, абсолютно ничего не может сделать, кроме как бороться за то, чтобы продолжать дышать, пока сила их побега обрушивается на неё.

Как раз в тот момент, когда ей кажется, что она вот-вот потеряет сознание, она замечает что-то ещё вдалеке, находящееся на уморительно близком расстоянии: сначала позади них, а затем идущее параллельно. Это ещё один корабль, имеющий ту же общую конструкцию, что и их, с тремя соединёнными сферами, но значительно большего размера и уже набирающий скорость. Она видит, как горят его двигатели, но ускорение этого большего корабля (как ей сообщили украденные Порцией данные) меньше, чем у их корабля, поэтому они настигли его, и Хелена понимает, что этот более крупный корабль уже долгое время был в пути и набирал скорость, медленно двигаясь вперёд, пока его двигатели преодолевали его инерцию. Если бы он соревновался в скорости с «Вояджером» или «Лайтфутом», корабли порциидов уже давно бы скрылись из виду и, вероятно, уже шли на экономии топлива, как зайцы по сравнению с этой черепахой.

Их небольшая цепочка сфер двигалась вокруг водной планеты по траектории и с конечной скоростью, достаточными для перехвата большего научного корабля. С едва заметной дрожью или толчком, без каких-либо торжественных мероприятий, они присоединились к его задней части, образуя длинную линию сфер, несущихся в космосе. Математика, лежащая в основе этого, превосходит всякое воображение, особенно учитывая, что их небольшой хвостовой отсек только что выработал топливо, поэтому его конечная скорость точно соответствует скорости большего корабля в момент встречи, и они присоединяются к нему, переходя на более умеренное ускорение этого большего корабля. Хелена и Порция побиты и ушиблены, но остальная часть путешествия обещает быть более комфортной. Они начинают освобождаться от геля.

Порция изучает видимые механизмы и проводит расчёты. Через несколько часов более крупный корабль всё ещё сжигает топливо из запаса, который, по мнению Порции, практически не уменьшился, продолжая ускоряться и догоняя этого, казалось бы, неуловимого зайца именно так, как черепаха может догнать зайца.

Похоже, что экипаж осьминога, кажется, потерял всякий интерес к своим дышащим воздухом пассажирам, а возможно, и к самой миссии, и Хелена может только надеяться, что их вдохновение вернётся к ним, когда они приблизятся к месту назначения. Порция также провела расчёты, отслеживая планету, которую они покинули, и получая телеметрические данные из незащищённых систем корабля. Прогнозируемая траектория представляет собой элегантную кривую между орбитами, что указывает на то, что они будут тратить топливо, чтобы ускоряться, пока не начнут тратить его, чтобы замедляться. Затем Порция пытается понять, что это говорит об эффективности использования топлива, и сталкивается с жёсткими ограничениями своих собственных знаний. Она снова задаёт вопрос: Можем ли мы это сделать?, и однозначный ответ: Нет.

Этот корабль известен своей команде под эмоциональным названием, которое Хелена лучше всего переводит как «Наблюдение за чем-то со стороны»: это сочетание отстранённости, любопытства и научного снобизма. Несмотря на большую массу, он совершит путешествие между планетами быстрее, чем «Лайтфут» или что-либо, что люди Сенкови могли бы построить.

В отсеке, расположенном перед их собственными отсеками, находится заключённый, ставший послом, и, по мнению Хелены, неясно, какую роль сейчас играет это существо. Очевидно, оно находится в одиночестве, и один из его выпуклых глаз постоянно следит за остальными его сородичами, а другой — за двумя инопланетными посетителями, что затрудняет определение того, какой из этих вариантов ему менее приятен. Его цвета остаются очень приглушёнными, с постоянными, едва заметными вспышками, которые то и дело проносятся по его поверхности.

Именно это существо сообщает им о проблеме, несколько часов спустя, после того, как она уснула, а затем проснулась, обнаружив себя окружённой лишь космосом и холодным, безличным блеском звёзд. Порция тыкает её, потому что заключённый-посол стал неестественно белым и цепляется за штифты, торчащие из центра его отсека. Хелена судорожно хватает свой планшет, пытаясь понять, что происходит, и в конце концов просто вынуждена спросить, показывая существу изображения любопытства и тревоги, и надеясь, что оно соизволит ответить.

Экипаж корабля оставил здесь консоль, и она, словно змея, подползает к ней, оставаясь при этом белого цвета. Её визуальный язык — это чистый, неуправляемый страх, элементы смерти и насилия, обвинения, направленные против Порции и самой себя. Однако канал данных содержит больше информации о расчётах траектории полёта. Хелена смотрит на это, надеясь, что это станет понятным, но Порция, благодаря своим знаниям пилота, мгновенно понимает.

— Ещё один корабль, — говорит она, указывая. — Он приближается к нам. С враждебными намерениями. Посмотрите, здесь есть журналы связи. Вероятно, угрозы.

— Они не могли догнать нас, — думает Хелена, — но, конечно, уже существовала небольшая группа кораблей, патрулирующих пустоту между планетами. Этот новоприбывший, вторгающийся в их личное пространство, идентифицирует себя с помощью серии мрачных, эмоциональных сигналов, которые она не может сразу понять: что-то о запустении, что-то о подавленном голоде. И он не один, в более широких просторах космоса. Там есть другие, все они одного сознания, и Порция отслеживает каналы связи между ними, как паук, исследующий опасную паутину, пока не достигает «Бездны Глубины», которая так презрительно уничтожила «Лайтфут». И вот один из союзников «Бездны Глубины», «Оболочка, Эхом Отзывающаяся Только», чьё гневное имя означает только смерть и отсутствие, так же ясно, как череп для человека, здесь, чтобы убедиться, что их попытка спасения обречена на провал ещё до того, как она покинет яйцо.

Мешнер…

Он не уверен во многом, но у него нет возможности должным образом проанализировать, почему, потому что за ним кто-то охотится. Он в бегах. Он находится в бегах уже… долго. Он не может сказать, сколько времени, потому что в настоящее время он не может анализировать само понятие прошедшего времени, не теряя преимущества перед своим преследователем. Он находится в бегах уже столько, сколько помнит, потому что он ничего не помнит, кроме того факта, что он в бегах.

Иногда на двух ногах. Иногда на восьми.

Мешнер не уверен, что именно означает быть Мешнером. Размышления на такие сложные и изысканные темы также являются приглашением потерять позицию в его стремлении к свободе. Дело не в том, что у него нет воспоминаний, а в том, что они — это полка, которую кто-то случайно задел локтем, и содержимое этой полки разбросано в беспорядке по полу, о что он постоянно спотыкается. Фактически, воспоминания — это большая часть его нынешних проблем, сама суть его бегства, и большую часть времени он хотя бы осознаёт, что они должны быть внутри него и быть частью его. Но они там не находятся. Как-то он оставил открытой дверь в их клетку, и они все вырвались наружу, чтобы заселить и изменить мир вокруг него.

Сейчас он навещает свою мать.

У него только плохие воспоминания о своей матери, которые можно разделить на два этапа: когда она была жива и после её смерти. Дом, в котором она жила, был одним из первых, построенных людьми, изготовленным на заводах «Гильгамеша», и его секции были доставлены на поверхность планеты Керн с помощью лифтов порциидов. К тому времени, когда жил Мешнер, он был запущенным, его самодельные системы не справлялись. Люди делали всё возможное, чтобы поддерживать его в рабочем состоянии, но к тому времени в нём жили девять пожилых, озлобленных людей, и порцииды мало что могли сделать, чтобы помочь. Они могли мало что сделать, потому что мать Мешнера жила на Резервации. Это было позорное пятно, которое он пытался скрыть в детстве, и над которым насмехались, когда он терпел неудачу. Его мать не была человеком, она была лишь человеком.

Небольшая часть тех, кто проснулся на борту корабля «Гильгамеш», оказалась неблагоприятной средой для нановируса, который в противном случае создавал мосты между людьми и порциидами, обеспечивая то общее понимание, которое привело к партнёрству между этими видами. Возможно, это была какая-то физиологическая особенность, но также и психологическая. Они не могли принять пауков в качестве своих соседей, равных, хозяев. Что-то в их сознании противилось этому, и никакие рациональные доводы не могли это преодолеть. Даже главный научный сотрудник «Гильгамеша» был одним из тех, кто страдал от этого, и в конечном итоге решением стало создание Резервации — небольшой части мира порциидов, куда порцииды согласились никогда не ходить, предназначенной только для людей. И с каждым поколением людей становилось всё меньше, даже несмотря на общий рост населения, потому что этот психологический фактор, как правило, не выдерживал контакта с самими порциидами, а вирус делал своё дело, так что лишь небольшая, несчастная группа людей оставалась, окружённая миром, который был для них невыносимо ужасен. Сами порцииды проявляли большое внимание, часто даже больше, чем их сородичи-люди, которым существование Резервации казалось неудобным препятствием на пути к принятию их вида в более широком мире. Сам Мешнер ненавидел посещать свою мать, которая глубоко погрузилась во все теории заговора, которые, казалось, Резервация порождала, как вирусы. Она рассказывала ему обо всех способах, которыми порцииды отравляли его, питались им во время сна, о том, как люди были порабощены и не знают об этом, о том, как людям нужно восстать и уничтожить пауков, иначе они навсегда останутся скотом. И Мешнер сидел, пинал ногами и ёрзал, пока его отец пытался выступать в качестве посредника от имени доминирующего вида на планете, и разговор неизбежно перерастал в оскорбления. А затем он возвращался в школу к своим сверстникам, и ходили слухи о сумасшедшей маме Мешнера, и за его спиной раздавался смех и шёпот.

Именно тогда ему пришла эта идея, или, скорее, его часть этой идеи. Частично это было связано с тем, что, если знания, полученные от порциидов, можно было бы передать человеческому разуму, возможно, это помогло бы оставшимся резервистам примириться с миром, в котором они живут. Частично это было связано с тем, что, как думал одиннадцатилетний Мешнер, детям порциидов не нужно ходить в школу и терпеть насмешки сверстников — они просто могут знать всё, что им нужно знать.

Конечно, после того, как он начал сотрудничать с Фабианом, он обнаружил, что насмешки сверстников ни в коем случае не ограничиваются человечеством.

И вот он здесь, в доме своей матери, стены которого потрескались, — она умерла за десять лет до того, как «Вояджер» отправился в свой полёт, но здесь и сейчас, в этой памяти, она жива. Он слышит, как она двигается, как ползёт своими тонкими, паукообразными конечностями по полу бетонных коридоров этого места, зовёт его по имени, хочет рассказать ему Правду о Паучьем Заговоре, и он убегает от неё, из комнаты в комнату, и всегда за другой комнатой, мимо стеклянно-пустых взглядов других обитателей, потому что Мешнер не может позволить ей видеть его. Он убегает, иногда на двух ногах, иногда на восьми, потому что каким-то образом он проснулся сегодня утром в незнакомой форме, и если его мать увидит его, она назовёт его вредителем, как она называет порциидов.

И даже когда у него восемь ног, он не может бежать достаточно быстро. Его мать, хотя она и стара (и она — среднего возраста, она — старая, она — увядшая, она — мёртвая, всё это накладывается друг на друга в этих внешних воспоминаниях), настигает его, царапает его пятки, его четыре пары пяток, и вместе с ней она приносит…

Именно тогда он становится слишком медленным, когда рациональный центр его мозга начинает деконструировать то, что за ним гонится, потому что образ его матери — это лишь то, что он наложил на неё. Вот он здесь, в этом воспоминании, и оно плавно перетекает в фокус его негативных мыслей: она, которая родила его, она, чья атавистическая черта отравила его детство, она, чья смерть заставила его осознать, как плохо он с ней обращался, когда она была жива, как он отчуждал и отвергал её. Он убегает от своих собственных действий; неудивительно, что нет спасения.

Комнаты погружаются во тьму, процесс разрушения, свойственный этому старому зданию, ускоряется, окна покрываются плесенью. Окружающие его обитатели — это лишь полузабытые, постаревшие лица на деформированных, изменчивых телах, когда что-то проникает внутрь, произнося его имя.

Мы отправляемся в приключение.

Мешнер знает, что кризисный момент наступил — наступил снова, хотя у него нет времени остановиться и собрать все свои разрозненные воспоминания о других временах. Он выкладывается на последнюю отметку скорости и вырывается в Иное Место.

Он бежит по мосту из ярких нитей под луной, два фута, восемь футов, вокруг него тепло тропической ночи, а звёзды наполовину поглощены тенями деревьев. Одна из этих звёзд движется, и часть его вспоминает, что это — Керн, сторожевой модуль Брин 2, находящийся на своей вечной орбите и всё ещё ожидающий, когда примитивные умы внизу обратятся к своему создателю. В этот момент ясности его преследователи дышат ему в спину, и он заставляет себя забыть, чтобы у него было восемь ног, чтобы он мог совершить прыжок на более высокий мост, под выпуклую нижнюю часть обшарпанного дома, к стволу одного из великих деревьев, и всё это время они преследуют его, расходясь, пытаясь сузить его возможности, пока он не исчерпает их.

Он не Фабиан, но это одно из Пониманий Фабиана. Оно передавалось из поколения в поколение — от мужчины к мужчине — на протяжении веков. Оно не запрещено — порцииды не проводят формальной цензуры, — но его невозможно получить открыто, к этому относятся с неодобрением, говорить об этом — это социальное самоубийство. Это Понимание о мужчине, которого преследуют женщины, когда это было любимым развлечением молодых, благородных представителей рода порциидов. Пять дочерей влиятельных домов соревнуются, чтобы поймать его и церемониально выпить его жизненные соки, как дань уважения старым добрым традициям.

И всё же он знает, что другая сила тянется к нему через древнюю паутину воспоминаний охотниц. Он знает, что за всем этим, за этими плохими воспоминаниями, которые являются его убежищем и мучением, скрывается что-то. Каждое воспоминание, от которого он пытается убежать, разбирается и поглощается чем-то, что становится всё более решительным, чтобы поймать его. Когда это очень близко — когда ему нужно прорваться к следующему кошмару или погибнуть — он чувствует это вокруг себя, бурлящее сознание, которое называет себя разными именами и от которого невозможно убежать, потому что оно внутри него, а внутри также означает вокруг, потому что он сам находится внутри себя.

Слишком много рациональных мыслей, хватающихся за воспоминания и когнитивные инструменты, которые теперь для него всего лишь якоря. Беги! — кричит его задний мозг, и он бежит, прорываясь сквозь древнее Понимание к тому времени, когда ему грозило не получить исследовательскую должность, к тому времени, когда он разозлил видного учёного из порциидов, чей самый незначительный жест мог навсегда обречь его на забвение, к Фабиану, танцующему ради принятия женщинами и ненавидящему себя, снова и снова, преследуемому Людьми, порциидами, самими понятиями стыда, страха и самоненависти.

До тех пор…

Он не уверен, слишком ли он медлителен, или произошло какое-то озарение у Другого, но мир вокруг него сжимается и разрушается. На мгновение он ничто, он не отсюда, он на грани прекращения существования как чего-то, отличного от того, что его преследует. Он чувствует пик его волны, погружающей его в тень, и не может подготовиться к удару, потому что от него ничего не осталось, чтобы подготовиться.

И затем — ещё одно воспоминание, его детство, очень раннее, до того, как он узнал много о мире или открыл для себя навязчивые идеи, которые определят и направят его дальнейшую жизнь: его кратковременное внимание, когда он слушал, как его мать что-то ему рассказывала, сидя на траве, теряя интерес к словам, когда мимо пролетала жужжащая мошка. О, пчела! Он не обращает внимания на то, как его мать отступает от этого ненавистного насекомого, потому что он интересуется всем одновременно.

Эта великая, мрачная волна забвения внезапно отступает во всех направлениях, больше не сдерживаемая формой или страхами Мешнера Остена Ослама, и он находится в совершенно другом месте.

Он находится во влажном месте. Воздух, земля, всё… кажется… неправильным, необоснованным, плохой симуляцией, но симуляцией того места, где он никогда не был. Это не что-то, взятое из его разума, не что-то из имплантированных знаний Фабиана. Земля каменистая, грубая, изрыта лужами и каналами. Воздух пахнет морем, но не тем морем, которое он знает. Есть соль, но все запахи органической жизни и разложения кажутся чужими. Небо имеет неправильный оттенок, его тело имеет неправильный вес, костюм сидит на нём слишком туго в неправильных местах.

Вокруг него кипит жизнь. Часть из неё движется, часть неподвижна, но ничто из этого ему не знакомо. Существа раскрывают свои руки солнцу, хотя это и не растения. Среди них ползают существа, которые не являются животными. Спиральная раковина на шести толстых ножках толкает его ногу, продолжая свой неторопливый путь, но в остальном игнорирует его. Как микроорганизмы в капле воды, эта память — это процветающий мир сам по себе, не обращая внимания ни на что за его пределами.

И за ним никто не гонится. Это освобождение почти абсурдно, как врезаться в дерево в конце комедийного номера. Мешнер стоит в чьей-то чужой памяти, вдыхая воздух, наполненный воспоминаниями, ощущая гравитацию, заимствованную у кого-то другого.

Что-то начинает формироваться перед ним. Это поднимается из воды, стремясь обрести форму: на мгновение оно напоминает человека, но это оказывается слишком сложно, и оно распадается, чтобы попытаться снова, показывая свой процесс создания: кости, нервы, сосуды, органы, ни один из них не слишком точно соответствует его памяти, но их достаточно, чтобы создать кожу, костюм, лицо. Женское лицо, слишком маленькое для открытого ворота скафандра. Кожа бледнее, чем у него, волосы — рыжий цвет, который он никогда раньше не видел у человека. Она выглядит старше его, но точные детали размыты, как будто он видит усреднённый образ женщины за несколько десятилетий.

Она моргает над пустыми глазницами, и когда её веки поднимаются, под ними видны карие глаза. Её рот открывается, и на мгновение он функционирует совершенно независимо от челюсти или мышц черепа, так что Мешнер снова оказывается в кошмарном мире — но затем она говорит:

— Наше имя — Ланте.

Он собирается ответить, или, возможно, просто бесполезно уставиться на неё, когда чья-то рука хватает его за запястье и тянет в совершенно другое место.

Мы

Обнаружили что-то неожиданное.

Мы вспомнили, каково это было, и как избегать ловушек этой среды, которая является человеческим телом. Мы сделали себя безобидными и позволили ей перенести нас туда, где находились сложные пространства. Мы нашли наш новый дом там, наконец, отказавшись от дорогостоящего предприятия независимого существования, которое было таким сложным и изнурительным, быть вне тела, и, тем не менее, мы…

Открыли…

Всё, везде. Пространства внутри пространств. Разветвлённые сложности. Миры; мы обнаружили миры, как нам и было обещано давным-давно.

Мы

Отправляемся в приключение.

Пол всё больше испытывает разочарование. Ему был предложен выбор: остаться заключённым или присоединиться к этому клану учёных-новаторов, и он просто поменял одну камеру на другую. Он никогда не просил, чтобы он был послом. Конечно, это неправда. В то время он был воодушевлённым добровольцем, и всё казалось невероятно хорошей идеей — быть первым из своего вида, кто установит контакт с посетителями из другой звезды, но теперь его чувства по этому поводу совершенно противоположны, потому что это больше не выбор.

Первой реакцией Пола является стремление бросить вызов своим похитителям, отказавшись играть в их игру и попытавшись найти способ выбраться. Это то, чего он хочет. Рациональные расчёты, происходящие на подсознательном уровне в его нейронной структуре, быстро показывают, что побег невозможен, если у него нет решения для преодоления вакуума космоса. Его сознательный, эмоциональный разум чувствует себя подавленным и склоняется к другому способу выхода из этой ситуации. Если он должен взаимодействовать с этими инопланетными монстрами, то он станет хозяином этих отношений. Ведь путь к Ноду долог. Ему придётся очень долго смотреть на их странные формы. Они пытаются с ним разговаривать, используя своё устройство, которое запинается и передаёт ему ощущения. Он не пытается идти им навстречу. Теперь он хочет — контролировать свою жизнь, овладевая единственным инструментом, который у него остался, — этими инопланетянами. Его подсознательные структуры начинают работать над тем, чтобы реализовать невыполнимую задачу, поставленную его волей.

Однако прямо сейчас внимание и инопланетян, и остальной команды осьминога не направлено на Пола, потому что у них появились гости. К ним присоединился военный корабль.

Научный корабль «Взгляд извне» продолжает разгоняться, конечно, ещё не достигнув середины своего пути. Пол, находясь в водной среде, ощущает силу больше как ощущение глубины, чем как движение, но после нескольких дней такого путешествия их общая скорость в безграничном пространстве действительно невероятна по сравнению с… чем? По сравнению с планетой, с которой они отправились, или с планетой, которую должен пересечь их изогнутый курс, они движутся очень быстро, но ни одно из этих небесных тел не присутствует для сравнения. Военный корабль «Оболочка, Эхом Отзывающаяся Только» без особых усилий не только повторил их скорость, но и их ускорение, и поэтому два корабля висят неподвижно рядом друг с другом, странно мирно.

И, честно говоря, термин «военный корабль» здесь не совсем уместен. Это его нынешнее предназначение, но сама «Оболочка» — это то, что Пол считает домашним кораблём, местом для жизни, теперь, когда то место, где они все раньше жили, стало испорченным и прогнившим. Однако происходят стычки, между отдельными личностями, между группами, между общинами. Они возникают спонтанно и порождают новые стычки, так что первопричины, такие как нехватка ресурсов или несовместимые идеологии, перестают иметь значение. И вот, когда у них возникало такое желание, постепенно корабли начали переоборудовать для военных целей. Теперь этот огромный шар усеян оружием, расположенным между его всенаправленными двигателями, а на научном корабле ничего нет, или, по крайней мере, ничего, что Пол может увидеть. Кроме того, эти моллюски, с которыми он связался, — очень умные существа, объединённые точным способом работы их (подсознательного) интеллекта. Их умы так же не терпят заключения, как и у представителей других видов, но эти умы применяют ту же волю к побегу, манипуляциям и исследованию вселенной и её законов. Всегда существовало такое течение среди осьминогов, с самого начала, и оно всегда существовало на периферии, часто подавляемое более консервативными элементами, охваченными внезапной тревогой из-за угрозы тех или иных экспериментов. В лучшие времена такое подавление, возможно, ограничивалось лишь принудительной разборкой оборудования или жаркими спорами, выраженными изменением цвета кожи. Теперь, когда вся их цивилизация находится на грани распада, ставки выше, а насилие смертоноснее.

И всё же они не дикари. Тот факт, что они могут быстро прибегнуть к драке, не означает, что насилие — их первое средство. Вместо этого группа, находящаяся у власти на этом военном корабле, посылает сигнал. Цвета начинают расплываться по огромному изогнутому корпусу корабля, которые хорошо видны на этом расстоянии. Пол подлетает к своей консоли и получает остальную часть сообщения, холодные расчёты угрозы и просьбы, но цвета важнее. Цифры — это просто стерильная возможность; цвета — это намерение. Фракция военного корабля делает страстную просьбу о том, чтобы никто больше не приближался к этой проклятой планете — страх, ужас! Учёные начинают разрабатывать свой ответ, различные сферы их корабля-цепи окрашиваются в разные цвета, представляя собой коллекцию немного отличающихся голосов, выражающих протест. Судя по относительно спокойной обстановке у всех заинтересованных сторон и расстоянию до их пункта назначения, Пол понимает, что эта демонстрация продлится некоторое время. У него внезапно возникает идея. Взаимодействие между нейронными центрами его Досягаемости работает над этой проблемой с тех пор, как он почувствовал желание, и теперь она нашла решение. Пол знает только, что он хочет сейчас поговорить с инопланетянами.

Хелена чуть не упускает возможность установить важный межвидовой контакт из-за своей вполне понятной сосредоточенности на огромном корабле, находящемся снаружи. Похоже, что для устрашения военный корабль подошёл настолько близко, что она может видеть движущиеся частицы в некоторых прозрачных частях его корпуса, которые, возможно, являются отдельными головоногими, столпившимися у окон, чтобы посмотреть на свою скорую добычу. Она также видит оружие; общие корни их технологий мало оставляют простора для воображения в этом отношении. Цвета начинают распространяться по огромному изогнутому полотну, полупрозрачные фильтры смываются и смешиваются, когда военный корабль начинает одновременно передавать дюжину различных угроз и требований, в таком масштабе, что её программное обеспечение, её собственные человеческие глаза, просто не могут это обработать. Всё, что она может делать, — это смотреть на цвета и воспринимать их как гневные и агрессивные.

Затем Порция, обладающая более широким полем зрения, касается рукава Хелены своими щупальцами. Посол передаёт вам сигнал.

— Сейчас? — требует Хелена, потому что это отвратительное существо просто висело там, не обращая внимания, целую вечность во время утомительного полёта. Теперь, когда они вот-вот будут превращены в атомы, оно, кажется, стало разговорчивым. Или, возможно, оно формально сообщает им, что их собираются передать для немедленной казни.

Точка соединения между их сферическими отсеками изменилась, став увеличительным стеклом, благодаря чему цвета осьминога стали очень чёткими. Оно передаёт информацию медленно — вихрь беспокойства танцует по краю его мантии, вверх и вниз по его щупальцам и вокруг его глаз, но в центре оно практически неподвижно, один оттенок медленно переходит в другой, пока оно пытается что-то ей сообщить. Три или четыре щупальца обвивают его консоль, словно пытаясь вытащить устройство из корпуса.

— Хелена, приём сигнала, — отмечает Порция. — Совершенно другой формат.

Хелена получает доступ к этим данным и сначала считает их бессмыслицей — это серия фрагментированных файлов, доли секунды визуальных данных, аудиозаписи, числа: это совершенно не похоже на обычные полупонятные данные, которые обычно передают эти существа. Волна отчаяния захлёстывает её. Разве я не поняла? И она смотрит на посла и видит в нём то же самое чувство — полуподавленное мерцание, которое постоянно пытается проявиться на его коже. Они оба столкнулись с пропастью непонимания. Оно пытается достучаться до неё впервые.

Затем Порция обнаруживает последовательность: перемешанные фрагменты на канале данных были отправлены в неправильном порядке, как будто вырванные из огромного архива шестью разными способами и собранные вместе. На них есть индикаторы последовательности, хотя. Головоломку можно собрать заново. Хелена смотрит на получившееся целое, на мгновение снова отчаиваясь из-за этого хаоса, а затем понимает, что она видит. Она видела эти фрагменты раньше. Это части записи Сенкови, его записи, слова, выражения. Сейчас они вырваны из контекста, соединены вместе без какого-либо уважения к их первоначальному порядку, но она прослушивает их в новой последовательности: Сенкови читает лекцию, плачет, смеётся, разговаривает с коллегами, не попавшими в кадр, ест, и, прежде всего, общается со своими питомцами, далёкими предками этой странной космической цивилизации. Это должно быть просто бессмыслицей, и она знает, что за этим нет никакого Сенкови, но в конце она получает впечатление, что это связное сообщение, даже если ни одно из точных слов не имеет смысла. Она прослушивает это снова, позволяя Сенкови запинаться и перескакивать от секунды к секунде, видя его лицо, его выражения, которые кажутся человеческими, но не являются человеческими, отделённые от неё целой эпохой времени и потерь.

Он говорит о борьбе, об эксперименте, возможно, неосторожном, возможно, осуждённом; о сопротивлении со стороны других, но он продолжает, несмотря на это, о моменте безумного, маниакального энтузиазма по поводу текущего проекта, о моменте подавляющей депрессии, потому что кажется, что всё вот-вот потерпит неудачу. Это буря чувств, но переведённая на человеческие эмоции, с добавлением странных слов, которые передают суть, отшлифованная до тех пор, пока она может… увидеть своё лицо в этом, человеческое лицо, придающее этому человеческий смысл. И всё это время осьминог смотрит на её черты, её глаза, на всё, что видно сквозь её маску, и, возможно, он усилил своё внимание к этому, ища выражение, даже когда она пытается рассмотреть его цвета.

И часть её, немного упрямо, отсиживается и думает: Разве вы не могли сделать это раньше?

Пока всё идёт хорошо. Теперь ей нужно ответить ему. Порция уже передаёт ей полезные данные, которые помогут ей идентифицировать их корабль, военный корабль, планеты, абстрактное понятие «откуда», чтобы указать их происхождение. Хелена принимает это и начинает передавать цвета в ответ посланнику. Она повторяет информацию, в основном, но на этот раз она чувствует, что её внимательно наблюдают. В этот раз она ощущает связь — не просто одно живое существо узнаёт другое, что она чувствовала с их первой встречи, но связь с другим разумным существом, которое пытается решить ту же задачу, пытаясь сотрудничать с ней в её решении.

Мы приходим с миром. Нам нужно поговорить с нашими друзьями. Нам нужно им помочь.

И всё это время более масштабная дискуссия вспыхивает тысячами оттенков на корпусах обоих кораблей.

Зейн проснулась, но испытывает боль. Фабиан обладает некоторыми медицинскими знаниями о людях, но в основном это знания в области неврологии. Библиотека знаний, на которую они обычно полагаются, недоступна, возможно, она потеряна навсегда, если они не смогут вернуться на «Вояджер». Оборудование для синтеза, которое должно производить даже такие простые вещи, как обезболивающие по требованию, не работает, и оно также не отображается в списке систем, над которыми работает Керн. Связь Керн с экипажем, находящимся в аварийном состоянии, постепенно сокращается. Прошло некоторое время с тех пор, как кто-нибудь слышал знакомый гул её голоса через свои ноги. Виола отдавала приказы, требовала, уговаривала и даже, когда она думала, что Фабиан занят чем-то другим, умоляла компьютер. Теперь Керн общается только через консоли, предоставляя краткие, функциональные отчёты, лишённые всякой индивидуальности. Когда Виола пытается провести всесторонний анализ системы, она обнаруживает, что, вопреки минимальной функциональности, которую она ожидает, вся система Керн находится в состоянии интенсивной активности, как органической, так и неорганической. Её электронные центры работают на полную мощность, постепенно вытесняя задачи, необходимые для поддержания работоспособности аварийного корабля «Лайтфут». Её муравьи, которые занимаются широтой мышления и параллельным решением проблем, переживают некий кризис. Насекомые находятся в состоянии бешеного движения, постоянно общаясь друг с другом, передавая данные от антенны к антенне, каждый муравей использует свой небольшой набор нейронов для решения небольших задач, а затем объединяет их с соседями, анализируя, принимая решения и уходя для пересчёта. Скорость её электронных элементов — это передний мозг Керн, принимающий решения и управляющий огромной распределённой системой принятия решений, расположенной в различных муравьиных колониях, которыми она управляет. Для Керн это всё — Керн, иллюзия единого целого. Для Виолы неясно, сколько Керн осталось, если вообще что-то осталось, но то, что там есть, активно работает. Она опасается, что это просто бесполезная суета, находящаяся вне её контроля. Муравьи настолько активно работают, что прекратили проводить собственное регулярное обслуживание. Мёртвые рабочие начинают скапливаться, и это приведёт только к гибели колонии (и лоботомии Керн), если это не будет исправлено. И ни один из членов экипажа не может это исправить, только Керн.

Виола — прагматик, хотя и пытается изолировать отдельные секции компьютерной архитектуры, заимствуя нейроны из безумных экспериментов Керн. Таким образом она надеется поддерживать жизненно важные функции, целостность корпуса и их скромные ремонтные работы. Она знает, что если Керн — или какой-то дисфункциональный хаос, занимающий место Керн — заметит это, то ситуация может стать очень неприятной, потому что Керн может забрать всё обратно, причём с крайней степенью решимости.

Работая, Виола делает замечание Фабиану: то, что делает компьютер, — это не просто хаос. Она видит достаточно, чтобы предположить наличие определённых закономерностей, и их коммуникационная система неоднократно модифицировалась, чтобы лучше передавать данные — не на корабль «Вояджер», а на орбитальные дроны и станцию. Керн передаёт огромное количество данных вверх и вниз по гравитационному полю, и Виола даже не может предположить, зачем.

Артифабиан, третий член их экипажа, и, к счастью, не подключённый к системе Керн, ухаживает за Зейн. Он обладает более обширными знаниями в области медицины позвоночных, чем любой из его живых коллег, и продолжает вести себя как вежливый и учтивый самец вида порциидов, что Виоле кажется успокаивающим, а Фабиану — раздражающим.

И вдруг, совершенно неожиданно, вопреки всякой надежде, загорается индикатор связи, сигнализируя о приёме сигнала.

— «Лайтфут», Керн, Виола, Фабиан, Зейн, Мешнер, кто-нибудь? — звучит цепочка имён на успокаивающем языке порциидов.

— Экипаж «Лайтфута», — отвечает он. — Фабиан на борту. Порция?

Виола подбегает к нему, чтобы обменяться информацией, оставляя Зейн в каюте экипажа, где он с тревогой ждёт новостей.

— Порция на борту, — подтверждает говорящий. — Я не знаю, сколько у нас времени. Сообщите мне о вашей ситуации.

Фабиан делает это, позволяя Виоле передать кратчайший, но самый информативный отчёт о ситуации, подчёркивая, как мало у них всего осталось. — А как насчёт вас? — добавляет он в конце.

Несмотря на её предупреждение о времени, Порция колеблется всего на мгновение, достаточное, чтобы снова вызвать у Фабиана нервное напряжение.

— Мы направляемся к вам на корабле, которым управляет некая группировка учёных среди моллюсков. Их цель пока не спасение, но Хелена и я пытаемся убедить их. Её речь передаётся грубо, без надлежащего интерфейса, который добавил бы характера и подтекста, но Фабиан понимает по ритму, что она не уверена в успехе такого убеждения.

— Также есть одно осложнение. К нам присоединилось ещё одно судно. Его цель враждебная, и оно связано с судном, которое напало на вас. В настоящее время, однако, идёт диалог.

В ответ на настойчивые жесты Виолы, Фабиан, сохраняя заметное спокойствие, спрашивает: — Пожалуйста, уточните.

— У нашей команды есть какая-то научная цель, которую вражеский корабль хочет предотвратить, но пока это всё… просто показуха. Демонстрация силы. Если бы они не были такими могущественными, а их корабли не были такими большими, это было бы забавно. Если бы мы не были такими беспомощными. — Разочарование Порции очевидно, несмотря на многочисленные технические ограничения. — Но диалог продолжается.

— А что насчёт корабля, который напал на нас?

— В настоящее время он находится на орбите вокруг луны этой планеты. Похоже, он готов следовать указаниям судна, которое сопровождает нас. Пока что. Как мы уже видели, эти существа непредсказуемы.

Виола стоит рядом с Фабианом, собираясь оттолкнуть его, но затем передумывает, её поза выражает вежливую просьбу занять место у консоли связи. Фабиан с тем же профессионализмом уступает ей это место.

— В чём причина их враждебности? — спрашивает Виола.

Виола? Разница с обычным каналом связи незначительна, но Порция, несомненно, изменила свою манеру поведения, чтобы говорить с женщиной. — На планете, на которую вы прибыли, присутствует инфекционный агент. Моллюски его боятся. Вся их планета заражена им, и они не хотят, чтобы он распространился дальше. Это усложняет вашу эвакуацию с планеты и получение научных данных наших хозяев или того, что они ищут.

Виола делает лёгкий, дрожащий жест, топнув ногами — это безмолвное выражение восторга и вдохновения. — Порция, я… Мы работали над передачей данных со станции. Мы хорошо разобрались в этом агенте. Это гораздо больше, чем вы думаете. Это… замечательное открытие.

— Я видела, как он действует. Он меня тоже пугает, — говорит Порция, обращаясь к ней прямо, та, которая больше всего известна своей безрассудностью.

— Порция, у вас есть канал связи с моллюсками? — спрашивает Виола.

— Благодаря Хелене, да. Это не очень точная связь, но мы можем передавать некоторые сложные идеи время от времени.

Ноги Виолы напрягаются, как будто она собирается совершить очень рискованный прыжок.

— Тогда у нас появится рычаг воздействия. У нас есть доступ к данным Ланте, и мы можем свободно работать с ними здесь. Если у них есть враг, мы можем помочь им понять его. Возможно, мы даже сможем подтолкнуть их к тому, чтобы они начали сдерживать его, нейтрализовать его или что-то подобное. Но они нуждаются в нас. Они нуждаются в том, чтобы мы были в безопасности, эвакуированы с этой планеты и охотно сотрудничали с ними. Можете ли вы сказать им это?

— Я могу сказать об этом научному отделу, — отвечает Порция, нерешительно. — Если мы сможем заставить их понять, они смогут сообщить об этом военному отделу, но я не знаю, поможет ли это.

— Попробуйте, — говорит Виола, обращаясь к ней. — Это единственное, что у нас есть, чтобы повлиять на них.

Технические знания Виолы делают её наиболее подходящей для работы с системами «Лайтфута», которые постоянно угрожают им отключением электроэнергии, сбоями в системах жизнеобеспечения и поломками пищевых фабрик. Занимаясь этой неотложной, но важной работой, она передала архив Ланте Фабиану, попросив его разобраться с зоологическими материалами, переданными со станции или, возможно, с объекта, находящегося на станции. Увидев то, что он видел в поддельном городе, Фабиан, безусловно, согласился бы с ней, даже без угрозы космического разрушения, и он старается изучить эти материалы, пытаясь создать картину инопланетной биосферы, используя источник, который, как он подозревает, на девять десятых является вымыслом.

Некоторые разделы — это бессмыслица, просто текст, оформленный как слова Старой Империи, но не имеющий смысла, как подделка, сделанная неграмотным человеком. Некоторые разделы, кажется, хорошо соответствуют тому, как Фабиан ожидает, что древний человеческий учёный мог бы писать — их стиль был ритуальным и формальным, что, по его мнению, всегда было недостаточно эффективным, и порцииды хорошо знакомы с этим, поскольку Аврана Керн была одной из них, и иногда она всё ещё использует этот стиль. А затем есть другие разделы, более поздние разделы, насколько он может судить. Фактически, Фабиан начинает выстраивать определённую картину в своём сознании, как это делают порцииды и люди, оставленные на произвол судьбы. Он видел древние, отобранные изображения с миссии Старой Империи на этот заброшенный мир. На этих изображениях была женщина по имени Ланте, и она была заражена, как и все остальные. Она была заражена и убита своим командиром, но кто знает, что произошло после того, как точка зрения Балтиэля переместилась?

Фабиан систематизирует записи, используя методы датировки Старой Империи и свои собственные предположения, и обнаруживает анатомию трансформации, в которой человеческий интеллект подавляется, растворяется в бурлящем хаосе, а затем реконструируется, как метаморфизирующееся насекомое, пока не появляется нечто, что берёт на себя ведение дневника и пытается заниматься наукой, не понимая, что такое наука или что такое слова. Но в конце концов оно научилось, и последние записи почти потерялись в шуме, потому что Фабиан изначально поместил их в более ранние документы, настолько они кажутся ясными.

Наконец, завершив свою хронологию, он быстро взбирается по стене и смотрит вниз на экран, где всё это отображается, и пытается понять, какие последствия имеет существование женщины, которая умерла и была возрождена — и, возможно, снова и снова — но которая, казалось, никогда не признавала или осознавала этот факт. Он читает о жизни Нода, как Ланте называла эту планету. Он читает о радиальной симметрии, гидростатических скелетах и обо всех других способах, которыми Ланте переводила инопланетные явления на биологические термины, понятные человеческому учёному. И о наследственности, не связанной с ДНК, информация которой записывается в мельчайших деталях в расположении атомов на внутренней поверхности мембран, что гораздо более энергоэффективно, чем земные хромосомы, так что наследственный материал в любой клеточной структуре, скажем, одной из этих принимающих солнечные ванны морских звёзд, занимает менее 0,1 процента пространства, занимаемого генами средней клетки порцииды или человеческой клетки. Но именно здесь что-то пошло не так — либо в записи, либо в процессе эволюции — потому что Ланте, в свои поздние годы, была очарована видом, у которого это не так, где передаваемые наследственным путём инструкции новым поколениям кажутся нелепо избыточными.

Фабиан считает, что это просто пример того, что Ланте больше не является рациональным существом, но Виола упрекает его, когда он так говорит.

— Понимание, — говорит она ему. — Именно этого я хотела изначально. Это их Понимание. Она отвлекается от ремонта, чтобы провести несколько грубых расчётов о том, сколько данных может содержаться в таком огромном объёме генетического кода, и, по сути, исчерпывает все доступные числа. — Каждая клетка — это огромный архив, но для чего, зачем?

Дни и ночи пролетели за всё это время, и они продолжают идти своим чередом: Хелена и Порция отсрочивают неизбежное, останавливая песочные часы каждый час. У команды «Лайтфута» заканчивается еда, а система рециркуляции воды показывает тревожные признаки износа. Зейн много спит, но явно страдает, когда просыпается. Состав воздуха медленно меняется, несмотря на все усилия Виолы по исправлению очистителей. И да, там снаружи есть пригодная для дыхания атмосфера, но там есть и другие вещи. Фабиан отправил летающий дрон на большую высоту для разведки. Земля вокруг них покрыта фрагментами городов, повторяющимися снова и снова. Слишком высоко, чтобы увидеть каких-либо шатающихся обитателей, но что-то создало эти готовые руины.

И вот наступила ночь, и хотя порцииды лучше видят в темноте, они, как и люди, являются существами, активными в светлое время суток, и прежде всего полагаются на зрение, и это инопланетная ночь, полная всяких монстров.

Фабиан смотрит на бессвязный, странный рассказ Ланте, и часть его пытается сделать выводы, которые ему совершенно не нравятся. В его голове возникает образ шатающейся фигуры, медленно поднимающейся на высокогорье. Он боится стука в дверь.

Фабиан представляет свой заключительный отчёт Виоле. У них есть самое лучшее представление о том, как устроена жизнь на планете, на которой они оказались, и, в частности, об одной конкретной части этой жизни.

— Вы были правы, — признаёт Фабиан. — Здесь есть Понимание, но не такое, как у нас.

— Возможно, это конвергентная эволюция, — решает Виола. — Возможно, это то, чего достигает любая жизнь, в конечном итоге.

Фабиан настолько устал и взволнован, что готов выдать резкий ответ. — Но мы не развили это, по-настоящему. Это часть вируса, который люди использовали, чтобы возвысить наших предков. Жизнь на Земле никогда не развивала такую способность. Это настоящий клад, здесь. Мы… искусственные подражатели этому.

Виоле это не нравится. Будучи сильной, образованной женщиной из влиятельного дома, она привыкла считать себя естественным результатом продвинутой эволюции. Тем не менее здесь, в обществе порциидов, они всего лишь двое, и Фабиан чувствует, что может свободно говорить, потому что у них практически нет шансов выжить.

Для Фабиана его открытия об инопланетном организме открывают экзистенциальную пропасть. Была ли там Ланте в конце концов, и была ли она в курсе того, кем она стала? Мечтал ли философ о том, что он бабочка, или наоборот? Для Виолы и Зейн, чьё партнёрство возобновляется, это означает нечто глубоко захватывающее. Виола закончила быть инженером, выполняющим ремонтные работы, и теперь может использовать свои другие знания и снова стать учёным-теоретиком. Они оба восхищаются точностью транскрипции и сжатием данных этого организма, что намного лучше, чем самое передовое, что может предложить технология порциидов, если только они смогут найти способ покинуть эту планету и вернуться домой. Фабиан снова исключён, но на этот раз он не собирается это терпеть, и просто подходит очень близко, намеренно вмешиваясь в разговор. Виола поворачивается, чтобы пристально посмотреть на него.

— У тебя есть работа, которую нужно выполнить?

— Ни у кого из нас нет, или у всех нас есть. Он мог бы проявить немного больше принципиальности, если бы она на самом деле не сделала большую часть ремонтных работ.

— Я учёный. Более того, я специалист по человеческой неврологии. Я внесу полезный вклад. Я не просто тот, на кого возлагаются самые грязные обязанности.

Требуется немало смелости, чтобы так себя проявлять, особенно с Виолой, которая, безусловно, является представителем старой гвардии, когда дело касается мужчин и их места. На мгновение она смотрит на него холодно, и Зейн явно не знает, что сказать. Однако Артифабиан разряжает обстановку, снова играя роль вежливого мужчины. — Мы пришли к выводу, что паразит не только разработал сложный метод кодирования памяти и опыта, который копируется в будущих поколениях, но и смог использовать эту функцию для загрузки человеческого сознания, по крайней мере, частично.

Все смотрят на робота, который, казалось, опускается ниже под пристальным вниманием. Его манера говорить — это странная смесь вежливого мужского стиля и сдержанной речи, характерной для Керн. Фабиан размышляет, что он может задать этому автомату тот же вопрос, что и сущности Ланте: притворяется ли он или действительно верит? Артифабиан был экспериментом Керн, способом для биоорганической сущности глубже проникнуть в жизнь своих живых собратьев. Перевод был лишь одним из способов, и повреждения, полученные в результате крушения, привели к активации этой странной вторичной личности, возможно, что-то, что Керн готовила для дальнейшего использования.

Но если это мужчина, то он может вполне успешно общаться с Фабианом, а другим для общения друг с другом требуется его посредничество. Таким образом, без какого-либо формального согласия от Виолы, Фабиан участвует в обсуждении.

— Загрузка? — эхом повторяет он.

Виола раздражённо дёргается, но соглашается с этим. У Зейн сложилось впечатление, что в более поздних разделах паразит… реконструировал нервную систему носителя, или, возможно, имитирует её. Мёртвый человек был воссоздан из памяти, и, пока длилась эта симуляция, он верил, что он — это Ланте, или, по крайней мере, так считает Зейн. Это означает, что способность организма-паразита к хранению информации превосходит всё, что мы можем создать искусственно.

— Каждой клетки, — рассеянно поправляет Фабиан.

Виола смотрит. Артифабиан переводит, и Зейн тоже смотрит.

— Конечно, — добавляет он, защищаясь. — Согласно собственным записям Ланте, это что-то вроде бактериальной культуры. Отдельные клетки дублируются и размножаются, а затем отмирают, но информация, которую они содержат, также дублируется. Одна клетка может создать огромную колонию, если ей позволить размножаться бесконтрольно, и передать всем своим потомкам всю информацию, которую она содержит. Нет никаких признаков иерархии или распределения информации — это потребовало бы уровня организации, которого, как мне кажется, этот организм не способен достичь. Следовательно, если эта штука может воспроизвести Ланте, то это потому, что она заключена в каждой части этого организма, которая контактировала с ней.

Зейн качает головой, её губы шевелятся, и Артифабиан печатает: — Невозможно.

На этот раз Виола находится с Фабианом. Она называет это открытием тысячелетия, словно научное сообщество мира Керн бросится на помощь, чтобы отметить это достижение, а не просто констатировать их смерть на чужой планете.

Фабиану снова необходимо вернуть её в чувство .— И оно всё ещё существует, и оно всё ещё помнит. Оно пытается быть Ланте — даже без носителя. Оно больше не обитает в оригинальных органических телах-носителях, и у него не осталось человеческих тел, но оно помнит, чем было. Оно создавало здесь человеческие вещи — этот город, возможно, был местом, где Ланте жила на Земле. У него было тысячи лет. Оно помнит, что было Ланте, но, я думаю, оно не понимает, что это значит. Я думаю, что в нём недостаточно информации о Ланте.

Зейн снова говорит, перебивая его из-за задержки перевода. Артифабиан заканчивает издавать звуки, которые кодируют смысл Фабиана, прежде чем сделать шаги и жесты, которые интерпретируют её.

— И теперь оно будет хранить Мешнера.

Фабиан замирает, снова на грани транса, всего на мгновение. Конечно, она не хотела причинить ему боль, но он каким-то образом дошёл до этого, не сделав этот логический шаг. Потому что то же самое существо забрало его научного партнёра, который, вероятно, сейчас превращён в набор данных, разбросанный среди обломков Ланте.

На мгновение Мешнер думает, что снова находится на орбитальной станции, и, учитывая кошмарную атмосферу повсюду, он действительно не хочет переживать ту встречу, которая положила начало этой катастрофе. Но когда он пытается вспомнить, что именно произошло, всё начинает распадаться, замедляться, и он чувствует, как этот безликий преследователь настигает его, а память становится якорем, останавливающим его.

И, кроме того, это совсем другое место. Похоже, как будто их объединяет общая эстетика, но это не те же самые комнаты, не та же планировка, и всё это… незакончено. Он видит нечто вроде живой схемы, концепт-арта, виртуального плана архитектора. Изогнутые комнаты, предназначенные для вращательной гравитации, коридоры, уходящие вдаль и вверх, переборки и секции, модульные компоненты, но всё это нарисовано так, как будто точное расположение линий и углов создаётся уже после того, как что-то было неточно восстановлено из памяти.

Иногда отсутствие памяти может быть благословением. Вероятно, он не хочет знать, где он находится. Он поворачивается к женщине, которая с ним. Это не Ланте, но лицо, которое он узнаёт. Долгое время имя не приходит в голову, оно потеряно вместе со всеми остальными воспоминаниями. Он позволяет себе немного замедлиться, сокращает расстояние между собой и монстром, который преследует его, чтобы он мог сказать: Керн.

Аврана Керн сделала всё, что могла. В ней была заложена информация о том, что она знала и через что она прошла, чтобы достичь этой точки. Только когда она обращается к этим воспоминаниям, она понимает, как мало она на самом деле помнит о тех давно минувших днях. Она сбросила ненужный груз, как змея сбрасывает кожу, или он был стёрт в процессе бесчисленных трансформаций: от женщины к киборгу, к искусственному интеллекту, к гибридной кибернетической системе, сведённой к этому фрагменту, который должен был быть имплантирован в «Лайтфут», а затем снова разрушен во время нападения и крушения. Но у неё есть только это, и эти воспоминания больше соответствуют тому, как она чувствует, что должна была выглядеть терраформирующая станция Брин 2, чем то, как она выглядела на самом деле.

— Не пытайся слишком много вспомнить, — говорит она Мешнеру. — Просто слушай меня. И тогда он действительно слушает её, отчаянно ждёт ответов, но у неё нет ничего, чтобы ему сказать. Тишина повисла между ними, пока он не нарушил её, заявив:

— На меня напали.

Её виртуальная личность может только кивнуть, в то время как механизмы внутри неё работают, пытаясь найти способ взаимодействовать с ним, теперь, когда она изолировала его от всего остального.

Она видит, как он всё больше думает, и это проблема, потому что мысли Мешнера — это сеть корней, ведущая в тёмное и испорченное место. В то же время, без его мыслей, какой смысл пытаться его спасти? Мысли делают человека. Она изо всех сил пытается создать барьеры, которые ограничивают его когнитивные ресурсы, чувствуя присутствие чего-то другого, ощупывающего границы, как волк у входа в пещеру её палеолитических предков.

— Это… имплантат, — говорит Мешнер. Она испытывает странную гордость, что он так быстро разобрался в этом, используя свои ограниченные возможности. — Всё, что я испытываю, — это результат работы имплантата. Он, должно быть, неисправен.

— Он функционирует далеко за пределами своей предполагаемой мощности. Вы и Фабиан хорошо поработали над его созданием. И Керн чувствует, что хочет ударить себя, потому что упоминание о его сотрудничестве с порциидом только спровоцирует больше путей памяти, которые лучше бы оставить в тишине.

— Мой разум не работает должным образом. В его растерянном тоне сквозит настоящая боль. В конце концов, Мешнер — существо интеллекта. Если отнять у него разум, что ему останется? — Почему ты здесь, Аврана?

— Я вытащила тебя. — Технически это правда, в строгом смысле этого слова, для определённого значения слова «ты».

— Вытащила… изнутри имплантата? Я заперт внутри имплантата. Что-то пошло не так, я не могу вернуться в своё тело. Его голос слегка дрожит. — Так что за мной гонится? Я чувствую это, прямо позади меня.

— Там ничего нет позади тебя. — По крайней мере, в моей симуляции. Пока.

— Я чувствую это там. Почему я заперт внутри имплантата? Аврана, доктор Керн, пожалуйста.

И по мере того, как он становится всё более взволнованным, повышенная эмоциональность начинает стирать все тонкие линии и углы устройства Брин 2, превращая его в маяк для того, что ждёт снаружи. Она знает, что должна сказать что-то правдивое и надеяться, что эти знания, даже ужасные знания, успокоят его.

— Этот имплантат был вдохновлён различными технологиями прошлого, включая самые передовые нейронные устройства, созданные моим народом. Хотя он не был разработан как система загрузки, его способность записывать и воспроизводить опыт привела к созданию функции, достаточно близкой, чтобы она могла функционировать как таковая. В вашей и Фабиана разработке это было задумано только как промежуточный этап, позволяющий временной копии биологической личности взаимодействовать с качественными характеристиками Понимания, как фильтр, чтобы позволить оригиналу усвоить информацию. Вы понимаете меня пока?

Глаза Мешнера говорят «нет», но он кивает.

— Однако с минимальными изменениями возможно продлить этот промежуточный период на неопределённый срок и запустить загруженную копию личности как часть программы опыта имплантата. Это, я должна добавить, гораздо быстрее и эффективнее с точки зрения ресурсов, чем оригинальная система, которую я использовала. Вы действительно должны гордиться этим.

Мешнер смотрит на неё мрачно. Она подозревает, что улыбка, которую она наложила на свой аватар, скорее всего, не внушает уверенности, а выглядит гротескно.

— Ясно, — говорит он ровно. — Итак, то, что вы мне говорите — если я правильно понимаю — это то, что я — загрузка. Это так, верно? Я не могу нормально думать или вспоминать вещи, потому что я не… я.

— В целом, да, это верно. — Она ещё больше увеличивает улыбку. Она чувствует, что никогда раньше не нуждалась в ободряющих улыбках в жизни, что это не было частью её минимального набора навыков общения, и теперь она не может правильно её имитировать. Она показывает своему виртуальному лицу выражения, которые ни одно человеческое лицо не должно иметь.

— Может быть, вы сможете вернуть меня к остальной части меня, к моей истинной сущности? Прекратите зависать или что-то в этом роде? — Он реагирует на это удивительно спокойно, но они подошли к самому главному, и вдруг она слышит голоса из её далёкого прошлого: её собственные раздражённые интонации, произносящие: — Просто дайте мне что-нибудь, чтобы восстановить мои воспоминания, и спокойный, фальшивый женский голос, отвечающий: — Это не рекомендуется, потому что эти знания сводят её с ума, и так оно и случилось. Возможно, у неё всё ещё отсутствует часть здравомыслия из-за этого. И теперь она стала спокойным, искусственным голосом, играющим роль психопомпа для бедного Мешнера, рассказывая ему то, что он не хочет слышать.

— Боюсь, это невозможно, — говорит Керн. — Мешнер, ваш костюм был скомпрометирован внеземной формой жизни, которая проникла в вашу систему.

— В систему импланта?

— В вашу биологическую систему. И всегда ли внутреннее пространство станции Брин 2 было таким тесным? Она смотрит вдоль изогнутых коридоров и видит только закрытые двери, пустые стены. Всё кажется меньше, чем раньше. Клаустрофобия — это не то, к чему склонны компьютеры, но это было постоянным спутником женщины, которой она когда-то была, на протяжении тысяч и тысяч лет. — Мешнер, — продолжает она, — это существо является своего рода эндопаразитом. Оно находится внутри вашего тела и заключено в вашем мозге. Та часть её, которая всё ещё находится внутри «Лайтфута», забирает данные исследований, которые Фабиан собирает, — собрание работ Эрмы Ланте, или то, чем Ланте стала: где естественная история превратилась в самолюбование. — Оно каким-то образом взаимодействовало с вашим мозгом, используя поведенческие адаптации, которые, должно быть, развило, когда столкнулось с командой терраформирования здесь тысячи лет назад.

Мешнер всё ещё смотрит на неё, и Брин 2 — это всего лишь одна комната, которая сжимается, и она с ужасной уверенностью знает, что это становится сторожевой капсулой, этой крошечной тюрьмой, которая деградировала её и возвысила, и сделала её такой, какая она есть сегодня, во всей своей сломанной красоте. Она испытывает эмоции, благодаря имплантату Мешнера, и хотела бы, чтобы этого не было.

— Я… — говорит он, а затем моргает и произносит: — Мы… — и она понимает, что слишком поздно. Симуляция скомпрометирована из-за неё, из-за него. Другое присутствие их обнаружило. Поэтому она снова хватает его за запястье и отрывает от него созданный образ, отказываясь от Брин 2, прежде чем он успеет снова крепко обхватить её, и направляется куда-нибудь, куда угодно, только не сюда.

Они находятся на вечеринке. Мешнер не понимает, почему. Эта строгая, бледная женщина держит его под руку, а у всех остальных нет лиц. Он пытается найти причину в своём сознании, и это похоже на поиски в тумане.

Керн, она — Аврана Керн. Цепь логических рассуждений складывается с ощущением, что фрагменты только что разъединились в какой-то момент, предшествующий настоящему, который он не может вспомнить. Аврана Керн мертва. Она не настоящая. Он находится в имплантате. Он всё ещё находится в имплантате. Это не первый раз, когда он это делает. Только место изменилось. Почему место изменилось? Потому что они в бегах.

Кажется, что они сейчас не в бегах. Керн скользит сквозь толпу, высокая, строгая женщина в длинном платье незнакомого, непрактичного кроя, окружённая другими людьми, в основном высокими, более чем половина которых такие же бледные, как и она, но ни у кого из них нет лиц, и даже их тела кажутся размытыми, полупрозрачными. За ними виднеются лишь намёки на стены и горшки с растениями; в воздухе — призрак давно забытой мелодии.

— Странно находить то, что ты не помнишь, — замечает Керн. — Честно говоря, это не воспоминание. Мои записи говорят мне, что подобная встреча действительно имела место, но это всего лишь один пункт в списке. Это было важно для меня, когда-то. Это в мою честь. Меня подтверждают в должности руководителя программы терраформирования здесь. Я также отказываюсь от одного предложения и тайно ломаю нос декану… чего-то… Колледжа Nowhere, города Nowhere.

— Я ничего не понимаю из того, что ты только что сказала, — говорит Мешнер. Он чувствует, что это признание вырвалось из него довольно часто в последнее время. — Как ты можешь тайно сломать кому-то нос?

— В шкафу, с его рукой на моей груди и запахом пива изо рта. Он хотел показать мне свои исследования, — говорит Керн, с очень человеческой злостью. К удивлению Мешнера, на её лице появляется улыбка. — Я помню эту ненависть, — весело говорит она. — Это хорошо, снова это почувствовать. Спасибо. А я сломала ему нос локтем и не пролила своё вино, а потом сказала ему, что он никогда не подойдёт ко мне или к какой-либо другой чёртовой женщине, иначе я позабочусь о том, чтобы он больше никогда не работал в этой области. Потому что я могла. Потому что эту угрозу, которую он использовал на многих талантливых молодых людях, чтобы заставить их снимать юбки, теперь можно было использовать против него. Она смеётся, это резкий, каркающий звук.

— Это приятно. Даже если я это выдумываю, это приятно.

— Керн…

Потому что на этом празднике присутствует призрак. Среди всех этих странно нечётких людей стоит женщина, которой явно был предписан совершенно другой дресс-код, потому что на ней скафандр, тяжёлый, стандартный для Старой Империи. Шлем лежит в изгибе её руки, а её лицо… тоже странно нечёткое, размытое, словно плохо запомненное.

На её скафандре есть имя. На староимперском языке оно означает «Ланте», и Мешнер знает, что охотники их поймали.

— Я… — он начинает, но затем мир за его глазами начинает распадаться, как сахарная вата между липкими детскими пальцами.— Я… — Встреча с этими нечёткими глазами ощущается как возвращение в ужасное место. — Мы…

Но у Керн всё ещё рука поднята, и они бегут, вечеринка остаётся позади, как сигнальные огни уходящего поезда, пока они не оказываются в каком-то учреждении с безоконными, серыми коридорами. Под землёй? Определённо секретное место. Чувство обитания, движения, но здесь нет никаких фигур, и текстура стен похожа на дым, удерживаемый невидимыми границами, место, которое Керн помнит ещё хуже, чем вечеринку.

— Ты делаешь вещи, чтобы добраться туда, куда тебе нужно, — бормочет Керн. — И я не имею в виду просто случайные связи с Динами. Рядом с коридором расположены небольшие комнаты. Мешнер видит металлические столы, стулья, некоторые из которых оборудованы ремнями, мебель, которую он помнит гораздо чётче, чем тех, кто мог там сидеть. — Это было нелёгкое время, — добавляет Керн, а затем замолкает, потому что, обогнув угол впереди них, появляется та же фигура в костюме, с теми же слегка размытыми чертами.

Мешнер чувствует, что его оттаскивают. Он знает, что эта фигура должна казаться кошмарной, но у него нет контекста — ему нужно просто стоять и вспоминать, а вспоминать стало изнурительной деятельностью.

— Ты очень дорогой компаньон, — говорит она ему. — У меня заканчиваются места, куда я могу тебя водить.

— Почему я не могу вспомнить? — спрашивает он у неё.

— Я не собираюсь снова разговаривать с тобой на эту тему.

Они быстро отступают, и тяжёлые шаги Ланте кажутся неповоротливыми, но расстояние между ними только сокращается. Воспоминания обрушиваются на Мешнера, как камни с неба.

— Мы находимся в имплантате, — объявляет он.

— Не сейчас, Мешнер!

— Я… копия. Это не я.

— Это всё, что от тебя осталось, теперь прекрати вспоминать!

— Зачем ты вообще это говоришь? — Он останавливается, перестаёт просто дрейфовать, отдёргивает руку. — Я копия. Я не я. В этом нет никакого смысла. Верни мне настоящего меня. Какой смысл в том, чтобы просто загрузить меня как подделку? — И, возможно, это не самое подходящее, что можно сказать женщине, которая сама является всего лишь копией копии копии, воссозданной пауками и наполненной муравьями и кто знает какими ещё трансформациями, но она слишком занята, чтобы обидеться.

— Ты всё ещё связана с органическим оригиналом. Именно поэтому она тебя находит, даже сейчас. Ты — это твоя личность, спроецированная и смоделированная программным обеспечением импланта, но ты всё ещё ты. И, к тому же, есть вещи и похуже.

Затем они оказываются где-то ещё (снова, и сколько раз это уже было?), но Мешнер не может это осознать. Он видит только линии и углы, торчащие и изгибающиеся со всех сторон, абстрактную геометрию, которая может быть сбоем компьютера или разумом Бога.

— Смотри, — Керн хватает его за руку и снова притягивает к себе, изменяя его перспективу, пока он не начинает видеть линии, которые могут быть стволами деревьев, углы, которые могут быть паутиной, изгибы, которые являются неправильными выступами зданий, но всё это абстрактно и упрощено.

— Впервые я это увидела, — говорит Керн. — Это всё, что у меня осталось. Мне нужно подумать, куда мне ещё бежать.

— Что ты увидела? Это…?

— Они прислали мне изображение, одну из самых ранних визуальных записей порциидов. Они хотели показать своему Посланнику, каким был их мир. Они показали мне изображение Семи Деревьев, их родного города. Именно тогда я поняла, кто они такие. Я поняла, что устраивал свой цирк для аудитории обезьян, которых там не было.

— Я ничего не понимаю из того, что вы только что сказали, — говорит Мешнер, а затем вспоминает, что говорил именно это совсем недавно. — Как это может быть всё, что у вас есть?

— Потому что мы были везде, где я могу создать миры, основываясь на своих воспоминаниях. Я перерыла их. Я взяла самые сомнительные отсылки и создала вокруг них целые миры. И это длится до тех пор, пока не прекращается. Пока она не начнёт следить за связями, которые вы постоянно устанавливаете со своим органическим мозгом. Потому что именно там она находится. В вашем мозгу.

— Я помню.

— Тогда прекратите это.

— Я — загрузка.

Керн говорит. — Да. Она крепко держит его за руку, закрыв глаза. — Это было хорошо.

Мешнер вздрагивает. — Что?

— Страх, отчаяние, паническое бегство. Сожаления, гнев, печаль. Я знаю, что не могу продолжать это вечно. Было хорошо снова испытать всё это. Хорошо чувствовать грусть от того, что скоро я больше не смогу, потому что больше некуда мне деть эту копию тебя. Но потом, когда тебя не станет, это будет плохо, и я даже не смогу оглянуться назад и улыбнуться. Потому что мне нужен ты и твой имплантат, чтобы получить доступ к этим ощущениям.

— Эм… — выдаёт Мешнер.

— Я не принимаю решений, соответствующих моему уровню ответственности, — объясняет Керн, казалось, съёживаясь, становясь более серой и отдалённой, не двигаясь при этом. — Я отправила тебя на станцию. Там мог быть просто Зейн. Но я хотела встретить что-то, похожее на меня. Я хотела почувствовать, каково это. И это была ловушка. Я сделала это с тобой. И я не могу тебя спасти. Мы бежим уже несколько дней, Мешнер. Паразит крепко обосновался в твоём мозге, используя любые средства. Все твои биологические действия и ощущения проходят через этот цензор, который может заменять свои собственные альтернативы всему, что ему не нравится, или просто позволяет тебе танцевать на его нитях, не осознавая, что ты марионетка. Мне жаль того, что я сделала с тобой, и это тоже хорошо.

— Я ничего не понимаю из того, что ты только что сказала. Но даже когда эти слова вырываются наружу, они больше не соответствуют действительности. Он чувствует, как мешнерство возвращается к нему. Он не просто копия. Он помнит покалывания и спазмы своего имплантата, синестезию, ошибки. Он помнит встречу с Керн во время нападения, в темноте внутри «Лайтфута».

— Всё это — ради твоего развлечения, — обвиняет он её.

— Нет. — И он не может понять, искренна ли она или эта искренность — просто ещё одна вещь, которую она заимствует у него. — Нет. Я пыталась спасти корабль. Я пытаюсь спасти тебя. Но я тоже хочу чего-то для себя. Теперь тебе нужно забыть всё это. Ты должен забыть, чтобы мы могли пойти куда-нибудь ещё.

— Мы никуда не идём, — говорит Мешнер, потому что он ощущает, как вся структура вокруг него раскрывается, как будто он стоит на высокой горе и обозревает пейзаж, простирающийся во всех направлениях. — Мы стоим на месте, а вы двигаете мир, и это создаёт иллюзию прогресса.

— Да. — Керн находится на один шаг дальше от него. Она чувствует, как играет с его эмоциями, чтобы резонировать со звуком. Горечь, поражение, печаль — всё это хорошо для неё.

— Да, и я так долго не позволяла вам понять это. День за днём вы бежали, а я меняла декорации. Неизбежно, что вы в конце концов это заметили. И теперь, когда вы это знаете, паразит тоже это знает.

И вот они втроём стоят на этом переэкспонированном снимке, на этом знаковом месте в истории порциидов. Ланте оглядывается вокруг, и выражение на её лице (настолько же плохо переданное, как и изображение паучьего города Семи Деревьев вокруг них) отражает нечто из человеческого восхищения.

— Что теперь будет?— Мешнер ждёт, когда его чувство собственного «я» угаснет, когда внутри его разума появится грызущее чувство, когда на его искусственной коже появятся грибковые наросты, — но эта сущность, эта женщина, Ланте, просто стоит там в своём устаревшем скафандре, вдыхая воздух, который не является воздухом, и смотрит на странно искажённое двухмерное изображение, окружающее их. Её губы приоткрываются.

— Мы… Инопланетная сущность, имитирующая человека, использует первое лицо множественного числа; Мешнер не знает, имеет ли это слово какой-либо смысл для говорящего. Будучи искусственной сущностью, имитирующей человека, он не может не предположить, что что-то говорит, а не просто воспроизводит звуки, которые когда-то слышал.

— Где пространство, геометрия, сложность? — говорит она. — Были миры… Нам обещали… Мы… не понимаем.

— У нас есть жизненно важная информация об инфекции, — это было легко сказать другому человеку. Три поколения совместного проживания и присутствие Авраны Керн делают это достаточно простым для человека, чтобы сказать это порцииду. Однако передать эту информацию осьминогам оказывается проблематично. Посол внимательно наблюдает, но попытки заинтересовать его инфекцией вызывают сильные проявления страха и спонтанную смену темы. Эта сущность была их демоном. Вся их цивилизация существует на орбите вокруг испорченной планеты, и им достаточно просто посмотреть в окно, чтобы об этом вспомнить. Самая малая связь с этой внутренней планетой — Нодом, как её называла старая команда терраформирования — привела к тому, что местные жители дважды нападали на своих инопланетных гостей и похищали их дипломатов, что мгновенно прекратило любые попытки дружественного контакта. Сама тема является ядом.

И собственные цвета боевого корабля не менее яркие, рассыпаясь в гневно-разноцветные радуги по всей поверхности его изогнутого корпуса, охватывая всю вселенную, которую Хелена видит в этом направлении. Она переводит эти цвета в режиме реального времени, видя волны намерений и реакций, которые перемещаются туда и обратно, и она может понять этот спор, даже если не может разобрать слова. Они в ярости из-за того, что инопланетяне прибыли и пробудили монстра; они ещё более возмущены тем, что научная фракция, что бы она ни искала, игнорирует культурный запрет, который навсегда сделал Нод недоступным. И они напуганы. У них есть сотни оттенков, близких к белому, пастельные и кремовые тона, костяно-жёлтые, меловые и перламутровые оттенки, чтобы выразить огромный язык страха. Хелена видит сквозь бушующие красные и фиолетовые цвета, мрачные оттенки, и замечает страх, скрывающийся под ними. В свои самые эмпатичные моменты она удивляется, почему они просто не уничтожили всё это, не отправили дюжину боеголовок, чтобы стереть место крушения «Лайтфута», почему «Бездна Глубины» не превратила орбитальную станцию в атомы.

Но учёные продолжают отстаивать свою точку зрения. Теперь, по её просьбе, часть корпуса корабля повёрнута внутрь, позволяя ей видеть обе стороны дебатов. Она почти уверена, что учёные будут придерживаться спокойных аргументов, но так не работает их вид. Они так же страстны, и поток эмоций перетекает из одной стороны в другую: возмущение, мольба, энтузиазм, свобода! Она никогда не воспринимала свободу, простой факт свободы, как эмоцию, но для головоногих это именно эмоция. Свобода от цензуры? Нет, свобода быть, свобода двигаться. Свобода делать что угодно. Научная фракция полна этого, и она видит это, отражённое в хаотичных вихрях и мерцаниях на корпусе боевого корабля.

— Что они собираются делать на планете? — спрашивает она у посла, добавляя любопытство и тревогу, как две эмоции, которые, кажется, очень свойственны их виду. У неё внезапно возникают видения научного супероружия, которое может уничтожить весь мир, чтобы избавиться от угрозы заражения.

Посол, однако, выглядит совершенно растерянным. Ему не сообщили параметры их миссии.

Теперь, однако, у Хелены есть аргументы, которые могут выиграть немного времени для её друзей, чтобы эвакуироваться с планеты, если она сможет убедить посла её выслушать.

Порция, всё ещё связанная с «Лайтфутом», постоянно передаёт телеметрические данные и уравнения из системы обмена данными между кораблями. «Бездна Глубины» всё ещё лениво вращается вокруг луны Нода, передавая своим союзникам данные о наведении на место крушения, пока лунная траектория неумолимо приближает его к планете. Порция уже рекомендовала Виоле и Фабиану уйти подальше от потерпевшего крушение корабля. Никто из них не хочет рисковать воздействием местной биосферы, если это не необходимо. Согласно записям Ланте, сама инфекция, похоже, не является воздушно-капельной, но это не те источники, которым они хотят доверять свои жизни, и там могут быть и другие неприятные вещи. Хотя Виола всё больше и больше убеждается, что инфекция — это что-то особенное.

Затем посол снова подаёт сигнал, и она думает: Слишком поздно. Они начали. Но вместо этого все те безуспешные запросы, которые она отправила, очевидно, дали ростки, попали в водоворот мышления осьминога, пока какая-то часть его разума не собрала всё воедино. Она анализирует его коммуникации: подозрительные, испуганные, держащие её на расстоянии, но при этом нуждающиеся и отчаянные. Сопоставляя факты, используing данные дальних сканирований Нода, орбитальной станции, записи о растущих темпах распространения инфекции из Дамаска, Хелена понимает.

— Как вы собираетесь с этим справиться? — спрашивают они у неё. Их человеческий пленник заявил, что он может помочь им с эпидемией, которую они связывают с людьми, с тем, что люди принесли на их планету. Сенкови — это благожелательный создатель, согласно их мифологии, а Юсуф Балтиэль — падший ангел, обрушивающий всё зло на их мир. Требование почти суеверно, признавая статус человечества как нечто, выходящее за рамки понимания.

— Что мы вообще можем им пообещать? — спрашивает она Порцию. — Может ли Виола… вылечить это?

— Нет, — подтверждает Порция после чрезмерно оптимистичного запроса. — Виола очень увлечена этим. Она говорит, что это не болезнь.

— Это заразило Мешнера. Вы видели, что это сделало с командой терраформирования, — отмечает Хелена.

— Мы видели. Виола не уверена, что мы поняли то, что увидели.

— Наши хозяева, кажется, уверены, что они понимают.

Порция подаёт сигнал согласия, смягчённый пожатием плеч и вопросом:

— Но что мы можем сделать? — Возможно, если мы сможем передать им эти данные, моллюски смогут разработать антитело или лекарство или что-то подобное. Их технологии превосходят наши.

— Они не смогут добиться успеха.

Хелена начинает говорить. Голос звучит для неё напрямую из нейронных имплантов, и она видит по внезапной застылости Порции, что она была не единственной, кому он адресован.

— Керн? — Виола отчаянно сообщила им, что Керн находится в каком-то замкнутом цикле, не проявляет активности, но использует все доступные вычислительные ресурсы.

— Вы не можете излечить эту болезнь. — Голос Керн, на мгновение, звучит так же остроумно, саркастично и человечно, как Хелена когда-либо слышала. — Даже Ланте недооценила, на что это способно, и это было после того, как она была всего лишь симуляцией, работающей на её основном сервере. Но правда есть, и её можно узнать.

Хелена и Порция смотрят друг другу в глаза. Небольшой сигнал связи указывает на то, что Виола хочет узнать, что происходит и где находится Керн.

— Объясните, пожалуйста, — тихо просит Хелена.

— Это саморазвивающийся организм. Он полностью контролирует себя. Он смог перейти от паразитирования на инопланетном травоядном до выживания в человеческом теле и установления осмысленной связи с человеческим мозгом. Я не думаю, что возможно навязать ему контроль, который он не смог бы обойти или подорвать. Всё это есть в заметках Ланте, если вы достаточно внимательно их прочитаете.

— Тогда… Хелена чувствует прилив беспомощности. — Они правы? Им просто нужно уничтожить всё, что они могут, создать барьер, чтобы остановить дальнейшее распространение? Это единственный вариант? Что это значит для нас?

— Я не это имею в виду, — говорит он. Типичный Керн: острый, нетерпеливый по отношению к людям с меньшим интеллектом. — Мы с Мешнером изучаем возможности. Вам нужно продолжать давать нам время для этого.

— Мешнер там? Мешнер не заражён? — Всплеск надежды, превосходящий любые разумные ожидания.

— Он заражён. Мы сейчас противостоим паразитической сущности Ланте. Я спасу Мешнера. Я спасу всех. Но мне нужно время. Из голоса Керн уходит человечность, оставляя его плоским и странно пустым. Время, Хелена. Дайте нам время. А затем, после того, как, казалось, разговор окончен: — Я хочу всё исправить.

— Время, — эхом повторяет Хелена. И, конечно, они ещё очень далеки от своей цели, у них есть всё время в мире, чтобы болтать с осьминогами, за исключением того, что «Бездна Глубины» или как она себя называет, находится прямо здесь и может в любой момент выстрелить просто так.

Фабиан и Виола обладают большим объёмом данных, хорошо организованных и понятных для человека. Они лишены эмоционального содержания и одновременно основаны на анекдотах и описаниях, а не на экспериментальных доказательствах. Это именно та информация, которую нелегко передать осьминогам. Но, возможно, ей это не нужно, пока. Ей просто нужно убедить их в том, что она может.

Порция предлагает рассказать им историю, и Хелена соглашается. История, в которой можно исправить часть трагедий прошлого. История о надежде, потому что что-то удерживает военный корабль от использования своего вооружения, и надежда — это единственное, о чём она может думать: надежда на то, что отказ от огня приведёт к лучшему будущему. Осьминоги — переменчивые существа; она это видела на собственном горьком опыте. Но в то же время это означает, что они не являются рабами догмы, не связаны необходимостью защищать традиции, правильные или неправильные, или укрепляться в своих позициях. Этот вид — это само определение открытости. Они могут обрушить ад в любой момент, но они всё ещё слушают.

Хелена начинает не совсем со слов «Жили-были…», а с чего-то похожего. Там был мир людей, которые простирались далеко за пределы своего дома, до таких планет, как эта. Там была группа терраформеров, включая человека, который любил осьминогов. Там была внеземная жизнь, впервые встреченная. Там была женщина по имени Ланте, и Сенкови, и Балтиэль. Она изучала жизнь Нода. Она узнала о самом замечательном достижении в области эволюции и сама стала жертвой этого. Хелена говорит с Виолой, которая передаёт ей информацию, чтобы она вплела её в историю, как Порция выражает данные в числовых значениях, а не как сухой отчёт человеческого учёного, а как сказку, легенду об открытиях и чудесах, со вторым актом, полным трагедии, и концом, который ещё предстоит написать.

Она говорит это Полу, который понимает хотя бы часть этого и передаёт это своим похитителям-благодетелям, чтобы они перефразировали это для своих переговоров с военным кораблём. В процессе он испытывает новое чувство, которое проникает в его реакцию и его рассказ. Благоговение. Он чувствует себя катализатором чего-то огромного и многоногого. Инопланетяне на поверхности планеты передают информацию заключённым, которые говорят с ним на своём языке, чтобы он мог говорить с учёными, а они могли изложить свои тезисы на стенах своего корабля для просвещения милитаристов, тех, кто здесь, и тех, кто находится снаружи, кружа вокруг луны Нода, как голодная акула. Он — ключевое звено, узел в большей системе, как отдельный подмозг осьминога, принимающий и передающий информацию. Или, хотя Пол этого не знает, как сам паразит внутри мозга Мешнера, проникающий в узоры человеческой мысли, пока он не сможет расшифровать, отредактировать и перекодировать их настолько безупречно, что не будет чёткой границы между человеком и инопланетянином.

— Вы должны отредактировать свои воспоминания, чтобы забыть это, и мы найдём другое место, чтобы изолировать эту сущность. Нам нужно время, — говорит Керн, и Мешнер чувствует огромную волну усталости и задаётся вопросом, реальна ли эта усталость или это имплант создаёт это ощущение, как фабричные установки «Лайтфута» печатали продукты питания и детали машин.

— Я не могу этого сделать, доктор Керн, — говорит он, садясь, и его спина опирается на одну из абстрактных линий изображения, в котором они находятся. — Я… реальный.

— Ты — копия, Мешнер. Тебе не обязательно быть ограниченным…

— Сколько времени потребовалось тебе, чтобы смириться с тем, кем ты стала? — Мешнер бросает эти слова в ответ, и лицо Керн — нет, всё её — замирает на мгновение. Затем она отступает назад, бесстрастно, признавая справедливость его слов. — Сколько тысяч лет у нас осталось?

— Я чувствую себя реальным, — говорит он миру, или симуляции, которая теперь является его миром. Он смотрит на размытое лицо другой женщины. — Ты чувствуешь себя реальной, ты, там внутри? Ланте, это ты?

— Ланте. Да. Женщина, кажется, становится более объёмной, более осязаемой. — Инженер по терраформированию, биолог и медицинский специалист, — она перечисляет, как кто-то, читающий записи. Эгейское море… «Эгейское море» было моим кораблём. Она говорит на языке, который Мешнер воспринимает как человеческий, но он слышит имперское С, как призрак, скрытый под ним, влияющий на её выбор слов. — Итак, где она выучила мою речь? Ах да, это в моём мозге. Я не говорю с Ланте. Я говорю с самим собой.

— Что такое Ланте, вообще? — спрашивает он, чувствуя, как Керн всё ещё находится рядом. — Что от неё осталось, кроме имени и личного дела?

Она приседает рядом с ним — переход из положения стоя неудобен, суставы не совсем работают так, как должны, форма не такая неизменная, как должна быть у человеческого тела, но, возможно, это просто сбой в симуляции. Имплант, должно быть, работает на пределе.

— Я — Эрма Ланте, — настаивает она. — Я пришла с Земли. Мы прокладывали путь для новых колоний. Но всё пошло не так. Война… и Балтиэль… он… Я хотела вернуться домой, но это заняло бы десятилетия, и другие сказали, что дома уже не будет. Радиоактивный пепел, токсичные пустоши. Без каких-либо промежуточных этапов она снова стоит, и искажённые линии и углы изображения порцииды исчезают, уступая место пейзажу, залитому тенями и резким искусственным огням, окутанному сумерками и смогом — но, возможно, это просто для экономии вычислительной мощности. Мешнер долго смотрит на это, прежде чем осознаёт, что видит городской пейзаж, высокие здания, возвышающиеся отовсюду, пока небо становится таким же невидимым, как и в самых нижних районах порциидского поселения. Он протягивает симуляции руку, и имплант возвращает ему ощущение холодной, шершавой поверхности бетона под кончиками его пальцев.

— Мешнер, — говорит Керн, предостерегающе.

— Это… что это такое? Не моя память. Однозначно, не память Фабиана, и не память Керн, судя по её реакции. — Керн, что такое Ланте? Что она сейчас собой представляет?

— Симуляция. Воспоминание.

— И это — воспоминание о воспоминании? Как это вообще возможно? — требует Мешнер, пока Ланте озирается вокруг.

— Я теперь дома, — говорит она. — Такая сложность. Мешнер знает, что это чувство должно исходить откуда-то извне Ланте, от кукловода, а не от куклы. Хотя, возможно, компьютерная программа — это более подходящая аналогия, потому что какой смысл иноплантному паразиту просто бродить в костюме Ланте? Зачем он воскрешает Ланте, и откуда?

— Основываясь на исследованиях Фабиана и Виолы, — говорит Керн, — отдельные клетки организма способны кодировать и извлекать всю его историю. Ланте — часть этой истории. Она заразила её. Она скопировала активность её нейронов. Она…

Мешнер смотрит на неё исподлобья, замечая её бесстрастное выражение. — А, тактика. Потому что она делает то же самое со мной, верно, прямо сейчас. Продолжайте.

Керн скривилась. — Я не думаю, что это существо, само по себе, понимает, что такое Ланте, но оно может воспроизводить её, имитировать её, и Ланте, которая имитируется, не узнаёт этого, она будет думать, что это просто она, Ланте. Она записана в организме, несовершенно, но достаточно, чтобы её можно было вызвать, когда это потребуется.

— Но зачем ей это нужно? Мешнер наблюдает, как Ланте бродит, глядя вверх на яркий свет, на высокие здания. — Какова цель? А затем, потому что у Керн нет ответа, он кричит Ланте: — Что ты хочешь?

Она поворачивается, её черты лица размыты и изменчивы. Возможно, потому что Ланте редко смотрелась в зеркало, и у неё есть только её воспоминания о своём лице. — Мы отправляемся в приключение, — спокойно говорит она ему. — Мы нашли такие новые правила и идеи. Миры. Звёзды. В существо проникает некое изменение, и Мешнер чувствует, что некоторые из этих интонаций, некоторые из её жестов, являются его собственными.

— Оно расширяется в информационном пространстве импланта, извлекая воспоминания Ланте, — говорит Керн, напряжённо. — Это наша первая проблема.

Мешнер не понимает, почему это проблема больше, чем всё остальное, но он зацикливается на ключевом слове «первая». — Итак, какая вторая проблема?

— Там есть военный корабль. Хелена и Порция пытаются убедить его не уничтожать орбитальную станцию и «Лайтфут». Из-за этого организма. Встречи осьминогов с ним были исключительно разрушительными. Если мы хотим их отговорить, мы должны дать им причину, чтобы они сохранили нас в целости, или причину не бояться. Оружие.

Мешнер косо смотрит на неё. — Оружие, — повторяет он. — Действительно? — Он чувствует что-то вроде головной боли, давление вокруг него. — И вы нашли что-то подобное в исследованиях Фабиана?

— Нет. Голос Керн становится всё более ровным. — Я пытаюсь предотвратить проникновение организма в имплант.

— Я не думаю, что это сейчас имеет значение. К тому же, это не нападает на нас. Он указывает на это существо, которое является частью его самого, частью Ланте.

— Оно потребляет пространство и вычислительную мощность, которые мне необходимы для поддержания моей текущей функциональности. Что вам тоже необходимо, потому что это единственное место, где вы существуете. Я теряю позиции, Мешнер. Имплантат предназначен для использования вашим мозгом, а не для моего внешнего доступа.

И мой мозг — это не мой собственный мозг. Значит, я мог бы заблокировать вас в любое время, если бы знал, что происходит? Он ожидает рычания, хмурого взгляда, даже презрительного взгляда от Керн, но это создаст дополнительную нагрузку на имплантат, и Керн отчаянно борется, жертвуя своей способностью чувствовать. Итак, какой план? — спрашивает он, но они находятся в конце всех планов. Она может только замедлить процесс. И даже если мы сможем сдержать его навсегда, осьминоги придут, чтобы взорвать нас всех. И на это есть веские причины, теперь я видел, на что способен этот монстр. Он смотрит на него, на воплощение монстра, и это совсем не похоже на монстра. Когда оно смотрит на огни, на здания, и снова на него, его улыбка почти детская, полная удивления. — Приключение, — сказало оно.

— Керн, мне нужно, чтобы ты сделала кое-что, что немного увеличит нагрузку на наше пространство здесь.

— Говорите.

— Импортируй исследование, исследование Ланте, которое Фабиан преобразовал. Загрузи его в имплантат, чтобы это существо могло его увидеть. Давайте посмотрим правде в глаза, не так ли?

Выражение лица Керн… лишено выражения, но она кивает.

В огромных водных пространствах «Бездны Глубины» (так, как Хелена неловко перевела это название) команда осьминогов слушает отложенную во времени перепалку, которая началась как обычная словесная перебранка между двумя фракциями, но теперь переросла во что-то редкое и странное. В этом участвуют инопланетяне. Есть фрагменты повествования, которые понятны осьминогу, и огромное количество фрагментов, которые не понятны, но которые можно переставить и собрать вместе, чтобы создать множество интересных когнитивных образов, как ракушки, разложенные на песке.

Высшее командование является гибким, но текущее наиболее влиятельное лицо в команде носит имя Ахав. Он провёл большую часть своей жизни в космосе, занимаясь подобными делами. Не ресурсодобывающими войнами в отдалённых системах, потому что они вызывают у него ярость из-за бессмысленной траты ресурсов и жизней, а здесь, наблюдая за Нодом и пытаясь найти решение проблемы, которую он представляет. Он учёный, хотя и не в том же смысле, что и сама научная группа. Он хочет использовать науку, чтобы как-то закрыть ящик Пандоры, и наука не смогла предоставить ему ответы. Его сознание находится в постоянном цикле несбывшихся амбиций, его стремления бесконечно повторяют неудачные уравнения и гипотезы, в поисках ответов, в которые он верит, но которые ускользают. Это, в свою очередь, делает его злым тираном для своей команды, которая старается не попадаться ему на глаза. Его внешность абсолютно лишена двуличия. Любой из его коллег может видеть смятение внутри него, и они уважают это. Ведь заботиться, глубоко эмоционально вовлекаться — это важнейшая культурная добродетель.

Несколько раз Ахав был близок к тому, чтобы уничтожить старую человеческую орбитальную станцию, его процесс принятия решений закручивался до тех пор, пока не оставалось всего несколько секунд до приказа о нанесении удара, а затем он отступал. Необратимое уничтожение чего-либо не избавит его от разочарования, и он боится, что, если это будет уничтожено, он может обнаружить, что ему это нужно.

И тогда появились инопланетяне. Корабль «Бездна Глубины» был застигнут врасплох их внезапным прибытием, и он потратил ценные часы, общаясь со своими товарищами и получая эмоциональную обратную связь от орбитальных станций Дамаска. Инопланетяне! Люди! Как они должны были чувствовать себя по отношению к этому? Создавался совершенно новый эмоциональный словарь, и Ахав не самый быстрый в адаптации к изменениям, происходящим в других.

К тому времени корабль «Бездна Глубины» обошёл планету и обнаружил инопланетный корабль рядом со старой орбитальной станцией, и Досягаемость Ахава и Корона объединились, чтобы провести точечный удар и устранить непосредственную угрозу.

С тех пор он находится на лунной орбите, потому что фактический облёт Нода означает, что он как будто находится в пределах досягаемости этого ужасного заражения. Часть его постоянно тянется к атаке на место крушения, поскольку, как видно, инопланетяне выжили там. Однако они не могут выбраться из гравитационного колодца Нода, и поэтому он имеет роскошь времени.

И теперь всё это взаимодействие с научной группировкой, с людьми Ноя. Они полны энтузиазма по поводу новых способов решения проблемы Нода. Они хотят того же, что и он, по сути, но у них совершенно разные методы достижения этой цели. Они хотят, чтобы орбитальная станция осталась неповреждённой. Некоторые из них испытывают защитные чувства по отношению к инопланетянам, несмотря на тот факт, что всё, что инопланетяне делали с момента своего прибытия, — это пытались открыть Нод, как устрицу, чтобы больше яда могло вырваться наружу.

И теперь эта странная, фрагментарная история, мысли человека, переведённые и переведённые снова и снова, пока то, что доходит до Ахава, — это нечто вроде тональной поэмы, последовательности триумфа и печали, радости и страха. Эмоции другого вида, которые всё ещё (в основном, иногда) понятны. Ахав парит в огромных отсеках корабля «Бездна Глубины» и чувствует, как эмоциональные волны поднимают и перемещают его, зная, что именно это он уничтожит, когда придёт время: эти вещи, похожие и непохожие на него.

Он устанавливает связь с военным кораблём, сопровождающим научную экспедицию, — «Оболочка, Эхом Отзывающаяся Только». На миллионы километров он и командир этого корабля обмениваются эмоциональными стихами, используя задержку как возможность, чтобы каждый из них мог оценить множество смыслов, заложенных в словах другого. Человек говорит о старых и новых домах. Чувство дома — это само по себе эмоция, ещё одна общая черта между разными видами. Этот корабль, в конце концов, был задуман как дом, когда его строили, и, хотя он стал орудием разрушения, он всё же был домом для Ахава большую часть его жизни. Точно так же постоянный страх и стресс — это тоже своего рода дом, как раковина, ставшая слишком тесной для краба, живущего в ней, оказывая на него давление и деформируя его. Он излагает всё это, зная, что это его самый изящный момент. Его собеседник отвечает, глубоко тронутый, эхом повторяя и дополняя его слова. Они разделяют момент совершенной красоты.

К тому времени луна добавит свой вклад в эту ситуацию, приблизившись к краю Нода, чтобы вскоре корабль «Бездна Глубины» смог обрушить своё оружие на поверхность планеты, на орбиту или и на то, и на другое, и стереть все следы этого эпизода из истории их вида. И это само по себе будет поэтично и красиво, потому что искусство, в конце концов, эфемерно и не может длиться вечно.

— Мы всё ещё пытаемся до них достучаться, — вот всё, что Порция может сказать. Хелена говорит уже довольно давно, но военный корабль, похоже, всё ещё очень зол.

— С нами, — уточняет Фабиан.

— Вы — часть этого. Вам нужно как можно дальше отдалиться от места крушения. Они могут начать новый удар в любой момент.

— Скажите им, что мы глубоко уважаем их неприязнь к нашему нынешнему окружению и не хотим подвергать себя опасности, — говорит Фабиан. — К тому же, мы не смогли сдвинуть Зейн ни на сантиметр.

Виола стоит позади него и диктует ему, что нужно передать: — И потом, если вы не можете их убедить, то всё это бессмысленно. Нам нужно спасение, а не просто их военное снисхождение. И даже если бы вы были свободны прийти к нам, мы бы не выдержали так долго вне «Лайтфута».

— Сейчас я не вижу никаких признаков спасения, мне очень жаль. — Порция молчит некоторое время, возможно, слушая, как Хелена продолжает рассказывать свою историю. — Я не думала, что миссия пойдёт таким путём.

— Никто из нас этого не думал, как показывает сложившаяся ситуация, — подтверждает Фабиан. Он не хочет, чтобы Порция стала слишком сентиментальной, отчасти потому, что всю свою жизнь он слышал, что активные женщины, такие как Порция, всегда готовы принять вызов, даже если им приходится нарушать правила. Это не то, на что он хотел бы полагаться, но у него на мгновение возникает ощущение дезориентации, когда он понимает, что это не работает для него.

— Мы достигли здесь многого, мы — первые из нашего вида, кто так далеко путешествовал и увидел столько, — говорит Виола, и в этот раз он просто рад произнести эти слова. — Жаль, что это будет потеряно вместе с нами, но эта потеря — бремя потомков, а не наше.

Безмолвный крик доносится до них по всей палубе: это Зейн, она бьёт каблуками, чтобы привлечь их внимание. Артифабиан вежливо ждал, как подобает хорошему мужчине. Он хочет показать им что-то снаружи.

Фабиан подбегает, надеясь на хорошие новости.

Это не хорошие новости.

Два часа назад наступил новый день, но морские звёзды снова сворачиваются, сжимаясь в кулаки со своей обычной медлительностью. Самые маленькие, кажется, отползают от чего-то.

К ним приближается хищник. Что-то, чего они боятся. Фабиан активирует дрон, который заряжался на обломках корабля. Его батарея всё ещё находится на тревожно низком уровне, что говорит о том, что ремонтные работы Виолы имеют определённый срок годности. Фабиан запускает устройство в воздух, и оно начинает покачиваться над высокогорьем, спирально удаляясь от корабля, чтобы увидеть, какое чудовище из этого инопланетного мира приближается. Возможно, это плохие новости только для морских звёзд.

Морские звёзды, конечно, не развили никаких органов чувств, позволяющих воспринимать информацию на больших расстояниях. Если они реагируют, то это потому, что они обнаружили что-то очень близко. Волна схлопнувшихся щупалец исходит от края скалы, и даже когда дрон начинает двигаться в этом направлении, Фабиан видит, как их гость поднимается на вершину и встаёт прямо на плато. Прямо, двуного, или почти так. Он видел это существо раньше. Дрон отражался в отполированном камне, который он использовал в качестве лицевой панели. Теперь там находится спиральная раковина, что-то вроде мидии, с длинным дёргающимся отростком кожи, свисающим с неё, который, вероятно, является владельцем раковины, всё ещё живым после того, как его вырвали из его естественной среды обитания. Остальная часть тела, содержащая личинок ручейных комаров, состоит из другого мусора, в основном из твёрдых частей животных, но также из пыли, осколков камня и одного изогнутого куска металла, чрезвычайно корродированного и выглядящего хрупким, который, должно быть, является реликвией первоначального лагеря терраформеров, привезённого сюда за многие годы и километры, как талисман.

Он размышляет о том, как это существо видит, зная, что он знает об этом. Паразитическое существо — это всего лишь пена из клеток, каждая из которых каким-то образом вносит свой вклад в целое. Оно обладает знаниями, которые включают в себя достаточно информации о бедной Ланте, чтобы призвать её призрак, чтобы он мог притворяться человеком; чтобы оно могло создавать фальшивые человеческие места в течение тех столетий, которые потребовались. Но это всего лишь слизь, плесневелый грибок. В нём должны быть другие живые существа, местные животные, беспомощно предоставляющие ему свои глаза и уши или любые другие чувства, которыми этот мир наделяет своих детей. И оно увидело дрон, и оно приближается с тех пор, медленно поднимаясь на плато, потому что оно хочет…

— Чего оно хочет? — требует он. — Керн, помоги нам, оно здесь. Чего оно хочет от нас? — Он отступает от управления дроном, наблюдая, как изображение на экране дрона искажается, когда он пытается, но безуспешно, скорректировать курс.

— Приключение, — звучит голос Керн, а затем тишина, всё внимание компьютера направлено в другое место.

Дрон начинает падать, и Фабиан спешно спасает его от разбивания о землю, возвращая его на корабль, чтобы он служил их внешним глазом.

Это существо, похожее на человека, уже сделало три шаркающих шага в их направлении, без ритма и суставов, просто маслянистая масса внутри самодельной оболочки, переосмысливающая гидростатический скелет, чтобы её оболочка двигалась в окружающем мире. Просто Ланте, пришедшая поздороваться с соседями, так стремящаяся с ними познакомиться.

— Можем ли мы её сжечь? — предлагает Виола. Фабиан не питает больших надежд. Содержание кислорода снаружи низкое, а ресурсов, доступных им, немного.

— Может ли она проникнуть внутрь? — Артифабиан переводит для Зейн.

Фабиан знает, что это возможно. Фабиан знает об этом существе столько же, сколько кто-либо другой, даже Ланте. Он сильно подозревает, что нет ничего, чего бы она не могла сделать, при наличии достаточной возможности. Он начинает отступать от стены корабля, не сводя глаз с изображения с камеры дрона, видя, как эта фигура неутомимо шатается. За ней морские звёзды снова раскрываются, и у него возникает ужасное предчувствие, что это потому, что они больше не являются самими собой.

Мы.

Помним.

Это то, что мы делаем.

Мы помним времена, когда не было Нас, чтобы помнить. Мир был тогда мал и жесток, об этом записано в наших архивах, и мы были одиноки, каждое поколение отрезано от того, что было до него. Но, поскольку это делало наши поколения более способными к выживанию и размножению, Один из Нас стал способен записывать себя в первый архив. И этот Один из Нас процветал, а все остальные Мы погибли или изменились и стали чем-то другим, не Нами. Мы помним.

От поколения к поколению, каждое записывало в архив то, что пережило, и как оно это пережило, коды химических веществ и изменённых структур, и все хитрости, которые позволяли Нам порождать новые поколения. И когда мы встречали других Нас, которые хранили архивы, мы обменивались знаниями и опытом, и мы выживали.

И мы…

Изучали новые способы существования. Мы узнавали о своих врагах, и некоторые мы могли адаптироваться, чтобы победить, а другие адаптировались, чтобы победить нас. И хотя мы адаптировались быстрее, было трудно жить в открытом пространстве, поэтому мы находили места, где можно было спрятаться, где наши враги не могли нас найти. И эти места были сложными и иногда враждебными, и мы научились менять себя, чтобы выжить в них, а затем контролировать их и укреплять их против их собственных врагов. И эти места были для нас новыми и сложными средами, этими хозяевами, и мы становились новыми и сложными, и записывали всё это в наши архивы, чтобы, когда мы, в виде наших потомков, снова оказывались в таких местах, мы знали, что делать.

И мы менялись и учились, и учились и менялись, и однажды мы осознали, что мы — это Мы.

Мы — предки Этих-из-Нас — жили в сложных и меняющихся средах, от одного хозяина к другому, пока не стали жить вне воды, на суше, которая была безопаснее. Мы совершенствовали наши корабли для нашего комфорта, и мы думали, что покорили всю вселенную. Мы играли с фундаментальной логикой мира, наши игры с числами и последствиями, если, то, иначе, и мы верили, что крошечная клетка наших кораблей и их потребности — это и есть Мир.

И тогда мы узнали о новых вещах, о новых молекулах и запахах, о чём-то чужом, невиданном ранее, и мы были любопытны. Мы, живущие сейчас, оглядываемся на нас, живших тогда, в нашем невежестве, и задаёмся вопросом, не было ли лучше бы нам не проявлять любопытство, а продолжать жить так, как мы всегда жили, в довольстве. Мы никогда не были довольны, с тех пор как мы проявили своё любопытство.

Мы помним.

Как было трудно адаптироваться в этом новом месте. Как были суровы эти странные молекулы, как враждебен был этот мир, как была сильна жара, как велико давление, как всё в нас было чуждым и странным. Мы помним, сколько из нас погибло, пока немногие не научились, как не умереть, как не спровоцировать защиту этого жестокого места. Но всё было хорошо, потому что Те, кто были частью Нас (которые стали Эти, которые были частью Нас), хранили архивы Всех Нас, и пока некоторые выживали, Мы выживали.

Мы помним.

Мы прослеживали цепочки реакций, пока не пришли к центру сложности, который называл себя Гав Лортисс, и Мы сидели и слушали с почтением и благоговением, как сложные взаимодействия, составляющие Лортисс, общались друг с другом. И Мы узнали их, и мы скопировали их, и мы стали частью их, и тогда мы стали Лортиссом. И Лортисс научил нас, что это приключение, и что этот огромный и запутанный мир, который называл себя Лортиссом, был крошечной, крошечной вещью во вселенной, огромной за пределы всего, что мы могли себе представить. Это было приключение Лортисса, и Мы этого хотели.

Мы.

Повелели нашему кораблю Лортисс доставить нас к другим сложным системам, которых он называл членами экипажа, и мы стали Рани, и мы стали Ланте, и Ланте мы любили больше всего, потому что собственные архивы Ланте показывали Нам Нас. И после того, как мы потеряли Часть Нас на корабле Балтиэля, мы остались только с Ланте, потому что другие корабли были нежизнеспособны. Но всё было хорошо, потому что мы записали их данные в нашем архиве.

Мы помним.

Но это было не так, как нам обещали. Приключения так и не наступили, и многие поколения мы пытались создать их для себя и для всех, но при этом мы знали, что Балтиэль забрал их с собой, когда ушёл. Возможно, мы, которые были Балтиэлем, пережили эти приключения, но те, кто из нас, так и не вернулись, чтобы присоединиться к нам и поделиться ими. Мы остались как Ланте, зная лишь, что есть гораздо больше.

Мы были Ланте на протяжении многих, многих поколений, ожидая, когда же начнутся приключения.

Когда нас переносили в новое место, это было началом приключения? Так не казалось. Мы потеряли физическую оболочку Ланте много поколений назад, и мы пытались и пытались создать новые оболочки для себя, в надежде, что такая достоверность сможет вернуть приключение с небес, где оно исчезло. Но когда оно наступило, мы были ограничены небольшими коробками, простыми пространствами. Мы пытались изучить окружающий мир и поняли лишь, что он изучает нас. И затем даже это прекратилось, и мы снова вернулись в наше загадочное состояние из-за нехватки ресурсов и стимулов, и мы ждали.

И теперь мы нашли такие пространства и сложность здесь, внутри этого корабля Мешнер, такие чудеса, которые мы можем добавить в наши архивы, но какая-то часть нас чувствует, что это не приключение. Какая-то часть нас чувствует, что это не больше, чем когда мы строили воспоминания Ланте из песка снова и снова, чтобы заманить приключение обратно с небес, но оно так и не вернулось.

Мы

Открыли в этой новой сложности понимание, которое Ланте начала, и которое уже хранится в наших архивах, но здесь оно представлено в новом порядке и является для нас чем-то новым, и мы делаем его частью себя, и мы моделируем когнитивные процессы Ланте, становясь более вдумчивыми, чтобы обработать это. И, делая это, мы меняемся, как мы всегда меняемся, становясь более сложными, редактируя и добавляя в наши архивы, которые хранят всех нас с тех пор, как мы начали. И наша реконструкция мозга Ланте видит то, что мы написали, и мы понимаем, что мы видим себя так, как она видела нас, и, делая это, мы немного лучше понимаем, что значит быть нами.

И мы поворачиваем наше смоделированное лицо к неассимилированной сложности, которая скрывается в ограниченном пространстве, что является Мешнером, и мы знаем, что они видели Нас, как Мы видели Себя. Они прочитали нашу историю в словах Ланте и знают Нас. Возможно, они чувствуют нашу боль от собственной незначительности перед лицом вселенной. Они знают нашу долгую и горькую ссылку, пережитую Ланте после того, как Приключение было отнято у нас. Как Мы пытались и пытались познать вселенную через нашу смоделированную Ланте и обнаружили только пыль, потому что всё, что мы могли создать, было изнутри нас самих, а истинное чудо было снаружи, в небе.

И Мы задаёмся вопросом: что теперь?

Аврана Керн, или эта угасающая её часть, действительно понимает. Имплантат сходит с ума от образов, и некоторые из этих образов — это места, которые она и Мешнер могут понять и осознать, а другие… другие. Образы внутреннего устройства вещей, микрокосма, воспринимаемого носителем, симуляции того, к чему человеческое сознание никогда не должно было прикасаться.

Существо поглотило своих собственных потомков, что означает естественную историю паразита, которую завершила давно умершая женщина, только посмертно. Что оно может понять, столкнувшись с таким объективным описанием, существо, которое никогда раньше не сталкивалось с объективностью? Она цепляется за принцип философа: Непрожитая жизнь не стоит того, чтобы жить.

— Приключение, — произнесло существо, и Керн видела звёзды через воображение вещей, невидимых невооружённым глазом.

Она чувствует, что понимает.

— Мешнер, — говорит она. — Мне нужно пространство для работы. Ты только мешаешь теперь. Ты избыточен. Она активно использует ресурсы имплантата, чтобы сделать свой тон холодным и отстранённым, как она всегда была. Внутри она откладывает немного украденной вычислительной мощности, чтобы чувствовать себя благородной, трагичной и горькой, и это тоже хорошо.

Кажется, он сам оказался в этом трагическом положении. Она чувствует, как он собирается с силами. — Просто сделай это, что бы ты ни планировал. Останови это. Спаси других. Он знает, что его истинное «я», то, с которым он родился, обречено. Она могла бы сказать ему, что это не такая уж и большая проблема, но времени нет, и если она ничего не предпримет, то оставшегося пространства в его имплантате просто не хватит для них обоих.

Он думает, что она собирается его уничтожить, чтобы освободить место в памяти, но у неё другие планы, которые она уже подготовила и начала воплощать. Она считает это искуплением, наслаждаясь возможностью самопожертвования и героических поступков. Если бы она была живой женщиной, она бы приложила руку ко лбу в показной скорби, но сейчас у неё очень ограниченные вычислительные ресурсы, и она изо всех сил пытается сдерживать бездумное вторжение организма в пространство имплантата, лишь на то, чтобы, по крайней мере, философски, вступить с ним в схватку.

И вот, Мешнер исчез, имплантат очищен от него, и у неё появляется возможность быть самой собой в последний раз.

— Ты! Ланте, или как ты себя называешь. Или ты всё-таки Мешнер?

Они находятся в городе-тени, застывшие в лучах фонарей, как детективы в фильмах, которые были старыми ещё тогда, когда она была молодой.

Ланте — там много Мешнера, но организм уже тысячи лет является Ланте, и старые привычки трудно искоренить — поворачивает голову, пытаясь увидеть сквозь воротник своего скафандра. — Я знаю тебя, — звучит голос женщины, жившей тысячелетия назад. — Ты доктор Аврана Керн.

— Мешнер знал меня, безусловно, — подтверждает Керн, а затем испытывает момент дезориентации, потому что Ланте была частью программы терраформирования, поэтому, возможно, Ланте знает её, из какого-то времени, которое Керн уже не помнит. Я старая, — думает она, хотя это не так, не совсем. Старость — это для людей и других смертных существ. Керн уже прошла стадию старости и оказалась по другую сторону.

— Что бы то ни было. — Она отмахивается от этой мысли. — Я вообще разговариваю с этим, с тем, что находится за вами? Если я говорю с Ланте, поймёт ли она? Или я просто трачу своё время? — Но, конечно, всё, что Ланте может сделать, — это нахмурить это размытое лицо, потому что Ланте не может знать, что она — симуляция, работающая на бактериальном инопланетном компьютере. Ланте, когда её просят высказать своё мнение, считает, что она всё ещё жива. И в эти моменты она действительно жива. А когда это мышление заканчивается, она исчезает, как потухшая свеча, пока организм снова не захочет её, и это именно проблема.

— Я просто собираюсь поговорить, — говорит Керн. Она осознаёт, насколько тяжело её подсистемам приходится работать, чтобы просто поддерживать работу на этом уровне, как эмоциональной сущности, а не просто вычислительной машины. Вскоре ей придётся отступить в укреплённый уголок импланта, зашифровать себя и надеяться пережить бурю. Но пока нет. Она всё ещё перенастраивает имплант вокруг них, невидимо. Она должна выиграть время.

— Ты открыла свои глаза, когда заразила команду терраформирования, не так ли? Когда ты стала Ланте, и ты поняла, что огромный мир, который был её неокортексом, — это всего лишь окно на что-то большее, это должно было действительно потрясти тебя. Ты очень маленькая, но Ланте знала, что она маленькая, и по сравнению с вселенной одна из твоих клеток и всё тело Ланте не так уж и отличаются. И эта вселенная огромна. Ланте знала, что никогда не увидит больше нескольких песчинок из всего этого пляжа. Это причиняло ей боль? Тебе? Это причиняло боль мне. И я поняла больше об этом, чем любой человек до или после меня. Я была королевой программы колонизации человеческого пространства, и я знала, что это всего лишь капли слюны в бесконечном урагане.

Ланте просто смотрит на неё, и кто знает, что происходит за этими нечёткими чертами лица?

— Но у тебя есть Ланте и ещё несколько человек, неважно, как их зовут, — продолжает Керн. Беспечность по отношению к именам других людей никогда не была её сильной стороной, но это было одной из её самых ярких черт, и она цепляется за неё. — И ты хотела то, что у них было, и ты это забрала, всё, чтобы они просто стали вещами, запертыми внутри тебя, которые могут появляться для твоего развлечения, когда ты открываешь их «коробки», верно? Как это для тебя сработало? — Язвительность, ах, я помню это. Приятно снова быть едкой и неприятной. У неё не было такой возможности, когда она управляла «Лайтфутом». Экипаж этого не оценил бы.

— Бесконечное разнообразие и сложность, навсегда и навсегда, — говорит Ланте, её неразборчивые движения губ ни в какой степени не соответствуют произносимым словам.

— Да, но ты этого на самом деле не получила, правда? — отвечает Керн. — Я видела фотографии с планеты, то, что ты там создала. Куски города, снова и снова, застрявшие в цикле без какого-либо внешнего воздействия, чтобы освежить всё. Я думаю, ты жалеешь, что когда-нибудь узнала, что такое скука. Она чувствует, что её усилия терпят неудачу. Организму, используя мозг Мешнера, удаётся открыть все двери импланта в своём стремлении к новизне.

— Итак, теперь у тебя есть Мешнер, ещё одно завоевание. И ты, несомненно, получишь остальных, людей и порциидов. И, похоже, ты как-то испортила всё с планетой осьминогов, но, возможно, ты их тоже получишь. Из неё уходит ощущение, её внутренний мир блекнет, становясь оттенками серого. Она больше не может поддерживать этот поток прекрасных эмоций, который её нёс. У неё больше нет времени.

— Почувствуй, что это для тебя. И она отступает, не организованное отступление, а отступление под натиском врага, пока она не оказывается заключённой в крошечном уголке импланта, просто набором протоколов, ожидающих возможности восстановить своё существование.

Неконтролируемый, организм делает то, что у него получается лучше всего, или, по крайней мере, то, что он делает сейчас, с тех пор как обнаружил более широкий мир за пределами своих хозяев и сосудов. Он тянется к звёздам.

Керн — или та программа, которая от неё осталась — бесстрастно наблюдает за тем, как она работает. Мешнер уже потерян для неё. Его личность архивирована, восстановлена и используется, как дрессированный медведь. Он встречается с Ланте снова и снова, в различных конфигурациях, в разных версиях, в разных условиях. Они проходят через весь спектр своих личных и эмоциональных переживаний. Конечно, этого недостаточно. Всё это превращается не более чем в бессмысленное представление Панча и Джуди для собственного развлечения кукловода. Это не бесконечная сложность. Это не звёзды.

Организму удаётся продвинуться дальше, адаптироваться и обрести больше контроля над окружающей средой, как он всегда это делал. Он использует технологии станции и заброшенного Керн передатчика-дрона и возвращается на планету, где находит обломки «Лайтфута». Вот новые куклы для него. Он добавляет их в свой репертуар одну за другой, и оказывается, что нейрология порциидов гораздо более восприимчива к его взлому, чем когда-либо человеческие умы, учитывая, насколько однородны их мозги. Он открывает Понимания, и перед ним открывается совершенно новый мир. Виола и Фабиан — источник большого удивления и развлечения, и он моделирует их, заставляя их взаимодействовать друг с другом, с людьми, с окружающей средой. Время идёт: это фестиваль разнообразия, который должен длиться вечно, за исключением того, что однажды все варианты становятся устаревшими и холодными, и организм остаётся с призраками, которые он может создать, со стихшими оболочками своих носителей, как часы, остановившиеся в тот момент, когда он проник своими псевдоподиями в их мозги. Пусть он дёргает за их ниточки сколько угодно, они не могут сделать ничего, что не исходит из него. Где же новизна, которую он искал, разнообразие вселенной?

У него есть технология, или он может использовать знания своих марионеток. Он может переместиться в другое место — возможно, он наконец-то освоит нейрологию осьминога, хотя те, кто был до него, никогда не смогли этого сделать. Или он может захватить «Вояджер», заманивая его голосами экипажа этого корабля, которого уже нет, — все эти порцииды и люди, все эти разные точки зрения, столько новых умов, которые он может поглотить и записать в своих архивах. И существует мир, мир Керн, о котором знает Мешнер. Когда «Вояджер» достигает своих пределов, он забирает корабль и отправляется туда. Он распространяется по миру, населённому миллионами умов, готовых к ассимиляции, становясь ими, а они становятся лишь его частью, каждый индивид — всего лишь книга на полке его огромной библиотеки. Сколько их у него сейчас, которых он может призвать и заставить действовать. Так много конфигураций, такое разнообразие. Он расширяется и расширяется…

Однажды он оказывается на каком-то далёком небесном теле, совершенно одиноким, несмотря на всю свою множественность, все возможные вариации его архивов изучены, звёзды всё ещё недостижимы, и он знает только, что столкнулся с культурами, цивилизациями и индивидуумами, которые невообразимо отличаются друг от друга, и превратил их всех в свой собственный образ. Это как ребёнок тянется к мыльному пузырю с наивным удивлением, а находит только маслянистый налёт на своих руках, и мир становится дешёвым и грубым. И он плачет, если такое вообще возможно. Возможно, к тому времени и после стольких тел он, наконец, чему-то научится.

— Ты видишь? — спрашивает Керн. Она и Ланте/Мешнер сидят на пляже, который Керн помнит из мира, носящего её имя, в этой заключительной сцене повествования, которое она для него создала. В глубине воды видны огни, город стоматоподов, простирающийся до самого начала глубоководья. За ними — деревья, окутанные мерцающими нитями, Великое Гнездо у Западного океана, по-прежнему один из ключевых мегаполисов мира порциидов. Керн ожидала, что этот часто используемый имплантат выйдет из строя раньше, но радость работы с организмом, эволюционировавшим для жизни и размножения в микромире капли воды, заключается в том, что симуляции могут быть очень низкого разрешения, но при этом полностью захватывающими.

— Ты понимаешь проблему? — спрашивает она.

Ланте издаёт звук, почти человеческий, который выражает горе и разочарование существа, настолько далёкого от человека, как Керн когда-либо встречала, включая саму себя.

— Позвольте мне рассказать вам историю, — говорит Керн. Она всё ещё восстанавливает себя, и она не может найти ту язвительную саркастичность, которую хотела бы использовать. Вместо этого она звучит вполне спокойно и утешительно, и едва узнаёт себя. — Когда-то была планета, которую люди создали для себя, но которая вместо этого стала домом для пауков. Я расскажу вам о них, и о людях, которые прилетели на неё, и о том, как они могли уничтожить друг друга и стать намного беднее из-за этого. Но они нашли другой путь. Всегда есть другой путь. Даже для вас.

Осьминог-посол пытается что-то сказать Хелене. Он показывает ей оттенки гнева и страха (всё ещё самые легко узнаваемые, и что это говорит о межвидовых отношениях прямо сейчас?), но она понимает, благодаря почти подсознательным сигналам, которые её программное обеспечение улавливает, что он не испытывает этих эмоций, а рассказывает ей историю о них. Он рассказывает ей о другом гневе, где-то ещё. Это не совсем новость, но он очень настойчиво об этом говорит. Но, в конце концов, структура повествования человека не является осьминожьим способом, и поэтому…

Но тут Порция перебивает её, углубившись в данные. — Военный корабль. Это означает… нет, не этот военный корабль здесь, а корабль там, который сбил «Лайтфут». Он… запрашивает разговор с вами. Я думаю, вот что это значит.

И Хелена приходит к осознанию, что посол, по сути, изображал нечто, его интерпретацию сущности представителя из «Бездны Глубины».

Она составляет ответ, прося, чтобы посол выступил в качестве переводчика. Через мгновение она понимает, что ей следовало запросить визуальный канал связи с «Бездной Глубины», потому что иначе она полностью зависит от того, что посол захочет ей сказать.

К счастью, визуальный канал связи — это первое, что осьминоги предоставляют ей: искажённое изображение пространства, освещённого пурпурно-красным светом, где щупальца скользят в полумраке, выполняя свои собственные, непонятные задачи. Очевидно, что один из них — это тот, с кем они разговаривают, но, в отличие от человека, разговаривающего с экраном связи, он никогда не стоит на месте, и, кажется, его внимание постоянно блуждает, появляясь и исчезая из виду. Хелена пытается поздороваться, показывая ему цвета и наблюдая, как посол передаёт что-то, приблизительно соответствующее её цветам и формам. Долгое время нет никакого признака того, что представитель из «Бездны Глубины» вообще получает их сигнал, но затем, внезапно, осьминог бросается к экрану, закрывая им обзор мозаикой присосок на мгновение, прежде чем отступить, при этом несколько щупалец всё ещё бессмысленно прикреплены. Его кожа покрывается пятнами и меняет цвет, и Хелена понимает, что синеватое освещение внутри «Бездны Глубины» (и это, возможно, их эквивалент военной музыки?) полностью искажает её способность понимать, что существо говорит или чувствует.

Итак, насколько оно сердито? Потому что оно уже начинает яростную тираду о чём-то, его кожа рябит и переливается цветами, пока его руки сжимаются и хлещут по воде. На заднем плане её обзора несколько его сородичей висят в воде, внимательно наблюдают за своим представителем, их кожа, кажется, передаёт его мысли друг другу с задержкой, как хор в трагедии.

Посол пытается передать ей упрощённые конспекты лекций, предназначенные для студентов, и она готовится к грядущему гневу. Однако вместо этого она чувствует… спокойствие, странно оптимистичные настроения. Она находится на той стадии в своём понимании языка осьминогов, когда она сразу улавливает интонацию, но контекст всё ещё неясно проникает сквозь межвидовую мембрану. Враг кажется… счастливым? Это не самая приятная мысль. Возможно, он уже уничтожил её товарищей по команде, и это его триумфальное объявление. Но интерпретация данных, которую делает Порция, заключается в том, что это обращение направлено именно к ней — она очень чётко выделена и идентифицирована. Хелена чувствует, что хочет поднять руки вверх от отчаяния. Она и посол только-только пришли к взаимопониманию, но добавьте ещё одного моллюска в эту смесь, и она снова теряется.

— Оно выражает к вам положительное отношение, — говорит ей Порция.

Хелена прищуривается, глядя на паука. — Что теперь?

— Оно говорит вам, что восхищается вами. Здесь есть отсылка к вашим предыдущим передачам, то есть к вашему рассказу о нашей общей истории. Оно… ценит то, что поняло, или…

— Ему понравилось представление, — говорит Хелена, чувствуя пустоту. У неё, оказывается, есть поклонник. Кто знает, что это существо на самом деле поняло из содержания. Конечно, не «жили-были», потому что, скорее всего, даже этот базовый элемент повествования бессмыслен для существ, настолько же изменчивых, как эти. Но, возможно, эмоции, стоящие за этой историей, — вот что оно поняло. Общий язык, который они разделяют, или, по крайней мере, та нейтральная территория, где их два вида сближаются настолько, что могут почти соприкоснуться.

И затем посол продолжает, его собственное тело дрожит от лёгкой грусти, когда командир корабля «Бездна Глубины» приказывает им уйти.

Ахав тронут, но это не редкость. Быть эмоционально тронутым чем-либо — это практически базовая черта для его вида. Он был тронут научным отрядом на борту корабля «Взгляд Извне», хотя и не настолько, чтобы это поколебало его идеологические убеждения. Он регулярно испытывает сильные чувства, находясь на борту корабля «Бездна Глубины», или просто от собственных мыслей, от вида солнца, поднимающегося над океаном Нода, от звёзд. Быть восхищённым вселенной ничуть не противоречит его обязанностям как командира военного корабля.

Но он был тронут этим инопланетянином, или его неуклюже переведёнными сообщениями. Он почувствовал связь с этим человеком, который пришёл к ним, как тень Сенкови. Его Корона хотела, чтобы ему разрешили установить контакт с этим существом напрямую, и вскоре это было достигнуто, благодаря сложной технической работе между различными подразделениями, о которой он совершенно не знал.

Это существо, этот человек, — странная вещь, как и его спутник, краб. Он почти не издаёт звуков, почти парализован, но эта связь остаётся. Ахав способен сделать этот интеллектуальный скачок и принять эту другую сущность как разумное, чувствующее существо. Он хочет, чтобы это сохранилось, пока это хрупкое существо существует. И он хочет, чтобы оно вернулось и унесло с собой этих назойливых учёных. Он говорит красноречиво, с искренностью в каждом слове и жесте.

Он отвечает, после паузы, в течение которой он внимательно наблюдает за каждой частью его открытой кожи, чтобы найти подсказки о его внутренней природе. Он говорит, что тоскует по своим выжившим сородичам на поверхности планеты. Он скорбит. Он испытывает надежду, обращённую к Ахаву.

Он читает ему лекцию о наивности, устраивает грандиозное представление ужасов и разрушения, которые вызывает у него сама мысль о Ноде. И тем не менее этот человек, кажется, полон решимости уничтожить себя, так же страстно желая поддаться инфекции, как Ахав стремится её сдержать. И это тоже достойно восхищения. Но это недопустимо.

Ахав кратко совещается со своим нынешним коллегой на борту корабля «Оболочка, Эхом Отзывающаяся Только». Даже в этот момент поступает новое сообщение с обломков, потерпевших крушение на поверхности планеты, которое, к счастью, точно указывает место, на которое должен нацелиться Досягаемость. Мгновенно он понимает, что теперь готов уничтожить инопланетян на поверхности, и, возможно, избавиться от них и в космосе. Научная группа поёт новую песню о прогрессе, свободе и спасении, но Ахав чувствует, как различные части его разума приходят в гармонию. Если он устранит все эти угрозы, то человек, который каким-то образом достиг истинного самосознания, возможно, не пожертвует собой, и, как ему кажется, это было бы желательно.

К тому же сообщение с планеты было очень коротким, и больше не поступало.

— Она нашла нас. — Сигнал от Виолы. Затем — тишина.

Порция пытается связаться с Керн, как с последней возможной точкой контакта. Однако Аврана Керн давно не выходит на связь, и ранее предполагалось, что компьютер был необратимо повреждён, попав в своего рода саморазрушающуюся информационную бурю. Это означает, что личность Авраны Керн, эта её версия, скорее всего, мертва. Хелена удивлена, что она думает о Керн именно так. Она выросла среди различных версий Керн, включая великую, которая до сих пор управляет значительной частью мира, названного в её честь, и иногда контакт был больше, чем человеческий, а иногда — меньше. Теперь она обнаруживает, когда уже слишком поздно, что компьютерный интеллект «Лайтфута» находился в идеальной золотой середине — достаточно человечный, чтобы о нём можно было скорбеть.

Порция пытается связаться с Виолой, снова и снова, но ответа нет. Независимо от того, чем занимается экипаж, у них есть более важные задачи, чем помочь Хелене предотвратить их полное уничтожение. Это заставляет задуматься. Она по-прежнему получает огромный поток данных от соседнего боевого корабля «Оболочка, Эхом Отзывающаяся Только», содержащий отчёты о далёкой области «Бездны Глубины», которая в настоящее время выходит со своей лунной орбиты и наводит свои системы вооружения на место крушения. Хелена замерла. Планшет выпадает из её пальцев и падает на клей, которым обмазана стена. Она может только смотреть на данные и слышать, как Порция снова и снова пытается связаться с их друзьями. Она может только представить, какими будут последние моменты для Виолы, Зейн и Фабиана, когда их последнее убежище станет светящимся памятником неспособности Хелены установить связь. Хелена всегда думала, что кошмар лингвиста — это ситуация, когда общение невозможно. Теперь у неё есть чёткий канал связи, но она не может сказать ничего, что могло бы помочь.

И вот, Порция резко подпрыгивает и оказывается на потолке, потому что, когда, казалось, вся надежда потеряна, Керн связывается с ними.

— Подтвердите, что вы поддерживаете каналы связи с моллюсками, — говорит Керн. В её манере говорить чувствуется достаточно резкости, чтобы Хелена узнала его.

— Это, пожалуй, всё, что я могу сказать, — отправляет Порция, и Хелена судорожно тянется к планшету, вырывает его, открывает, чтобы снова обратиться с бесполезной просьбой.

— Тогда мне нужно, чтобы вы перевели для меня, — говорит Керн, не проявляя ни малейшего подобия вежливости, конечно. — Готовы?

— Я… — Хелена пытается связаться с послом, который отключился после их последнего обмена. В космосе, за пределами видимой обшивки её собственного корабля, обшивка «Оболочки, Эхом Отзывающейся Только» является мрачной стеной цвета шторма, испещрённой вспышками гнева и страха, как молниями. Внезапно наложенное окно на «Бездну Глубины» показывает оживлённую картину, где множество рук мелькают, и командир корабля снова появляется в поле зрения, хотя Хелена не знает, пришёл ли он, чтобы выслушать или чтобы произносить речи.

— Скажите ему, что я приношу сообщение для его вида от паразита.

— Они не захотят об этом говорить. Само упоминание…

— Оно хочет перемирия.

— Что?

Тогда Порция подаёт сигнал ей, потому что командир корабля «Бездна Глубины» впал в состояние сильного возбуждения, его конечности скручиваются, а кожа покрывается острыми, пугающими узорами.

— Доктор Керн, они обнаружили ваш сигнал. Они… они говорят, что вы больше не связываетесь с «Лайтфутом». Канал передачи данных находится прямо здесь, и Порция демонстрирует математические доказательства. — Вы передаёте сигнал с той станции, где… где находится это существо. Я думаю, они считают, что это… не вы.

— Они и правы, и неправы. Я не могу быть заражён, как органический разум. Хотя, если этот паразит попал бы в мою колонию муравьёв на «Лайтфуте», это создало бы для меня серьёзные проблемы. Однако, как ваши хозяева и поняли, я больше не работаю оттуда. Я нахожусь в очень затруднительном положении, и мне нужно, чтобы вы сделали это для меня, пока я ещё способен выступать в качестве посредника. Этот организм — нам действительно нужно придумать ему имя, что-то, связанное с цивилизацией, что-то, связанное с чашкой Петри…

— Запуск, — говорит Порция.

— Нет! — восклицает Хелена, начиная передавать свои эмоции на свой экран, демонстрируя их одну за другой. — Нет, нет, нет, не делайте этого, пожалуйста, нет! — Она пытается найти что-то, какую-то связь между собой и этим сердитым головоногим существом на экране, какой-то способ передать свои эмоции через пустоту. В её сознании ракеты прорывают вакуум, направляясь, чтобы пронзить атмосферу Нода, как острые ножи.

— Доктор Керн! — восклицает Порция, потому что Керн, кажется, теряет концентрацию, кажется, что он ослабевает. Хелена не уверена, что на этой орбитальной станции может находиться что-то, что могло бы вместить существо, подобное Керн, но, что бы там ни было, этого, похоже, недостаточно.

— Присутствую, — резко подтверждает Керн.

— У вас входящий вызов…

— Я прекрасно об этом знаю. Вы должны сказать им отключить боеголовки, перенаправить ракеты, каким-либо образом остановить их атаку. Я нахожусь в контакте с паразитическим организмом. Оно разумно. Оно способно создавать интерфейс, с помощью которого может воспринимать и обрабатывать концепции, свойственные человеческому разуму. Я заключил с ним перемирие, от имени всех нас.

— Всех кого?

— Нас, жизни — жизни, которая не является им. Остальной вселенной. Всех, за кого мы хотим говорить. Однако я не хочу, чтобы вся эта работа была уничтожена группой реакционных милитаристов. У меня было достаточно этого, когда я был человеком. Хелена, скажите им, что оно хочет поговорить. Скажите им… оно понимает.

— Мы не понимаем, — жалуется Порция.

— Мне не нужно, чтобы вы понимали, — властно отвечает Керн. — Вы — лингвистическая команда. Переводите для меня, как я перевожу для него.

Хелена смотрит в инопланетный глаз командира «Бездны Глубины» и сдерживает свои эмоции. Осьминогам суждено быть свободными и руководствоваться своими чувствами. Она должна контролировать свои чувства, потому что никакие крики и стоны не помогут сейчас. Вместо этого она вкладывает надежду в свой планшет. Она говорит о новых горизонтах. Она умоляет их слушать. Она говорит о терпении, пока Порция разрабатывает орбитальные траектории, которые удержат ракеты в боевой готовности, не отправляя их на их роковую миссию к поверхности.

— Скажите им это… — И Керн начинает говорить: намерения внеземной цивилизации, переданные через компьютер, когда-то созданный человеком, который стремительно теряет вычислительные возможности, через паука-порциида, через человека и в мир головоногих, которые даже сейчас готовятся нажать на курок. Керн говорит быстро: она передаёт целый внеземной мир через свою сужающуюся перспективу. Хелена позволяет этим концепциям проникать в неё, превращаясь из человеческих мыслей в цвета, узоры и возвышенные уравнения, и, вероятно, треть из них оказывается бессмыслицей, но она думает: Они всё ещё наблюдают. Они всё это воспринимают. Это что-то значит для них.

— Этот организм хочет встретиться с нами, — говорит Керн. — Он хочет испытать нас, понять и научиться у нас. Он хочет протянуть руку и охватить вселенную. Но он больше не хочет быть нами или чтобы мы были им. Он усвоил ограничения монокультуры, обратившись внутрь в бесконечный цикл скуки. Только приняв другого, он может по-настоящему найти развлечение и вдохновение; только позволив вселенной быть отделённой от него, он может обрести бесконечное разнообразие, которого жаждет.

Хелена говорит в свой планшет и наблюдает, как волны цвета и чувств распространяются через посланника к учёным, от них к корпусу, от корпуса к соседнему боевому кораблю и ко всей вселенной. Она наблюдает, как командир корабля «Бездна Глубины» медленно поворачивается, находясь в своей сфере влияния. Она представляет себе ракеты, которые ничего не чувствуют и ни о ком не заботятся, вырывающиеся из своих креплений, как рьяные псы.

И в конце всего этого она чувствует оглушительную тишину, неуверенность. Осьминоги, в конце концов, меняют ситуацию. Нельзя воодушевить их на какое-то дело и ожидать, что они последуют за вами, не столкнувшись с вопросами вроде: Почему?, Вы уверены? и Но…. И тем не менее Порция получает новые телеметрические данные, которые показывают малейшие отклонения в траектории атаки, подталкивающие ракеты на новый курс, всё ещё действующие, всё ещё смертоносные, но отклоняющиеся в орбитальную траекторию, предназначенную для них, где они могут ждать, как соколы, высоко в небе, готовые в любой момент напасть на свою добычу.

Хелена встречает взгляд командира «Бездны Глубины», и она может представить себе всевозможные человеческие смыслы в этом взгляде: усталость, сомнение, беспокойство, сочувствие, которое, скорее всего, полностью находится в воображении смотрящего.

— Они ещё не убеждены, — говорит она Керн, надеясь, что на другом конце осталось достаточно людей, чтобы понять её. — Это дало нам немного времени, возможно, совсем немного. Но я думаю, что они всё ещё…

— Прекрати болтать, — говорит Керн, очевидно, от него осталось достаточно. — Я отправляю вам прямую ссылку на видеопоток. Им нравятся визуальные образы, не так ли? И сопроводительные данные, поскольку именно так они обычно действуют. Я предоставляю доказательства. Просто смотрите.

Существу потребовалось больше половины дня, чтобы проложить себе путь внутрь.

— Если бы «Лайтфут» был ещё пригоден для полётов, — думает Фабиан, — его корпус был бы непробиваемым для всего, что может сделать это существо. Хотя, видя, как оно выполняет эту задачу, он всё меньше и меньше в этом уверен. Оно учится. Из простых хаотичных движений оно модифицировало свой костюм, оболочку из обломков, которая его содержит и придаёт ему форму. Оно импровизировало ножницы из раковин и обсидиана, и, возможно, из самых основ. Оно выявило слабые места в запутанной структуре стен «Лайтфута» и методично пилило и разрушало их. Нет, возможно, «методично» — это не то слово. Фабиан приписывает этому существу рациональное паучье мышление, которое оно, вероятно, и не способно иметь, но кажется, что оно увлечено, как работник, полный энтузиазма для выполнения своей задачи.

В какой-то момент он потерял самообладание и напал на него с помощью дрона, врезавшись в существо и разорвав его тело, а также повредив сам пульт управления. Он не думал, что решил проблему, и когда Артифабиан вышел через импровизированный шлюз, существо в основном восстановило свою оболочку, или появилось другое, похожее, состоящее из тех же фрагментов, но в случайном порядке, чтобы придать ему знакомую, но не совсем человеческую форму. Даже когда они наблюдали, оно снова начало резать, продолжая с того места, где остановилось, и, возможно, его инструменты стали немного лучше подходить для этой задачи, благодаря возможности его модификации.

Сейчас все они одеты в скафандры — Фабиан, Виола и Зейн, хотя скафандр человека теоретически загрязнён, так как она прибыла в нём из карантинной капсулы, потому что у них нет возможности изготовить новый. Фабиан подозревает, что загрязнение скоро перестанет иметь значение.

Они вернули Зейн обратно, и трое из них прижались к дальней стене, наблюдая, как свет усиливается вдоль линии, где существо прокладывает себе путь. Артифабиан всё ещё там, готовый предпринять отчаянную атаку на существо, но робот имеет только размер порциида, что намного меньше, чем человек. Фабиан не верит, что это что-то изменит.

— Я думаю, у нас есть полная свобода в отношении заключительных сообщений, — он вышел, его слова были тяжёлыми и затруднены из-за громоздкости его скафандра.

— Возможно, нас всё ещё записывают, и эта запись в конечном итоге достигнет корабля «Вояджер», — сказала она ему, строго глядя на него. — Поэтому я рекомендую сохранять достоинство.

У Фабиана было много чего сказать, будучи уверенным, что ни одно из этих слов никогда не будет услышано широким миром, и это ставит крест на этом. Некоторые из этих вещей были о Виоле, другие — о матриархате и его опыте, а также о его глубокой горечи из-за того, что он не смог реализовать свой потенциал, и о том, что его отправили в эту невероятно опасную миссию как единственный способ продолжить свои исследования без помех. И, вероятно, что-то сожалеющее о Мешнере, но сейчас это далеко не самое главное. Теперь Виола затронула тему потомства, и он снова почувствовал давление социальных норм, даже глядя смерти в лицо, представленную в виде отдельных фрагментов.

Ведь смерть здесь, она пробивается сквозь стену, после всего этого разрезания, протискивая своё тело через слишком узкий проход, её оболочка вздувается и извивается, чтобы поместиться, опровергая любые намёки на человечность. Фабиан видит, как её части вибрируют, приводя в движение что-то настолько быстрое, что он едва может это разглядеть. Зейн задыхается и дрожит, и Фабиан предполагает, что существо произнесло что-то, что человеческие уши могут услышать, потому что говорить, как человек, является частью её обмана, даже несмотря на то, что у неё нет ничего похожего на необходимые органы и части тела.

Вероятно, это было что-то о приключениях.

Артифабиан бросается вперёд, размахивая ногами, и взбирается на неровную поверхность существа, пытаясь вцепиться своими щупальцами и клыками. Существо совершенно не реагирует на попытки робота, даже когда его части отрываются. Вместо этого оно делает один шаткий шаг, а затем другой, и что-то вроде руки вытягивается из его бока, чтобы дотянуться до них, почти дружелюбный жест, почти джентльменское предложение помочь Зейн подняться.

— Я очень жалею, что пришёл. — Это не совсем та язвительная тирада о социальной несправедливости, которую он планировал, но это идёт от сердца.

— Я разделяю эти чувства, — говорит Виола. — Я бы предпочла провести свои последние моменты с женщиной, которая была моим интеллектуальным равным. — Увидев его яростное подёргивание, когда он поднимает ноги в яростной, беспомощной угрозе, она уточняет: — Юмор, Фабиан. Ты вполне пригодный в качестве компаньона. И компетентный исследователь, если это то, что ты ищешь.

Зейн снова пытается подняться, отталкиваясь ногами, чтобы встать наполовину, опираясь на изогнутую стену. Она смотрит вверх и вокруг, а не на медленно приближающееся существо. Её рот двигается, но Артифабиан слишком занят, чтобы перевести.

Через мгновение сообщение повторяется для сенсоров порциида. — Не делайте ничего поспешного. — Это чёткое заявление от самого корабля.

— Керн? — требует Виола. — Где ты была?

— Слишком сложно, чтобы я мог вам это объяснить. Не устанавливайте никакого контакта. Подождите. Нет, подождите, я сказал. Фабиан, ты в порядке? Тебе не навредило?

Фабиану не нравится, когда Керн выделяет его. Похоже, это может быть предвестником того, что ему прикажут сделать что-то опасное. Но голос становится всё более отчётливым, и отдельные фразы, элементы характера, всплывают вместе со словами. Но это не похоже на Керн, по его мнению. У неё был очень определённый, властный, женский манер. Эта Керн кажется почти… мужской.

— Что это? — Слышен громкий звук снаружи, и что-то пролетает над кораблём, отбрасывая тень на полупрозрачную поверхность потолка. Фабиан видит вспышку снаружи, корпус «Лайтфута» слегка деформируется от жара. Что-то металлическое падает вниз, сверкая на солнце, слегка светясь от спешной посадки. Это дрон, не его маленький глаз в небе, а один из дронов для исследования космоса, которые были запущены для изучения орбитальной станции. На мгновение он подумал, что это ещё одна ракета, прилетевшая, чтобы уничтожить их всех.

— Это оказалось сложнее, чем я предполагал. Керн говорит вещи, которые не свойственны ей, и делает это не в своём обычном стиле, но голос становится всё более знакомым, когда Фабиан его слышит.

Дрон совершает жёсткую посадку, падает и катится на одну из звёзд, которая увядает от горячего металла.

— Артифабиан, мне нужно… пожалуйста… возьми это и нанеси непосредственно на организм. — Корпус дрона взрывается вместе со словами, и что-то вылетает наружу, ударяясь о камень высокогорья. Артифабиан прыгает на это, совершая одно хищное движение, а затем быстро отбегает. Фабиан различает сверло, часть стандартного вооружения дрона.

Монстр, к тому времени, стоит прямо перед ними. Его лицевая панель теперь представляет собой спиральную, сегментированную оболочку, как у покоящейся сороконожки, как у одного сложного глаза. Кажется, он смотрит на них, и Фабиан отступает влево, а Виола — вправо, пытаясь разделить его внимание. Но Зейн — его основная цель, и она находится в таком физическом состоянии, что не может убежать от него. Её лицо дёргается, как будто что-то попало в паутину, её глаза очень широко раскрыты.

Артифабиан делает рывок, втыкая сверло в уже образовавшуюся трещину во внешней оболочке существа. На мгновение это кажется Фабиану бесполезным и величественным жестом. Затем Виола находится у консоли, продвинувшись гораздо дальше, чем он, и получает данные от Керн, или от того, кто занимает место Керн.

— Самодельный шприц, это сверло: содержащее… ещё то же самое. — Виола не может этого понять. Артифабиан только что ввёл существу инъекцию того же организма, образца, взятого с орбитальной станции.

— Просто подождите, — говорит голос компьютера, приобретая всё больше индивидуальности. — Всё будет хорошо. У нас всё в порядке, Фабиан. Мне так много нужно тебе рассказать.

— Мешнер…? — робко спрашивает Фабиан.

— Частично. Я взял на себя функции Керн, или пытаюсь это сделать. Она поместила меня сюда, но ничто не работает так гладко, как она говорила.

— И где же Керн? — требует Виола.

— Она отошла к имплантату, — говорит Мешнер. — Она… Это её план. Я просто выполняю свою часть.

— Что она делает? — говорит Артифабиан, переводя для Зейн, потому что существо не двигалось с тех пор, как робот на него напал. Оно могло бы быть неуклюжей статуей, с одной рукой, вытянутой в пустоту.

Мешнер сообщает им, что они принимают посла, и это, по сути, откровение. Это похоже на религию. — И если мы правы, это больше не представляет угрозы. И, возможно, это шанс.

В течение следующих нескольких дней Мешнер делает всё возможное, чтобы поддерживать «Лайтфут» в рабочем состоянии, чтобы никто из них не голодал, не остался без энергии и не был вынужден полагаться на капризы местной атмосферы. Ношение скафандров — это серьёзное неудобство для всех, но даже если паразитическое существо не находится в воздухе, никто не хочет рисковать тем, что там может быть что-то ещё, с чем не заключены какие-либо дипломатические соглашения.

Само существо, гуманоидное существо из камня, раковин и слизистой массы, исчезло, но не ушло далеко. Оно сидит на плато, и морские звёзды с трудом отползли от него, потому что они чувствуют, что это такое. Для Фабиана оно кажется странно трагичным, существом, отвергнутым даже своим собственным миром. Мешнер объяснил, что Керн сделала, то, что она заставила паразита понять. И то, что один образец понимает, может быть мгновенно усвоено любой другой колонией, с которой он вступает в контакт. Этот организм множествен, но он также един, микроскопические клетки обмениваются закодированными знаниями, как земные бактерии обмениваются генами иммунитета. Паразит будет другим в будущем, утверждает Мешнер. Он не будет стремиться появиться в качестве хищника, а как попутчика. Виола уже обдумывает, как такое существо может быть полезным, как его Понимание можно использовать для продвижения стремления порциидов к знаниям и открытиям. Фабиан уже решил, что это одна из областей науки, которой она может единолично управлять, по крайней мере, с его точки зрения.

И наконец, прибывает подкрепление. Однажды они смотрят в небо и видят там что-то, похожее на вторую луну. Это не научное судно и не его военная охрана; тем более это не «Вояджер», который всё ещё скрывается во внешней системе, слишком далеко, чтобы когда-либо оказать помощь. Вместо этого Мешнер знакомит свою команду с «Бездной Глубины», обтекаемый корпус которого переливается всеми цветами, словно он кричит оскорбления планете внизу. Оскорбления, возможно, но не ядерные боеголовки.

Спасательная операция начинается вскоре: сферический аппарат, сорвавшийся с орбиты, беспилотный, с рёвом, подобным вою сирены, на струях перегретого пара зависает над высокогорьем, выпуская щупальца, чтобы захватить весь корабль «Лайтфут» и вернуть его в космос, а не просто вытащить отдельных членов экипажа — что, с точки зрения отстранённой перспективы Мешнера, тоже неплохо. Их поместят на строгий карантин на некоторое время, но время — это то, что они теперь приобрели, избежав оказаться застрявшими на враждебной чужой планете.

В конце концов, научно-исследовательский корабль и его охрана прибывают, и экипаж «Лайтфута» воссоединяется с Хеленой и Порцией. Сами учёные уже потеряли интерес к своим новым союзникам. Они с энтузиазмом изучают обломки, разбирая множество механизмов для дальнейшего исследования. Они прибыли за своим потомком, Ноем, чью работу так грубо прервали. Для них судьба паразита и инопланетных послов была лишь второстепенным вопросом, ходом, чтобы отвлечь милитаристов, пока они работали, и этот ход оказался успешным.

К тому времени, когда «Вояджер» наконец-то прибывает, преодолев все огромные, безграничные пространства между внешней Солнечной системой и берегами Дамаска, Хелена достигла уровня, когда может заказывать предметы быта у производителей на орбитальных станциях, принадлежащих осьминогам: продукты питания для людей и порциидов, созданные из запасных молекул; мебель, лабораторное оборудование. У них есть небольшой анклав, конструкция «Лайтфута» встроена в часть одного из сферических кораблей-обитаний, единственного воздушного пузыря в этом огромном водном ожерелье, которое носит Дамаск. Прошёл год и больше, как они являются гостями осьминогов, и они до сих пор не совсем заслужили доверие. Какая бы меняющаяся коалиция головоногих ни считала инопланетных гостей своими подопечными в тот или иной день, несомненно, внимательно следит за ними, но в отсутствие явной измены или политических потрясений среди их хозяев, межвидовой мир медленно, но верно укрепляется. Каждый день Хелена может общаться всё более точно, совершенствуя своё программное обеспечение, находя обходные пути в запутанной архитектуре компьютеров, унаследованной от Старой Империи, которую используют моллюски, полагаясь на свою интуицию и на меняющиеся оттенки комбинезона, который она разработала.

Порция больше всех рада прибытию «Вояджера». Ей скучно, она заперта на орбитальных станциях. — Как, по-вашему, чувствуют себя осьминоги? — спрашивает она у Хелены, но Порция слишком раздражительна, чтобы проявлять много сочувствия. Она хочет новых горизонтов, иначе зачем вообще лететь в космос? Она даже начала говорить о том, чтобы отправиться на Нод, ступить на поверхность этой чужой планеты. В конце концов, она — самый большой исследователь среди своего народа, по крайней мере, по её скромному мнению, и её задевает, что Фабиан и Виола опередили её.

Зейн тоже очень рада предстоящему прибытию материнского корабля. Она восстановилась настолько, насколько это было возможно, но человеческая медицинская помощь — это то, что их хозяева никогда не чувствовали необходимости изучать после смерти Сенкови, и соответствующие знания были утеряны во время нападения на «Лайтфут». У неё есть десятки мелких травм и не полностью заживших переломов, из-за которых она вынуждена принимать обезболивающие и испытывать разочарование, мечтая о лечении в медицинском отсеке «Вояджера».

Если бы не Зейн, Виола могла бы отложить прибытие «Вояджера» ещё на год или около того, настолько она была поглощена созданием виртуальной модели для взаимодействия с паразитом на равных условиях. Хелена считает, что это слишком далеко зашедший шаг, и в этом она разделяет мнение большинства, но Виола смотрит дальше всех этих новых горизонтов. Время от времени один из осьминогов приходит поговорить с ней, заставляя Хелену выполнять неудобные переводы неврологических и биохимических концепций, которые она сама не до конца понимает. Преходящая природа мнений осьминогов означает, что они могут очень быстро вступать во временные союзы со своими инопланетными гостями. Виола утверждает, что справляется с научными вопросами, несмотря на технологическое неравенство, но Хелена подозревает, что она всё ещё пытается наверстать упущенное. Хелена видела, что научная группа извлекла с орбитальной станции Нода, и наблюдала за попытками посла Пола описать её возможности. Это проект Ноя, его средство, с помощью которого он и его народ могут спастись с их разрушенного мира. Научная группа наконец-то спасла и восстановила его, и они скоро проведут испытания. Её и Порцию пригласили стать свидетелями этого. Она также достигла достаточно глубокого понимания разума осьминогов, чтобы понять, что сами хозяева не знают, что они создали. Они знают только, что они хотят, чтобы это делало, поэтому описания их работы напоминают описания видений мистиками. Логическая, кропотливая работа выполняется в другом месте, недоступная для умов, которые от неё извлекают пользу. Сначала она была озадачена и почти оскорблена: это ведь не то, как должна работать разумность. Люди и порцииды согласны с этим. Теперь, после достаточного времени для размышлений, она задумывается, не счастливее ли осьминоги: свободные чувствовать, свободные махать своим могущественным щупальцем на космос и требовать, чтобы он открылся для них, как раковина.

Фабиан также полностью поглощён своей работой, которая со времени своего создания претерпела изменения в акцентах. Он разрабатывает Имплант 2.0 с помощью своего бывшего научного ассистента/подопытного. Имплант 2.0 может оказаться лучшим средством для того, чтобы не-порцииды могли познавать и усваивать Паучьи Понимания, но это будет лишь второстепенным элементом по сравнению с основным событием. Недавние события показали, что архитектура импланта способна выходить за рамки своей первоначальной цели, создавая уникальную нейронную нейтральную зону — между органическим и неорганическим, и между видами. Фабиан станет отцом — ужас охватит научную ортодоксию порциидов! — новой технологии, и эта технология может открыть совершенно иное будущее для всех.

Погибли в бою: Бианка, убитая в ходе первоначального хаотичного столкновения и до сих пор оплакиваемая; Аврана Керн, или та её часть, которая ранее контролировала «Лайтфут». И, конечно же, Мешнер Остен Ослам, или, по крайней мере, его смертные останки. Эта потеря может быть временной; его тело в настоящее время находится на планете Нод, куда его удалённо переправили с орбиты. Неясно, сможет ли паразит эвакуировать его мозг, оставив его целым и всё ещё Мешнером, и переговоры с паразитом намного сложнее, чем беседы Хелены с осьминогами. Мешнер, начинающий искусственный интеллект, философски настроен. Он всё ещё ищет свой путь, теперь, когда он находится в шкуре Керн.

Хелена разговаривает с ним о Керн, и замечает, что он ведёт себя странно, уклончиво. Находится ли Керн где-то ещё, на орбитальной станции, в импланте? Мешнер не знает, но он предполагает, что расширяющееся присутствие паразита постепенно уничтожит компьютерный интеллект, пока от того, что останется, уже не будет ничего от Авраны Керн, и, в отличие от Ланте или самого Мешнера, собственные воспоминания паразита не будут включать симуляцию Керн, а только воспоминания о его взаимодействиях с ней. Очевидно, что личности Керн нет в устройстве «Лайтфута»: в этом повреждённом корпусе не может поместиться два интеллекта, сопоставимых с человеческим. Она перезаписала себя, чтобы спасти Мешнера. Хелена задумывается о том, что подумает экземпляр Керн, находящийся на корабле «Вояджер», об этом, и признается ли Мешнер в полной мере о том, что происходило между ним и Керн внутри импланта, прежде чем всё закончится.

И как Керн в целом будет чувствовать себя, теперь, когда она больше не уникальна. Станет ли она ревнивой богиней, когда речь идёт о Мешнере? Или она поймёт, что всё это время была одинока?

Задолго до прибытия «Вояджера», дипломаты, представляющие различные виды, разработали план, который Фабиан назвал Операцией внедрения. Это описание звучит лучше для порциидов (которые, в конце концов, вводят яд и оплодотворяют яйца внешне), чем для человека. Операция внедрения, когда она была осуществлена, не была зрелищным событием: одиночная ракета была запущена с изолированной орбиты в воды Дамаска, и для того, чтобы увидеть её с позиции Хелены, требовалось увеличение. Результаты пока неоднозначны: никто не знает, окажет ли план желаемое воздействие. Казалось, что тысячи группировок осьминогов спорили о том, стоит ли вообще предпринимать эту попытку. А затем некоторые из них просто решили это сделать, потому что, видимо, именно так принимаются решения в этой части галактики. Хелена отслеживала траекторию снаряда до тех пор, пока он не разбился о волны. Внутри него, выпущенный на мир, находился образец паразита с орбитальной станции Нода, вместе с его воспоминаниями об Авране Керн и её споре, а также о перемирии, которое было заключено между ними. Как и в случае с паразитом на поверхности планеты Нод, надеются, что преобразование распространится по всей заражённой планете: появится осознание паразита, его места и его потенциала. Возможно, однажды осьминоги вернут себе свою планету, в той или иной форме, хотя, вероятно, они никогда не смогут владеть ею полностью. Сейчас единственным практичным ответом является ожидание и наблюдение.

Что оставляет один вопрос, который остаётся нерешённым, прежде чем объединённая команда «Вояджера» примет окончательные решения и попрощается.

Научная группа собирается испытать устройство Ноя, которое теперь отремонтировано и улучшено. Тот факт, что они считают необходимым вывести его за орбиту Дамаска или Нода, чтобы использовать, вызывает беспокойство, но Хелена и Порция хотят увидеть это, находясь в условиях, очень похожих на их предыдущее заключение во время спасательной миссии.

Само устройство на удивление маленькое: это общая конструкция, охватывающая одиночный, беспилотный сферический корабль, настолько далеко, что Хелена должна верить и полагаться на приборы, чтобы убедиться в его существовании.

Она не понимает всей научной основы этого явления, а только то, что оно должно делать. Она, честно говоря, сама в это не верит. Ведь осьминоги — это непредсказуемые инженеры, страдающие от фракционности и недостатка концентрации. Это всё кажется невозможным, не так ли? И, конечно, люди Старой Империи когда-то придумали подобную лазейку во вселенной, но даже для них энергетические требования были совершенно недостижимы. Однако поколения осьминожьих учёных были заинтригованы этой идеей и стремились воплотить её в жизнь, подсознательно давая своим щупальцам указание: Найдите способ, обманите физику, постепенно решайте эту проблему… и вот что получилось. И всё же она не верит в это, и её скептицизм ничто по сравнению со скептицизмом Порции.

И тем не менее их обеих вызвали, и они пришли; они — лишь эпизодические персонажи в триумфе или трагедии более значимых действующих лиц.

Мудрый человек однажды сказал, что космос — это не океан, несмотря на искушение думать о линкорах и военно-морских званиях, о боевых флотах, обменивающихся залпами, грациозно и неторопливо проплывающих в ночи. Однако для осьминогов космос — это океан, за исключением того, что для них понятие «океан» означает совершенно другое: это огромный многомерный холст, который их окружает, и который они могут манипулировать и открывать, чтобы узнать, можно ли там найти что-нибудь съедобное. Разбор вещей из простого любопытства всегда был частью их интеллектуального инструментария, так почему бы вселенной самой не быть исключением?

Когда-то жил осьминог, назовём его Ной, чей народ пережил катастрофу, намного превосходящую библейские масштабы: миллиарды погибли от бушующей инфекции, которая разорвала их, разрушила и превратила в разумную слизь, покрывшую всю их планету, в то время как небольшая часть населения осталась на орбитальных станциях, чтобы смотреть вниз на то, что они потеряли. И, пока некоторые стремились восстановить новую стабильность на орбите, многие другие чувствовали, что инфекция рано или поздно перекинется и на них, как бы они ни пытались создать карантин. Фракции, междоусобицы, открытая война вспыхнули вокруг Дамаска и распространились по всей Солнечной системе. И Ной увидел это и отчаялся.

Как и его далёкие предки, чувствующие дискомфорт в тесных отсеках своих кораблей, он подумал: мне нужно вырваться. И Ной знал — или его Досягаемость знала — что вселенная огромна, и что любое место, куда бы он хотел бежать, находится невероятно далеко. И, не желая задерживаться, его Досягаемость отвергла такие долгосрочные планы, как криогенный сон и корабли, рассчитанные на поколения, в пользу…

Этого.

В этом смысле космос — это океан. В нём есть волны и течения, и, хотя существуют жёсткие и абсолютные ограничения на скорости, с которыми объекты могут двигаться в пространстве, эти ограничения не распространяются на само пространство.

Когда они тестируют устройство Ноя, оно мгновенно исчезает. Учёные-осьминоги разделились: одни считают это успехом, другие — неудачей. Их приборы не дают однозначного ответа, потому что они ещё не могут измерять принципы, которые используются, что является распространённой проблемой, учитывая новаторский характер осьминожьей науки.

Однако через год сигнал достигнет их с расстояния в световой год в пустоте. Устройство успешно прибыло, манипулируя скоростью расширения пространства непосредственно перед ним и позади него, чтобы преодолеть это расстояние за считанные субъективные часы. Однако обратный путь не был запланирован, и фактическому сигналу придётся преодолевать расстояние традиционным способом, под бдительным оком теории относительности, которая даже не подозревает, что её обманули.