В 1918 г., оглядываясь назад, один из деятелей Партии левых эсеров И. Ф. Леонтьев-Нечаев констатировал, что Первая мировая война стала «…главным признаком и межой, по которым делились социалисты всех стран на два непримиримых лагеря, на два враждующих стана, ибо то или иное отношение к войне, то или иное ее толкование ее смысла относило любого социалиста любой страны либо в лагерь интернационалистов, либо в лагерь социал-патриотов, ставило то в левый, то в правый сектор»{60}. При этом для социалистов-интернационалистов «…война определилась как результат столкновения интересов двух капиталистических трестов, как результат империалистической политики всех воюющих стран»{61}.

По данным А. В. Хрупова, еще на начальном этапе Первой мировой войны важнейшим направлением деятельности своей партии эсеры-интернационалисты считали агитационно-пропагандистскую работу в массах. Представители левого течения ПСР вели антивоенную и противоправительственную агитацию среди городских рабочих (основной социальной базы РСДРП), крестьянства, учащейся молодежи, солдат и матросов, пытаясь привлечь их к революционной деятельности. Для этого эсеры-интернационалисты широко использовали как устную агитацию, так и печатное слово, распространяя прокламации, прямо адресованные тем или иным социальным группам. К концу 1916 – началу 1917 г. данная агитационно-пропагандистская деятельность достигла «значительного размаха»{62}, сыграв вместе с усилиями других революционных партий «…заметную роль в изменении отношения трудящихся России к войне, способствовала росту антимилитаристских и революционных настроений в обществе»{63}.

Эсеры-интернационалисты стремились наладить контакты с «родственными им»{64} в плане отношения к войне группами большевиков и меньшевиков-интернационалистов: «Подобные процессы наблюдались как за границей, так и в России и, несмотря на межпартийные разногласия, объективно способствовали сближению противников войны на общей платформе»{65}. По мнению А. В. Хрупова, в годы Первой мировой «тактика “левого блока” оказалась весьма плодотворной и выражалась в совместном издании и распространении агитационной литературы, устройстве в целях координации действий разнообразных собраний и встреч, участии в кампании по выборам рабочих групп военно-промышленных комитетов, вхождении в состав объединенных военных организаций, кооперативов, правлений больничных касс и т. д.»{66}.

Как установил Я. В. Леонтьев, начальный период оформления левого крыла внутри Партии социалистов-революционеров пришелся на период между февралем и ноябрем 1917 г., при этом основным оплотом левого крыла ПСР в Петрограде стал Рождественский райком ПСР, в котором вели работу несколько будущих руководителей левоэсеровского движения (в том числе членов ЦК ПЛСР) – Григорий Давыдович Закс, Вениамин Михайлович Левин, Давид Лазаревич Сапер, Михаил Давидович Самохвалов. Процесс размежевания единой Партии эсеров летом – осенью 1917 г. был сложным, причем даже незначительное колебание ЦК ПСР могло «…изменить весь ход исторических событий»{67}.

По свидетельству Дмитрия Ивановича Попова (1921), вступившего в Партию эсеров в феврале 1917 г., будущие члены ЦК Партии левых эсеров Алексей Михайлович Устинов и Прош Перчевич Прошьян уже в мае семнадцатого организовали в Гельсингфорсе из революционных матросов эсеровскую группу, примкнувшую «к так называемому левому крылу партии»{68} и начавшую издавать собственную газету – «Социалист-революционер-интернационалист», редактирование которой было возложено на самого Д. И. Попова.

III съезд ПСР, проходивший с 25 мая по 4 июня 1917 г., по выражению И. Ф. Леонтьева-Нечаева, «поставил на очередь организационный раскол правого и левого крыла партии»{69}. Левое крыло раскритиковало правое за «персональную связь с властью»{70} и образовало фракцию, осуждавшую империалистическую войну и сотрудничество социалистов-революционеров с буржуазными партиями в рамках Временного правительства и требовавшую немедленного прекращения Первой мировой войны и выхода из нее России и немедленного же решения земельного вопроса в духе левонароднической программы социализации земли. В то же время, судя по тексту «пропущенной» историографией статьи Марии Александровны Спиридоновой «Свет немеркнущий» (июнь 1917 г.), будущий лидер ПЛСР в это время призывала своих товарищей к соблюдению «внутреннего единства партийной деятельности при возможно большем и полном развитии федеративных начал»{71}.

По словам И. Ф. Леонтьева-Нечаева, «молчаливое одобрение» Центральным комитетом ПСР позволило в июне 1917 г. «…Савинкову – Керенскому восстановить институт смертной казни и также без какого-либо протеста ЦК партии форсировать наступление 18 июня, давшее русскому пролетариату и крестьянству исчерпывающее доказательство того, что правительство “революции”, вместо деятельной внешней политики, вместо действительной борьбы за мир, стоит за самое беззастенчивое продолжение грабительской войны»{72}.

Д. И. Попов вспоминал, как он сам и его революционные матросы из Гельсингфорса, ставшие эсерами «левого крыла», вошли «в блок»{73} с большевистской группой в Финляндии, во главе которой стояли И. Т. Смилга и В. А. Антонов-Овсеенко{74}, и вели «ожесточенную борьбу»{75} с будущей Партией «правых с.-р.» и меньшевиками.

Несмотря на слабые попытки противодействия, предпринятые министром Временного правительства и одним из самых авторитетных эсеров Виктором Михайловичем Черновым, ЦК ПСР фактически дал свое согласие на репрессии против «левого социалистического крыла»{76} после провала третьеиюльской попытки военного переворота, предпринятой большевиками и поддержанной представителями левого крыла эсеров – в том числе П. П. Прошьяном и А. М. Устиновым.

И. Ф. Леонтьев-Нечаев с сожалением констатировал в своем «Очерке возникновения Партии левых социалистов-революционеров»: «Не помогли многочисленные резолюции протеста, посылаемые в ЦК партии, против его оппортунистической политики, против целого ряда допущенных им вопиющих фактов. По-прежнему ЦК поддерживал коалицию и прикрывал деятельность Керенского и др. именем партии»{77}.

Раскол ПСР был неизбежен, однако «…он мог бы пойти по линии отсечения немногочисленного правого крыла, и тогда большинство партии, с большой долей вероятности, могло развернуться влево»{78}. Далеко не все левые оппозиционеры стремились к расколу Партии эсеров, а потому процесс выделения левого крыла шел неравномерно{79}.

Д. И. Попов показал в 1921 г.: «Июльские события в Питере 1917 г. повели за собой массовые аресты правительством Керенского большевиков и левых эсеров»{80}. В частности, в Гельсингфорсе арестовали В. А. Антонова-Овсеенко, А. М. Устинова и П. П. Прошьяна. «Нашим организациям (и левого крыла эсеров, и большевистских. – С.В.) был нанесен жестокий удар, – констатировал Дмитрий Иванович. – Орган большевиков, “Волна”, был закрыт. Я остался одним из самых активных работников нашей группы. Вместе с т. Жемчужиным (коммунист) мы продолжали дальше издание органа с.-р. и к моменту освобождения незадолго до Октября тт. Устинова, Прошьяна и Антонова, нам удалось значительно преодолеть правую партию и укрепить значительно свои организации»{81}. Как мы видим, на местах имели место случаи даже организационного «единства» левого крыла эсеров с большевиками. При этом, как это ни парадоксально, в целом провал третьеиюльской попытки военного переворота 1917 г., предпринятой большевиками (именно так следует называть сейчас «июльские события» в Петрограде 1917 г.), не усилил, а напротив – затормозил процесс распада пока еще единой Партии социалистов-революционеров, однако не смог его остановить.

Примечательно, что 9 июля один из вождей левого крыла Партии эсеров Борис Давидович Камков{82} выступил против предоставления Временному правительству прав «революционной диктатуры». Камков заявил: «Всецело отстаивая необходимость твердой власти, которая могла бы защитить революцию от натиска немецкого империализма и поднявшей высоко голову контрреволюции, мы тем не менее воздерживаемся от голосования, ибо вся политика Временного правительства за последнее время не дает полной уверенности, что борьба с контрреволюцией будет всецело направлена только против истинных контрреволюционеров, а не против целых политических течений, стоящих в оппозиции большинству Советов»{83}.

Индикатором усиления позиций эсеров левого крыла и углубления их разногласий с товарищами по партии стал VII Совет ПСР, проходивший в начале августа 1917 г. За резолюцию с осуждением Временного правительства было подано 34 голоса, а за резолюцию, выразившую поддержку, – 54. Совет был вынужден удовлетворить требование «левого крыла» о предоставлении ему права на защиту своих взглядов внутри партии и вне ее. 11 августа «эсеровский официоз»{84} (выражение К. В. Гусева) – газета «Дело народа» – наряду с резолюцией большинства ПСР напечатал и резолюцию меньшинства. Данная публикация стала, как пишет К. В. Гусев, «своеобразным узаконением существования левоэсеровской фракции»{85}.

Левый эсер Исаак Захарович Штейнберг{86} констатировал в своей, законченной в большевистском заключении, брошюре «От Февраля по Октябрь 1917 г.», что в указанный период только РСДРП (большевиков) и левое крыло Партии эсеров, «…только эти две радикальные партии, с самого начала революции сделали программу трудовых масс своей программой. Борьба за немедленный мир в международном масштабе, борьба за скорую подготовку социализации земли, за переход к рабочему контролю над производством, за переход политической власти к трудовым классам – эта программа воодушевляла эти две партии, сразу определившие русскую революцию как революцию социальную»{87}. Несмотря на ряд программных различий (в том числе социалистической, а не социальной – для большевиков – революции), большевики и левое крыло эсеров действительно могли противостоять соглашательской, «оборонческой», направленной на дальнейшее участие России в Первой мировой войне, политике меньшевиков и эсеров, «обанкротившихся» летом 1917 г.

По убеждению А. Л. Литвина и Л. М. Овруцкого, к осени 1917 г. выяснилось, что «правое» и «левое» крылья Партии социалистов-революционеров расходились по трем «основным вопросам революции: о власти (ПСР выступала за коалицию с “цензовыми элементами”, ПЛСР – против), о мире (ПСР стояла за продолжение войны, ПЛСР придерживалась интернационалистских позиций), о земле (ПСР предлагала ждать до Учредительного собрания, ПЛСР считала, что земля должна была быть социализирована немедленно)»{88}. При этом «левым» эсерам для окончательного осознания необходимости размежевания с «правыми» эсерами и заключения тактического союза с большевиками понадобится еще почти два месяца – в условиях усугублявшегося с каждым днем кризиса власти.

Вечером 26 августа из Ставки Верховного главнокомандующего Л. Г. Корнилова прибыл в Петроград бывший член Государственной думы и бывший член Временного правительства князь В. Н. Львов. Он передал министру-председателю А. Ф. Керенскому ультиматум: объявить столицу на военном положении, передать всю власть (военную и гражданскую) Верховному главнокомандующему; в соответствии с ультиматумом, впредь до образования кабинета, составленного Корниловым, все министры, включая и Керенского, должны подать в отставку с передачей временного управления министерствами товарищам (заместителям) министров. Керенский запросил подтверждение ультиматума по прямому проводу, и подтверждение получил. Министр-председатель, сделавший всё для того, чтобы Корнилов начал свой мятеж, в решительный момент отдал приказ об аресте князя Львова. Поздним вечером началось заседание Временного правительства, обсудившее ультиматум и наделившее Керенского исключительными полномочиями для подавления мятежа. Все министры (в том числе и министры-социалисты, за исключением В. М. Чернова) подали в отставку, предоставив себя, однако, в распоряжение Временного правительства. Буржуазные министры (кроме кадетов), во главе с министром иностранных дел М. И. Терещенко, заявили, что они остаются на местах в качестве управляющих министерствами, а кадеты, как и потребовал в своем ультиматуме Л. Г. Корнилов, передали свои должности товарищам министров{89}. В ночь с 27 на 28 августа состоялось совещание представителей почти всех воинских частей, связанных с так называемой «Военкой» – Военной организацией при Центральном комитете и Петербургском[3] комитете (большевиков) РСДРП. На совещании обсудили вопрос о роли солдат Петроградского гарнизона в борьбе с Корниловским мятежом, о вооружении и военном обучении рабочих столицы. Было решено требовать ареста всех заговорщиков и предания их смертной казни, создания революционной власти из рабочих и солдат{90}.

Уже к середине дня 29 августа стало ясно, что Ставка Верховного главнокомандующего в Могилёве окружена со всех сторон правительственными войсками. При этом почти весь Петроградский гарнизон выступил из города для окружения корниловских эшелонов, находившихся между Лугой и Павловском{91}. В тот же день В. И. Ленин заявил в письме Центральному комитету большевиков о необходимости разжигания революционной войны против Корнилова, подчеркнув: «Развитие этой войны одно только может нас привести к власти»{92}.

В этот момент обострения революционного движения под флагом борьбы с военной контрреволюцией организационным свидетельством, если так можно выразиться, духовной связи большевиков с представителями левого крыла ПСР можно признать тот факт, что 29 августа под председательством товарища председателя Военного отдела Петроградского Совета молодой левого эсера Павла Евгеньевича Лазимира состоялось заседание коллегии Военного отдела Петросовета, постановившее выделить для связи с Петроградским гарнизоном ответственное бюро, в которое вошел большевик А. Д. Садовский – еще один товарищ председателя Военного отдела Петросовета и к тому же член Военной организации Центрального комитета и Петербургского комитета (большевиков) РСДРП[4]. Так, с использованием отдельных «левых» эсеров большевики укрепляли свое влияние на столичный гарнизон{93}. Как мы увидим, оба упомянутые деятеля позднее войдут в техническое руководство вооруженным восстанием.

30 августа А. Ф. Керенский воспользовался Корниловским мятежом, который (повторимся) им же и был инспирирован, чтобы сделать очередную политическую ошибку. Временное правительство назначило его Верховным главнокомандующим, а начальником штаба – генерала старой армии М. В. Алексеева{94}. Пожалуй, лучшего подарка большевикам после Корниловского мятежа Александр Федорович преподнести попросту не мог.

31 августа в Смольном состоялось заседание Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. В порядке дня заседания стояли – заговор Корнилова и борьба с ним и вопрос о власти. Несмотря на все ухищрения соглашателей (в их числе – затягивание заседания и поименное голосование), большинством 279 голосов против 115 при 50 воздержавшихся была принята резолюция, предложенная Большевистской фракцией{95}. Проект резолюции был утвержден утром на расширенном заседании ЦК (большевиков) РСДРП, прошедшем совместно с представителями большевистских фракций ЦИК и Петроградского Совета. В резолюции говорилось о необходимости декретирования демократической республики, немедленной отмены частной собственности на помещичьи земли без выкупа, рабочего контроля, беспощадного налогового обложения крупных капиталов, разрыва тайных договоров и немедленного предложения народам воюющих государств «демократического мира»{96}. В качестве немедленных мер предлагалось декретировать:

– прекращение всяких репрессий против рабочего класса и его организаций (в том числе образованных для противодействия корниловцам революционных комитетов), немедленная отмена смертной казни, очищение армии от контрреволюционного командного состава;

– выборность комиссаров и других должностных лиц;

– осуществление на деле права наций на самоопределение, в первую очередь удовлетворение требований Финляндии и Украины;

– роспуск Государственного совета и Государственной думы, немедленной созыв Учредительного собрания;

– уничтожение всех сословных преимуществ, полное равноправие граждан.

Принятие данной резолюции, как подчеркивалось в советской историографии, «…означало исторический поворот в развитии Петроградского Совета. Отныне Совет становился большевистским, делался оплотом партии большевиков в борьбе за социалистическую революцию»{97}.

1 сентября затянувшийся кризис власти, связанный с отказом меньшевиков и эсеров сотрудничать с кадетами, завершился образованием Директории в составе министра-председателя А. Ф. Керенского, М. И. Терещенко, военного министра А. И. Верховского, морского министра Д. Н. Вердеревского и министра почт и телеграфов А. М. Никитина (остальные министры вышли в отставку){98}. Большевики заявили в передовице своего Центрального органа – газеты «Рабочий путь»: «Директория, как ширма, прикрывающая союз с кадетами; диктатура Керенского, как маска, заслоняющая от народного возмущения диктатуру помещиков и капиталистов – вот какова теперь картина»{99}. Временное правительство издало декрет о переименовании Российской империи в Российскую Республику{100}. Это был единственный изданный в эти дни декрет, вполне устроивший Петросовет. 2 сентября на заседании Исполнительного комитета Московского Совета рабочих и солдатских депутатов сделал доклад «О Положении дел в Петрограде», а по сути, о создании А. Ф. Керенским Директории, старый большевик, один из лидеров умеренного крыла РСДРП(б) Алексей Иванович Рыков. Рыков рассказал, что ЦК ПСР в ультимативной форме предложил А. Ф. Керенскому «…либо выйти из партии, либо составить однородное социалистическое министерство. Керенский предпочел выйти из партии. Положение еще более обострилось в связи с приказом генерал-губернатора Петрограда, Пальчинского, о закрытии газет: “Рабочий”, “Новая жизнь”. Комитет по обороне, организованный при ЦИК, постановил не допустить закрытия газеты “Рабочий”, и для охраны типографии был послан наряд матросов. Этот факт был истолкован как конфликт между Центр[альным] Испол[нительным] К[омите]том и Времен[ным] п[равительст]вом. По существу Временного правительства нет, а есть один Керенский; возникла идея об организации Директории…»{101} Кроме того, Рыков доложил, что вследствие корниловского заговора Комитет обороны постановил организовать из рабочих «Красную гвардию». Алексей Иванович информировал Исполком Моссовета, что на петроградских заводах изготавливались ручные гранаты, осуществлялась раздача винтовок рабочим, вокруг столицы рыли окопы – словом, шла «самая настоящая боевая работа»{102}. Матросы и вызванная из Финляндии пехота в Петрограде были «…по своему настроению близки к большевикам, они потребовали освобождения всех арестованных, привлекаемых по делу 3–5 июля (о большевистской попытке осуществления военного переворота. – С.В.), они заявили, что не уйдут до тех пор, пока их требование не будет исполнено. [… ] Были попытки освободить арестованных силой»{103}, однако эти попытки на данном этапе (в условиях последнего подполья В. И. Ленина) блокировали Петроградский и Центральный комитеты большевистской партии.

2 сентября{104} был опубликован приказ А. Ф. Керенского о роспуске революционных комитетов как «самочинных» и «вредных организаций»{105}. Керенский требовал прекращения политической борьбы в войсках, запрещал аресты и смещения начальствующих лиц и самовольные формирования отрядов «под предлогом борьбы с контрреволюционными выступлениями»{106}. 4 сентября{107} Межрайонное совещание Советов обсудило приказ А. Ф. Керенского и заявило, что он не имел никакого отношения к работе Советов по организации рабочей милиции и ее вооружению. Совещание постановило: «Революционных организаций по борьбе с контрреволюцией, созданных Межведомственным совещанием, не распускать, о чем довести до сведения ЦИК Советов»{108}. Совещание потребовало переизбрания эсеро-меньшевистского Исполкома Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов{109}. На следующий день большевики поставили на заседании Исполкома Петросовета вопрос о сложении Исполкомом своих полномочий и о перевыборах Исполкома – ввиду того что старый Исполком перестал отражать линию большинства Совета. Однако меньшевики и эсеры, составлявшие большинство Исполкома, отклонили это предложение и выйти в отставку отказались{110}. 8 сентября был переизбран президиум рабочей секции Петроградского Совета. В ее состав вошли 6 большевиков, 3 эсера и 2 меньшевика. Секция тут же приняла решение продолжить вооружение рабочих, которому пытался чинить препятствия эсеро-меньшевистский Центральный Исполнительный Комитет{111}. 9 сентября на пленарном заседании Петросовета 519 голосами против 414 при 67 воздержавшихся была принята большевистская резолюция о немедленных перевыборах Президиума Совета{112}.

12—14 сентября В. И. Ленин написал письма «Большевики должны взять власть» и «Марксизм и восстание», в которых призвал товарищей по руководству РСДРП(б) к вооруженному восстанию. Так, В. И. Ленин заявил в своем письме Центральному комитету большевиков, написанном 13–14 сентября: «Перед нами налицо все объективные предпосылки успешного восстания. Перед нами – исключительные выгоды положения, когда только наша победа в восстании положит конец измучившим народ колебаниям, этой самой мучительной вещи на свете; когда только наша победа в восстании даст крестьянству землю немедленно; когда только наша победа в восстании сорвет игру с сепаратным миром против революции, сорвет ее с тем, что предложит открыто мир более полный, более справедливый, более близкий, мир в пользу революции»{113}.

13 сентября были произведены перевыборы президиума солдатской секции Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. За большевистский список было подано 138 голосов (получено 9 мест), за меньшевистский – 39 (3 места), эсеровский, в который вошли также народные социалисты, отказавшиеся от выставления собственного списка, – 155 голосов (10 мест) {114}.

14—22 сентября в помещении Александринского театра в Петрограде состоялось Демократическое совещание, ставшее, по выражению Л. Д. Троцкого, «воплощением жалкой подлости [… ] вконец износившихся соглашательских партий»{115}. На первом же заседании Совещания обсуждался вопрос о правительственной коалиции. В своем выступлении А. Ф. Керенский пытался уйти от обвинений в участии в Корниловском мятеже и обрушился с угрозами на большевиков{116}.

15 сентября на заседании Большевистской фракции Демократического совещания были заслушаны краткие сообщения представителей отдельных курий (выборы на Совещание производились по профсоюзной, советской, муниципальной, земской, армейской и другим куриям – общественным группам). По сообщению делегата советской курии, около половины курии составляли большевики, абсолютное большинство членов курии выступало против коалиции с буржуазными партиями и – главное для нас – «левые» эсеры заключили блок с большевиками и в качестве докладчика на Совещании выдвинули кандидата-большевика{117}.

18 сентября на заседании Демократического совещания Л. Д. Троцкий огласил декларацию фракции большевиков, почти весь текст которой написал сам Лев Давидович. В декларации говорилось, в частности: «Революция подошла к самому критическому пункту. Дальше следует либо новый подъем, либо гибельное падение. Народ истощен войной, но едва ли не более он еще измучен нерешительностью, истерзан колебаниями политики руководящих политических партий. Через шесть с лишним месяцев после низвержения царизма, после ряда попыток построить революционную власть на основе коалиции представителей демократии с представителями цензовой буржуазии, после жалких деяний личного режима, приведшего непосредственно к корниловщине, перед движущими силами революции снова поставлен вопрос ребром о власти»{118}.

Кто-то с места задал провокационный вопрос:

– А зачем вооружение рабочих?

Однако Троцкий не зря считался лучшим оратором международного коммунистического движения. Под «бурю одобрения»{119} он ответил:

– Вооружение рабочих – оплот против контрреволюции и, – повышая голос, – если будет установлена подлинная диктатура революционной демократии и эта власть предложит честный мир, и мир этот будет отвергнут, то для защиты страны от войск империализма!{120}

19—21 сентября В. И. Ленин написал статью «О героях подлога и об ошибках большевиков», в которой раскритиковал Демократическое совещание и обвинил в прямом подлоге соглашателей, подменивших этим совещанием съезд Советов{121}.

Член ЦК ПСР Владимир Михайлович Зензинов заявил 20 сентября в газете «Дело народа»: «Тактическая линия некоторых партийных организаций разошлась с тактикой большинства партии, большинства партийных съездов и их органов – Центрального комитета и Центрального органа. Отдельные группы членов партии отказываются подчиняться партийной дисциплине, выступают в политической жизни с самостоятельными заявлениями, образовывают самостоятельные организации»{122}. Комментируя приведенную цитату, крупнейший советский специалист по истории ПСР К. В. Гусев написал, что осторожное высказывание Зензинова о «некоторых организациях» представляло собой попытку Владимира Михайловича «скрыть истинное положение вещей, ибо говорить о единой Партии социалистов-революционеров было уже невозможно»{123}. Собрание старых работников ПСР, состоявшееся в том же сентябре 1917 г., констатировало: «…разногласия внутри партии так обострились, что местами совместная работа стала невозможной. [… ] Левые максималистские группы во многих местах работают уже отдельно»{124}.

На следующий день, 21 сентября, эсер-интернационалист Алексей Михайлович Устинов прочел на курсах Северного областного комитета ПСР лекцию «Интернационал и война», в которой изложил взгляды «социалистов-революционеров интернационалистов на войну и на революцию»{125}: «Величайшая ошибка думать, что разница между “оборонцем” и “интернационалистом” заключается в том, что один стоит за войну, а другой против войны. Оба, говоря общё, против войны. Но в то время, как “оборонцы” верят в возможность кончить войну войной и зовут в целях успешного ведения войны к союзу с буржуазией, интернационалисты утверждают, что кончить войну можно только революцией, борясь против империализма, вызвавшего эту войну; такая борьба может быть успешной только при условии объединения трудящихся всего мира: война войне, и война прежде всего буржуазии. Для интернационалистов слово “победа” означает лишь одно – победим ли мы с союзниками, победят ли центральные державы, народу от этого будет не легче. Не все ли равно, кто будет драть с нас по три шкуры: австро-германский или англо-американский капитал? Ведь от миллиардных договоров нам не избавиться ни при победе, ни при поражении. Платеж одних процентов по этим долгам значительно превзойдет наш обычный государственный бюджет. Так или сяк, разорение, отсрочка на долгие годы удовлетворения насущнейших культурных потребностей населения. Трудовому народу нужна иная победа: победа не оружия, а революции, и революции мировой, которая бы поставила крест на все миллиардные долги, накопившиеся за войну не у нас одних, а также у англичан, австрийцев, французов, германцев, итальянцев и т. д. Революция, поставив крест на эти долги, предоставит расплачиваться по ним господам капиталистам, ответственным за войну»{126}. А. М. Устинов заявил о том, что «…если хоть на минуту представить себе, что нашей революции суждено замереть не победивши, что участь народов решится на фронтах или истощением воюющих – все равно революции, мировой революции не миновать через несколько лет после заключения дипломатического мира»{127}. Тем не менее лекцию завершал призыв, под «двумя третями» которого вполне мог подписаться и В. И. Ленин: «…вперед на социальные завоевания, которые придадут бодрость и энергию другим народам. Вперед на борьбу с мировым империализмом! Да здравствует III Интернационал!»{128}

21 сентября на заседании ЦК большевиков большинством в один голос (девяти против восьми) было постановлено с Демократического совещания «не уходить», ограничившись отзывом большевиков из президиума Совещания. Однако, как писал впоследствии В. А. Антонов-Овсеенко, вследствие «значительного меньшинства ЦК»{129}, или, как прямо указано в протоколе заседания Центрального комитета, «считаясь [… ] с тем, что голоса разделились пополам»{130}, ЦК передал вопрос на «окончательное решение партийному совещанию»{131}, а именно – Большевистской фракции Демократического совещания{132}. Причем было «выделено»{133} два доклада – Л. Д. Троцкого, который должен был отстаивать позицию условного большинства ЦК, и А. И. Рыкова, который, соответственно, взялся агитировать за продолжение работы в Демократическом совещании.

Большевистская фракция Демократического совещания проголосовала за вхождение в Предпарламент («за» было подано 77 голосов, «против» – 50){134} – вопреки позиции В. И. Ленина и Л. Д. Троцкого.

Петроградский Совет развернул широкую кампанию за созыв II Всероссийского съезда Советов, причем большевики использовали эту кампанию как одну из легальных форм мобилизации масс на восстание. Съезд должен был состояться в сентябре 1917 г., однако эсеро-меньшевистское руководство Центрального Исполнительного Комитета понимало, что съезд принесет победу большевикам, а потому всячески оттягивало его созыв, заверяя, что проведение съезда Советов отвлечет внимание от главной, с их точки зрения, задачи – созыва Учредительного собрания. Саботаж вызвал открытое возмущение местных советов{135}. Объединенное заседание Выборгского Совета рабочих и солдатских депутатов, Совета крестьянских депутатов, полковых и ротных комитетов, частей Выборгского гарнизона предложило Петроградскому Совету потребовать от ЦИК немедленно, не позднее начала октября 1917 г., созвать съезд Советов, «а в случае его отказа взять дело созыва в свои руки»{136}. Вооружившись «инициативой масс» и опираясь на Петросовет, большевики начали подготовку к съезду через голову «соглашательского» ЦИК{137}. 21 сентября Петросовет принял постановление о необходимости созыва II Всероссийского съезда Советов, лишив меньшевиков и эсеров возможности и далее откладывать созыв съезда{138}. Л. Д. Троцкий писал впоследствии: «В конце Демократического совещания мы вырвали у соглашателей согласие на созыв II съезда Советов. Этот Съезд создавал для них чрезвычайные затруднения: с одной стороны, они не могли противиться созыву, не порывая с советской легальностью, с другой стороны, они не могли не видеть, что Съезд не обещает им по своему составу ничего хорошего. Тем настойчивее апеллировали мы ко II съезду как хозяину страны, и всю нашу подготовительную работу приурочивали к поддержке и охране Съезда Советов от неизбежных на него покушений контрреволюции. Если соглашатели ловили нас на советскую легальность через Предпарламент, вышедший из Советов, то и мы их ловили на ту же советскую легальность – через II Съезд Советов. Устраивать восстание под голым лозунгом захвата власти партией – одно, а подготовлять и потом осуществить восстание под лозунгом защиты прав Съезда Советов – совсем другое»{139}.

22 сентября меньшевик М. Г. Церетели сделал заявление о том, что было достигнуто соглашение о том, как именно следует объединить усилия для защиты «демократии», однако снабдил свое сообщение излишней оговоркой о «содействии» А. Ф. Керенскому в «создании» власти Директории и «санкционировании» Директорией Предпарламента. После «бури протестов»{140} церетелевские дополнения были убраны, однако Церетели сделал неосторожное заявление о том, что большевики принципиально не выступали против его предложений на заседании президиума Предпарламента. Большевики демонстративно отозвали своих представителей из президиума и огласили свою декларацию, в которой говорилось о закулисной работе соглашателей: «Что касается Предпарламента, то мы констатируем: 1) что состав его подобран, как и состав [Демократического] Совещания, в ущерб интересам крестьян, солдат и рабочих; 2) что в связи с таким составом задачей организаторов и авторов Предпарламента является не создание Демократической власти, а по-прежнему поиски соглашения с буржуазией, руководимой контрреволюционной партией к.-д. Со всей силой отстаивая теперь, после опыта Демократического Совещания, необходимость передачи всей власти Советам в центре и на местах и призывая все Советы подготовить в кратчайший срок Всероссийский съезд, мы посылаем своих представителей в Предпарламент для того, чтобы в этой новой крепости соглашательства развернуть знамя пролетариата, обличать всякие попытки коалиции с буржуазией и облегчить Советам создание истинно-революционной власти, способной обеспечить действительный и без дальнейших оттяжек созыв не подтасованного Учредительного собрания»{141}.

В тот же день данную резолюцию принял Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. В ней после повтора оценки Демократического Совещания, данной Большевистской фракцией, был сделан следующий вывод{142}: «Советы должны сейчас мобилизовать все свои силы, чтобы оказаться подготовленными к новой волне контрреволюции и не дать ей захватить себя врасплох. [… ] Везде, где в их руках власть, они ни в коем случае не должны ее упускать. Революционные комитеты, созданные ими в корниловские дни, должны иметь наготове весь свой аппарат. Там, где Советы этой полнотой власти не обладают, они должны всемерно укреплять свои позиции, держать свои организации в полной готовности, создавать по мере надобности специальные органы по борьбе с контрреволюцией и зорко следить за организацией сил врага. [… ] Для объединения и согласования действий всех Советов в их борьбе с надвигающейся опасностью и для решения вопроса об организации революционной власти необходим немедленный созыв Съезда Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов»{143}.

23 сентября ЦК большевиков «после критического разбора поведения на Демократическом совещании» принял резолюцию, предложенную Л. Д. Троцким: «Присоединение Демократического Совещания, которое не отвергло союза с империалистами и не осудило политики наступления, к принципам демократического мира представляло собой лицемерную демонстрацию в духе столь частых деклараций французского, английского и американского парламентов… »{144} Были приняты дополнительные решения по вопросу о работе в Предпарламенте: если председателем будет избран Н. С. Чхеидзе, то голосовать против, войти в президиум Предпарламента, «требуя пропорционального представительства»{145} (в члены президиума ЦК наметил склонных к соглашательству А. И. Рыкова и Л. Б. Каменева, а также радикально настроенного Л. Д. Троцкого). Было решено войти в переговоры с «эсерами левыми»{146}, чтобы «выступить с предложением о неприкосновенности членов Предпарламента»{147}. 24 сентября ЦК большевиков постановил председателем Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов «проводить Троцкого, а в президиум ввести Рыкова»{148}, а кроме того принял решение провести «повсюду широкую кампанию» с требованием «немедленного» созыва II Всероссийского съезда Советов{149}. В этот же день на партийном совещании были принята резолюция «Текущий момент и задачи пролетариата», в которой в том числе говорилось: «…пролетарская партия должна приложить все усилия для мобилизации широких народных масс, организованных Советами рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, являющимися теперь боевыми классовыми организациями, переход власти к которым становится лозунгом дня. По этой линии должна быть направлена работа партии, причем деятельность в Предпарламенте должна носить лишь вспомогательный характер, будучи всецело подчинена задачам массовой борьбы»{150}; «В этих целях необходимо стремиться к развитию деятельности Советов, повышению их политического значения до роли органов, противостоящих буржуазной государственной власти (правительство, Предпарламент и т. д.). Непременным условием этого является: тесная связь между местными советами, установление контакта с другими революционными организациями пролетариата, солдат и крестьян; изменение организационного аппарата Советов (устранение препятствий для перевыборов, сменяемость членов ЦИК и исполн[ительных] комитетов на местах); немедленный созыв областных съездов, созыв в кратчайший срок съезда Советов»{151}.

Главный основатель ПЛСР Б. Д. Камков вспоминал позднее, 22 ноября 1917 г., как после завершения работы Демократического Совещания в Петрограде было созвано совещание левого крыла эсеров, на котором обсуждался вопрос о необходимости перехода от идейной борьбы с соглашателями к свержению Временного правительства с использованием столичного гарнизона, если бы «коалиционная власть, возглавляемая Керенским, добровольно не ушла бы в отставку»{152}. Если Борис Давидович не покривил душой, то надо признать, что «левые» эсеры в это время пошли в своих прожектах едва ли не дальше РСДРП(б), большинство членов ЦК которой (В. И. Ленин, Л. Д. Троцкий и Я. М. Свердлов были в явном меньшинстве) в то время всерьез не ставило вопрос о «свержении Временного правительства с использованием столичного гарнизона». Однако не исключено, что приведенное заявление Б. Д. Камкова, сделанное уже после прихода большевиков к власти, не вполне корректно отображает сентябрьские реалии 1917 г.

23 сентября «соглашательский» ЦИК был вынужден принять постановление о созыве II Всероссийского съезда Советов 20 октября{153}. На следующий день ЦК большевиков постановил направить в комиссию ЦИК по созыву съезда Советов Я. М. Свердлова{154}.

25 сентября произошло два важных политических события. Во-первых, был переизбран Президиум Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, в который вошли 4 большевика, 2 эсера и 1 меньшевик, председателем Петроградского Совета стал Л. Д. Троцкий{155}. Во-вторых, был сформирован новый кабинет коалиционного Временного правительства во главе с А. Ф. Керенским. В своей декларации вновь сформированное правительство пообещало положить «все силы» на защиту «общесоюзнического дела», на «оборону страны» и на «поднятие боеспособности армии»{156}. Обещание созвать Учредительное собрание, а до этого образовать Временный Совет Российской Республики, или Предпарламент, ничего не меняло{157}. В тот же день Петросовет в принятой им резолюции подверг резкой критике новый состав Временного правительства, признав его антинародным, готовившим гражданскую войну, и потребовав его отставки{158}. Однако действия большевиков в Петросовете счел недостаточными В. И. Ленин, написавший 27 сентября в письме самому молодому член ЦК РСДРП(б) И. Т. Смилге: «Петроградский Совет и большевики объявили войну правительству. Но правительство имеет войско и систематически готовится [к обороне] (Керенский в Ставке [Верховного главнокомандующего], явное дело, столковывается с корниловцами о войске для подавления большевиков – и столковывается деловым образом). [… ] А мы что делаем? Только резолюции принимаем? Теряем время, назначаем “сроки” (20 октября съезд Советов – не смешно ли так откладывать? Не смешно ли полагаться на это?). Систематической работы большевики не ведут, чтобы подготовить свои военные силы для свержения Керенского»{159}. К счастью для большевиков, помимо В. И. Ленина точно так же считал ряд его молодых товарищей по партии.

5 октября на заседании Петербургского комитета РСДРП(б) В. М. Молотов (один из трех руководителей большевиков в годы Первой мировой войны на территории Российской империи) констатировал: страна стоит на пороге революционного переворота, и задача большевиков состоит в том, чтобы выбрать удобный момент для взятия власти в свои руки. Молотов заявил о том, что большевики должны быть готовы к выступлению{160}.

7 октября в 17 часов 10 минут министр-председатель А. Ф. Керенский «от имени Временного Российской Республики Правительства» объявил Временный Совет Российской Республики (Предпарламент) открытым{161}. Впоследствии Л. Д. Троцкий справедливо заметил, что Предпарламент «вырос»{162} из Демократического совещания. А. Ф. Керенский в своей речи на открытии Предпарламента сделал заявление, прекрасно понятое всеми: «…задачи, которые стоят перед вами так же, как и перед Временным правительством, чрезвычайно просты: нужно создать в России элементарный правопорядок, нужно восстановить в России право каждого на личную неприкосновенность, охранить жилище каждого от беззаконных вторжений и обезопасить самую жизнь каждого гражданина Российского государства – без различия, к какой партии или состоянию он принадлежит. Необходимо [… ] в полной мере восстановить боеспособность русской армии»{163}. На этом заседании от имени большевиков выступил Л. Д. Троцкий, зачитавший декларацию об уходе из Предпарламента{164}: «Официально заявлявшейся целью Демократического совещания, созванного Центральным Исполнительным Комитетом Совета рабочих и солдатских депутатов, являлось упразднение безответственного личного режима, питавшего корниловщину, создание подотчетной власти, способной ликвидировать войну и обеспечить созыв Учредительного собрания в назначенный срок. Между тем, за спиной Демократического совещания, путем закулисных сделок гражданина Керенского, кадет и вождей социал[истов]-революционеров и меньшевиков достигнуты результаты, прямо противоположные официально объявленным целям, – создана власть, в которой и вокруг которой явные и тайные корниловцы играют руководящую роль. Безответственность этой власти отныне закреплена и провозглашена формально. Совет Российской Республики объявлен совещательным учреждением. На восьмом месяце революции безответственная власть создает для себя прикрытие из нового издания Булыгинской думы»{165}. Целью созыва Предпарламента Троцкий назвал срыв Учредительного собрания «буржуазными классами», направлявшими «политику Временного правительства»{166}. Под рукоплескания слева Лев Давидович сказал: «Мы, фракция социал-демократов – большевиков, заявляем: с этим правительством народной измены и с этим Советом и всяким советом контрреволюционного попустительства мы ничего не имеем общего»{167}. Из зала Троцкому бросили обвинение в подготовке к сдаче Петрограда{168}, однако Льва Давидовича подобные обвинения не смущали и не сбивали. Несмотря на шум, Троцкий закончил свое выступление: «Мы ничего не имеем с той убийственной для народа работой, которая совершается за кулисами, которая совершается за официальными кулисами. Мы не хотим ни прямо, ни косвенно прикрывать ни одного дня. Революция в опасности. В то время, как войска Вильгельма угрожают Петрограду, правительство Керенского и Коновалова бежит из Петрограда, чтобы превратить Москву в оплот контрреволюции{169}. Мы взываем к бдительности московских рабочих и солдат. Покидая Временный Совет, мы взываем к бдительности и мужеству – рабочих, солдат и крестьян всей России. Петроград в опасности, революция в опасности, народ в опасности! Правительство усугубляет эту опасность! Правящие партии помогают ему! Только сам народ может спасти себя и страну! Мы обращаемся к народу: да здравствует немедленный, честный демократический мир! Вся власть Советам! Вся земля народу! За здравствует Учредительное собрание!»{170}

В тот же день в столицу Республики Российской из своего последнего подполья вернулся В. И. Ленин, настаивавший на бойкоте Предпарламента. Данный вопрос вызвал серьезные дебаты в большевистской фракции Предпарламента, которая, с учетом ее численности (свыше 100 человек), «ничем не отличалась, особенно по тем временам, от партийного съезда»{171}. Большая часть фракции вняла заявлению В. П. Ногина о том, что «бойкот Предпарламента» «есть призыв к восстанию» (или, как потом трактовал заявление Виктора Павловича Л. Д. Троцкий, «к повторению июльских дней»{172}), и высказалась за участие в Предпарламенте. Данное решение вызвало неприкрытую ярость В. И. Ленина{173}. Дружескую помощь будущему вождю мировой революции в этот непростой для него момент оказало самое Временное правительство.

В начале октября 1917 г. из столицы стали экстренно высылать на фронт революционных солдат и матросов. Так, не позднее 9 октября из одного артиллерийского склада Петроградского гарнизона отправлено на Кавказский фронт 47 солдат, которые приняли участие в июльской попытке военного переворота, предпринятой большевиками. 9 октября состоялось общее собрание солдат этого артсклада, на котором была принята резолюция с осуждением контрреволюционных действий офицерства. Собрание обязало начальника команды не выполнять подобные приказы штаба Петроградского военного округа до особого на то указания Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов{174}. 9 октября штаб Петроградского военного округа разослал по гарнизону приказы о переформировании и выводе из Петрограда частей гарнизона, указав формальной целью приказа необходимость организации защиты подступов к столице{175}. Небезосновательно усмотрев в этих приказах желание главнокомандующего войсками Петроградского военного округа Георгия Петровича Полковникова избавиться от потенциально опасных частей, Петроградский Совет, собравшийся на пленарное заседание в Смольном (председательствовал Л. Б. Каменев){176}, принял резолюцию, проект которой написал Л. Д. Троцкий. В резолюции говорилось: «Правительство Керенского губит страну. Доказав свою полную неспособность вести войну, оно не решается предложить мир. Вместе с буржуазией Керенский готовится сдать немцам Петроград – главную крепость революции. [… ] Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов не может брать на себя перед армией никакой ответственности за так называемую стратегию Временного правительства, и в частности за вывод войск из Петрограда. Спасение Петрограда и страны в переходе власти в руки Советов. Советская власть должна предложить всем народам немедленное перемирие и впредь до заключения мира взять на себя обеспечение боеспособности армии, обороны Петрограда и страны. Вместе с тем Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов призывает гарнизон Петрограда принять все меры к развитию и упрочению своей боевой готовности»{177}. В большевистской резолюции указывалось, что спасение Петрограда и страны заключалось в переходе власти к Советам, которые впредь до заключения мира должны были взять в свои руки дело обеспечения боеспособности армии, обороны Петрограда и страны. Петросовет поручил Исполкому создать совместно с Солдатской секцией и представителями связанных с Петроградом гарнизонов революционный комитет обороны, который занялся бы организацией защиты столицы и подступов к нему, а также принял бы меры к вооружению рабочих{178}. Как написал позднее (1923) Н. И. Подвойский, в резолюции Пленума Петроградского Совета от 9 октября говорилось о необходимости создания особого военно-революционного штаба в противовес штабу Петроградского военного округа, которому пролетариат столицы имел все основания не доверять{179}. Новейшие документальные публикации опровергают данное мемуарное свидетельство{180}, однако весьма вероятно, что вопрос о необходимости создания такого «штаба» обсуждался (и притом активно) в кулуарах большевистской фракции Петроградского Совета.

Л. Д. Троцкий впоследствии написал: «С того момента, как мы, Петроградский Совет, опротестовали приказ Керенского о выводе двух третей гарнизона на фронт, мы уже фактически вступили в состояние вооруженного восстания»{181}, «мы имели в столице победоносное восстание, чуть-чуть еще прикрытое сверху остатками буржуазно-демократической государственности»{182}. И сделал добавление, которое старые большевики приняли в штыки: «Восстание 25 октября имело только дополнительный характер»{183}. Слегка смягчая суть этого сногсшибательного заявления, Троцкий сделал пояснение: «Придя в Петроградском Совете к власти, мы, большевики, только продолжили и углубили методы двоевластия. Мы взяли на себя проверку приказа о выводе гарнизона. Этим самым мы прикрыли традициями и приемами легального двоевластия фактическое восстание петроградского гарнизона. Мало того, формально приурочивая в агитации вопрос о власти к моменту II Съезда Советов, мы развивали и углубляли уже успевшие сложиться традиции двоевластия, подготовляя рамки советской легальности для большевистского восстания во всероссийском масштабе»{184}.

10 октября В. И. Ленин констатировал в своем выступлении на заседании ЦК большевиков: «…какое-то равнодушие к вопросу о восстании»{185} с начала сентября 1917 г. Ленин признал подобное равнодушие недопустимым, если большевики «серьезно» ставили «лозунг о захвате власти Советами»{186}. По мнению вождя мировой революции, «давно уже надо обратить внимание на техническую сторону вопроса», причем, «по-видимому», время было «значительно упущено»{187}. Однако, посетовав на нерешительность товарищей по ЦК, Ленин закончил свое выступление «за здравие»: «Тем не менее вопрос стоит очень остро, и решительный момент близок. Положение международное таково, что инициатива должна быть за нами. Политическое положение также внушительно действует в эту сторону»{188}. Предвидя возражения со ссылками на подавление третьеиюльской попытки большевиков провести военный переворот, Ильич пояснил: «3–5 июля решительные действия с нашей стороны разбились бы о то, что за нами не было большинства. С тех пор наш подъем идет гигантскими шагами»{189}. По словам Ленина, «абсентеизм и равнодушие масс можно объяснить тем, что массы утомились от слов и резолюций. Большинство теперь за нами. Политически дело совершенно созрело для перехода власти»{190}. В последующем заявлении несложно разглядеть предпосылки для блока большевиков с левыми течением ПСР: «Аграрное движение также идет в эту сторону, ибо ясно, что нужны героические силы, чтобы потушить это движение. Лозунг перехода всей земли общим лозунгом крестьян»{191}. Ленин сделал общий вывод о том, что «политическая обстановка таким образом готова»{192} и необходимо «говорить о технической стороне»{193}, поскольку именно в «…этом все дело»{194}. Ильич уточнил: «Ждать до Учредительного собрания, которое явно будет не с нами (! – С.В.) бессмысленно, ибо это значит усложнять нашу задачу»{195}. По докладу Ленина, большевистский Центральный Комитет принял резолюцию о том, что «вооруженное восстание неизбежно и вполне назрело»{196}, и предложил всем парторганизациям партии «руководствоваться этим и с этой точки зрения обсуждать и разрешать все практические вопросы…»{197}.

Организационной мерой по «упрочению боевой готовности» Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, а по сути, по подготовке вооруженного восстания, стало создание при Петросовете во второй декаде октября 1917 г. Военно-революционного комитета (далее – ПВРК). Советские историки писали о том, что ПВРК, «возникший как орган обороны революции, в действительности был легальным штабом вооруженного восстания»{198}, практически цитируя (разумеется, без ссылки) Л. Д. Троцкого, который прямо назвал в одном из своих сочинений Военно-революционный комитет «легальным советским органом восстания»{199}.

Позднее И. В. Сталин (который в это время с присущей ему осторожностью поддерживал не В. И. Ленина, а Л. Б. Каменева – главного противника вооруженного восстания в ЦК большевиков) писал, что создание ПВРК было «…проведено под лозунгом организации советского контроля над действиями штаба округа. Несомненно, что открытый переход гарнизона на сторону Военно-революционного комитета и организация сети советских комиссаров знаменовали собой начало восстания, тем не менее эти шаги были проделаны революцией под лозунгом защиты Петроградского Совета от возможных выступлений контрреволюции. Революция как бы маскировала свои наступательные действия оболочкой обороны для того, чтобы тем легче втянуть в свою орбиту нерешительные, колеблющиеся элементы. Этим, должно быть, и объясняется внешне оборонительный характер речей, статей и лозунгов этого периода, имеющих тем не менее глубоко наступательный характер по своему внутреннему содержанию»{200}.

Квазисоветский характер Военно-революционному комитету как большевистскому по сути своей органу придавало участие в его организации и деятельности представителей левого крыла ПСР, причем впоследствии (1924) Л. Д. Троцкий заверял читателей: в Октябре 1917 г. он не был уверен, что, принимая участие в организации ПВРК, «левый» эсер П. Е. Лазимир полностью осознавал смысл происходящего. Так или иначе, 11 октября состоялось заседание Коллегии Военного отдела Исполкома Петросовета, на котором был обсужден вопрос «об организации войсковых частей Петрограда и окрестностей в связи с обороной, эвакуацией и частичным выводом войск гарнизона…»{201}. В числе прочих было принято решение об организации Исполкомом Петросовета «Революционного штаба по обороне Петрограда»{202}. Видимо, по окончании заседания П. Е. Лазимир разработал с помощью большевиков К. А. Мехоношина{203} и уже известного нам А. Д. Садовского проект постановления о составе и организации Военно-революционного комитета. Проект был отредактирован Л. Д. Троцким, который уточнил практические задачи по овладению Петроградским гарнизоном и «сгладил» общую революционную нацеленность документа. Сам Троцкий вспоминал впоследствии: «Мы предложили Лазимиру набросать проект организации Военно-революционного комитета. Отдавал ли он себе отчет, что дело идет о заговоре, или же только отражал бесформенно-революционное настроение левого крыла эсеров, не знаю. Скорее последнее. Во всяком случае, он на себя эту работу взял в то время, когда остальные левые эсеры (большинство будущих деятелей ПЛСР. – С.В.) относились к делу подозрительно-выжидательно, но ему, по-видимому, не мешали (организационными возможностями сделать это обладал ЦК ПСР, однако навязать что-либо «левым» он уже был не в состоянии. – С.В.). Когда [Лазимир] представил свой проект, мы его выправили, всячески замаскировывая революционно-повстанческий характер этого учреждения»{204}.

Примерно 12 октября состоялась встреча В. И. Ленина с Н. И. Подвойским и В. А. Антоновым-Овсеенко. Вождь большевиков предложил своим соратникам организовать Военно-революционный комитет из представителей военных организаций большевиков, солдатской секции Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов и Военной организации «левых» эсеров{205}. 12 октября П. Е. Лазимир выступил на закрытом заседании Исполнительного комитета Петроградского Совета с докладом о необходимости утверждения «Положения о временном революционном комитете и гарнизонном совещании» (а фактически – об организации Военно-революционного комитета) {206}. В протоколе указано, что два меньшевика: С. М. Вайнштейн и М. И. Бройдо – проголосовали против создания Военно-революционного комитета{207}. В. А. Антонов-Овсеенко позднее оставил следующие воспоминания об этом протесте: «Меньшевики в конце концов уразумели, куда клонится дело…

– Военно-революционный комитет, – заявили они, – это переход военной власти в руки Исполкома, это орудие государственного переворота. Меньшевики проголосовали против и занесли протест в протокол»{208}. Несмотря на протест С. М. Вайнштейна и М. И. Бройдо, по итогам доклада был утвержден следующий текст Положения:

«1. Организация Военно-революционного комитета исключительно при Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов.

2. В состав Военно-революционного комитета входят нижеследующие члены: президиум пленума и солдатской секции Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, Центрофлота – один, Финляндского областного комитета – один; железнодорожного союза – один, почтово-телеграфного союза, фабрично-заводских комитетов, профессиональных союзов, представители [партийных] военных организаций, Союз социалистов народной армии, представители военного отдела Петроградского Совета крестьянских депутатов, воен[ного] отдела ЦИК, рабочей милиции – один, а также специальные лица, присутствие коих, по усмотрению исполнительного комитета, в составе Военно-революционного комитета является необходимым.

3. Заседания Военно-революционного комитета считаются закрытыми и суждения его оглашению не подлежат, за исключением тех сведений и решений, кои могут быть оглашены по усмотрению Бюро.

4. По организации Военно-революционного комитета последний избирает из своей среды Бюро в составе не более пяти лиц.

5. Ближайшими задачами Военно-революционного комитета Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов являются:

– установление минимума боевой силы и вспомогательных средств, необходимых для обороны Петрограда и не подлежащих выводу; вступление в контакт с комиссаром при штабе главнокомандующего армией Северного фронта, Центрофлотом, центральными гарнизонами Финляндии, штабом главнокомандующего Петроградским военным округом;

– точный учет и регистрация личного состава гарнизонов Петрограда и окрестностей, предметов снаряжения и продовольствия;

– разработка плана работ по обороне Петрограда;

– меры по охране Петрограда от погромов и дезертирства;

– поддержание в рабочих массах и солдатах Петрограда революционной дисциплины.

6. Военно-революционный комитет по роду работ разбивается на следующие отделы: 1) обороны, 2) снабжения, 3) связи, 4) информационное бюро, 5) рабочей милиции, 6) стол донесений и 7) комендатура…»{209}.

На следующий день, 13 октября, состоялось заседание Солдатской секции Петросовета. На нем большевик, прапорщик (а в недалеком будущем – первый советский Верховный главнокомандующий) Н. В. Крыленко{210} потребовал скорейшего созыва съезда Советов для «окончательного решения вопроса о переходе власти в руки Советов»{211}, а левый эсер П. Е. Лазимир выступил с докладом о Проекте Положения о ВРК. В отчете газеты «Известия» о заседании Солдатской секции Петросовета сказано:

«После доклада т. Лазимира председатель т. Садовский спрашивает, угодно ли будет собранию принять заслушанный доклад без прений, и предоставляет слово за и против этого предложения.

Против принятия проекта т. Лазимира без прений высказывается т. Астров [И.С. – меньшевик-интернационист], указывая на то, что проект этот крайне важный и возбуждает у оратора ряд сомнений. Астров полагает, что такие сомнения зародились у очень многих и, быть может, если бы им удалось выяснить собранию свои сомнения, то проект был бы вовсе отвергнут (на это рассчитывать уже не приходилось. – С.В.).

За принятие проекта т. Лазимира без прений высказывается один из членов секции, аргументы которого чрезвычайно сумбурны и совершенно не убедительны.

Тов. Садовский голосует вопрос об открытии прений по докладу т. Лазимира. Собрание высказывается против прений.

Заявление т. Бинасика [М.С. – меньшевика-оборонца{212}]. Тов. Бинасик вносит предложение о снятии с порядка дня вопроса об организации Военно-революционного комитета ввиду крайней важности его и невозможности принять проект без обсуждения. Тов. Павлуновский{213} (большевик. – С.В.) возражает против возражений (так в документе. – С.В.) Бинасика, указывая, что принятием этого предложения Солдатская секция устраняет себя от решения этого вопроса, и предлагает принять проект.

Тов. Садовский ставит на голосование предложения [т] т. Бинасика и Павлуновского. При голосовании предложение т. Бинасика отвергается подавляющим большинством и принимается предложение т. Павлуновского»{214}. Солдатская секция утвердила проект без прений 283 голосами против одного при 23 воздержавшихся{215}.

14 октября в сводке о политическом настроении в Петроградском гарнизоне было отмечено, что в столичных частях велась усиленная агитация за передачу всей власти в руки Советов и за отказ от подчинения приказу главнокомандующего войсками Петроградского военного округа о расформировании и выводе частей Петроградского гарнизона из столицы{216}.

15 октября Петербургский комитет РСДРП(б) принял резолюцию о текущем моменте, в которой говорилось о необходимости взять власть для «спасения» революции{217}.

16 октября П. Е. Лазимир выступил на заседании Фракции эсеров Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов с докладом «О Военно-революционном комитете». Павел Евгеньевич ознакомил товарищей по партии с «уставом создаваемого Военно-революционного комитета»{218}. После прений фракция постановила: «…потребовать снять с повестки дня [заседания] Петрогр[адского] Совета вопрос о Военно-революционном комитете ввиду того, что фракция не успела детально обсудить этот вопрос»{219}. Вероятно, в ходе прений Лазимир прямо заявил, что он будет выступать на пленарном заседании Петросовета независимо от одобрения или неодобрения товарищей по ПСР – как «советское» должностное лицо, товарищ председателя Военного отдела Петросовета. Это следует из следующей оговорки, сделанной в резолютивной части пункта протокола: «Если же вопрос будет обсуждаться в пленуме, то фракция не примет участия в прениях и не будет голосовать. Оратором назначается т. Огурцовский [Е.И.]»{220} – правый эсер. Как видим, два предложения приведенной цитаты прямо противоречат друг другу. Если фракция решила не принимать участия в прениях, назначение докладчика было совершенно излишним. Г. И. Злоказов отметил в своей монографии о Петросовете: «Протокол заседания эсеровской фракции от 16 октября очень краток. Существенно дополняют его воспоминания члена фракции эсера А. Христинана. Он рассказал, что еще до начала заседания фракции группа правых эсеров во главе с Е. С. Бергом вела агитацию среди собравшихся, направленную против большевиков и их курса на захват власти. Фактически же они готовили почву для того, чтобы не допустить одобрения проекта организации ВРК. На самом заседании правый эсер Л. Зейман выступил против создания Петроградского ВРК, но он не встретил сочувствия среди эсеров-рабочих, которые отнеслись к его речи весьма недоверчиво»{221}.

Естественно, в тот же день вопрос о Военно-революционном комитете обсудил, вопреки позиции эсеровской фракции, Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Судя по отчету о заседании, опубликованному газетой «Рабочий и солдат», П. Е. Лазимир, не будучи готов к разрыву с товарищами по ПСР, попросил «…отложить обсуждение вопроса до следующего заседания»{222}. Однако, по всей видимости, Павлу Евгеньевичу (перефразируя Сталина) «не позволили позволить» эсеровской фракции Петросовета «детально обсудить» вопрос, а проще говоря – потянуть время. «Новая жизнь» (газета социал-демократов-интернационалистов, издание меньшевистской направленности) изложила выступление Лазимира, которое он все же сделал, следующим образом: «Докладчик по вопросу о создании революционного комитета, отметив, что комитет организуется в целях наиболее активной обороны Петрограда, предлагает собранию принять резолюцию, вынесенную Солдатской секцией. В этой резолюции намечен состав комитета – из представителей Солдатской секции и Исполнительного комитета – и функции его: вывод гарнизона и контроль над ним»{223}. Лазимир зачитал проект Положения о Военно-революционном комитете, разработанный Исполкомом Петросовета{224}. Против создания комитета выступил меньшевик М. И. Бройдо, предложивший соответствующий проект резолюции от имени меньшевиков. С целой речью, направленной против данного проекта, выступил Л. Д. Троцкий, заявивший, в частности: «…главный очередной вопрос меньшевики обходят. К нам ведь обращаются с категорическим требованием о выводе войск из Петрограда. Мы должны сказать: да или нет. Нужно сказать солдатам, уходить ли им слепо или отнестись с недоверием к приказу о выводе [частей], проверить его цель и смысл. Для этого в первую голову нам нужен Военно-революционный комитет. Бройдо на этот вопрос не ответил. А мы говорим, что нам необходимо знать, куда мы идем. Если нужно умереть за народ, за его свободу, то как сознательные граждане, которые знают, куда и за что они идут на смерть!»{225}

Меньшевик-интернационалист И. С. Астров поставил вопрос ребром: считает ли Петросовет «…настоящий момент подходящим для того, чтобы силой решать вопрос о том, кому должна принадлежать власть?»{226} Астров зачитал декларацию меньшевиков-интернационалистов{227}.

В. А. Антонов-Овсеенко рассказал в своих воспоминаниях о дебатах, не будучи точен в фактуре, однако передав атмосферу, в которой проходило заседание:

«Яростно распинаются меньшевики ([член ЦИК Б.О.] Богданов и еще кто-то):

– Ведь это штаб для захвата власти!.. Пусть большевики честно и прямо скажут, готовят ли они выступления… Массы не сочувствуют выступлению. Даже Центрофлот вынес резолюцию против него!!! (зато дыбенковский Центробалт с революционными матросами были «за». – С.В.)

– На какой предмет вы спрашиваете? Для сведения охранки что ли? – резко обрывает их председатель Совета [Троцкий]. – Цели ВРК ясно изложены в Положении о нем. В Военно-революционном комитете могут участвовать все советские партии (курсив наш. – С.В.). Заговора нет…»{228}.

Для иллюстрации того «факта», что в Военно-революционном комитете могли-де участвовать «все советские партии» (вопрос состоял в том, что различные стороны дебатов вкладывали в понятие «советские»), Троцкому со товарищи и были позарез необходимы в Военно-революционном комитете Лазимиры с Сухарьковыми.

После выступления П. Е. Лазимира с заключительным словом председательствующий Л. Б. Каменев поставил на голосование три проекта резолюций: 1) проект Положения о Военно-революционном комитете, предложенный П. Е. Лазимиром от имени Исполкома Петросовета, 2) резолюцию меньшевиков, оглашенную М. И. Бройдо, 3) декларацию меньшевиков-интернационалистов, текст которой был зачитан И. С. Астровым. Подавляющим большинством голосов был принят проект П. Е. Лазимира{229}, причем две трети эсеровской фракции, если верить А. Христинана, проголосовало по вопросу о Военно-революционном комитете вместе с большевиками{230}. По некоторым данным, Л. Д. Троцкий как председатель Петросовета предложил Военно-революционному комитету приступить к работе на следующий день. Численность членов Военно-революционного комитета до сих пор точно не установлена, в литературе приводятся различные данные{231}, однако в любом случае представляются логичными рассуждения Г. И. Злоказова о том, что «вместе с поддерживавшими их левыми эсерами большевики в ВРК имели преобладающее влияние. Среди членов ВРК не было ни одного меньшевика и правого эсера, которые являлись принципиальными противниками создания революционного повстанческого штаба. Такой партийный состав был необходимым условием успешной деятельности ВРК…»{232}

Из «левых» эсеров в состав ПВРК, помимо П. Е. Лазимира, вошли В. А. Алгасов, Г. Д. Закс, М. А. Левин, Г. Н. Сухарьков, А. М. Устинов, В. М. Юдзентович{233}. Однако отметим, что в сборнике документов о Петроградском ВРК первый документ комитета, содержащий подпись А. М. Устинова, был составлен не позднее 27 октября 1917 г., а В. А. Алгасовым – 29 октября{234} (после Октябрьского вооруженного восстания).

Впоследствии Л. Д. Троцкий заявил в одном из своих квазиисторических трудов: «…исход восстания 25 октября был уже на три четверти, если не более, предопределен в тот момент, когда мы [Петросовет. – С.В.] воспротивились выводу петроградского гарнизона, создали Военно-революционный комитет (16 октября [точнее было бы указать 12–16 октября. – С.В.], назначили во все воинские части и учреждения своих комиссаров и тем полностью изолировали не только штаб Петроградского военного округа, но и правительство»{235}. Троцкий не был бы Троцким, когда бы не вызвал раздражение настоящих старых большевиков заявлением о том, что «Ленин, находившийся вне Петрограда, не оценил этот факт во всем его значении»{236}. Лев Давидович пояснил: «По существу дела мы здесь имели вооруженное восстание – вооруженное, хотя и бескровное восстание петроградских полков против Временного правительства – под руководством Военно-революционного комитета и под лозунгом подготовки II съезда Советов, который должен будет решить вопрос о судьбе власти»{237}.

16 октября состоялось и совещание ЦК большевиков с представителями Исполнительной комиссии Петербургского комитета большевиков, Петроградского окружного комитета партии, Военной организации при ЦК и ПК РСДРП(б), Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, профсоюзов, фабрично-заводских комитетов и железнодорожников. В повестке дня стоял вопрос о вооруженном восстании – главным образом вследствие протеста Г. Е. Зиновьева и Л. Б. Каменева против решения ЦК большевиков, принятого 10 октября. В. И. Ленин подчеркнул: «Если бы партии меньшевиков и эсеров порвали с соглашательством, можно было бы предложить им компромисс. Это предложение было сделано, но ясно было, что данными партиями этот компромисс был отвергнут. С другой стороны, к этому периоду уже ясно определилось, что массы идут за нами. Это было еще до корниловщины. [… ] Корниловщина же еще решительнее толкнула массы к нам. [… ] Положение ясное: либо диктатура корниловская, либо диктатура пролетариата и беднейших слоев крестьянства»{238}: Ленин, будучи убежден в этом сам, пытался убедить товарищей по ЦК, что «..мы будем иметь на своей стороне всю пролетарскую Европу»{239}. Причем обманываться на этот счет радо было большинство членов ЦК. Ильич настаивал на том, что «…на очереди то вооруженное восстание, о котором» говорилось «в резолюции ЦК»{240} от 10 октября.

По итогам дискуссии было решено создать «Военно-революционный центр»{241} по руководству восстанием в следующем составе: А. С. Бубнов, Ф. Э. Дзержинский, Я. М. Свердлов, И. В. Сталин и пришедший летом 1917 г. вместе с Л. Д. Троцким из «Межрайонной организации объединенных социал-демократов» в большевистскую партию Моисей Соломонович Урицкий{242}. ЦК большевиков постановил: «Этот центр входит в состав революционного Советского комитета»{243}, как назвали в протоколе Военно-революционный комитет при Петроградском Совете. В резолюции говорилось: «Собрание вполне приветствует и всецело поддерживает резолюцию ЦК, призывает все организации и всех рабочих и солдат к всесторонней и усиленнейшей подготовке вооруженного восстания, к поддержке создаваемого для этого Центральным комитетом (курсив наш. – С.В.) центра и выражает полную уверенность, что ЦК и Совет своевременно укажут благоприятный момент и целесообразные способы выступления»{244}. В ходе борьбы за лидеров в РКП(б) в двадцатые годы, а впоследствии – в историографии развернулась дискуссия о том, был ли указанный центр действительно создан{245}. В совсем свежей статье, посвященной этому вопросу, отмечается, что до сих пор не выявлено оформленных решений самого Военно-революционного центра, а потому, скорее всего, члены центра «…включились в общую работу по подготовке вооруженного восстания, а сам центр как особый орган стал не нужен [вследствие] наличия ВРК при Петроградском Совете и быстро изменяющейся практической обстановки в то время»{246} – таким образом, «созданный 16 октября партийный центр самостоятельно не работал и решений не принимал»{247}.

17 октября экстренное заседание Бюро ЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов постановило перенести созыв II Всероссийского съезда Советов на 25 октября, мотивируя свое решение невозможностью созвать съезд к 20 октября и отрицательным отношением к съезду всех фронтовых и армейских комитетов{248}. По убеждению Б. Д. Гальпериной и Н. Ю. Черепниной, действительной причиной переноса стал «…страх перед вооруженным восстанием, начало которого слухи упорно связывали с открытием съезда. Основанием для таких слухов были неоднократные заявления Л. Д. Троцкого о том, что съезд обязательно примет решение о взятии всей власти в руки Советов»{249}. На следующий день решение своего бюро подтвердил «соглашательский» ЦИК{250}.

18 октября в Смольном состоялось закрытое собрание представителей полковых и ротных комитетов Петроградского гарнизона, созванное по инициативе Военного отдела Петросовета. На нем присутствовали представители практически всех частей, которые дислоцировались в столице и ее окрестностях. Рассмотрев вопрос о поддержании непрерывной связи Совета с воинскими частями, большинство выступивших делегатов от частей потребовало немедленной передачи власти Советам{251}. На совещании, по мемуарному свидетельству Н. И. Подвойского, «было доложено об образовании Петроградским Советом Военно-революционного комитета…»{252}.

В тот же день, 18 октября, после печально известного интервью, которое дали «Новой жизни» (полуменьшевикам – нашли кому!) Л. Б. Каменев и Г. Е. Зиновьев, В. И. Ленин написал «Письмо к членам партии большевиков» с требованием об исключении обоих старых большевиков их партии{253}, а Л. Д. Троцкий сделал в Петросовете заявление о том, что ни большевики, ни Петросовет восстания не назначали, однако «если Петроградский Совет найдет необходимым назначить выступление, то он это сделает»{254}. И добавил: «При первой попытке контрреволюции сорвать Съезд Советов, мы ответим выступлением, которое будет беспощадным и которое мы доведем до конца»{255}.

19 октября для обсуждения мероприятий по борьбе с революцией к А. Ф. Керенскому в Петроград прибыл главнокомандующий войсками Северного фронта генерал старой армии Черемисов. В тот же день Временное правительство спешно вызвало войска с фронта. Обстановка накалялась все больше и больше{256}.

20 октября 1917 г. состоялся первый пленум Военно-революционного комитета. В. А. Антонов-Овсеенко написал о нем впоследствии (1933): «Пестрый состав! Наряду с боевыми товарищами по Военке, Питерскому Совету – неизбежный [Б.О.] Богданов от “Военного отдела” ЦИК (вероятно, «неизбежный Богданов» мерещился Владимиру Александровичу повсюду. – С.В.), какие-то молодые офицерики от Союза социалистической народной армии, несколько железнодорожных и почтово-телеграфных фуражек, еще кто-то и что-то мемекающий, да несколько около ходящих эсеров. Хорошее формальное прикрытие для боевой работы партии [большевиков]! [… ] Ведь ВРК – не какой-нибудь “заговорщический центр”, это – подсобный орган Исполкома Петроградского Совета! Его работа протекает с возможно широкой гласностью»{257}. К 21 октября 1917 г. комиссары ПВРК были направлены во все полки Петроградского гарнизона{258}, что максимально затруднило Временному правительству возможность их вывода из столицы или использования для защиты своей власти.

Первым документом, опубликованным от имени ПВРК, стал весьма краткий по своему содержанию бюллетень, датированный 20 октября и опубликованный вместе с бюллетенями за 21 и 22 октября в газете «Рабочий путь». Как сообщалось в бюллетене за 21 октября, на заседании ПВРК рассматривался «ряд очередных особой важности дел»; было избрано бюро ПВРК в составе большевиков В. А. Антонова-Овсеенко, Н. И. Подвойского, А. Д. Садовского и левых эсеров П. Е. Лазимира и Г. Д. Сухарькова{259}. В. А. Антонов-Овсеенко объяснил избрание Бюро необходимостью сосредоточения власти в ПВРК в руках большевиков (а также разделявших их взгляды представителей левого течения эсеров, о чем Владимир Александрович, как водится, умолчал), уточнив, что «кипучая работа» Бюро ПВРК протекала «в стороне от пленума»{260}.

Об избрании П. Е. Лазимира формальным председателем Бюро ПВРК бюллетень от 21 октября никакой информации не содержит. А. В. Антонов-Овсеенко написал в своем очерке об отце – В. А. Антонове-Овсеенко: «21 октября ВРК утвердил состав своего руководящего органа – Бюро: председатель П. Е. Лазимир, заместитель председателя Н. И. Подвойский, секретарь В. А. Антонов-Овсеенко, заместитель секретаря Г. Н. Сухарьков, пятым членом Бюро стал А. Д. Садовский»{261}. При этом отец А. В. Антонова-Овсеенко написал в своих воспоминаниях, изданных в 1933 г.: «21 [октября «Бюро» Военно-революционного комитета] оформлено в составе: председателя Лазимира, секретаря Антонова, членов – Подвойского, Садовского и Сухарькова»{262}. По мемуарному свидетельству Н. И. Подвойского, «председателем вначале был избран т. Лазимир, впоследствии т. Подвойский и секретарем т. Антонов»{263}. В данном случае ни В. А. Антонову-Овсеенко, ни Н. И. Подвойскому не изменяет память, однако им обоим было важно подчеркнуть руководящую роль большевиков в октябрьских событиях 1917 г. Н. И. Подвойский, как мы увидим, действительно сменит П. Е. Лазимира на председательском посту в ПВРК, но Николай Ильич умолчал в своих воспоминаниях о том, что Павел Евгеньевич, избрание которого председателем Бюро Военно-революционного комитета, судя по всему, так и не оформили, оставался председателем Бюро ПВРК – а стало быть, формальным «руководителем вооруженного восстания» – по меньшей мере до свержения Временного правительства{264}.

И совсем уж недостоверно выглядит следующее мемуарное утверждение Н. И. Подвойского: «Вечером 21 октября состоялось заседание Военно-революционного комитета. Обсуждался вопрос о том, чтобы поставить действия штаба округа под контроль Военно-революционного комитета. Точка зрения большевиков встретила здесь возражения со стороны левых эсеров, в значительном количестве представленных в комитете. Соглашаясь с посылкой в штаб военного округа уполномоченных Военно-революционного комитета, левые эсеры настаивали на том, чтобы эти уполномоченные шли туда с целью постепенного “внедрения” в работу штаба, без права отмены его распоряжений. После дискуссии удалось, однако, единодушно провести большевистское решение: уполномоченные Военно-революционного комитета идут в штаб. Без их визы ни одно распоряжение штаба не было действительным. Тут же состоялись выборы уполномоченных. В связи с тем, что в качестве уполномоченного выбрали и Лазимира, взамен его председателем Военно-революционного комитета был избран я»{265}. Получается, что не успели выбрать П. Е. Лазимира председателем ПВРК, как его уже сменил на данном посту Н. И. Подвойский. Приведенный и без того совершенно фантастический фрагмент из мемуарного наследия Подвойского, к счастью, опровергают документы ПВРК, опубликованные в 1966 г.{266}.

Н. И. Подвойский был опытным, квалифицированным «мемуаристом». Он насобирал о Гражданской войне в России столько документов, сколько более не насобирал никто (Николай Ильич – абсолютный рекордсмен, по крайней мере в нашей стране, по количеству личных фондов в архивах и библиотеках), и оставил после себя немалое количество воспоминаний. Провести внутреннюю критику мемуарного наследия товарища Подвойского отнюдь не во всех случаях возможно. Приведем фрагмент книги Н. И. Подвойского «Год 1917» и с осторожностью заметим, что разговор старого большевика с В. И. Лениным как таковой, несомненно, имел место, и что по крайней мере часть рассказа Николая Ильича соответствует исторической реальности: докладывая вождю большевиков о деятельности Военной организации при ЦК и ПК РСДРП(б), Н. И. Подвойский отметил «изумительный хозяйский подход Владимира Ильича к вооруженному восстанию, к массам, руководителям, оружию»{267}: «Стали говорить о Военно-революционном комитете как об органе, который должен руководить восстанием. Военная организация при ЦК партии большевиков благодаря своему большому влиянию на массы уже начала играть исключительную роль в только что созданном Петроградским Советом органе вооруженного восстания. Она мало считалась с представителями других организаций, которые входили в Военно-революционный комитет. А их было много, и нам такая структура оперативного органа представлялась громоздкой.

Товарищ Ленин спросил меня, как я мыслю себе работу Военно-революционного комитета.

Я ответил:

– Военно-революционный комитет по существу является расширенным Бюро военных организаций при Центральном комитете нашей партии.

– Вот это и неправильно! – сказал Владимир Ильич. – Ни в коем случае не Бюро, а такой полномочный, беспартийный орган восстания, который связан с самыми широкими слоями рабочих и крестьян. Этот комитет должен обеспечить участие в вооружении и в восстании неограниченным пролетарским и солдатским массам. Чем больше будет проявлять инициативы и активности каждый член Военно-революционного комитета, тем сильнее и действительнее (так в воспоминаниях Подвойского. – С.В.) будет влияние всего комитета на массы. Ни под каким видом не следует допускать и тени диктаторства Военной организации в Военно-революционном комитете. Главная задача Военной организации в том, чтобы комитет не уклонился от правильной большевистской позиции. Основное – победа восстания. Этой – и только этой – цели должен служить Военно-революционный комитет.

При этом Ленин указал и на ту форму, которая должна была придать работе Военно-революционного комитета массовый характер:

– Ежедневно созывайте гарнизонные совещания из представителей всех частей Петрограда. Действуйте через них»{268}.

В данном случае Н. И. Подвойский, полагаем, умолчал о том, что формальное председательство в ПВРК одного из представителей левого крыла ПСР как нельзя лучше подчеркивало «беспартийный» характер этого органа.

В первые дни ПВРК занимался прежде всего агитационно-пропагандистской работой в воинских частях Петроградского гарнизона, организацией красногвардейских отрядов и учетом боевых кадров и техники{269}, позднее он сосредоточился на технической подготовке вооруженного восстания.

В ночь с 21 на 22 октября комиссары ПВРК П. Е. Лазимир, А. Д. Садовский и К. А. Мехоношин прибыли на казенном автомобиле в штаб Петроградского военного округа, где официально заявили главнокомандующему округом Г. П. Полковникову о правах ПВРК на верховную власть над частями столичного гарнизона. Однако тот отказался принять требование скреплять все отдаваемые им приказы подписью одного из комиссаров ПВРК. Полковник Г. П. Полковников сообщил, что признает только комиссаров Центрального Исполнительного Комитета (ЦИК находился в руках «соглашателей»). Он добавил: «…ваших комиссаров мы не признаем; если они нарушат закон, мы их арестуем»{270}. Делегаты возвратились в Смольный (правда, уже не на казенном автомобиле), где прошло экстренное заседание Военно-революционного комитета, признавшее отказ Г. П. Полковникова от переговоров формальным разрывом штаба Петроградского военного округа с Петросоветом. ПВРК объявил, что отныне все «…распоряжения по гарнизону, не подписанные Военно-революционным комитетом»{271}, будут считаться недействительными.

Левый эсер, член ПВРК Владимир Александрович Алгасов впоследствии подчеркивал, что внутри органа руководства вооруженным восстанием никогда не было конфликтов между большевиками и левыми эсерами{272}. Данное заявление подтверждает предписание заводскому комитету Петроградского патронного завода о запрещении отпуска патронов без разрешения Военно-революционного комитета от 21 октября 1917 г.: «Военно-революционный комитет Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов доводит до сведения комитета, что выдача из завода патронов не должна производиться без предварительного разрешения Военно-революционного комитета. На всех разрешениях на право выдачи патронов будут подписи членов Военно-революционного комитета Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов: Лазимир, Дзержинский, Антонов. Председатель Лазимир, секретарь Пупырев»{273}. Судя по всему, именно указанная тройка: левый эсер Павел Евгеньевич Лазимир, большевики Феликс Эдмундович Дзержинский и Владимир Александрович Антонов-Овсеенко – первоначально и намечалась «техническим» подготовителем вооруженного восстания 1917 г., однако, как мы увидим, Ф. Э. Дзержинский станет одним из руководителей ПВРК только после завоевания большевиками государственной власти. «За председателя» ПВРК нередко подписывал документы другой левый эсер – Г. Д. Сухарьков{274}. Помимо них документы от имени ПВРК подписывали анархист В. С. Шатов{275}, В. А. Антонов-Овсеенко (единолично{276}!) и Н. И. Подвойский{277}.

А. В. Антонов-Овсеенко справедливо заметил, что ПВРК действовал без оглядки на бюрократические формальности: «Это находило свое подтверждение в той свободе, с которой члены ВРК подписывались и за председателя, и за секретаря комитета. На документах, опубликованных в сборнике “Петроградский ВРК”, за время с 21 по 25 октября в качестве председателя и за него ставили подписи кроме Лазимира Антонов-Овсеенко, Мехоношин, Подвойский, Пупырев, Садовский, Свердлов, Сухарьков, еще больше членов ВРК подписывались за секретаря. Для стиля работы комитета характерно, что председатель не осуществлял руководство единолично, а секретарь не был ни заместителем, ни помощником председателя в современном понимании этих терминов»{278}.

Попробуем исследовать вопрос о руководящем ядре ПВРК более детально. Для этого подсчитаем по сборнику документов о ПВРК, кто подписывал документы этого органа в качестве «председателя» и «за председателя» до захвата власти большевиками – 20–24 октября 1917 г. В условиях, когда большинство документов ПВРК не содержит подписи, «генеральные обобщения» невозможны, однако подсчеты все же позволяют делать выводы о реальном руководстве ПВРК.

С 20 по 24 октября включительно председатель П. Е. Лазимир подписал 13 документов ПВРК, Н. И. Подвойский поставил свой автограф в качестве «председателя» на 5 документах и «за председателя» – на 10 (всего за это время Николай Ильич подписал 15 документов ПВРК). Как видим, несмотря на то обстоятельство, что формальным председателем Бюро ПВРК избрали левого эсера П. Е. Лазимира, старый большевик Н. И. Подвойский работал в комитете чуть более интенсивно. Расписался «за председателя» на трех документах ПВРК левый эсер Г. Д. Сухарьков и один раз – анархист В. С. Шатов{279}.

Джон Рид в легендарном произведении «Десять дней, которые потрясли мир» рассказал о происходящем 23 октября в Смольном: «В 10-й комнате, на верхнем этаже, шло беспрерывное заседание Военно-революционного комитета. Председательствовал светловолосый юноша лет восемнадцати (Павел Евгеньевич выглядел до неприличия молодо. – С.В.), по фамилии Лазимир. Проходя мимо меня, он остановился и несколько робко пожал мне руку.

– Петропавловская крепость уже перешла на нашу сторону! – с радостной улыбкой сказал он. – Мы только что получили вести от полка, посланного правительством в Петроград на усмирение. Солдаты стали подозревать, что тут не все чисто, остановили поезд в Гатчине и послали к нам делегатов. “В чем дело? – спросили они нас. – Что вы нам скажете? Мы уже вынесли резолюцию «Вся власть Советам»”. Военно-революционный комитет ответил им: “Братья, приветствуем вас от имени революции! Стойте на месте и ждите приказа”. “Все наши телефонные провода, – сообщил он, – перерезаны. Однако военные телефонисты наладили полевой телефон для сообщения с заводами и казармами…»{280}. Из приведенного фрагмента книги Джона Рида следует, что Павел Евгеньевич действительно председательствовал в эти дни в Петроградском ВРК.

Американский журналист в своей книге не рассказал о том, как на указанное заседание Военно-революционного комитета в Смольном, если верить мемуарным свидетельствам, заявились с требованием отказа от политики захвата власти меньшевик Б. О. Богданов и представитель правого крыла ПСР А. Р. Гоц{281}. Собственно, представители «соглашателей» могли бы не терять своего драгоценного времени.

23 октября В. И. Ватенин сделал доклад «О Военно-революционном комитете» на заседании Фракции эсеров Петроградского Совета. После дополнений к докладу, сделанных «правым» эсером В. Н. Капланом, часть собравшихся высказалась за отзыв эсеров из Военно-революционного комитета, находя деятельность комитета «…вредной делу революции»{282}, а часть признала целесообразным «…остаться в комитете и работать [в нем] до тех пор, пока возможна хоть какая-нибудь в нем положительная работа (курсив наш. – С.В.)»{283}. Судя по всему, речь шла о том, что эсеры не считали возможным участвовать в вооруженном восстании, однако считали деятельность в Военно-революционном комитете необходимой – для сдерживания диктаторских замашек Керенского и поползновений штаба Петроградского военного округа разделаться с ненадежными частями путем их высылки на фронт. «За» отозвание эсеров из Военно-революционного комитета проголосовало 39 человек, «против» – 7, воздержалось четверо{284}. Фракция также приняла решение о составлении «наказа»{285} эсерам, которые оставались членами Военно-революционного комитета, причем участие в разработке документа, который не мог не стать пустой тратой бумаги, поручалось комиссии из четырех человек{286}. Создается впечатление, что Фракция эсеров Петросовета утратила чувство реальности: требовалось принять решение или об отозвании эсеров из Военно-революционного комитета, т. е. о поддержке соглашательского курса ЦК ПСР, или об оставлении эсеров в комитете безо всяких «наказов» (заведомо невыполнимых), т. е. о поддержке курса Ленина со товарищи на вооруженное восстание, который был очевиден для всех задолго до «откровений» Каменева с Зиновьевым.

В тот же день с докладом о Военно-революционном комитете выступил на пленарном заседании Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов В. А. Антонов-Овсеенко. Доклад вызвал бурную дискуссию. Выступивший от имени меньшевиков-интернационалистов И. С. Астров предостерег пролетариат и гарнизон столицы от «политической авантюры», в которую превратилась «деятельность Военно-революционного комитета»{287}. Л. Д. Троцкий во время выступления И. С. Астрова картинно попытался сложить с себя обязанности председателя Петросовета, однако сделать это ему не позволило большинство собравшихся, твердо взявшее курс на взятие всей власти «Советами». Попытка фракции объединенных интернационалистов – группы «Новая жизнь» – понизить градус напряженности заявлением о том, что группа не поддерживает лозунг «Вся власть Советам!», однако «у Петроградского гарнизона и пролетариата существует право организовываться, и никто этого права отнять у них не может»{288}, заставила Л. Д. Троцкого расставить все точки над i: «…создание Военно-революционного комитета было политическим шагом к захвату власти и передачи ее в руки Советов»{289}. Тут, как водится, меньшевик М. И. Бройдо не преминул заклеймить деятельность Военно-революционного комитета «…как явно дезорганизаторскую, ведущую к огромному расколу в рядах самой демократии»{290}. И во всей красе явила себя фракция эсеров, представитель которой – уже упомянутый нами В. Н. Каплан, словно бы и не слышавший признания Л. Д. Троцкого, назвал вопрос о Военно-революционном комитете «слишком сложным» и заявил, что если комитет в «своей деятельности будет следовать по ложному пути, то это может привести к гибели русскую революцию»{291}. В строгом соответствии с совершенно «резиновой» резолюцией своей фракции Каплан завершил свое эпохальное выступление заверением в том, что «…фракция с.-р. будет принимать участие в работах, пока не увидит, что деятельность Революционного комитета будет грозить целости рядов самой демократии»{292}.

Как водится, заслушав доклад «о первых шагах Военно-революционного комитета»{293}, Петросовет подтвердил «…принятые для дела охраны завоеваний революции меры» и выразил надежду «на его дальнейшую энергичную деятельность»{294}. Совет констатировал, что «благодаря работе Военно-революционного комитета связь Петроградского Совета с революционным гарнизоном упрочилась»{295}, и выразил уверенность в том, что «дальнейшей работой в этом же направлении будет обеспечена возможность свободной и беспрепятственной работы открывающегося Всероссийского съезда Советов»{296}. Петросовет поручил «своему Революционному комитету немедленно принять меры к охране безопасности граждан в Петрограде и решительными мерами прекратить все попытки погромных движений, грабежей и т. д.»{297}. И главное – Петросовет вменил «своим членам, располагающим необходимым временем»{298} (т. е. на практике – всем желающим), «предоставить себя в распоряжение Военно-революционного комитета для участия в его работе»{299}. Прекрасным дополнением к данному решению стало признание «неотложной задачей момента» организации «Петроградской рабочей гвардии», политическое руководство которой Петросовет оставлял за собой{300}.

Л. Д. Троцкий писал в «Моей жизни» о событиях последней предреволюционной недели, и в частности 24 октября: «На третьем этаже Смольного, в небольшой угловой комнате непрерывно заседал Комитет. Там сосредоточивались все сведения о передвижении войск, о настроении солдат и рабочих, об агитации в казармах, о замыслах погромщиков, о происках буржуазных политиков и иностранных посольств, о жизни Зимнего дворца, о совещаниях прежних советских партий. Осведомители являлись со всех сторон. Приходили рабочие, солдаты, офицеры, дворники, социалистические юнкера, прислуга, жены мелких чиновников. Многие приносили чистейший вздор, некоторые давали серьезные и ценные указания. В течение последней недели я уже почти не покидал Смольного, ночевал, не раздеваясь, на кожаном диване, спал урывками, пробуждаемый курьерами, разведчиками, самокатчиками, телеграфистами и непрерывными телефонными звонками. Надвигалась решительная минута. Было ясно, что назад возврата нет»{301}.

И. Г. Дыков констатировал в монографии о ПВРК: «С особой силой Временное правительство обрушилось на комиссаров Военно-революционного комитета. Штабом Петроградского [военного] округа был отдан приказ о немедленном удалении их из частей гарнизона»{302}. Временное правительство дало указание петроградскому прокурору судебной палаты о возбуждении уголовного дела против руководителей ВРК и его комиссаров. На основании этого указания 24 октября прокурор поручил своему заместителю приступить к расследованию деятельности ВРК и привлечь их к уголовной ответственности за антиправительственную работу. Эсеро-меньшевистский, «соглашательский», ЦИК I созыва, поддерживавший Временное правительство, одобрил эти мероприятия и потребовал от А. Ф. Керенского немедленного ареста ПВРК{303}. Но с судебным преследованием членов и комиссаров ПВРК А. Ф. Керенский и прокуратура столичной судебной палаты явно опоздали.

Утром 24 октября в Смольном состоялось экстренное заседание ЦК большевиков, на котором был рассмотрен «Доклад Военно-революционного комитета». ЦК большевиков принял решение о начале восстания{304}. Л. Д. Троцкий предложил «…отпустить в распоряжение Военно-революционного комитета двух членов ЦК для налаживания связи с почтово-телеграфистами и железнодорожниками»{305}. На том же заседании двум большевикам – Л.Б Каменеву и Я. А. Берзину – было поручено «поручить переговоры с левыми с.-р.»{306}. Переговоры были проведены, однако накануне вооруженного восстания большинство «левых» эсеров (и прежде всего Б. Д. Камков и В. А. Карелин{307}) заняло нейтральную позицию, не одобряя ни «соглашательство» своих формальных товарищей по ПСР, ни подготовку большевиками антиправительственного переворота.

Б. Д. Камков позднее признал, что лишь «несколько дней, предшествовавших созыву Всероссийского съезда С[оветов] р[абочих] и с[олдатских] д[епутатов], внесли некоторое различие в методы агитации и пропаганды или, вернее, наметили различие в целях, которые ставили себе левые эсеры и большевики»{308}. Борис Давидович пояснил:

– …нам, левым эсерам, работавшим на заводах, фабриках и в казармах, было ясно, что большевистская партия мобилизует свои силы не только на тот случай, если Всероссийский съезд создаст однородную социалистическую власть и объявит власть Советов, чтобы поддержать эту власть и оказать сопротивление тем силам, которые постарались бы снести ее; нам стало ясно, что они готовят восстание, захват власти до Всероссийского съезда Советов. И в том вопросе мы с ними радикально разошлись. Мы указывали, что такой метод принудителен по отношению к Совету – метод захвата Петроградским гарнизоном при поддержке части рабочего класса, захват власти, которую нужно будет преподнести Сов[ету] р[абочих] и с[олдатских] д[епутатов]. Этот метод казался нам опасным с одной стороны и нецелесообразным – с другой{309}.

Следствие переговоров Л. Б. Каменева и Я. А. Берзина с вождями левого крыла Партии эсеров было много лет спустя описано В. А. Антоновым-Овсеенко в книге «В революции». Владимир Александрович оставил зарисовку событий 24 октября 1917 г.{310}, по форме весьма напоминающую фельетон: «В разгар работы в [Военно-революционном] комитете появляется Камков (студенческого вида лидер левых эсеров) и еще кто-то:

– Мы вошли в ВРК не для восстания. Левые эсеры могут в нем оставаться, если не будет попыток создания односторонней власти над головой революционной демократии. Власть должна быть создана съездами Советов рабочих и крестьян!.. (Левых эсеров интересовало трудовое крестьянство. – С.В.)

Очень хорошо! Вполне согласны. Принимаем единодушно резолюцию, которую потом благонамеренные историософы (возможно, все-таки историографы? – С.В.) назовут “ненужным издевательством”: “Вопреки всякого рода толкам и слухам, Военно-революционный комитет заявляет, что он существует отнюдь не для того, чтобы подготовлять и осуществлять захват власти, но исключительно для защиты интересов Петроградского гарнизона от контрреволюционных и погромных посягательств…”

Камков удаляется победоносно. Лазимир (сам левый эсер!), угрюмо промолчавший в течение камковского инцидента, процеживает со сдержанной яростью:

– Вот они, наши лидеры! Уже разводят дипломатию! Оторвались!»{311}

Приведенное нами ранее признание Б. Д. Камкова не позволяет счесть весь рассказ В. А. Антонова-Овсеенко плодом воспаленного воображения известного большевистского «литератора». Процитированный фрагмент книги «В революции», во-первых, доказывает, что П. Е. Лазимир уже стал большевиком по своим убеждениям, оставаясь левым эсером лишь номинально скорее, а во-вторых, представляет собой дополнительное свидетельство колебаний Б. Д. Камкова и «еще кого-то» из лидеров левого течения ПСР, их по-человечески вполне понятных опасений окончательного разрыва со своей партией. В числе этих самых «еще кого-то» В. А. Антонов-Овсеенко, весьма вероятно, помянул В. А. Карелина, который позднее, 1 июля 1918 г., прямо заявил на III съезде ПЛСР: «Мы долго не разрывали с правыми с.-р. Это была ошибка. [Революционный] подъем в Октябре нас застал в незаконном соглашательстве»{312}.

Проводя в жизнь решение ЦК большевиков о начале вооруженного восстания, ПВРК отдал приказ своим комиссарам, полковым комитетам, Центральному комитету Балтийского флота и штабу Красной гвардии направлять боевые силы в его распоряжение{313}.

24 октября состоялось последнее заседание Временного Совета Российской Республики (Предпарламента), созданного Демократическим совещанием для ограничения власти Временного правительства и лично А. Ф. Керенского, но в действительности так и не вставшего над правительством. В 13 часов А. Ф. Керенский начал свое выступление, в котором заявил о необходимости «немедленной, решительной и окончательной ликвидации действий отколовшейся части демократии», сиречь большевиков, желающих «сорвать Учредительное собрание и раскрыть фронт перед Вильгельмом»{314}. В прениях по докладу приняли участие В. А. Карелин и Б. Д. Камков. Фракция «левых» эсеров голосовала вместе с другими фракциями, входившими в состав так называемого левого блока, за резолюцию, которая и была принята на заседании{315}. В резолюции, с одной стороны, выражалось открытое недоверие Керенскому, а с другой – отнюдь не поощрялась подготовка большевиков к вооруженному восстанию. В документе говорилось: «1. Подготовляющееся в последние дни вооруженное выступление, имеющее целью захват власти, грозит вызвать гражданскую войну, создать благоприятные условия для погромного движения и мобилизации черносотенных контрреволюционных сил и неминуемо влечет за собой срыв Учредительного собрания, новые военные катастрофы и гибель революции в обстановке паралича хозяйственной жизни и полного развала страны. 2. Почва для успеха указанной агитации создана помимо объективных условий войны и разрухи промедлением проведения неотложных мер и поэтому прежде всего необходимы немедленный декрет о передаче земель в ведение земельных комитетов и решительное выступление во внешней политике с предложением союзникам провозгласить условия мира и начать мирные переговоры. 3. Для борьбы с активным проявлением анархии и погромного движения необходимо немедленное принятие мер их ликвидации и создание для этой цели в Петрограде Комитета общественного спасения из представителей городского самоуправления и органов революционной демократии, действующего в контакте с Временным правительством»[5]. Б. Д. Камков и В. А. Карелин в числе 102 членов Предпарламента против как Временного правительства («за» проголосовало 122 человека, 26 воздержались{316}), однако самый факт продолжения их работы в Совете Республики был расценен большевиками как протест против вооруженного восстания – подчеркнем, что Л. Д. Троцкий, судя по его вечернему выступлению на экстренном заседании Петроградского Совета, получил сведения о том, что левоэсеровская фракция планировала выйти из Предпарламента{317}.

24 октября состоялись переговоры представителей фракции «левых» эсеров Предпарламента с Военно-революционным комитетом об условиях вхождения эсеров в ВРК. Информация об этом была опубликована в газете «Голос солдата»:

«Фракция с.-р. ЦИК первоначально признала возможным участие в Военно-революционном комитете, снесясь предварительно с Центральным комитетом партии для получения соответствующих директив. С этой целью фракция отправилась на заседание Центрального комитета партии. Оказалось, что раньше прибытия представителей фракции с.-р. Центральным комитетом партии уже было принято определенное решение по данному вопросу. Центральный комитет партии вынес решение отозвать всех своих членов в Военно-революционном комитете. Предпарламентская фракция левых с.-p., обсудив создавшееся положение, постановила признать участие в Военно-революционном комитете лишь при условии принятия им и опубликования следующего:

“Вопреки всякого рода слухам и толкам, Военно-революционный комитет заявляет, что он существует отнюдь не для того, чтобы подготовлять и осуществлять захват власти, но исключительно для защиты интересов Петроградского гарнизона и демократии”.

Вести переговоры с Военно-революционным комитетом было поручено т. Балашеву [И.В. – представителю левого крыла ПСР{318}].

[24 октября] в пять часов вечера это решение было доведено до сведения Военно-революционного комитета. Обсудив это предложение, Военно-революционный комитет признал возможным принципиально с этим согласиться, изменив несколько редакцию. Была выбрана редакционная комиссия в составе [Л.Б.] Каменева, [Л.Д.] Троцкого и [И.В.] Балашева. Представитель фракции с.-р. Балашев заявил, что он считает невозможным никакие изменения первоначальной редакции, кроме внесенного Троцким прибавления: “…от контрреволюционных и погромных посягательств”.

Таким образом, условие для вхождения с.-р. Военно-революционным комитетом было принято»{319}.

Несогласие с тактикой большевистской партии, с продавленным В. И. Лениным на заседании ЦК РСДРП(б) курсом на вооруженное восстание, не помешало колебавшимся вождям «левых» эсеров закрыть глаза на участие своих товарищей в органе управления вооруженным восстанием. Задним числом оправдывая скорее перед самим собой, чем перед товарищами по партии участие левых эсеров в ПВРК, Б. Д. Камков заявил: «…нам было ясно, что для партии революции, партии революционного социализма, в этой создавшейся фазе русской революции, в этом конфликте, где не на жизнь, а на смерть мобилизуются силы будущего и силы прошлого [… ] наше место быть с революцией»{320}. Борис Давидович пояснил:

– Нам было ясно, что если не Всероссийский съезд Советов, другого места, помимо [контрреволюционного] «Комитета спасения родины и революции»[6] не существует и что если создать какую-то третью нейтральную силу, которая стала бы буфером между этими двумя столкнувшимися силами, она была бы раздавлена с той и с другой стороны и вошла бы в Историю в самом плачевном виде, [вследствие того] что не сумела [бы] найти себе места в великой схватке труда с капиталом{321}.

Л. Д. Троцкий доложил вечером 24 октября на экстренном заседании Петроградского Совета о том, что левоэсеровская фракция Предпарламента направила в ПВРК своего представителя{322}. Судя по всему, в данном случае Лев Давидович искренне заблуждался, говоря о решении принятом как об уже проведенном в жизнь. Троцкий констатировал 25 октября: «Левые эсеры в одном своем крыле мужественно работали в Военно-революционном комитете, другая их часть занимала позицию выжидательного нейтралитета»{323}.

Поздним вечером 24 октября (а фактически уже в ночь на 25-е) на экстренном заседании Петросовета, отвечая на вопрос об отношении к левым эсерам, Л. Д. Троцкий заявил: «В Бюро Военно-революционного комитета из пяти лиц два левых эсера – тт. Лазимир и [Сухарьков]. Работают они там прекрасно, никаких принципиальных разногласий у нас с ними нет»{324}. Из того факта, что Л. Д. Троцкий назвал Г. Н. Сухарькова «Сахарковым»{325}, следует, что председатель Петроградского Совета не очень-то основательно вникал в деятельность технического аппарата управления вооруженным восстанием{326}.

В этот день часть документов Петроградского ВРК подписал в качестве председателя П. Е. Лазимир, а часть – Н. И. Подвойский{327}.

В 23 часа 24 октября, по воспоминаниям В. А. Антонова-Овсеенко, «…собирается ЦИК Советов и ЦИК крестьянских депутатов. [… ] от левых эсеров выступает [левый эсер Андрей Лукич] Колегаев. Прислушаемся! С ними нам еще путь делать!

– Большевики не должны одни брать власть… ЦК левых эсеров созывает Всероссийский съезд крестьян…

В добрый час! Власть большевиков найдет, что сказать съезду крестьян»{328}.

Поздним вечером 24 октября ЦК большевиков направил связного на конспиративную квартиру В. И. Ленина, находившуюся на Выборгской стороне, чтобы сопровождать вождя большевиков в Смольный. Прибыв в Смольный, Ленин немедленно связался с ПВРК и получил от него подробную информацию о ходе восстания, после чего взял непосредственное руководство восстанием в свои руки. Ознакомившись с планом штурма Зимнего дворца, Ленин предложил ПВРК немедленно приступить к его реализации{329}. По воспоминаниям Л. Д. Троцкого, к ночи 24 октября члены ПВРК «…разошлись по районам. Я остался один. Позже пришел Каменев. Он был противником восстания. Но эту решающую ночь он пришел провести со мною, и мы оставались вдвоем в маленькой угловой комнате третьего этажа, которая походила на капитанский мостик в решающую ночь революции. В соседней большой и пустынной комнате была телефонная будка. Звонили непрерывно, о важном и о пустяках. Звонки еще резче подчеркивали настороженную тишину. Легко было себе представить пустынный, ночной, слабо освещенный, пронизанный осенними морскими ветрами Петербург. Буржуазный и чиновничий люд жмется в своих постелях, стараясь разгадать, что творится на загадочных и опасных улицах. Напряженным сном боевого бивуака спят рабочие кварталы. Комиссии и совещания правительственных партий исходят бессилием в царских дворцах, где живые призраки демократии натыкаются на еще не рассеявшиеся призраки монархии. Моментами шелк и позолота залов погружается во тьму: не хватает угля. По районам бодрствуют отряды рабочих, матросов, солдат. У молодых пролетариев винтовки и пулеметные ленты через плечо. Греются у костров уличные пикеты. У двух десятков телефонов сосредоточивается духовная жизнь столицы, которая осенней ночью протискивает свою голову из одной эпохи в другую. В комнате третьего этажа сходятся вести из всех районов, пригородов и подступов к столице. Как будто все предусмотрено, руководители на местах, связи обеспечены, кажется, ничто не забыто. Проверим мысленно еще раз. Эта ночь решает. Накануне я с полным убеждением говорил в своем докладе делегатам II [Всероссийского] съезда Советов: “Если вы не дрогнете – гражданской войны не будет, наши враги сразу капитулируют, и вы займете место, которое вам по праву принадлежит”. В победе не может быть сомнения. Она обеспечена настолько, насколько вообще можно обеспечить победу восстания. И все же эти часы глубокой и напряженной тревоги, ибо наступающая ночь решает»{330}.

По словам Н. И. Подвойского, «к утру исход восстания был уже решен»{331}. Не ранее 8–9 часов утра 25 октября 1917 г., когда определилась победа большевиков, однако еще не был взят Зимний, В. И. Ленин написал текст Обращения Военно-революционного комитета «К гражданам России»{332}: «Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов – Военно-революционного комитета, стоящего во главе петроградского пролетариата и гарнизона…»{333}. Присутствовавший при написании и редактировании текста, который первоначально даже назывался по-другому («Ко всему населению») Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич переписал обращение, еще раз дал его прочесть В. И. Ленину, который подписал документ, поставив на нем время – 10 часов утра{334}. В советской историографии вокруг того, где именно В. И. Ленин написал «К гражданам России», развернулась целая дискуссия двух ее корифеев. Сигизмунд Натанович Валк, основываясь на воспоминаниях члена Центрального совета фабрично-заводских комитетов и комиссара Петроградского военно-революционного комитета Сергея Уралова, доказывал, что вождь мировой революции написал текст обращения на заседании ЦК большевиков до прихода его и его товарищей по высшему большевистскому руководству в Петроградский ВРК, а Евгений Алексеевич Луцкий – что после, причем итоговый вариант стал результатом совещания ЦК РСДРП(б) и ПВРК, состоявшегося в помещении Петроградского ВРК в Смольном. Владлен Терентьевич Логинов, проанализировав версии С. Н. Валка и Е. А. Луцкого, сделал вывод о том, что обе они имеют право на существование, однако заявил при этом, что «доводы Луцкого [… ] кажутся более убедительными»{335}.

Военно-революционный комитет разослал по всей Российской Республике следующую телеграмму: «В Петрограде власть в руках Военно-революционного комитета Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Единодушно восставшие солдаты и рабочие победили без всякого кровопролития. Правительство Керенского низложено (это заявление было преждевременным. – С.В.). Комитет обращается с призывом к фронту и тылу не поддаваться на провокации и поддерживать Петроградский Совет и новую революционную власть, которая немедленно предложит справедливый мир, передаст землю крестьянам, созовет Учредительное собрание. Власть на местах переходит в руки Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов»{336}.

Позднее, 19 ноября 1924 г., И. В. Сталин признал на пленуме Коммунистической фракции ВЦСПС, что «…власть была взята фактически до открытия Всероссийского съезда Советов, и была она взята не съездом Советов, а Петроградским Советом, Военно-революционным комитетом. Съезд Советов лишь принял власть из рук Петроградского Совета»{337}. Как указано в биохронике В. И. Ленина, в этот день вождь большевиков направлял деятельность Петроградского ВРК, руководил его действиями по взятию Зимнего дворца и штаба Петроградского военного округа. Ленин настаивал на штурме Зимнего и аресте Временного правительства до открытия II Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов, который должен был «освятить» своим решением состоявшийся Октябрьский переворот, требовал регулярных донесений о ходе восстания, если верить мемуарным источникам, направлял записки в полевой штаб ПВРК по руководству восстанием с требованием немедленно начать штурм Зимнего{338}.

Около часу дня восставшие окружили Мариинский дворец, в котором заседал Предпарламент, и в 14 часов этот орган «прекратил свое существование»{339}. Впрочем, этого Ленину со товарищи было крайне недостаточно. Большевики планировали, что аккурат в это время начнет работы II Всероссийский съезд Советов, однако не все части успели занять позиции, а утром гарнизон Смольного был усилен «штыков на 300»{340}.

На экстренном заседании Петроградского Совета, которое началось 25 октября в 14 часов 35 минут{341}, Л. Д. Троцкий «от имени Военно-революционного комитета» объявил о том, что «Временного правительства больше не существует»{342}. В данном случае важно подчеркнуть, что политическим руководителем Петроградского ВРК был на правах главной ведетты Октябрьской революции большевик «вчерашнего дня» (выражение старого, или, как тогда говорили, «твердокаменного», большевика К. Е. Ворошилова) Л. Д. Троцкий, а техническим – левый эсер П. Е. Лазимир. Истоки готовности Павла Евгеньевича работать в Военно-революционном комитете под фактическим руководством председателя Петросовета, на наш взгляд, следует искать в культе сильных личностей у социалистов-революционеров всех мастей, восходящим ко временам народовольцев. Для таких левых эсеров, как Лазимир, авторитет конкретного революционера был гораздо важнее его партийной принадлежности.

По воспоминаниям Л. Д. Троцкого, после его заявления на заседании Петросовета «…воцарилось на несколько секунд напряженное молчание. Потом пришли аплодисменты, но не бурные, а раздумчивые. Зал переживал и выжидал. Готовясь к борьбе, рабочий класс был охвачен неописуемым энтузиазмом. Когда же мы шагнули через порог власти, нерассуждающий энтузиазм сменился тревожным раздумьем. И в этом сказался правильный исторический инстинкт. Ведь впереди еще может быть величайшее сопротивление старого мира, борьба, голод, холод, разрушение, кровь и смерть. “Осилим ли?” – мысленно спрашивали себя многие. Отсюда минута тревожного раздумья. Осилим, ответили все. Новые опасности маячили в далекой перспективе. А сейчас было чувство великой победы, и это чувство пело в крови. Оно нашло свой выход в бурной встрече, устроенной Ленину, который впервые появился на этом заседании после почти четырехмесячного отсутствия»{343}. Вождь большевиков констатировал: «Рабочая и крестьянства революция, о необходимости которой все время говорили большевики, совершилась»{344}. По справедливому замечанию советских историков, «с этого момента и до создания советского правительства на II Всероссийском съезде Советов единственной властью в стране был Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Петроградский Совет стал первым Советом пролетарской диктатуры»{345}.

К 15 часам дня была в целом закончена подготовка к штурму Зимнего дворца, однако руководители вооруженного восстания ожидали прибытия кронштадтских моряков{346}. По выражению В. А. Антонова-Овсеенко, «несколько тысяч стройных молодых парней с винтовками в надежных руках»{347} пришли для участия в штурме к 16 часам. К 18 часам Зимний был окружен. Красногвардейцы, солдаты и матросы всё ближе подползали к нему цепью. Перебежкой они последовательно занимали все исходные для штурма углы улиц и прикрытия – по Адмиралтейской и Дворцовой набережным, Морской улице, Невскому проспекту, Конногвардейскому бульвару{348}. В 18 часов в Зимний был направлен ультиматум, однако время шло, а Временное правительство, в котором, впрочем, не было уехавшего «за подмогой» «диктатора», отнюдь не собиралось сдаваться. Н. И. Подвойский впоследствии констатировал, что от «плана бескровного переворота, казавшегося таким реальным и заманчивым, пришлось отказаться»{349}. В 18.40 броневики Военно-революционного комитета заняли все проходы на Дворцовую площадь{350}. В 20 часов Временному правительству был предъявлен второй ультиматум – сдаться в течение 10 минут{351}. Одновременно началась подготовка штурма{352}. По воспоминаниям Н. И. Подвойского, до крайности раздраженный промедлением В. И. Ленин направил ряд записок в полевой штаб Военно-революционного комитета с требованием немедленно начать штурм Зимнего и указал, что оттяжка наступления задерживает открытие II Всероссийского съезда Советов и вызывает волнение среди делегатов. Вождь большевиков дал и вполне конкретные указания по организации штурма – к примеру, Ленин предложил усилить цепи штурмующих Зимний красногвардейцами Путиловского, Франко-Русского заводов, «Треугольника», «Скорохода» и др. При этом районные штабы Красной гвардии получили приказ немедленно выслать к Зимнему новые отряды {353}. В 21 час 40 минут вслед за сигнальным выстрелом из Петропавловской крепости «…прогремел исторический выстрел с “Авроры”. Начался штурм Зимнего»{354}.

В «красный день календаря» подписывали документы ПВРК в качестве «председателя» левый эсер П. Е. Лазимир и большевики А. Д. Садовский, Н. И. Подвойский и К. А. Мехоношин, причем Лазимир подписал 8 документов, Садовский – 5, Подвойский – 4, а Мехоношин – 2{355}. «За председателя» в этот день документы ПВРК подписывали также ЦК большевиков и один из руководителей его Секретариата, главный кадровик большевистской партии Я. М. Свердлов (3 документа), большевик В. А. Антонов-Овсеенко и Д. Г. Евсеев (по одному документу){356}. По совокупности члены РСДРП(б) подписали 25 октября вдвое больше документов в качестве «председателей» и «за председателя», чем П. Е. Лазимир. В данном случае представляется не вполне логичным вывод Е. Д. Ореховой о наличии в ПВРК одновременно двух председателей: «Подвойский был в Октябрьские дни председателем ВРК, но одновременно им продолжал оставаться и Лазимир»{357}. На наш взгляд, было бы точнее указать, что формально П. Е. Лазимир оставался техническим руководителем вооруженного восстания, однако на деле всё руководство восстанием было сосредоточено в руках большевиков.

Наиболее наглядной иллюстрацией трогательного единения большевиков и левых эсеров в ПВРК стало Распоряжение Междурайонному совещанию Советов рабочих и солдатских депутатов Петрограда и окрестностей об охране города от 25 октября: «Военно-революционный комитет предлагает Междурайонному совещанию передать во все районы телефонограмму: районные Советы, чтобы приняли все возможные меры по охране города Петрограда. Председатель Лазимир, секретарь Свердлов»{358}.

25 октября, в условиях вооруженного восстания, появился даже документ ПВРК, подписанный мало кому известным в то время старым большевиком К. А. Мехоношиным в качестве «председателя» и уже широко известным далеко за пределами РСДРП(б) Я. М. Свердловым «за секретаря»{359} (было настолько важно действовать оперативно, что на следующий день в качестве «члена Военно-революционного комитета»{360} подписал документ В. И. Ленин).

В 22 часа 40 минут{361} (по другим данным – 45 минут{362}) 25 октября начал свою работу II Всероссийский съезд Советов, на котором преобладали большевики и представители левого крыла эсеров. Из 649 делегатов съезда в большевистскую фракцию входило 390 человек, «левых» эсеров насчитывалось 179 человек, «правых» – 60, меньшевиков различных направлений и бундовцев – около 80. Съезд принял предложение большевистской фракции и избрал в президиум на основе пропорционального представительства 14 большевиков, 7 эсеров, 3 меньшевиков и одного меньшевика-интернационалиста, при этом эсеры, меньшевики и меньшевики-интернационалисты войти в президиум отказались. Таким образом, президиум составили 14 большевиков и 7 «левых» эсеров. Правда, по просьбе представителя Украинской социалистической партии съезд предоставил одно место в президиуме представителю этой партии. Порядок дня, выработанный ранее «соглашательским» ЦИК, был отвергнут единогласно. Один из меньшевистских вождей, Юлий Оттович Мартов, предложил обсудить прежде всего вопрос «о мирном разрешении создавшегося кризиса»{363}. Предложение Мартова, которого, по меткому выражению крупного советского исследователя РСДРП С. В. Тютюкина, «судьба обрекла на роль вечного оппозиционера»{364}, поддержали «левые» эсеры и объединенные социал-демократы интернационалисты. Большевики возражать не стали, и предложение Юлия Оттовича было принято единогласно. Однако деловое обсуждение вопроса было сорвано самими же «соглашателями» – их заявлениями о том, что большевистское восстание представляет собой «заговор», и требованиями о прекращении работ съезда до ликвидации этого «заговора»{365}.

«Предположено было поставить съезд перед фактом низвержения Временного правительства, – вспоминал впоследствии Н. И. Подвойский. – Задержка во взятии Зимнего дворца волновала до чрезвычайности весь Смольный. Каждая минута напряженного ожидания казалась часом»{366}. По свидетельству Николая Ильича, В. И. Ленин, «ожидая с минуты на минуту взятия Зимнего, не вышел на открытие съезда. Он метался по маленькой комнатке Смольного, как лев, запертый в клетку»{367}.

На съезде с декларацией выступили меньшевики и эсеры. Они заявили об отказе нести ответственность за действия большевиков, признали съезд неправомочным и покинули его (вместе с меньшевиками и эсерами ушли и бундовцы). В ответ на обвинения в обстреле Зимнего матрос с крейсера «Аврора» не преминул заявить, что стреляли холостыми.

От имени большевистской фракции была внесена резолюция, заклеймившая политику «соглашателей» и приветствующая уход с заседания меньшевиков, эсеров и бундовцев, благодаря которому съезд стал подлинно революционным съездом рабочих и солдатских депутатов. Представитель «левых» эсеров заявил, что он и его товарищи остаются на съезде, и признал уход правых эсеров и меньшевиков позорным. Однако во имя сохранения «единого революционного фронта» (от этой идеи представители левого течения эсеров все еще не могли заставить себя отказаться) «левые» эсеры предложили резких резолюций не принимать. После краткого ответа Анатолия Васильевича Луначарского от имени большевистской фракции в 2 часа 40 минут ночи с 25 на 26 октября был объявлен перерыв{368}, притом что за полчаса до этого, в 2 часа 10 минут ночи, о чем собравшиеся на съезд пока еще не знали, восставшие полностью овладели Зимним дворцом. Член Бюро и секретарь ПВРК В. А. Антонов-Овсеенко заявил, как он писал впоследствии, «правительству временщиков»:

– Именем Военно-революционного комитета объявляю вас арестованными{369}.

Не были арестованы только А. Ф. Керенский, бежавший утром, и С. Н. Прокопович, задержанный ранее на улице.

В 3 часа 10 минут 26 октября возобновил свою работу II Всероссийский съезд Советов, заслушавший сообщение о взятии Зимнего и об аресте Временного правительства. А. В. Луначарский огласил написанное В. И. Лениным воззвание «Рабочим, солдатам и крестьянам»{370}:

«Второй Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов открылся. На нем представлено громадное большинство Советов. На съезде присутствует и ряд делегатов от крестьянских Советов. Полномочия соглашательского ЦИК окончились. Опираясь на волю громадного большинства рабочих, солдат и крестьян, опираясь на совершившееся в Петрограде победоносное восстание рабочих и гарнизона. [… ]

Советская власть предложила немедленный демократический мир всем народам и немедленное перемирие на всех фронтах. Она обеспечит безвозмездную передачу помещичьих, удельных и монастырских земель в распоряжение крестьянских комитетов, отстоит права солдата, проводя полную демократизацию армии, установит рабочий контроль над производством, обеспечит своевременный созыв Учредительного собрания, озаботится своевременной доставкой хлеба в города и предметов первой необходимости в деревню, обеспечит всем нациям, населяющим Россию, подлинное право на самоопределение.

Съезд постановляет: вся власть на местах переходит к Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, которые и должны обеспечить подлинный революционный порядок.

Съезд призывает солдат в окопах к бдительности и стойкости. Съезд Советов уверен, что революционная армия сумеет защитить революцию от всяких посягательств империализма, пока новое правительство не добьется заключения демократического мира, который оно непосредственно предложит всем народам. Новое правительство примет все меры к тому, чтобы обеспечить революционную армию всем необходимым, путем решительной политики реквизиций и обложения имущих классов, а также улучшит положение солдатских семей.

Корниловцы: Керенский, Каледин и др. (так в документе. – С.В.) – делают попытки вести войска на Петроград. Несколько отрядов, обманным путем двинутых Керенским, перешли на сторону восставшего народа.

Солдаты, окажите активное противодействие корниловцу Керенскому! Будьте настороже!

Железнодорожники, останавливайте все эшелоны, посылаемые Керенским на Петроград!

Солдаты, рабочие, служащие, – в ваших руках судьба революции и судьба демократического мира!

Да здравствует революция!»{371}

Представитель Петроградского Совета крестьянских депутатов В. А. Орлов заявил, что Совет крестьянских депутатов «руками и ногами»{372} подписывается под воззванием. Меньшевики-интернационалисты, протестуя против воззвания, заявили о своем уходе со съезда: «Мы не хотим на нем оставаться и уходим не для того, чтобы организовать власть, а чтобы, когда вы обратитесь к нам, мы могли спасать вас»{373}. Как водится, большевики отреагировали здоровым смехом{374} – естественной реакцией на стресс и недосып.

Первый документ ПВРК в качестве «председателя» В. А. Антонов-Овсеенко подписал уже после свержения Временного правительства – 26 октября{375} (в этот же день в качестве «председателя» поставили на документах ПВРК свои автографы Я. М. Свердлов{376} и старый большевик М. М. Лашевич{377}), однако П. Е. Лазимир продолжал подписывать документы Петроградского ВРК – наряду с другими «председателями»{378}. «За председателя» мог, как и прежде, подписать документ ПВРК и левый эсер Г. Н. Сухарьков{379}. С учетом того, что 27 октября «за председателя»{380} ПВРК расписался А. А. Иоффе – ближайший соратник и личный друг Л. Д. Троцкого, есть основание для предположений о том, что часть опубликованных советскими археографами документов без подписи (речь не идет об отпусках документов, на которых подписи в годы Гражданской войны отсутствуют в массовом порядке) или подписана Троцким, или стала продуктом коллективного творчества на заседаниях, состоявшихся под председательством Льва Давидовича. Публикаторы собрания его сочинений 1926 г. с сожалением отметили во введении к тому, в котором опубликованы документы Троцкого в период с февраля по октябрь 1917 г.: «Трудность подбора материалов состояла не только в том, чтобы найти документы, разбросанные по разным архивам, но главным образом в определении их авторства. Большинство официальных документов, написанных Л. Д. Троцким, оглашались другими лицами или публиковались анонимно (последнее представляется более логичным. – С.В.). Особенную трудность в этом отношении представляют документы Военно-революционного комитета, которые не только опубликовывались без подписи, но иногда, возможно, и составлялись коллективно»{381}.

На заседании, которое состоялось вечером 26 октября и в ночь на 27 октября, II Всероссийский съезд Советов Съезд освятил переход власти к Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Съезд принял написанные В. И. Лениным «Декрет о мире» и «Декрет о земле». Последним провозглашалось, что «помещичья собственность на землю» отменялась «без всякого выкупа»{382}, а все помещичьи, удельные, монастырские и церковные земли со всем инвентарем переходили в распоряжение волостных земельных комитетов и уездных Советов крестьянских депутатов{383}. Специально оговаривалось, что земли крестьян и рядовых казаков конфискации не принадлежат. Раздел земли между крестьянами предписывалось производить на уравнительных началах, на чем они сами всегда настаивали, причем применение наемного труда в крестьянском хозяйстве запрещалось. Большевики фактически взяли на вооружение эсеровскую программу социализации земли, с которой полностью корреспондируется ленинский «Декрет о земле», представив дело так, будто бы они заимствовали свой аграрный декрет не у эсеров, с левым крылом которых они блокировались, а у самих крестьян, сформулировавших свои требования по земельному вопросу в 242 наказах I Всероссийского съезда Советов крестьянских депутататов{384}.

II Всероссийский съезд Советов Съезд «избрал» первое в мире рабоче-крестьянское правительство и советский квазипарламент. Совет Народных Комиссаров – Временное рабоче-крестьянское правительство во главе с В. И. Лениным – составили исключительно большевики. При формировании правительства ЦК РСДРП(б) допускал возможность включения «левых» эсеров, однако на съезде представитель последних предложение большевиков отклонил, заявив, что его принятие создало бы пропасть между «левыми» эсерами и ушедшими со съезда меньшевиками и правыми эсерами. «Левые» эсеры все еще не могли решиться на окончательный разрыв с товарищами по ПСР. Съезд избрал ВЦИК в количестве 101 члена. Во ВЦИК вошли в том числе 62 большевика и 29 «левых» эсеров{385}.

27 октября П. Е. Лазимир был числе подписавших документы ПВРК в качестве «председателя», однако именно в этот день его товарищу-большевику выдали следующие удостоверение: «№ 1281. Настоящим удостоверяется, что т. Подвойский состоит председателем Военно-революционного комитета при Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов. Председатель, секретарь»{386}. Наложенная 28 октября на один из полученных Петроградским ВРК документов резолюция содержит подписи «председателя» Н. И. Подвойского и «секретаря» П. Е. Лазимира, однако это отнюдь не привело к прекращению деятельности Павла Евгеньевича в ПВРК – в том числе председательской{387}.

Только 29 октября начал подписывать документы Петроградского Военно-революционного комитета «за председателя» Ф. Э. Дзержинский{388}, который после реорганизации ПВРК в ВЧК станет первым руководителем карательно-репрессивного аппарата. После 29 октября персональный состав Петроградского ВРК был пополнен членами ВЦИК II созыва и начался новый этап в истории ПВРК: этот орган, с одной стороны, приобрел всероссийский характер, а с другой – постепенно утратил свое значение коллективного технического руководителя Октябрьской революции. Как установили советские историки, после передачи Военно-революционного комитета в ведение ВЦИК этот орган занялся вопросами установления советской власти на местах, охраны революционного порядка, слома старого аппарата и формирования новых государственных учреждений, организации подавления контрреволюции и саботажа старого чиновничества, борьбы с погромами, снабжения столицы продовольствием{389}. Об обстановке работы ПВРК оставила воспоминания дочь старого большевика Сергея Ивановича Гусева{390} Елизавета Яковлевна Драбкина, побывавшая в комитете то ли 29, то ли 30 октября:

«Помещался он (ПВРК. – С.В.) на третьем этаже Смольного. В большой комнате с полукруглыми окнами как попало были расставлены столы, за которыми сидели работники комитета. К ним протискивались люди, только что вырвавшиеся из самой гущи борьбы. Один просил патронов, другой передавал последние донесения о действиях врага, третьему нужен был хлеб для сражающихся бойцов революции.

В задней комнате шло заседание Военно-революционного комитета. Впрочем, можно ли словом “заседание” назвать то, что там происходило?

Повестки дня не было, ее диктовала непрерывно врывающаяся жизнь. Предложения тут же переплавлялись в решения, решения – в приказы. Написанные ученической рукой, чернилами из школьной чернильницы-непроливайки или же отстуканные на старенькой машинке, эти приказы порой уже через несколько минут спустя звучали на улице на чеканном языке пулеметов.

Здесь не было ораторов и докладчиков. Рабочего, просившего для своего отряда “хоть одну пушчонку”, сменял солдат, прибывший из-под Красного Села для информации о продвижении противника. И тут же всплывал вопрос о походных кухнях, о фураже, о санитарных машинах, охране Эрмитажа и огнестрельных припасах, дровах для детских приютов и артиллерийской прислуге»{391}.

Подсчитаем по сборнику о ПВРК, кто подписывал документы этого органа в качестве «председателя» и «за председателя» в первые дни после захвата большевиками власти – 26–29 октября 1917 г. После 25 октября наиболее интенсивно в ПВРК трудился Н. И. Подвойский, подписавший в качестве «председателя» 28 документов. П. Е. Лазимир подписал с 27 по 29 ноября (ни один из опубликованных в сборнике о ПВРК документов за подписью этого левого эсера не датирован 26 октября) в качестве «председателя» 21 документ. Судя по всему, именно теперь основным руководителем ПВРК сделался «дважды замечательный» Николай Подвойский (Николаю Ильичу посвящено две книги легендарной молодогвардейской серии «ЖЗЛ»), а П. Е. Лазимир начал сдавать свои «председательские» позиции. Большевик А. Д. Садовский оставил свои автографы в качестве «председателя» на 15 документах, а левый эсер Г. Д. Сухарьков – только на одном. Всё это наглядно иллюстрирует отход (или оттирание – под благовидным предлогом возложения на Петроградский ВРК новых функций) от деятельности в ПВРК левых эсеров, входивших в Бюро Военно-революционного комитета до вооруженного восстания.

Впрочем, было бы необъективно не указать еще одну причину постепенного изменения персонального состава Петроградского РВК – крайнее переутомление его членов. А. Ф. Ильин-Женевский (начальник штаба отряда революционных матросов большевика Н. А. Ховрина, получившего приказание отправляться в Москву для участия в боях за установление власти Советов) вспоминал впоследствии, что В. А. Антонова-Овсеенко «…трудно было узнать. Ввалившиеся щеки, заострившийся нос и огромные круги под глазами свидетельствовали об огромной усталости в эти напряженные дни»{392}. Полагаем, П. Е. Лазимир «в эти напряженные дни» выглядел ничуть не лучше В. А. Антонова-Овсеенко.

Теперь, когда следовало обеспечить максимально оперативные подбор и расстановку кадров, в деятельность Петроградского ВРК активно включился главный руководитель Секретариата ЦК РСДРП(б) Я. М. Свердлов, подписавший 4 документа ПВРК в качестве «председателя» и 7 документов «за председателя». В руководящую работу в Петроградского ВРК вошел, как мы уже указали, и ближайший соратник Троцкого А. А. Иоффе, подписавший 4 документа в качестве «председателя» ПВРК и 4 документа «за председателя». Левый эсер Ю. М. Юдзентович подписал два документа как «председатель» ПВРК и один «за председателя» (еще один документ был подписан им как членом Военно-революционного комитета). М. С. Урицкий – большевик из вчерашних меньшевиков-интернационалистов – подписал как «председатель» ПВРК один документ и «за председателя» 4 документа. Старый большевик М. М. Лашевич поставил на документах ПВРК 2 автографа в качестве «председателя» и 2 «за председателя». Ф. Э. Дзержинский, только-только начавший работу в ПВРК, успел подписать 29 ноября «за председателя» три документа. По одному документу подписали с 26 по 29 октября в качестве «председателей» ПВРК большевики А. В. Антонов-Овсеенко, К. А. Мехоношин и И. С. Уншлихт{393} (еще один документ Иосиф Станиславович подписал «за председателя»). Большевики Н. В. Крыленко и Н. А. Скрыпник подписали «за председателя» по два документа{394}. После успешного захвата власти Петроградский ВРК стремительно утрачивал свой формально «непартийный»{395} характер, становясь по сути своей органом большевистским.

Сведем имеющиеся данные в итоговую таблицу:

Подписи «председатель» и «за председателя» на документах Военно-революционного комитета (20–29 октября 1917 г.) {396}

Данные подсчеты совершенно точно отражают вклад конкретных деятелей РСДРП(б) и ПЛСР в формальное руководство Военно-революционного комитета до его пополнения членами ВЦИК II созыва.

15 ноября состоялось заседание Совета Народных Комиссаров Республики Российской. Присутствовали В. И. Ленин, Л. Д. Троцкий, А. В. Луначарский, М. Т. Елизаров, А. Г. Шлихтер, Н. П. Авилов, А. А. Бубнов, В. Д. Бонч-Бруевич, П. Е. Дыбенко и Н. И. Подвойский{397}. Собравшиеся обсудили вопрос «о Министерстве внутренних дел» и постановили: «Пригласить представителей от Военно-революционного комитета для обсуждения вопроса о передаче Министерства иностранных дел в ведение Военно-революционного комитета. От Военно-революционного комитета приходят представители Петерс{398} и Лацис{399}»{400}. Судя по всему, на заседании был поставлен вопрос о том, что ПВРК уже сделал свое дело и вполне может быть упразднен. В. И. Ленин внес предложение о том, что комитет можно приспособить для руководства доставшимся большевикам гигантским «наследством» в виде Министерства внутренних дел. В протоколе заседания Совнаркома зафиксировано «Предложение т. Ленина передать Министерство внутренних дел Военно-революционному комитету, создать маленькое бюро для управления министерством»{401}. Я. М. Свердлов в целом поддержал В. И. Ленина, внеся по своему обыкновению отдельные замечания и предложения по вопросу о расстановке кадров: «Свердлов предлагает Военно-революционный комитет пока не упразднять, но значительно разгрузить его, выделив лучших работников для управления Министерством внутренних дел. Суммы и ассигновки Министерства внутренних дел для борьбы с контрреволюцией, большевизмом и другие безотчетные ссуды передать Военно-революционному комитету. Оставшийся Военно-революционный комитет пополнить на паритетных началах левыми социалистами-революционерами. Военно-следственной комиссии дать право самостоятельного ареста помимо Военно-революционного комитета»{402}. Таким образом, Яков Михайлович предлагал решить сразу же три задачи: дать новых руководителей Министерству внутренних дел, сделать Петроградский военно-революционный комитет менее значимым органом, поделить «остаток» ПВРК с левыми эсерами теперь уже на «паритетных началах». Н. И. Подвойский, как водится, выступил «…против ослабления Военно-революционного комитета»{403}, однако мнение Николая Ильича Ленина со Свердловым интересовало постольку поскольку. Вопрос был отложен «…до завтра»{404}. 16 ноября наркомом внутренних дел был назначен старый большевик Г. И. Петровский, а в коллегию «при народном комиссаре по Министерству внутренних дел» назначались большевики М. К. Муранов, И. С. Уншлихт, Ф. Э. Дзержинский, М. Я. Лацис, М. С. Урицкий и левый эсер П. Е. Лазимир. За исключением Петровского и Муранова, все указанные лица были руководящими деятелями Петроградского ВРК на различных этапах работы этого органа.

К середине ноября 1917 г. на работу в ПВРК пришли будущие руководящие работники ВЧК: так, Общий приказ ПВРК по частям и учреждениям военного ведомства от 18 ноября был подписан помимо члена Комитета по делам военным и морским и главнокомандующего войсками Петроградского военного округа В. А. Антонова-Овсеенко «председателем Военно-революционного комитета» Я. Х. Петерсом, который станет позднее членом коллегии ВЧК и вторым председателем комиссии, и «председателем Бюро комиссаров ВРК» М. Я. Лацисом – в недалеком будущем заведующим Отделом по борьбе с контрреволюцией ВЧК.

Уже 20 ноября, судя по протоколу заседания Совнаркома, Ленин со товарищи планировали использовать Петроградский ВРК как аппаратное прикрытие для нейтрализации политической угрозы, связанной с грядущим созывом Учредительного собрания{405}.

25 ноября Совнарком рассмотрел вопрос «О Военно-революционном комитете». Основанием для внесения вопроса в повестку дня заседания ленинского правительства была слезница «казначея Военно-революционного комитета И. Уншлихта». Иосиф Станиславович писал: «Военно-революционному комитету приходится нести расходы не только в связи с его боевой деятельностью, но также платить по неотложным счетам всех ведомств. Кроме долгов, ничего у нас нет. Род деятельности не позволяет нам составление общей сметы. Экстренные расходы растут. Выдайте нам пока минимально 200 000 (двести тысяч) руб.»{406}. При этом В. И. Ленин предложил «разгрузить» ПВРК, М. Я. Лацис – реорганизовать комитет в Отдел для борьбы с контрреволюцией при ВЦИК, а М. С. Урицкий – постепенно ликвидировать Военно-революционный комитет. Было принято предложение Ленина: «Постановлено разгрузить Военно-революционный комитет от излишней работы. Для этой цели предложить всем ведомствам перенять у Военно-революционного комитета все касающиеся их ведомств дела. Так, например: Комиссариату продовольствия – все дела по снабжению одеждой, обувью и т. п., по снабжению Красной гвардии, отправке продовольственных отрядов и проч.; Комиссариату по иностранным делам – выдачу заграничных паспортов; Комиссариату внутренних дел – заведование гражданскими комиссарами и отд[елами] печати; Комиссариату путей сообщения – заведование железнодорожными комиссарами; Комиссариату юстиции – Следственную комиссию; Комиссариату государственного призрения – дела призрения и т. д.»{407}. Обратим внимание на тот факт, что судьбу ПВРК, которым большевики вроде бы должны были руководить «на паритетных началах» с левыми эсерами, решал Совнарком, в котором пока что не было ни одного левоэсеровского представителя.

В дальнейшем Совнарком демонстративно отказывал ПВРК в финансировании, советуя направлять ходатайство о выдаче средств в Наркомат по внутренним делам Республики Российской{408}.

30 ноября Совнарком был вынужден подтвердить свое постановление от 25 ноября и «напомнить» о своем решении «видным членам Военно-революционного комитета» с вызовом «на следующее заседание»{409} М. Я. Лациса, Ф. Э. Дзержинского и И. С. Уншлихта. 2 декабря на заседании Совнаркома не было ни одного из трех указанных руководящих работников ПВРК, однако 4 декабря в составе ПВРК по предложению Ф. Э. Дзержинского была создана комиссия для борьбы с контрреволюцией в составе Н. А. Скрыпника, И. П. Флеровского, Г. И. Благонравова, А. В. Галкина и В. А. Трифонова, на следующий день комитет принял решение о «самоликвидации»{410}, а 7 декабря на заседании Совнаркома Ф. Э. Дзержинский сделал доклад об организации при правительстве комиссии «по борьбе с саботажем»{411}. Собравшиеся постановили назвать орган, созданный на базе ПРВК, «Всероссийской чрезвычайной комиссией при Совете Народных Комиссаров по борьбе с контрреволюцией и саботажем» (ВЧК) и утвердить ее «еще не полный»{412} состав, в котором, однако, левых эсеров не было вовсе. Это дало известному специалисту по истории органов госбезопасности А. М. Демидову основание для предположения о том, что реорганизация Петроградского ВРК в ВЧК, оформленная решением ПВРК от 5 декабря и постановлением Совнаркома от 7 декабря, была направлена на отстранение левых эсеров от деятельности по борьбе с контрреволюцией. Обосновывая свой тезис, А. М. Демидов привел цитату из Организационного отчета ВЧК (1922), отредактированного М. Я. Лацисом:

«Первую борьбу с контрреволюцией пришлось вынести на себе Петроградскому военно-революционному комитету. С самых первых дней Октябрьского переворота контрреволюционный элемент, опираясь на прежнее чиновничество, военщину, начал контрнаступление и вынудил Военно-революционный комитет выделить из своей среды группу товарищей для борьбы с контрреволюционерами, для предупреждения возможных заговоров.

В числе контрреволюционных элементов первое место занимали лжесоциалистические партии. Военно-революционному комитету приходилось в первую голову сталкиваться с ними. А у них имелись свои “плакальщики” в составе Военно-революционного комитета в лице левых социал[истов]-революционеров. Последние сильно тормозили борьбу с контрреволюцией, выдвигая “общечеловеческую” мораль, гуманность и воздержание от ограничения права свободы слова и печати для контрреволюционеров.

Для руководителей советской власти становилось ясным, что совместно с ними будет немыслимо повести борьбу с контрреволюцией. Поэтому выдвигалась мысль о создании нового органа борьбы с контрреволюцией вне Военно-революционного комитета, куда бы не входили левые социал[исты] – революционеры»{413}.

На наш взгляд, спустя четыре года М. Я. Лацис мог назвать в качестве основной причины второстепенную, поскольку во времени реорганизации ПВРК в ВЧК у руководства большевиков и левых эсеров уже была достигнута принципиальная договоренность о сотрудничестве и последующее вхождение представителей ПЛСР в состав комиссии стало неизбежным. Главная же состояла в том, что ПВРК выполнил свою главную задачу, связанную с управлением вооруженным восстанием. «Мавр сделал свое дело» – Лазимир, Подвойский и Антонов-Овсеенко со товарищи могли сосредоточиться на отныне более важной, связанной с государственным и военным строительством, работе. Собственно, отсюда и предложение Ленина о разгрузке ПВРК от ряда функций, и отказы Совнаркома в финансировании комитета.

В любом случае историю руководящего ядра Петроградского военно-революционного комитета можно признать наглядной иллюстрацией того, как на практике осуществлялось взаимодействие большевиков с теми представителями левого течения эсеров, которые были готовы поддержать их в вопросе о власти. До тех пор, пока большевикам было важно заручиться поддержкой хотя бы части левых эсеров для подготовки вооруженного восстания, а кроме того подчеркнуть нефракционный характер советского по форме и большевистского по сути органа, Лазимиру позволяли доминировать (при том, что левые эсеры находились в меньшинстве) в Бюро ПВРК. Однако после захвата власти Лениным и Троцким со товарищи и освящения этого события на II Всероссийском съезде Советов большевики аккуратно оттеснили своих попутчиков от руководства Петроградским ВРК, основным «председателем» которого стал (только теперь!) Подвойский. Место Сухарькова заняли два левых эсера и масса новых членов ПВРК – большевиков. Реорганизация Петроградского ВРК в ВЧК стала одним из вариантов приспособления сделавшего свое дело органа к новым реалиям, связанным с необходимостью строительства новой, советской, политической системы.

18 ноября 1917 г. состоялось частное совещание левоэсеровских деятелей, обсудившее вопрос об исключении «одной части Партии социалистов-революционеров Центральным комитетом из партии»{414} (ЦК ПСР принял решение об исключении всех членов ПСР – участников «так называемой “большевистской авантюры”»{415}, т. е. Великой Октябрьской социалистической революции). Совещание взяло курс на организационное обособление, на размежевание с правыми эсерами.

Вечером 19 ноября начало свою работу, если так можно выразиться, официальное левоэсеровское совещание, которое со ссылкой на доклад мандатной комиссии объявило 20 ноября себя I Всероссийским (Учредительным) съездом ПЛСР{416}. Как в летнем докладе М. А. Спиридоновой, так и в ноябрьском докладе Б. Д. Камкова, который справедливо признан главным основателем ПЛСР (пожалуй, единственным деятелем, кто не назвал в своих воспоминаниях Б. Д. Камкова одним из вождей левого крыла ПСР – ПЛСР, был В. М. Чернов[7]), сквозит неуверенность в необходимости оформления самостоятельной партии. Если уже к концу 1903 г. большевистская и меньшевистская фракция фактически представляли собой самостоятельные партии в рамках эфемерно «единой» РСДРП, и лишь временные тактические интересы, и прежде всего связанные с Первой русской революцией, препятствовали оформлению двух партий вплоть до 1912 г. (и то некое единство сохранялось до весны 1918 г., а в отдельных регионах единые социал-демократические организации работали и позднее), Камков со товарищи явно пытались убедить себя в невозможности дальнейшего совместного существования с правыми эсерами и после декларации о создании самостоятельной левоэсеровской партии.

Из доклада Б. Д. Камкова четко следует, что на разрыв Борис Давидович и другие лидеры «левых» именно спровоцировал ЦК ПСР, принявший недальновидное решение об исключении Камкова из партии. Данным логичным для потерявших в Октябре 1917 г. власть соглашателей шагом правые эсеры сами толкнули своих «левых» товарищей по партии в «объятия» В. И. Ленина и Я. М. Свердлова.

Б. Д. Камков подчеркнул в докладе об отношении к съезду ПСР, открытие которого намечалось 25 ноября 1917 г.:

«Мы, левые эсеры, ходом вещей были вынуждены вести самую ожесточенную борьбу в пределах нашей партии (ПСР. – С.В.) за то, чтобы наша партия вернулась на рельсы революционного социализма, с которых она сорвалась, попав в тупик. До известного момента мы считали возможным разрешать кризис внутрипартийными средствами и не вынося сора из “избы” нашей партии. Но ходом вещей мы скоро вынуждены были выступить в защиту наших воззрений и на открытой политической арене, апеллируя к широким массам, перенося на них разрешение больных вопросов, неразрешимость которых убивала не только партию, но – что того хуже – убивала революцию (курсив наш. – С.В.).

Как ни тяжело было такое двойственное положение, как ни требовали настойчиво рабочие и солдатские массы отделиться, отмежеваться от правого крыла, от тех, кто отказался от революционной борьбы, мы применяли все усилия, чтобы вопрос о том, кто является настоящим представителем партии, кто действительно имеет право на славное знамя нашей партии, был решен организационным путем на ближайшем партийном съезде. Мы знали заранее, что этот путь есть путь тяжкий, что, идя им, мы себя дискредитируем, подрываем почву под своими ногами. Но мы, работающие в центре, сознавая ответственность, несли этот тяжкий крест и хотели донести его до общепартийного съезда, чтобы все организованные члены нашей партии после многомесячного опыта русской революции выяснили, за кем идет партия, за теми ли, кто идет вместе с ЦК и воленародовцами, убившими нашу партию, или с теми, которые стремились, чтобы наша партия осталась на старых классово-революционных позициях»{417}.

О неуверенности «левых» эсеров в том, что им следует оформиться в качестве самостоятельной партии, говорил в Политическом отчете ЦК ПЛСР II съезду партии в апреле 1918 г. и П. П. Прошьян: «После Октябрьской революции наша партия не скоро самоопределилась организационно. Мы были долго связаны с Партией с.-р. События оторвали нас от этой партии в момент ожесточенной борьбы между соглашательским и революционным крылом социализма. Первый съезд нашей партии – это был, в сущности говоря, не съезд, а как бы спешный смотр представителям определенного настроения (курсив наш. – С.В.)»{418}.

На I съезде ПЛСР, несмотря на попытки Камкова убедить самого себя в возможности (если так можно выразиться) «возвращения от Ленина к Чернову», на рассуждения вслух Бориса Давидовича о том, что в съезде ПСР левые эсеры, «может быть», будут принимать участие, «а может быть»{419}, и не будут, повернуть колесо Истории назад Камкову со товарищи оказалось не под силу: самостоятельная Партия левых эсеров (интернационалистов) появилась на свет, на вечернем заседании 21 ноября был принят проект Организационного устава, первым пунктом которого признавалось «…необходимым немедленно приступить к повсеместному созданию самостоятельных организаций левых эсеров»{420}. На самом заседании с пламенной речью выступила М. А. Спиридонова. Вождь левых эсеров заявила о необходимости «в этот момент наивысшей борьбы [… ] оздоровить атмосферу, восстановить наш идеализм из того запаса, который оставили нам наши святые борцы (террористы Сазонов, Каляев и другие такие же «святые». – С.В.)»{421}.

– Мы должны помнить [… ] что мы социалисты-революционеры, мы должны выступить с нашей правдой, которая целиком вытекает из нашей программы, – наставляла товарищей Мария Александровна. – Ведь нашей конечной целью является человеческая личность. В самом деле – не в том осуществление нашей задачи, чтобы добиться того, чтобы все были сыты, чтобы у всех было свое стойло. Наша задача более высокая. Мы стремимся к тому, чтобы в этой борьбе восторжествовала и возвысилась человеческая личность. В каждом из нас, воспитанном в вековом социальном неравенстве, глубоко сидит ненависть. Мы ненавидим друг друга, мы не ненавидим угнетателей. Наша задача – поправить эту ненависть, организовать удар по строю{422}.

Пророчески прозвучали следующие слова Спиридоновой:

– Для нас настало самое тяжелое время, нас будут все время бить, нас не будут понимать – ни свои, ни чужие{423}.

Однако, будучи по натуре неисправимой оптимисткой, Мария Александровна продолжила:

– Но мы должны победить, потому что у нас правда.

И пояснила:

– А правда наша, в двух словах, – мы боремся против угнетателей, во имя освобождения трудящихся классов. И этой простой правды не поняли товарищи справа. В этом их преступление. Они подняли свою кощунственную руку на Советы, на это самое полное выражение народной воли{424}.

Припечатав правых эсеров, Спиридонова не забыла о временных попутчиках ПСЛР – большевистской партии, явно недооценив главную «правительственную», как тогда говорили, партию Советской России:

– За большевиками идут массы, но это временное явление. А временное потому, что там нет воодушевления, религиозного энтузиазма (последнего там точно не было. – С.В.). Там все дышит ненавистью, озлоблением. Эти чувства, вызванные личными, эгоистическими побуждениями, хороши во время ожесточенной борьбы и баррикад. Но во второй стадии борьбы, когда нужна органическая работа, когда нужно создавать новую жизнь на основе любви и альтруизма, – тогда большевики и обанкротятся. Мы же, храня заветы наших борцов, всегда должны помнить о второй стадии борьбы{425}.

(Здесь надо заметить в скобках, что прогноз Спиридоновой не оправдался. Ленин со товарищи отлично справились с «органической», а точнее – организационной работой.)

Что касается политической практики, Мария Александровна подчеркнула необходимость осуществления социализации земли на местах{426}.

Был избран достаточно широкий по составу Центральный комитет. По позднейшему (1937){427} полумемуарному свидетельству Владимира Евгеньевича Трутовского, членами ЦК помимо него самого стали Владимир Александрович Алгасов, Илья Юрьевич Баккал, Анастасия Алексеевна Биценко, Александра Адольфовна Измайлович, Борис Давидович Камков, Владимир Александрович Карелин, Андрей Лукич Колегаев, Дмитрий Александрович Магеровский{428}, Сергей Дмитриевич Мстиславский, Марк Андреевич Натансон, Прош Перчевич Прошьян, Михаил Давидович Самохвалов, Мария Александровна Спиридонова, Борис Федорович Малкин, Яков Моисеевич Фишман, Лазарь Борисович Голубовский{429}, Михаил Феофилович Крушинский, Матвей Львович Сирота, Алексей Михайлович Устинов, Донат Андреевич Черепанов, Исаак Захарович Штейнберг{430}. М. Л. Сироте предстояло стать не только членом Центрального комитета, но и его «секретарем» – руководителем Секретариата ЦК{431}.

Уточняя данное полумемуарное свидетельство, Я. В. Леонтьев отметил, что в ходе работ Учредительного съезда ПЛСР, на вечернем заседании 28 ноября (11 декабря) 1917 г., «…были избраны 15 членов и 5 кандидатов в члены ЦК: М. А. Натансон (подано 69 голосов), М. А. Спиридонова и Б. Д. Камков (по 68), А. Л. Колегаев и В. А. Карелин (по 64), А. М. Устинов (63), А. А. Биценко (61), В. А. Алгасов (57), И. З. Штейнберг (55), В. Е. Трутовский (52), Б. Ф. Малкин (48), С. Д. Мстиславский и П. П. Прошьян (по 42), П. И. Шишко{432} (34), А. А. Шрейдер (31); кандидатами в члены ЦК стали Д. А. Черепанов (27 голосов), В. М. Качинский (26), И. М. Прохоров (21), Д. А. Магеровский (19), И. А. Майоров (18)»{433}.

И в случае с полумемуарным свидетельством В. Е. Трутовского, и в случае с уточненным по протоколам I Всероссийского съезда ПЛСР Я. В. Леонтьевым составом мы выделили курсивом фамилии, которые не совпали в двух указанных вариантах. Это представляется не лишним, во-первых, для дополнительного определения ценности показаний В. Е. Трутовского 1937 г., во-вторых, для наблюдения о том, что, как и в большевистском ЦК, в руководстве левых эсеров не было строгого разделения на членов и кандидатов. О том, участвовали ли во всех случаях кандидаты в голосованиях, данные на настоящее время отсутствуют, но за пределами ЦК ПЛСР кандидаты в члены ЦК считались полноправными членами Центрального комитета их партии.

Однако, скорее всего, память не изменила В. Е. Трутовскому, когда он вспоминал в 1937 г.: «Отвод в ЦК был против Малкина Б. (ныне коммуниста, работающего по печати) и касался того, что Малкин будто бы в царское время дал обещание жандармскому отделению в Пензе, где он был арестован, сотрудничать в охранном отделении и был за это освобожден. Малкин же утверждал, что его отец – купец в Пензе – “выкупил” его, дав жандармскому офицеру взятку»{434}.

При этом уже в ноябре 1917 г., как это бывает в любой широкой коллегии, помимо руководителей формальных в ПЛСР появились и фактические. 30 ноября (13 декабря) 1917 г. состоялось первое заседание ЦК ПСЛР, на котором был избран Президиум (Бюро) ЦК в составе председателя М. А. Натансона, товарищей председателя М. А. Спиридоновой, В. А. Карелина и членов бюро В. А. Алгасова, С. Д. Мстиславского и И. З. Штейнберга. Секретариат ЦК состоял из трех человек: двух цекистов – В. А. Карелина и Б. Ф. Малкина – и Е. А. Григорович (жены А. М. Устинова), которая входила в ЦК, а до Учредительного съезда ПЛСР была секретарем Центрального бюро левых эсеров – руководящего органа левоэсеровского крыла Партии эсеров. К февралю 1918 г. секретарем ЦК вместо Е. А. Григорович стал П. Ф. Сапожников, а отдельные документы в качестве «секретаря ЦК» подписал Г. Б. Смолянский. В марте или начале апреля 1918 г. в ЦК ПЛСР кооптировали председателя ЦК небольшой по численности Партии революционных социалистов-народников Литвы – бывшего депутата Государственной Думы Н. О. Янушкевича{435}.

Однако, как следует из показаний арестованных левых эсеров по делу антисоветского «правотроцкистского блока», рассмотренному Военной коллегией Верховного Суда Союза СССР 2—13 марта 1938 г., ключевые роли в безбрежном левоэсеровском ЦК играли М. А. Спиридонова как признанный вождь партии, Б. Д. Камков как ее основной основатель, В. А. Карелин и П. П. Прошьян{436} – точно так же, как и в большевистской партии, в ЦК которой с начала августа 1917 г. тоже насчитывалось 15 цекистов (правда, кандидатов в члены Центрального комитета у большевиков к зиме 1917/18 г. было больше, чем у левых эсеров, – восемь против пяти в ЦК ПЛСР) при четырех лидерах ЦК: в тех же числах, 29 ноября (12 декабря) 1917 г., в РСДРП(б) была оформлена новая узкая руководящая группа в виде очередной «редакции» Бюро ЦК из наиболее авторитетных членов высшего большевистского органа – В. И. Ленина, Я. М. Свердлова, Л. Д. Троцкого и И. В. Сталина, с важнейшей поправкой: в заседаниях Бюро могли принимать участие все члены ЦК, находившиеся в Петрограде, с марта 1918 г. – в Москве{437}.

По признанию П. П. Прошьяна, сделанному в апреле 1918 г., политика ЦК ПЛСР «…была левее масс партии – по крайней мере до разрыва [… ] с большевиками; ЦК определенно встал на путь социальной революции, представляя крайне левое крыло социализма и вместе с тем левые крыло самой партии»{438}.

В. М. Чернов оставил впоследствии воспоминания о IV съезде ПСР, открывшемся в Москве 26 ноября (на день позднее, чем, как мы помним, предполагалось изначально) и продолжавшемся до 5 декабря 1917 г.{439}. В резолюции по вопросу «О текущем моменте и тактике партии», принятой 126 голосами против семи при 13 воздержавшихся, по словам Виктора Михайловича, указывалось, что в Партия эсеров, под контролем своего ЦК, обязывалась «…противопоставить большевистскому методу раздачи невыполнимых обещаний тактику серьезного и глубокого законодательного творчества, чуждающегося оппортунистических компромиссов»{440}. В резолюции также говорилось о том, что при этом в первую очередь «…должны быть поставлены вопросы о мире, о земле, о контроле над производством и переустройстве Российской Республики на федеративных началах, и вся социальная политика должна быть поставлена в связь с предстоящей задачей демобилизации промышленности и армии; партия обязана приложить всю свою энергию к сосредоточению вокруг Учредительного собрания достаточных организованных сил, чтобы в случае надобности принять бой с преступным посягательством на верховную волю народа, откуда бы оно ни исходило и какими бы лозунгами ни прикрывалось. При этом партия должна постоянно иметь в виду необходимость быть готовой к отпору контрреволюционным попыткам, подготовляемым эксцессами большевистского режима (курсив наш. – С.В.)»{441}.

Чернов подчеркнул: все указанные положения были утверждены, «…несмотря на то, что на 4-м съезде почти не было прежнего левого крыла, а из партийных левых раскольников, руководимых Натансоном и Спиридоновой, имевших свою сепаратную всероссийскую конференцию (эсеры не признали I съезд ПЛСР съездом, расценив его как конференцию левого крыла своей партии. – С.В.), на общепартийный съезд удалось попасть только И. З. Штейнбергу и В.[Е.] Трутовскому. Они огласили [… ] резолюцию, приглашавшую “всех подлинных революционеров” уйти со съезда. К ним присоединилось и покинуло съезд, однако, всего семь делегатов»{442}.

ПЛСР взяла курс на тесное сотрудничество с большевиками, но в сотрудничестве этом сразу же наметились пробуксовки, связанные с претензией на властную гегемонию ленинского Совнаркома, в который вошло несколько левых эсеров.

Теоретическую основу временного политического блока большевиков с левым крылом Партии социалистов-революционеров, а затем и самостоятельной Партией левых эсеров Б. Д. Камков изложил в своей программной брошюре «Две тактики» (о тактике левых и правых эсеров) после разгона Учредительного собрания: «Всем, кто в России говорит о социализме как о задаче нашей революции, приходится отказаться от основной марксистской доктрины, которая гласит, что социализм возможен только на известной стадии развития капитализма, когда он изжил все свое положительное, творческое содержание. От этого взгляда нужно отказаться радикально, бесповоротно, как это и сделали большевики, чтобы быть способными в условиях русской действительности творить не буржуазно-капиталистическую революцию, не загребать каштаны для буржуазии, а творить подлинную трудовую социалистическую революцию»{443}. Камков писал, что государственная власть «…может быть только в руках угнетенных классов – пролетариата и трудового крестьянства»{444}. Однако в данном тезисе как раз содержалось явное расхождение с позицией В. И. Ленина, поскольку вождь большевиков делал ставку на союз пролетариата с беднейшим крестьянством, которое на практике, мягко говоря, не всегда можно было назвать «трудовым».

Утром 25 октября 1917 г. на совещании эсеровской фракции 2-го Всероссийского съезда Советов один из лидеров «левых» – Владимир Александрович Карелин – подчеркнул, высказываясь за вхождение «левых» в правительство: «Изоляция большевиков гибельна. Наша основная идея – создание демократического органа власти… Мы играем сейчас роль примирителей, и терять эту роль нельзя. Мы должны предложить большевикам создать блок революционной демократии, и в этот блок мы войдем»{445}. Но уже днем 25 октября, приглашенный вместе с Борисом Дмитриевичем Камковым и Вильямом Бернгардовичем Спиро{446} на заседание ЦК РСДРП(б), он, как и его товарищи, отверг предложение большевиков войти в новый состав правительства, настаивая на необходимости формирования правительства «на базе всех социалистических партий – вплоть до энесов»{447} (народных социалистов, в представлении большевиков – полукадетов). Еще большую осторожность проявили другие видные «левые» эсеры – Владимир Евгеньевич Трутовский и Исаак Захарович Штейнберг{448}.

Однако на 2-м Всероссийском съезде Советов, на котором В. И. Лениным была провозглашена «власть Советов», левые эсеры разошлись с правыми эсерами, демонстративно покинувшими съезд и тем самым отдавшими его в руки большевиков. Камков со товарищи избрали иную тактику: они «…решили не только оставаться в Смольном, но и принять самое деятельное участие в том, чтобы отстоять те завоевания», которые могли быть «закреплены в данной стадии [революции]»{449}. Левые эсеры выступили за создание «однородного социалистического правительства», дабы не «создавать фронта внутри демократии, где с одной стороны будет стоять оборонческая, а с другой – революционная часть демократии»{450}. В данном случае левые эсеры сходились с требованиями, которые предъявлялись В. И. Ленину, Л. Д. Троцкому и Я. М. Свердлову их менее решительно настроенными товарищами по ЦК большевиков, и прежде всего первым советским председателем ВЦИК Л. Б. Каменевым{451}.

Видный левоэсеровский деятель Александр Абрамович Шрейдер констатировал в 1922 г.: «…в первые месяцы своей власти о введении социализма большевики серьезно не думали. Правда, в первую же ночь захвата власти они содействовали завершению одного из самых крупных социальных процессов, декретировав общие принципы социализации земли. Однако, закон об объявлении земельного фонда достоянием всех трудящихся и замену понятия собственности на землю понятием трудового пользования ею даже авторы закона, левые социалисты-революционеры, не считали эквивалентным социалистическому строю. Они всегда полагали, что социализация земли – лишь первый крупный шаг “переходного периода”, значительно облегчающий дальнейшее проведение в жизнь социалистических начал, но отнюдь не означающий их окончательного закрепления»{452}.

29 октября В. И. Ленин констатировал в знаменитом докладе «О текущем моменте», сделанном на совещании полковых представителей Петроградского гарнизона: «Громадное большинство крестьян, солдат и рабочих стоит за политику мира. Это не политика большевиков, вообще не политика “партийная”, а политика рабочих, солдат и крестьян, т. е. большинства народа. Мы не проводим программы большевиков, и в земельном вопросе наша программа взята целиком из крестьянских наказов. Не наша вина, что эсеры и меньшевики ушли. Им предлагали разделить власть, но они хотят подождать, пока кончится борьба с Керенским (предлагали Каменев и его сторонники-«соглашатели» в большевистской партии; Ленин, Троцкий, Свердлов и другие большевики «радикалы» выступали против «однородного социалистического правительства». – С.В.). К участию в правительстве мы приглашали всех. Левые эсеры заявили, что они хотят поддерживать политику советского правительства. О несогласии с программой нового правительства они не решались даже заявить»{453}.

Когда левые эсеры вели переговоры, с одной стороны, с большевиками, а с другой – с правыми эсерами, пытаясь прекратить начавшуюся сразу же после прихода большевиков к власти Гражданскую войну{454}, В. И. Ленин, по свидетельству Б. Д. Камкова, «недоумевал, неужели с Даном-Либером (вообще-то вождь мировой революции соединял фамилии двух своих противников иначе – Либерданы{455}. – С.В.) мы (левые эсеры. – С.В.) найдем общий язык?»{456}.

Левые эсеры все же предпочли говорить на одном языке с большевиками. Как справедливо заметил классик советской историографии А. И. Разгон, «разность позиций не мешала [левым эсерам] Владимиру [Александровичу] Алгасову, [Борису Давидовичу] Камкову, [Андрею Лукичу] Колегаеву, [Прошу Перчевичу] Прошьяну, [Владимиру Евгеньевичу] Трутовскому и [Исааку Захаровичу] Штейнбергу войти во ВЦИК, избранный 2-м съездом Советов»{457}. Одним из самых пламенных сторонников союза с большевиками стал П. П. Прошьян. Как писала впоследствии М. А. Спиридонова, «Октябрьский переворот был также и его делом, как и партии большевиков. Он стоял за полную, безоговорочную совместную работу с большевиками. Весело, бодро, всегда уверенно ориентируясь во всяком самом сложном политическом вопросе, нес Прошьян всяческую работу – и народное комиссарство, и цекистство»{458}.

Сам П. П. Прошьян констатировал позднее (17 апреля 1918 г.) в Политическом отчете ЦК ПЛСР II съезду их партии, что для Центрального комитета сразу после того, как он приступил к работе, основным стал вопрос «о вхождении в центральную власть»{459}. Прош Перчевич напомнил товарищам по партии, «с каким трудом» левые эсеры «вошли в состав правительства», и заявил: «Вопрос этот решился самой жизнью»{460}. «Так как пост [народного] комиссара земледелия был для нас чрезвычайно важен, – подчеркнул Прошьян, – мы решили в первую голову взять его в свои руки и послали туда (в Совнарком. – С.В.) т. Колегаева. Фактически мы тем самым вошли в правительство. Партийный съезд утвердил вхождение т. Колегаева в состав правительства. После этого прошел определенный период времени, и целая группа левых с.-р. вошла в состав Совета Народных Комиссаров. Мы встали, таким образом, лицом к лицу со всеми борющимися против правительства силами и сразу связались практическими крепкими узами с Партией большевиков – единственной истинно революционной партией, которая действовала на арене русской революции (курсив наш. – С.В.). Бывшая в начале нашей совместной работы психологическая пропасть между нами и большевиками постепенно исчезла, и в конце концов у нас работа совершенно спаялась. На этот процесс налаживания работы ушло много времени, много сил; жизнь сама постепенно стирала все шероховатости, ибо многие факты стали совсем по-иному преломляться в нашем [сознании], когда мы подходили к ним с чисто деловой стороны. Мы убеждались, что трудовой власти часто приходится действовать резко и решительно – путем политического террора, системы арестов, наложения запретов на буржуазную печать и т. д.»{461}.

Прошьян совершенно четко отметил, что в основу временного союза большевистской и левоэсеровской партий легло их согласие в основных тактических (не стратегических!) вопросах: «Часто происходили совместные заседания обеих партий (заседания Центральных комитетов двух партий и фракций большевиков и левых эсеров во ВЦИК. – С.В.), стоявших у власти, для разрешения тех или иных наиболее крупных вопросов политического момента. Оказалось, что в эпоху социальной революции партии с различными программами стали действовать сходно по тактическим причинам. И то, что тактические элементы стали превалировать в нашей работе, заставило нас лучше понимать друг друга и часто находить совпадающие решения по тому или другому вопросу момента»{462}.

Л. М. Овруцкий, характеризуя природу большевистско-левоэсеровского блока, указал: «…поскольку диктатура пролетариата, не соответствуя теоретическим убеждениям левых эсеров, реализовывала важнейшие требования крестьянства, она на практике встречала понимание левых эсеров: практический интерес возобладал над теоретическими расхождениями. К тому же блок с большевиками они воспринимали как раздел власти между пролетариатом и крестьянством»{463}.

А. А. Шрейдер написал в своем полумемуарном труде «Пути Октябрьской революции», что в 1917 г., «…став самой могущественной партией в России, Партия социалистов-революционеров, руководимая ее правым крылом, отказалась от своих смелых теоретических построений и, совместно с меньшевиками, стала проводить в жизнь ту программу, которую еще недавно называла “угашением (имеется в виду – угасанием. – С.В.) революционного духа”. Итак, предшественники большевиков, меньшевики и правые социалисты, в согласии со своими взглядами на сущность революционного процесса, происходящего в России, не стремились в 1917 г. к захвату власти, искали возможности компромисса и сотрудничества с буржуазией. У большевиков же с первых дней власти произошел глубокий разрыв между теорией и практикой. Теоретическая основа большевизма – тот же марксизм; они, так же, как и меньшевики, не считают трудовое крестьянство социалистически подготовленным классом, но в то же время практика революции принуждает их идти нога в ногу с трудовым крестьянством и его представителями – левыми социалистами-революционерами, принуждает их отказаться (правда, лишь в первые месяцы Октябрьской революции) от идеи одного лишь индустриального пролетариата и взамен ее признать власть всех трудящихся – и пролетариата, и трудового крестьянства. В первые же дни они принуждены образовать Центральный Исполнительный Комитет, состоящий, на паритетных началах, из представителей крестьянства и пролетариата (это явное преувеличение роли левых эсеров во ВЦИК 2-го созыва. – С.В.). С первых же дней своей власти большевики принуждены были (в стране аграрной, крестьянской!) приступить к проведению социалистических преобразований… Эта деятельность далеко выходила за рамки марксистских схем»{464}.

11 ноября, несмотря на в большинстве своем ортодоксально-эсеровский Исполком Всероссийского съезда Крестьянских депутатов, по решению ВЦИК Советов солдатских и рабочих депутатов был созван Чрезвычайный Всероссийский съезд Советов крестьянских депутатов{465}. Присутствовало 110 левых эсеров, 40 большевиков и 15 сочувствующих большевикам (украинцев), 50 эсеров (правых и центра) и 40 беспартийных. Большинство делегатов высказалось за советскую власть и проведение декретов II Всероссийского съезда Советов. Съезд принял резолюцию о власти, предложенную левыми эсерами. В ней заявлялось о необходимости объединения на паритетных началах ВЦИК рабочих и солдатских депутатов и Исполнительного комитета, избранного Советом крестьянских депутатов, создания власти, ответственной перед Советами, из представителей всех социалистических партий. Последнее не могло устроить В. И. Ленина, Л. Д. Троцкого и Я. М. Свердлова, боровшихся в это время, как мы помним, со сторонниками «однородного социалистического правительства» (прежде всего в их собственной, большевистской, партии). Однако Ленина со товарищи вполне устраивало следующее решение съезда: в случае отказа принять участие в работе правительства крайне правых и крайне левых социалистических партий взять власть остальным партиям, стоявшим на платформе II Всероссийского съезда Советов{466}.

Решение Чрезвычайного Всероссийского съезда Советов крестьянских депутатов о ВЦИК было стопроцентно использовано большевиками для максимального ограничения влияния левых эсеров, которые по определению не могли составить большинство в соединенном ВЦИКе. 16 ноября за подписью Я. М. Свердлова губернским Советам была разослана телеграмма об образовании единого ВЦИК Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов и об одобрении этим органом декретов Совнаркома: «Вечером 15 ноября произошло слияние Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета Советов рабочих и солдатских депутатов с Исполнительным Комитетом, избранным на Чрезвычайном Всероссийском крестьянском съезде. Состоялось соединенное заседание Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета Совета крестьянских, рабочих и солдатских депутатов, Всероссийского крестьянского съезда и Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Соединенное заседание единогласно подтвердило закон о земле и мире, принятый 2-м съездом совдепов, и закон [о] рабочем контроле, принятый ЦеКа (следовало ЦИК – Центральным исполнительным комитетом. – С.В.) Совдепов»{467}. Будучи весьма доволен добровольным отказом левых эсеров от реальной власти, Я. М. Свердлов пробасил в своем выступлении на Чрезвычайном Всероссийском съезде Советов крестьянских депутатов: «Вашим соединением с Советами рабочих и солдатских депутатов вы закрепили дело всей революции. Это соглашение – один из самых выдающихся фактов революции»{468}. И действительно уступка левых эсеров привела к тому, что большевики сделали первый шаг к установлению диктатуры их партии.

ЦК ПЛСР в более поздней, ноябрьской 1918 г., листовке, похоже, пытался убедить самого себя в том, что в действиях партии и ее руководства никакой ошибки не было: «По нашему настоянию (курсив наш. – С.В.) было решено, что Центральный Исполнительный Комитет Советов – верховный орган советской власти – был составлен на половину раздельно из рабочих и солдатских представителей, на половину из крестьянских. И Крестьянский Чрезвычайный и следовавший за ним 2-й Крестьянский съезд воспользовались этим правом и обязанностью трудового крестьянства – быть в тесном и братском союзе с городскими рабочими, в равной мере хозяином великого дела полного переустройства человеческой жизни, и [крестьянин] вошел в ЦИК, послав в подавляющем числе представителей нашей партии»{469}.

Днем 19 ноября 1917 г. Всероссийский Чрезвычайный съезд крестьянских депутатов, несмотря на возражения правых эсеров, принял резолюцию левых эсеров по аграрному вопросу (большевики голосовали вместе с левыми эсерами){470}.

Если верить сообщению газеты «Утро России», напечатанному 25 ноября, М. А. Натансон, А. Л. Колегаев и другие левые эсеры, а также меньшевики-интернационалисты осудили решение ленинского Совнаркома за подписью В. И. Ленина об аресте за саботаж всего состава Всероссийской комиссии по делам о выборах в Учредительное собрание{471}: комиссия могла работать только при наличии легитимной власти, поэтому ее члены приняли решение о приостановке своей работы, за исключением текущих дел, связанных с технической стороной производства выборов»{472}. Подобные разногласия большевиков и левых эсеров отнюдь не способствовали укреплению их нарождавшейся коалиции.

С 26 ноября по 10 декабря состоялся II Всероссийский съезд Советов крестьянских депутатов, в который перетек Чрезвычайный всероссийский съезд Советов крестьянских депутатов, собравшийся 25 ноября по решению Исполкома Всероссийского Совета крестьянских депутатов, а также Всероссийское совещание этого органа с представителями губернских крестьянских Советов и армейских комитетов.

С незначительным перевесом в 39 голосов левые эсеры, большевики и другие левые делегаты провели в председатели съезда М. А. Спиридонову. В президиум съезда избрали 12 левых эсеров, 12 правых эсеров, четырех большевиков, одного максималиста и одного беспартийного.

4 декабря, в ходе обсуждения вопроса об арестах кадетов – членов Всероссийского Учредительного собрания, а фактически – вопроса о власти, съезд раскололся на левую и правую части, после чего 347 делегатов демонстративно покинули его и образовали альтернативный Всероссийский съезд Советов крестьянских депутатов, стоящих на платформе Учредительного собрания (он начал свою работу 5 декабря).

8 декабря оставшаяся часть съезда в составе 428 делегатов утвердила внесенный Л. Д. Троцким проект резолюции по расколовшему съезд вопросу и левоэсеровские проекты резолюций по вопросам аграрному и об отношении к Учредительному собранию (последняя была тождественна резолюции съезда ПЛСР). Крестьянский съезд, стоявший на большевистско-левоэсеровской платформе, завершил свою работу избранием Исполкома Всероссийского Совета крестьянских депутатов 2-го созыва в расширенном составе. На первом заседании этого органа 11 декабря его председателем избрали все ту же М. А. Спиридонову. Из состава Исполкома Всероссийского Совета крестьянских депутатов в объединенный ВЦИК были доизбраны 81 левый эсер и один эсер-максималист, а также 25 большевиков и беспартийные{473}.

С. Д. Мстиславский – левый эсер, с 1920 г. беспартийный{474} – написал в своих «Записях о Ленине»:

«На 2-м крестьянском съезде. Большевистская фракция была маленькая – всего несколько человек. Остальные по преимуществу эсеры: большинство – левых, но очень много было и правых (на съезде этом, как известно, добивали Чернова и Авксентьева).

Большевистская фракция внесла предложение – пригласить председателя Совнаркома для доклада. Президиум (он был весь левоэсеровский, кроме одного, помнится, большевика) поморщился. И отказать неудобно, и приглашать нежелательно. Съезд был крепко народнический, козыри все на руках. Было с чем поторговаться – в интенсивно шедших в те дни переговорах с ЦК большевиков о числе мест в будущем (после решенного уже слияния крестьян и рабочих) ВЦИКе и прочем. До слияния старались делать вид, что правительство “пока”, так сказать, “полупризнано”, поскольку под него “не подведена еще крестьянская база”, поддерживается условно. Дать Ленину говорить на съезде значит подставить съезд под большевистский захват, дать большевикам лишний шанс в переговорах.

Президиум поэтому решил политично: сыграть на самолюбии и правительственном, и личном. Большевистскую формулу отклонить, а средактировать переход к очередным делам в таком смысле, что председателя Совнаркома съезд не приглашает, а если товарищ Ленин пожелает выступить с докладом, съезд будет рад его выслушать.

Расчет, конечно, оказался мыльным пузырем: Ленин приехал наиспокойнейшим образом. Встретили его сдержанно: большинство приехавших с мест крестьян не видели и не слышали его раньше; не потеряла, видимо, еще действия своего и “предохранительная”, времен Керенского, “прививка”…

И Ленин, явственно, чувствовал настроение съезда. Он начал речь не так свободно и просто, как всегда, а сухо и настороженно, словно нащупывая перед собою дорогу. И руки не как всегда – в карманы, локти наотлет: он двигал ими непривычно усиленно, в такт слов, напряженно, словно сдвигал тяжесть. Но уже через несколько минут, приглядевшись к рядам, вдруг потеплел, залучились у глаз всегдашние тонкие морщинки, ударил словом – и с зала сошло сразу же напряжение: словно туман сполз… И дальше – уже уверенно, быстро, со смешком, крепче, крепче… По рядам гул, движение. Кончил овацией»{475}.

Вечером 17 апреля 1918 г. М. А. Спиридонова доложила II съезду ПЛСР, что «…после Октябрьской революции в начале ноября [1917 г.] совместными усилиями фракции левых с.-р. и ЦК партии удалось созвать Чрезвычайный крестьянский съезд. Этот съезд положил начало временному чрезвычайному Исполнительному Комитету, который временно соединился вместе с ЦИК Совета рабочих и солдатских депутатов. Занятия Чрезвычайного съезда длились в течение месяца и перелились в другой съезд – во II Всероссийский крестьянский, который был очень обширен по своему размеру и очень велик по своему значению. Второй Всероссийский крестьянский съезд положил начало тому расслоение в деревнях, пример которого и явление чего мы наблюдаем до сих пор. Расслоение деревни на буржуазию, на трудовое крестьянство и совершенно “беднейшее”, как говорят большевики. Второй Всероссийский крестьянский съезд протекал страшно бурно, в напряженной борьбе с правыми с.-р., и удалось победить их тем, что их юридически и фактически вытеснили со съезда. Они покинули заседание, раскололи съезд, и из оставшейся левой части большинства был избран Исполнительный Комитет, который вошел в тесный контакт и объединение с ЦИК Совета рабочих и солдатских депутатов, но все-таки он остался сам самостоятельной организационной единицей в виде Исполнительного Комитета Совета крестьянских депутатов и только делегировал от себя 108 человек в Исполнительный Комитет Всероссийских Советов (во ВЦИК 2-го созыва. – С.В.)»{476}.

Помимо соединения исполнительных комитетов и создания объединенного ВЦИК в ноябре – декабре 1918 г. у большевистского и левоэсеровского руководства шли активные переговоры о вхождении представителей ПЛСР в правительственные органы, и прежде всего в основной центр власти Советской России – ленинский Совет Народных Комиссаров.

Большевики были готовы к вхождению отдельных левоэсеровских представителей в Совнарком изначально. 15 ноября 1917 г. в числе других вопросов собравшиеся под председательством В. И. Ленина большевики, рассмотрев «Вопрос о Министерстве земледелия и о роли т. Шлихтера в этом министерстве», постановили: «Предложить социалистам-революционерам ультиматум: взять завтра Министерство земледелия или предоставить его большевикам и не тормозить работы»{477}.

Поскольку Комитет по делам военным и морским в составе Н. В. Крыленко, П. Е. Дыбенко{478} и В. А. Антонова-Овсеенко практически с первых шагов обнаружил крайне слабую дееспособность{479}, не позднее 20 ноября (3 декабря) 1917 г.{480}, по мемуарному свидетельству С. Д. Мстиславского, к этому деятелю нарождавшейся Партии левых эсеров подошел председатель ВЦИК и руководитель Секретариата ЦК большевиков. Мстиславский вспоминал (1925):

«Перед отъездом в первую брестскую делегацию Свердлов заговорил со мною о предполагавшемся назначении меня народным комиссаром по военным и морским делам. Я стал объяснять мотивы, по которым не мог принять поста (я был категорически против восстановления регулярной армии). Уже под конец разговора к нам подошел Ленин. Свердлов, смеясь, кивнул на меня:

– Вот, не хочет власть брать.

Ленин сразу резко потемнел и сказал отрывисто:

– Это не власть, а работа. Оказываться от комиссарства сейчас хуже, чем отказаться машинисткой стучать: худшая форма саботажа.

И только, когда мы его осведомили о причине отказа, о программных наших расхождениях, он снова улыбнулся обычной своей улыбкой. Но доводов моих все-таки не принял. Покачал головой:

– Роскошествуете. Взгляды – взглядами. Надо в общую рамку»{481}.

Как водится, левому эсеру предложили тот пост, от которого он не мог не отказаться. Впрочем, даже в случае согласия С. Д. Мстиславского, Я. М. Свердлов и В. И. Ленин рисковали не многим. Найти деятеля, который справился бы с обязанностями высшего военного руководителя Республики Российской, было в то время отнюдь не просто. Скорее всего – на Мстиславского, ответь он на предложение лидером большевиков согласием, возложили бы очередные провалы на советско-германском фронте – а потом заменили на кого-либо из большевистских деятелей (забежим вперед по хронологии и заметим, что в марте 1918 г. помимо кандидатуры Л. Д. Троцкого, которому и предстоит стяжать славу «создателя Красной армии», при том что сам Лев Давидович таковым себя не считал{482}, в руководящем ядре большевистской партии всерьез рассматривалась кандидатура Владимира Володарского). Весьма показательно, что высший военный пост Ленин со Свердловым предложили бывшему деятелю фронта «культурного». В автобиографии Мстиславского 1931 г. указано: «До революции Февральской – библиотекарь, от Февраля до Октября член Исполкома Петрогр[адского] С[овета] р[абочих] и с[олдатских] д[епутатов], после Октября занимал ряд ответственных должностей»{483}. Правда, уже во время событий, связанных с установлением советской власти, Сергей Дмитриевич получил определенный военно-организаторский опыт: «В 1917 г. принимал участие в формировании Красной гвардии в Петрограде и во время Корниловщины был командиром Кр[асной] гвардии Рождеств[енского] района (так в документе, видимо, имеется в виду Рождественская слобода, как называлась эта административно-территориальная единица до 1918 г. – С.В.)»{484}.

В любом случае расчет Я. М. Свердлова и В. И. Ленина оказался верен: С. Д. Мстиславский от предложенного ему поста наркома по военным и морским делам Республики Российской отказался. Левые эсеры не желали идти с большевиками в одной, ленинской, «упряжке». Однако стремление и левонародническую «невинность соблюсти», и властные возможности «приобрести» сочетались в условиях кризиса откровенно плохо. Ноябрь 1917 г. был проведен в многочисленных, но по большей части бесплодных переговорах, но в течение декабря 1917 г. – января 1918 г. решениями Совнаркома и ВЦИК несколько левых эсеров вошли в состав ленинского правительства. 7 декабря на заседании Совнаркома состоялся «Обмен мнениями по поводу привлечения социалистов-революционеров в министерства» (в переводе с дореволюционного языка на советский – введения левых эсеров в наркоматы). После обсуждения собравшиеся сочли «…приемлемым привлечение социалистов-революционеров в министерства, но с некоторыми изменениями условий, предложенных ими»{485}. Совнарком поручил Л. Д. Троцкому и И. В. Сталину «…войти завтра в 10 ½ часов утра в контакт с представителями социалистов-революционеров и поставить их в известность о точке зрения на этот вопрос (о вхождении социалистов-революционеров в министерства) Совета Народных Комиссаров»{486}. Судя по всему, Троцкому и Сталину не удалось сговориться с левоэсеровскими деятелями. 8 декабря после переговоров правительство, рассмотрев «Вопрос о вхождении социалистов-революционеров в министерства», постановило довести «…до сведения Центрального комитета социалистов-революционеров о точке зрения СНК на условия, поставленные Центральным комитетом социалистов-революционеров»{487}. 9 декабря Совнарком вновь рассмотрел «Вопрос о вхождении социалистов-революционеров в министерства»{488} и принял следующее решение: «1. Предложить социалистам-революционерам войти в состав правительства на следующих условиях: а) народные комиссары в своей деятельности проводят общую политику Совета Народных Комиссаров; б) народным комиссаром юстиции назначается [И.З.] Штейнберг. Декрет о суде не подлежит отмене; в) народным комиссаром по городскому и земскому самоуправлению назначается [В.Е.] Трутовский. В своей деятельности он проводит принцип полноты власти как в центре, так и на местах; г) тт. [В.А.] Алгасов и Михайлов (Карел) входят в Совет Народных Комиссаров как министры без портфелей. Практически [они] работают как члены Коллегии по внутренним делам; д) народным комиссаром почт и телеграфов назначается т. [П.П.] Прошьян; е) народным комиссаром по земледелию остается т. Колегаев [А.Л.]; ж) народным комиссаром по дворцам Республики назначается т. Измайлович [А.А.] (ЦК ПСЛР назначил вместо нее Михайлова. – С.В.). Театры и музеи остаются в ведении Государственной комиссии по народному образованию; з) относительно Комиссариата путей сообщения вопрос остается пока открытым и решается в зависимости от всероссийских железнодорожных съездов 10 и 15 декабря»{489}. Обращает на себя внимание, что Ленин и его товарищи по партии, соглашаясь на введение в правительство левоэсеровских представителей, сразу же оговорили, что они уже принятых ключевых решений в тех ведомствах, которые теперь возглавят левые эсеры, отменять не намерены (в случаях взаимного доверия, перестраховок из серии «Декрет о суде не подлежит отмене» высокие договаривающие стороны не делают). Большевики своим решением лишили левых эсеров возможности вернуться к обсуждению Декрета о суде, принятого волевым решением Совнаркома – без одобрения Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета{490}. В ночь на 10 декабря было достигнуто соглашение Совнаркома с ЦК ПЛСР – представители левых эсеров вошли в ленинское правительство{491}. Я. М. Свердлов как главный в то время большевистский переговорщик сообщил на том же заседании Совнаркома «о достигнутом полном соглашении с левыми социалистами-революционерами о вхождении их в состав правительства на условиях»{492}, выдвинутых ленинским правительством.

По всей видимости, в основе соглашения и образования правительственного блока лежало осознание обеими партиями (большевиков и левых эсеров) необходимости скорейшего заключения мира. 10 декабря Центральный орган левых эсеров – газета «Знамя труда» подчеркнул, что политика мира «…есть единственное средство отстоять великие завоевания революции как в ее национальном, так и международном значении»{493}. Газета рассказала о восторге трудового крестьянства по поводу полученной вести о заключении перемирия со странами Четверного союза{494}. Левый эсер Михайлов (Карел), по всей видимости, был введен в Совет Народных Комиссаров лишь формально, во всяком случае в сборнике протоколов заседаний Совнаркома за ноябрь 1917 г. – март 1918 г. какие-либо «следы» его участия в правительственных делах отсутствуют. Позднее в составе правительства имели место отдельные изменения. 19 января 1918 г. в Совнарком с правом решающего голоса был введен левый эсер А. И. Бриллиантов – член коллегии Наркомата финансов. 29 января левого эсера Н. Н. Алексеева утвердили заместителем А. Л. Колегаева с предоставлением ему «права решающего голоса в СНК, в случае отсутствия т. Колегаева»{495}, 30 января на тех же условиях стал заместителем И. З. Штейнберга А. А. Шрейдер.

Наиболее важным изменением в системе правительственных органов следует признать создание 20 февраля 1918 г. Временного исполнительного комитета Совнаркома, а 3 марта – Высшего военного совета.

Временный исполнительный комитет СНК был выделен из Совнаркома для обеспечения оперативного принятия решений («непрерывности работ») в чрезвычайных условиях германской угрозы на заседании ленинского правительства 20 февраля для обеспечения в составе пяти наркомов. Из этих пяти: по два наркома от большевиков и левых эсеров, во главе – председатель СНК РСФСР В. И. Ленин. Во Временный исполком Совнаркома вошли: один из лидеров большевиков, нарком по иностранным делам Л. Д. Троцкий; один из крупнейших партийных организаторов, нарком по делам национальностей И. В. Сталин, В. И. Ленин (большевики), член ЦК ПЛСР, нарком почт и телеграфов П. П. Прошьян и один из основателей ПСР, товарищ председателя Президиума ЦК ПЛСР и член бюро Левоэсеровской фракции во ВЦИК нарком госимуществ В. А. Карелин. Неформальное название этого органа – «Совет пяти народных комиссаров». В действительности орган «руководства войной», коим на практике является Временный исполком Совнаркома, состоял из лидеров двух «правительственных», как тогда говорили, партий – Ленина и Карелина (все остальные на заседаниях почти не появлялись). Буквально на следующий день после выделения Временного исполкома Карелин сделал на заседании Совнаркома доклад о его деятельности – в связи с возникшими в исполкоме разногласиями по принципиальным политическим вопросам.

В марте 1918 г. был создан новый высший военный коллегиальный орган – Высший военный совет (Республики), одним из членов которого стал член ЦК ПЛСР П. П. Прошьян[8]. Заметим здесь же, что С. Д. Мстиславский, отказавшийся от высшего военного поста вскоре после Октября, тем не менее занимал важные должности в вооруженных силах по линии ВЦИК, в котором у левых эсеров была достаточно серьезная фракция. В автобиографии Сергея Дмитриевича указано: «В январе 1918 [г.] – председатель по организации партизанских войск ЦИКа»{496}. Позднее, в марте Мстиславский станет также «комиссар[ом] всех партиз[анских] формирований и отрядов РСФСР»{497}. В его личном деле (1931) приведен приказ Высшего военного совета № 3:

«7 марта 1918 г., г. Петроград

Ст. 1. Сергей Дмитриевич Масловский назначается комиссаром партизанских отрядов и партизанских формирований.

Ст. 2. Для объединения партизанских отрядов и формирований учреждается Штаб партизанских формирований и отрядов. Штаб подчиняется комиссару Сергею Дмитриевичу Масловскому. Штаб сформировать по штату, который будет объявлен дополнительно.

Ст. 3. Формирования, производимые на основании этого приказа, подчиняются Штабу партизанских формирований и отрядов, вплоть до назначения этих формирований и отрядов в один из отрядов Завесы (иррегулярные части, сдерживавшие продолжавшееся, вопреки Брестскому мирному договору, наступление на советские территории германские войска. – С.В.).

Ст. 4. Для скорейшего открытия деятельности Штаба партизанских формирований и отрядов командировать в распоряжение С. Д. Масловского 15 слушателей Военной академии, на тех же основаниях, на которых командированы слушатели академии в полевые штабы отрядов Петроградского оборонительного района.

[Подлинный] подписали: Члены Высшего военного совета П. Прошьян, К. Шутко{498}.

Верно: генерал-квартирмейстер Генерального штаба Н. Сулейман{499}»{500}.

В автобиографии С. Д. Мстиславский пояснил: «Подчиняясь непосредственно Высшему военному совету, во время пребывания на Украинском фронте» он все же подчинялся «Верхов[ному] главнокомандующему Антонову-Овсеенко»{501}. В апреле 1918 г. Мстиславский стал, по его собственному заявлению 1931 г., «командующим фронтом Воронеж – Зверево»{502} (во время Гражданской войны таких «командующих» в нарождавшейся Красной армии было великое множество).

Левоэсеровских портфелей в ленинском правительстве оказалось слишком мало, чтобы временные попутчики большевиков во власти смогли оказывать серьезное влияние на работу Совнаркома как основного центра власти.

По более позднему признанию Б. Д. Камкова, «влияние было настолько слабо», что левые эсеры «не могли отстоять даже того вопроса, который лежит краеугольным камнем в нашей программе, – диктатуры пролетариата и трудового крестьянства»{503}, поскольку даже номинальной социальной базой власти помимо пролетариата была лишь часть трудового крестьянства – «беднейшее крестьянство».

С самого начала «соправления» большевики не позволяли левым эсерам предпринимать конкретные шаги, направленные на смягчение диктаторского режима. Наиболее показательным стало постановление Совнаркома от 19 декабря 1917 г. И. З. Штейнберг как нарком юстиции и В. А. Карелин как лидер левых эсеров в Совнаркоме освободили членов «Союза защиты Учредительного собрания». В. И. Ленин и И. В. Сталин продавили следующее постановление Совнаркома: «СНК признает, что какие бы то ни было изменения постановления комиссии Дзержинского, как и других комиссий, назначенных Советами, допустимы только путем обжалования этих постановлений в СНК, а никоим образом не единоличными распоряжениями комиссара юстиции. СНК признает далее, что выступление тт. Штейнберга и Карелина с освобождением арестованных ночью 18–19 [декабря] было и формально, и по существу дела неправомерным, т. к. противоречило не только правами комиссии Дзержинского, но и прямому решению СНК, принятому вечером 18 [декабря] о задержании арестованных для выяснения личностей»{504}. Фактически с этого началась первая дискуссия о ВЧК, которая, претерпев серьезную трансформацию, закончилась значительно позднее распада большевистско-левоэсеровского блока – в начале 1919 года{505}. Тогда, в декабре 1917 г., И. З. Штейнбергу и другим левоэсеровским наркомам удалось продавить в правительстве постановление о том, чтобы ордера на «аресты, имеющие выдающееся политическое значение»{506} и производимые Всероссийской ЧК и другими карательно-репрессивными органами, подписывались наркомом юстиции{507}, однако на практике постановление СНК так и не привело к установлению контроля Наркомата юстиции над ВЧК и другими «следственными комиссиями»{508}.

При этом левые эсеры своими демаршами могли дезорганизовать работу правительства, что недопустимо в любой стране – и особенно в условиях кризиса. Так, 31 декабря 1917 г., за час до назначенного заседания Совнаркома, А. Л. Колегаев позвонил по телефону В. И. Ленину и сообщил, что «народные комиссары-эсеры на заседание не приедут, что явилось некоторой неожиданностью даже для присутствовавшего в помещении правительства народного комиссара т. Трутовского (социалиста-революционера). Вследствие заявления т. Колегаева заседание Совета, конечно, состояться не могло и, по предложению председателя Совета и т. Колегаева, [было] перенесено на 1 января 1918 года…»{509}.

Перед разгоном Учредительного собрания в январе 1918 г. группа левоэсеровских цекистов имела удовольствие беседовать с В. И. Лениным. М. А. Спиридонова очень возбужденно сказала нечто о «хулиганстве» и упомянула о морали. В. И. Ленин, по свидетельству С. Д. Мстиславского, «сразу же поднял брови:

– Морали в политике нет, есть только целесообразность»{510}.

Причем еще в ноябре 1917 г. Б. Д. Камков резонно заметил на I Всероссийском съезде ПЛСР: «…время такое, что нельзя устраивать всё по точному регламенту»{511}. Левые эсеры отказывались действовать «по точному регламенту» в отношениях с правыми эсерами, большевики – в отношениях с левыми эсерами.

5 января 1918 г. начало свою работу Учредительное собрание, хотя всем было понятно, что большевики сделают всё для удержания завоеванной ими политической власти. Собственно, они наглядно продемонстрировали свою волю, расстреляв мирную демонстрацию в поддержку Учредительного собрания, которая состоялась в день его открытия{512}.

В 4 часа утра 6 января в президиуме Учредительного собрания появился начальник караула Таврического дворца, анархист-коммунист матрос А. Г. Железняков{513} и заявил: «Я получил инструкцию, чтобы довести до вашего сведения, чтобы все присутствовавшие покинули зал заседания, потому что караул устал»{514}. Язвительный барон А. П. Будберг констатировал в своем дневнике, что большевики слишком ценили власть, чтобы «…потерять ее только на основании голосований и резолюций; они дадут говорить только пулемету, штыку, кулаку и дубине – основным инструментам их оркестра»{515}.

Не лишены некоторой логики более поздние (1922) рассуждения левого эсера А. А. Шрейдера: «Отрицание Учредительного собрания и парламентского контроля в той или иной форме не было программным требованием большевиков. Имей они большинство в Учредительном собрании, они бы, конечно, и не подумали принципиально возражать против него и, вероятно, провели бы в нем Конституцию, которой бы в той или иной пропорции власть и контроль делились между Советами и учреждением, избранными всеобщим голосованием»{516}. Впрочем, следует подчеркнуть, что в вопросе о необходимости разгона Учредительного собрания левые эсеры всецело поддержали большевиков. Позднее, в апреле 1918 г., П. П. Прошьян констатировал в Политическом отчете ЦК ПЛСР: «По вопросу об Учредительном собрании оба ЦК (и большевиков, и левых эсеров. – С.В.) единодушно пришли к необходимости его упразднения, и это, быть может, послужило главной причиной того, что Учредительное собрание сметено было с лица русской революции»{517}. М. А. Спиридонова же призналась впоследствии, что Учредительное собрание «казалось» левым эсерам делом «рискованным»{518}.

После разгона, или, если по П. П. Прошьяну, «упразднения», Учредительного собрания состоялся III Всероссийский съезд Советов (10–18 января 1918 г.), призванный поставить точку в дискуссии большевиков и левых эсеров по вопросу о социализации земли: в начале 1918 г. левые эсеры трактовали собственность на землю как общенародное достояние, а большевики отстаивали «…закрепление этого права за государством»{519}.

10 января начал свою работу III Всероссийский съезд Советов солдатских депутатов, а 13 января – III Всероссийский съезд крестьянских депутатов. В тот же день, 13 января, делегаты обоих съездов соединились, о чем от имени крестьянских делегатов сделала заявление М. А. Спиридонова. По предложению Я. М. Свердлова, делегаты двух съездов объявили себя единым съездом Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, который проработал до 18 января. В состав объединенного президиума вошли 14 большевиков и 7 левых эсеров (в том числе Б. Д. Камков, С. Д. Мстиславский, М. А. Натансон, А. М. Устинов, М. А. Спиридонова), а также Н. Н. Суханов от объединенных фракций{520}.

Позднее М. А. Спиридонова с чувством глубокого морального удовлетворения доложила II съезду своей партии: «…наш крестьянский съезд сначала имел самостоятельное значение. Первые дни своего существования он велся отдельно от общего съезда Советов рабочих и крестьянских депутатов, затем в результате наших переговоров с большевиками, когда ЦК нашей партии сговорился с ЦК большевиков о том, будут ли они мешать проведению социализации земли или нет, когда пункт за пунктом мы выработали на соединенных заседаниях то, чтобы они не мешали провести тот или другой пункт, и, наконец, когда было вполне выяснено в соглашении с большевиками, что социализация земли будет принята на съезде целиком и что борьба за это не будет вестись на съезде, тогда мы согласились на то, что[бы] крестьянский съезд привести на общий съезд Советов и соединить в объединенное заседание»{521}.

Ленин со товарищи пошли на уступки ПЛСР и ее «трудовому крестьянству» – правда, крайне неохотно. М. А. Спиридонова констатировала: «…часы, долгие часы, несколько дней проходило у нас в закулисных заседаниях и в бесконечных спорах с большевиками для отвоевания того или иного пункта нашей программы, куда большевики вносили такие поправки, которые уничтожали весь смысл и весь дух социализации земли. [… ] У нас источник права на землю является труд, они (большевики. – С.В.) вставили поправку, что источником являются труд и советская власть, т. е. под сурдинку проводили национализацию. Этот пункт особенно трудно приходилось отвоевывать. Удалось сорвать их поправку только революционным путем. Нами (отдельными из наших товарищей) было сделано заявление, что больше спорить мы не будем и лучше сразу выйдем сейчас на этот съезд Советов, на котором заседало в томительном ожидании в течение ряда часов уже объединенное приведенное крестьянство, ожидавшее решения вопроса президиумом. И мы заявили, что мы сейчас придем и поставим на [публичное обсуждение] этот спорный пункт – и как скажет съезд, так мы этому и подчинимся и не будем настаивать на чистом проведении нашей эсеровской программы… »{522} Руководство ПЛСР было уверено, что съезд пойдет за ним. К счастью для большевиков, это понимали и они. Большевики, по выражению Марии Александровны, «почти моментально»{523} согласились на левоэсеровскую формулировку и даже отказались от внесения поправок в проект Основного закона о социализации земли в целом.

П. П. Прошьян с чувством глубокого морального удовлетворения доложил II съезду ПЛСР: «По вопросу о социализации земли большевики должны были принять нашу программу; социализация земли была навязана партии большевиков ходом революции, и они вынуждены были отступить от своего программного взгляда на этот вопрос»{524}.

В последний день своей работы III Всероссийский съезд Советов заслушал доклад А. Л. Колегаева об Основном законе о социализации земли и оглашенные А. М. Устиновым основные положения законопроекта, уже рассмотренного и утвержденного Крестьянской секцией съезда и на совместном заседании бюро фракций левых эсеров и большевиков. Съезд утвердил первый раздел Основого закона о социализации земли и поручил окончательную его доработку Крестьянской секции ВЦИК на основе докладов с мест. В дальнейшем законопроект обсуждался на совместном заседании Крестьянской секции III Всероссийского съезда Советов и I Всероссийского съезда земельных комитетов{525}.

Проект Основного закона о социализации земли был написан членом ЦК ПЛСР Ильей Андреевичем Майоровым, отредактирован в комиссии, состоявшей из двух левых эсеров и одного большевика, и вынесен на утверждение Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета{526}. 27 января 1918 г. «Основной закон о социализации земли» был принят Всероссийским ЦИК и затем опубликован от имени (обратите внимание на последовательность подписей) Совнаркома и ВЦИК. Первой стояла подпись председателя Совнаркома В. И. Ленина, второй – председателя ВЦИК Я. М. Свердлова, последней – наркома земледелия А. Л. Колегаева, в числе подписавших документы были Б. Д. Камков, М. А. Спиридонова и А. М. Устинов{527}. Как видим, глава «рабоче-крестьянского» правительства попросту «примазался» к продавленному левыми эсерами нормативному акту.

О ходе разработки и принятия, достоинствах и недостатках Основного закона о социализации земли рассказал товарищам в своем докладе «Об аграрной политике» на II съезде ПЛСР, в апреле 1918 г., И. А. Майоров: «Только в октябре [1917 г.] появляется тот знаменитый Декрет о земле, подписанный большевиком Лениным, этот декрет кладет конец соглашательской политике [правых эсеров], этим декретом отчуждаются все частновладельческие земли и передаются сразу в распоряжение земельных комитетов. Здесь намечается впервые коренное разрешение земельного вопроса в желательном для крестьян смысле. Немного спустя после этого, на 3-м Всероссийском крестьянском съезде, решение аграрной проблемы получает более конкретное содержание. [… ] отколовшееся ядро Партии с.-р. в лице нашей Партии левых с.-р. – интернационалистов при помощи крестьянских масс в лице членов ЦИК издает Закон о социализации земли. [… ] он издавался под определенным давлением противоборствующих изданию этого закона сил, под давлением большевиков, он зачастую носит в себе известные [делегатам съезда ПЛСР] принципиальные недочеты. С другой стороны, этот закон, поскольку он был записан ни много ни мало, как в течение трех или четырех вечеров и с такой же скоростью был просмотрен на [III] Всероссийском съезде Советов рабочих, солдатских, крестьянских и казачьих депутатов, поскольку он является в силу этого скомканным и зачастую непоследовательным, должен быть, несомненно, настоящим съездом быть просмотрен в определенной комиссии и отчеканен, чтобы потом быть соответствующим образом при помощи того же политического аппарата, т. е. ЦИК, переправленным»{528}.

В агитационно-пропагандистских целях вскоре после III съезда ПЛСР «Основной закон о социализации земли» был издан отдельной брошюрой издательством ЦК ПЛСР «Революционный социализм» с предисловием председателя Крестьянской секции ВЦИК М. А. Спиридоновой и объяснительной статьей члена ВЦИК А. М. Устинова. Надо признать, что «Основной закон…» стал самой большой победой Партии левых эсеров за всю недолгую историю этой партии. В соответствии с ним, всякая собственность на землю, недра, воды, леса и живые силы природы в пределах РСФСР отменялась «навсегда»{529}. Земля переходила «пользование всего трудового народа»{530}, причем устанавливалось, что «общим и основным источником права на пользование землей сельскохозяйственного значения является личный труд»{531}. При этом, впрочем, «органам советской власти» предоставлялось право «для поднятия сельскохозяйственной культуры [… ] занимать из фонда запасных земель бывших монастырских, казенных, удельных, кабинетских и помещичьих определенные участки земли и обрабатывать их трудом, оплачиваемым государством»{532}.

Устинов в упомянутой «объяснительной статье», носящей название «Несколько слов об Основном законе о социализации земли», констатировал, что указанный нормативно-правовой акт стал тем самым законом «…о земле, которого крестьянство так ждало и добивалось с самого начала российской революции, т. е. с весны 1917 года…»{533}. Член ЦК ПЛСР подчеркнул, что лишь «…подлинное Учредительное собрание трудового народа – III Всероссийский съезд Советов крестьян, рабочих и солдат – принял основные положения социализации земли, которой так добивалось наше крестьянство, предоставив Крестьянской секции при Центральном Исполнительном Комитете Советов выработать в подробностях самый закон о социализации земли. Теперь, на 11-й месяц революции, этот закон входит в силу и крестьянство может, наконец, считать земельный вопрос решенным в желательном для него смысле. Заветная мечта сотен поколений тружеников-земледельцев осуществлена: всякий, желающий трудиться на земле, получает на это право и наделяется таким количеством земли, какое он может обработать силами своей семьи без применения наемного труда и не меньше того, необходимо для безбедного существования его хозяйства»{534}. Не без пафоса Устинов наставлял трудовое крестьянство: «От умелого проведения этого закона в жизнь, от того, насколько его основной дух будет воспринят трудящимися массами, зависит очень многое, если не всё в ближайшем ходе развития человечества»{535}. Алексей Михайлович с гордостью констатировал, что «…этот закон, взятый у программы Партии левых социалистов-революционеров, является плотью от плоти и кровью от крови российского земледельческого населения – крестьянства, что он выработан самими крестьянами, съехавшимися со всех концов России, что социализация земли является осуществлением его вековых дум и чаяний, его тяги к земле – в этом залог торжества социализма в ближайшем же будущем. Ибо, начав с социализации в области земельных отношений, нельзя не перейти к социализации и в других областях хозяйственной жизни страны», что, по убеждению Устинова, «в конечном счете» и означало «победу социализма!»{536}.

Как признал в брошюре о разработанном им Основном законе Илья Андреевич Майоров, было легализовано уничтожение частной собственности на землю, после чего для социализации (обобществления) земли следовало заменить частную собственность трудовым землепользованием (в 1918 г. этот процесс начинался) и добиться распределения земли на уравнительных началах по потребительско-трудовой норме»{537} (по признанию Ильи Андреевича, в 1918 г. распределение уже происходило, однако «пока не в той форме», которую предусматривали левые эсеры, поскольку крестьяне распределили землю «как смогли, наспех…») {538}.

Александр Абрамович Шрейдер уточнил, что для большевиков «…принятие принципов социализации земли, а потом [… ] и закона о ней было полным разрывом со старой марксистской догмой о необходимости пролетаризации деревни и о неподготовленности трудового крестьянства к участию в революционном и социалистическом правительстве. Большевики как практики революции не могли не считаться с волей и интересами 80 % трудового населения России, они понимали, что как бы это ни противоречило теоретическим построениям, несомненен тот факт, что в России главной опорой революции были миллионы трудящихся деревень»{539}.

В современной историографии «Основному закону о социализации земли» дается неоднозначная оценка: «Закон повторял основные положения Декрета о земле, подтверждая курс на создание коллективных крестьянских хозяйств-товариществ и артелей ввиду их преимуществ пользования землей и инвентарем, а также на передачу “образцовых” помещичьих имений государству. Важное значение имел пункт о сосредоточении в руках государства монопольного права на продажу крестьянам сельскохозяйственных машин и семян. К этому нужно добавить, что Советское государство обладало монополией на внутреннюю и внешнюю торговлю хлебом. В итоге от эсеровской социализации земли в законе остались лишь положения об общенародной собственности на землю, запрещении ее купли-продажи и уравнительно-трудовом принципе распределения между крестьянами. На практике провозглашенная в законе социализация, в которой и так было очень мало от социализма, мало чем отличалась от национализации земли, в которой “социализма” было еще меньше. Свершившийся в России в 1917–1918 гг. аграрный переворот был встречен крестьянством с несомненным одобрением, хотя желанного “равенства” после него так и не получилось; на местах делили землю где по “едокам”, как в старой общине, а где пропорционально трудовым ресурсам крестьянской семьи, как того требовал новый закон. В целом это привело к значительному “осереднячению” деревни, однако ни земельный голод крестьян, ни аграрное “перенаселение” преодолены так и не были»{540}.

Так или иначе, на принятии Основного закона о социализации земли «медовый месяц» двух правящих партий и закончился. Институциональным выражением взаимного охлаждения отношений большевиков и левых эсеров стало, по признанию деятеля фракции ПЛСР во ВЦИК Вениамина Михайловича Левина, «умаление» ленинским Совнаркомом и без того отнюдь не главной в нарождавшейся советской политической системе «роли»{541} Всероссийского ЦИК. Левин констатировал, что «процесс разложения, проникший в ЦИК, коснулся всех фракций», включая левоэсеровскую, поскольку «работоспособность каждой советской фракции» зависела «от работоспособности» ВЦИК «в целом»{542}.

Исаак Захарович Штейнберг позднее расписался в том, что в ленинском Совнаркоме левые эсеры «реальной властью не обладали»{543}. Более того, по-настоящему левые эсеры руководили всего двумя наркоматами – земледелия (нарком А. Л. Колегаев) и юстиции (сам И. З. Штейнберг){544}. Даже проведение в жизнь Основного закона о социализации земли было, по признанию Штейнберга, затруднено, во-первых, вследствие большой загруженности Колегаева «работой государственной»{545}, под которой, очевидно, следует понимать заседания в Совнаркоме и решение «вермишельных вопросов», а во-вторых, тем фактом, что большевики «мешали Колегаеву» проводить социализацию земли «в центре»[9] – по сути, социализация проходила на местах не благодаря центральной власти, а вопреки ей. Дело было в том, что для проведения «Основного закона…» в жизнь требовались деньги (1 млн 200 тыс. руб.), а ленинский Совнарком, ведавший распределением скудных финансовых «потоков» РСФСР, отнюдь не спешил с выделением денег на реализацию главного левоэсеровского проекта{546}.

Если в первые месяцы 1918 г. большевики и левые эсеры, расходясь во взглядах на ряд вопросов, осуществляли тесное взаимодействие, то заключение и ратификация Брестского мира не могли не привести к масштабной конфронтации двух партий, заключивших временный тактический союз.

В. И. Ленин уже во время Первой русской революции заявил: «Положение русской революции, с точки зрения реставрации, можно выразить [… ] таким положением: русская революция имеет достаточно своих собственных сил, чтобы победить. Но у нее недостаточно сил, чтобы удержать плоды победы. Победить она может, ибо пролетариат вместе с революционным крестьянством может составить непреоборимую силу. Удержать за собой победы она не может, ибо в стране с громадным развитием мелкого хозяйства мелкие товаропроизводители (крестьяне в том числе) неизбежно повернут против пролетария, когда он от свободы пойдет к социализму. Чтобы удержать за собой победу, чтобы не допустить реставрации, русской революции нужен нерусский резерв, нужна помощь со стороны. Есть ли такой резерв на свете? Есть. Социалистический пролетариат на Западе»{548}.

Интересно, что конкретный опыт Первой русской революции свидетельствовал о возможности последующего «социалистического переворота на Западе»{549}. Как указал товарищам по «единой» Российской социал-демократической рабочей партии весной 1906 г. В. И. Ленин: «Если такие сравнительно ничтожные явления, как обещание свободы в России царем 17 октября, дали уже большой толчок движению пролетариата в Западной Европе, – если достаточно было австрийским рабочим получить телеграмму из Петербурга о пресловутом конституционном Манифесте, чтобы заставить их сразу выйти на улицу, чтобы привести к ряду демонстраций и военных столкновений в крупнейших промышленных городах Австрии, то можно представить себе, как поведет себя социалистический международный пролетариат, если вести из России принесут ему не обещание свободы, а действительное осуществление ее и полную победу революционного крестьянства»{550}.

В годы Первой мировой войны В. И. Ленин взял твердый курс на перерастание войны империалистической в войну гражданскую и на поражение правительств всех воюющих стран. Как уже говорилось, вечером 26 октября и в ночь на 27 октября II Всероссийский съезд Советов, легитимировавший захват большевиками власти, принял «Декрет о мире», в котором говорилось: «Рабочее и крестьянское правительство, созданное революцией 24–25 октября и опирающееся на Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, предлагает всем воюющим народам и их правительствам начать немедленно переговоры о справедливом демократическом мире»{551}.

В ноябре 1917 г. министр иностранных дел Императорского и Королевского общего Австро-Венгерского правительства, тайный советник Оттокар граф Чернин фон Худениц писал о получении «достоверных» сведений о большевиках (настолько же достоверных, насколько достоверны почти все подобные «сведения» о нашей стране): «Их вожаки почти исключительно евреи, руководящиеся совершенно фантастическими идеями; и я не завидую стране, которой они управляют»{552}. Однако далее в документе приводилась по-настоящему интересная информация: «Но нас, конечно, интересует в первую голову их желание мира; оно, по-видимому, действительно существует: они не могут продолжать войны. В кабинете представлены три течения; первое из них не хочет серьезно считаться с Лениным и считает его недолговечным, второе – хотя и не разделяет этого мнения, но противится ведению переговоров с такого рода революционерами, и, наконец, третье, защищаемое, насколько мне известно, мною одним, желает вести переговоры, несмотря на возможную недолговечность Ленина и несомненную революцию{553}. Чем кратче будет пребывание Ленина у власти, тем поспешнее надо вести переговоры, ибо никакое последующее русское правительство не возобновит войны – создать же себе в качестве партнера русского Меттерниха я не могу, если его в действительности нет. Германцы не особенно охотно идут на переговоры с Лениным, по-видимому, руководствуясь вышеуказанными причинами; при этом они, как это часто бывает, непоследовательны. Германские военные, которые, как известно, ведут всю германскую политику, сделали, как кажется, всё, чтобы свалить Керенского и поставить на его место “что-либо другое”. Это “другое” сменило Керенского и хочет теперь заключить мир – надо, следовательно, приступить к делу, как ни велики сомнения, внушаемые таким партнером»{554}.

15 (28) ноября ленинский Совнарком обратился к правительствам всех воюющих стран с призывом присоединиться к переговорам Республики Российской со странами Четверного союза. Вследствие отказа союзников по Антанте Россия вступила в сепаратные переговоры с Германией, Австро-Венгрией, Турцией и Болгарией{555}. В тот же день В. И. Ленин написал ответ генерал-майору старой армии С. И. Одинцову{556}: «Вы предложили мне организацию группы штабных офицеров и генералов, обладающих высшим военным образованием и желающих заняться разработкой военно-технических вопросов перемирия, которое бы позволило России, не нарушая ее интересов, получить приостановку военных действий. Я очень просил бы Вас, ввиду крайней спешности этого вопроса, собрать завтра же с утра Вашу группу и прислать мне завтра вечером хотя бы краткий конспект основных вопросов, пунктов и соображений договора о перемирии (определение линии фронта, условие о неотводе войска на другие фронты, меры контроля и так далее и т. п.), а также указать лицо или лица, которые могли бы, с полным знанием дела, участвовать непосредственно в переговорах. Очень прошу ответить мне с посыльным»{557}.

18 ноября (1 декабря) советская делегация выехала поездом в Брест-Литовск{558}. «Делегация, – по справедливому замечанию И. Н. Ксенофонтова, – была очень представительной. [… ] В качестве уполномоченных – членов ВЦИК – в делегации было девять человек: Иоффе Адольф Абрамович (председатель делегации), Каменев Лев Борисович, Сокольников Григорий Яковлевич, Биценко Анастасия Александровна, Масловский [Мстиславский] Сергей Дмитриевич, Олиц Федор Владимирович (матрос), Беляков Николай Кузьмич (солдат), Сташков Роман Илларионович (крестьянин), Обухов Павел Андреевич (рабочий). Последний – москвич. Первые пять членов делегации были видными деятелями в своих партиях: Иоффе, Каменев и Сокольников – в РСДРП(б), Биценко и Масловский – в Партии левых эсеров. Четверо других как бы олицетворяли силы, бывшие ведущими при свершении социалистической революции – рабочий, крестьянин, солдат и матрос. [… ] Далее в состав делегации входили так называемые “члены военной консультации” – девять крупных военных специалистов из числа офицеров бывшей царской армии. [… ] Десять человек входили в состав служебного персонала – “состоящие при делегации”. Это – секретарь делегации Карахан Лев Михайлович, переводчики Соколов Владимир Петрович, поручик Щуровский Андрей Владимирович и Штукгольдт, юзисты (телеграфисты) Герберсон Карл Антонович, Иванов Василий Петрович и Артарьян Иван Павлович, переписчик Войшвилло Бронислав Иосифович, ординарцы Иванов и Коршунов»{559}.

Совнарком предложил своим делегатам считать основой «инструкции на переговорах» «Декрет о мире»{560}. Мирная делегация прибыла в нейтральную зону и проследовала в Брест-Литовск, где дислоцировалась ставка германского верховного командования на Восточном фронте. Представители держав Четверного союза собрались в Брест-Литовске 20 ноября (3 декабря) 1917 г.{561}. И. Н. Ксенофонтов обратил внимание в своей монографии на тот факт, что все 15 членов делегации «…были военные»{562}. Делегации Четверного союза, среди которых ведущая роль принадлежала германской и ее руководителю начальнику штаба главнокомандующего Восточным фронтом Германии королевскому прусскому генерал-майору Максу фон Гофману, придавали переговорам чисто военно-технический характер, поскольку они прибыли в Брест-Литовск решать именно эти вопросы, и никакие другие. Об этом же свидетельствует также и то, что ведение переговоров было поручено главнокомандующему Восточным фронтом Леопольду Баварскому, который получил эти полномочия от верховного главнокомандующего германской армией генерал-фельдмаршала Пауля фон Гинденбурга и начальника морского штаба германского флота адмирала Генинга фон Гольцендорфа{563}. Переговоры неоднократно прерывались и возобновлялись{564}, 2 (15) декабря 1917 шг. был подписан договор о перемирии{565}.

Изменялся и персональный состав советской мирной делегации{566}. 9 (22) декабря 1917 г. в 16 часов 24 минуты в Брест-Литовске начала свою работу мирная конференция, открылось ее первое пленарное заседание. Состав конференции уточнил в своей монографии И. Н. Ксенофонтов. Советскую делегацию представляли ее руководитель А. А. Иоффе, Л. Б. Каменев, А. А. Биценко, М. Н. Покровский, секретарь делегации Л. М. Карахан, консультант М. П. Вельман-Павлович, военные консультанты контр-адмирал В. М. Альтфатер, генерал старой армии А. А. Самойло, капитаны В. А. Липский и И. Я. Цеплит. В делегацию Германии входили министр иностранных дел фон Кюльман в качестве ее главы, генерал-майор Гофман, посланник фон Розенберг, директор департамента Криге, тайный советник Надольный, капитан 1-го ранга Горн, майор Брикман, директор департамента Иоганнес.

Австро-венгерская делегация была значительна по своему составу, в нее входили министр иностранных дел граф Чернин (глава делегации), посол фон Мерей, посланник фон Визнер, легационные советники графы Коллоредо и Чаки, фельдмаршал-лейтенант фон Чичерич, обер-лейтенант Покорный, майор фон Глайзе. Болгарию представляли министр юстиции Попов, посланники Коссов и Стаянович, полковник Ганчев и легационный секретарь Анастасов. Наконец, в турецкую делегацию входили великий визирь Талаат-паша, министр иностранных дел Несим-бей, посол Ибрагим Хакки-паша, генерал от кавалерии Зеки-паша, легационный советник Решад Хикмет-бей. Со стороны Германии и Австро-Венгрии помимо официальных членов делегаций присутствовало много высокопоставленных чинов их внешнеполитических ведомств{567}.

Примечательно, что Иоффе со товарищи приехали в Брест-Литовск без сколь-нибудь точных инструкций. Нарком по иностранным делам Л. Д. Троцкий (как, судя по замечанию в дневниковых записях о переговорах в Брест-Литовске члена советской мирной делегации Михаила Николаевича Покровского, и председатель Совнаркома В. И. Ленин{568}) даже не считал нужной выработку какой-либо программы переговоров. Троцкий, по наблюдениям Покровского, «относился к миру [… ] как к чему-то весьма для него постороннему»{569}.

Троцкий заявил Покровскому перед его отправкой в Брест:

– Мы должны держать курс на европейскую революцию.

В этом Михаил Николаевич углядел «всю суть “инструкций”»{570} наркома по иностранным делам Республики Российской. Троцкий сообщил Покровскому «…несколько явно неправдоподобных сведений о настроениях в германской армии»{571}. Покровский пересказал рассуждения Троцкого о том, что поскольку «революция должна вспыхнуть не сегодня-завтра», нам якобы была «выгодна всякая оттяжка»{572}.

Наблюдения М. Н. Покровского о сходстве на данном этапе позиций Л. Д. Троцкого и В. И. Ленина частично подкорретировал позднее, 8 марта 1918 г., председатель Совнаркома. Ленин заявил, что в деятельности Троцкого на посту наркома по иностранным делам Республики Российской «…нужно различать две стороны: когда он начал переговоры в Бресте, великолепно использовав их для агитации, мы все были согласны с т. Троцким. Он цитировал часть разговора со мной, но я добавлю, что между нами было условлено, что мы держимся до ультиматума немцев, после ультиматума – мы сдаем. [… ] Тактика Троцкого, поскольку она шла на затягивание, была верна: неверной она стала, когда было объявлено состояние войны прекращенным и мир не был подписан»{573}.

После выяснения своих «задач» на переговорах М. Н. Покровский записал в дневнике: «Наши представители в Бресте – особенно [Л.Б.] Каменев – подозревались в наклонности спешить с заключением мира – я должен был им в этом противоборствовать. Особенно ценным представлялся Троцкому и Ленину временный разрыв переговоров. Помимо выигрыша времени этот разрыв должен был стимулирующим образом подействовать на германских левых, подкисших, по сведениям Смольного, при известии о том, что большевики идут на компромисс с германским империализмом. С этой точки зрения разрыв должен был быть возможно эффектным, и Ленин высказывал сожаление, что поеду я, человек мягкий: “Надо бы послать какого-нибудь нахала, который отбрил бы немцев” и в 24 часа добился бы разрыва. Это произвело бы отличное впечатление»{574}.

Первоначально левоэсеровские вожди и лидеры всецело поддерживали большевиков в вопросе о мире. На I съезде ПЛСР Б. Д. Камков потребовал «немедленного ликвидирования войны»{575}. 8 декабря М. А. Спиридонова на заседании ВЦИК заявила о «полном доверии»{576}, которое оказывали левые эсеры большевикам в деле ведения переговоров в Бресте. Мария Александровна охарактеризовала деятельность Совнаркома как «честную борьбу за мир», в которой ленинское правительство не поступалось «ни одним из принципов революционного социализма»{577}. «Этому Совету Народных Комиссаров, – заверила собравшихся Спиридонова, – мы, социалисты-революционеры [… ] оказываем полное доверие, всемерную поддержку и всецело идем за ним»{578}. 14 декабря на заседании ВЦИК после доклада Л. Д. Троцкого о ходе переговоров в Брест-Литовске И. З. Штейнберг, говоривший от имени ПЛСР, предложил резолюцию о необходимости решительных мер по подъему революционного движения пролетариата Западной Европы, которая была принята единогласно при одном воздержавшемся{579}. В начале января 1918 г. В. А. Карелин отметил в выступлении на Всероссийском съезде железнодорожников, что мирная политика Совета народных комиссаров встречала единодушное одобрение и поддержку со стороны «всех партий», стоявших «на позиции советской власти»{580}.

При этом, как подчеркивают современные исследователи, «часть левых эсеров и левых социал-демократов (небольшевиков)» осознавала «декларативность и пропагандистский характер основных положений декрета»{581}. К примеру, один из членов советской делегации на первых переговорах с Германией – левый эсер С. Д. Мстиславский – даже принятый II Всероссийским съездом Советов 26 октября 1917 г. «Декрет о мире» называл не иначе, как «пустым звуком»{582}, считая, что к документу подобного рода, исходившему от «временной власти», не могла отнестись серьезно ни одна из воюющих сторон.

С. Д. Мстиславский констатировал в своей книге «Брестские переговоры» 1918 г., основанной на дневниковых записях и документах конца 1917 г.: «…приступив к переговорам, правительство Ленина и Троцкого поставило Россию перед дилеммой: или мир в короткое время (ибо [… ] надолго затянуть переговоры германцы никогда не позволят, это им слишком невыгодно), или возобновление германского наступления, и притом в формах более настойчивых и жестоких, чем раньше… Ибо на этот раз австро-германцы поставили бы себе целью принудить нас к миру»{583}.

23 декабря 1917 г. (5 января 1918 г.) В. И. Ленин подписал удостоверения членам очередной советской мирной делегации: А. А. Биценко, А. А. Иоффе, Л. Б. Каменеву, Л. М. Карахану, М. Н. Покровскому и Л. Д. Троцкому – о том, что они были уполномочены Совнаркомом на ведение переговоров в Брест-Литовске о заключении мира между Советской Россией и державами Четверного союза. Консультантами делегации были назначены В. М. Альтфатер, В. В. Липский, В. С. Мицкевич-Капсукас, Ф. А. Морозов и К. Б. Радек. До открытия мирной конференции были введены и другие советские деятели{584}. На этом этапе во главе нашей делегации был поставлен Л. Д. Троцкий. Замена А. А. Иоффе на его «патрона» и личного друга – наркома по иностранным делам Республики Российской стала для нашей страны поистине судьбоносной.

Работа мирной конференции были возобновлена в Брест-Литовске 27 декабря 1917 г. (9 января 1918 г.). Левых эсеров в российской делегации представляли В. А. Карелин и А. А. Биценко{585}. Введение в состав мирной делегации Карелина – одного из членов ленинского правительства и лидеров ПЛСР – свидетельствует о стремлении большевистского руководства разделить ответственность за весьма возможную неудачу на переговорах со своими временными попутчиками во власти.

Л. Д. Троцкий и его товарищи – даже тактичный и мягкий на фоне других лидеров РСДРП(б) Л. Б. Каменев – на мирной конференции вел себя в соответствии с их общими с В. И. Лениным установками и агитацией большевиков и левых эсеров, тем самым умудрившись вывести из себя прусского генерал-майора Макса фон Гофмана. «Я должен прежде всего протестовать против тона этих (Каменева. – С.В.) заявлений. Русская делегация заговорила так, как будто бы она представляет собой победителя, вошедшего в нашу страну. Я хотел бы указать на то, что факты как раз противоречат этому: победоносные германские войска находятся на русской территории…»{586}.

Поскольку это была горькая правда, в январе 1918 г. В. И. Ленин, осознававший, что бесконечное затягивание переговоров невозможно, стал склоняться к принятию условий стран Четверного союза. 6 (19) января председатель Совнаркома имел беседу о положении на фронте с Верховным главнокомандующим Н. В. Крыленко. Николай Васильевич заявил: он категорически «…за принятие безусловно немецких условий и заключение мира»{587}. В. И. Ленин тут же ответил, что думает так же{588}.

Однако для Л. Д. Троцкого как политического деятеля подписание мирного договора на германских условиях было бы гибельно, поэтому он предпочел подставить остатки наших вооруженных сил, но сохранить свои позиции во власти.

В. И. Старцев резонно заметил в своей брошюре о Льве Троцком, что «в практическом смысле» его деятельность «в Брест-Литовске оказалась неудачной и вредной для Советской России как самостоятельного государства. Троцкий имел инструкции от Ленина отстаивать принцип мира без аннексий и контрибуций вплоть до предъявления германской стороной ультиматума. Немецкая делегация поначалу для вида соглашалась с принципом мира без аннексий и контрибуций на основе самоопределения народов, но затем стала делать упор на неосуществимости такого мира без согласия всех воюющих сторон. Поэтому она “временно” предлагала признать границей между Россией и Германией линию фактического фронта. Линия эта, конечно, отличалась от границы 1914 г. Она проходила северо-восточнее Риги, оставляла неприятелю значительную часть Латвии, всю Литву и часть Польши. Но на территории, где проживали украинцы, граница должна была частично проходить по территории австрийской провинции Галиция и Буковина. На Кавказском фронте линия фронта целиком шла по турецкой территории, отвечая многовековым чаяниям армянского народа о воссоединении»{589}. Оставаясь на почве политических реалий, советская делегация после предъявления своих максимальных требований, по убеждению В. И. Старцева, должна была «…соглашаться на германские условия, поскольку русская армия на тот момент не могла сражаться. Вот этот-то факт и учитывали ленинские инструкции»{590}.

10 февраля М. Гофман приказал своим помощникам повесить на стене политическую карту, на которой было отмечено, какие территории Советской России немцы предполагали аннексировать. Л. Д. Троцкий заявил, что советская делегация исчерпала свои полномочия и возвращается в Петроград. Лев Давидович положил на стол лист бумаги всего с двумя фразами:

«Именем Совета Народных Комиссаров, Правительство Российской Федеративной Республики настоящим доводит до сведения правительств и народов, воюющих с нами, союзных и нейтральных стран, что, отказываясь от подписания аннексионистского договора, Россия, со своей стороны, объявляет состояние войны с Германией, Австро-Венгрией, Турцией и Болгарией прекращенным.

Российским войскам одновременно отдается приказ о полной демобилизации по всему фронту. Брест-Литовск, 10 февраля 1918 г.

Председатель Российской мирной делегации

Народный комиссар по иностранным делам Л. Троцкий

Члены делегации:

Народный комиссар госуд[арственных] имуществ В. Карелин,

А. Иоффе, М. Покровский, А. Биценко

Председатель Всеукраинского ЦИК Медведев»{591}.

«После того, как последние звуки мощного голоса Троцкого затихли, – пишет историк Брест-Литовска [Джон] Уилер-Беннет, – никто не проронил ни слова. Зал замер, все были ошарашены этим дерзким и неожиданным выступлением, прозвучавшим, как удар грома. Изумленное молчание было прервано изумленным восклицанием Гофмана:

– Неслыханно»{592}.

Статс-секретарь ведомства иностранных дел императорский действительный тайный советник, барон Рихард фон Кюльман сделал всё, чтобы не допустить прекращения переговоров, поскольку Л. Д. Троцкий своими действиями открыл «дорогу для верховного командования окончательно взять под контроль всю германскую политику и практически голыми руками получить то, что [ему] было нужно в России»{593}. Кюльман заявил о необходимости созвать пленарное заседание конференции, но Троцкий дополнительно усугубил ситуацию. Он отказался, сказав, что «обсуждать больше нечего»{594}.

По данным И. Дойчера, прежде, «…чем делегации разошлись [… ] Кюльман заявил, что ввиду произошедшего будут возобновлены военные действия, ибо “то обстоятельство, что одна из сторон демобилизует свои армии, ни с фактической, ни с правовой стороны ничего не меняет”»{595}.

Важно подчеркнуть, что Л. Д. Троцкий сумел разделить ответственность за последующие трагические для остатков российских вооруженных сил события с товарищами по мирной делегации, в том числе с левыми эсерами В. А. Карелиным и А. А. Биценко.

Хуже того, Л. Д. Троцкий направил из Брест-Литовска телеграмму Верховному главнокомандующему Н. В. Крыленко о необходимости приказа о немедленной демобилизации армии. По справедливому замечанию советских историков (в том числе позднесоветских), «это была уже прямая измена. Такую телеграмму нельзя рассматривать иначе, как попытку открыть немцам русский фронт»{596}. Примечательно, что незадолго до этих событий левый коммунист Е. А. Преображенский предупредил Л. Д. Троцкого о том, что было понятно всем участникам внутриполитической дискуссии о войне и мире. 3 марта 1918 г. Евгений Алексеевич прямо заявил в советской печати: «Троцкий защищал точку зрения, получившую свое выражение в той форме ликвидации брестских переговоров, которая была проведена на деле, т. е. войну прекратить, мира не подписывать. [… ] На одном совещании ответственных партийных работников в Петрограде, где обнаружились все течения партии по вопросу о войне и мире, я характеризовал позицию Троцкого как компромисс на неделю. Дальнейший ход событий все это подтвердил. Предложенный им выход давал отсрочку для решения вопроса, но не давал самого решения, которое должно было произойти в виде подписания мира в случае немецкого наступления, либо в виде революционной войны. И в том, и в другом случае решить вопрос пришлось бы при гораздо более худших (так в статье Преображенского. – С.В.) условиях»{597}.

После возвращения советской делегации в Петроград В. И. Ленин и Л. Д. Троцкий, по словам М. Н. Покровского, находились «в большой ажиотации (так в дневнике. – С.В.)»{598}, вполне резонно опасаясь наступления Центральных держав. У Ленина даже вырвалась характерная фраза:

– А если они все-таки пойдут на нас, мы перережем эстляндских баронов{599}.

Однако вскоре стало понятно, что средства для подобной резни в распоряжении Советского государства отсутствовали.

13 февраля на совещании в Бад-Хомбурге германские военные настояли на новой стратегии в отношении Советской России. В ходе дебатов они продемонстрировали уверенность в возможности только одного варианта вывода России из Первой мировой войны – путем возобновления наступления на востоке. Пауль фон Гинденбург заявил, что в случае победы российских большевиков на Украине немцы потеряют украинское зерно. Генерал Эрих фон Людендорф выразил уверенность в том, что после взятия немцами Двинска Троцкий будет вынужден уйти в отставку с поста наркома по иностранным делам, а новое российское правительство – заключить мирный договор. Рихард фон Кюльман, правда, занял более осторожную позицию, полагая, что германская угроза сможет консолидировать российское общество. Другой аргумент военных – помощь немцам в Прибалтике – вызывал у Кюльмана вполне понятное сочувствие{600}, однако он искренне полагал, что Прибалтика «…не стоила того, чтобы из-за нее продолжать войну»{601}. Рейхсканцлер Георг фон Гертлинг оказался в затруднительном положении, поскольку неприкрытый аннексионизм военных создавал большие проблемы с социал-демократами и либералами в рейхстаге. Пропаганда заверяла на всем протяжении войны, что Германия несет свободу и демократию малым народам, угнетенным варварской Россией. Всё, что делало верховное командование, в это клише явно не укладывалось. Поэтому Гертлинг хотел облечь военное наступление на Востоке в форму «интервенции по приглашению», для чего требовалось обращение жителей Украины, Финляндии и Прибалтики с просьбой о помощи. Военные, спланировавшие наступление на 18 февраля, настоятельно требовали, чтобы «призывы с мест» поступили до указанной даты, а у Людендорфа имелось лишь обращение из Риги. Решение принял кайзер – возобновить наступление 18 февраля, откликаясь на призывы прибалтов и финнов («приглашение» из Финляндии было организовано Людендорфом){602}.

По сарказму Судьбы, на следующий день, 14 февраля, на заседании ВЦИК Л. Д. Троцкий заявил в докладе о деятельности возглавляемой им мирной делегации в Брест-Литовске: «…я не могу утверждать, что вероятность нового наступления немцев полностью исключена. Такое заявление было бы слишком рискованно с учетом того, какое влияние имеет в Германии империалистическая партия. Но я думаю, что при той позиции, которую мы заняли, наступление поставило бы германских империалистов в очень сложное и неудобное положение»{603}. Я. М. Свердлов, ближайший товарищ Л. Д. Троцкого в ЦК большевиков, провел во ВЦИК как председатель этого органа резолюцию, одобрявшую «деятельность нашей делегации в Брест-Литовске»{604}. Тем самым Троцкий еще получил индульгенцию от советского псевдопарламента, при том что перестраховался в своем докладе Лев Давидович, как мы понимаем, отнюдь не напрасно.

Старый большевик Г. Я. Сокольников поведал в 1924 г.: «Тов. Троцкий, как я помню прекрасно, в то время, когда решался вопрос о подписании Брестского мира, формулировал дело так, что лучше нам погибнуть в течение ближайших дней от немецких штыков, чем через несколько недель пасть под ударами мешочников. [… ] И вот против этой политики самоубийства, безнадежности, которая говорила, что выхода нет, спасения нет, есть только выбор, как умереть или погибнуть революции, вот перед лицом этой политики т. Ленин и ЦК выступили с другой линией»{605}. Тут, правда, память слегка изменила Г. Я. Сокольникову: «с другой линией» В. И. Ленин «выступил» далеко не со всем ЦК большевиков.

По признанию Е. А. Преображенского, сделанному 3 марта 1918 г., В. И. Ленин «с группой его сторонников [… ] стоял за подписание аннексионистского мира, исходя из следующих основных положений. Наша рабоче-крестьянская революция, хотя и победила внутри страны, но еще не укрепилась, и судьба ее зависит в дальнейшем от социалистической революции в Европе. Мировая пролетарская революция, хотя и назревает с каждым днем, но нет никаких гарантий, что она начнется в ближайшие недели. При таких условиях вступить в единоборство с германским империализмом и [по] ставить на карту все завоевания Октябрьского переворота значит играть азартную игру с огромной вероятностью поражения, п[отому] ч[то] не только о социалистической войне, но даже о серьезном сопротивлении в данный момент не может быть и речи. Гораздо целесообразней поэтому откупиться от неизбежной войны уступкой германским империалистам Курляндии и принятием других их требований, укрепив советскую власть внутри страны, заняться ликвидацией всех последствий войны, предоставив австро-германскому союзу и империалистам Согласия истреблять друг друга и дальше до момента общеевропейской революции. Тем временем советская власть могла бы подготовить силы для настоящей революционной войны и выступить в момент, когда победа над империализмом будет обеспечена и нашим натиском извне, и натиском рабочих масс Европы изнутри. В противном случае наша революция будет задушена единовременным натиском на нее со стороны германского империализма и внутренними силами притаившейся буржуазной контрреволюции внутри страны»{606}.

Против признания поражения и заключения сепаратного мира выступила Партия левых эсеров и значительная часть членов большевистской партии и ее Центрального комитета – левые коммунисты. 27 мая 1924 г. И. В. Сталин припомнил на XIII съезде РКП(б), что «партия в эпоху Бреста вынуждена была допустить существование фракций»{607}. Не менее ценным было и сталинское замечание, сделанное 18 марта 1926 г.: во время заключения мира с Германией «…партия [большевиков] стояла перед прямой опасностью раскола»{608}. Откровенное игнорирование Лениным мнения соратников по ЦК и едва ли не большинства собственной партии не могло не отразиться на авторитете вождя мировой революции.

Е. А. Преображенский – видный деятель образовавшейся в ленинском «доме» (выражение самого Ильича) фракции левых коммунистов – охарактеризовал отношение своих товарищей по фракции к вопросу о войне и мире следующим образом: «…при некоторых разногласиях в частностях основные мотивы нашей точки зрения заключались в следующем. Заключ[ение] аннексионистского мира с германскими империалистами нанесет тягчайший удар международному рабочему движению, п[отому] ч[то] будет означать начало ликвидации войны по империалистическому методу с аннексиями и контрибуциями на Востоке и тем откроет возможность мира на Западе на основе компромисса между буржуазией Германии, Англии и Франции за счет России. Бумажный договор с Германией, не опирающийся на реальное соотношение сил, не представляет никакой защиты для советской власти, оставляя ее под постоянной угрозой насилий со стороны германской контрреволюции, и ставя самое ее существование в зависимость от милости Вильгельма. Ни о какой подготовке революционной войны при таких условиях не может быть и речи, все социалистические преобразования идут насмарку предоставлением привилегий для германского капитала и германской промышленности, неизбежна новая война на Востоке с бывшими союзниками, оккупация Приамурья либо уплата по аннексированным займам (либо все сразу. – С.В.). Отступление перед германским империализмом будет лишь началом общего отступления по всему фронту борьбы, и ликвидация революции будет происходить в наихудшей из всех возможных форм – в форме удушения пролетарской революции руками советской власти»{609}.

Фракция левых коммунистов, у которой были все объективные основания для блокировки с ПЛСР по вопросу о войне и мире, имела к весне 1918 г. в своем руководящем ядре ряд крупных деятелей РКП(б). Идеологами фракции были Н. И. Бухарин и В. В. Осинский, а «серым кардиналом» – В. Н. Максимовский. Н. И. Бухарин показал на допросе 5 марта 1937 г.: «В 1918 г. кадров у левых коммунистов было [… ] очень много: было руководство, была фракция, были целые партийные организации, был даже свой фракционный орган “Коммунист”. [… ] Группа молодежи [… ] складывалась вовсе не с сознательно обдуманным намерением, а сперва как академический семинарий, потом его участники перешли к активной политической работе; в условиях моего большого личного влияния выросли известные на этой базе элементы групповщины; и лишь впоследствии это переросло в правый уклон, “не из воздуха”, а на основе конкретной политической конъюнктуры и возникавших в связи с этим разногласий (выделенный нами курсивом фрагмент приводим лишь для полноты цитаты: смысловой нагрузки он не несет. – С.В.)»{610}.

В. Е. Трутовский констатировал в 1937 г., что по вопросу о заключении сепаратного мира с Германией «…большинством левых эсеров во главе с Камковым и Прошьяном была принята точка зрения неприятия Брестского мира и выдвигания лозунга “не война, но восстание”, близко подходившего к лозунгу Троцкого “ни мира, ни войны” и совпадавшего с лозунгом Бухарина, Пятакова, Радека и других “левых коммунистов”»{611}. Б. Д. Камков не покривил душой в 1938 г., когда заявил на процессе по делу «Антисоветского правотроцкистского блока»: «Партия “левых” эсеров организовалась и отпочковалась от партии эсеров в борьбе с Партией эсеров, главным образом, по вопросу войны и мира. Мы в связи с этим считали некоторые положения Циммервальдской конференции{612} догмой, от которой ни в коем случае отрешиться нельзя»{613}. Борис Давидович пояснил: левоэсеровским лидерам казалось тогда, что ленинские предложения о заключении мира на грабительских условиях – «…измена, не субъективная, а объективная, и поэтому не было более чувствительного вопроса для Партии [левых] эсеров, чем вопрос о войне и мире и тактике [левых] эсеров в этом вопросе»{614}.

На одном из закрытых совещаний большевиков с левыми эсерами о Брестском мире и революционной войне, состоявшимся в середине февраля 1918 г. (видимо, в начале первой декады месяца – до возвращения Троцкого со товарищи из Бреста), С. Д. Мстиславский сделал в своем блокноте записи, из которых следует, что в совещании приняло участие 11 человек, в том числе большевики В. И. Ленин, К. Б. Радек, Я. М. Свердлов, Г. Е. Зиновьев и левые эсеры И. З. Штейнберг, Б. Д. Камков, В. А. Карелин и сам Мстиславский. С. Д. Мстиславский отметил в блокноте: «Во время речи Штейнберга Ленин встал, непривычно нетерпеливо ходи[л] по комнате, засунув руки за жилет. Штейнберг говорил о том, что договор заставит нас отступиться от Украины, Эстонии, Литвы и пр., вызовет моральную изоляцию России: “Россия станет азиатской Аркадией среди левиафанов”»{615}. Сергей Дмитриевич сделал позднее к этой записи следующее пояснение: эти, «хотя и бессмысленно, но совершенно точно записанные слова, тогда же еще в блокноте поставлены мною в кавычки»{616}. С. Д. Мстиславский отметил далее, что В. И. Ленин ответил Б. Д. Камкову «тотчас же очень резким тоном»{617}:

– История сделала определенный зигзаг, завела в вонючий хлев. Пусть. Как тогда шли в вонючую Думу (отсылка к масштабной дискуссии в РСДРП, связанной с вопросом об участии и неучастии партии в Думе. – С.В.), так пройдем и теперь. Худа не будет. Объективно мы никогда не ставили карты на западную революцию. Обнажение германской политики брестскими переговорами – неслыханное: оно плоды даст. Революционную войну вести нельзя, т. к. армия ее не хочет: бежит с фронта, увлекая за собой красные полки. Кто идет сейчас на войну, идет против народа. Вести революционную войну значит помогать буржуазии, контрреволюции. Надо уметь преодолеть “психологию”. Относительно Украины – вопрос темный: не с Винниченкой же (sic!). Отклонить мир значит сдать Москву и Питер в несколько недель. Чем глубже революция уйдет в массы, тем сильнее разгорится: это самое важное. Поэтому сначала проделаем организационную работу, потом будет говорить о войне. Немыслимо идти на неслыханную авантюру без армии{618}.

Как водится, сторонников революционной войны аргументы В. И. Ленина не убедили. После председателя Совнаркома выступали левые эсеры Б. Д. Камков и В. А. Карелин, а из большевиков – К. Б. Радек. Отвечали им Г. Е. Зиновьев и Я. М. Свердлов. Потом опять слово взял К. Б. Радек, а затем повторно взял слово В. И. Ленин – прежде всего для ответа Карлу Бернгардовичу:

– Радек хочет обмануть историю, одев шапку-невидимку. [… ] Он сейчас страдает припадком революционной чесотки. [… ] Отчего с января ничего не сделали люди, говорящие о революционной войне, для подготовки кадров? Почему никто не протестовал против демобилизации? Почему не бросились на фронт удержать армию? Возврат солдат в деревню – укрепление революции: каждый солдат, идя в деревню, несет с собою идеи советской власти (идею о том, что большевики разрешили разойтись по домам. – С.В.). Конечно, если бы немецкие рабочие не запоздали, можно было бы говорить иначе. Но они опоздали: мы должны помнить, что ведем за собою десятки миллионов и перехитрить историю нельзя{619}.

Как указал С. Д. Мстиславский, «резолюция прошла ленинская, как видно из записи, шестью голосами против пяти»{620}.

16 февраля Макс фон Гофман оставил в своем дневнике весьма характерную запись: «Завтра (послезавтра. – С.В.) мы начнем военные действия против большевиков. Другого выхода нет, ибо иначе они начнут бить украинцев, финнов и прибалтийцев (так в дневнике Гофмана. – С.В.). Они спокойно создадут новую революционную армию и будут устраивать свинства по всей Европе (как бы сказали Ленин со товарищи, это – типичное рассуждение прусского юнкера о мировой революции. – С.В.). Конечно, с теми войсками, которые находятся в моем распоряжении, я не могу пройти триумфальным маршем до Петербурга, но все же я надеюсь кой-чего добиться. Мне очень любопытно знать, будут ли вообще обороняться русские или они просто бросят всё на произвол судьбы. Положение на Украине далеко не радостное. Украинские войска, как и русские, совершенно дезорганизованы революционными идеями и думают только об одном: “Домой!”. Россия – настоящий бедлам, всё гниет, всюду беспорядок и хаос»{621}.

17 февраля в ЦК большевиков состоялось голосование по вопросу о войне и мире. «За немедленное предложение Германии вступить в новые переговоры для подписания мира»{622} проголосовали В. И. Ленин, И. В. Сталин, Я. М. Свердлов, Г. Я. Сокольников и И. Т. Смилга, против – Н. И. Бухарин, Г. И. Ломов, Л. Д. Троцкий, М. С. Урицкий, А. А. Иоффе, Н. Н. Крестинский. Все, кроме Г. Я. Сокольникова (ему потом и «доверят» подписание мира на немецких условиях), высказались: «За то, чтобы оказывать всяческое сопротивление в случае начала наступления со стороны Германии»{623}. Что характерно, не было выработано даже единой позиции по вопросу об указаниях Верховному главнокомандующему Н. В. Крыленко (Николая Васильевича попросту подставили). Однако при этом В. И. Ленин, Л. Д. Троцкий, И. В. Сталин, Я. М. Свердлов, Г. Я. Сокольников и И. Т. Смилга проголосовали «за» по следующему важному пункту: «Если мы будем иметь как факт немецкое наступление, а революционного подъема в Германии и Австрии не наступит, заключаем ли мы мир?»{624}.

18 февраля «в 12 часов и одну минуту»{625}, как писал впоследствии (1920) Г. Я. Сокольников, германские и австро-венгерские войска возобновили наступление по всему фронту – на советские части, дезинформированные и абсолютно деморализованные предательскими по своей сути действиями Л. Д. Троцкого. По выражению Григория Яковлевича, на «отклонение аннексионистского мира и отъезд русской делегации из Брест-Литовска г-н Кюльман и генерал Гофман» ответили «крестовым походом против большевизма»{626}. В случае с Кюльманом Сокольников был не прав, однако сути дела это не меняло. 18 февраля 1918 г. Гофман с удовлетворением записал в своем дневнике: «Решение приступить опять к военным действиям – самое правильное. Иностранное ведомство было против этого, главным образом по соображениям внутренней политики. Удастся ли при помощи этого наступления свергнуть большевиков – еще неизвестно. Положение в России, должно быть, ужасное, если и этот самый терпеливый народ в мире больше не может терпеть»{627}. Г. Я. Сокольников признал, что остатки старой армии «…бежали при появлении ничтожной разведки немцев; немногочисленные, неорганизованные, лишенные общего руководства, молодые красноармейские (по сути – красногвардейские. – С.В.) отряды отходили, не будучи в состоянии оказывать мало-мальски серьезное сопротивление…»{628}.

Л. Д. Троцкий сделал всё, чтобы переложить ответственность за заключение сепаратного мира на своих товарищей – по российской мирной делегации и по ЦК большевиков и Совнаркому. Восемнадцатого же февраля состоялось два заседания ЦК большевиков. На первом, так называемом «утреннем», когда В. И. Ленин провел решение «свести вопрос к посылке или непосылке телеграммы с предложением мира и дать высказаться за и против этого»{629}, Л. Д. Троцкий и Н. И. Бухарин высказались против, В. И. Ленин и Г. Е. Зиновьев – за. За предложение «немедленно обратиться с предложением о возобновлении мирных переговоров»{630} высказалось шесть членов ЦК, против – семь.

Однако к вечеру в Москве стало известно, что положение на фронте резко ухудшилось. Большевистское руководство, прекрасно понимая, что все дальнейшие попытки затянуть решение вопроса не помогут решить проблему, а только усугубят ее, попыталась разделить ответственность с ЦК ПЛСР. Вначале вечером 18 февраля, а, судя по тому, что в книге Г. Я. Сокольникова указана дата «19 февраля», уже в ночь на 19-е число состоялось, как это назвали чуть позднее члены высшего органа большевистской партии, заседание «2-х ЦК»{631}, а затем еще одно, второе за сутки, заседание собственно ЦК РСДРП(б). На заседании «2-х ЦК» (большевиков и левых эсеров) выяснилось: «…два течения: одно за то, что Россия воевать не может и что необходимо подписать мир на тех условиях, которые нам диктуют, но это течение оказалось в меньшинстве. Большинство стояло на той точке зрения, что революция русская выдержит новое испытание; решено сопротивляться до последней возможности»{632}. Г. Я. Сокольников, датируя заседание «2-х ЦК» 19-м числом (вероятно, точнее было бы указать, что было не два вечерних заседания, а два ночных заседания – в ночь на 19 февраля), писал впоследствии: «19 февраля (так в книге Сокольникова. – С.В.) состоялось ночное заседание Центрального комитета [большевиков], одновременно заседал и ЦК левых эсеров. В нашем ЦК большинство было за признание вынужденной необходимости подписать мир на условиях, предложенных Кюльманом. Среди левых эсеров за мир было меньшинство, за войну – большинство»{633}.

Большевистскому руководству ничего не оставалось, кроме как взять ответственность на себя. Л. Д. Троцкий на заседании ЦК РСДРП(б), которое, как было указано в протоколе заседания, состоялось «18 февраля 1918 г. (вечером)»{634}, а на самом деле – в ночь на 19 февраля, вынужденно признал, что враг взял Двинск и начал наступление на Украине. В. И. Ленин решительно заявил: «Спорить против сторонников революционной войны невозможно, но против сторонников выжидания можно и должно. Нужно предложить немцам мир»{635}. Г. Е. Зиновьев и вовсе резонно заметил: «Если говорить ретроспективно, то ясно, что надо было заключать мир в ноябре [1917 г.]»{636}, когда можно было понести меньшие потери. «Конечно, стачки в Вене и Берлине нас слишком очаровали и мы упустили момент»{637}, – признал Григорий Евсеевич.

За «немедленное» обращение «к немецкому правительству с предложением немедленного заключения мира»{638} проголосовало семь цекистов, включая Л. Д. Троцкого, против – пять, воздержалась только Елена Дмитриевна Стасова. Приняли предложение «о посылке радио сейчас же»{639}. Левым эсерам поручалось сообщить о решении ЦК большевиков Я. М. Свердлову{640}. Выработка текста радиограммы поручалась «тов. Ленину и тов. Троцкому»{641}. В рамках «проведения в советском порядке», как это будет называться чуть позднее, решения высшего органа РСДРП(б), нарком по иностранным делам Республики Российской подготовил текст радиограммы правительству Германской империи, которую первым пришлось подписать В. И. Ленину: «Совет Народных Комиссаров видит себя вынужденным, при создавшемся положении, заявить о своем согласии подписать мир на тех условиях, которые были предложены делегациями Четверного союза (Германии, Австро-Венгрии, Болгарии и Турции) в Брест-Литовске. Совет Народных Комиссаров заявляет, что ответ на точные условия мира, предлагаемые германским правительством, будет дан безотлагательно»{642}. Радиограмма была направлена в Берлин в ночь на 19 февраля 1918 г.{643}. Надо признать, что Л. Д. Троцкий одержал здесь серьезную внутрипартийную победу: ленинская попытка возложить на него ответственность за поражение страны не удалась. А подписи В. А. Карелина и А. А. Биценко на заявлении российской мирной делегации от 10 февраля позволяли отчасти парализовать потенциальную критику действий наркома по военным делам Республики Российской со стороны левых эсеров.

Итогом «блестящей» политики Л. Д. Троцкого стало стремительное ухудшение положения на советско-германском фронте. «Казалось, германское правительство и военное командование достигли того, чего они добивались своим ультиматумом, и немедленно ответят советскому правительству согласием перейти от языка пушек к языку дипломатии, – писал крупный историк начального этапа советского военного строительства С. М. Кляцкин. – Но день 19 февраля не принес улучшения в обстановке. Напротив, положение ухудшалось с каждым часом. Натиск противника не ослабевал. Враг, продолжая быстро двигаться вперед, 19 февраля захватил ряд крупных городов и ж.-д. узлов, в том числе Минск, Луцк и Ровно. [… ] Верховный главнокомандующий Н. В. Крыленко отдал приказ войскам, находившимся на фронте, оказывать сопротивление разбойничьему набегу войск держав Четверного союза и в случае необходимости очищать ту или иную позицию и уничтожать всё имущество, которое нельзя вывезти. Но остановить старую армию было уже невозможно. Она панически бежала, увлекая за собой и красноармейские отряды. [… ] Фронт на всем протяжении от Петрограда до границы с Украиной включительно был обнажен»{644}. 20 февраля Макс фон Гофман констатировал, что в русской армии «…сражаться больше никто не хочет»{645}.

22 февраля в Уцянах (район Двинска) германское правительство передало советскому парламентеру свой ответ на радиограмму Совнаркома, направленную в Берлин в ночь на 19 февраля{646}. Гофман записал 22 февраля в дневнике: «Только сегодня утром отправлен ультиматум Троцкому. Надо прямо сказать: Министерство иностранных дел и Верховное главнокомандование хорошо поработали. Ультиматум содержит все требования, какие можно было только выставить. Я сомневаюсь даже, согласится ли Троцкий принять его. Но, по-видимому, положение большевистского правительства так тяжело, что оно должно будет пойти и на это. Наше продвижение планомерно продолжается. Это самая комическая война, которую только можно себе представить. Она ведется только на железной дороге и на грузовиках. Сажают какую-нибудь сотню пехотинцев с пулеметами и с одной пушкой на поезд и отправляют до ближайшей станции. Берут станцию, большевиков арестовывают и продвигаются дальше. Это, по крайней мере, имеет некоторый интерес новизны»{647}.

Ответ немцев, раздраженных беспрецедентной выходкой Троцкого со товарищи, действительно потряс советское руководство. Германия предоставила Советской России 48 часов на обдумывание своего решения и только три дня на переговоры{648}. Германские требования не зря вызывали удовлетворение Макса фон Гофмана: они были значительно тяжелее предъявленных ранее. Германия потребовала аннексии Польши, Литвы и части Белоруссии, вывода советских войск из Эстонии, Латвии и Финляндии, аннексии Турцией Карса, Ардагана и Батума, а также признания власти Украинской Центральной Рады и заключения мира с ней. Советской республике предлагалось уплатить контрибуцию в 6 млрд марок{649}.

22 и 23 февраля ЦК РСДРП(б) обсуждал германские условия. 23 февраля В. И. Ленин угрожал подать в отставку с поста председателя Совнаркома в случае отклонения германских требований и отказа в подписании мирного договора на условиях держав Четверного союза: «…политика революционной фразы окончена. Если эта политика будет теперь продолжаться, то он выходит и из правительства, и из ЦК»{650}. Л. Д. Троцкий долго говорил, что подписывать мир нельзя, однако после этого заявил, что, в условиях отсутствия единства в ЦК, он не возьмет на себя «ответственности голосовать за войну»{651}. Ильич, отвечая на упреки недовольных его «ультиматумом», пояснил: условия Германии «…надо подписать. Если вы их не подпишете, то вы подпишете смертный приговор советской власти через три недели»{652}. Л. Д. Троцкий воспользовался случаем, чтобы сложить с себя должность наркома по иностранным делам и уж точно уклониться от подписания мирного договора, а заодно выставить себя радетелем за внутрипартийное единство: «В позиции Ленина много субъективизма. У меня нет уверенности в том, что позиция его правильна, но я ничем не хочу мешать единству партии – напротив, буду помогать чем могу, но я не могу оставаться и нести персональную ответственность за иностранные дела»{653}.

Четверо цекистов, включая Л. Д. Троцкого, в ходе голосования по вопросу о войне и мире воздержались, что позволило основателю партии провести семью голосами «за» при четырех «против» решение о необходимости принятия германских условий{654}. В ночь на 24 февраля В. И. Ленин выступил на заседании ВЦИК с докладом, в котором доказывал необходимость принятия новых условий мирного договора. Ста шестнадцатью голосами против 85 при 26 воздержавшихся ВЦИК постановил принять германские условия. Решение сразу же было передано в Берлин за подписями В. И. Ленина и Л. Д. Троцкого, и утром 24 февраля оно было получено германским правительством{655}.

24 февраля на заседании ЦК большевиков обсуждался вопрос о новом составе мирной делегации. В. И. Ленин попытался было возложить ответственность на А. А. Иоффе и Г. Е. Зиновьева, однако их обоих как политиков спас Я. М. Свердлов, заявивший: «Нужно ехать Сокольникову, Карахану и Чичерину (из Комиссариата иностранных дел)»{656}. Г. Я. Сокольников попробовал было уклониться от «почетной миссии», однако товарищи по ЦК сумели настоять на своем. В итоге большевистские руководители решили, «…что поедут тт. Сокольников, Петровский, Карахан и Чичерин»{657}. Цекисты признали поездку Иоффе желательной, однако последнее слово оставили за самим Адольфом Абрамовичем. Л. Д. Троцкий напомнил о своем решении уйти в отставку. Г. Е. Зиновьев попробовал убедить «…его остаться до подписания мирного договора, ибо кризис еще не разрешился»{658}. Но уж теперь Троцкому было позарез нужно настоять на своем. Лев Давидович указал, «…что именно при подписании мира для него неприемлемо оставаться, т. к. он вынужден отстаивать позицию, с которой он не согласен»{659}. В. И. Ленин провел следующее постановление: «ЦК, не считая возможным в настоящий момент принять отставку т. Троцкого, просит его отсрочить это его решение впредь до возвращения делегации из Бреста или впредь до изменения фактического положения дел»{660}. Л. Д. Троцкий сразу же заявил: он «…считает, что он внес свое заявление, что оно не принято, а потому вынужден устраниться от появления в официальных учреждениях»{661}. В. И. Ленин провел дополнение к своему же решению: «ЦК, выслушав заявление т. Троцкого, вполне мирясь с отсутствием т. Троцкого во время решений в Совете Народных Комиссаров по иностранным делам, просит т. Троцкого не отстраняться от других решений»{662}.

В ночь на 25 февраля в Брест-Литовск выехала советская мирная делегация{663}. На следующий день еще не знавший, кто поедет на подписание мира, Макс фон Гофман записал в дневнике: «Я жду, что сегодня и завтра прибудут все мирные делегации. Совершит ли сам Троцкий поход в Каноссу или он кого-либо другого пошлет, еще неизвестно. Переговоры на этот раз продолжатся максимум три-четыре дня, так [как] товарищам на этот раз придется проглотить всё, что им будет предложено»{664}. Гофман, по всей видимости, очень плохо успел познакомиться с Троцким, раз мог допустить мысль, что Лев Давидович не передоверит честь похода в Каноссу (заметим кстати, что каяться к папе римскому отправился германский император) другому большевистскому деятелю. Сомнительной чести подписания грабительских условий были удостоены, как мы уже знаем, Г. Я. Сокольников (глава делегации), Г. И. Петровский, Г. В. Чичерин, Л. М. Карахан, а также консультанты – А. А. Иоффе (достойный Л. Д. Троцкого соратник подчернул в своем заявлении в ЦК большевиков, что он «едет в Брест-Литовск лишь как консультант, не несущий никакой политической ответственности»{665}), военно-морской специалист В. М. Альтфатер и В. Липский. Железнодорожное сообщение было уже прервано, и часть пути делегации пришлось преодолеть на дрезине и даже пешком (Г. Я. Сокольникову и Г. И. Петровскому), а также на санях (всем остальным) {666}.

Г. Я. Сокольников писал впоследствии: «Уже в Бресте, после того, как выяснилось, что наступление не останавливается, несмотря на начало мирных переговоров, и что немцы поддерживают ограничение переговоров трехдневным сроком, делегация единогласно постановила отказаться от каких бы то ни было попыток смягчения, внесения поправок в немецкие условия. Совершенно ясно и бесспорно было то, что ничего существенного добиться нельзя…»{667}. Григорий Яковлевич констатировал: «Предъявленный нам в Бресте 1 марта окончательный текст немецких условий мира представлял значительное ухудшение ультиматума 23 февраля, который сам был крупным ухудшением первоначальных немецких условий, предложенных в Бресте до перерыва переговоров»{668}. Данное ухудшение состояло «в передаче Турции округов Карса, Батума и Ардагана, без всякого опроса населения этих округов»{669}.

3 марта в 15 часов военные действия были по приказу М. фон Гофмана прекращены, а в 17 часов 30 минут мирный договор подписан обеими сторонами. Сокольников со товарищи не отказали себя в сомнительном удовольствии подпортить представителям держав Четверного союза их триумф оглашением двух заявлений – об ухудшении условий мирного договора и «о Брестском мире в целом»{670}. Во втором декларировалось, что, несмотря на отсутствие «до сих пор» поддержки со стороны немецкого пролетариата, «нет сомнения в том, что торжество германского империализма только временное и преходящее»{671}.

Так или иначе, ленинское правительство было вынуждено настоять на принятии, по справедливому замечанию Е. А. Преображенского, «ухудшенных [… ] новых условий мира, диктуемых германскими контрреволюционерами»{672}.

На IV Чрезвычайном всероссийском съезде Советов, проходившем в Москве 14–16 марта 1918 г., В. И. Ленину вновь пришлось отстаивать свою позицию: решался вопрос о ратификации Брестского мира. Признав, что договор «знаменует поворотный пункт в развитии и не только русской, а и международной революции», Ленин заявил, что ему «…кажется, что главным источником разногласий в среде советских партий по данному вопросу является именно то, что некоторые (курсив наш. – С.В.) слишком поддаются иногда отчаянию и, вместо того чтобы учесть исторические условия развития революции, как они сложились перед настоящим миром и как они рисуются нам после мира, вместо этого пытаются ответить относительно тактики революции на основании непосредственного чувства»{673}. Естественно, Владимир Ильич прежде всего говорил о меньшевиках и эсерах, но в числе «некоторых» он имел в виду и часть видных представителей ПЛСР, поскольку, мягко говоря, далеко не все деятели поддержали председателя Совнаркома в его решении. Ленин убеждал, что в условиях отсутствия армии «…принимать войну, называть войну революционной есть самообман, есть величайший обман народа»{674}. Отстаивая необходимость «передышки», «всякая неделя» которой будто бы представляла собой «величайшее благо»{675}, В. И. Ленин пытался заверить себя и окружающих, что надо «героически отступать», ожидая, «когда международный социалистический пролетариат придет на помощь» и можно будет начать «вторую социалистическую революцию уже в мировом масштабе»{676}.

В ответ на обвинения левоэсеровского лидера Б. Д. Камкова в том, что большевики превратились в «приказчиков германского империализма»{677}, В. И. Ленин, будучи превосходным полемистом, сразу же перенес боевые действия на территорию противника: «…мы ведь знаем прекрасно, что они, левые эсеры, сидели в Партии правых эсеров до октября, когда те участвовали в дележке выгоды, когда те были приказчиками, потому что им было обещано место министра за то, что ты молчишь о тайных договорах»{678}. Оппонируя Б. Д. Камкову, В. И. Ленин до того увлекся, что дошел до обвинения лидера ПЛСР в попытке блокировки с кадетами{679}.

В резолюции о ратификации Брестского мира, написанной В. И. Лениным и утвержденной съездом, признавались «безусловно правильными» действия советской делегации, «которая отказалась войти в подробное обсуждение германских условий мира, ибо эти условия» были «навязаны нам явным ультиматумом и неприкрытым насилием»{680}. Как водится, в подготовленном вождем большевиков документе говорилось о том, что съезд Советов «…глубочайше убежден, что международная рабочая революция не за горами и что полная победа социалистического пролетариата обеспечена, несмотря на то, что империалисты всех стран не останавливаются перед самыми зверскими средствами подавления социалистического движения»{681}.

Заступаясь за Советскую Россию, широко критикуемую в странах Антанты, Джон Рид написал 18 марта, находясь в Христиании, первый вариант предисловия к своей будущей книге «Десять дней, которые потрясли мир». Американский журналист констатировал: «Сейчас, разумеется, та часть человечества, которая облечена правом выражать свое мнение, в основном враждебна революционным массам России. Их клеймят как “изменников”, потому что они не хотят пожертвовать жизнью и своими надеждами на потребу западной буржуазии. Они – “трусы”, потому что, спасая свою свободу, пошли на “позорный мир с немцами”, а ведь могли бы доживать свой век в богадельне Антанты. Они “безнравственны”, потому что верят рабочим в других странах более, чем капиталистам у себя дома. Они “грабители”, потому что экспроприировали имущество русской буржуазии (в то время процессу национализации было только положено начало. – С.В.), десятикратно оплаченное их собственным потом, а еще потому, что аннулировали иностранные займы, на которые их угнетатели покупали оковы и пушки, чтобы их же усмирять и расстреливать…»{682}. Отвечая на обвинения Ленина со товарищи, Рид писал: «Решительно не под силу буржуазии, а тем более иностранной буржуазии постичь те идеи, которыми руководствуются русские массы. Разумеется, проще простого сказать, что они не патриоты, лишены чувства долга и чести, не желают знать дисциплины – короче говоря, не созрели для управления собой. Отвечаю: они патриоты, но их патриотизм – это верность интернациональному долгу рабочего класса. У них есть чувство долга – и во имя его они отдают свою жизнь, – но это чувство революционного долга. У них есть чувство чести, но это новое чувство, исполненное уважения к человеческой жизни и счастью, а не то, которое аристократы родовой крови и денег считают подобающим для “джентльмена”»{683}.

Однако большевистское руководство Советской России стало объектом критики отнюдь не только бывших союзников по Антанте и многочисленных врагов внутри страны. В марте 1918 г., как констатировала в брошюре «Послеоктябрьские ошибки» А. А. Измайлович, большевики и левые эсеры «впервые [… ] крупно разошлись между собою. Большевики, имея за собой большинство, состоявшее главным образом из демобилизованных фронтовых солдат, измученных четырехлетней бойней, думавших только о своем покое, ратифицировали мирный договор. Они признали необходимость [ленинской] “передышки” – временного выхода из войны ввиду полной невозможности и нежелания народа воевать. Левые эсеры, ведя за собой меньшинство, опирающееся не на скудные интересы масс, а на интересы международной и своей революции, отказались утвердить мирный договор. Они знали, что “передышка” – не только измена социальной революции, но она и практически ничего не даст Советской России: ни хлеба, ни мира, ни возможности продолжать социалистическое строительство. Но зато “передышка” дает вовсю передохнуть мировой контрреволюции в ее попытках задавить Советскую Россию.

Большевики, подписывая мир, выходили из войны временно. “Мы передохнем, – говорили они, – за это время запасемся хлебом, сорганизуем армию и тогда вступим в бой с нашими душителями”.

Левые эсеры, не подписывая мир, [при] звали выйти из войны не временно, а совершенно. “Социалистическая Советская Россия, – говорили левые эсеры, – не хочет пользоваться средствами империалистических государств. Не сейчас и никогда она не будет объявлять войны ни французскому, ни английскому, никакому народу. Советская Россия все народы зовет к всеобщему миру во имя братства и экономического равенства трудящихся всех стран. Брестский мирный договор противоречит всем началам интернационала. Мы его не подписываем и войны не ведем. Мы просто отказываемся идти в кабалу к германскому империализму, как не пойдем в кабалу и ни к одному из империалистов. А если германское правительство пошлет на нас карательную экспедицию из своих войск, мы встретим ее с оружием в руках – как подобает революционному народу, восставшему против мирового гнета и насилия”»{684}. А. А. Измайлович процитировала в своей брошюре и другие нелепые (вследствие их абсолютной неосуществимости) призывы из тогдашнего арсенала Партии левых эсеров. Как видим, взгляды Измайлович, которые, надо полагать, разделяла по крайней мере часть ее товарищей по руководству ПЛСР, лежали в русле идей Интернационала, однако прямо противоречили здравому смыслу.

Так или иначе, А. А. Измайлович, как не только большинство членов ПЛСР, но и бóльшая часть членов РКП(б), восприняла заключение сепаратного мира как начало «измены заветам»{685} Октябрьской революции.

Брестский мир не оставлял левым эсерам материальных возможностей для социализации земли, за которую, констатировал своей брошюре «Две тактики» Б. Д. Камков, «единогласно» голосовало «всё трудовое крестьянство, не исключая крестьян-большевиков»{686}.

Б. Д. Камков признал Брестский мир переломным моментом, поставившим «…под смертельную угрозу все завоевания революции в ее национальном и международном отношении»{687}. Борис Давидович писал: «Принятие ультиматума германских империалистов правительствующей партией большевиков и под ее непосредственным влиянием IV съездом Советов есть поворот от того прямого пути, которым так победоносно шла революция, изжив коалиционные утопии (речь о союзе с меньшевиками и правыми эсерами, а также о каменевской попытке создания «однородного социалистического правительства», предпринятой сразу после Октября 1917 г. и потерпевшей поражение в первые полторы недели пребывания большевиков у власти. – С.В.), став решительно и бесповоротно на почву диктатуры трудящихся»{688}.

В своей радикальной стилистике Камков писал:

«Для нас – противников капитуляции перед германским империализмом – было совершенно ясно, что посягательства буржуазного мира, избравшего в данный исторический момент своим приказчиком и агентом германский империализм, идут значительно дальше территориальных завоеваний и ограбления Совет[ской] России и направлены против самого существования новой, трудовой России.

Для нас было ясно, что, даже потерявши невинность, рабоче-крестьянская Россия никакого капитала не приобретет от “передышки”, дарованной разбойниками от воинствующего капитала и что вся теория передышки построена на расчетах “ без хозяина”.

Сейчас, когда банды германских империалистов все глубже и глубже проникают на территорию Советской Федерации, когда восстановлена власть буржуазии больше, чем на одной трети Федерации, когда “Великороссия” всё теснее и теснее окружается кольцом советских трупов, – вся призрачность и утопичность надежды получить “передышку” для социалистического переустройства общества из рук иностранной буржуазии становится до элементарности ясной.

Становится также ясным и то, что невозможно искусственно оторвать внешнюю политику революции от внутренней, что это две стороны одного и того же явления и что, пригибая знамена перед иностранным капиталом, нельзя их не пригнуть перед национальным (курсив наш. – С.В.)»{689}.

Б. Д. Камкову вторил И. З. Штейнберг, заявивший в своей брошюре, что помимо территориальных и моральных у Брестского мира были следствия «социальные»{690}: «Согласно Брестского договора, немецким, австрийским и болгарским гражданам должны быть обеспечены в пределах России те права и вольности, которыми они пользовались до войны. Это значит, что все те великие социальные ограничения, которые были положены нашей революцией на капитал земельный, промышленный, торговый и банковский, не будут распространяться на капитал немецкий (это не так, о чем мы будем писать ниже. – С.В.). Это значит, что если в пределах Советской Республики капиталистом, купцом, банкиром или помещиком будет германский подданный, то он противостоит всему делу, всему духу нашей социальной революции. Если какой-нибудь клочок земли, имение или поместье принадлежит немецкому подданному, то революционный народ не может передать его в пользование трудящегося или сможет передать его, только предварительно выкупив их у частного собственника. Таким образом, в стране, где проводится социализация земли, восстанавливается частично собственность на землю»{691}.

Более того, Штейнберг предвидел аналогичные требования со стороны бывших союзников по Антанте и как следствие «…внедрение капиталиста в Российское Советское Государство»{692}. Штейнберг прогнозировал, что «…ни одна из социальных реформ Октябрьской революции не будет иметь в Советской Республике общего распространения: каждая из них будет иметь свои исключения, которые будут всё более и более увеличиваться в своем числе. Ни социализация земли, ни национализация банков или разных отраслей промышленности, ни рабочий контроль, ни аннулирование внешних займов – ни одна из этих великих реформ не будет осуществляться на родине этих реформ. Буржуазия будет медленно, но упорно укрепляться сначала в хозяйственном деловом мире. Но само собою ясно, что это хозяйственное ее усиление вскоре начнет превращаться в усиление политическое. Буржуазия начнет возвращаться в свои права. Так Брестский мир, начав с капитуляции во вне, вынужден будет переходить к капитуляции внутренней, к сдаче социальных позиций Октябрьской революции и внутри страны»{693}. Сейчас нам ясна историческая правота Ленина со товарищи. Весной 1918 г. в эту правоту искренне верили, похоже, только вождь мировой революции, горстка его преданных соратников из старых большевиков и совсем молодые члены РКП(б), для которых Ильич в свои неполные пятьдесят был революционным Мафусаилом.

П. П. Прошьян подчеркнул в апреле 1918 г. в Политическом отчете ЦК ПЛСР, что большевики принимали активное участие в работе ленинского правительства, во всех его «крупных учреждениях и комиссиях»{694}, включая Временный исполнительный комитет Совнаркома – первый орган «руководства войной» РСФСР, вплоть до ратификации Брестского мира IV Чрезвычайным Всероссийским съездом Советов: «ЦК [ПЛСР] большинством голосов высказался против ратификации и, в согласии с фракцией IV съезда Советов, постановил отозвать представителей партии из состава правительства»{695}. И действительно после ратификации Брестского мира левые эсеры не придумали ничего лучшего, чем выйти из состава правительства. Это был конец, если так можно выразиться, советского коалиционного правительства.

В. И. Ленин настоял на ратификации сепаратного мира – под угрозой выхода в отставку – вначале на VII Экстренном съезде своей партии. По словам А. А. Шрейдера, позиция левых эсеров «…в вопросе мира, требовавшая и большей углубленности, и большей партийной подготовки, конечно, не могла рассчитывать на преобладание. Была вначале еще одна неизвестная величина, которая могла бы влиять на ход решений. Но и на нее вскоре нельзя было уже рассчитывать. Это были левые большевики, группы Бухарина и Ломова. Но после партийного съезда большевиков, их подчинения дисциплине и их уклонения от работы съезда Советов, стало ясно, что даже в качественном отношении мы не ощутим их поддержки в борьбе против ратификации»{696}. Жаркие дискуссии на «всероссийском волостном сходе», как окрестил 4-й Чрезвычайный Всероссийский съезд Советов Ю. О. Мартов{697} (признать этот съезд «истинным вторым Учредительным собранием» мог разве что Г. Е. Зиновьев{698}), были заведомо бесполезны.

То обстоятельство, что основатель большевистской партии сломил «оппозицию в собственном доме», не удивительно. Удивительно иное: В. И. Ленин сумел ненадолго заставить поверить в правоту своих аргументов даже левых эсеров, вожди которых были гораздо принципиальнее и целеустремленнее ненадежного идеолога левых коммунистов – Н. И. Бухарина, фактически предавшего своих товарищей по фракции{699}.

М. А. Спиридонова позднее, 30 июня 1918 г., поведала товарищам по партии: «…я являюсь одной из тех представительниц Партии левых эсеров, которые считали, что невозможно народ насильно заставить идти воевать, невозможно его за уши тянуть в казармы и ставить под ружье, когда [воевать] он не хочет и не может. И вот поэтому я и склоняюсь перед необходимостью поставить точку над военными действиями и говорила, что, уступая дикому насилию со стороны германского империализма, русский народ вынужден стать на коленки и просить пощады, положить голову в ярмо и рассчитывать, что, оттягивая постепенно петлю, можно будет выдернуть голову. Только этот расчет удерживал меня от того, чтобы насильно заставлять народ идти отвоевывать себя от тех наступлений со стороны германского империализма, которые были. [… ] Мы хотели, не хотели – все равно мы стояли перед необходимостью полной сдачи русского народа перед германским, или иностранным, нашествием. Но тогда же товарищи, на 3-м (так в тексте, имеется в виду на 4-м. – С.В.) съезде Советов, в последнюю минуту, при своих частных разговорах с Лениным, я ставила ему категорический вопрос, в какой степени он мыслит уступки по отношению к германскому империализму и можно ли допустить хотя [бы] каких-либо послаблений в нашем внутреннем процессе социалистических реформ. И тогда он сказал, что вы меня за дурака [держите, полагая], что я буду делать хотя какие бы то ни было уступки; весь вопрос в том, чтобы иметь время для хитростей, уверток и т. д. Тогда он обозвал всю [нашу] партию и т. Камкова в частности дураками, [заявил,] что мы допускаем, что Россия будет выполнять так или иначе договор; что мы будем осуществлять его только внешне, что все существо его, глубоко реакционное, направленное против советской власти, против русской революции, не может быть выполняемо»{700}. Правда, вскоре М. А. Спиридонова убедилась, что она серьезно просчиталась, вняв В. И. Ленину с его аргументами.

Так или иначе, 15 марта IV Всероссийский съезд Советов принял постановление, на необходимости которого настаивал В. И. Ленин: «Съезд утверждает (ратифицирует) Мирный договор, заключенный [… ] в Брест-Литовске 3 марта 1918 г. Съезд признает правильным образ действий ВЦИК и Совета Народных Комиссаров, постановивших заключить данный, невероятно тяжелый, насильственный и унизительный мир, ввиду неимения нами армии и крайнего истощения сил народа, получавшего от буржуазии и буржуазной интеллигенции не поддержку в его действиях, а корыстно-классовое использование их…»{701}.

За резолюцию о ратификации мирного договора проголосовали 783 делегата, против – 261, воздержались – 115, не голосовали по различным причинам – 84. Во внутриполитическом плане Брестский мир, по оценке С. В. Тютюкина, стоил большевикам разрыва с левыми эсерами, их противниками «стали также правые эсеры, меньшевики, анархисты, кадеты. Но еще более тревожным было то, что против условий мира выступали многие местные советы, участники различных митингов и собраний рабочих, крестьян, солдат. Анализ их телеграмм» в адрес IV Всероссийского съезда Советов, проведенный О. С. Поршневой, дал «следующие результаты: в половине подобной корреспонденции условия мира признавались неприемлемыми и лишь в 39 % выражалось одобрение линии Ленина. Среди сторонников подписания Брестского договора готовность защищать советскую власть и “социалистическое отечество” от империалистической Германии с оружием в руках была выражена лишь в 14 % телеграмм, а среди противников договора революционная война с Германией (точка зрения Н. И. Бухарина и других “левых коммунистов”) нашла сторонников тоже только в 16 % обращений к съезду. Однако в целом внешняя политика советского правительства не встретила тогда массовой оппозиции со стороны рабочих и крестьян, что позволило большевикам разрядить обстановку и удержаться в Кремле. Что касается противников революции, то они как правило видели в Брестском мирном договоре лишь акт предательства большевиками национально-государственных интересов России и доказательство связи Ленина с германской разведкой[10]. В целом можно сказать, что, обеспечив советской власти короткую мирную передышку, Брестский мир в то же время ускорил начало крупномасштабной Гражданской войны, внеся в нее, наряду с классовым, еще и идеологический (борьба за национальные интересы русского народа) элемент и столкнув в смертельной схватке сторонников “старого” и “нового” понимания российской патриотической идеи»{702}.

После объявления итогов голосования по вопросу о ратификации мирного договора И. З. Штейнберг огласил декларацию от имени левоэсеровской фракции съезда, в которой говорилось: «…при создавшихся после ратификации договора условиях партия отзывает своих представителей из Совета Народных Комиссаров»{703}. Как справедливо заметил К. В. Гусев, левые эсеры «…заверили съезд, что, за исключением вопроса о мире, будут поддерживать советское правительство и большевистскую партию, а их газета “Знамя труда” поспешила заявить [17 марта], “что вне Советов нет спасения для социалистической партии, если эта партия хочет опираться на крепкие классовые организации”»{704}.

Подчеркнем, что, используя свое численное преимущество, большевики фактически обеспечили себе властную гегемонию во ВЦИК. Во фракции РКП(б) IV Всероссийского съезда Советов даже был поставлен вопрос о необходимости ликвидации Крестьянской секции ВЦИК, сплошь состоявшей из левых эсеров. По признанию М. А. Спиридоновой, соответствующий пункт так и не появился в повестке дня съезда «…исключительно благодаря личному влиянию отдельных видных представителей большевиков»{705}, надо полагать, не желавших идти на окончательный разрыв с ПЛСР.

18 марта 1918 г. на заседании Совнаркома, по предложению главного большевистского кадровика Я. М. Свердлова, обсудили вопрос «Об общеминистерском кризисе в связи с уходом правительства всех левых эсеров и некоторых товарищей-большевиков – [Александры Михайловны] Коллонтай, [Владимира Михайловича] Смирнова, [Павла Ефимовича] Дыбенко, [Валериана Валериановича Осинского-] Оболенского» и приняли постановление о замене на наркомовских постах И. З. Штейнберга, В. А. Карелина, П. П. Прошьяна и о ликвидации за ненадобностью одного из возглавлявшихся левыми эсерами наркоматов – по делам местного самоуправления (наркомом его был В. Е. Трутовский). Решений по В. А. Алгасову и члену коллегии Наркомата финансов с решающим голосом в Совнаркоме А. И. Бриллиантову не потребовалось, поскольку они были «министрами без портфеля»{706}. Своим решением левые эсеры превратили Совнарком в чисто большевистский орган и тем самым серьезно облегчили жизнь В. И. Ленину: в ЦК РСДРП(б) – РКП(б) основатель партии оставался всего лишь первым среди равных (если слово «первый» в условиях сложившейся летом 1917 г. традиции председательствования на заседаниях ЦК Я. М. Свердлова достаточно уместно), а вот в «рабоче-крестьянском правительстве» Ленин был и формальным председателем, и единственным безоговорочным лидером{707}. Это при том, что фактически вплоть до ранения Владимира Ильича 30 августа 1918 г. Совнарком оставался основным в Советской России органом власти.

К. В. Гусев справедливо заметил, что, «…выйдя из СНК, левые эсеры остались во ВЦИК, в местных советах, центральных и местных советских учреждениях»[11]. Развивая эту мысль, А. Л. Литвин сделал, на наш взгляд, недостаточно обоснованный вывод: «Уход из Совнаркома казался политически беспроигрышным шагом. Да, ПЛСР потеряла свое весьма скромное представительство в правительстве, но осталась во ВЦИК, коллегиях наркоматов и ВЧК, в местных советах. Так что в случае, если бы ленинская тактика “передышки” имела бы успех, партия ничего или почти ничего не теряла. Но случись, что ставка на умиротворение Германии была бы бита, позиции левых эсеров, самой логикой вещей возвращенных в правительство (с учетом большевистских традиций о какой-либо логичности данного посыла говорить не приходится. – С.В.), усилились бы стократ – именно им пришлось бы взять на себя и оборону, и иностранные дела. Да и премьерство Ленина оказалось бы под вопросом»{708}.

На наш взгляд, в нормальной парламентарной республике расчет левых эсеров мог бы оправдаться, однако наша Советская республика не укладывалась в общую схему. Примечательно, что выход левых эсеров из ленинского правительства признала позднее ошибкой сама М. А. Спиридонова: «Мы хорошо сделали, что отказались ратифицировать мирный договор, но то, что мы вышли из Совнаркома, было большой политической жертвой. Может быть, мы этим нанесли большой удар нашей революции, потому что, если бы мы продолжали участвовать в центральной власти, ряд того, что было сделано большевиками, не был бы сделан»{709}.

Политическая демонстрация левых эсеров, скорее всего, вызвала у В. И. Ленина неоднозначную реакцию. С одной стороны, Совнарком, будучи однопартийным, представлял собой лучший для его председателя инструмент власти. С другой – вождь большевиков политические демонстрации не терпел. Стандартная реакция четко прослеживается по его более позднему, от 12 октября 1918 г., посланию в Президиум Московского Совета рабочих и красноармейских депутатов. Ленин вычитал в выписке из заседания президиума от 7 октября, что руководители Моссовета, не получив ответа на свой запрос в Наркомат по просвещению РСФСР о необходимости производства и предоставления Моссовету бюстов видных революционеров и деятелей культуры и искусства, «вынужден» был «снять с себя ответственность» за установку бюстов к первой годовщине Октября. Владимир Ильич пришел в ярость и написал членам Президиума Моссовета, что подобным образом «…поступают капризные барышни» и «глупенькие русские интеллигентики», «а не опытные политики». «Ответственность вы с себя не снимете, а втрое усилите. [… ] Вы должны были бороться за свое право», – наставлял товарищей вождь большевиков. Председатель Совнаркома написал в заключении своего послания: «Простите за откровенное выражение моего мнения и примите коммунистический привет от надеющегося, что Вас проучат тюрьмой за бездействие власти, и от глубоко возмущенного Вами Ленина»{710}.

Симптоматично, что 11 апреля «Знамя труда» опубликовало сообщение о выходе из ЦК ПЛСР А. М. Устинова вследствие «принципиальных разногласий по вопросам выхода из Совета Народных Комиссаров, о партизанской войне на фронте, а также по вопросу об отношении ЦК партии к ратификации мирного договора»{711}. Алексей Михайлович, судя по всему, прекрасно сработался с Владимиром Ильичом и заразился от него стойким неприятием политических демонстраций.

Вопрос об отношении к выходу из Совнаркома стал центральным на состоявшемся в Москве 17–25 апреля 1918 г. II съезде ПЛСР. В работе съезда участвовало 58 человек, представлявших 61 651 члена партии из 28 губерний. Руководящее ядро ПЛСР раскололось. М. А. Спиридонова, А. Л. Колегаев, А. М. Устинов, М. А. Левенсон оценивали выход левоэсеровских представителей из ленинского правительства как ошибку (это подчеркивали впоследствии советские историки), а Б. Д. Камков, И. З. Штейнберг, В. А. Карелин и Д. А. Черепанов – напротив, считали выход из Совнаркома шагом единственно логичным и возможным.

М. А. Спиридонова прямо заявила: «Уходом от власти мы предали крестьянство. Выявление нашей революционной позиции в вопросе о войне не собрало нам массы: они остались за большевиками, которые [… ] не изменяют социальной революции, а только временно пригнулись вместе с народом, не имея в руках никаких сил и возможностей защищать целиком все наши революционные завоевания»{712}. А. Л. Колегаев настаивал на возобновлении правительственной коалиции, необходимости «…войти в центральную власть, идя вместе с большевиками во всех вопросах социальной революции, хотя бы и подчиняясь их большинству, когда мы являемся большинством в едином отряде революционного социализма»{713}. Андрей Лукич был убежден, что если ПЛСР этого не сделает, то «первое – трудовое крестьянство отойдет от нас, второе – революция пройдет мимо нас»{714}. А. М. Устинов признал вопрос о Брестском мире второстепенным, а вопрос об участии во власти вместе с большевиками – первостепенным. Алексей Михайлович подчеркнул: «…без власти мы не можем осуществить определенную социальную программу»{715}. От имени данной группы левоэсеровских деятелей тезисы «Текущий момент» внес А. Л. Колегаев. В них говорилось, в частности: «Для нас, интернационалистов, ратификация или нератификация мира не может определять нашу тактику. [… ] II съезд П[Л] СР считает необходимым участие партии во всех органах Сов[етской] власти. II съезд Партии левых социалистов-революционеров, подтверждая позицию фракции и ЦК в деле ратификации мирного договора, грозящего существованию советской власти и социальной революции, считает допустимым участие в Совете Народных Комиссаров, поскольку последний выражает мнение большинства трудящегося населения и поскольку, выходя из СНК, чтобы снять с себя ответственность за ратификацию, наша партия тем самым должна выйти из всех советских учреждений, изменяя основным лозунгам социальной революции»{716}.

И. З. Штейнберг, оппонируя Спиридоновой со товарищи, задал Марии Александровне риторический вопрос:

– …если бы ваш народный комиссар юстиции (речь о самом Штейнберге. – С.В.) сидел в правительстве капитуля[нтов] и из рядов левых с.-р. был бы совершен террористический акт [в отношении представителей германского империализма на оккупированной Украине], мог ли бы ваш комиссар применять репрессивные меры? {717}

В. А. Карелин взялся оппонировать А. Л. Колегаеву, который считал логичным в случае одобрения выхода левых эсеров из Совнаркома выйти заодно из местных советов. Владимир Александрович настаивал на том, что партии, напротив, следует сосредоточиться на работе в местных советах. Карелин подчеркнул: «Не случайно мы по вопросу о федерации так резко столкнулись с большевиками, и принцип советской конституции (здесь слово «конституция» использовано в своем первоначальном значении, имеется в виду организация власти. – С.В.) на съезде был проведен вопреки большевикам»{718}. О том, что В. А. Карелин был абсолютно прав, фактически заявил в своем выступлении Я. Т. Богачев, представлявший ярославских левых эсеров, а потому хорошо знакомый с положением на местах: «Выход из Совета Народных Комиссаров был величайшей заслугой ЦК [ПЛСР], что он отвел наших представителей. Все-таки мы лучше выявили свою социально-революционную позицию Партии левых с.-р. Нам говорят, что если мы вышли из Совета Народных Комиссаров, то мы должны выйти и из местных советов. Мне думается, нет. Русская жизнь сейчас воплощается в этих Советах. Без Советов продвигать революцию нельзя. Она неразрывно связана с этими Советами, и если мы, левые с.-р., не должны убить себя, то мы не должны выходить из местных губернских и областных советов»{719}.

От имени данной группы проект тезисов «по тек[ущему] моменту» внес И. З. Штейнберг. В них говорилось: «1. Съезд одобряет поведение ЦК и фракции IV съезда [Советов], выразившееся в отказе от ратификации мира и отзыве членов партии из СНК. 2. Съезд не видит в настоящий момент условий, вызывающих пересмотр этих обоих решений. 3. Вопрос о вхождении в СНК может стать опять на очередь лишь тогда, когда политика СНК вернется к первоначальной Октябрьской программе борьбы с буржуазией внутренней и внешней. 4. Задача партии сейчас – массовая партийная работа. 5. Осуществление на местах преобразований, и в первую очередь социализации земли, [с участием партии] в местных совет[ских] учреждениях. 6. Содействие народу в его классовых восстаниях против внутренней контрреволюции и иностранного империализма»{720}.

В. Е. Трутовский пошел еще дальше Спиридоновой со товарищи. «Может быть один выход» из создавшегося положения, «целый и договоренный, – заявил Владимир Евгеньевич: – либо совместная работа с большевиками в центральной власти для осуществления социальной революции», либо свержение большевиков, означавшее для левых эсеров, что они в таком случае встали бы «во главе контрреволюции»{721}. Трутовский, вообще-то будучи сторонником совместной работы с большевиками в ленинском Совнаркоме, договорился до предложения Штейнбергу и другим своим оппонентам проявить последовательность и выйти не только из Совнаркома, но и из местных советов. Данный тезис Трутовского означал доведение предложения Колегаева со товарищи до абсурда. Тезисы Трутовского соответствовали духу его выступления: «II съезд Партии левых социалистов-революционеров, подтверждая позицию фракции и ЦК в деле ратификации мирного договора, грозящего существованию советской власти и социальной революции, считает допустимым участие в Совете Народных Комиссаров, поскольку он выражает мнение большинства трудового населения и поскольку, выходя из СНК, чтобы снять с себя ответственность за ратификацию, наша партия тем самым должна выйти из всех советских учреждений, изменяя основным лозунгам социальной революции»{722}.

II съезд ПЛСР признал решение о выходе представителей партии из Совнаркома правильным. За тезисы Штейнберга проголосовал 31 делегат, за тезисы Колегаева – 20, за абсурд Трутовского – 4{723}. Весьма характерно, что при всех противоречиях комиссия, в которую вошли и представители большинства, и их оппоненты, потрудилась на славу. Был разработан компромиссный проект резолюции, который съезд утвердил 33 голосами против шести при пяти воздержавшихся: «1. Позиция большинства ЦК и фракции левых с.-р. IV съезда Советов, занятая по вопросу о ратификации мира, и в связи с ней состоявшийся уход из Совета Народных Комиссаров делегации левых с.-р. – является правильной. 2. Ввиду того, что объективный ход этих событий неизбежно приводит к решительному столкновению трудящихся классов с классом эксплуататоров в борьбе за социализм, что, таким образом, отклонение от пути социальной революции, проявившееся в ратификации мира и вытекающих отсюда последствиях в процессе развития революции, должно аннулироваться, – съезд уполномочивает ЦК, в случае изменения политической конъюнктуры (курсив наш. – С.В.), принять участие в центральной власти (как видим, первоначальная формировка штейнберговского проекта была смягчена. – С.В.). 3. Исходя из того, что выход из Совета Народных Комиссаров ни в какой мере не должен был повести к подрыву как центральных, так и местных органов советской власти, – съезд санкционирует решение ЦК об оставлении всех работников членов партии во всех учреждениях и коллегиях комиссариатов и других органов (данная формулировка ставила точку на абсурдных предложениях Трутовского. – С.В.). 4. Считая, что социализация земли и социальные завоевания революции могут быть закреплены и углублены лишь творческой работой на местах, съезд призывает все партийные организации своим активным участием во всех советских учреждениях и классовым восстанием трудового народа против внутренней контрреволюции и идущего ей на помощь международного империализма выпрямлять общую линию советской политики (фактически призыв к организации восстаний на оккупированных территориях. – С.В.). 5. Учитывая крайнюю сложность общей политической обстановки и серьезность переживаемого момента, съезд предлагает Центральному комитету созвать в кратчайший срок III съезд партии»{724}.

В соответствии с утвержденным съездом Временным организационным уставом, «высшей партийной инстанцией» в ПЛСР, как это было у социал-демократов на их I съезде 1898 г., признавался партийный съезд; «для обсуждения и решения неотложных вопросов тактики и организации, предусмотренных партийным съездом или вновь выдвинутых условиями жизни», созывался Совет партии из трех представителей от ЦК, по одному представителю от каждой областной организации и по одному представителю от автономных парторганизаций, имевших «общие партийные размеры (фракция ЦИК Советов, фракция Викжедора (Всероссийский исполнительный комитет железнодорожников – центральный орган железнодорожного союза, большинство голосов в котором принадлежало, как водится, не левоэсеровской, а большевистской партии. – С.В.), боевая организация, военная красноармейская организация и т. п.); на общепартийном съезде избирался Центральный комитет в составе 15 членов и 5 кандидатов в члены, причем правом совещательного голоса в ЦК наделялись фракции левых эсеров во ВЦИК и «других подобных организациях, имевших общероссийское значение». Было специально установлено, что «Центральный комитет разбивается на отделы: а) секретариат; б) редакция Центрального органа; в) издательский; г) боевой; д) международный; е) финансовый и др.»{725}. Четко оговаривалось, что редакцию Центрального органа партии будет избирать Центральный комитет{726}. В последнем случае левые эсеры, что было для них нехарактерно, превзошли большевиков, у которых даже в годы Гражданской войны Центральный орган сохранял остатки самостоятельности (в начале XX в. Центральный орган РСДРП стоял неизмеримо выше, чем Центральный комитет партии – орган по большому счету технический). Более того, если после Февральской революции, в годы Гражданской войны и во время борьбы за власть в двадцатые годы партийная конференция у большевиков формально стояла ниже Центрального комитета, а фактически – выше него, во Временном организационном уставе ПЛСР был сразу же четко обозначен приоритет Совета партии над Центральным комитетом: «Постановления Совета партии имеют обязательное значение для всех партийных организаций и могут быть отменены только общепартийным съездом»{727}. Устав предусмотрел выделение из ЦК «бюро в составе семи лиц, не отлучающихся из постоянного местопребывания»{728}.

23 и 24 апреля состоялись дебаты по вопросу о выборах нового состава ЦК ПЛСР. С одной стороны, в ходе дискуссии значительная часть представителей руководящего ядра партии в очередной раз продемонстрировала отсутствие у нее серьезного опыта руководящей работы. Чего только стоят предложения М. А. Спиридоновой о расширении ЦК до 20 человек и Г. Д. Закса об избрании ЦК из представителей «двух течений» на «паритетных» началах! К счастью, в первом случае выдвинул контраргументы Б. Д. Камков, а во втором – В. А. Карелин, который заодно в лучших ленинских традициях признал «недопустимой» попытку «уклониться от работы в ЦК»{729} И. А. Майорова, А. Л. Колегаева и В. Е. Трутовского (заметим, что данная дискуссия в очередной раз продемонстрировала, у кого из вождей ПЛСР был настоящий организаторский талант). С другой стороны, в ЦК все-таки вошли сторонники меньшинства и В. Е. Трутовский, заряженный собственными идеями{730}. В итоге ЦК был избран в следующем составе – М. А. Натансон (41 голос), М. А. Спиридонова, Б. Д. Камков, В. Е. Трутовский (набрали по 30 голосов каждый), В. А. Карелин и П. П. Прошьян (набрали по 38 голосов), И. З. Штейнберг (37 голосов), Д. А. Черепанов и Иванов-Разумник (набрали по 35 голосов), И. К. Каховская (34 голоса), А. Л. Колегаев и П. И. Шишко (набрали по 27 голосов), Д. А. Магеровский (25 голосов), В. М. Левин (21 голос), Л. Б. Голубовский (16 голосов), тремя кандидатами, притом что предполагалось избрать пять человек, стали А. А. Биценко, И. А. Майоров и М. Д. Самохвалов (каждый из трех набрал 15 голосов){731}. Весьма любопытно, что в ходе дискуссии о конструкции Совета партии и о правах секретаря ЦК П. П. Прошьян упомянул должность «председателя ЦК», подчиненный, как и секретарь ЦК, «как и всякий член ЦК»{732}, Центральному комитету как коллегиальному органу. Весьма вероятно, у левых эсеров, как и у большевиков, появилась должность «председателя ЦК», никак не предусмотренная уставными документами.

Естественно, на ошибочности выхода левоэсеровских представителей из ленинского правительства позднее настаивала та часть ПЛСР, которая после июльских событий 1918 г. пошла на продолжение сотрудничества с большевиками. П. Ф. Сапожников написал в своей статье «Центральный комитет и “низы” партии»: «…уйдя из органа центральной власти, перестав практически соприкасаться с классовой борьбой, классовым строительством, а следовательно, с жизнью»{733}, ЦК ПЛСР «переставал постепенно быть связанным с массами, замыкался в тесную идейную группку, ставившую себе порой неосуществимые задачи. И в то время, когда “низы” партии, оставаясь в местных советах и их органах, все же продолжали участвовать в классовом строительстве, быть тесно и непосредственно связаны с рабочими массами, в то время, когда они развертывали широкую легальную, культурную и экономическую подготовку масс, ЦК, лишенный этой возможности, все больше удалялся от “низов” партии, идейно расходился с ними и таким образом терялось идейное единство партии и ее воли. Между “низами” партии и ее “верхами” – ЦК и теми, кто близко соприкасался с его внутренней жизнью, стало расти непонимание, порой недовольство друг другом»{734}. П. Ф. Сапожников в любом случае оказался в числе тех, кто предпочел формально осудить деятельность ЦК ПЛСР в начале июля 1918 г., а потому его мнение нельзя признать объективным. Однако логика в его заявлении все же была. Своим выходом из состава Совнаркома левые эсеры лишь укрепили властную гегемонию В. И. Ленина, однако Г. Е. Зиновьев напрасно решил похоронить ПЛСР раньше времени, с пафосом заявив 3 апреля в докладе на Северной областной конференции РКП(б), проходившей в Петрограде, что «левые эсеры загублены как партия. Они родились в октябре и скончались в марте»{735}.

П. П. Прошьян подчеркнул в апреле 1918 г. в Политическом отчете ЦК ПЛСР, что, «отозвав своих представителей» из Совнаркома, Центральный комитет партии «не встал на путь прямой борьбы с большевиками{736}. Прош Перчевич пояснил: левоэсеровским цекистам было совершенно «…ясно, что в момент депрессии, в момент приближения внешнего врага революции, усиливающего со своим приближением контрреволюцию внутри страны [… ] борьба между родственными партиями повела бы к тому, что взорвались бы эти партии и на их место встала бы третья, которая подстерегает провал русской революции»{737}. Впрочем, впоследствии (1937) В. Е. Трутовский вспоминал, что после выхода представителей ПЛСР из ленинского Совнаркома «…отношения с коммунистами заметно охладели»{738}. Тут следует заметить, что охладели прежде всего отношения левоэсеровских вождей с В. И. Лениным и его преданными сторонниками в большевистской партии.

Ленина крайне тяготил, с одной стороны, «позорный» мир с Германией, подпитывавший «левую»{739}, по выражению самого Владимира Ильича, оппозицию в большевистской партии – «левых коммунистов», с другой – временный тактический союз большевиков с левыми эсерами. После демонстративного выхода левых эсеров из Совнаркома Ленин воспользовался демаршем ПЛСР для выдавливания, вопреки протестам, отдельных левых эсеров из коллегий наркоматов{740}.

В. И. Ленин, вынужденный сделать вопрос о Бресте вотумом доверия к себе как главе правительства, старательно перекладывал все переговоры с ПЛСР и ее лидерами на Я. М. Свердлова. Весьма характерна ленинская записка вождю левых эсеров М. А. Спиридоновой, написанная 21 марта 1918 г.: «Если можно, поговорите со Свердловым (он имеет поручение к Вам от нашего ЦК) [… ] Если абсолютно нельзя его, а надо именно меня, позвоните мне [… ] в 3½ часа»{741}. С одной стороны, Ленину приходилось тратить минимум своего времени на переговоры с левыми эсерами, с другой – в отличие от Свердлова, он фактически лишал себя ценной информации о внутриполитической ситуации.

Левые эсеры после выхода из ленинского правительства развернули активную работу во ВЦИК и прежде всего в его Крестьянской секции, которая и после IV Всероссийского съезда Советов оставалась под контролем М. А. Спиридоновой и ее товарищей по ПЛСР.

Повседневная деятельность Крестьянской секции ВЦИК в первой половине 1918 г. заключалась в отправке литературы в деревню, организации курсов агитаторов для проведения социализации земли, установлении связей ВЦИК с крестьянскими массами. На заседаниях секции разбирались вопросы о конфликтах и злоупотреблениях служебным положением в местных советах. Руководство секции могло направить своих представителей для расследования нарушений на месте. М. А. Спиридонова как председатель секции «…не только отстаивала сугубо партийные интересы левых эсеров, но и стремилась обеспечить социализацию земли»{742}.

М. А. Спиридоновой удавалось сохранять независимость Крестьянской секции ВЦИК от руководства большевистской партии, и в том числе от председателя ВЦИК Я. М. Свердлова, однако в марте 1918 г. Ленин со товарищи (а распределение скудных финансовых «потоков» в РСФСР находилось в исключительной компетенции Совнаркома) урезали финансирование Крестьянской секции ВЦИК, и М. А. Спиридоновой приходилось, по ее чуть более позднему, сделанному в апреле, признанию, «…пускать в ход скандалы»{743}. Удивляться данному обстоятельству не приходится, поскольку Спиридонова со товарищи фактически использовали Крестьянскую секцию ВЦИК для агитации против Брестского мира, а значит и против политики ленинского Совнаркома. Как отметила позднее в брошюре «Послеоктябрьские ошибки» А. А. Измайлович, в ответ на «…настойчивые просьбы всей деревенской России Крестьянская секция ВЦИК (в большинстве состоявшая из левых эсеров) переиздала договор в количестве 20 тыс. экземпляров. Народ должен был знать во всех подробностях тяжесть ярма, взваленного им на себя, а между тем он ничего не знал, кроме того, что мирный договор подписал во имя “передышки”»{744}.

В новых условиях Б. Д. Камков считал, что перед ПЛСР необходимо поставить следующую задачу – «разлагающей проповеди усталости, бессилья, беспомощности, проповеди неизбежности соглашения с германской буржуазией противопоставить революционную идею восстания и вооруженного сопротивления домогательствам иностранной буржуазии»{745}. Таким образом, ближайшей задачей ПЛСР основателем этой партии ставился срыв Брестского мира, при том что сам Камков признавал, что «сегодняшний день не за нас»{746}: «…психология усталости и апатии, питаемая экономической разрухой, достаточно подготовила почву для сдачи основных позиций революции и принятия по объективным своим результатам реакционной (! – С.В.) теории “передышки”»{747}. Главным реакционером Б. Д. Камков обозвал В. И. Ленина. Б. Д. Камков был уверен, что «завтрашний день будет за нас, поскольку революция жива, поскольку из формы советского строя не будет извлечено всё его социальное содержание»{748}. В заключение своей тирады Камков указал своим товарищам по партии: «…доподлинный мир можно купить лишь кровавой войной против национальной и международной буржуазии»{749}.

Под давлением «снизу» левоэсеровский ЦК как руководящий орган партии, переставшей в марте 1918 г. являться второй «правительственной» (как тогда говорили), принял, в соответствии с «предсказанием» на съезде их партии И. З. Штейнберга, постановление о начале подпольной работы на оккупированной немцами территории Украины. В. Е. Трутовский показал в 1937 г.: «Как только началось наступление немцев на Украину, было созвано особо засекреченное заседание ЦК ПЛСР (кажется, в марте 1918 г., еще до отъезда Натансона за границу), на котором был поставлен вопрос о возобновлении террористической деятельности в виде “интернационального террора”. На этом заседании, насколько [я] могу припомнить, присутствовали Натансон, Спиридонова, Прошьян, Фишман, я, Колегаев, Измайлович. Было решено приступить к подготовке террористических актов против Вильгельма II и Гинденбурга, послав для согласования этого вопроса со спартаковцами Г. Смолянского (последние годы работал в Профинтерне)»{750}.

По свидетельству В. Е. Трутовского, «…на апрельском Совете партии основная линия партии окончательно определилась как линия срыва Бреста, противодействия политике расслоения крестьянства и поддержки коммунистов только “постольку поскольку”, т. е. в отдельных случаях. На апрельском Совете [П]ЛСР в 1918 г. опять было устроено закрытое заседание для особо проверенных членов Совета, на котором присутствовал и я. На этом заседании Спиридонова сделала доклад об установке на применение интернационального террора»{751}.

На закрытом заседании II съезда ПЛСР, которое состоялось 25 апреля, был обсужден доклад «Об организации интернационального террора против империалистов»{752}. Как рассказывал впоследствии (1921) В. А. Карелин, террор было решено направить против виднейших представителей обеих враждовавших между собой империалистических коалиций, а именно – против Вильсона, Ллойд Джорджа, Клемансо и Вильгельма II{753}.

Из средств ЦК ПЛСР, которые удалось пополнить благодаря издательской деятельности, выделили «…специальный “секретно-оперативный” фонд, не проходивший по общей финансовой отчетности ЦК»{754}. В. Е. Трутовскому как докладчику в Финансовой комиссии Совета партии от ЦК ПЛСР, по его свидетельству, «…пришлось выдержать большую борьбу против Самохвалова и других членов Ревизионной комиссии, чтобы отстоять “скрытые фонды”, предназначенные для сугубо конспиративных целей»{755}. По свидетельству Владимира Евгеньевича, на основании постановлений Совета партии левые эсеры развернули работу по срыву Брестского мира: «Прежде всего предполагалось приурочить какой-нибудь центрального значения террористический акт к назначенному на начало июля Всероссийскому съезду Советов. Одновременно должно было вспыхнуть в оккупированных немцами областях массовое восстание, главным образом опирающееся на крестьянские партизанские отряды»{756}. В. Е. Трутовский утверждал, что первоначально посланник Германии в Советской России даже не рассматривался «…в качестве основного объекта террористического акта»{757}. Несмотря на то что Вильгельм фон Мирбах был одним из вдохновителей и составителем секретных планов германской экспансии на Восток, а некоторые его ближайшие сотрудники (такие, как руководитель пресс-бюро посольства Э. Штадтлер) стояли у истоков праворадикального движения{758}, В. Е. Трутовский, по всей видимости, был искренен, поскольку в качестве первоочередного объекта теракта, скорее всего, намечался прусский генерал-фельдмаршал Герман Эмиль Готтфрид фон Эйхгорн. Назначенный 31 марта 1918 г. главнокомандующим группы армий «Киев», Герман фон Эйхгорн, по свидетельству Макса фон Гофмана, действовал весьма «энергично»{759}, хотя иногда «неловко»{760}. Помимо Гофмана второстепенным объектом, судя по всему, помимо германского посланника в России намечался консул в Петрограде{761}.

Положение ПЛСР осложнилось тем фактом, что именно в то время, когда левые эсеры развернули на оккупированной Украине активную деятельность, направленную на срыв Брестского мира, были похоронены их переговоры с левыми коммунистами.

На сталинском процессе по делу «Антисоветского правотроцкистского блока» (1938) вовсю муссировались слухи о переговорах левых коммунистов с левыми эсерами, начатых после того, как В. И. Ленин, угрожая отставкой, стал настаивать на необходимости принятия германских условий.

В. В. Осинский, в частности, показал в качестве «свидетеля», что Варвара Николаевна Яковлева и Николай Иванович Бухарин рассказали ему в 1918 г. о планах левых коммунистов вступить в переговоры с левыми эсерами. Валериан Валерианович уточнил: «…переговоры должны были вести, с одной стороны, Стуков и Бухарин, а с другой – “левые” эсеры Камков, Карелин и Прошьян»{762}. Целью переговоров, вопреки сделанным под чекистским давлением заявлениям В. В. Осинского, явно не ставилось «уничтожение Ленина, Сталина и Свердлова», тем более что И. В. Сталин не играл в столичных событиях весны 1918 г. сколь-нибудь важной роли, однако речь действительно могла идти о временной изоляции В. И. Ленина для срыва Брестского мира.

В. Н. Яковлева заявила на процессе 1938 г.: «…Бухарин сообщил, что переговоры состоялись, что они вели эти переговоры с Камковым, Карелиным и Прошьяном, что “левые” эсеры согласились на совместное с “левыми коммунистами” формирование правительства, намекнули на то, что у них имеется уже конкретно разработанный план захвата власти и ареста правительства и что они выставляют определенные условия, чтобы “левые коммунисты” приняли участие в организационной подготовке захвата власти и смены правительства. Бухарин предложил дать “левым” эсерам принципиальное согласие на такое участие в организационной подготовке и повести на этой основе переговоры с ними дальше. Совещание присоединилось к точке зрения Бухарина и высказалось за то, чтобы переговоры вести дальше на указанной основе. Через несколько дней после этого совещания состоялась Московская областная конференция, и на ней “левые коммунисты” снова были совершенно разбиты, областное бюро было распущено и “левые коммунисты” потеряли организационную силу, организационную базу и вообще перестали представлять из себя какую-либо организационную силу»{763}. Данные переговоры состоялись, судя по заявлению Варвары Николаевны, 4–5 марта 1918 г. или чуть позднее. Впрочем, по убеждению К. В. Гусева, первый раунд неформальных переговоров левых эсеров с вождем «левых коммунистов» Н. И. Бухариным состоялся во время заседания ВЦИК в ночь на 24 февраля 1918 г.{764}. В любом случае всё это было до ратификации Брестского мира.

Что важно? «Хозяин» партийно-государственного механизма СССР, ставя в тридцатые годы задачу чекистам, обратил внимание на события 1918 г. отнюдь не впервые. 15 декабря 1923 г. главная партийная газета «Правда» выпустила статью И. В. Сталина, в которой генеральный секретарь ЦК РКП(б) писал: «Известно, например, что левые коммунисты, составлявшие тогда отдельную фракцию, дошли до такого ожесточения, что серьезно поговаривали о смене существовавшего тогда Совнаркома новым Совнаркомом из новых людей, входивших в состав фракции левых коммунистов. Часть нынешних оппозиционеров – тт. Преображенский, Пятаков, Стуков и др. – входила в состав фракции левых коммунистов». Сталин, будучи человеком крайне осторожным, осмелился бросить такое обвинение Бухарину со товарищи, поскольку в его распоряжении уже имелся текст выступления Г. Е. Зиновьева от 11 декабря 1923 г., в котором заявлялось: «Бухарин на днях рассказал на собрании Краснопресненского района то, что должно стать известным всей партии, ибо это факт гигантского исторического значения. Описав период нашей внутренней борьбы, в связи с Брестским миром, т. Бухарин сообщает, что в ту пору к ним, к фракции “левых” коммунистов, левые эсеры [… ] обратились с официальным предложением не больше и не меньше как о том, чтобы арестовать Совет народных комиссаров с т. Лениным во главе. А в кругах “левых” коммунистов серьезно обсуждался вопрос о новом составе Совета народных комиссаров, причем председателем имели в виду назначить т. Пятакова. Это, товарищи, не анекдот: фракционная борьба внутри нашей партии была доведена до того, что левые эсеры, эти взбесившиеся мелкие буржуа, могли с известной надеждой на успех обращаться к части нашей партии с такими предложениями [… ]. Наши товарищи “левые” коммунисты, как рассказывает т. Бухарин, отвергли предложение левых эсеров с негодованием. Однако своему Центральному комитету “левые” коммунисты об этом тогда не сообщили, и партия узнает об этом немаловажном факте только теперь, шесть лет спустя»{765}. Речь Григория Зиновьева вдогонку за сталинскими обвинениями опубликовала «Правда» 16 декабря{766}.

Здесь мы должны проанализировать еще два источника. Первый – с источниковедческой точки зрения крайне сомнительное свидетельство одного из реабилитированных после смерти И. В. Сталина, пересказанное в воспоминаниях бывшим заместителем директора Института истории партии при МК и МГК КПСС Анатолием Николаевичем Пономаревым, о фрагменте одного из выступлений в двадцатые годы Бухарина – о непростых думах Николая Ивановича года тысяча девятьсот восемнадцатого. Второй, источник значительно более объективный, представляет собой официальное заявление бывших товарищей Бухарина по левокоммунистической фракции о реальных переговорах 1918 г., направленное в Комиссию по истории партии (Истпарт), а в копии – в высший большевистский и высший партийно-контрольный органы, а также в главную партийную газету.

Мы начинаем, вопреки хронологии, с первого источника, поскольку, если дошедшее до нас из третьих рук свидетельство соответствует действительности, то следует признать, что оно дает информацию именно о настрое вождя левых коммунистов и отношении Н. И. Бухарина к В. И. Ленину в период серьезного кризиса в РКП(б) 1918 г. А. Н. Пономарев вспоминал, что в Институт истории партии при МК и МГК КПСС «стали часто приходить ветераны партии, в том числе и реабилитированные после XX съезда КПСС»{767}. «Общение с ними, – констатировал Анатолий Николаевич, – дало мне очень многое»{768}. Так, «один из собеседников» А. Н. Пономарева «поделился впечатлениями о выступлении Н. И. Бухарина в 1927 г. перед московским партийным активом. Критикуя Льва Троцкого за активные нападки на линию партии, Николай Иванович подчеркивал, что зацикленность на оппозиционности может вести к весьма активным, даже враждебным акциям. “Я, например (а мой кабинет находился рядом с ленинским), – вспоминал Бухарин, – во время Бреста считал, что Владимир Ильич губит революцию, и временами буквально тянулся за браунингом в кармане, готовый на всё”»{769}. А. Н. Пономарев, «пораженный»{770} этим рассказом, нашел стенограмму выступления Н. И. Бухарина и прочитал ее: «Суть выступления Бухарина изложена верно, но о том, что он готов был тогда даже на покушение, – ни слова»{771}. Историк позвонил партийному ветерану, поделился «своими впечатлениями о прочитанном и услышал в ответ:

– Этот пассаж просто не был включен в стенограмму. Бухарин, обращаясь к стенографистке, сказал: «То, что я дальше скажу (Анатолий Николаевич, процитировав своего собеседника, пояснил, что речь шла о готовности стрелять в вождя мировой революции. – С.В.), в стенограмму не заносите, это лишь для вашего сведения»{772}.

Имея честь в течение нескольких лет работать под непосредственным руководством А. Н. Пономарева, я должен отметить, что мне не известно ни одного случая необъективной подачи материала этим крупным специалистом по советской политической и экономической истории. Рассказу Анатолия Николаевича я верю абсолютно. Вопрос о степени объективности его собеседника остается открытым. В целом, по моим наблюдениям, вышедшие на свободу по итогам реабилитации людьми болтливыми не были. Во времена Н. С. Хрущева некоторые действительно могли «расслабиться» и наговорить лишнего – но только, как бы сказал В. И. Ленин, «в известной степени и до известного предела». И напротив, предметно представляя себе на основании ознакомления со многочисленными источниками (и прежде всего архивными) Н. И. Бухарина, по определению не способного к хранению каких-либо тайн, автор настоящей книги вполне допускает подобные рассказы бывшего вождя левых коммунистов, не оставившие «стенографических следов».

(В любом случае стоит ли удивляться, что в тридцатые годы Н. И. Бухарину «припомнили его “участие” в подготовке покушения на Ленина»?{773})

Появление второго источника стало следствием реакции бывших товарищей Бухарина по фракции на «саморазоблачительные» признания Николая Ивановича и на отклик на них со стороны двух главных претендентов на лидерство в РКП(б) – Григория Зиновьева и Иосифа Сталина. 20 декабря 1923 г. прочитавшие заявления Николая Бухарина, Григория Зиновьева и Иосифа Сталина бывшие левые коммунисты Григорий Пятаков, Карл Радек, Варвара Яковлева, Иннокентий Стуков, Вениамин Смирнов, Михаил Покровский, Евгений Преображенский и Владимир Максимовский направили в Истпарт, а в копии в Центральный комитет и Центральную Контрольную комиссию РКП(б) и редакцию газеты «Правда» письмо, в котором заявили: «С легкой руки т. Бухарина в партии распространяется легенда о переговорах левых коммунистов с левыми эсерами в 1918 г. относительно свержения и ареста т. Ленина и избрания нового Совета Народных Комиссаров. [… ] В виду того, что дело изображается (Бухариным, Зиновьевым и Сталиным. – С.В.) совершенно не так, как оно было на самом деле, в интересах восстановления исторической истины и в целях противодействия извращению истории нашей партии, мы, бывшие активные участники фракции левых коммунистов, считаем себя обязанными изложить те два совершенно незначительных инцидента, которые могли бы подать т. Бухарину, а за ним тт. Зиновьеву и Сталину мысль о якобы имевших место переговорах о свержении Совнаркома и об аресте т. Ленина»{774}. Само по себе это заявление было опасно для бывших левых коммунистов, поскольку всем читателям Центрального органа РКП(б) становилось понятно, что дело было, прямо говоря, довольно темное. Однако для нас это едва ли не самый достоверный источник о «теневой» стороне внутрипартийного кризиса эпохи Бреста.

Первый случай Г. Л. Пятаков и его товарищи по фракции описали следующим образом: в Таврическом дворце, во время заседания ВЦИК, когда В. И. Ленин делал доклад о Брестском мире, к Г. Л. Пятакову и Н. И. Бухарину подошел левый эсер Б. Д. Камков в ходе разговора, который не только не носил «характер каких-либо официальных переговоров», но «не имел даже характера предварительного делового взаимнонащупывающего разговора. Камков, между прочим, полушутя сказал: “Ну, что же Вы будет делать, если получите в партии большинство? Ведь Ленин уйдет и тогда нам с Вами придется составлять новый Совнарком. Я думаю, что председателем Совнаркома мы выберем тогда т. Пятакова”»{775}. Бывшие левые коммунисты, припомнив точные обстоятельства, заявили: «Разумеется, это не есть стенографическая запись слов Камкова, но они восстановлены в той мере, в какой вообще можно восстановить по памяти чужие слова, которым участники разговора и в момент разговора не придавали никакого серьезного значения. “Предложение” левых эсеров не только не было с негодованием отвергнуто, но оно вообще не отвергалось, т. к. не обсуждалось, ибо никакого предложения левых эсеров левым коммунистам не было»{776}. Совершенно очевидно, что доказательств сговора с левыми эсерами части большевистской верхушки за спиной основателя партии тут нет: Ленин действительно угрожал отставкой и даже в случае, если разговор не был шуточным, предложение решительно ни о чем не свидетельствовало. По вполне логичному замечанию авторов послания в Истпарт, «…в этом случае ни о каком аресте или свержении Совнаркома даже левыми эсерами не упоминалось»{777}.

Н. И. Бухарин позднее (1938), выступая в статусе обвиняемого на процессе, сделал уточнения в ходе «беседы» с государственным обвинителем А. Я. Вышинским:

«Бухарин. Говорилось в первый раз относительно задержания на 24 часа. Была такая формула, а во второй…

Вышинский. А если не сдастся Владимир Ильич?

Бухарин. Но Владимир Ильич, как вам известно, не вступал в вооруженную борьбу, он не был бретером.

Вышинский. Значит, вы рассчитывали, что Владимир Ильич, когда вы придете его арестовывать, сопротивляться не будет?

Бухарин. Видите ли, я могу сослаться на другого человека. Когда “левые” эсеры арестовали Дзержинского, он тоже не оказал вооруженного сопротивления.

Вышинский. Это зависит каждый раз от конкретной обстановки. Значит, в данном случае, вы не рассчитывали на сопротивление?

Бухарин. Нет»{778}.

Второй случай, который припомнили бывшие левые коммунисты, имел место «уже после заключения Брестского мира», когда Г. Л. Пятаков, А. С. Бубнов и С. В. Косиор «уехали на Украину»{779}. К. Б. Радек зашел к наркому почт и телеграфов РСФСР, члену ЦК ПЛСР П. П. Прошьяну для отправки по радио одной из резолюций левых коммунистов, и последний сказал ему, «смеясь»: «“Все Вы резолюции пишете. Не проще было бы арестовать на сутки Ленина, объявить войну немцам и после этого снова единодушно избрать т. Ленина председателем Совнаркома”. Прошьян тогда говорил, что, разумеется, Ленин как революционер, будучи поставлен в необходимость защищаться от наступающих немцев, всячески ругал вас и нас (вас – левых коммунистов), тем не менее лучше кого бы то ни было поведет оборонительную войну. Опять-таки это “предложение” не только не было левыми коммунистами отвергнуто, но оно также не обсуждалось, как совершенно анекдотическая и смехотворная фантазия Прошьяна. Любопытно отметить, что еще в 1918 г., до восстания левых эсеров (здесь ошибка: П. П. Прошьян умер позднее. – С.В.), когда после смерти Прошьяна т. Ленин писал о последнем некролог, т. Радек рассказывал об этом случае т. Ленину и последний хохотал по поводу такого “плана”»{780}.

Хохотать, надо сказать, было не над чем. Большевики могли сколько угодно делать вид, что они презирают дипломатические нормы, однако изолировать главу правительства на день, провести политический курс, идущий вразрез с его взглядами, и вернуть на место означало бы убить Ленина как политика. Видные большевистские деятели этого что, не понимали? Отнюдь: 3 декабря 1919 г. член Рязанского губернского комитета РКП(б) Шабунин (по другим данным – Шабулин{781}) заявил относительно распоряжения наркома продовольствия РСФСР Н. П. Брюханова «арестовать уездный исполком» за изъятие хлеба: «Арестовать исполком – значит убить его политически. Предписание арестовать на одни сутки – это всё равно, что маленького поставить в угол носом. На следующий день уездный исполком должен сложить свои полномочия и уйти»{782}. Что уж говорить о Совете Народных Комиссаров и его председателе!

Однако в 1938 г. по данному сюжету высказался на процессе Бухарина и его товарищей в качестве «свидетеля» Б. Д. Камков, и надо признать, что Борис Давидович дал куда более объективные показания, чем Валериан Валерианович: «…в 1924 г., когда я прочитал в печати об этом инциденте, где моя фамилия упоминалась и мне придавалась инициатива, довольно неприятная инициатива об аресте Ленина, я уже тогда не понял, из каких это мотивов дело так изображено, есть ли это простая ошибка памяти или этим преследуются какие-нибудь политические задачи, мне не могущие быть известными в то время, потому что я находился в ссылке в Челябинске и был оторван от политической жизни и не мог знать тех мотивов, которые руководили Николаем Ивановичем Бухариным, когда он это дело так изобразил. [… ] я твердо стою на своей позиции и не ошибаюсь, что предложение об аресте Ленина было сделано Бухариным. Я, конечно, не отвечаю за отдельные слова (двадцать лет нас отделяют), но за суть этого диалога, как он был тогда, я отвечаю, я настаиваю, что это было как раз высказано Бухариным, а не мною»{783}.

При этом в ходе следствия Б. Д. Камков показал: «Бухарин мне заявил: борьба у нас в партии против позиции Ленина по вопросу о Брестском мире принимает острые формы, в наших рядах дебатируется вопрос о создании нового правительства из “левых” эсеров и “левых коммунистов”. При этом Бухарин назвал Пятакова как возможного кандидата в руководители нового правительства и заявил, что смена правительства мыслится путем ареста его состава во главе с Лениным»{784}.

Раскрутив по заданию И. В. Сталина данный сюжет в 1918 г., сотрудники НКВД СССР убедили В. В. Осинского дать показания о том, что «мятеж “левых” эсеров был проведен в осуществление плана, намеченного нами – “левыми коммунистами”, но он был подавлен. Этот мятеж был как раз одним из результатов проведения в жизнь тех установок, которые были приняты “левыми коммунистами” еще в конце февраля 1918 года. Дальнейшим результатом установок блока [… ] состоящего из “левых” эсеров, “левых коммунистов”, зиновьевцев, троцкистов [… ]. В планы этого блока входил прежде всего захват власти»{785}. При всей абсурдности «свидетельских показаний» В. В. Осинского о «зиновьевцах» и о том, что одной из задач сговора левых эсеров с левыми коммунистами ставилось физическое устранение В. И. Ленина, И. В. Сталина и Я. М. Свердлова, переговоры левых коммунистов как минимум с левыми эсерами (а не исключено, что действительно и с Л. Д. Троцким, который предстает «верным ленинцем» только в собственных поздних сочинениях да в изображениях отдельных современных борцов со здравым смыслом) ранней весной 1918 г. – абсолютный факт.

28 апреля 1918 г., в «Знамени труда» левый эсер В. М. Левин счел нужным «более подробно» ознакомить читателей Центрального органа ПЛСР «…с левым течением в нынешнем большевизме, несомненно, родственном левым социалистам-революционерам по многим признакам»{786}. Охарактеризовав взгляды «недоношенных левых эсеров»{787}, как обозвал позднее левых коммунистов В. И. Ленин, В. М. Левин сделал следующий вывод: «По нашему глубокому убеждению, исповедующие на данный момент эти тезисы с каждым днем будут отходить всё дальше от большинства своей партии… Пропасть между правым и левым крылом большевизма всё ширится»{788}.

Однако уже в мае 1918 г. через эту пропасть был наведен прочный мост, а потому закулисные переговоры левых коммунистов и левыми эсерами завершились, если не в том же мае, то по крайней мере в июне 1918 г. Дело в том, что в марте 1918 г. на Урале, а в мае – июне – на всей территории Советской России большевики, использовав свое численное преобладание во ВЦИК, развязали Гражданскую войну в деревне, организовав комитеты бедноты (комбеды). Именно курс на Гражданскую войну в деревне, с одной стороны, поставил большевиков перед прямой угрозой конфронтации с левыми эсерами, а с другой – способствовал восстановлению единства большевистской партии, поскольку его идеологами и вдохновителями были левые коммунисты. Именно поэтому в мае – максимум в июне 1918 г. левые эсеры фактически лишились своих потенциальных союзников в ленинском «доме» (выражение вождя мировой революции) – большевистской партии.

Позиции левых эсеров в Наркомате земледелия РСФСР были серьезно ослаблены после ухода из ленинского правительства А. Л. Колегаева, позволившего большевикам насыщать наркомат собственным кадрами, попутно выдавливая из него левых эсеров. Предчувствуя скорое объявление большевистским руководством войны основной массе «трудового крестьянства», левые эсеры потребовали полностью передать им Наркомат земледелия РСФСР. Однако большевики, прекрасно понимая, что это свяжет им руки, решительно отказали своим неполноправным «соправителям». Для начала В. И. Ленин организовал инициативу большевистских наркомземовских «масс». 3 мая 1918 г. глава правительства направил в ЦК РКП(б) написанную им совместно с Н. Л. Мещеряковым, С. П. Середой и Н. М. Петровским записку: «1. Предложение тт. Спиридоновой и Карелина состоит в том, чтобы большевики отдали [Народный] комиссариат земледелия в полное фактическое обладание левым эсерам, при сохранении за большевиками только политического представительства. 2. Основанием для такого предложения является то, что, по мнению тт. Спиридоновой и Карелина, Комиссариат земледелия разваливается, работа для левых эсеров становится невозможной, они вынуждены будут уйти все, ибо их будто бы “вышибают” и т. д. 3. Совещание (Ленина с большевиками из коллегии [Наркомата] земледелия [соавторами данной записки. – С.В.]) передает разрешение поставленного эсерами вопроса в ЦК партии. С[о] своей стороны совещание считает соображения эсеров неосновательными и их предложение неприемлемым»{789}. Председатель Совнаркома написал и следующий проект постановления совещания: «Предварительное совещание (по вопросам, поднятым тт. Спиридоновой и Карелиным) – членов коллегии [Наркомата] земледелия, тт. Середы и Мещерякова, и Ленина, – пришло к выводу, что поднятые вопросы должны быть рассматриваемы, как серьезные политические вопросы, и поэтому подлежат безусловно передаче в ЦК РКП. Совещание считает необходимым передать их в ЦК срочно и спешно»{790}. Как водится, высший большевистский орган одобрил предложения Ленина со товарищи, признав притязания левых эсеров неосновательными{791}.

Со второй декады мая 1918 г. большевики сделали всё для развязывания Гражданской войны в деревне. Ключевым решением следует признать проведенный большевиками 11 июня во ВЦИК декрет «Об организации деревенской бедноты и снабжении ее хлебом, предметами первой необходимости и сельскохозяйственными орудиями», в соответствии с которым образовывались печально знаменитые комитеты бедноты (комбеды). На заседании была оглашена декларация левых эсеров, эсеров-максималистов и Крестьянской секции ВЦИК о комбедах, в которой говорилось, в частности: «…фракция левых эсеров отчетливо сознает, что численное соотношение фракций ЦИК обеспечивает предложенному декрету об организации комитетов бедноты формальное утверждение. Левые социалисты-революционеры и максималисты заявляют поэтому, что, не желая ни в какой мере нести ответственность за принятие декрета при самом резком отрицательном отношении к нему, они участия в голосовании принимать не будут. Вместе с тем левые эсеры и максималисты заявляют, что против проведения вредных мер, заключающихся в декрете, и против всех вообще мер, ведущих к неестественному разделению трудового крестьянства, они будут бороться самыми решительными мерами как в центре, так и на местах. Центральный комитет партии предлагает всем партийным организациям и всем фракциям Советов принять настоящую декларацию к руководству»{792}.

По свидетельству В. Е. Трутовского (1937), «…создание комитетов бедноты и реквизиции хлеба вызывали всё большее давление на ЦК со стороны низовых организаций, в сторону разрыва с коммунистами. Особо сильное давление оказывалось со стороны организаций крестьянских областей. В это время наши организации повсеместно стали готовиться к “взрыву” Брестского мира. В прифронтовой полосе стали создаваться партизанские отряды»{793}.

В мае – июне 1918 г. Гражданская война в деревне, продавленная большевиками для решения острой проблемы продовольственного обеспечения городов (и прежде всего пролетариата), автоматически поставила перед ПЛСР задачу защиты своей основной социальной базы – трудового крестьянства – от произвола продотрядовцев и комбедовцев, которые, желая нажиться за чужой счет, принялись изымать посевное зерно, что для крестьян было вполне сопоставимо с концом света.

В. Е. Трутовский выпустил брошюру «Кулаки, беднота и трудовое крестьянство», целую главу которой посвятил анализу того, «как смотрят большевики на деревню». Член ЦК ПЛСР констатировал, что Основной закон о социализации земли стал «той межой, которая отделила кулаков от остального крестьянства»{794}, причем РКП(б), будучи «партией городских рабочих, иначе смотрела на то разделение, которое всё больше и больше отделяет одну часть крестьянства от его другой части. Партия большевиков видела различные группы крестьян в деревне, но считала, что главнейшие из них или кулаки, или деревенская беднота. А так как кулак с городскими рабочими по одной дороге никогда не пойдут, то большевики и решили, что необходимо организовать, объединить и отделить от всего остального крестьянства деревенскую бедноту. Тогда деревенская беднота шла бы рука об руку с городскими рабочими, а против нее было бы всё остальное крестьянство, которое большевиками причислялось к кулакам. [… ] Всякий, кто хоть когда-нибудь жил в деревне, скажет, что дело обстоит совсем не таким образом. Ведь большевики упустили из виду ту огромную часть крестьянства, которая не бедна, но и не богата, которая не нанимает рабочих, но и сама не нанимается, которая не голодает, но и не роскошествует. Эта часть крестьянства, его средняя часть – то, что называется трудовым крестьянством. Эту-то огромную часть крестьянства большевики как будто забыли, зачислив ее в лагерь кулаков. [… ] И в этом ошибка большевиков, т. к., отделяя бедноту от трудового крестьянства, они сами придают новую силу кулакам»{795}. Отметим, что незадолго до объявления большевиками Гражданской войны в деревне, в апреле 1918 г., Трутовский настаивал на II съезде ПЛСР на необходимости «категорически подчеркнуть» в Программе партии, что левые эсеры – сторонники социализма «как строя трудового», стремящегося «при возможно меньших затратах человеческого труда дать возможно больше», позволить человеку «при минимальной затрате труда получить больше результатов». Владимир Евгеньевич предлагал зафиксировать в Программе ПЛСР, «что в социалистическом обществе» левые эсеры признавали «единственно целесообразным крупное сельское хозяйство»{796}. Обобществление сельскохозяйственного производства было возможно в то время, как доказывал Трутовский, в двух формах: «Первая форма та, которую рекомендуют с.-д. большевики. Это форма сельскохозяйственного коммунизма, устройства сельскохозяйственных коммун. Вторая точка зрения, которую нам и нужно отстаивать как переходную меру, такая: там, где только это возможно, надо устраивать сельскохозяйственные коммуны и нужно устройство, с другой стороны, сельскохозяйственных кооперативов, формально самостоятельных мелких производителей. [… ] Если мы должны [… ] поставить вопрос о том, какое хозяйство может быть целесообразно в ближайшем будущем, то [… ] надо стремиться к тому, чтобы проводить сельскохозяйственный коммунизм и отстаивать также и ту артельную обработку земли посредством кооперативов, которые уже теперь имеются»{797}. Владимир Евгеньевич дальновидно заметил: «…в настоящее время [крестьяне] с кольями встретят тех пришельцев, которые явятся к ним со стороны устраивать сельскохозяйственные коммуны»{798}.

После объявления большевиками Гражданской войны в деревне наиболее радикальные деятели ПЛСР стали готовиться к разрыву блока их партии с большевиками (по крайней мере большевиками-«ленинцами») и окончательному выяснению отношений. Главной ареной противостояния должен был стать V Всероссийский съезд Советов, к которому левые эсеры начали активно готовиться, прежде всего организуя избрание на съезд своих делегатов.

Чуть менее, чем за два месяца до Левоэсеровского мятежа, 10 мая, представитель германского верховного главнокомандования в германском посольстве в Советской России Карл фон Ботмер охарактеризовал положение большевиков как «ненадежное»{799} и записал в своем дневнике: «Может оказаться, что в недалеком будущем наверху окажутся другие силы, поэтому для Германии немаловажно заранее иметь с ними хорошие отношения. Трудно переоценить то значение, которое для Германии будет иметь Россия как в экономическом, так и в политическом аспектах. Если, в чем мы убеждены, Германия сможет утвердиться в России (а при таком количестве ее врагов это уже победа), большевизм долго не удержится у руля. Поэтому для нас уже сейчас небезразлично, кто именно придет к нему на смену – относящиеся ли с ненавистью к Германии [левые] эсеры или руководимые “правыми” буржуазные партии. Мы просто обязаны повлиять на ход событий»{800}. Впрочем, в дневниковой записи, сделанной 21 мая, Ботмер признал, что большевики располагали «… важнейшим фактором – беспощадной, жестокой диктатурой, какой не знала царская Россия, осуществляемой решительными и энергичными людьми»{801}.

Не позднее 27 мая Ботмер узнал «из сообщений дипломатический миссии» о том, что Германия намерена продолжать поддержку большевиков, поскольку Берлин был уверен, что до заключения всеобщего мира последние будут той силой, из-за которой Россия останется «слабой, во всяком случае не усилится», тем более что «заключившее Брестский мир [ленинское] правительство не имеет права потребовать его ревизии при заключении всеобщего мира»{802}.

27 мая Ботмер доложил германскому верховному главнокомандованию, что «волей к власти в настоящее время» обладали в России исключительно большевики{803}. По мнению Ботмера, Антанта, «несомненно», поддерживала тесные связи с Партией левых эсеров, видя «…в ней единственного желательного для [нее] преемника советского правительства»{804}.

Ботмер предвидел момент, когда Антанта увидит, что большевики больше не способны удерживать власть, даст «разразиться контрреволюции», поддержит ее и затем признает «новых людей» в качестве «законного правительства»{805}. Майор считал, что, «по всей видимости», Антанта: во-первых, стращала германское и советское руководство, угрожая «начать операции на Мурманском побережье и в районе Архангельска», во-вторых, наносила удары Советской России «в Сибири в виде акций по оказанию помощи или предупреждений о возможности таких акций», в-третьих, готовила всеобщее восстание в тылу и на территории перед германскими частями «при поддержке по меньшей мере части правительства», в-четвертых, сотрудничала с Партией левых эсеров, которая в случае своего прихода к власти была «готова порвать с Германией»{806}.

Оценивая Ленина со товарищи, Ботмер полагал, что «большевики, по крайней мере внешне, будут пытаться сохранить мир в наших отношениях, даже если, к их “большому сожалению и совершенно против их воли”, к западу от демаркационной линии произойдут восстания»{807}. Предостерегая свое руководство от принятия радикальных решений, Ботмер прямо заявил: «Разрыв отношений между Россией и Германией мог бы не только означать победу [левых] социалистов-революционеров над большевиками, но и полное поражение монархистов, правого крыла кадетов и других группировок»{808}. В заключение доклада Ботмер писал о том, что Германии следовало «стремиться к тому, чтобы к власти» в России «могла прийти такая партия, которая хотела бы иметь с нами хорошие отношения»{809}. Но где именно Германии следовало откопать в Советской России партию, достаточно авторитетную для захвата власти и обладавшую указанным «достоинством», немецкий майор в докладе своему Верховному главнокомандованию так и не указал.

В любом случае Карл фон Ботмер совершенно точно отметил, что союз большевиков с левыми эсерами трещал по швам, и временные попутчики РКП(б) всерьез готовились к захвату власти. Позднее, 9 июля, Л. Д. Троцкий, редко изменявший своей привычке лгать даже в мелочах, заявил на заседании очищенного от левых эсеров V Всероссийского съезда Советов: «Несомненно, левые эсеры сосредоточили значительные силы почти незаметно для советской власти (имеется в виду – для большевистской власти. – С.В.)…»{810}.

В последних числах мая – начале июня 1918 г., в связи с раскрытыми в Советской России заговорами и восстанием Чехословацкого корпуса, спровоцированного Л. Д. Троцким для того, чтобы под благовидным предлогом необходимости ликвидации мятежа воссоздать вооруженные силы, вопреки Брестскому мирному договору с Германией, большевики усилили красный террор. 4 июня К. фон Ботмер доложил германскому верховному главнокомандованию: «За последние шесть дней арестованы тысячи людей (сильное преувеличение. – С.В.). Это прежде всего социалисты-революционеры, меньшевики и кадеты, но правительство не преминуло в этих условиях арестовать также целый ряд монархистов и большое количество священнослужителей. Состоялись многочисленные казни. Особенно жестоко преследуются бывшие офицеры, которые не находятся на службе у большевиков. Те, кто не арестован, обязательно ежедневно должны являться на проверку. За последние дни, по неопровержимым сведениям дипломатической миссии, расстреляно больше сотни офицеров. По беспощадности бесцеремонности правительство Советов далеко превосходит русское самодержавие в худшие времена его истории. [… ] большевики всё еще владеют ситуацией, однако ненависть к ним и общее недовольство настолько велики, что последствия не заставят себя долго ждать»{811}. Несмотря на то, что сведения Ботмера невозможно признать объективными, германский майор верно отметил ужесточение политического режима на территории Советской России.

10 июля Ф. Э. Дзержинский поведал в своих свидетельских показаниях по делу об убийстве В. фон Мирбаха, что «приблизительно» в середине июня он получил от заместителя наркома по иностранным делам РСФСР Л. М. Карахана сведения, исходившие из германского посольства. Данные сведения подтверждали циркулировавшие в то время «слухи о готовящемся покушении на жизнь членов германского посольства и о заговоре против советской власти» и содержали «список адресов, где должны были быть обнаружены преступные воззвания и сами заговорщики»{812}, а также перевод на немецкий язык текста двух листовок. Председатель ВЧК передал полученные сведения для проведения расследования Я. Х. Петерсу и М. Я. Лацису. Предпринятые под руководством последних обыски, однако, результатов не дали – всех задержанных по этому делу пришлось освободить. Ф. Э. Дзержинский был «…уверен, что членам германского посольства кто-то дает умышленно ложные сведения для шантажирования их или для других более сложных политических целей», причем уверенность председателя ВЧК «опиралась не только на [тот] факт, что обыски не дали никакого результата, но и на то [обстоятельство], что доставленные нам воззвания нигде в городе распространяемы не были»{813}.

В конце первой декады июня 1918 г. Л. Д. Троцкий признался одному из сотрудников германской дипломатической миссии: «Мы уже фактически покойники. Теперь дело за гробовщиком»{814}. Правда, через несколько дней К. фон Ботмер не без иронии прокомментировал признание Л. Д. Троцкого: «…положение советского правительства еще не настолько плачевное. Гробовщиков нашлось бы много, но до сих пор ни у кого не хватает решимости и силы. Большевики выигрывают именно потому, что у гробовщиков нет единства»{815}. 20 июня Ботмер признал, что красный террор последних недель нанес «серьезный удар по буржуазии, их организациям нанесен урон, некоторые полностью разбиты…»{816}. Большевики и их карательно-репрессивные органы действовали прямолинейно, беспощадно, но эффективно.

Крайне интересную и неоднозначную информацию содержат воспоминания С. Д. Мстиславского. Оговоримся сразу: воспоминания – один из самых ненадежных видов исторических источников, однако отнюдь не редки случаи, когда, если так можно выразиться, «надежные» источники о важных исторических событиях попросту отсутствуют. Приведем фрагмент воспоминаний Сергея Дмитриевича, который комментировать сложно, а игнорировать невозможно:

«23 июля [1918 г.] привезли еще двух арестованных из Питера: Михаила и “Барона”. Отрекомендовались членами Б.О. (боевой организации). Оба – мальчики. Михаил во флотской фуражке, маленький, коренастый: на первое впечатление – “чужой”, не из “подлинных”, сердце к нему не лежит. “Барон” – худой и бледный, весь зыбкий какой-то, совсем ребятенок; смотрит на Михаила, говорит за Михаилом: самого, отдельно, как будто нет. Они – друзья детства. Приехали – насквозь голодные: насилу мы их откормили.

Арестованы они были в Петрограде 8 [июля], по подозрению в подготовке покушения на тамошнего германского консула. То, что они рассказывали (а потом, по моей просьбе, и записали на всякий случай), проливает несколько иной свет на июльские события. Для меня лично ясно одно: Мария Александровна [Спиридонова] знала далеко не всё, что в ЦК или около него делается (здесь и далее в цитате курсив наш. – С.В.). Ибо в прямой разрез с ее толкованием июльского акта (а в искренности ее я не сомневаюсь ни секунды) “Барон” и Михаил высланы были в Петроград задолго до убийства Мирбаха, с поручением заняться германским консулом, дабы в дальнейшем действовать без задержки по “сигналу”, о котором упоминается в протоколе [заседания ЦК ПЛСР] от 24 июня (обратите внимание на этот протокол, мы нему еще вернемся. – С.В.); при этом, по их словам, [Я.Г.] Блюмкин заблаговременно дал в питерские газеты сообщение о том, что в Петрограде скрылись из Москвы два белогвардейских конспиратора, из коих один барон имярек… подозреваемые, помимо всего, еще и в шпионаже в пользу Германии. Предполагалось, что заметка эта [… ] обязательно будет взята на учет немецким консульством. И действительно, когда “Барон” и Михаил явились в Петроград и вступили, осторожно, в связь с консульством – под теми самыми именами, которые были опубликованы в заметке, их “встретили”, как старых знакомых, и, став постепенно частыми посетителями консульства, они смогли довольно быстро установить все данные, необходимые им для выполнения акта. Всё это время они держали связь и с Петроградской чрезвычайной комиссией, опять-таки по рекомендации того же Блюмкина»{817}.

Во-первых, Михаил и «Барон» были агентами левого эсера Я. Г. Блюмкина – заведующего Отделением «по наблюдению за охраной посольства и за возможною преступною деятельностью посольства»{818} Отдела по борьбе с контрреволюцией ВЧК. По выражению С. Д. Мстиславского, Блюмкин отвечал за «контрразведку – как раз по германскому шпионажу»{819}. Добавим, что Яков Григорьевич использовал свое служебное положение в партийных целях. Приведенный фрагмент записи С. Д. Мстиславского, как минимум, ставит под сомнение утверждение А. Л. Литвина и Л. М. Овруцкого о том, что «акция [6 июля] была спонтанной»{820} (утверждение А. Л. Литвина и Л. М. Овруцкого выглядит особо странно с учетом того историографического факта, что информация из воспоминаний С. Д. Мстиславского о Михаиле и «Бароне» была использована Л. М. Спириным в его брошюре «Крах одной авантюры»).

Во-вторых, приведенный С. Д. Мстиславским фрагмент сделанной 23 июля 1918 г. в столичной тюрьме записи Михаила и «Барона» свидетельствует о том, что они «не имели вестей от товарища Блюмкина»{821} задолго до событий 6–7 июля (в тексте Михаил и «Барон» использовали наречие «давно»{822}, причем из их записи и из воспоминаний Сергея Мстиславского складывается впечатление, что Яков Блюмкин дал поручение малолетним террористам еще до исторического заседания ЦК ПЛСР, которое состоялось 24 июня и на котором было принято решение о подготовке терактов в отношении германских представителей).

Не разделяя убеждения отдельных историков и публицистов в том, что Я. Г. Блюмкин действовал 6 июля 1918 г. по тайному приказу Л. Д. Троцкого, мы не можем не упомянуть данную версию, добавив, что вскоре после постановления Президиума ВЦИК от 16 мая 1919 г. «ввиду добровольной явки Я. Г. Блюмкина и данного им подробного объяснения обстоятельств убийства германского посла графа Мирбаха [… ] Я. Г. Блюмкина амнистировать» Яков Григорьевич вышел из Партии левых эсеров и вступил в РКП(б). В 1919–1920 гг. он выполнял отдельные задания военного командования на Украине, принимал участие в организации борьбы в тылу Деникина, был начальником штаба и временно исполняющим должность командира 79-й бригады 27-й Омской дивизии Южного фронта. В 1920–1921 гг. Блюмкин учился в Военной академии РККА, а после ее окончания служил в секретариате председателя Революционного военного совета Республики Л. Д. Троцкого{823}. Троцкий (1930) позднее писал в статье о Блюмкине, что Яков Григорьевич «…был со мною лично тесно связан работой в моем секретариате. Он подготовлял в частности один из моих военных томов»{824}. Именно в это время Блюмкин сделал последнюю в его жизни политическую ставку – на Троцкого. Если верить Льву Давидовичу (стоит ли?), Блюмкин говорил и председателю ОГПУ В. Р. Менжинскому, и начальнику Иностранного отдела ОГПУ М. А. Трилиссеру, «…что симпатии его на стороне оппозиции, но что, разумеется, он готов, как и всякий оппозиционер, выполнять свою ответственную работу на службе Октябрьской революции. Менжинский и Трилиссер считали Блюмкина незаменимым, и это не было ошибкой. Они оставили его на работе, которую он выполнял, до конца»{825}.

В 1925 г. Блюмкин служил в органах государственной безопасности в Закавказье, затем работал в тех же органах в Монголии. В 1929 г. ОГПУ командировало Якова Григорьевича в Турцию. 16 апреля чекист встретился в Константинополе с Троцким, а затем поддерживал связь с опальным «создателем Красной армии» через сына Троцкого Льва Седова. Блюмкин заявил Троцкому, что передает себя «в его распоряжение»{826}, составил рекомендации по организации личной охраны Льва Давидовича. Кроме того, Блюмкин дал обещание собрать данные о деятельности Троцкого в годы Гражданской войны и согласился нелегально перевезти в СССР для активных участников оппозиции два его письма и литературу{827}. В одном из указанных документов Троцкого, информационном письме единомышленникам, говорилось то же, что в напечатанных статьях Льва Давидовича: «Репрессии сталинцев против нас еще не означают изменения классовой природы государства, а только подготовляют и облегчают такое изменение; наш путь по-прежнему остается путем реформы, а не революции; непримиримая борьба за свои взгляды должна быть рассчитана на долгий срок»{828}. Троцкий в статье «Блюмкин» уверял, что Яков Григорьевич вернулся в Советский Союз «по собственной инициативе в интересах той работы, которую выполнял»{829}. По возвращении в Страну Советов Блюмкин был арестован. По окончании следствия Судебная коллегия ОГПУ 3 ноября 1929 г. постановила расстрелять его «…за повторную измену делу пролетарской революции и советской власти и за измену революционной чекистской армии»{830}.

Спаситель В. И. Ленина в июльские дни 1918 г., полковник старой армии Иоаким Иоакимович Вацетис (Юкумс Вациетис), у которого аксиома о том, что язык дан человеку для того, чтобы скрывать свои мысли, регулярно превращалась в теорему, оставил в одном из вариантов своих воспоминаний следующее свидетельство о событиях, связанных с Левоэсеровским мятежом: «Недели за три до восстания мной как начальником Латышской [стрелковой советской] дивизии[12] было замечено, что какая-то властная рука (курсив наш. – С.В.) старается очистить Москву от латышских частей, направляя их в разные провинциальные города якобы для восстановления советской власти»{831}. Уточняющие сведения содержатся в другом варианте воспоминаний Иоакима Иоакимовича: «В двадцатых числах июня было замечено нами (или латышами, или конкретно Вацетисом и его непосредственными подчиненными. – С.В.), что какая-то властная рука старается убрать из Москвы латышские стрелковые части, которые разбрасывались под видом командировки в распоряжение местных советов по отдаленным от Москвы провинциальным городам. 4-й латышский полк был взят из Кремля и отравлен на Восточный фронт. [… ] В Москве остался только 1-й и 3-й латышские полки, оба довольно слабого состава»{832}. Надо уточнить, что именно латыши были известны большевистским деятелям как «в высшей степени дисциплинированные» бойцы революции, «видавшие виды на Северном фронте и совершенно не признававшие опасности»{833}.

И. И. Вацетис заявил, что, его мнению, решения об отправке латышей из столицы принимал левый эсер, товарищ (заместитель) председателя ВЧК Вячеслав Александрович Александрович{834}, что само по себе крайне маловероятно, поскольку Александрович мог отдавать приказания воинским формированиям ВЧК, но не красноармейским и не красногвардейским отрядам. В. А. Александрович был введен в ВЧК в январе 1918 г., по свидетельству Ф. Э. Дзержинского, «по категорическому требованию»{835} левых эсеров – членов Совнаркома. Права у товарища председателя ВЧК были точно такие же, как и у председателя комиссии: подпись Александровича имела ту же силу, что и подпись Дзержинского. Именно Вячеслав Александрович в качестве товарища председателя ВЧК и Г. Н. Левитан как секретарь подписали 25 марта 1918 г. удостоверение личности № 159 Ф. Э. Дзержинского, которому было дано право «производства обысков и арестов»{836}. Более того, именно у Александровича хранилась большая печать ВЧК{837}.

С. Д. Мстиславский, по его свидетельству, познакомился с В. А. Александровичем в «февральские дни 1917 года»{838} в первом составе Исполкома Петроградского Совета, куда Вячеслав Александрович был переведен эсерами из рабочих «…против официальной партийной кандидатуры Зензинова»{839}. В то время, когда В. М. Зензинов, по свидетельству злоязыкого меньшевика Н. Н. Суханова, был в эсеровской партии «правым оборонцем», В. А. Александрович был «ярким и резким интернационалистом», «в официальной партии»{840} эсеров ненавистным. Сторонники оборончества даже выискивали, не было ли у Вячеслава Александровича «…в его прошлом каких-либо темных сторон, могущих дать повод к его исключению из партии»{841}. После раскола эсеровской партии и выделения ПЛСР Александрович «поднял [… ] голову», «безраздельно»{842} отдавшись новой работе.

Ф. Э. Дзержинский заявил 10 июля 1918 г. в своих свидетельских показаниях по делу Левоэсеровском о мятеже: «Александровичу я доверял вполне. Работал с ним все время в комиссии, и всегда почти он соглашался со мною, и никакого двуличия не замечал»{843}. Свое мнение Ф. Э. Дзержинский, по его словам, изменил только 6 июля: «Это меня обмануло и было источником всех бед (явное преувеличение. – С.В.)»{844}. Однако и после Левоэсеровского мятежа Ф. Э. Дзержинский признался: «Я и теперь не могу помириться с мыслью [о том], что [Александрович] сознательный предатель, хотя все факты налицо… »{845}.

Добавим, что В. А. Александрович на заседаниях ВЧК вел себя открыто и принципиально{846}. Источники не дают однозначного ответа на вопрос, когда В. А. Александрович был посвящен в планы ЦК ПЛСР об убийстве В. фон Мирбаха: то ли сразу же после судьбоносных решений, принятых на заседании ЦК 24 июня, то ли чуть ли не перед непосредственным осуществлением теракта{847}. Истинное отношение к большевикам В. А. Александрович продемонстрировал вечером 6 июля, когда, заметим, забегая вперед, именно он настоял на сохранении жизни арестованного мятежниками заведующего Отделом по борьбе с контрреволюцией ВЧК и замнаркома внутренних дел РСФСР М. Я. Лациса, временно исполнявшего «дела» (т. е. должность) председателя ВЧК{848}. По всей видимости, Александрович спас в тот вечер отнюдь не одного Лациса.

Когда И. И. Вацетис написал в своих воспоминаниях о том, что В. А. Александрович хотел и его «выпроводить из Москвы»{849}, включив 16 июня 1918 г. Иоакима Иоакимовича в список сотрудников штаба Восточного фронта, верить ему попросту нет оснований: штаб Восточного фронта был укомплектован преимущественно левыми эсерами, причем решения об их отправке на фронт проводили местные комитеты ПЛСР. Как товарищ председателя ВЧК В. А. Александрович не имел полномочий для отдания какого-либо приказа начальнику Латышской стрелковой советской дивизии.

На наш взгляд, «властная рука», которая могла бы заблаговременно начать вывод из столицы латышских формирований, в принципе не могла быть левоэсеровской: в высшем руководстве РККА членом ПЛСР к тому времени оставался один П. Е. Лазимир, который, во-первых, курировал центральный аппарат снабжения Красной армии и не имел никакого отношения к каким бы то ни было воинским частям, а во-вторых, совершенно очевидно не был в курсе планов ЦК ПЛСР{850}. Реально организовать отправку неугодных частей на фронт могли либо командующий войсками Московского военного округа Н. И. Муралов, либо председатель Высшего военного совета Л. Д. Троцкий, либо председатель ВЦИК Я. М. Свердлов, используя для этого Оперативный отдел Народного комиссариата по военным делам РСФСР (Оперод Наркомвоена) {851}.

Как водится, в сталинской историографии главным виновником июльских событий 1918 г. выведен Л. Д. Троцкий. Автор совершенно новаторского для своего времени и абсолютно устаревшего ныне исследования «Разгром “левых” эсеров» (книга основана на опубликованных источниках и документах Архива Красной армии – нынешнего РГВА) В. Парфенов написал в 1940 г.: «Несмотря на неоднократные и настойчивые требования Владимира Ильича Ленина возможно быстро, в кратчайший срок, разработать оперативный план войсковой операции по ликвидации гнезда мятежников в [Большом] Трехсвятительском переулке, провокаторы Троцкий и Бухарин, тайно помогавшие “левым” эсерам, под разными предлогами умышленно затягивали разработку оперативного плана и сосредоточение войск для подавления мятежа. С помощью своих подручных, белогвардейских бандитов, пробравшихся в штабы Красной армии, они сделали всё возможное, чтобы в день мятежа “левых” эсеров столица оказалась почти без войск. Стараниями троцкистов, бухаринцев и белогвардейцев большинство войск Московского гарнизона находилось в лагерях, на большом расстоянии от столицы. Накануне самого мятежа “левых” эсеров их сообщники направили один эшелон из Московского гарнизона в Ярославль (для этого были все основания, поскольку там вспыхнул антисоветский мятеж. – С.В.), а другой утром, в день [Левоэсеровского] мятежа, в Тамбов. Таким образом, в момент мятежа в столице находилось самое ничтожное количество войск, которые несли караульную службу. Но враги “поработали” и в этих частях. В день мятежа многие красноармейцы оказались отпущенными по домам»{852}.

Естественно, «бухаринцы», у которых не было никаких позиций в нарождавшейся РККА (таковые появятся только во второй половине 1920-х гг.) и «белогвардейцы» были помянуты В. Парфеновым совсем уж всуе, однако версия о «троцкистском» вкладе в июльские события 1918 г. не может быть ни опровергнута, ни подтверждена до сих пор, поскольку для первого нет никаких оснований, а для второго явно недостаточно имеющейся в распоряжении историков информации.

Обратим внимание читателей на то обстоятельство, что отсутствие системы управления «воинскими отрядами», которые дислоцировались в Москве, вызывало беспокойство (если не откровенное раздражение) у командующего войсками Московского военного округа Н. И. Муралова и с его подачи у советско-хозяйственного руководства столицей. Так, 2 апреля Муралов сделал на заседании Совета народных комиссаров г. Москвы и Московской области «Заявление [… ] об упорядочении и планомерности действий воинских отрядов в Москве»{853}. Заслушав «заявление» Николая Ивановича, Совет народных комиссаров гор. Москвы и Московской области постановил: «Поставить перед Центральным Совнаркомом вопрос об упорядочении и планомерности действий воинских отрядов в Москве, так чтобы: 1). Все воинские отряды г. Москвы находились в подчинении исключительно комиссара по военным делам т. Муралова. 2). Все военные распоряжения исходили бы от т. Муралова. 3). Все отряды по охране различных зданий и учреждений не имели бы права [на] оружие ни в каком ином случае, как для охраны зданий или учреждений ими охраняемых, иначе эти выступления будут приравнены к военному мятежу»{854}. Причем В. И. Ленина мало интересовало не то, что мнение Н. И. Муралова, но и мнение Совета народных комиссаров г. Москвы и Московской области, во главе которого стоял старый большевик Петр Гермогенович Смидович, в целом. Выписку из протокола своего заседания Совет народных комиссаров г. Москвы и Московской области направил «Комиссару по военным делам товарищу Муралову»{855} и Высшему военному совету. Военный руководитель Высшего военного совета генерал старой армии Михаил Бонч-Бруевич (брат управляющего делами Совнаркома старого большевика Владимира Бонч-Бруевича), ознакомившись с документом, направил на рассмотрение Высшего военного совета докладную записку: «Полагаю, что надобно приветствовать и всемерно содействовать упорядочению и планомерности действий воинских отрядов в Москве и Московской области. Однако, в целях того же именно упорядочения управления войсковыми частями, находящимися в г. Москве и области, совершенно необходимо строгое проведение распределения этого управления, диктуемого самим предназначением различных войсковых частей. Части, предназначенные для обслуживания военных нужд области и г. Москвы, должны находиться в ведении комиссара по военным делам г. Москвы и области. Полевые войска, формируемые в Москве, в области или уже сформированные и предназначенные для ограждения страны от вторжения неприятеля, должны оставаться в непосредственном ведении подлежащих военных руководителей, ответственных за подготовку этих частей и обеспеченность пределов страны от вторжения врага. Эти части могут быть отвлечены от своего прямого назначения только особым каждый раз распоряжением Правительства. В отношении полевых частей, находящихся в г. Москве, комиссару по военным делам названного города принадлежат только права начальника гарнизона, т. е. право установления общего внешнего порядка их службы и привлечения как вооруженной силы, для ограждения законной власти, общественных спокойствия и порядка на местах»{856}. Вопреки обыкновению, на документе от имени Высшего военного совета наложил «резолюцию» только один из его членов – старый большевик Н. И. Подвойский, фактически переадресовавший документ лично Л. Д. Троцкому. Данная «резолюция» свидетельствует о том, что сам Николай Ильич не счел целесообразным переложить ответственность за решение вопроса на своего преемника на посту руководителя военного ведомства (Подвойский исполнял должность наркома по военным делам до назначения Троцкого в марте 1918 г.): «Народному ком[иссару] по в[оенным] д[елам] – ходатайство. Размежевать области от округов. Начальнику ГУГШ (ГУГШ – Главное управление Генерального штаба. – С.В.) составить [проект приказа наркома]. Н. Подвойский»{857}. Лев Давидович, ознакомившись с документом, не мог не заметить, что Николай Ильич, как и всегда, нашел в докладной Бонч-Бруевича то, что он хотел найти (а не то, о чем запросил Михаил Дмитриевич).

Беспокойство Муралова со товарищи было вполне оправданно. Приведем фрагмент показаний, данных 22 июля в Особой следственной комиссии по делу Левоэсеровского мятежа Ю. В. Саблиным{858}, который во время мятежа говорил, что он назначен Л. Д. Троцким «комиссаром охраны города Москвы»{859}. По словам Саблина, под утро (не ранее 3 часов утра) 7 июля он участвовал в допросе арестованного левыми эсерами командира 16-го летучего отряда особого назначения Винглинского при Московском военном округе[13]. На допросе Я. К. Винглинский показал, что он разговаривал с Н. И. Мураловым, причем в ходе беседы командующий войсками Московского военного округа заявил командиру отряда, что он «…настроен против немцев и против отряда Попова (Боевого отряда при ВЧК, в котором начался мятеж. – С.В.) ничего предпринимать не собирается»{860}. Проверить информацию, которую добыл Саблин под утро 7 июля, не представляется возможным, тем более что и сам Юрий Владимирович упомянул о своих сомнениях в том, что Винглинский сказал на допросе правду. Добавим, что Муралов при его безусловной личной храбрости был совсем не таким человеком, который стал бы вести собственную политическую игру, и заметим при этом, что в двадцатые годы Николай Иванович будет активно поддерживать во внутрипартийной борьбе Троцкого. Не исключено, что если бы 6 июля 1918 г. Центральный комитет ПЛСР действовал решительно, а у большевистского руководства «что-то пошло не так», Николай Иванович по тактическим соображениям вполне мог прибегнуть к «непротивлению злу насилием». Однако еще раз оговоримся: какие-либо факты о том, что Н. И. Муралов (как и Я. Г. Блюмкин) сделал свою политическую ставку на Л. Д. Троцкого еще в годы Гражданской войны, в распоряжении исследователей отсутствуют.

24 июня 1918 г. в Леонтьевском переулке, в двухэтажном особняке, принадлежавшем до революции 1917 г. графине Урусовой{861}, состоялось заседание ПЛСР, на котором было решено «в интересах русской и международной революции [… ] в самый короткий срок положить конец так называемой революционной передышке, создавшейся благодаря ратификации большевистским правительством (формально – IV Всероссийским съездом Советов. – С.В.) Брестского мира»{862}. ЦК ПЛСР признал «возможным и целесообразным организовать ряд террористических актов в отношении виднейших представителей германского империализма» и постановил «организовать для проведения своего решения мобилизацию надежных военных сил и приложить все меры к тому, чтобы трудовое крестьянство и рабочий класс примкнули к восстанию и активно поддержали партию в этом выступлении»{863}. Важным было решение установить время проведения указанных постановлений на следующем заседании ЦК ПЛСР{864}.

Для «учета и распределения всех партийных сил»{865} 24 июня было выделено Бюро в составе цекистов Марии Александровны Спиридоновой, Лазаря Борисовича Голубовского (помимо того, что Голубовский был не только членом ЦК, но и казначеем ПЛСР) и Ильи Андреевича Майорова{866}. Центральный комитет ПЛСР подчеркнул: «Мы рассматриваем свои действия как борьбу против настоящей политики Совета Народных Комиссаров и ни в коем случае как борьбу против большевиков. Однако, ввиду того что со стороны последних возможны агрессивные действия против нашей партии, постановлено в таком случае прибегнуть к оружию для защиты нашей точки зрения»{867}.

В научно-популярной книге 1992 г. западный исследователь Ю. Г. Фельштинский обратил внимание на тот факт, что в протоколе заседания ЦК ПЛСР от 24 июня 1918 г. указано, что время проведения террористических актов будет определено на следующем заседании ЦК ПЛСР. Ю. Г. Фельштинский заявил, что «…до 6 июля, как известно совершенно точно (курсив наш. – С.В.), такого заседания не было. Из текста протокола следует, что левые эсеры боялись подвергнуться разгрому со стороны большевиков; а однажды упомянутое в протоколе слово “восстание” подразумевало, безусловно, не мятеж против советской власти, а восстание на Украине против германской оккупации. Таким образом, нет оснований считать, что ПЛСР готовила выступление против Совнаркома»{868}. Комментируя тезис западного коллеги, мы должны обратить внимание на то, что, как указано в предисловии к книге Ю. Г. Фельштинского, уже к 1996 г. опубликованная источниковая база стала, если математические подсчеты в данном случае достаточно уместны, в два раза больше – за счет появления сборника «Левые эсеры и ВЧК». В нем, как уже говорилось, опубликован объемный очерк истории ПЛСР, подготовленный по «заказу» чекистов в 1937 г. В. Е. Трутовским. Несмотря на большое количество ошибок памяти, Я. В. Леонтьев признал данный источник ценным. В очерке мы находим следующее свидетельство: «Начиная с 20-х чисел июня 1918 г., после приезда из Ленинграда (Петрограда. – С.В.) и с Украины Александрова, почти каждый день (! – С.В.) происходили заседания ЦК, посвященные подготовке к июльскому вооруженному выступлению против советской власти»{869}. Само собой разумеется, говорить о надежности данного свидетельства не приходится. Однако и заявление Ю. Г. Фельштинского о том, что между 24 июня и 6 июля не было ни одного заседания ЦК ПЛСР, представляется в свете воспоминаний В. Е. Трутовского излишне категоричным. Во-первых, есть достоверные сведения об отдельных заседаниях ЦК ПЛСР, которые состоялись именно в указанном отрезке времени{870}. Во-вторых, любой, кому довелось заниматься бюрократической работой, знает, что не все заседания протоколируются, а целые комплекты протоколов, напротив, составляются без созыва коллегиальных органов, заседания которых они якобы фиксируют[14].

После 24 июня В. А. Александрович не как товарищ председателя ВЧК, а «от имени ЦК»{871} ПЛСР вызвал из отпуска Д. И. Попова, после чего левые эсеры всерьез могли рассчитывать на Боевой отряд при ВЧК. Вопрос о том, использовали ли его цекисты Александровича «вслепую» или Вячеслав Александрович знал, зачем Попов понадобился в Москве на самом деле, остается открытым. П. П. Прошьян (именно ему, человеку со «всюду успевающей энергией, начитанному и образованному», «горячему и вспыльчивому», «как истому кавказцу», и притом «крупной силе»{872} в ПСР, а затем и в ПСЛР М. А. Спиридонова приписала позднее «инициативу акта на Мирбаха»{873}), когда Д. И. Попов вернулся из отпуска в Москву, рассказал революционному матросу (также «от имени ЦК»{874} ПЛСР) о подготовке теракта в отношении В. фон Мирбаха. Прошьян заверил Попова, что ЦК возьмет всю ответственность на себя и во избежание «столкновения двух советских партий» и «вынужденной возможности со стороны [… ] коммунистов репрессий к виновникам акта» уйдет в подполье{875}.

Ю. В. Саблин показал на следствии, что Главный штаб Всероссийской боевой организации ПЛСР в 20-х числах июня 1918 г. начал, «по предложению т. Муралова»{876}, формирование из 132 дружинников[15], находившихся в распоряжении начальника Оперативного отдела указанного штаба Г. М. Орешкина[16], Отряда особого назначения, причем отряд должен был «находиться в его (Муралова. – С.В.) распоряжении»{877}. Мы не располагаем точными сведениями о том, сделал ли Н. И. Муралов свое предложение до заседания ЦК ПЛСР 24 июня или после, однако более вероятным представляется, что все-таки после: по свидетельству С. Д. Мстиславского, Н. И. Муралов утвердил «штаты “отряда особого назначения дружины Всероссийской боевой организации Партии левых эсеров при Московском военном комиссариате”»{878} в конце июня 1918 г. Была утверждена штатная численность отряда в 675 человек{879} (из них около 200 кавалеристов{880}). Отряд дислоцировался на Поварской улице{881}. Для его укомплектования левоэсеровское руководство вызвало дружины из Витебска и других мест бывшей Российской империи, однако «ко времени событий 6–7 июля» отряд находился «в периоде формирования»{882} – судя по требовательной ведомости на выдачу жалованья сотрудникам, направленной Г. М. Орешкиным в Московский окружный военкомат 5 июля, после прибытия первых групп дружинников из регионов (если действительно какие-то пополнения успели прибыть) в отряде насчитывалось не более 200 человек[17]. Несмотря на то, что 6 июля (что примечательно, аккурат в день убийства Вильгельма фон Мирбаха) Московский окружной военный комиссариат отдал распоряжение о направлении указанных лиц во 2-ю дивизию, как это потом называлось, «на общих красноармейских основаниях»{883}, мы должны отметить лояльное отношение Н. И. Муралова к вооруженным формированиям ПЛСР – в условиях, когда блок большевиков и левых эсеров буквально трещал по швам и левоэсеровские дружины разоружались красноармейскими отрядами везде, где это было физически возможно.

Вызов из отпуска Д. И. Попова и вызов левоэсеровских дружин в Москву после событий 24 июня 1918 г. дали большевикам основания для заявления в Заключении обвинительной коллегии Верховного революционного трибунала при ВЦИК «о контрреволюционном заговоре» Центрального комитета Партии левых эсеров «и других лиц той же партии против советской власти и революции» о том, что члены ЦК ПЛСР «…постановили мобилизовать все имевшиеся в распоряжении партии военные силы для активной поддержки движения и “вооруженной обороны занятых позиций” в случае агрессивных действий со стороны Советского правительства против Партии левых эсеров за ее провокационную по отношению к войне деятельность, для чего вызвали через особый, имевшийся в распоряжении партии Главный штаб боевых дружин из Витебска, Петрограда и Ярославля партийные боевые дружины, а также при помощи и от имени Крестьянской секции [ВЦИК], обманным путем воспользовавшись ее именем, затребовали из Ярославля не соответствующий запас военного снаряжения, а также привели в боевую готовность боевой отряд, состоявший при ВЧК под начальством Попова, и Отряд особого назначения при том же Главном штабе боевых дружин под начальством Орешкина»{884}.

Характеризуя настроения «преторианской гвардии» большевиков – латышских стрелков, К. Х. Данишевский{885} не счел целесообразным скрывать в своих воспоминаниях: «Мы (Ленин и ряд большевиков. – С.В.) знали о некоторой, хотя и напрасной, надежде левых эсеров на латышских стрелков. В латышских полках, видимо, вели подрывную работу и левые эсеры, и агенты Антанты (Франции и Англии)»{886}. О переговорах, о ведении которых В. И. Ленин и К. Х. Данишевский лишь подозревали, был в курсе майор из германской дипломатической миссии. Весьма примечательную запись К. фон Ботмер сделал в своем дневнике 15 июля 1918 г., чуть более, чем через неделю после Левоэсеровского мятежа: «Отдельные руководители латышских частей в последние недели (курсив наш. – С.В.) прощупывают возможность установления контактов, что может иметь важное значение. Эти действия свидетельствуют также о том, что эта лейб-гвардия советской власти уже не верит в ее нерушимость. Латыши хотят заручиться гарантией, что они будут отпущены домой и не поплатятся за свои действия здесь. В свою очередь латыши могли бы в случае гражданской войны обеспечивать защиту немцев и их дипломатической миссии, причем сами латыши в такой войне могли бы придерживаться определенного нейтралитета»{887}.

28 июня «дружественно настроенные по отношению к немцам» октябристы довели до сведения германского посольства, что «…среди всех слоев населения в последнее время особенно широко развернула свои действия агентура Антанты, цель которой – склонить их в свою сторону и на сторону чехословаков», чьи восставшие против большевиков части были признаны 4 июня французским командованием составной частью их вооруженных сил{888}. Данное обстоятельство, а также бездеятельность немцев, по заявлению октябристов, привели к переходу значительной части «бывших приверженцев Германии [… ] на сторону Антанты»{889}. Карл фон Ботмер в тот же день направил своему верховному главнокомандованию полученную информацию, совпадавшую в оценке германской «политики неопределенности»{890} и ее последствий с позицией самого германского майора. Ботмер также доложил, что выпады советской прессы против Германии усиливались, нередко звучали «угрозы в адрес нашей дипломатической миссии», более того – уже «поступали сигналы о готовящемся покушении на нашего посланника, который воспринимает всё это с большим самообладанием. Обстановка достаточно напряженная. Душно не только в воздухе, вся политическая атмосфера наэлектризована. Антанта и ее приверженцы работают лихорадочно…»{891}.

28 июня, как следует из свидетельских показаний Ф. Э. Дзержинского по делу об убийстве В. фон Мирбаха, Л. М. Карахан передал председателю ВЧК «новый материал, полученный им из германского посольства, о готовящихся заговорах»{892}. Конкретно сообщалось, «что в Москве против членов германского посольства и против представителей советской власти готовятся покушения и что можно одним ударом раскрыть все нити этого заговора»{893}. После столь многообещающей преамбулы шла совершенно фантастическая конкретика: «Необходимо только сегодня же, то есть 28 июня, вечером, в 9 часов ровно, послать верных людей (неподкупных) для обыска по Петровке, 19, кв. 35. Необходимо исследовать самым тщательным образом абсолютно всё находящееся в квартире: каждый клочок бумаги, книги, журналы и т. д. Если найдется что-либо шифрованное, необходимо доставить в посольство – там сейчас же расшифруют. Хозяин квартиры д-р И. И. Андриянов, у которого живет англичанин Ф. М. Уайбер{894} – главный организатор заговора». Я. Х. Петерс и М. Я. Лацис, которым Ф. Э. Дзержинский передал новый материал, направили «…в указанное место и время (точно) наряд товарищей, заслуживающих полного доверия, для обыска»{895}. Те задержали нескольких лиц, в том числе учителя английского языка Ф. М. Уайбера, у которого нашли в книге, лежавшей на столе, шесть зашифрованных листков. Уайбер на допросе, как водится, «…заявил, что он политикой не занимается и что не знает, каким путем попали в его книжку шифрованные листки, и что он сам недоумевает по этому поводу»{896}. Один из листков, начинающийся шифром, Л. М. Карахан передал членам германского посольства для расшифровки по имеющемуся у них ключу. Сотрудники посольства вернули советским представителям этот листок уже расшифрованным, а также приложили «самый ключ», что позволило Ф. Э. Дзержинскому, Л. М. Карахану и Я. Х. Петерсу расшифровать и другие листки. Ознакомившись с их содержанием, председатель ВЧК «…пришел к убеждению, что кто-то шантажирует и нас, и германское посольство и что, может быть, гражданин Уайбер – жертва этого шантажа»{897}.

Ф. Э. Дзержинский попросил Л. М. Карахана познакомить его «непосредственно с кем-либо из германского посольства»{898}. После этого заместитель наркома по иностранным делам организовал встречу председателя ВЧК с первым советником посольства Германии в Советской России доктором Куртом Рицлером и лейтенантом Л. Г. Мюллером. Ф. Э. Дзержинский, по его словам, «высказал им все свои сомнения и [его] почти [полную] уверенность, что кто-то их шантажирует»{899}. Курт Рицлер заверил, что его осведомители работали не за деньги. На это Дзержинский резонно заметил, что мотивы дезинформировать германское посольство могут быть политическими, направленными на отвлечение внимания ВЧК от настоящих заговорщиков.

Председатель ВЧК едва ли лукавил, когда писал 10 июля о том, что он «…опасался покушений на жизнь графа В. фон Мирбаха со стороны монархических контрреволюционеров, желающих добиться реставрации путем военной силы германского милитаризма, а также со стороны контрреволюционеров-савинковцев и агентов англо-французских банкиров»{900}. Ф. Э. Дзержинский прямо заявил в своих показаниях: «…я получил вполне достоверные сведения, что именно доктору К. Рицлеру сообщено, будто бы я смотрю сквозь пальцы на заговоры, направленные непосредственно против безопасности членов германского посольства, что, конечно, является выдумкой и клеветой»{901}. Феликс Эдмундович был более, чем уверен, что он имел дело с некой интригой{902}.

Однако вызывает сомнения следующее заявление Дзержинского: «Этим недоверием к себе я объяснил тот странный факт, связывающий мне руки в раскрытии заговорщиков или интриганов, что мне было сообщено об источнике сведений о готовящихся покушениях; этим недоверием, кем-то искусственно поддерживаемым, я объяснил и тот факт, что нам сразу не был прислан ключ к шифру, и что нужно было убеждать доктора Рицлера дать нам этот ключ к шифру заговорщиков, и что он предлагал первоначально весь материал найденный отправить в посольство. Очевидным для меня было, что это недоверие было возбуждено лицами, имеющими в этом какую-либо цель помешать мне раскрыть настоящих заговорщиков, о существовании которых на основании всех имеющихся у меня данных я не сомневался»{903}. На наш взгляд, в данном случае мотивация сотрудников германского посольства очевидна: своих информаторов приличные люди не сдают.

По словам Дзержинского, недоверие к нему со стороны сотрудников германского посольства связывало ему руки: «Результаты обыска, и содержание шифрованных листков, и сам способ шифрования (шифр детский – каждая буква имеет один только знак, слово отделяется от слова, употребление знаков препинания и т. д.), и неизвестность источника не давали мне никаких нитей для дальнейшего следствия. Опыт же мне показал, что неизвестным источникам, безнаказанным и не подлежащим проверке, доверять ни в коем случае нельзя. Кроме того, в данном случае нельзя было доверять тем более, что упоминаемая в шифрованном письме некая Бендерская (видимо, соучастница заговора) была, как мне и т. Карахану было сказано доктором Рицлером, одновременно и осведомительницей посольства, и было высказано со стороны доктора Рицлера пожелание не арестовывать ее немедленно, т. к. тогда она не сумеет узнавать больше и осведомлять о ходе заговора…»{904}. Феликс Эдмундович подчеркнул тот факт, что «…в расшифрованном в немецком посольстве первом листке фамилия “Бендерская” была заменена точками (…..)»{905}.

Председатель ВЧК попросил К. Рицлера уточнить у «…своего осведомителя: почему он настаивал на проведении обыска «ровно в 9 часов, не раньше и не позже, откуда он получил шифр, какое было назначение найденных шифрованных листков, кого он знает из заговорщиков и т. д.»{906}. Более того, через Л. М. Карахана Ф. Э. Дзержинский «потом» (точные даты председатель ВЧК не назвал) настаивал, чтобы его лично свели с осведомителями. Фамилию главного осведомителя Дзержинскому, естественно, не назвали, относительно Бендерской председателю ВЧК сообщили, что когда она пришла в посольство в первый раз, у нее нашли и отобрали револьвер. Примечательно, что, по данным Дзержинского, незадолго до обнаружения шифрованных листков Бендерская была «приведена» в ВЧК по какому-то малозначительному делу и была «сейчас же отпущена»{907} (следствие вел заведующий уголовным подотделом ВЧК Ицек Янкелевич Визнер{908}).

Надо признать, что агентов у германской миссии было немало, причем это один из тех случаев, когда профицит информации ничуть не лучше ее дефицита, поскольку обилие сведений неизбежно затрудняет их анализ. Помимо «дружественно настроенных» недобитых октябристов германское посольство (вернее, действовавшие под его прикрытием германские разведчики) имело источники информации в штабе по руководству повстанческой борьбой на оккупированной Украине. Иначе нельзя объяснить «Дело о покраже поношенных рейтуз товарища Мстиславского германским послом Мирбахом»{909}, над которым левые эсеры «до слез» дохохотались за «несколько дней»{910} до гибели графа:

«В связи с некоторыми новыми начинаниями нашими на Украине представилось необходимым спешно произвести сводку и проверку донесений, присланных за последний месяц товарищами, работавшими в разведывательном отделе нашем на Украине. Я решил выполнить эту работу, ввиду ее особой ответственности и секретности, сам, и для скорости и удобства захватил с собой на квартиру всю “секретную” папку, в которой имелись не только добытые разведкой данные о противнике, но и списки наших агентов, явки и т. п. материал. Работа была большая, и я закончил ее только к 5 часам утра: было уже совершенно светло. “Законспирировав” по старой подпольной привычке папку с документами перед тем, как лечь спать, я ушел в спальню. Наутро, вставая, я обнаружил пропажу пачки личных моих документов, засунутой в карман лежавших около кровати рейтуз… вместе с самыми рейтузами; при осмотре квартиры в столовой, находившейся рядом с моим кабинетом, запертое с вечера окно оказалось раскрытым настежь (квартира моя в первом этаже). Покража была тем более загадочной, что брошенная прямо на столике у входа в спальню на самом виду пачка денег оказалась нетронутой, как нетронутыми оказались и другие ценные вещи, бывшие в кабинете и столовой “на виду и на пути к рейтузам”: золотые часы, полевой бинокль, револьвер и т. п. Наконец, и самые рейтузы, весьма пожилые, никакого материального интереса представить не могли. Единственное, что оставалось предположить: вор был введен в заблуждение пачкой бумаг, засунутых в карман, на ощупь очень внушительной (ведь у каждого из нас по нынешнему времени чуть не десятки мандатов, и все – трехаршинные, а в пачке кроме мандатов были еще кой-какие бумаги, письма и т. п.), и, боясь быть застигнутым, он счел за благо утащить всю принадлежность туалета, не разгружая ее…

[… ] тот факт, что вор дошел до спальни, до самого моего изголовья, не ограничившись столовой и кабинетом, и не взял ни денег, ни ценных вещей, заставил заподозрить неладное. Я сейчас же поехал в ВЧК [… ] откуда немедленно командировали агента, а через два дня Александрович [… ] сообщил мне, что документы мои… в германском посольстве. Мирбах (германские разведки, действовавшие под легальным прикрытием посольства. – С.В.), очевидно, был проинформирован о том, что я взял на дом секретные документы повстанческого штаба: он сделал попытку “выемки” их. И, поскольку они были “законспирированы” и обнаружить их в кабинете мирбаховскому агенту не удалось, а спал я после ночной работы крепко, он рискнул подобраться к самой постели, и, нащупав в кармане одежды толстую пачку, менее всего, вероятно, предполагая, что там всего лишь коллекция невиннейших советских мандатов»{911}. Несмотря на комичность ситуации, нельзя не признать, что германское посольство получало информацию о деятельности московских руководителей украинским подпольем сверхоперативно.

В. И. Ленин в этот период действовал, как канатоходец, пытаясь и сохранить мир с Германией в условиях медленного, но верного продвижения ее частей на советскую территорию, вопреки условиям заключенного 3 марта договора, и организовать сопротивление оккупантам на Украине, и не поссориться с левыми эсерами, несмотря на развязывание Гражданской войны в деревне, вызывавшей у деятелей ПЛСР приступы бессильной ярости, и сохранить относительную лояльность таких военных специалистов, как генерал старой армии М. Д. Бонч-Бруевич с его коллегами, настаивавшими на необходимости формирования Народной армии для возобновления участия России в Первой мировой войне для последующего возвращения ей статуса великой европейской державы. И всё это в условиях интервенции Антанты, ставшей в марте 1918 г. широкомасштабной.

26 июня Московский комитет ПЛСР постановил, что «…все члены партии, не призванные в войска и способные владеть оружием, обязаны явиться в районные комитеты для учета до 2 июля включительно»{912}, причем райкомам вменялось «…в обязанность приступить к военному обучению членов партии согласно указаниям Главного штаба боевой организации Партии левых социалистов-революционеров»{913}. 29 июня данное постановление МК ПЛСР было опубликовано в Центральном органе ПЛСР – газете «Знамя труда»{914}, что автоматически придало столичному решению всероссийский характер.

С 28 июня по 1 июля в Москве в Малом зале Московской консерватории{915} проходил III съезд ПЛСР, который, по образному выражению А. Л. Литвина и Л. М. Овруцкого, «прошел под знаком острой конфронтации с большевиками»{916}.

Л. М. Спирин привел в своей брошюре фрагмент из выступления на съезде Марии Спиридоновой: «Наша партия должна взять на себя, товарищи, всё бремя восстания, на которое мы будем звать все массы, будем поджигать, подстрекать и организовывать. Только через восстание мы в состоянии будем одолеть то, что идет на нас»{917}. Правда, Л. М. Спирин сделал оговорку о том, что делегаты с мест не были готовы внять призывам Марии Александровны и пойти на восстание против советской власти, даже несмотря на несогласие с продовольственной политикой большевиков{918}. Одна даже эта оговорка не отменяет того факта, что Мария Спиридонова говорила о восстании против левых эсеров на Украине, а не против большевиков в Москве. В своем заключительном слове по докладу о текущем моменте Спиридонова подчеркнула, что власть левые эсеры взять не плановали да и не были к этому готовы: «Мы должны бороться вместе с большевиками. Если же мы будем бороться против них, то на этом могут выиграть другие, враждебные нам партии. Мы не протестовали против недобросовестного поведения большевиков в Питере в деле избрания Совета. Опасно: нашим протестом могут воспользоваться контрреволюционные силы, которых в Питере немало»{919}.

К. В. Гусев подчеркнул в своей монографии: III съезд ПЛСР «одобрил политику своего Центрального комитета»{920}, а именно – принял резолюции в том числе о борьбе против продовольственных отрядов и комитетов бедноты и о разрыве Брестского мира{921}. Однако в резолюции, предложенной В. А. Карелиным от имени ЦК ПЛСР созыва 2-го съезда, говорилось несколько иное: «…съезд уполномочивает Центральный комитет проводить через своих представителей в центральном правительстве (! – С.В.) следующие основные задачи: ясный отказ от капитуляции, непримиримую борьбу с империализмом, немедленную помощь всеми силами и средствами изнемогающим в славной борьбе украинскому трудовому крестьянству и рабочим, неуклонное проведение социализации земли, усиливающее революционную мощь трудового крестьянства, национализацию производства, творческую работу с голодом»{922}. Оппоненты прямо указали В. А. Карелину (а следовательно, ЦК ПЛСР) на внутренние противоречия в проекте резолюции:

– Непонятно, как левые с.-р., войдя в состав власти, будут проводить политику большевиков.

Владимир Александрович (не особо логично) ответил на критику:

– Мы входим в состав власти, чтобы осуществлять те цели и задачи, о которых говорится в резолюции. Без этого условия левые с.-р. в состав власти не войдут{923}.

Несмотря на то, что В. И. Ленин со товарищи отнюдь не планировали уговаривать левых эсеров вернуться в правительство, левые эсеры, формально не признав мартовское решение о выходе их представителей из ленинского Совнаркома ошибкой, фактически не просто сделали это, но и приняли решение о необходимости исправления допущенной ошибки. Левоэсеровским представителям не требовалось бы возвращение в Совнарком, когда бы они планировали свержение большевиков. Поэтому отнюдь не случайно К. В. Гусев сделал оговорку о том, что съезд ПЛСР прямо не санкционировал теракт над германским послом Вильгельмом фон Мирбахом, а после данной оговорки привел фрагмент воспоминаний Марии Спиридоновой 1927 г.: «Акт над Мирбахом – детище всей партии, постановление ее III съезда о расторжении Брестского договора»{924}. При этом, одобрив деятельность ЦК, съезд ПЛСР, как отметили А. Л. Литвин и Л. М. Овруцкий, серьезно обновил его состав: «По разным причинам в него не были избраны семь цекистов “второго созыва” (Биценко, Иванов-Разумник, Каховская, Левин, Самохвалов, Шишко)…»{925}. Не со всеми выводами советских исследователей согласился Я. В. Леонтьев. По его реконструкции, членами ЦК стопроцентно стали Л. Б. Голубовский, В. О. Зитта, Б. Д. Камков, В. А. Карелин, В. М. Левин, Д. А. Магеровский, И. А. Майоров, М. А. Натансон, П. П. Прошьян, М. А. Спиридонова, В. Е. Трутовский, Д. А. Черепанов, И. З. Штейнберг. Под вопросом, пишет Я. В. Леонтьев, членство в ЦК ПЛСР этого созыва А. А. Биценко, А. А. Измайлович, И. К. Каховской, А. Л. Колегаева, М. Д. Самохвалова, Я. М. Фишмана, А. А. Шрейдера{926}.

Несмотря на то что резолюция III съезда ПЛСР по текущему моменту отнюдь не указывала на планирование лидерами партии свержения большевистской власти, с 1 июля левоэсеровское руководство предприняло новые шаги по вызову своих дружинников и всестороннему их обеспечению, в том числе артиллерией{927}. 2 июля большевики, как и левые эсеры, смогли ознакомиться с резолюцией III съезда ПЛСР о том, что форум признал «…необходимым, чтобы вся партия без промедления всей силой своего влияния и партийного аппарата выпрямила линию советской политики»{928}. Данную резолюцию напечатал Центральный орган ПЛСР – газета «Знамя труда»{929}.

1 или 2 июля, как указал И. И. Вацетис в своих воспоминаниях, в штабе Латышской стрелковой советской дивизии (на Знаменке, в д. № 10) «…был получен приказ (чей? Полученный на Знаменке приказ, несомненно, был подписан. Почему Иоаким Иоакимович не указал, кто именно подписал документ?) экстренно отправить один батальон 1-го латышского полка в Нижний Новгород в распоряжение исполкома. Батальон этот был отправлен по назначению, но на другой день командир батальона прислал в штаб дивизии донесение, что исполком Нижнего Новгорода не обращался в Москву с просьбой о присылке латышских стрелков и в их помощи не нуждается, но приказал выдавать по два фунта белого хлеба в день»{930}. И. И. Вацетис, по его словам, собрал все документальные данные о целенаправленном удалении латышских стрелков из Москвы и передал их военным комиссарам дивизии Карлу Андреевичу Петерсону{931} и Карлу сыну Марии (на русский манер – Мариновичу) Дозиту{932}, доложив при этом, что в столице «…готовится что-то неладное и что надо [вы] звать латышские части обратно в Москву»{933}.

Будучи дисциплинированным военным комиссаром, К. А. Петерсон не особо доверял И. И. Вацетису. Он выразил то ли удивление, то ли недоверие к информации, полученной от начальника дивизии, однако принял ее к сведению и доложил наверх, после чего через два дня (3 или 4 июля) сообщил И. И. Вацетису, что его предположения оправдались и что «…ни один латышский стрелок не должен больше быть отправлен из Москвы»{934}. В другом варианте воспоминаний указано: «Тогда же было нами (Вацетисом и его военкомами. – С.В.) [было] сделано экстренное распоряжение – вернуть все латышские части в Москву, но все командированные части прибыли уже после ликвидации [Левоэсеровского] восстания»{935}.

10 июля М. А. Спиридонова признала на следствии по делу о Левоэсеровском мятеже, что ЦК ее партии принял меры «для мобилизации левоэсеровских боевых сил»{936}. Не позднее 3 июля левые эсеры направили своих эмиссаров в регионы для сбора и доставки в штаб отряда особого назначения при Московском окружном военкомате левоэсеровских дружинников, однако совершенно очевидно, что дружинники физически не могли успеть приехать в столицу до открытия съезда (и даже до 6 июля) {937} – как, впрочем, и отозванные в Москву после доклада К. А. Петерсона «наверх» латыши.

«За два-три дня до роковой субботы», т. е. 3–4 июля, как показал 10 июля Ф. Э. Дзержинский на следствии, «Попов держал свой отряд в полной боевой готовности, нервируя всех “данными” своей разведки, что немецкие контрреволюционеры собираются разоружить отряд и арестовать самого Попова»{938}. Из показаний следует, что Ф. Э. Дзержинский не применял санкций в отношении Д. И. Попова вследствие заступничества за него В. А. Александровича{939}, но тем не менее запомним примечательное свидетельство Феликса Эдмундовича.

Активизация левых эсеров, естественно, не осталась незамеченной председателем Совнаркома, поскольку именно в начале июля 1918 г. у В. И. Ленина стали вызывать беспокойство дислоцировавшиеся в столице вооруженные формирования ПЛСР. Как указано в биохронике вождя, «ранее 6 июля» председатель Совнаркома позвонил по телефону командующему войсками Московского военного округа Н. И. Муралову, запросил его «об отряде левых эсеров, числящемся при ЦК партии левых эсеров и находящемся в оперативном подчинении командования Московского военного округа»{940}, и распорядился внимательно следить за отрядом. Речь могла идти либо о Боевом отряде при ВЧК под командованием Д. И. Попова, либо об Отряде особого назначения дружины Всероссийской военной организации ПЛСР-интернационалистов при Московском областном военкомате{941} (судя по тому, что последний отряд находился на двойном подчинении – левоэсеровскому руководству, с одной стороны, и Н. И. Муралову – с другой{942}, речь в ленинском поручении шла именно об отряде особого назначения{943}).

По воспоминаниям левого эсера С. Д. Мстиславского, за исключением поповского отряда, «…сколько-нибудь крупных собственных вооруженных сил у ЦК [ПЛСР] еще не было. [… ] Были кое-какие отряды провинции, но исчислялся состав их десятками»{944}. Самый большой отряд был сформирован, по мнению Мстиславского, в Петрограде, причем в нем дружинников в нем было не более 100 человек{945}. численность левоэсеровских дружинников в столице Мстиславский явно преуменьшил. Основу Боевого отряда при ВЧК под командованием Д. И. Попова составил Красный советский Финляндский отряд, навербованный из финнов и революционных матросов и насчитывавший около 500 человек{946}. Этот отряд во второй половине 1917 г. – начале 1918 г. успешно партизанил в районе Карельского перешейка, а то ли в конце февраля, то ли в начале марта 1918 г.{947}, когда Д. И. Попов, по словам С. Д. Мстиславского, «соскучился в лесах»{948}, передислоцировался в Петроград и поступил в распоряжение ЦК ПЛСР. Об этой «передислокации» Сергей Дмитриевич вспоминал впоследствии (1925):

«…ночью, часа в четыре, меня разбудил присланный из Смольного с запиской от Спиридоновой автомобиль. В записке было сказано: “Приезжайте сейчас же”. Куда? Зачем? Шофер тоже ничего не знал. Приехал в Смольный. Всюду темно: и в зале заседаний, и в помещении фракции. Поднялся на верхний этаж, где помещался Совнарком, предполагая, что там происходит какое-нибудь экстренное заседание. Но и там, в пустых полутемных переходах, никого, кроме редких часовых. Я подходил уже к комнате заседаний Совнаркома, когда меня окликнули сзади. Обернулся: Ленин.

Он стоял в дверях, кажется, сталинского кабинета, зябко подняв воротник пиджака, подтиснув кисти рук в рукава.

– Вот что должно быть, – сказал он раздумчиво, выслушав мое недоуменное заявление. – Мы только что получили сообщение, что по финляндской дороге идет к Питеру какой-то эшелон с артиллерией. Откуда он взялся, какой такой? На всякий случай мы дали знать по районам: насчет войск у нас, как Вы знаете, незнаменито (так в воспоминаниях Мстиславского. – С.В.). Вас вызвали, вероятно, по этому именно делу. Поезжайте в сухомлиновский дом – знаете? Там собрались все наши, – он улыбнулся одними глазами, не без яда, – “полководцы”.

Попрощались, пошел обратно. Ленин окликнул снова:

– Машина-то у Вас есть?

– Есть.

– Ну, то-то. А то записку Вам надо. Заведующий гаражом у нас та-а-кой строгий…

“Полководцев” я действительно застал в указанном месте, на совещании. А пока мы совещались, в соседнем зале внезапно зазвенело оружие, застучали шаги. Эшелон, о котором шли рассуждения, прибыл. Он оказался отрядом матроса Попова, партизанившим до того времени на Карельском перешейке…»{949}.

Правда, формально Красный советский Финляндский отряд был откомандирован «из Гельсингфорса в Москву в распоряжение Президиума Московского Советов»{950} 11 марта в соответствии с приказом Высшего военного совета № 11, однако в этот период как раз развернулся переезд государственного аппарата из Петрограда в Москву в связи с возвращением Первопрестольной столичных функций. Недавно приехавший вместе со всем своим отрядом Д. И. Попов был направлен Высшим военным советом в «новую старую» столицу и поступил в распоряжение Московского окружного военкомата. 8 апреля ВЧК за подписью своего председателя Ф. Э. Дзержинского направила командующему войсками Московского военного округа Н. И. Муралову отношение, в котором говорилось: «Ввиду того, что для борьбы с контрреволюцией и хулиганством необходима вооруженная сила в полном нашем распоряжении, просим Вас названный отряд [передать] в полное наше распоряжение, дабы не пользовались силами его для других целей»{951}. В связи с тем, что Дзержинский планировал в ближайшие дни очистить Москву от так называемых «анархистов» (бандитов, выдававших себя за анархистов), Феликс Эдмундович сделал к формальному отношению ВЧК личный постскриптум: «Просим Вас откомандировать отряд в наше распоряжение особым приказом от сегодняшнего числа»{952}. 13 апреля ВЧК приняла официальное решение о постановке Д. И. Попова во главе своего Боевого отряда, а 19 апреля утвердила на своем заседании проект организации Боевого отряда при ВЧК, в котором говорилось, что он создается как единый отряд, именуемый отрядом ВЧК; все отряды, существующие при ВЧК, упраздняются; для командования отрядами назначается начальник, при котором образуется штаб отряда. Все члены Боевого отряда предупреждались о том, что «…за всякое бандитство, кражу, мошенничество, подлог и т. п. проступки, дискредитацию советской власти ВЧК наказывает по всей революционной строгости до расстрела включительно»{953}. 22 апреля ВЦИК дал санкцию на прикомандирование в распоряжение ВЧК 1-го Всероссийского отряда из Твери. К ВЧК помимо этого прикомандировали революционный боевой отряд Петроградского губернского комитета РКП(б). К концу апреля 1918 г. Боевой отряд при ВЧК состоял из пяти пехотных рот по 125 человек, 50 кавалеристов, 60 пулеметчиков, 40 артиллеристов (судя по событиям 6–7 июля 1918 г., артиллеристы были, а орудий у них не было), 80 самокатчиков и трех экипажей бронеавтомобилей (бронеавтомобили у отряда имелись) {954}. Как установил Л. М. Спирин, 28 июня в Москву из Новороссийска прибыло 500 черноморских матросов, которые направлялись в Вологду «для борьбы с контрреволюцией»{955}. Д. И. Попов направил к матросам своих агентов, вследствие чего Боевой отряд при ВЧК пополнили примерно полторы сотни человек{956}. Однако на момент мятежа в Боевом отряде насчитывалось, по данным С. Д. Мстиславского, «до 600»{957}, а, по заверениям самого Д. И. Попова, до 800[18] человек «при двух батареях»{958}. Судя по всему, из отряда, как и из воинских частей МВО, периодически выделяли сотрудников для направления на борьбу с контрреволюцией в регионы.

Вызывает недоумение следующее заявление Ф. Э. Дзержинского из его показаний, данных 10 июля по делу об убийстве германского посла: «Доктор Рицлер наконец согласился меня познакомить со сво[им] осведомител[ем]. За пару дней до покушения (дня точно не помню) я встретился с ним»{959}. Вообще-то председатель ВЧК в своих заявлениях отличался изрядной точностью, но тут при всей серьезности вопроса даты он не вспомнил, хотя речь шла о событиях совсем недавних. Более того, Дзержинский сделал оговорку, что суть беседы с осведомителем он восстановил «…по памяти и отрывочным своим заметкам, записанным во время разговора с ним»{960}. В любом случае рассказ Феликса Энмундовича о состоявшемся знакомстве с осведомителем германского посольства содержит массу подробностей: «В начале нашей беседы присутствовал и лейтенант Мюллер. Я стал расспрашивать осведомителя и с первых же ответов увидел, что сомнения мои подтверждаются, что ответы его неуверенны, что боится меня и путает, одновременно старался, видимо, посеять ко мне недоверие со стороны лейтенанта Мюллера, чтобы обезопасить себя от меня»{961}. Надо признать, что, встретившись лицом к лицу с председателем ВЧК, не начал бы нервничать только человек, у которого вместо нервов канаты.

Осведомитель, по словам Ф. Э. Дзержинского, «назвался»{962} Владимиром Иосифовичем Гинчем (председатель ВЧК напрасно не поверил, что ему назвали настоящие имя, отчество и фамилию: к нему действительно пришел кинематографист В. И. Гинч{963}) и отказался дать председателю ВЧК свой адрес – впрочем, на последнем Феликс Эдмундович, по его словам, и «…не настаивал»{964}. Гинч заявил Дзержинскому, что он «русский гражданин, в Москве живет около семи лет, кинематографист. Организация, в которую вступил, называется “Союз союзников, т. е. “СС” (см. шифрованные листки), или “Спасение России”»{965}.

Дзержинский выяснил, что именно Гинч и предоставил германскому посольству в «…первый раз адреса и указания»{966}. Настаивая на своей правоте, «Гинч» напомнил, что по указанным им в первый раз адресам чекисты обнаружили контрреволюционные «воззвания»{967}, однако «почему-то дела» так и «не возбудили»{968}. По сути это был выпад в адрес председателя ВЧК. Лейтенант Л. Г. Мюллер вскоре собрался уходить, что (по понятным причинам) произвело на В. И. Гинча удручающее впечатление – «встревоженный» осведомитель «вскочил», также намереваясь «уходить, и только заверение лейтенанта, что ему нечего опасаться, что с ним ничего не случится, успокоило его немного, и он остался»{969}.

Ф. Э. Дзержинский написал 10 июля: «Обыск по указанным им германскому посольству в первый раз адресам не дал достаточных материалов потому, что надо было его произвести с субботы на воскресенье, а произведен был со среды на четверг (раньше, чем нужно). Во время обыска по указанному им адресу в доме Нирензее (Б. Гнездниковский, 10) были найдены воззвания начальником отряда, производящим обыск, Кузнецовым. Он сам был через некоего Мамелюка (француза), с которым случайно познакомился, введен в боевую пятерку “СС”»{970}.

Далее председатель ВЧК сам отметил явную неточность В. И. Гинча: «Савинков организует пятерками»{971}. Феликс Эдмундович отметил, что эти данные были неверными, поскольку Борис Викторович Савинков организовал не пятерки, а четверки – «по схеме военной»{972}. В четверку, по предоставленным Дзержинскому сведениям, «входили: 1) Мамелюк (Олсуфьевский, 3), служит на фабрике (Плющиха, 19); 2) Моране; 3) Фейхис (Петровка, 17, кв. 98 или 89), который, как он знает, комиссией будет освобожден, как и Уайбер, что отпущены на его освобождение громадные деньги, адвокат получил 50 000 рублей (в списках арестованных я такого не нашел. – примеч. Дзержинского. – С.В.); 4) Бютель (Большая Дмитровка, 20 или 22, угол Столешникова, кв. 8)»{973}.

Дальнейший фрагмент показаний, которые дал 10 июля Дзержинский, настолько путаный, что даже крупные биографы председателя ВЧК не сочли целесообразным привести его целиком в документальном сборнике, посвященном Феликсу Эдмундовичу{974}. Судя по всему, в них председатель ВЧК привел тот самый текст, который он успел записать в ходе беседы-допроса В. И. Гинча: «Заговорщические воззвания печатались в семи типографиях. Между прочим, на Никитской, 4, что там комиссией были найдены воззвания, в Коммерческом пер., в Серебрянниковском пер., № 5, у Антоновой, где Мамелюк заказывал воззвания. Из этой, последней, типографии он от мальчика получил два-три уже отпечатанных воззвания, передал их в посольство, от мальчика, а не от Мамелюка потому, что его заметили, как он ходит в посольство, и перестали доверять. Когда [Гинча] приняли в “пятерку” (здесь и далее в цитате имеется в виду «четверка». – С.В.), потребовали присягу; он дал слово-клятву, что пойманный не выдаст никого из “пятерки”, иначе сам будет убит. Заговорщики должны были давать ему воззвания для распространения, для этого дали ему зашифрованный адрес, но потом отобрали. Дали ему 20 тыс. руб. за участие в Союзе и за то, что ездил с ними на станцию “Фили”, оттуда на извозчике куда-то поехал и привез в Москву четыре ящика. Много воззваний печаталось на пишущих машинах где-то на Лубянке. Шифр он получил таким образом: недели три тому назад был у Мамелюка, на столе у него был шифр, сам Мамелюк на несколько минут ушел из комнаты, тогда он переписал его себе. В расшифровке письма, найденного у Уайбера, помогал германскому посольству. Об Уайбере узнал у Бендерской. Вошел в ее доверие, она проболталась»{975}.

В. И. Гинч, судя по тексту, попросил Ф. Э. Дзержинского оставить Бендерскую на свободе «по крайней мере до субботы»{976}, поскольку она-де была «нужна»{977}. Для чего нужна, вероятно, ни Гинч не сказал, ни Дзержинский не уточнил. В том, что Бендерская могла быть нужна именно на свободе (а не в ВЧК на допросе), мог быть интерес и потому, что, собственно, «до субботы» и был убит Вильгельм фон Мирбах. Гинч дал прочесть Дзержинскому письмо от 28 июня, направленное ему Бендерской, где последняя писала «о каких-то 800 рублях [… ] и о том, что ее задержали и отпустили». В письме был указан адрес Бендерской. Далее Дзержинский написал в своих показаниях, что он сказал Гинчу, что запишет адрес Бендерской, а Гинч просил председателя ВЧК «…этого не делать, так как до субботы (опять! – С.В.), по крайней мере, [адрес] будет не нужен»{978}. Однако, вопреки уговорам, Дзержинский, по его словам, «…адрес [… ] все-таки записал, так, чтобы [Гинч] не заметил, что это адрес»{979}.

Дзержинский констатировал: «После свидания с этим господином у меня больше не было сомнений, для меня факт шантажа был очевиден. Не мог только понять цели – думал, чтобы “сбить комиссию, и только” и занять не тем, чем нужно. Забыл еще отметить, что в конце разговора, когда я встал, чтобы идти, он просил у меня пропуск в комиссию ([говорил,] что он несколько раз был там со сведениями, но его не хотели выслушивать, что был и в отряде Попова, но тоже толку не добился). После этой встречи я через т. Карахана сообщил германскому посольству, что считаю арест Гинча и Бендерской необходимым, но ответа я не получил. Были арестованы оба только в субботу после убийства графа Мирбаха»{980}.

6 июля в 14 часов 15 минут левые эсеры Яков Блюмкин и представитель Революционного трибунала Николай Андреев явились в здание германского посольства, расположенное в Денежном переулке, – в дом № 5, так называемый «дом Берга»[19], и в 14 часов 40 минут убили германского посла Вильгельма фон Мирбаха{981}, а вечером того же дня начался так называемый Левоэсеровский мятеж. Данные события разворачивались на фоне работы V Всероссийского съезда Советов, который должен был стать важной вехой в политической борьбе в РСФСР.

По свидетельству Е. Я. Драбкиной, когда 3 июля около полудня она поднялась к Я. М. Свердлову на второй этаж здания бывшей гостиницы «Метрополь», ставшего теперь 2-м Домом Советов, «у Свердлова сидели делегат из Иваново-Вознесенска [Михаил] Фрунзе и царицынец Яков Ерман. Разговор шел о том, что левые эсеры рассчитывают получить на съезде большинство и, соединившись с “левыми коммунистами”, совместно выступить, чтобы опрокинуть правительство Совета Народных Комиссаров и объявить войну Германии»{982}. В это время уже начали съезжаться в Москву делегаты V Всероссийского съезда Советов, причем большевистские делегаты регистрировались в гостинице «Метрополь», а левоэсеровские – в бывшем помещении духовной семинарии на Садово-Каретной, переименованном в 3-й Дом Советов. Если верить воспоминаниям Е. Я. Драбкиной, первым беспокойство в связи с активизацией левых эсеров выразил Варлам (Варлаам) Александрович Аванесов – правая рука Я. М. Свердлова. Будучи членом Президиума и секретарем ВЦИК, Аванесов приехал на Садово-Каретную и обратил внимание на тот факт, что при его появлении в здании воцарилась тишина{983}.

Драбкина не случайно упомянула 3 июля: именно в этот день состоялось заседание Фракции РКП(б) V Всероссийского съезда Советов. Однако Елизавета Яковлевна предпочла не написать о том, что на заседании стало совершенно очевидно, – восстановление единства в большевистской партии. К этому времени на заседании в узком кругу большевиков во главе с Я. М. Свердловым попросту не могло идти речи ни о каком сговоре левых коммунистов с левыми эсерами: после доклада В. И. Ленина, в ходе голосования резолюции об отношении к политике ЦК РКП(б) и Совета Народных Комиссаров (последнее означало личную политику Ленина, в том числе по вопросу о Брестском мире), как сообщила через день газета «Правда», «… никто не внес никакой другой резолюции, кроме резолюции горячего одобрения политики ЦК партии и Совета Народных Комиссаров»{984}. Центральный орган РКП(б) подчеркнул: на заседании большевистской фракции «…было не продиктованное дисциплиной голосование, как на открытых заседаниях съезда. Во фракции каждый голосует свободно, по своему разумению»{985}. Елизавета Драбкина в своих мемуарах, рассказывая о заседании Фракции РКП(б) V Всероссийского съезда Советов, состоявшемся 3 июля 1918 г., сама признала, что, когда В. И. Ленин «сошел с кафедры, взоры всех присутствующих обратились на лидеров “левых коммунистов”. С места поднялся Валериан Осинский. Он был краток. “Доклад Ленина, – сказал он, – не вызывает серьезных возражений”. Резолюция, внесенная Лениным, была принята единогласно»{986}.

Позднее левые эсеры справедливо заявляли, что большевики попросту «спровоцировали»{987} их на выступление. И для этого заявления у них были веские основания. Именно на V Всероссийском съезде Советов левые эсеры, наконец, должны были получить большинство. По подсчетам самих левых эсеров, в объективности которых нет оснований сомневаться, у них должно было быть 820–840 мандатов, у большевиков – 350–370, у представителей иных партий – 40. Однако 399 левоэсеровских мандата большевики умудрились опротестовать{988}. По данным левого эсера, делегата от Казанского Совета рабочих депутатов Дмитрия Шляпникова, который после ликвидации Левоэсеровского мятежа сидел в заключении в комендатуре Кремля вместе со своими товарищами по партии – членами Мандатной комиссии съезда, большевики, трудившиеся в Мандатной комиссии, «даже пробовали вызывать Красную армию, чтобы закрыть рот левым с.-p., протестовавшим против неправильной выдачи мандатов»{989}. И это в условиях, когда председательствующим в Мандатной комиссии съезда был один из лидеров левых коммунистов – В. Н. Максимовский, в комиссию входили видные левые эсеры Я. М. Фишман и М. Л. Сирота (напомним – секретарь ЦК ПЛСР) {990}. В случае, если бы товарищи Максимовского по левокоммунистической фракции в ленинском «доме» действительно замыслили комплот, Владимир Николаевич как председательствующий попросту организовал бы признание указанных почти четырех сотен мандатов (или по крайней мере части опротестованных большевиками мандатов) подлинными. Однако этого не произошло. Доклад Мандатной комиссии, подготовленный после событий, связанных с Левоэсеровским мятежом, завершает сомнительный пассаж: «Ясно, что какими бы цифрами мы не оперировали, большинство коммунистов на съезде бесспорно»{991}. Как видим, в начале июля 1918 г. главный после измены Н. И. Бухарина идеолог левых коммунистов В. В. Осинский признает, что позиция В. И. Ленина возражений не вызывает, а серый кардинал левых коммунистов В. Н. Максимовский опротестовывает мандаты левоэсеровских делегатов. О каком подковерном сговоре левых коммунистов с левыми эсерами к моменту открытия заседаний V Всероссийского съезда Советов вообще может идти речь? Да, в преддверии, во время ратификации и некоторое время после таковой переговоры ПЛСР с Фракцией левых коммунистов в РКП(б), бесспорно, велись, однако к июлю 1918 г. они, совершенно очевидно, были свернуты. И вовсе не случайно В. Н. Яковлева показала на процессе делу антисоветского «право-троцкистского блока» 1938 г., что «…“левые” эсеры никакой организационной помощи со стороны “левых коммунистов” не получили и сделали свое дело собственными силами, то есть я имею в виду июльский мятеж»{992} 1918 г.

Так или иначе, рассказ Е. Я. Драбкиной содержит ценные сведения о том, что Я. М. Свердлов был прекрасно осведомлен о планах левых эсеров еще до открытия съезда. По иронии судьбы, подобные свидетельства об информированности В. И. Ленина в распоряжении историков пока что отсутствуют.

Большинство же мандатов, не будь это большинство оспорено в Мандатной комиссии съезда, позволило бы ПЛСР, в случае готовности к отстаиванию собственных прав, самим избрать ВЦИК и Совнарком, а стало быть, председателей этих органов, т. е. в отставку с высших советских постов должны были уйти лидеры РКП(б) Я. М. Свердлов и В. И. Ленин. Пост председателя ВЦИК сразу же заняла бы М. А. Спиридонова, а правительство возглавил бы или Б. Д. Камков, или В. А. Карелин. Выбрали бы, скорее всего, первого, поскольку именно Камкова справедливо считали лидером партии{993}, однако рациональнее было избрать второго: по свидетельству уполномоченного политической группой Бюро печати Центра печати в Москве Г. В. Гудзенко, Карелин был «хитрым, строго конспиративным, кажущимся [… ] слабовольным и болезненным» человеком, за внешней оболочкой скрывался хитрец, действовавший «продуманно и осторожно»{994}. Владимир Александрович, обладавший опытом государственной и военно-политической работы (как мы помним, до выхода левых эсеров из советского правительства в знак протеста против заключения Брестского мира Карелин был наркомом госимуществ Советской России, во время февральского 1918 г. наступления немцев на Петроград он входил в так называемый «Совет пяти народных комиссаров», Временный исполнительный комитет Совнаркома, – орган «руководства войной», в котором помимо Владимира Александровича состояли В. И. Ленин, И. В. Сталин, Л. Д. Троцкий и П. П. Прошьян).

Заметим также, что в случае признания большевиками численного преимущества левых эсеров на V Всероссийском съезде Советов последние могли провести принятую на III съезде ПЛСР, за несколько дней до открытия советского форума, резолюцию «О советской Конституции», в которой прямо говорилось: «…Советы народных комиссаров должны быть уничтожены и вся законодательно-исполнительная власть [… ] должна принадлежать исполнит[ельным] комитетам Советов»{995}. Тогда Совнарком подлежал бы упразднению, а его место занял бы Исполком, выделенный из состава ВЦИК.

Ночь на 4 июля выдалась для Свердлова со товарищи неспокойной. По рассказу Е. Я. Драбкиной, около 2 часов ночи в «Метрополь» пришел с Садово-Каретной «работник 3-го Дома Советов», а точнее – главный комиссар службы тяги Московско-Казанской железной дороги, старый большевик Константин Максимович Норинский. Норинский «…сказал, что, по его подсчетам, число делегатов съезда – левых эсеров – колеблется между тремя- и четырьмястами (Елизавета Яковлевна едва ли могла «припомнить» что-нибудь иное. – С.В.). У них все время заседает фракция, выступают один за другим члены ЦК партии. Все они сильно возбуждены и, видимо, что-то замышляют. [… ] В четвертом часу появился начальник охраны Большого театра, где должен был заседать съезд Советов»{996}. Е. Я. Драбкина не назвала имени начальника охраны, но мы знаем, что это был комендант Яков Андреевич Стрижак: большевистская охрана (была и левоэсеровская) здания Большого театра была поручена Н. И. Мураловым латышским стрелкам, для чего из состава 2-го латышского полка Латышской стрелковой советской дивизии выделили 120 человек. 1 июля по указанию Я. М. Свердлова им были приданы 10 пулеметов 1-го латышского полка{997}.

Я. А. Стрижак, прибыв 4 июля под утро в «Метрополь», как пишет Е. Я. Драбкина, «сообщил» (а точнее – доложил), «что под сценой обнаружена адская машина (если и была, то левые эсеры уж точно не имели к этому отношения. – С.В.). Яков Михайлович пошел вместе с ним в театр. Он вернулся через полчаса, сказал, что адская машина разряжена, и спросил, видел ли кто из присутствующих в постановке Большого театра “Евгения Онегина”. Дело в том, что во время заседаний на сцене Большого театра обычно устанавливали декорацию какого-нибудь спектакля. Для завтрашнего заседания, как это узнал сейчас Свердлов, были установлены декорации, изображавшие гроты и развалины замка. Работники театра объяснили, что это декорации из сцены “Пиф-паф” из оперы “Гугеноты”, которые, по их мнению, больше подходили для этого случая. Яков Михайлович велел убрать всю эту средневековую чертовщину (возможно, председатель ВЦИК счел данные декорации слишком символичными – в условиях, когда левые эсеры могли устроить “пиф-паф” Мирбаху. – С.В.), а когда его спросили, что же поставить, выбрал из всего предложенного декорацию первого акта “Онегина”. Это всех развеселило. Тут же кто-то изобразил, как Спиридонова с Камковым исполнят дуэт: “Слыхали ль вы, слыхали ль вы, как боль-боль-боль-большевики…” (в картине первой «Слыхали ль вы?» поэт Татьяна и Ольга. – С.В.). Был пятый час утра, небо начало синеть. Несколько зарниц в последний раз озарило горизонт. Воробьиная ночь кончилась. “Пойдем, однако, поспим, – сказал Яков Михайлович; он любил уснащать свою речь сибирскими оборотами и словечками. – Наутро бой!”»{998}.

Первое заседание V Всероссийского съезда Советов открылось в 16 часов 4 июля, причем уже по составу президиума съезда было понятно, что большевики будут играть на нем первую скрипку. Из представителей руководящего ядра ВЦИК из большевиков в президиум съезда вошли Я. М. Свердлов, М. Ф. Владимирский, В. А. Аванесов, Л. С. Сосновский, Ю. М. Стеклов и свежеиспеченный заведующий Крестьянским отделом ВЦИК А. Х. Митрофанов, которого левые эсеры охарактеризовали как «невидного старика», «человека хорошего», но не имевшего «связей в центре», место которому «пасти стадо», поскольку его назначение было не чем иным, как «насмешкой над трудовым крестьянством»{999}, цекист В. В. Шмидт, от петроградского руководства цекисты Г. Е. Зиновьев и М. М. Лашевич, а также И. П. Бакаев, от столичного руководства П. Г. Смидович, Н. И. Бухарин, Розин, Сорокин, а от ПЛСР в президиум съезда были избраны только М. А. Спиридонова, В. А. Карелин, Л. Б. Голубовский, Б. Д. Камков, Берман и Д. А. Черепанов. Председательствовал, как водится, Я. М. Свердлов{1000}. В дипломатической ложе сидел В. фон Мирбах со всей своей свитой{1001}.

Впоследствии британский представитель Роберт Брюс Локкарт, присутствовавший на съезде, писал: «По правую руку от Свердлова размещены левые социалисты-революционеры, бритые, хорошо одетые и, очевидно, принадлежащие к образованным классам, – Камков и Карелин, затем Черепанов, на крайнем конце – тридцатидвухлетняя предводительница партии Мария Спиридонова, скромно одетая, с гладко зачесанными назад волосами и в пенсне, которым она беспрестанно играет, – живой портрет учительницы Ольги из чеховских “Трех сестер”… Сосредоточенный фанатичный взгляд ее глаз свидетельствовал о том, что перенесенные ею страдания отразились на ее психике. В качестве политической деятельницы она была не сдержанна, не деловита, но пользовалась огромной популярностью. Для членов ее партии она была идеальной фигурой»{1002}.

На заседании делегат украинских подпольных левоэсеровских организаций А. П. Александров выступил, по выражению С. Д. Мстиславского, со «…страстным, кровью напоенном призывом подняться на помощь восстающей уже Украине»{1003}, однако Свердлов со товарищи ограничились тем, что приняли заявление украинского товарища «к сведению»{1004}. Как водится, не обошлось без провокационных заявлений со стороны Л. Д. Троцкого. Член ЦК РКП(б), нарком по военным и морским делам и председатель Высшего военного совета выступил с внеочередным заявлением «о ведущейся в некоторых частях наших войск предательской агитации за переход в наступление»{1005}.

Член ЦК ПЛСР Б. Д. Камков, выступая, повернулся к ложе, в которой сидел В. фон Мирбах, и закричал, что «диктатура пролетариата превратилась в диктатуру Мирбаха»{1006}. Своими экзальтированными выкриками, руганью и угрозами в адрес германского представителя Борис Давидович способствовал еще бóльшей дестабилизации ситуации. Позднее большевики вспоминали о том, как Камков «…стал, подобно расквасившейся истеричке, изрыгать бессмысленные ругательства по адресу немцев и их аккредитованного посла»{1007}, причем «сумбурно-страстная речь, поднятая на ложно-патриотических дрожжах, била по неглубокому чувству, возбуждая и однопартийцев этого [левого] эсера на эстраде, и его единомышленников в огромном зале театра. Атмосфера за кулисами до того нагрелась, что каждую минуту можно было ожидать схватки. [Левые] эсеры, не стесняясь, ругательски ругали и советскую власть (большевистский режим. – С.В.), и ее представителей, и Коммунистическую партию»{1008}.

Большевики, «со своей стороны, не оставались в долгу и крыли [левых] эсеров далеко не лестными для них словами, отмечая и их авантюризм, и их словоизвержение, фразерство и явно мелкобуржуазные стремления, совершенно отклонявшиеся от стремлений и желаний рабочего класса»{1009}. Того «рабочего класса», от которого большевики удрали в менее «пролетаризированную», а потому спокойную Москву в марте 1918 г. Если верить В. Д. Бонч-Бруевичу{1010}, «когда страсти дошли до своего апогея», он получил от В. И. Ленина задание переговорить с вождем левых эсеров М. А. Спиридоновой, чтобы «она оказала воздействие на своих товарищей»{1011}.

Мария Александровна изрядно насмешила Владимира Дмитриевича своим пониманием «революционности», заявив:

– Ничего не поделаешь, наши ребята – настоящие революционеры, и они не могут сдерживать свои чувства, свои порывы{1012}.

Впрочем, Спиридонова вняла призыву Ленина – Бонч-Бруевича, и по итогам длительных переговоров с ней, состоявшихся за кулисами во всех смыслах это слова, часть левых эсеров «с ругательствами по адресу большевиков»{1013} покинула здание Большого театра.

По признанию В. Д. Бонч-Бруевича, «всё это было крайне подозрительно. [… ] В воздухе запахло порохом. Возбужденность царила повсюду»{1014}.

Во время перерыва Б. Д. Камков сообщил Ю. В. Саблину о возможности ареста ЦК ПЛСР и даже Левоэсеровской фракции съезда «…в связи с возможным обострением отношений с большевиками»{1015}. Камков предложил Саблину «установить связь с левоэсеровским отрядом Попова»{1016}.

Большевики не повелись на провокацию Б. Д. Камкова и провели свой проект резолюции, гласивший: «Решение вопросов о войне и мире принадлежит только Всероссийскому съезду Советов и установленным им органам центральной советской власти – Центральному Исполнительному Комитету и Совету Народных Комиссаров. Никакая группа населения не смеет помимо Всероссийской советской власти брать на себя решения вопроса о перемирии или наступлении. Все части Красной армии обязаны в этих вопросах строжайшим образом подчиняться распоряжениям Центральной советской власти и постановленных ею комиссаров и командиров»{1017}. Более того, Троцкий фактически получил все основания для смещения левых эсеров с командных и комиссарских должностей в случае проведения ими политики своего ЦК: «Всероссийский съезд Советов вменяет народному комиссару по военным делам в обязанность, через подчиненные ему органы, очистить все красноармейские части от провокаторов и наемников империализма, не останавливаясь перед самими решительными мерами»{1018}.

И это в условиях, когда, по признанию С. Д. Мстиславского, у левоэсеровского руководства «…велик был расчет на “фронтовую” поддержку», поскольку ПЛСР «…числила в армии командующих – [М.А.] Муравьева в Поволжье и [В.И.] Киквидзе на Юге»{1019}, а Л. Д. Троцкий не случайно тревожился по поводу лояльности большевистскому режиму частей «Украинского фронта»{1020}, поскольку, по свидетельству С. Д. Мстиславского, ЦК их партии «рассчитывал и на войска» указанного «фронта»{1021}. Впрочем, относительно Муравьева сам же Мстиславский писал впоследствии (1927), что Михаил Артемьевич был «типичный авантюрист, во времена Керенского пытавшийся сделать карьеру на формировании ударных батальонов, шефство над которыми он предлагал поочередно всем виднейшим эсеровским лидерам – не исключая и левых. После Октября он “принял влево” – и явился в Смольный уже в левоэсеровском обличии. Никто из тех, кому пришлось с ним разговаривать, его не знал; тем, кто его знал, и в голову не могло прийти, что это тот самый Муравьев, который бегал на Галерную, во дворец эсеровского ЦК»{1022}. А. Л. Колегаев, правда, оставил впоследствии воспоминания о том, что Б. Д. Камков и В. А. Карелин дали М. А. Муравьеву инструкцию объявить войну Германии и двинуть войска на Москву», а для этого – «организовать армию так, чтобы она была в руках левых эсеров»{1023}. Л. М. Спирин, выявивший воспоминания Андрея Лукича в Партархиве Татарского обкома КПСС и процитировавший их фрагмент, по обстоятельствам времени был вынужден воздержаться от внутренней критики источника. Сейчас, в постсоветской России, нужно прямо заявить, что А. Л. Колегаев и в 1917 г. был левым эсером абсолютно пробольшевистским, а уж к его позднейшим мемуарным «свидетельствам» следует относиться по меньшей мере с сугубой осторожностью.

Так или иначе, 4 июля во время голосования на V Всероссийском съезде Советов проекта большевистской резолюции, направленного против (как это позднее назовет К. Х. Данишевский) «провокации войны»{1024}, левые эсеры демонстративно ушли с заседания. Причем левые эсеры могли бы, насмотревшись некогда на правых эсеров и меньшевиков, осознать тот факт, что с большевиками подобная «тактика» обречена на провал{1025}. Из делегатов съезда в зале остались деятели РКП(б) и «небольшая группа примыкавших к ним»{1026} представителей тех партией, чьи гомеопатические фракции были представлены на съезде.

В советской историографии отмечалось, что Я. М. Свердлов проявил «поразительное самообладание [… ] и в первый день съезда, когда левые эсеры провели только рекогносцировку своих сил и в виде протеста против постановления съезда, косвенно направленного против них, покинули заседание. Свердлов – председатель съезда – проходит мимо их демонстративного ухода и тем лишает его всякого политического значения: “Итак, фракция левых эсеров покинула зал заседаний. Заседание Всероссийского съезда продолжается”»{1027}.

Левоэсеровские лидеры окончательно убедились в невозможности «легального»{1028} (то есть решением всероссийского съезда Советов) срыва Брестского мира. К тому же после бенефиса Б. Д. Камкова его товарищи имели все основания опасаться репрессий со стороны большевиков{1029}.

Вечером Ю. В. Саблин, по его признанию, «поехал к Попову в целях установления [… ] связи»{1030}. Переговоры явно прошли успешно, Дмитрий Иванович был вполне готов к участию в активных действиях против большевиков еще во времена «Смольного и около Смольного» (так окрестил петроградский период своего совнаркомства В. И. Ленин) и окончательно дозрел после недавнего разговора с П. П. Прошьяном. О Проше Перчевиче Г. Е. Зиновьев скажет через несколько дней (с учетом своеобразия характера Григория Евсеевича, верить ему или не верить, предоставляем читателю книги): «г. Прошьян [… ] бывал до самого последнего момента среди нас (большевиков. – С.В.)», «дружески жал мне руку на съезде», «заходил не раз в мою комнату» и «поступил потом, как Азеф»{1031}. М. А. Спиридонова позднее (1926) вспоминала, впрочем, несколько иное: «После Бреста Прошьян был так же решителен в отрицании его, как прежде был безоговорочен в признании большевистской политики»{1032}.

В Боевом отряде при ВЧК с вечера дежурили «на случай»{1033} левоэсеровские цекисты Дмитрий Александрович Магеровский и Юрий Владимирович Саблин, а сам Дмитрий Иванович Попов, судя по всему, прибыл в Леонтьевский переулок на вечернее заседание ЦК ПЛСР.

Собравшиеся приняли решение поторопиться с терактом, объектом которого был намечен Вильгельм фон Мирбах. Член ЦК ПЛСР Б. Д. Камков в одной из своих статей 1918 г. прямо заявил, что «капитуляция вовне неминуемо влечет капитуляцию внутри»{1034}, а потому удар по германскому посольству, ставшему, по выражению М. А. Спиридоновой, «сборным пунктом контрреволюционных сил»{1035}, разорвет петлю, затянутую немцами на шее большевиков. На заседании ЦК ПЛСР также было принято окончательное решение опереться на Боевой отряд при ВЧК как на «готовую боевую силу»{1036}. Уговаривать Д. И. Попова «прикрыть ЦК»{1037}, по свидетельству С. Д. Мстиславского, не пришлось.

Учитывая возможность применения большевиками репрессий к тем левым эсерам, которые не будут не то что принимать участия в теракте, но даже знать о нем, ЦК принял решение дать указания местным организациям ПЛСР о необходимости подготовиться к «самозащите»{1038}, а для руководства таковой образовать Штаб обороны ПЛСР в составе Ю. В. Саблина (начальник штаба), Дмитрия Попова (начальника оперативного отдела штаба), Я. Г. Блюмкина, Г. М. Орешкина, В. О. Зитты и «некоторых»{1039} других левых эсеров. Ю. В. Саблина двинули в начальники штаба не случайно: незадолго до судьбоносных событий «Года 1918-го» он был назначен приказом Наркомата по военным делам РСФСР военным комиссаром обороны Московского района{1040}. Позднее (10 июля) М. А. Спиридонова показала об этом эпизоде на следствии, что ЦК ПЛСР «выделил из себя очень небольшую группу лиц с диктаторскими полномочиями»{1041}, а Мария Александровна, «заслоняя собой» их партию, подчеркивала: «С постановлением ЦК партии об убийстве Мирбаха связаны только постановившие и выполнявшие это постановление»{1042}. Из показаний Ю. В. Саблина следует, что выделение узкой группы было предрешено лидерами ЦК ПЛСР как минимум после завершения утреннего заседания съезда. Если С. Д. Мстиславский в своих воспоминаниях ничего не напутал, после заседания их ЦК, когда решение об образовании Штаба обороны ПЛСР проводили в жизнь, его персональный состав был изменен, и в итоге в штаб вошли, как предполагалось изначально, Юрий Саблин (председатель), Дмитрий Попов, Яков Блюмкин и Григорий Орешкин, а кроме того Вячеслав Александрович и Дмитрий Магеровский в качестве представителя ЦК ПЛСР при штабе{1043}.

Вечером 4 июля ЦК ПЛСР вызвал на свое заседание члена их партии Я. Г. Блюмкина{1044}, который, по свидетельству М. Я. Лациса, верить которому, впрочем, есть столько же оснований, сколько и не верить, «…дней за 10 до покушения хвастался, что у него на руках полный план особняка Мирбаха и что его агенты дают ему всё, что угодно…»{1045}. Так или иначе, на заседании ЦК ПЛСР, которое состоялось вечером 4 июля, Я. Г. Блюмкин, по заявлению С. Д. Мстиславского, «…не только изъявил согласие дать все требуемые от него данные, но и предложил себя и своего товарища [Н.А.] Андреева в исполнители акта»{1046}. Сам Яков Григорьевич позднее (1919) показал в Киевской губернской ЧК: «…исполнение акта над Мирбахом было поручено мне, Якову Блюмкину, и моему сослуживцу, другу по революции Николаю Андрееву, также полностью разделявшему настроение партии»{1047}. Однако в данном случае следует верить не Я. Г. Блюмкину, а С. Д. Мстиславскому. М. А. Спиридонова настаивала на следствии, что Я. Г. Блюмкин действовал по ее «поручению»{1048}. Очевидно, Мария Александровна и пригласила Якова Григорьевича на заседание ЦК ПЛСР. Блюмкин показал, что первоначально теракт был намечен на следующий день, однако его пришлось перенести на 6-е число: «5 июля акт не мог состояться из-за того, что в такой короткий срок нельзя было произвести надлежащих приготовлений и не была готова бомба. Акт отложили на 6 июля»{1049}. Собственно, не желая давать показания на Спиридонову и других членов ЦК ПЛСР, Блюмкин ограничился фразой о том, что его «…пригласил к себе один из членов ЦК вечером 4 июля»{1050}.

Ценнейшим источником по истории заседания ЦК ПЛСР, которое состоялось 4 июля 1918 г., следует признать записи выступлений Якова Блюмкина и Владимира Карелина, сделанные 29 марта 1921 г. историком Б. П. Козьминым и опубликованные Я. В. Леонтьевым:

«[Я.Г.] Блюмкина вызвали на заседание ЦК Партии ЛСР и потребовали от него сведений о германском посольстве. Из вопросов выяснилось, что ЦК намерен организовать покушение на Мирбаха. Выполнение его предполагалось возложить на члена партии [В.] Шеварева. [… ] Блюмкин предложил в качестве исполнителей себя и Н. Андреева.

ЦК согласился на предложение Блюмкина. Общее руководство покушением было возложено на [членов ЦК ПЛСР М.А.] Спиридонову, [И.А.] Майорова и [Л.Б.] Голубовского. Спиридоновой была проведена репетиция террористического акта. Во время первого заседания V [Всероссийского] съезда Советов Спиридонова выразила готовность взять на себя выполнение убийства, воспользовавшись тем, что Мирбах присутствовал в одной из лож; но бомбы не были готовы (бомбы готовил выпускник Неаполитанского университета, магистр химии Я. М. Фишман – работник аппарата ЦК ПЛСР и будущий начальник Военно-химического управления Красной армии. – С.В.). [… ]

После выступления Блюмкина выступил с дополнениями бывший член ЦК левых с.-р. [В.А.] Карелин. [… ]

В заседании 4 июля ЦК [ПЛ] СР решил перейти от приготовления к совершению убийства Мирбаха. Руководящая тройка была пополнена [Б.Д.] Камковым и [В.А.] Карелиным. Этой пятерке вручили диктаторские полномочия над партией.

Перед открытием V [Всероссийского] съезда Советов в ложе, соседней с той, в которой находился Мирбах, собрались Спиридонова, Карелин и Майоров. Спиридонова заявила, что она немедленно и самолично желает застрелить Мирбаха, Карелин и Майоров не возражали против самого плана, но выдвинули каждый самого себя в качестве исполнителя. Они спорили несколько минут; в это время началось заседание, момент был упущен. Биценко также предлагала себя в качестве исполнительницы. [… ]»{1051}.

Я. В. Леонтьев обратил особое внимание читателей на важные детали, и прежде всего «…указание на создание “диктаторской” пятерки»{1052}. Исследователь отметил, что четверо лиц из этой пятерки (Спиридонова, Камков, Карелин и Голубовский) за несколько часов до того были избраны в состав Президиума V Всероссийского съезда Советов. Ранее та же самая четверка составила президиум III съезда ПЛСР (кроме них, в состав президиума в день открытия съезда 28 июня был избран Трутовский, а 29 июня доизбран приехавший из Петрограда Прошьян)»{1053}. Введение в научный оборот Я. В. Леонтьевым записей историка Б. П. Козьмина поставило точку в дискуссии о составе группы, наделенной диктаторскими полномочиями{1054}.

В. Е. Трутовский написал в своих позднейших показаниях о том, что днем 5 июля М. А. Спиридонова передала ему распоряжение ЦК ПЛСР явиться в Большой Трехсвятительский переулок, где в особняке, который принадлежал ранее фабриканту Морозову (точный адрес – Большой Трехсвятительский переулок, д. 1{1055}), «…помещался отряд ВЧК, руководимый [… ] Поповым, с присоединенными к нему нашими боевиками и черноморскими матросами»{1056}. Трутовский, по его словам, «явился в штаб Попова», где лично «наблюдал за ходом ареста Дзержинского, Лациса и Смидовича и за прохождением всего мятежа»{1057}. То есть Владимир Евгеньевич находился в Боевом отряде при ВЧК как минимум с вечера 5 июля.

Второе заседание V Всероссийского съезда Советов, начавшееся в 17 часов 45 минут 5 июля, продемонстрировало членам ЦК ПЛСР, что они абсолютно верно оценивали сложившуюся ситуацию. Поскольку Я. М. Свердлову предстоял отчет о проделанной Всероссийским ЦИК работе, на заседании съезда председательствовал старый большевик М. М. Лашевич. Если накануне один из украинских подпольщиков, левый эсер А. П. Александров, взбудоражил собравшихся выступлением о зверствах немцев на оккупированной Украине с пламенным призывом к съезду оказать помощь боровшимся с захватчиками товарищам, то теперь старый большевик Н. А. Скрыпник приветствовал съезд «от имени первого съезда партийных организаций коммунистов-большевиков Украины»{1058}. Скрыпник уверял собравшихся, что несмотря на оккупацию, «на Шипке всё спокойно». Ключевой фразой его выступления можно признать следующую: «Мы говорим, что хотим бороться, но для того, чтобы победить, а не быть расстрелянными»{1059}. В целом нельзя не признать данное желание по-человечески понятным. Более того, подобные заявления были тактически верными. Еще 22 мая Карл фон Ботмер констатировал: «Многочисленные сообщения свидетельствуют о том, что волнения на Украине против гетмана и немецких войск и беспорядки происходят не только с одобрения правительства Советской России, но подстрекаются этим правительством и поддерживаются им»{1060}. Прекрасно понимая, что Ленин и Свердлов со товарищи, отрекаясь от украинских партизан на словах, продолжали оказывать им посильную помощь, 1 июля Ботмер записал в дневнике: «Взвешивая вероятность дальнейшего продвижения наших войск, нужно учитывать, что взятие [Петрограда] поставит нас перед неразрешимой проблемой снабжения населения продовольствием. Мне только не ясно, можно ли верить тому, что [ленинское] правительство действительно намерено выполнять условия Брестского мира, что оно готово гарантировать нам экономические преимущества. На словах оно будет обещать всё, на деле же своей подспудной деятельностью будет всюду чинить нам препятствия, не останавливаясь в своих устремлениях распространить революцию на Центральную Европу, которая позже должна будет играть роль моста для мировой революции»{1061}. Однако левоэсеровское руководство, пылавшее праведным гневом, видело в словах Скрыпника со товарищи не дипломатическое прикрытие разведывательно-подрывной деятельности Советской России в украинском тылу германских частей, а ленинское капитулянтство.

Я. М. Свердлов в своем докладе не уклонился от характеристики взаимоотношений большевиков и левых эсеров во ВЦИК: «Во всей нашей работе нам приходилось отражать крайне жестокие нападки с разных сторон. За последнее время эти нападки имели место не только со стороны враждебных советской власти партий и групп, но и со стороны советской партии – левых эсеров. Нам пришлось выдерживать с ними упорную борьбу по целому ряду вопросов»{1062}. С содокладом лично выступила М. А. Спиридонова. Она обрушилась на большевиков с критикой за создание комбедов и развязывание Гражданской войны в деревне. Вполне в духе выкриков Б. Д. Камкова 4 июля М. А. Спиридонова заявила: «В моей руке будут тот же револьвер, та же бомба»{1063}.

В. И. Ленин, наслушавшись накануне А. П. Александрова и Б. Д. Камкова, а теперь М. А. Спиридонову, принял вызов и заявил в докладе Совнаркома: «Прошли и для России, я уверен, безвозвратно прошли, те времена, когда спорили о социалистических программах по книжкам. Ныне о социализме можно говорить только по опыту»{1064}. Вождь большевиков подчеркнул, что социализм «перестал быть догмою, как он перестал, может быть, и быть программой»{1065}. В. И. Ленин подчеркнул, что создание комбедов было необходимо для решения важнейшей проблемы – продовольственной, и заявил, отвечая М. А. Спиридоновой: «И если найдутся в Партии левых эсеров люди, которые скажут, как предыдущий оратор, один из наиболее искренних и поэтому часто увлекающихся, часто меняющих свои мнения, – если они скажут: мы с большевиками работать не можем, мы уходим, – мы не пожалеем об этом ни на одну минуту»{1066}. Естественно, В. И. Ленин подчеркивал, что «тысячу раз неверно», что большевики ведут «борьбу с крестьянством»{1067}. Однако факты таковы, что большевики, признавая «беднейшее крестьянство» союзником пролетариата, действительно угнетали после введения комбедов основную массу российского крестьянства. В. И. Ленин даже пообещал принести одно из писем к нему М. А. Спиридоновой и доказать, что в нем содержится необоснованное обвинение большевиков в невыделении средств на сельскохозяйственные коммуны. В. И. Ленин обратил внимание собравшихся на тот факт, что вождь ПЛСР предпочитала письменное общение с председателем Совнаркома (явное стремление документировать все переговоры) {1068}. В. И. Ленин заявил, что плоха та партия, «в которой даже искреннейшие люди в своей агитации падают до сказок»{1069}.

Ленин говорил: «Когда нам здесь говорят о бое против большевиков, как предыдущий оратор говорил о ссоре с большевиками, я отвечу: нет, товарищи, это не ссора, это действительный бесповоротный разрыв – разрыв между теми, которые тяжесть положения переносят, говоря народу правду, но не позволяя опьянять себя выкриками (выпад в адрес Камкова. – С.В.), и теми, кто себя этими выкриками опьяняет и невольно выполняет чужую работу, работу провокаторов»{1070}. Вождь большевиков подчеркнул: «…если мы не дадим ни фразам, ни иллюзиям, ни обману, ни истерике сбить себя с правильного пути, то мы имеем величайшие в мире шансы удержаться и помочь победе всемирной социалистической революции!»{1071} В. И. Ленину оппонировал Б. Д. Камков, справедливо окрестивший комбеды «комитетами советских лодырей» и пообещавший большевикам вышвырнуть из деревни продовольственные отряды и комбеды «за шиворот»{1072}.

Однако, несмотря на то что комбедовцы ничего иного не заслуживали, всё решало большинство мандатов. Заслушав отчет Я. М. Свердлова о деятельности ВЦИК и В. И. Ленина о деятельности Совнаркома, V Всероссийский съезд Советов принял резолюцию, совершенно неприемлемую для левых эсеров. В ней «в особенности» одобрялись «мероприятия центральной власти в области продовольствия и организаций деревенской бедноты»{1073}. Продовольственный вопрос признавался «в данный момент»{1074} главным вопросом внутренней жизни Советской России. Съезд, по сути, освятил своим постановлением откровенно грабительскую политику большевиков в отношении крестьянства, констатировав: «Вырвать хлеб у кулаков можно только сорганизовав деревенскую бедноту и оказывая этой бедноте самую горячую моральную и материальную (путем оставления в распоряжении бедноты части изъятого хлеба. – С.В.) поддержку из городских очагов рабочей и крестьянской революции»{1075}. Как водится, съезд торжественно провалил предложенный Б. Д. Камковым от имени Левоэсеровской фракции проект резолюции, в котором констатировался тот факт, что ленинская «ставка на “передышку” все более и более» ослабляла «силы революции, увеличивая натиск враждебных ей сил»{1076}. В левоэсеровском проекте резолюции прямо говорилось о том, что «…Брестский мир явился исходным пунктом для последовательного и планомерного продвижения вооруженных сил германского империализма, использующего захваченные области как для извлечения необходимых империализму ресурсов, так и для реставрации низвергнутого революцией господства самых реакционных групп буржуазии»{1077}.

В ночь на 6 июля, как показал на следствии Ф. Э. Дзержинский (возьмем на заметку и этот факт), «…Попов забил особенную тревогу, что якобы нападение» немцев на Боевой отряд при ВЧК и разоружение его командира готовилось «в эту ночь»{1078}. О том, почему Ф. Э. Дзержинский не принял никаких мер и на сей раз, в его показаниях не говорится (вероятно, председатель ВЧК опять передоверил принятие мер своему заместителю В. А. Александровичу).

Утром 6 июля, за 12 часов до убийства Вильгельма фон Мирбаха, началось контрреволюционное восстание в Ярославле. В воззвании восставших к жителям Ярославля о свержении власти большевиков и о своей программе говорилось в частности: «То, что произошло в Ярославле, произошло в тот же день и час по всему Поволжью. Мы действуем вместе с Сибирским и Самарским правительствами и подчиняемся общему главнокомандующему – старому генералу [М.В.] Алексееву. Северной армией командует старый революционер [эсер] Борис Савинков. Москва окружена теперь тесным кольцом. Еще немного усилий – и предатели, засевшие в Кремле, разорившие страну и морящие народ голодом, будут сметены с лица русской земли»{1079}. Восстанием руководил начальник штаба савинковского Союза защиты Родины и Свободы, полковник (по другим данным, генерал-майор{1080}) старой армии Александр Петрович Перхуров, действовавший, по его заявлению, на основании полномочий, данных ему «главнокомандующим Северной Добровольческой армией, находящейся под верховным командованием генерала Алексеева»{1081}. Восстания действительно должны были начаться по всему Поволжью, причем весенним планом савинковского Союза защиты Родины и Свободы предусматривалось, что восстание одновременно произойдет в 23 городах Верхнего Поволжья, а также в Москве{1082}. В случае удачного выступления в Ярославле предполагалось развернуть широкое повстанческое движение, опираясь на подпольные ячейки в Рыбинске, Муроме, Ростове и Иваново-Вознесенске, однако восстания во всех городах, кроме Ярославля, были быстро подавлены{1083}. 11 июля Карл фон Ботмер констатировал в своем дневнике, что попытки восстаний, предпринятые в эти дни «в других областях по Волге, в Кинешме и Костроме, окончились неудачей»{1084}, да и положение восставших в Ярославле К. Ботмер охарактеризовал со слов своего тезки – К. Б. Радека – как «безнадежное»{1085}. По убеждению германского майора, «всё, что до сих пор установлено относительно намерений наших противников в отношении чехословаков, похода из Мурманска и Архангельска, говорит о попытке захватить рубеж по Верхней Волге, соединив новый фронт на Средней Волге с дорогой, ведущий от Белого моря через Вологду и далее на юг. Сообщения, поступившие от одного из русских служащих от 3 июля, похоже, оказались наиточнейшими»{1086} (В. И. Ленину, надо полагать, русские служащие ничего подобного в начале июля 1918 г. не рассказывали).

Утреннее заседание Левоэсеровской фракции 5-го Всероссийского съезда Советов 6 июля, проходившее в Доме Союзов (бывшем здании Благородного собрания) {1087}, было на удивление «…безжизненным, пасмурным и тягучим», при том что имелись все основания ожидать иного, «в высшей степени оживленного»{1088}. Заседания Левоэсеровских фракций ВЦИК 4-го созыва и 5-го Всероссийского съезда Советов и в целом не отличались «…особой плодотворностью», однако утреннее заседание левоэсеровской фракции съезда 6 июля прошло особенно «сумбурно»{1089}. Из членов ЦК ПЛСР в самом начале поспешно ушел Б. Д. Камков, вскоре «исчез и [В.А.] Карелин», на некоторое время задержались только В. Е. Трутовский и М. А. Спиридонова, причем первый «до такой степени думал о чем-то постороннем, что производил со стороны впечатление человека больного», а вторая вообще не зашла в зал заседания{1090}. Левоэсеровская фракция была возмущена подобным отношением руководителей: «Что это ЦК сегодня спиной к фракции повернулся?»{1091}

Д. И. Попов, отвечая на вопросы М. Я. Лациса, дал 2 февраля 1921 г. следующие показания: «…ни деталей, ни дня акта известно не было, но по тому, что за несколько часов до акта у меня был т. Прошьян и взял с собой одного из моих шоферов, я догадывался, что это должно произойти в этот же день»{1092}.

По воспоминаниям С. Д. Мстиславского, он «…решил съездить в Леонтьевский, в помещение ЦК, и привезти исчезнувших “лидеров” обратно: заставить их принять бой»{1093}. В Леонтьевском переулке Сергей Дмитриевич застал, к его удивлению, «совершенный разгром: спешно упаковывались бумаги, книги, машинки. По лестнице тащили какие-то ящики. Укладкой руководил Голубовский»{1094}. Сергей Дмитриевич спросил:

– Что случилось?

Л. Б. Голубовский, который, напомним, был членом президиума V Всероссийского съезда Советов, а потому должен был участвовать в заседании Левоэсеровской фракции съезда, отвел С. Д. Мстиславского в сторону и заявил ему:

– Есть сведения, что большевики, в связи со вчерашней речью Камкова, готовят налет на наше помещение: на всякий случай вывозим архив ЦК и вообще более ценное имущество.

– А где ЦК? – спросил Мстиславский.

– Во фракции должно быть, – очевидно, солгал Голубовский.

– Там никого нет, – отрезал Мстиславский.

– Ну, тогда не знаю: в «Национале» их нет: я туда только что звонил…

Здание ЦК ПЛСР в Леонтьевском переулке два левых эсера покинули вместе. Голубовский, по наблюдениям Мстиславского, «как будто поколебавшись минуту»{1095}, попросил Сергея Дмитриевича уступить ему автомобиль «на некоторое время, для надобностей ЦК»{1096}. Данная просьба означает, что Лазарь Борисович, вопреки его заявлениям, был в курсе планов своих товарищей по ЦК ПЛСР. Мстиславский позднее написал: «Не знаю почему – я отказал наотрез. В “Национале” действительно никого не оказалось»{1097}.

На дневном заседании съезда левые эсеры выступили с бурными речами против Германии и потребовали объявления войны. Требование, естественно, было отклонено большинством голосов. Карл фон Ботмер записал в дневнике: «К лидерам приверженцев Антанты относится источающая ненависть, похожая на полусумасшедшую [М.А.] Спиридонова, [Б.Д.] Камков, [В.А.] Карелин, [В.А.] Александрович и [Д.А.] Черепанов»{1098}. В данном случае следует подчеркнуть, что, вопреки заявлениям К. фон Ботмера, для левоэсеровского ЦК (по крайней мере наиболее принципиальной его части, и прежде всего М. А. Спиридоновой) одни империалисты были ничуть не лучше других. В частности, позднее М. А. Спиридонова «с негодованием» отвергла старательно распространявшийся слух о «вольном или невольном союзе» ЦК ПЛСР «с английской, французской и всякой другой буржуазией»{1099}.

В некоторых выступлениях на съезде прозвучали угрозы в адрес В. фон Мирбаха. Представители германской дипломатической миссии, включая посла, опять сидели в ложе Большого театра и имели сомнительное удовольствие выслушивать оскорбления в свой адрес, которые сопровождались «…угрожающей жестикуляцией»{1100}. Тут, впрочем, надо признать, что в условиях, когда делегатов съезда не обыскивали и, как это сделали бы сейчас, не пропускали сквозь металлоискатели, левоэсеровским террористам вовсе не обязательно было «довольно долго»{1101} ждать приема в Денежном переулке, а затем добиваться личного свидания с послом. Собственно, и Карл фон Ботмер записал в своем дневнике, что он и его коллеги неоднократно указывали Вильгельму фон Мирбаху на легкость, с которой могло быть произведено покушение на посла в момент его пребывания в здании Большого театра. Несмотря на то, что оптимизма прозвучавшие в их адрес угрозы ни Мирбаху, ни его сотрудникам не прибавляли, посол Германии собирался и на вечернее заседание съезда, но, наслушавшись левоэсеровских угроз, представитель Военного министерства Германии Геннинг и представитель германского верховного главнокомандования Ботмер все же сумели убедить Мирбаха в нецелесообразности дальнейшего риска{1102}.

В третьем часу дня, прибыв в здание германского посольства под предлогом расследования дела дальнего родственника (если действительно родственника, представителя австрийской ветви рода Мирбахов{1103}, а не однофамильца) посла Роберта фон Мирбаха, обвиненного в шпионаже в пользу Германии, левые эсеры Яков Блюмкин и Николай Андреев предъявили «Удостоверение № 1428» за подписями Ф. Э. Дзержинского и И. К. Ксенофонтова, неизвестно, подлинными или фальшивыми, поскольку до сих пор не проведена повторная графологическая экспертиза документа, вопреки прямой постановке вопроса о необходимости таковой. Текст удостоверения:

«Всероссийская чрезвычайная комиссия уполномочивает ее члена Якова Блюмкина и представителя Революционного трибунала Николая Андреева войти в переговоры с Господином Германским послом в Российской Республике по поводу дела, имеющего непосредственное отношение к Господину Послу.

Председатель Всероссийской чрезвычайной комиссии

Ф. Дзержинский

Секретарь

Ксенофонтов»{1104}.

До тех пор, пока не проведена современная графологическая экспертиза, важно отметить три момента.

Первый – Ф. Э. Дзержинский показал на следствии по делу о Левоэсеровском мятеже в качестве свидетеля: «…всмотревшись в подпись мою и т. Ксенофонтова, я увидел, что подписи наши скопированы, подложны»{1105}. При этом Революционный трибунал при ВЦИК, разбиравший 27 ноября «дело о контрреволюционном заговоре» ЦК ПЛСР «и других лиц той же партии против советской власти и революции», постановил «…вызванного в качестве свидетеля т. Дзержинского не допрашивать»{1106}. В данном случае сложно удержаться от цитаты из письма, написанного 17 июля арестованной большевиками М. А. Спиридоновой. Мария Александровна, в частности, предвосхитила решение «объективных» судей не подвергать допросу «свидетеля» Ф. Э. Дзержинского: «Газеты читаю с отвращением. Сегодня меня взял безумный хохот. Я представила себе – как это они (большевики. – С.В.) ловко устроили. Сами изобрели “заговор”. Сами ведут расследование и допрос. Сами свидетели и сами назначают главных деятелей – и их расстреливают. И от того, что расстреливают, у меня так болит голова. Ведь хоть бы одного “заговорщика” убили, а то ведь невинных, невинных. И “малых сих”, совсем “малых сих”.

Как убедить их, что заговора не было, свержения не было… Я начинаю думать, что они убедили сами себя, и если раньше знали, что раздувают и муссируют [слухи], то теперь верят сами, что “заговор” [был]. Они ведь маньяки. У них ведь правоэсеровские заговоры пеклись как блины.

Сегодня ночью долго не могла спать. Прочла в газетах о 13 расстрелянных. Александровичу (В. А. Александровича и 12 левых эсеров, находившихся на службе в ВЧК и Боевом отряде при ней, расстреляли в ночь на 8 июля, о чем мы будем подробно писать позднее. – С.В.) приписывается главная роль… Он так невинно сел с Блюмкиным в автомобиль, наверное, потому, что и не подозревал, куда едет Блюмкин от N… куда они предварительно вместе поехали (если это действительно так, то подписи Дзержинского и Ксенофонтова должны были быть подлинными. – С.В.).

Сама удивляюсь, до какой степени я готова к смерти. Не могу сказать, что умру сейчас со счастием 1906 года (12 марта 1906 г. Спиридонову приговорили к смертной казни за покушение на советника тамбовского губернатора Г. Н. Луженовского, однако через 16 дней заменили приговор бессрочной каторгой. – С.В.). Это будет теперь в более деловом порядке. Но когда я думаю об Интернационале и о чистой героической линии его борьбы, то у меня загорается душа, как и в былые времена»{1107}.

Второй – левые эсеры, находившиеся под следствием по делу о Левоэсеровском мятеже, не стали оспаривать следующий пункт Заключения обвинительной коллегии Верховного революционного трибунала при ВЦИК «о контрреволюционном заговоре» ЦК ПЛСР «и других лиц той же партии против советской власти и революции»: «Граждане Андреев и Блюмкин [обвиняются] в том, что, приняв указанное поручение от членов ЦК Партии левых эсеров, заведомо сознавая всё значение совершаемого ими акта и возможные проистекающие из него последствия, таковое поручение приняли и постановление об убийстве Мирбаха привели в исполнение, проникнув для этого в помещение посольства и добившись свидания с Мирбахом путем предъявления подложного удостоверения с [незаконно] использованной печатью ВЧК и подделанными подписями тт. Дзержинского и Ксенофонтова»{1108}.

С. Д. Мстиславский четко указал в своих воспоминаниях на происхождение удостоверения Блюмкина с Андреевым: «Необходимые мандаты от ЧК – себе и Андрееву – Блюмкин брался выправить через Александровича. Александрович пользовался равными с Дзержинским правами – и к тому же большая печать комиссии хранилась у него. Он не был посвящен в дело, но беззаветная преданность его партии гарантировала его содействие во всем, что потребует ЦК. План этот был Блюмкиным выполнен, с тем только отступлением, что подписи председателя и Секретаря ВЧК на своем и андреевском мандате он подделал, вместо того, чтобы дать их подписать Александровичу: для посольства подпись Дзержинского была “увесистее”, чем подпись “заместителя”, с другой же стороны, возможно, что Блюмкин не хотел “официально” замешивать Александровича в это дело»{1109}. Мемуарное свидетельство Мстиславского ценно, однако нельзя не отметить и явные неточности в приведенном свидетельстве Сергея Дмитриевича. Во-первых, Блюмкин, как мы подробно расскажем ниже, четко заявил впоследствии (1919) о том, что сам он подделал только подпись Ксенофонтова. Во-вторых, наречие «возможно» отнюдь не прибавляет «веса» мемуарному свидетельству Мстиславского.

Но при этом Якову Блюмкину и Николаю Андрееву удалось бежать, а потому ни подтвердить, ни опровергнуть заочное обвинение им не пришлось по определению.

Третье – в подлинности подписей Ф. Э. Дзержинского и И. К. Ксенофонтова не сомневался К. фон Ботмер, записавший в своем дневнике: «Последующему утверждению, что удостоверение было поддельным, что оба эти лица по подозрении в неблагонадежности несколько дней назад были выведены из Чрезвычайной комиссии, не верит никто»{1110}. И определенные основания для второго заявления при всей пристрастности германского майора имелись.

О деятельности Я. Г. Блюмкина в ВЧК подробно рассказали на допросе в ВЧК качестве свидетелей Ф. Э. Дзержинский (10 июля 1918 г.) и М. Я. Лацис (16 июля 1918 г.), а в Киевской губернской ЧК – сам Блюмкин (17–19 апреля 1919 г.).

Фактически вопрос о необходимости создания в ВЧК структуры, которую возглавил Я. Г. Блюмкин, был поставлен начальником Отдела по борьбе с контрреволюцией И. Н. Полукаровым еще на экстренном заседании ВЧК 28 апреля 1918 г. Полукаров доложил «о концентрации контрреволюционных сил около Мирбаха»{1111} и констатировал, что «для наблюдения и разведки за контрреволюцией», надвигавшейся «извне», не было «соответствующего аппарата», а потому требовалась «коренная ломка всей организации разведки по специальностям»{1112}. Выступив в прениях по докладу И. Н. Полукарова, Ф. Э. Дзержинский предложил «…сосредоточить борьбу с контрреволюцией, главным образом идущей со стороны Германии, и во вторую очередь – с союзнической»{1113} (это в условиях ратификации мира с Германией и развернувшейся в полном объеме интервенции Антанты).

Из показаний сменившего И. Н. Полукарова по посту заведующего Отделом по борьбе с контрреволюцией ВЧК М. Я. Лациса следует, что Я. М. Блюмкин начал работать в ВЧК в первых числах июня 1918 г.{1114}. Ф. Э. Дзержинский показал, что Блюмкин был принят на работу в возглавляемый Лацисом отдел «по рекомендации ЦК левых эсеров»{1115}. М. Я. Лацис уточнил, что Блюмкин был «…откомандирован ЦК ПЛСР на должность заведующего “германским шпионажем”», т. е. отделением «по наблюдению за охраной посольства и за возможною преступною деятельностью посольства»{1116}.

По свидетельству Лациса, «Блюмкин обнаружил большое стремление к расширению отделения в центр всероссийской контрразведки и не раз (за месяц. – С.В.) подавал в комиссию свои проекты, но там голосами большевиков [они] были провалены»{1117}. Блюмкин лично подбирал сотрудников в свое отделение, «пользуясь рекомендацией ЦК левых эсеров»{1118}, поэтому почти все служащие его отделения были левые эсеры (частью убежденные, а частью примазавшиеся к ПЛСР) {1119}. По словам Мартина Яновича, Блюмкин особенно настаивал на устройстве при его отделении фотографии «и рекомендовал своего фотографа – Андреева»{1120}.

«В моем отделе я Блюмкину не давал ходу, – показал Лацис. – Единственное дело, на котором он сидел, – это дело Мирбаха-австрийского. Он целиком ушел в это дело, просидев над допросами свидетелей целые ночи»{1121}.

Ю. Г. Фельштинский попытался реконструировать биографию Роберта фон Мирбаха, основываясь на книге М. П. Ирошникова и некой машинописной копии «Красной книги ВЧК», «хранящейся в Институте Гувера»{1122}. Ю. Г. Фельштинский утверждает, что «…Роберт Мирбах не только не был племянником германского посла, но и, кажется, не был австрийцем. Насколько позволяют судить источники (какие именно, Ю. Г. Фельштинский, к большому сожалению, не указал. – С.В.), мирно жил в революционном Петрограде “исполняющий должность члена Совета по хозяйственной части Смольного института” обрусевший барон Р. Р. Мирбах. Увы, почти никаких сведений не просочилось о нем в историю. Знать об этом бароне мог только В. М. Бонч-Бруевич (Управляющего делами Совнаркома звали Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич, речь, судя по всему, не идет о Вере Михайловне Величкиной – супруге Владимира Бонч-Бруевича. – С.В.), который в то время имел со Смольным постоянный контакт, в том числе и хозяйственного характера. Можно предположить, что от Бонч-Бруевича через Дзержинского пришли к Блюмкину сведения о русском Мирбахе. Исчез обрусевший барон, член Совета по хозяйственной части Смольного института, и появился вместо него военнопленный австрийский офицер, племянник германского посла, графа Мирбаха, с которым посол никогда не встречался. По “данным” чекистов, Роберт Мирбах служил в 37-м пехотном полку австрийской армии, был пленен, попал в лагерь, но освободился из заключения после ратификации Брест-Литовского мирного договора. В ожидании отъезда на родину он снял комнату в одной из московских гостиниц, где жил до начала июня, когда остановившаяся в той же гостинице шведская актриса Ландстрем неожиданно наложила на себя руки. Было ли это самоубийство подстроено чекистами или нет, судить трудно. ВЧК тем временем заявила, что Ландстрем покончила с собой в связи с ее контрреволюционной деятельностью, и арестовала всех обитателей гостиницы. Среди них, дескать, оказался “племянник германского посла” Р. Мирбах»{1123}.

15 июня Королевское Датское генеральное консульство действительно подписало удостоверение, коим «…уполномочило предъявителя сего представителя консульства господина Евгения Янейка вести переговоры с Чрезвычайной следственной комиссией по делу арестованного офицера австрийской армии графа Мирбаха»{1124}.

Ю. Г. Фельштинский указал: «Во время [… ] переговоров чекисты подсказали представителю консульства Евгению Янейке версию о родстве Роберта Мирбаха и германского посла»{1125}, и 17 июня датское консульство вручило чекистам документ, которого те так ждали: «Настоящим Королевское Датское генеральное консульство доводит до сведения Всероссийской чрезвычайной комиссии, что арестованный офицер австро-венгерской армии граф Роберт Мирбах, согласно письменному сообщению германского дипломатического представительства в Москве, адресованному на имя Датского генерального консульства, в действительности состоит членом семьи, родственной германскому послу графу Мирбаху, поселившейся в Австрии»{1126}.

Ю. Г. Фельштинский сделал вполне логичное предположение о том, что «…письменный ответ германского посольства на запрос датчан был дан 16 июня, сразу после получения датского запроса, и преследовал гуманные цели: в германском посольстве решили посчитать неведомого графа Роберта Мирбаха родственником германского посла в надежде, что это облегчит участь несчастного австрийского офицера и он будет немедленно освобожден, тем более что выдвинутые против него обвинения казались Рицлеру несерьезными. Причастность же германского посла к делу “племянника” ограничилась, видимо, данным им разрешением зачислить Роберта Мирбаха в родственники»{1127}. Но в данном случае малопонятно, почему Роберт Мирбах, по убеждению Ю. Г. Фельштинского, не был военнопленным.

Однако последующее изложение материала Ю. Г. Фельштинским опирается на документы, тексты которых совпадают как в двух изданиях «Красной книги ВЧК», вышедших в нашей стране, так и в заокеанской «машинописной копии», источниковедческий анализ которой затруднен – по обстоятельствам места: «В германском посольстве о деле уже забыли, в датском – ожидали освобождения Роберта Мирбаха из ВЧК. Но прошло больше недели, а Роберта Мирбаха не освобождали. Тогда 26 июня генеральный консул Дании Гакстгаузен обратился в ВЧК с официальной просьбой “освободить из-под ареста австрийского военнопленного графа Мирбаха при условии гарантии со стороны консульства о том, что упомянутый граф Мирбах по первому требованию впредь до окончания следствия (по делу Ландстрем) явится в Чрезвычайную комиссию”. Однако просьба Гакстгаузена удовлетворена не была. И не случайно: дело “племянника посла” легло в основу досье против германского посольства и лично посла. Основной уликой в руках Блюмкина стал документ, подписанный (добровольно или по принуждению) Робертом Мирбахом: “Я, нижеподписавшийся, германский подданный, военнопленный офицер австрийской армии Роберт Мирбах, обязуюсь добровольно, по личному желанию” сообщить ВЧК “секретные сведения о Германии и германском посольстве в России”. На документе имелась [помета], что ЧК располагает подлинником на немецком языке, который хранится в сейфе ВЧК. Правда, ни австрийский (точнее – венгерский. – С.В.) офицер, ни хозяйственник Смольного не мог считаться “германским подданным” и сообщить чекистам “секретную информацию о Германии и германском посольстве в России”. Речь шла о явной фабрикации, и это заставило заволноваться немцев. Германский посол отрицал теперь родственную связь с Робертом Мирбахом, а в фабрикации “дела” усматривал провокацию. О суете чекистов вокруг германского посольства и о заведенном деле теперь знали даже в Берлине»{1128}.

Так или иначе, в своей террористической деятельности эсеры (как правые, так и левые) использовали старые приемы, которые по большому счету были разработаны еще народовольцами. За намеченным объектом велось тщательное наблюдение, к терактам скрупулезно готовились (и не одна группа, а минимум две), планировались по меньшей мере два маршрута отхода и как правило неподалеку находился контролер. Когда Я. Г. Блюмкин в своих «откровениях» киевским губернским чекистам 1919 г. говорит о роли случая в событиях, связанных с убийством германского посла, он выдает заведомую дезинформацию (цель ее – предмет отдельных размышлений). В любом случае вызывает откровенное недоумение заявление А. Л. Литвина и Л. М. Овруцкого о том, что «…даже в осложнившихся (в связи с началом работы съезда Советов) условиях от полученного Я. Блюмкиным поручения до его исполнения прошло всего два дня»{1129}.

М. Я. Лацис заявил в своих показаниях: «Я Блюмкина особенно недолюбливал и после первых жалоб на него со стороны его сотрудников решил его с работы удалить»{1130} – Я. Г. Блюмкин и Н. А. Андреев, по его словам, работали в ВЧК до последних чисел июня – начала июля 1918 г.{1131}. Всё бы хорошо, когда бы данное заявление Лациса не расходилось в важных деталях с фактами, изложенными в показаниях Дзержинского.

По свидетельству Ф. Э. Дзержинского, за несколько дней (максимум за неделю) до событий 6–7 июля он получил от Ф. Ф. Раскольникова, который был не только видным большевистским, советским и военным деятелем, но и супругом известного литератора Ларисы Рейснер (через несколько месяцев ее имя обессмертит «поэма» о Льве Троцком «Свияжск»), как бы сказали в сталинскую эпоху, «сигнал» о высказываниях, которые позволил себе руководящий работник ВЧК Я. Г. Блюмкин в беседе о судьбе арестованного польского аристократа, поэта Франчишека Ксаверия Пусловского с Осипом Эмильевичем Мандельштамом, подвизавшимся, как и многие великие поэты того времени, на работе в Наркомате по просвещению РСФСР. Как выяснилось, распробовавший вкус крови хищник начисто утратил чувство меры. Яков Блюмкин заявил Осипу Мандельштаму нечто из серии: «Жизнь людей в моих руках, подпишу бумажку – через два дня нет человеческой жизни»{1132}. Надежда Яковлевна Мандельштам рассказала в своих воспоминаниях: «Хвастовство Блюмкина, что он возьмет да пустит в расход интеллигентишку-искусствоведа, довело другого хилого интеллигента, Мандельштама, до бешенства, и он сказал, что не допустит расправы. Блюмкин заявил, что не допустит вмешательства О[сипа] Э[мильевича] в “свои дела” и пристрелит его, если только тот посмеет “сунуться”… При этой первой стычке Блюмкин, кажется, уже угрожал О[сипу] Э[мильевичу] револьвером. Он делал это с удивительной легкостью даже в домашней жизни, как мне говорили»{1133}.

Евгений Матонин, комментируя приведенную цитату, подчеркнул, что для вынесения смертного приговора требовалось единогласное голосование членов Коллегии ВЧК{1134}, однако следует заметить, что при большом желании избавиться от неугодного интеллигента чекисту было достаточно приказать шоферу завести мотор…

Ф. Э. Дзержинский, судя по воспоминаниям Н. Я. Мандельштам, внимательно выслушал рассказ О. Э. Мандельштама, вытерпел «болтливость и бестактность»{1135} Л. М. Рейснер и отдал распоряжение освободить «искусствоведа»{1136}, причем Н. Я. Мандельштам сомневалась в том, что указанное распоряжение было выполнено{1137}.

На первый взгляд, показания Лациса и Дзержинского не противоречат друг другу: первый «решил» удалить Блюмкина с работы в ВЧК, а второй, обладая бóльшими правами, не решил, а сделал это. Угроза в адрес О. Э. Мандельштама доказывает, что Я. Г. Блюмкин явно опасался оргвыводов в случае, если его самоопределение вершителя людских судеб сделалось бы достоянием советской «общественности». Однако помимо прочего очевидно, что Блюмкин, будучи руководящим работником ВЧК, явно не ограничивался в своей деятельности ведением следствия по делу Мирбаха-австрийского.

В рассказе об обстоятельствах увольнения Я. Г. Блюмкина из ВЧК Ф. Э. Дзержинский и М. Я. Лацис также расходятся. Ф. Э. Дзержинский показал, что в день получения известий о поведении Я. Г. Блюмкина он предложил на «собрании комиссии»{1138} распустить подразделение, которое возглавлял Блюмкин, а левого эсера «…пока оставить без должности»{1139}. Видимо, речь шла все же не об официальном заседании ВЧК, а о неформальном совещании нескольких руководящих работников – вероятно, большевистских, поскольку далее Дзержинский сделал примечательную оговорку о том, что до получения объяснения от ЦК ПЛСР он «решил о данных против Блюмкина комиссии не докладывать»{1140}. Лацис вообще ни слова не сказал о механизме увольнения Блюмкина, заявив: «За неделю до 6 июля Блюмкин у меня в отделе не числился, ибо отделение было расформировано по постановлению комиссии, а Блюмкин оставлен без определенных занятий»{1141}. Заведующий Отделом по борьбе с контрреволюцией ВЧК уточнил, что соответствующее «…решение комиссии должно быть запротоколировано в протоколах комиссии в первых числах июля или в последних числах июня»{1142} 1918 г.

Казалось бы, в силу краткости более походит на правду сделанное М. Я. Лацисом заявление о том, что Николай «Андреев за неделю до покушения тоже покинул [комиссию], заявив, что ЦК [левых] эсеров его командирует на другую работу»{1143}. Однако и здесь есть некоторая странность: в случае принятия формального решения о расформировании отделения «по наблюдению за охраной посольства и за возможною преступною деятельностью посольства» Отдела по борьбе с контрреволюцией ВЧК Н. А. Андреев подлежал автоматическому сокращению и ему не требовалось формально увольняться из ВЧК, рассказывая товарищам по комиссии о том, что ЦК ПЛСР откомандировал его на другую работу.

В Заключении Обвинительной коллегии Верховного революционного трибунала при ВЦИК «о контрреволюционном заговоре» ЦК ПЛСР «и других лиц той же партии против советской власти и революции», правда, упомянуто постановление ВЧК от 1 июля 1918 г., в котором вроде бы действительно говорилось об отстранении «от работы»{1144} самого Я. Г. Блюмкина и о том, что «весь его отдел закрыт»{1145}. Надо признать, что ошибок в Заключении вполне достаточно{1146}, а потому не исключена ошибка и на этот раз. Тем более, что, как мы помним, никаким отделом Я. Г. Блюмкин не руководил, он был заведующим отделением отдела, который возглавлял М. Я. Лацис. Так или иначе, протоколы заседаний ВЧК и ее Отдела по борьбе с контрреволюцией за этот период сохранились лишь частично, протокол заседания ВЧК от 1 июля до сих пор не выявлен{1147}, а ошибка в Заключении обвинительной коллегии не может не поставить вопрос: был ли соответствующий пункт в протоколе от 1 июля на самом деле?

Ф. Э. Дзержинский и М. Я. Лацис своими противоречивыми показаниями наводят на мысль о том, что на момент совершения теракта в германском посольстве Я. Г. Блюмкин все же оставался действующим руководящим работником ВЧК. Тем более, что в 11 часов 6 июля (примерно во время открытия утреннего заседания съезда) Я. Г. Блюмкин подошел к М. Я. Лацису[20] и забрал у него дело Роберта фон Мирбаха – по свидетельству Мартина Яновича, «для наведения какой-то справки»{1148}. Если Я. Г. Блюмкин уже не был заведующим отделением Отдела по борьбе с контрреволюцией, на каком основании М. Я. Лацис выдал ему дело – и тем более для наведения справки? Насколько нам известно, справки обычно «наводят» сотрудники учреждений, причем действующие, а не отставные.

Я. Г. Блюмкин, явившись в ЧК весной 1919 г., взял за себя ответственность за подделку подписи И. К. Ксенофонтова. Террорист обвинил в подделке подписи Ф. Э. Дзержинского одного из левоэсеровских цекистов[21], и заявил, что когда в ВЧК пришел В. А. Александрович, Блюмкин попросил его поставить на мандате печать комиссии, взял у него записку в гараж на получение автомобиля и только потом рассказал Вячеславу Александровичу о том, что сегодня он должен, в соответствии с постановлением ЦК ПЛСР, убить графа Мирбаха{1149}.

Надо признать, что весной 1919 г. зазвучали новые раскаты мировой революции – на этот раз в Венгрии, а потому Я. Г. Блюмкин имел все основания рассчитывать на то, что большевики пойдут на использование его опыта активной работы. Он прямо написал в своем заявлении в Киевской губернской ЧК: «Грянула германская революция – она разгромила оковы Бреста, и отношение советской власти к нам, взрывавшим Брест, должно было утратить всё свое актуальное содержание. А когда в Венгрии государство попало в руки рабочих и крестьян, резко обозначилась перспектива мировой революции, которой, и только которой, была посвящена голова Мирбаха»{1150}. Но Яков Григорьевич также понимал, что для успешного сотрудничества с большевиками нужно играть по их правилам, а потому писать то, что устроит лидеров РКП(б). Оснований подозревать Блюмкина в предварительном обсуждении с большевиками условий его сдачи нет, поскольку в этом случае террорист уж точно знал бы о «факте» своего «увольнения» 1 июля 1919 г.

В данном контексте представляются вполне логичными дневниковые рассуждения 1918 г. Карла фон Ботмера о том, что «…убийцы были служащими правительственных органов, которые только под предлогом служебных дел и благодаря служебным документам смогли попасть в здание дипломатической миссии», а кроме того «…в правящей партии эсерам (имеются в виду левые коммунисты, одним из которых был, как известно, Феликс Дзержинский. – С.В.) принадлежит сильное крыло и они играют в ней немаловажную роль»{1151}. Среди полученных германской миссией многочисленных писем с предупреждениями о подготовке покушения на Вильгельма фон Мирбаха, по свидетельству Карла фон Ботмера, прямо «указывалось даже на то, что очагом происков в отношении дипломатической миссии является Чрезвычайная комиссия. Однако советское правительство категорически не признавало возможность участия в заговоре своих служащих. Дзержинский с негодованием отмел подозрение, падавшее на Лубянку II (здесь и далее, вероятно, публикаторы дневника Карла фон Ботмера ошибочно прочли «Лубянка II» вместо адреса – Лубянка, [д.] 11{1152}. – С.В.)»{1153}.

Для полноты картины упомянем также об убеждении А. А. Здановича в причастности к подготовке и исполнению теракта французской активной разведки, и прежде всего капитана III ранга Мари Анри де Вертамона, направленного в Советскую Россию по приказу Морского министерства Франции весной 1918 г. А. А. Зданович утверждает, что в «“паккарде”, на котором Блюмкин и Андреев отправились в немецкое посольство, находились также либо резидент французской военной разведки капитан Пьер Лоран, либо агент капитан Анри Верт[а] мон»{1154}. Биограф Якова Блюмкина назвал версию А. А. Здановича «весьма смелой, но пока ничем не подкрепленной»{1155}. В принципе европейские «партнеры» неоднократно принимали участие в, скажем так, противоправительственных акциях на территории России: французы, в частности, весьма поспособствовали перевороту и воцарению Елизаветы Петровны, а англичане – Александра I. Однако до сих пор единственный доказанный случай не финансового, а непосредственного «вклада» иностранного спецслужбиста во внутриполитическую историю России нового и «раннего новейшего» времени связан с убийством Григория Распутина. Роковой выстрел, длительное время приписываемый великому князю Дмитрию Павловичу, судя по исследованию британского парламентария и историка Э. Кука, действительно произвел агент британской разведки. Макс фон Гофман 7 июля 1918 г., узнав об убийстве Вильгельма фон Мирбаха, записал в своем дневнике: «По-моему, Антанта вместе с кадетами стоит за кулисами этого преступления [… ]. Они надеются таким путем вновь вызвать военные действия между Германией и Россией. Я совершенно исключаю всякую мысль [о том], что большевики тут замешаны. Они обещали сделать всё, чтобы найти убийцу. Подождем и увидим, удастся ли им это»{1156}. Исходя из сформулированного давным-давно принципа «Ищи того, кому преступление выгодно», подозрения пали на агентов Антанты задолго до того, как их высказал А. А. Зданович.

По утверждению самого де Вертамона, он принял предложение отправиться в нашу страну в качестве главы секретной миссии. Целью миссии ставилось якобы «…уничтожение материальных и военных запасов, которые после Брест-Литовского мира большевики уступали немцам»{1157}. Специалист по истории французской разведки Ю. М. Галкина установила, что Вертамон получал средства в том числе из фондов генерального консульства Франции в Москве: так, за июнь – август 1918 г. ему было официально выдано 250 тыс. руб. Вертамон кооперировался с резидентом французской разведки П. Лораном. В телеграмме генерала Лаверня от 1 сентября 1918 г. указано: «Я передал Лорану миллион рублей для него и Вертамона – это сумма, взятая из фондов Консульства, – их служба развивается и дает важные результаты. Если Лоран будет нуждаться в деньгах, он напишет об этом проверенным каналом военному атташе»{1158}. Проанализировав источники, Ю. М. Галкина пришла к выводу о том, что прямо обвинять французов в соучастии нет достаточных оснований, однако, по ее мнению, не вызывает сомнения осведомленность французов о подготовке теракта: рядовые сотрудники «…французской военной миссии подозревали своих сослуживцев и представителей разведки Третьей республики в организации этого преступления. Один из них, социалист Марсель Боди, ставший свидетелем взрыва и бегства Блюмкина и Андреева (что само по себе примечательно), оставил воспоминание об этом инциденте: “Как-то раз, я стою возле здания французской миссии, и вижу выходящего офицера разведки. Он подходит ко мне, перекидывается со мной парой слов и тут мы слышим чудовищный взрыв: пришла в действие бомба. В то же время мы видим убегающих мужчин.

– Смотри! – сказал мне офицер, – я точно уверен, они приходили убить Мирбаха.

Много позже я узнал, что генерал Лавернь, глава военной миссии, без сомнения был осведомлен о заговоре. Пьер Паскаль и Жак Садуль сказали мне, что в тот день он нервничал, и было видно, что он наблюдал за происходящим. С этой же целью на тротуаре стоял и сотрудник разведки”. Пьер Паскаль даже смог назвать имена: вскоре после убийства Мирбаха в расположение французской миссии пришел раненый человек, выдававший себя за убийцу, “он приходил дать отчет Гурдену, сотруднику Борда{1159}, и получить инструкции”. Начальник французской контрразведки в России капитан Фо-Па-Биде в своих воспоминаниях заявил, что был осведомлен о готовящемся покушении на немецкого посла, но счел нужным утаить от всех эту информацию, чтобы не подвергать риску исполнителей и организаторов покушения»{1160}. Основываясь на приведенных воспоминаниях, Ю. М. Галкина делает вывод о том, что «…если и возможно поставить под сомнение сам факт участия Франции в организации убийства немецкого посла, нельзя игнорировать, что французские спецслужбы имели возможность предотвратить готовящееся покушение, но не стали этого делать»{1161}.

На наш взгляд, логичнее было бы заподозрить, что «более важные результаты» действительно могли быть достигнуты не 6 июля, а 30 августа – в день ранения В. И. Ленина, за два дня до написания Лавернем текста выявленной Ю. М. Галкиной телеграммы. И то, добавим, после Победы в Великой Отечественной войне наши тайно вывезли в СССР документы, захваченные Германией во Франции в 1940 г. Среди архивных комплексов оказались и материалы французских спецслужб, в частности Второго бюро французского Генштаба. Сотрудники Главного архивного управления НКВД СССР и Особого архива долго и упорно искали доказательства причастности французов к покушению на вождя мировой революции. Советские архивисты «в сапогах», надо признать, успеха не добились. Упомянутый в выявленных Ю. М. Галкиной документах миллион (и уж тем более четверть миллиона на квартал) – в 1918 г. не бог весть какая сумма. Ее, несомненно, хватило бы на вербовку агентуры, в том числе ценной, однако подготовка теракта требовала совсем иных вложений.

Провести внутреннюю критику приведенных Ю. М. Галкиной фрагментов воспоминаний затруднительно. Во-первых, мемуары как таковые – источник, повторимся, крайне ненадежный. Если Марсель Боди действительно был свидетелем преступления, не вполне понятно, почему он даже не упомянут в документах официального следствия. О поведении генерала Лаверня мемуарист и вовсе пишет с чужих слов, и проверить эту информацию невозможно. Не исключено, что начальник военной контрразведки в России вполне мог «припомнить» то, чего не было в природе, хотя бы для придания дополнительной ценности своим воспоминаниям. Впрочем, представляется более вероятным иное: у Фо-Па-Биде были источники информации у левых эсеров и/или в германском посольстве. Однако вербовка агентуры вовсе не означает участия в планировании теракта, а не предупредить большевистское руководство французский капитан мог даже не потому, что допускал разрыв Брестского мира в случае успеха террористов, а исключительно дабы не подставить ценных агентов. Таким образом, мы предложили бы дополнительно – в сравнении с Ю. М. Галкиной – смягчить вывод А. А. Здановича: французская военная миссия могла быть в курсе готовящегося теракта в отношении германского посланника в Советской России. Как мы знаем из старой доброй классики, искать следует того, кому преступление выгодно, а потому стопроцентно отрицать причастность французской активной разведки к теракту в отношении Вильгельма фон Мирбаха, который вполне мог повторно ввергнуть Советскую Россию в пучину Первой мировой войны, уж точно не стоит. Хотя, упомянув данную версию, мы не можем не повторить слова М. А. Спиридоновой о том, что буржуазия Антанты для ее партии были таким же врагом, как и буржуазия стран Четверного союза.

Выйдя из здания Всероссийской чрезвычайной комиссии, Я. Г. Блюмкин поехал «домой», т. е. в гостиницу «Элит» (в советское время – «Будапешт»), переоделся и направился в 1-й Дом Советов (гостиницу «Националь»), где опять-таки на квартире «одного члена ЦК» его уже поджидал Н. А. Андреев{1162}, естественно, с ведома хозяина квартиры. На этот раз мы совершенно точно знаем, что речь шла о Проше Прошьяне. Б. П. Козьмин записал в 1921 г. со слов Я. Г. Блюмкина: «По дороге в германское посольство Блюмкин и Андреев заехали в “Националь” и там у [П.П.] Прошьяна получили бомбы (курсив наш. – С.В.). Присутствовавшая при этом [А.А.] Биценко выразила им горячие пожелания удачи»{1163}. Помимо А. А. Биценко в квартире П. П. Прошьяна была М. А. Спиридонова. Сама Мария Александровна позднее рассказывала товарищам по партии, как Я. Г. Блюмкин «непосредственно перед отъездом в Денежный переулок [… ] со смехом “раскатывался” по паркету, обминая подошвы: он был в новых башмаках – подошвы были скользкие, надо было стереть с них лак, “обшершавить” их для большей устойчивости движений»{1164}. От П. П. Прошьяна в присутствии еще как минимум М. А. Спиридоновой и А. А. Биценко Я. Г. Блюмкин и Н. А. Андреев получили снаряды, последние ценные указания и револьверы{1165}. С. Д. Мстиславский указал в своих воспоминаниях, и, скорее всего, со слов М. А. Спиридоновой, что бомбу (одну!), «окутанную бумагой»{1166}, положил в свой портфель Н. А. Андреев, причем предполагалось убить графа Мирбаха выстрелами из револьвера, а бомбу захватили «лишь “на случай”»{1167}: якобы «за краткостью времени подготовки»{1168} ее не успели «проверить», а потому опасались, что она «могла дать отказ»{1169}. Несмотря на то, что ни в показаниях Я. Г. Блюмкина 1919 г., ни в воспоминаниях С. Д. Мстиславского об этом нет ни слова, Блюмкин был более точен в 1921 г., когда говорил не о бомбе, а о бомбах. Судя по всему, он положил к себе в портфель аналогичное «смертоносное устройство», игравшее по горькой иронии Карла фон Ботмера «важную роль в священной матушке России: заполненный взрывчаткой металлический шар, из которого выступал запальник в виде стеклянной трубки, наполненный кислотой»{1170}.

6 июля в 2 часа дня Яков Блюмкин и Николай Андреев вышли из 1-го Дома Советов и поехали к германскому посольству на автомобиле № 27–60, принадлежавшему ВЧК (тому самому, который разрешил взять Вячеслав Александрович). Я. Г. Блюмкин привел в своих показаниях пикантную подробность. В дом Берга они отправились на машине с двумя шоферами (еще одно свидетельство отнюдь не быстрой подготовки теракта). Шофер ВЧК, сидевший за рулем, не подозревал, куда и зачем он везет Я. Г. Блюмкина и Н. А. Андреева. Я. Г. Блюмкин, выдавая ему револьвер, «обратился к нему как член [Всероссийской чрезвычайной] комиссии тоном приказания»:

– Вот вам кольт и патроны, езжайте тихо, у дома, где остановимся, не прекращайте все время работы мотора, если услышите выстрел, шум, будьте спокойны.

Далее самое интересное: «Был с нами еще один шофер, матрос из отряда Попова, его привез один из членов ЦК (скорее всего П. П. Прошьян, но не исключено, что М. А. Спиридонова). Этот, кажется, знал, что затевается. Он был вооружен бомбой»{1171}. Судя по дальнейшим показаниям Якова Григорьевича, «этот» совершенно точно знал, куда и зачем едут Блюмкин с Андреевым, и, главное, что следует делать после совершения «акта».

В германское посольство Блюмкин со товарищи приехали в 14 часов 15 минут. На звонок ответил немец-швейцар. Яков Григорьевич, по его собственной оценке, «плохо и долго объяснялся с ним на ломаном немецком и наконец понял, что теперь обедают и надо подождать 15 минут»{1172}. Я. Г. Блюмкина и Н. А. Андреева впустили в здание, они присели на диванчике в ожидании приема. Позвали действительного тайного советника доктора К. Рицлера, а затем лейтенанта Л. Г. Мюллера{1173}. Посетители предъявили К. Рицлеру служебное удостоверение, после чего доктор Рицлер попросил их обождать в приемной, а сам встретился с вызванным им Л. Г. Мюллером и дал лейтенанту для ознакомления врученное ему удостоверение. К. Рицлер и Л. Г. Мюллер вышли к посетителям и пригласили Я. Г. Блюмкина и Н. А. Андреева в малиновый зал, служивший приемной посольства. Первоначально Блюмкину и Андрееву в личном разговоре с послом отказали, однако Яков Григорьевич сумел настоять на необходимости роковой аудиенции{1174}. Л. Г. Мюллер предположил, что К. Рицлером, когда он отправился доложить вопрос В. Мирбаху, «…руководило, по-видимому, предположение, что приезд двух членов из Чрезвычайной комиссии связан непосредственно с дознанием о возможности покушения на жизнь графа Мирбаха»{1175}. Уже в малой приемной Л. Г. Мюллеру стало, по его заявлению, известно, со слов Я. Г. Блюмкина, что визит чекистов связан с процессом «венгерского офицера, графа Роберта Мирбаха»{1176}.

Я. Г. Блюмкин, который в ВЧК занимался вопросами, связанными с германским посольством, действительно хорошо ориентировался в здании и, судя по всему, довел до сведения Н. А. Андреева все необходимые детали. По справедливому замечанию Л. М. Спирина, когда В. фон Мирбах вышел к Я. Г. Блюмкину и Н. А. Андрееву, террористы сразу же заняли выгодное «стратегическое» положение{1177}. Получилось так, что когда все сели за массивный с мраморной крышкой стол, Блюмкин оказался в кресле спиной к окну и имел «свободу маневра». Места напротив него заняли К. Рицлер и Л. Г. Мюллер, причем яркий свет из окна бил им прямо в глаза. Мирбах занял отдельное кресло. Андреев пристроился около двери, имея хороший обзор всего зала и одновременно контролируя вход в него.

Блюмкин вынул из портфеля документы на Р. фон Мирбаха. Посол заявил, что он не имел ничего общего с упомянутым офицером, но спросил: в чем, собственно, состояло дело? Блюмкин ответил, что через день дело о шпионаже будет внесено на рассмотрение революционного трибунала. «Посол и при этих словах оставался пассивен; тогда, – показал Л. Г. Мюллер, – сзади сидевший рыжеватый мужчина (Андреев. – С.В.) обратился к брюнету (Блюмкину. – С.В.) с замечанием:

– По-видимому, послу угодно знать меры, которые могут быть приняты против него (однофамильца посла. – С.В.)»{1178}.

Произошедшее потом Л. Г. Мюллер по-разному описал в своих показаниях, снятых 7 июля инспектором Московской уголовно-розыскной милиции, и в составленном им позднее «Описании покушения 6/7 июля (так в заголовке документа, данном или самим Л. Г. Мюллером, или позднее П. Н. Макинцианом. – С.В.) 1918 года в германском посольстве в Москве». В показаниях он высказал вполне логичное предположение, что приведенные слова Н. А. Андреева «являлись условным знаком», поскольку «брюнет» повторил «слова рыжеватого мужчины»{1179}. В «Описании покушения» Л. Г. Мюллер добавил, что на заданный вопрос «при его повторении со стороны Блюмкина граф Мирбах ответил утвердительно»{1180}, после чего Блюмкин со словами: «Это я Вам сейчас покажу» – опустил руку в портфель, выхватил револьвер и выстрелил через стол в графа Мирбаха, потом в лейтенанта Мюллера и напоследок в доктора Рицлера (все три раза промахнулся){1181}. К моменту составления «Описания…» уверенности в том, что фраза Андреева, повторенная Блюмкиным, была «условным знаком для начала действия», у Мюллера явно поубавилось. Сам Я. Г. Блюмкин показал впоследствии: «…в удобное мгновение я достал из портфеля револьвер и, выскочив, выстрелил в упор – последовательно в Мирбаха, Рицлера и переводчика (порядок, как видим, указан иной. – С.В.). Они упали…»{1182}. Я. Г. Блюмкин, как отмечено в воспоминаниях С. Д. Мстиславского (надо думать, со слов того же Блюмкина), продолжил «…стрелять в лежащих на полу немцев»{1183}. При этом Л. Г. Мюллер написал, что он сам, посол и доктор Рицлер «…были так поражены, что остались сидеть в своих глубоких креслах. Мы все были без оружия»{1184}. Очевидно, Блюмкину не хотелось признаться даже самому себе, что он умудрился трижды промазать, стреляя с близкого расстояния. Яков Григорьевич, по его собственному заявлению, сделанному в Киевской губернской ЧК в 1919 г., «прошел»{1185} (или «бросился»{1186}, как написал по всей видимости с его же слов литератор С. Д. Мстиславский в своих воспоминаниях) в соседний зал, куда «с бомбой в руке, прикрываясь тяжелой мебелью гостиной, чтобы ослабить возвратное действие взрыва, если бы бомбу пришлось метнуть, крался Андреев»{1187}. Если точнее, как указал Л. Г. Мюллер, «под прикрытием тяжелой мебели бросился также в зал»{1188} Андреев.

Граф Мирбах «внезапно»{1189} «вскочил»{1190} и, «согнувшись»{1191}, «бросился»{1192} в соседний зал за Блюмкиным. Андреев использовал все преимущества диспозиции. «Загородив»{1193} послу дорогу, террорист на пороге, соединявшем залы, бросил себе и Мирбаху под ноги бомбу, которая, однако же, не взорвалась. Не растерявшись, Андреев отшвырнул посла в угол зала и стал, по свидетельству Блюмкина, «извлекать»{1194} из портфеля револьвер. Мирбах, поднявшись, выбежал в соседнюю залу, где его и настигла пуля террориста. Андрееву понадобился всего один выстрел в посла{1195}. Револьверная пуля «прошла сзади через горло и вышла в области носа»{1196}. Для усиления паники Блюмкин, по его заявлению (1919), быстро поднял бомбу, которую кинул Андреев, «и с сильным разбегом швырнул ее»{1197}. Судя по тому, что в дневниковой записи К. фон Ботмера{1198} и в показаниях Л. Г. Мюллера, снятых 7 июля инспектором Московской уголовно-розыскной милиции, на полу в доме Берга обнаружили неразорвавшийся снаряд{1199}, Я. Г. Блюмкин не поднял с пола бомбу Н. А. Андреева, а достал из портфеля и метнул свою собственную{1200}. (Правда, обращает на себя внимание одна несостыковка: Л. Г. Мюллер показал, что бомба лежала возле тела графа в соседнем зале, а К. фон Ботмер записал в дневнике, что она находилась под одним из столов. Более точен, на наш взгляд, в данном случае не лейтенант, а майор.) «Вдруг, – как сообщалось в одном из документов, – в 2 часа 40 минут раздался сильный взрыв, выбились окна на первом этаже особняка Мирбаха, левее парадного крыльца»{1201}. Самого Блюмкина при этом отшвырнуло к выбитым взрывом окнам. Яков Григорьевич увидел, как его товарищ выпрыгнул в окно. «Минуты через три выскочил из окна первого этажа человек, затем – через железный забор на панель и в автомобиль, – сообщалось в одном из документов, – вслед за ним – другой, в черном пиджаке или сюртуке, с длинными распущенными волосами, также из окна через железный забор на панель и прямо-таки кубарем ввалился в автомобиль № 27–60, который сейчас же поехал к Пречистенке»{1202}. Сам Блюмкин показал впоследствии, что он сломал ногу, когда выпрыгнул из окна вслед за Андреевым (новые ботинки, несмотря на «раскат», подвели Якова Григорьевича: он порвал связки на ногах и надломил лодыжку{1203}). Андреев в это время уже успел запрыгнуть в автомобиль. Едва Блюмкин начал карабкаться по ограде, как сотрудники посольства открыли из окна огонь. Яков Григорьевич получил ранение в ногу, что все же не помешало ему перелезть через ограду и присоединиться к своему подельнику{1204}.

Террористы с места преступления скрылись, причем постовой из латышских стрелков, как с возмущением записал позднее в своем дневнике К. фон Ботмер, «несмотря на выстрелы и взрыв, не стрелял в убийц, перелезавших в нескольких шагах от него через забор, и не пытался разоружить их»{1205}. В данном случае странно, что прибывший позднее на место преступления Ф. Э. Дзержинский, который прекрасно знал, как планируют силовые акции, не отдал распоряжения о задержании постового. Скорее всего, этот латышский стрелок – либо контролер теракта, либо агент левых эсеров, который должен был, в случае необходимости, прикрыть отход террористов. По большому счету фон Ботмеру, который, вооружившись револьвером, выбежал вместе со своими коллегами из здания и сделал несколько выстрелов, страшно повезло, что «постовой» не открыл огонь на поражение.

После выстрела Николая Андреева у германского посла началась агония, продлившаяся чуть более получаса. Свидетельство немецкого врача гласило, что Вильгельм фон Мирбах скончался в 3 часа 15 минут 6 июля 1918 г.{1206}.

Яков Блюмкин с Николаем Андреевым поспешили к Дмитрию Попову в Боевой отряд при ВЧК. Показания Блюмкина 1919 г. о том, что он якобы не знал, куда они ехали, не выдерживают критики: Яков Григорьевич сам констатировал, что их маршрутом руководил «шофер из отряда Попова»{1207}. В Большой Трехсвятительский переулок, как показал в 1921 г. «в ответ на предложенные т. Лацисом» в тюрьме военной контрразведки вопросы{1208} сам Попов, «почти вслед за Блюмкиным [… ] прибыл почти весь ЦК»{1209} ПЛСР. Я. Г. Блюмкин заявил в Киевской губернской ЧК в 1919 г., что они с Н. А. Андреевым «очутились» в Большом Трехсвятительском переулке «неожиданно для самих себя»{1210}. Повторимся: пути отхода эсерами всегда намечались заранее (достаточно ознакомиться с литературными шедеврами того же Б. В. Савинкова), а маршрут указывал шоферу ВЧК его «коллега» из Боевого отряда при ВЧК. А потому все рассуждения Я. Г. Блюмкина наедине то ли с собой, то ли с некомпетентными или (что, впрочем, менее вероятно) сверхкомпетентными киевскими чекистами про их с Н. А. Андреевым уверенность по дороге в Большой Трехсвятительский переулок, что они умрут, представляют собой откровенное фарисейство. Судя по воспоминаниям С. Д. Мстиславского, Якову Григорьевичу явно изменила память: «Так как конспиративной квартиры подыскать за эти дни не успели, Блюмкин и Андреев взяли курс на штаб Попова, где дожидался их (курсив наш. – С.В.) Центральный комитет»{1211} и «срочно вызванные Центральным комитетом [Вячеслав] Александрович и Юрий Саблин»{1212}. В данном случае не столь существенно, прибыл ли «почти весь ЦК» Партии левых эсеров в особняк Морозова сразу за Блюмкиным и Андреевым или же Центральный комитет терпеливо дожидался террористов, уже находясь в особняке Морозова. Полагаем, Спиридонова и Прошьян (если в «Национале» помимо Марии Александровны и Проша Перчевича не было других членов ЦК ПЛСР) сразу же выехали в Большой Трехсвятительский переулок после отправления в Денежный Блюмкина и Андреевым с обоими шоферами.

Д. И. Попов ответил 2 февраля 1921 г. на заведомо провокационный вопрос М. Я. Лациса: «Каким образом и почему вместо предполагаемой конспиративной квартиры по совершении акта тт. Блюмкин и Андреев приехали ко мне в штаб, я не знаю, но по объяснениям уже после я понял, что по каким-то причинам они не могли попасть на приготовленную квартиру»{1213}. Как мы знаем, в Большом Трехсвятительском переулке чудесным образом «очутились» все участники действа – таким образом, террористам либо действительно не успели подыскать конспиративную квартиру, либо ее и не подыскивали, если кто-то из лидеров ЦК ПЛСР (вовсе не обязательно, что Центральный комитет как коллегиальный орган) на самом деле планировал не «самооборону» от большевиков, которые по определению не могли одобрить убийство посланника, а наступление на Кремль. Жаль, что Лацис, ознакомившись с ответом, не поинтересовался у Попова, откуда он мог что-либо слышать о конспиративной квартире, если Дмитрий Иванович действительно не был посвящен в детали подготовки теракта. Похоже, что в 1921 г. арестованный Попов делал всё для выставления себя невольным участником событий 6 июля 1918 г.

Когда Я. Г. Блюмкин и Н. А. Андреев прибыли в Большой Трехсвятительский переулок, Якова Григорьевича вынули из автомобиля. Блюмкина увидел большевик, член ВЧК Абрам Яковлевич Беленький. Эта неожиданность сделала невозможным «полное законспирирование»{1214} Якова Григорьевича, остриженного и побритого сразу же. Если бы предполагался приезд Блюмкина и Андреева на конспиративную квартиру, парикмахера не подготовили бы заранее. Сложно представить себе, что после приезда террористов левые эсеры, выбежав из здания в Большом Трехсвятительском переулке, забрали под дулом револьвера из ближайшей цирюльни первого попавшегося парикмахера, а не расчетливо приготовили специалиста соответствующего профиля заранее.

Левоэсеровские цекисты, выяснив, что террористы в спешке забыли в посольстве портфель Я. Г. Блюмкина (в портфеле находились дело Роберта Мирбаха, удостоверение на имя Блюмкина и Андреева, револьвер и бомба английского образца{1215}), не сочли задержание уезжавшего в это время А. Я. Беленького целесообразным. Поскольку с минуты на минуту можно было ожидать «появления погони», Боевой отряд при ВЧК был поставлен «в ружье» и «выставил посты», а члены ЦК ПЛСР «переоделись в солдатское платье и вооружились»{1216}.

Через четверть часа после теракта майор К. фон Ботмер и лейтенант Л. Г. Мюллер поехали в гостиницу «Метрополь» к наркому по иностранным делам Г. В. Чичерину – по словам Ботмера, «передать сообщение и распорядиться (так в дневнике Ботмера. – С.В.), чтобы Чичерин и [замнаркома Л.М.] Карахан и, возможно, [К.Б.] Радек появились в дипломатической миссии»{1217}. У здания гостиницы Ботмер и Мюллер увидели, как на Театральной площади толпились военные и гражданские лица, пешие и конные, «в связи с заседанием V Всероссийского съезда Советов»{1218} (заседание еще не началось, съезд должен был возобновить свою работу в 16 часов). Ботмер, явно не обделенный литературными способностями, заметил в своем дневнике: «Гнетущая душная атмосфера нависла над городом. Надвигалась сильная гроза, как бы предвещая нарастающие события, вызванные убийством, которая вскоре разразилась со зловещей силой»{1219}.

Впрочем, в гостинице «Метрополь» германские офицеры нашли только замнаркома по иностранным делам Л. М. Карахана – человека, по оценке К. фон Ботмера, «очень умного, осторожного и весьма неблагосклонно относящегося к немцам»{1220} (добавим от себя: еще менее благосклонно Л. М. Карахан, как и Л. Д. Троцкий, относился к наркому Г. В. Чичерину). Удивительно, что К. фон Ботмер описал в своих воспоминаниях эпизод встречи с советским дипломатом юмористически, вместо того чтобы отнестись к поведению Л. М. Карахана с должным вниманием. Ботмер констатировал, что встреча с Караханом «по поводу такого серьезного и трагического события», каковым явилось убийство германского посла, «началась почти трагически, поскольку большевистский дипломат, приняв нас, видимо, за покушающихся на его жизнь, при нашем появлении ринулся с какой-то дамой в соседнюю комнату, заперся с ней и вышел только после длившихся некоторое время увещеваний»{1221}. В данном случае сложно было не задаться вопросом о природе паники Карахана. Впрочем, в условиях «гнетущей душной атмосферы» Лев Михайлович действительно мог считать вполне возможными теракты не только в отношении германских представителей, но и в отношении сотрудников Наркоминдела. Впрочем, Ботмер счел целесообразным дипломатично воздержаться от расспросов, поскольку он убедился, что известие о гибели Мирбаха Карахана «явно потрясло». Замнаркома пообещал сообщить «о случившемся во все необходимые инстанции и затем сразу приехать в дом Берга»{1222}.

Л. М. Карахан доложил о теракте в отношении германского посла Г. В. Чичерину, а тот сразу же позвонил В. Д. Бонч-Бруевичу. Не ранее 15.20 управляющий делами Совнаркома доложил о теракте В. И. Ленину (сперва вождю мировой революции, по всей видимости, не сообщили, что В. фон Мирбах был ранен смертельно) {1223}. Представляют особый интерес первые шаги В. И. Ленина в сложившейся ситуации.

Примерно в половине четвертого вечера председатель Совнаркома сообщил по прямому проводу о покушении на В. фон Мирбаха Ф. Э. Дзержинскому{1224}.

Затем В. И. Ленин, как указано в его биографической хронике, позвонил Я. М. Свердлову и попросил его приехать в Кремль{1225}. Поясним: составители биохроники вождя мировой революции делали всё, чтобы, с одной стороны, не называть тех деятелей, упоминать которых лишний раз по идеологическим соображениям было не принято, а с другой – чтобы дать возможность по-настоящему заинтересованным читателям восстановить реальную картину событий. Для решения второй задачи был предназначен, в частности, научно-справочный аппарат издания. Ознакомившись со сборником воспоминаний о В. И. Ленине 1924 г., на который сослались составители биохроники, мы установили, что сведения почерпнуты из рассказа Л. Д. Троцкого на вечере памяти В. И. Ленина в 1924 г., причем звонил вождь мировой революции, естественно, не Свердлову, а Троцкому и Свердлову (судя по всему, именно в такой последовательности). Где в указанное время находились Троцкий и Свердлов, сведения в речи Троцкого на вечере памяти Ленина отсутствуют.

«Вспоминается мне, – рассказал в 1924 г. Лев Давидович, – эпоха восстания левых эсеров и убийство графа Мирбаха. Помню, Владимир Ильич позвонил по телефону (сейчас слышу его голос):

– Слышали новость?

Когда он волновался, голос его становился глухим, быстрым, и он отсекал окончания. По голосу я уже определил, что что-то случилось. Он мне сообщает дальше:

– Левые эсеры убили Мирбаха. Приезжайте, посоветуемся»{1226}.

Сведения о местонахождения Л. Д. Троцкого, правда, присутствуют в его книге «О Ленине», предисловие к которой датировано 21 апреля 1924 г., однако со времени Левоэсеровского мятежа прошло почти шесть лет, за которые Лев Давидович успел забыть отдельные детали (если допустить, что помимо ошибок памяти в его воспоминаниях не было, скажем так, ошибок целенаправленных). Сам Троцкий указал в предисловии к книге: он не пользовался «почти никакими материалами, относящимися к изображаемой [… ] эпохе»{1227}, что не могло не сказаться на полноте и достоверности нарисованной им исторической «картины». В своем рассказе о событиях, связанных с убийством Мирбаха и Левоэсеровским мятежом, Троцкий допускает ошибку в первой же строчке: «3 июля (курсив наш. – С.В.) Владимир Ильич позвонил по телефону ко мне в Военный комиссариат.

– Знаете, что случилось? – спросил он тем глуховатым голосом, который означал волнение.

– Нет, а что?

– Левые эсеры бросили бомбу в Мирбаха; говорят, тяжело ранен. Приезжайте в Кремль, надо посоветоваться»{1228}. Остается надеяться, что в приведенной цитате неверна только датировка (указано 3 июля вместо 6-го[22]). На дневном заседании V Всероссийского съезда Советов Л. Д. Троцкому предстояло сделать доклад по военному вопросу, причем изначально на заседании предполагалось обсуждение продовольственной политики{1229}. Поэтому вполне логично предположить, что Троцкого в Кремле не было, он уже пришел в здание Большого театра, чтобы приготовиться к докладу. В принципе Троцкий, который в это время был признанным оратором номер один, не нуждался в подготовке к выступлениям, однако документы РГВА и РГАСПИ четко свидетельствуют о том, что доклады Льва Давидовича как высшего военного руководителя тщательно подготовлены.

Я. М. Свердлову В. И. Ленин позвонил уж точно в здание Большого театра. Еще во времена единой (на Петербург – Петроград и на Москву) Дирекции императорских театров Большой театр снабдили десятками телефонных аппаратов, а в рамках подготовки съезда Советов протягивались дополнительные провода – и в Совнарком, и во ВЦИК, и в Наркомат по иностранным делам РСФСР, и в другие советские учреждения.

На мысль о том, что Л. Д. Троцкий, как и Я. М. Свердлов, находился в здании Большого театра, наводят опубликованные и неопубликованные источники: явно до отправки на совещание с В. И. Лениным в Кремль Л. Д. Троцкий и Я. М. Свердлов, получив от председателя Совнаркома информацию о покушении на германского посла, отдали распоряжения о проведении следствия одному и тому же органу – Оперативному отделу, который, находясь в структуре Наркомата по военным делам РСФСР, формально подчинялся Троцкому, а фактически – Свердлову. Обратим внимание на тот факт, что начальник штаба Оперода Наркомвоена беспартийный генштабист Г. И. Теодори в своем «кратком» по названию и насыщенном фактурой очерке истории Оперода Наркомвоена 1920 г. ни словом не обмолвился о присутствии в этот день Я. М. Свердлова и/или Л. Д. Троцкого в Опероде{1230}, поэтому распоряжения два члена ЦК РКП(б) явно отдали «дистанционно».

В ЦА ФСБ России отложилась и была опубликована в сборнике «Левые эсеры и ВЧК» направленная в Бюро военной печати копия с заверенной 6 июля заведующим Оперодом Наркомвоена С. И. Араловым{1231} копии предписания Л. Д. Троцкого о розыске убийц В. фон Мирбаха:

«Неизвестными лицами брошена бомба в германское посольство. Посол Мирбах, как сообщают, тяжело ранен. Явной целью является стремление вовлечь Россию в войну с Германией. Эту цель преследуют, как известно, все контрреволюционные элементы – белогвардейцы, правые эсеры и их союзники. (Троцкий прозрачно намекнул, где следует искать преступников. Подобные прозрачные намеки, чтобы не сказать прямо – директивы по арестам, станут в большевистском руководстве традицией. Так, после ранения В. И. Ленина 30 августа 1918 г. подобный намек в отношении империалистов Антанты сделал в своем воззвании Я. М. Свердлов, а после убийства 1 декабря 1934 г. С. М. Кирова дал прямое указание органам госбезопасности искать убийц «среди зиновьевцев» И. В. Сталин. – С.В.)

Ввиду вчерашнего решения Всероссийского съезда, одобрившего внешнюю политику Совета Народных Комиссаров, контрреволюционные заговорщики решили сорвать решение Съезда. Брошенная ими бомба направлена не столько в германское посольство, сколько в советскую власть.

Предписываю следственным органам Оперативного отдела немедленно принять меры к розыску контрреволюционных заговорщиков – как организаторов, так и исполнителей покушения.

О ходе розыска доносить непосредственно мне»{1232}.

«Следственным», если его так можно назвать, органом (уж никак не «органами») Оперода было его Отделение военного контроля, или (сокращенно) Военный контроль, возглавляемый эстонцем М. Г. Тракманом. Какая интересная инициатива Л. Д. Троцкого! Поручение провести следствие по делу о теракте отдает нарком по военным делам органам военной контрразведки. Кому же еще этим заниматься, как не военным контрразведчикам! Невольно напрашивается мысль о том, что Троцкий имел основания для предположения о том, что ВЧК, которая как раз и должна была расследовать подобное преступление, никакого следствия проводить не будет.

В начале 5-го часа вечера уполномоченный военного контроля Н. А. Валерианов был срочно вызван на службу, где получил приказ Макса Тракмана отправиться в германскую миссию для расследования убийства посла Вильгельма фон Мирбаха. Заметим, что 8 июля Валерианов представил Тракману доклад, в котором вскользь отмечен важный факт: поповцы арестовали Валерианова после предъявления им удостоверения, лично подписанного в этот самый день, 6 июля, Я. М. Свердловым{1233} – напомним, настоящим (а не номинальным, как Л. Д. Троцкий) руководителем Оперода Наркомвоена, непосредственно отдававшим приказания двум структурным подразделениям Оперода – Военно-цензурному отделению и тому самому Отделению военного контроля, в котором служил Н. А. Валерианов{1234}.

Наиболее вероятно, что Я. М. Свердлов и Л. Д. Троцкий, получив информацию из Кремля, связались по телефону с политическим руководством Оперода (Г. И. Теодори как беспартийный военспец не был в курсе происходящего, а потому и не упомянул о поручении Опероду двух деятелей ЦК большевиков), отдали распоряжения о начале следствия и о порядке получения двух упомянутых нами документов – подлинников приказа Троцкого и удостоверения за подписью Свердлова. Весьма характерно, что в документах Оперативного отдела Наркомвоена (РГВА, ф. 1, оп. 2) подлинное удостоверение Н. А. Валерианова за подписью Я. М. Свердлова отсутствует{1235}, что не может не наводить на мысль об изъятии этого документа из делопроизводства Оперода Наркомвоена.

Составители ленинской биохроники, основываясь на статье, опубликованной 9 июля 1918 г. в газете «Новая жизнь» (да-да, органе меньшевиков-интернационалистов), заявили, что в половине четвертого В. И. Ленин позвонил по телефону военному руководителю Высшего военного совета генералу старой армии и, главное, брату В. Д. Бонч-Бруевича Михаилу Бонч-Бруевичу{1236}. Приводим материал, на который в данном случае ссылается авторитетнейшее издание, целиком:

В половине четвертого народный комиссар по иностранным делам Чичерин вызвал срочно по телефону генерала Бонч-Бруевича и предупредил его, что сейчас с ним будет говорить председатель Совнаркома Ленин. Подошедший к телефону Ленин сообщил Бонч-Бруевичу: “Только что в здание германского посольства брошены две бомбы, произведшие большое разрушение. Вызовите немедленно две роты. Выезжайте сами на место происшествия. Оцепите весь район. Примите меры к поимке преступников”»{1237}.

Надо признать, что в данном случае составители биохроники совершенно напрасно доверяют «товарищам противникам» (выражение корифея российской социал-демократии Павла Борисовича Аксельрода) большевиков. Для начала подчеркнем, что ни из «Правды», ни из «Известий ВЦИК» составители биохроники действительно не могли почеркнуть никаких сведений о «Первом распоряжении Ленина», поскольку ни в органе ЦК и Московского комитета РКП(б), ни в главной советской газете такой информации не было (и, как мы беремся доказать, быть не могло). Отметим, что следом за приведенным «Первым распоряжением Ленина» идет второй подраздел статьи под общим заголовком «Убийство германского посла» – «Разные версии». Из этого подраздела ясно виден отнюдь не высокий уровень информированности «новожизненцев». Их «соб[ственный] корр[еспондент]» явно прибыл в Денежный переулок к «шапошному разбору», уже после отъезда В. И. Ленина и Я. М. Свердлова (кстати, сам факт приезда в дом Берга двух членов ЦК большевиков этим собкором даже не упомянут). Из многочисленных (и, что важно, не только мемуарных) источников мы знаем, что связь со Штабом Высшего военного совета (независимо от места его дислокации), в том числе телефонная, у Московского Кремля была надежной. В. И. Ленин и М. Д. Бонч-Бруевич многократно перезванивались и проводили необходимые срочные согласования в любое время дня и ночи. Несколько позднее, в декабре 1918 г., Н. И. Подвойский заявил Н. А. Сулейману: «Пусть бы попробовал Вам начальник фронта сказать, что я Вам не дам сведений, да Вы в тот же день были бы у т. Ленина, как это делал [Н.И.] Раттэль{1238}, который шпигует Бонч-Бруевича и тот тридцать раз ночью звонит [председателю Совнаркома] по пустому делу. Вы тогда (летом 1918 г. – С.В.) не были так щепетильны к полевому уставу. Всё это нужно осуществить не только для того, чтобы пригвоздить начальника или комиссара, а чтобы пригвоздить и меня, и Троцкого, и [ленинский] Совет [Рабочей и Крестьянской] Обороны, если он будет грешить, и в результате все мы будем [на допросе в прокуратуре] у Крыленко»{1239}.

Таким образом, заявление о том, что для разговора с В. И. Лениным генерала старой армии «вызвал срочно по телефону» Г. В. Чичерин, представляется не заслуживающим доверия. Когда бы В. И. Ленину понадобился М. Д. Бонч-Бруевич, глава правительства немедленно связался бы с ним сам. В крайнем случае у него для этого были секретарь Совнаркома Николай Петрович Горбунов, личный секретарь Лидия Александровна Фотиева и ее помощницы. В. И. Ленин, в отличие от И. В. Сталина, помнил и ценил заслуги своих товарищей по российскому социал-демократическому и коммунистическому движению. В частности, вождь высоко ставил Г. В. Чичерина, вложившего в революцию всё свое состояние и лично много сделавшего для партии и победы ее дела. Расхождения Чичерина с большевиками после Лондонского съезда РСДРП 1907 г., по образному выражению меньшевика Ивана Михайловича Майского, сгорели «в огне мирового пожара»{1240}. Ленин не стал бы бестактно превращать Чичерина в своего секретаря даже в чрезвычайных обстоятельствах. И главное – Михаил Дмитриевич, к счастью, написал воспоминания, которые составители ленинской биохроники в данном конкретном случае не учли. И из них ясно, что генерал старой армии и брат совнаркомовского управляющего делами не сумел бы при всем желании быстро приехать в дом Берга, поскольку в это время он со Штабом Высшего военного совета… находился в Муроме и собирался приехать в Москву только 8 июля – на очередное заседание Высшего военного совета{1241}. Весьма вероятно, что подобные сообщения и станут одной из (наряду с основной, связанной с меньшевистской и полуменьшевистской критикой нарождавшегося большевистского режима) причин того, что большевики прихлопнут «петроградское издание общественно-литературной социал-демократической газеты» буквально через неделю: последний номер «Новой жизни» выйдет 16 июля 1918 г.

Ранее 16 часов 20 минут 6 июля В. И. Ленин написал текст Обращения{1242} во все районные комитеты РКП(б), во все районные совдепы, всем штабам Красной армии (обратим внимание на то, что районные комитеты ПЛСР вождь мировой революции в качестве адресатов поставить не соизволил): «Около трех часов дня брошены две бомбы в немецком посольстве, тяжело ранившие Мирбаха. Это явное дело рук монархистов или тех провокаторов, которые хотят втянуть Россию в войну в интересах англо-французских капиталистов, подкупивших и чехословаков. Мобилизовать все силы, поднять на ноги всё немедленно для поимки преступников. Задерживать все автомобили и держать до тройной проверки»{1243}.

После 16 часов 20 минут В. И. Ленин заслушал по телефону доклад В. Д. Бонч-Бруевича из германского посольства об обстоятельствах покушения на В. фон Мирбаха и его смерти{1244}.

После этого председатель Совнаркома посовещался с К. Б. Радеком – видимо, все же по телефону. А потом подошли Л. Д. Троцкий, а позднее, судя по воспоминаниям Льва Давидовича (более надежные источники в распоряжении исследователей на данный момент отсутствуют), Я. М. Свердлов. Примечательно, что в своем выступлении на вечере памяти В. И. Ленина Л. Д. Троцкий заявил: «Помню, когда Владимир Ильич собирался в немецкое посольство выражать соболезнование. [… ] он перепутал близко звучащие немецкие слова, и вместо “сочувствие” сказал “сострадание”, что, конечно, было бы оскорбительно чопорной вильгельмовской дипломатии»{1245}. Из того фрагмента, который мы процитировали, совершенно четко следует, что Троцкий слышал оговорку Ленина собственными ушами. Тем более странно, что вскоре после данного выступления Троцкий написал в своей книге о Ленине нечто совсем иное:

«– Как еще там (в посольстве. – С.В.) скажешь, – говорил Владимир Ильич, покачивая головой. – Я уж с Радеком об этом сговаривался. Хотел сказать “Mitleid”, а надо сказать “Beileid”.

Он чуть-чуть засмеялся…»{1246}.

Л. Д. Троцкий рассказал на вечере памяти В. И. Ленина в 1924 г., как после звонка председателя Совнаркома: «…Я приехал к нему, и в две-три минуты, держа трубку у уха, он со мной переговорил обо всем.

– Вот новость, – сказал он, – совершенно неожиданное колебнутие мелкой буржуазии.

Помню это характерное слово “колебнутие”, так метко определившее историческую значимость левоэсеровского выступления. И сейчас же Владимир Ильич произносит в телефон:

– А проверены ли все входы и выходы у Большого театра?

Вот вам живой кусок Ленина (как изящно! – С.В.). В нем постоянно параллельно проходили два процесса: один теоретический – определять значимость события, те последствия, которые из него вытекают, и найти выход, и второй – практический: сейчас же найти рычаг, средство ликвидировать восстание, не утратить темпа, не пропустить ни одной секунды.

И когда я заметил т. Ленину:

– А не явятся ли левые эсеры той вишневой косточкой, о которую нам суждено споткнуться?

(У Диккенса есть какое-то подобное сравнение.)

Он подумал и сказал:

– Это и есть судьба их – оказаться вишневой косточкой в интересах белогвардейщины.

Тут же он цитирует Энгельса по-немецки и, как нельзя кстати, вспоминает его меткую характеристику: “закусивший удила мелкий буржуа”.

Вскоре пришел т. Свердлов, также вызванный им (Лениным. – С.В.) по телефону. Лицо т. Свердлова никогда не менялось (даже немногочисленных кадров кинохроники достаточно для понимания того факта, что это не так. – С.В.).

– Придется, видно, от Совнаркома опять перейти нам на Ревком, – сказал он, – но таким тоном, как будто ничего не случилось»{1247}.

Чуть позже, но в том же 1924 г., в книге «О Ленине» Л. Д. Троцкий передал эпизод уже чуть иначе:

«Через несколько минут после звонка [председателя Совнаркома] я был в кабинете Ленина. Он изложил мне фактическую сторону, каждый раз справляясь по телефону о новых подробностях.

– Дела! – сказал я, переваривая не совсем обычные новости. – На монотонность жизни мы пожаловаться никак не можем.

– Д-да, – ответил Ленин с тревожным смехом. – Вот оно – очередное чудовищное колебнутие мелкого буржуа… – Он так иронически и сказал: колебнутие. – Это то самое состояние, о котором Энгельс выразился: “der rabiat gewordene Kleinbürger” (закусивший удила мелкий буржуа).

Тут же спешные переговоры по телефону – короткие вопросы и ответы – с Наркоминделом, с ВЧК и с др[угими] учреждениями. Мысль Ленина, как и всегда в критические моменты, работала одновременно в двух плоскостях: марксист обогащал свой исторический опыт, с интересом оценивая новый выверт – “колебнутие” – мещанского радикализма, в то же время вождь революции неутомимо натягивал нити информации и намечал практические шаги. Шли сведения о восстании в войсках ВЧК (этого не могло быть по определению. – С.В.).

– Как бы, однако, левые эсеры не оказались той вишневой косточкой, о которую нам суждено споткнуться…

– Я как раз об этом думал, – ответил Ленин, – ведь в том и состоит судьба колебнувшегося мелкого буржуа, чтобы послужить вишневой косточкой для нужд белогвардейца… Сейчас надо во что бы то ни стало повлиять на характер немецкого донесения в Берлин. Повод для военного вмешательства предостаточный, особенно если принять во внимание, что Мирбах, вероятно, все время доносил, что мы слабы, что не хватает лишь толчка…

Скоро прибыл Свердлов, такой же, как всегда.

– Ну что, – сказал он мне, здороваясь с усмешкой, – придется нам, видно, снова от Совнаркома перейти к ревкому.

Ленин тем временем продолжал собирать справки. Не помню, в этот ли момент или позже получилось сообщение, что Мирбах скончался. Нужно было ехать в посольство выражать “соболезнование”. Решено было, что поедут Ленин, Свердлов и, кажется, Чичерин. Возник вопрос обо мне. После летучего обмена мнений меня освободили»{1248}.

В статье 1925 г. «Памяти Свердлова» Л. Д. Троцкий передал данный эпизод с очередными незначительными изменениями: по его словам, в самый «разгар»{1249} Левоэсеровского мятежа Я. М. Свердлов прибыл из Большого театра, прямо с V Всероссийского съезда Советов, в кабинет В. И. Ленина и, поздоровавшись, сказал «с усмешкой:

– Ну что, придется нам, видно, снова от Совнаркома перейти к Ревкому?»{1250}

Дело не в интонационных тонкостях: после получения известия о покушении на В. фон Мирбаха не то что о «разгаре» мятежа, о котором Л. Д. Троцкий рассказал в статье памяти Я. М. Свердлова, но даже о «восстании в войсках ВЧК» и речи идти не могло, а потому вопрос о входах и выходах из Большого театра едва ли был задан в это время. Как мы увидим, после возвращения В. И. Ленина и Я. М. Свердлова из германского посольства состоится еще одно заседание «Совнаркома», и, видимо, почти через шесть лет Л. Д. Троцкий соединит два заседания узкого состава «Совнаркома» (а фактически два заседания Бюро ЦК РКП(б)) в одно.

Л. Д. Троцкий также поведал в 1924 г.: «Владимир Ильич говорит ему, что нужно немедленно сделать то-то и то-то. Тов. Свердлов отвечает: “Уже”. Это было его любимое слово. Владимир Ильич потом часто говорил мне, что вот мы, мол, обсуждаем, что надо было сделать то-то и то-то, но, наверное, у Свердлова это “уже”»{1251}. Единственное, что мог «уже» сделать к тому времени Я. М. Свердлов, так это отдать распоряжение о начале следствия. Однако в данном случае В. И. Ленин не мог не заметить, что для ведения следствия по столь важному делу сотрудники Военного контроля не подходили – это следует по крайней мере из того факта, что, как мы увидим, глава советского правительства назначит ответственным за проведение расследования неизмеримо более авторитетное лицо, нежели уполномоченный Военного контроля. По всей видимости, если Л. Д. Троцкий не выдумал на вечере памяти В. И. Ленина вопрос главы советского правительства о выходах из Большого театра, вопрос этот был задан на втором заседании «Совнаркома», которое состоялось после возвращения двух членов ЦК большевиков в Кремль из Денежного переулка.

Независимо от «ценности» рассказов Л. Д. Троцкого 1924 г., В. И. Ленин совершенно точно успел посовещаться с К. Б. Радеком, а потом с самим Л. Д. Троцким и с Я. М. Свердловым о мерах, которые было необходимо предпринять в связи с покушением на В. фон Мирбаха.

Вероятно, примерно в это же время Я. М. Свердлов, который после теракта всерьез рассматривал возможность возобновления военных действий с Германией, увиделся с К. Б. Радеком и дал ему партийное поручение: в случае очередного возобновления наступления немецких частей и как неизбежного следствия нашей эвакуации «на восток» совместно с венгром-интернационалистом Белой Куном, «наоборот, эвакуироваться на запад для создания агитационной базы на оккупированной территории в районе Смоленска»{1252}.

Л. Д. Троцкий рассказал на вечере памяти В. И. Ленина: «Помню, когда Владимир Ильич собирался в немецкое посольство выражать соболезнование. Это были самые тяжкие минуты его жизни»{1253}. Правда, через некоторое время (но в том же 1924 г.) Троцкий внес коррективы в свой рассказ в книге «О Ленине»: «Он (Ленин. – С.В.) [… ] оделся и твердо сказал Свердлову: “Идем”. Лицо его изменилось, стало каменисто-серым. Недешево Ильичу давалась эта поездка в гогенцоллернское посольство с выражением соболезнования по поводу гибели графа Мирбаха. В смысле внутренних переживаний это был, вероятно, один из самых тяжких моментов его жизни»{1254}.

В историографии истории латышских стрелков встречается утверждение о том, что в германское посольство для выяснения обстоятельств покушения поехали Ф. Э. Дзержинский и В. Д. Бонч-Бруевич в сопровождении роты латышских стрелков из охраны Кремля, а вскоре в посольство прибыли В. И. Ленин и Я. М. Свердлов{1255}. Со временем и очередностью прибытия здесь всё верно, однако сложно поверить, что Бонч-Бруевич и Дзержинский приехали в сопровождении целой роты. Более реалистично выглядит основанное на воспоминаниях В. Д. Бонч-Бруевича заявление о том, что в германское посольство «незамедлительно» прибыли сам В. Д. Бонч-Бруевич вместе с комендантом Кремля П. Д. Мальковым и отрядом латышских стрелков 9-го полка (как мы помним, это было ранее 16 часов 20 минут), «вскоре» в дом Берга прибыл Ф. Э. Дзержинский, «а затем» В. И. Ленин и Я. М. Свердлов.

Лейтенант Л. Г. Мюллер, по свидетельству Ф. Э. Дзержинского, встретил его громким упреком:

– Что Вы теперь скажете, господин Дзержинский?

Ф. Э. Дзержинскому предъявили портфель, забытый на месте теракта Я. Г. Блюмкиным. Феликс Эдмундович взял на себя «повышенное социалистическое обязательство», которое, как водится, не выполнил:

– Я его (Блюмкина. – С.В.) на месте убью, как изменника! {1256}

Ф. Э. Дзержинский вошел в комнату, и, как и В. Д. Бонч-Бруевич, осмотрел комнату с вывороченным взрывом полом, выбитыми стеклами, поврежденными потолком и стенами, что свидетельствовало о силе взрыва.

Отдав распоряжения по линии ВЧК, Ф. Э. Дзержинский вышел из комнаты взволнованный. В. Д. Бонч-Бруевич сообщил ему, что в посольство выехали В. И. Ленин и Я. М. Свердлов.

– Это хорошо, – по мемуарному свидетельству управделами Совнаркома, «бросил»{1257} ему на ходу председатель ВЧК.

В 5 часу вечера шофер В. И. Ленина Степан Казимирович Гиль подъехал на автомобиле к главному подъезду задания Совета Народных Комиссаров (бывшее здание Судебных установлений) Московского Кремля. В машину сели В. И. Ленин, Я. М. Свердлов и Г. В. Чичерин, который на почве выдающихся «успехов» советской дипломатии всё более напоминал «встревоженного и запуганного ученого с печальными глазами и меланхолическим взглядом»{1258}. Машина выехала из Троицких ворот Кремля на Воздвиженку, миновала гостиницу «Петергоф», где в то время размещался аппарат ЦК РКП(б), и скоро достигла Арбатской площади. Перед Смоленской площадью машина свернула налево, в Денежный переулок{1259}.

В. И. Ленин, Я. М. Свердлов и Г. В. Чичерин приехали в германское посольство (Денежный переулок, д. 5) после 16 часов 20 минут{1260}. Вместе с указанной тройкой, по свидетельству К. фон Ботмера, прибыли «…судебные комиссии, тайная полиция (в данном случае – чекисты. – С.В.), солдаты, несколько сомнительного вида матросов»{1261}. В доме Берга уже находились помимо упомянутых председателя ВЧК Ф. Э. Дзержинского и совнаркомовского управделами В. Д. Бонч-Бруевича дипломаты Л. М. Карахан (есть мемуарные свидетельства{1262} о том, что Л. М. Карахан приехал вместе с Ф. Э. Дзержинским, однако замнаркома индел прибыл в Денежный переулок независимо от председателя ВЧК, сразу же после доклада о теракте Г. В. Чичерину{1263}) и К. Б. Радек, совершенно точно прибывший в посольство после совещания с В. И. Лениным{1264}. Феликс Эдмундович сразу же ознакомил Владимира Ильича и его спутников с мандатом и заявил, что теракт совершили левые эсеры, находившиеся на работе в ВЧК.

Выразив на немецком языке, в строгом соответствии с отрепетированном в Кремле текстом, негодование по поводу убийства посла и принеся соболезнования в связи с кончиной В. фон Мирбаха, В. И. Ленин назвал теракт политической провокацией и пообещал, что дело будет немедленно расследовано, а убийцы понесут заслуженную кару. Л. Д. Троцкий (или Я. М. Свердлов, судя по тому, кто подписал удостоверение Н. А. Валерианова) совершенно напрасно поручил проведение следствия Опероду Наркомвоена с его Отделением военного контроля, поскольку в присутствии В. И. Ленина, Я. М. Свердлова и Ф. Э. Дзержинского за следствие «самолично» взялся нарком юстиции РСФСР П. И. Стучка (на следующий день постановлением Совнаркома будет образована Особая следственная комиссия, в которую помимо назначенного председателем комиссии Стучки войдут В. Э. Кингисепп и Я. С. Шейнкман{1265}), что более соответствовало масштабу бедствия.

В биохронике вождя мировой революции со ссылкой на один из вариантов воспоминаний В. Д. Бонч-Бруевича сказано: «Ленин, находясь в германском посольстве, узнает о том, что [Боевой отряд при] ВЧК под командованием левого эсера Д. И. Попова восстал и отказался выполнять распоряжения Советского правительства»{1266}. На самом деле председатель Совнаркома, судя по всему, лишь узнал от приехавшего на автомобиле А. Я. Беленького, что чекист видел Я. Г. Блюмкина в поповском отряде{1267}.

Л. М. Спирин утверждает без ссылки на источник, что в это время пришло известие об исчезновении В. А. Александровича с суммой в 550 тыс. руб. и «некоторыми другими левыми эсерами»{1268} из здания ВЧК. При этом А.М. и А. А. Плехановы (также без ссылки на источник) указали, что Александрович прихватил с собой «кассу, в которой было около полутораста тысяч рублей»{1269}. А в воспоминаниях С. Д. Мстиславского указано, что Вячеслава Александровича «…чуть ли не обвинили в “присвоении” 400 с лишним тысяч казенных денег, переданных им, по приказанию ЦК, в партийную кассу непосредственно перед июльским выступлением… (курсив наш. – С.В.)»{1270}. Последнее, во всяком случае, подтверждает факт «изъятия» Александровичем определенной суммы для левоэсеровских «нужд». Как бы там ни было, факт «нецелевого использования» товарищем председателя ВЧК казенных денег – налицо.

Когда тройка цекистов вышла из здания посольства, Я. М. Свердлов и В. И. Ленин вместе с В. Д. Бонч-Бруевичем сели в открытый автомобиль и уехали в Кремль{1271}, из которого глава Советского государства как ни в чем ни бывало отправился в здание Большого театра на V Всероссийский съезд Советов. А Ф. Э. Дзержинский, вопреки позиции В. И. Ленина о, мягко говоря, нецелесообразности такой меры{1272}, поддержанный, если верить В. Д. Бонч-Бруевичу (стоит ли верить с учетом многочисленных ошибок в его воспоминаниях о событиях 6 июля?), Я. М. Свердловым, поехал в Боевой отряд при ВЧК вместе с руководящими работниками ВЧК старыми большевиками А. Я. Беленьким, который и поведал председателю ВЧК и другим руководителям РКП(б) об увиденном в Большом Трехсвятительском переулке, А. М. Трепаловым и Г. В. Хрусталевым{1273}.

На что следует обратить внимание? Сам Ф. Э. Дзержинский, как мы уже указали, был осведомлен о том, что «за два-три дня до роковой субботы Попов держал свой отряд в полной боевой готовности, нервируя всех “данными” своей разведки…»{1274}, а в ночь на 6 июля Дмитрий Иванович «забил особенную тревогу»{1275}. Невольно возникает вопрос: а почему Феликс Эдмундович вспомнил об этом 10 июля, когда давал свидетельские показания, а не 6 июля, когда принимал ответственное решение? Сам Дзержинский пояснил в своих показаниях, что он «еще» не подозревал Партию левых эсеров, полагая, что Блюмкин попросту «обманул ее доверие»{1276}.

Приехав в Боевой отряд при ВЧК, Ф. Э. Дзержинский начал розыск Я. Г. Блюмкина. На вопрос о местонахождении террориста глава карательно-репрессивного аппарата, по его собственным словам, получил ответ, «…что его в отряде нет и что он поехал в какой-то госпиталь»{1277}. Дзержинский потребовал, чтобы к нему привели дежурных, которые стояли у ворот, а потому могли бы подтвердить, «…что действительно Блюмкин уехал на извозчике»{1278}. Все мемуаристы как один рассказывали впоследствии о Феликсе Эдмундовиче, что он видел людей насквозь. Дзержинский заметил «колебание Попова, а также шапку скрывшегося Блюмкина на столе»{1279} и потребовал предоставить ему доступ во все помещения, «…приказав отряду, вооруженному с ног до головы, оста[ва] ться на своих местах»{1280}.

В данном случае Феликсу Эдмундовичу, тем паче по горячим следам, виднее, хотя в 1921 г. арестованный Д. И. Попов передал указанные события несколько иначе: Дзержинский, приехав в отряд, спросил, где Блюмкин. Попов ответил:

– Не знаю, здесь ли.

И заявил, что справится у казначея Паскевича, которому ЦК ПЛСР вроде бы дал поручение отвезти Блюмкина к врачу.

На вопрос председателя ВЧК Паскевич ответил:

– Отправлен на извозчике в лечебницу.

Попов показал в 1921 г., что по «неуверенности ответа»{1281} даже он догадался, что Блюмкин «в отряде», а уж проницательный Дзержинский должен был понять это тем более. Однако, как это ни парадоксально, Паскевич сказал правду. Колебания же были связаны с тем, что Блюмкина, скорее всего, действительно перевезли на извозчике, как и показал Попов, «в отрядный лазарет»{1282}, который, как пишет Блюмкин, располагался на противоположной стороне улицы{1283}. Здесь Дмитрий Иванович что-то постфактум то ли напутал, то ли сознательно притемнил. Однако преследователи, судя по всему, понятия не имели, где именно была расположена «лечебница», а точнее – отрядный лазарет.

Ф. Э. Дзержинский, А. Я. Беленький, А. М. Трепалов и Г. В. Хрусталев начали обход помещений{1284}, а Д. И. Попов вернулся в свою комнату, где находился ЦК ПЛСР, и доложил о действиях председателя ВЧК. Центральный комитет счел, что далее скрывать Блюмкина невозможно и что избежать столкновения невозможно. ЦК ПЛСР постановил «…задержать до выяснения дальнейшего т. Дзержинского в отряде»{1285}.

К Феликсу Эдмундовичу подошли члены ЦК ПЛСР В. А. Карелин, который в этот день был «бледен, как смерть»{1286}, и П. П. Прошьян «в сопровождении нескольких десятков вооруженных матросов»{1287}. Они заявили председателю ВЧК, что искать Я. Г. Блюмкина не имеет смысла, поскольку последний действовал в соответствии с постановлением ЦК ПЛСР. Тогда Дзержинский заявил Карелину с Прошьяном, что он их арестует, а Попов, в случае отказа в их выдаче, «моментально» получит от председателя ВЧК «пулю в лоб»{1288} как изменник. По свидетельству левых эсеров, Дзержинский сказал при этом, что один из членов ЦК ПЛСР должен стать «…искупительной жертвой за Мирбаха»{1289} (Феликс Эдмундович позднее отрицал, что он сделал такое заявление, однако автор книги почему-то склонен в данном случае верить не ему, а левым эсерам).

Отметим, что сведения, содержащиеся в докладе Совнаркому о мятеже левых эсеров, который Дзержинский представил вечером 7 июля или в ночь на 8 июля, расходятся в деталях со свидетельскими показаниями, данными Феликсом Эдмундовичем два дня спустя, 10 июля. Приведем цитаты из обоих документов.

Доклад Дзержинского Совнаркому, вечер 7 июля или в ночь на 8 июля: «Прошьян и Карелин тут же заявили, что они повинуются моему приказанию, но вместо того, чтобы пойти в мой автомобиль, они вошли в соседнюю комнату, где заседал ЦК, и вызвали Спиридонову, Саблина, Камкова, Черепанова, Александровича, Трутовского и начальника их боевой дружины Фишмана и др. Меня окружили со всех сторон матросы; вышел Саблин и приказал мне сдать оружие. Тогда я обратился к окружающим матросам и [спросил,] позволят ли они, чтобы какой-то господин разоружил меня, председателя [В] ЧК, в отряде которой они состоят. Матросы заколебались. Тогда Саблин, приведший 50 матросов из соседней комнаты, при помощи Прошьяна (который схватил меня за руки) обезоружил меня. После того, когда отняли у нас это оружие, Черепанов и Саблин с триумфом сказали:

– Брестский договор сорван, война с Германией неизбежна. Мы власти не хотим, пусть будет и здесь как на Украине, мы уйдем в подполье. Вы можете оставаться у власти, но вы должны бросить лакействовать у Мирбаха. Пусть Германия займет Россию до Волги, Муравьев идет к нам в Москву, латыши 1-го стрелкового полка с нами, [их] делегаты [у нас] уже были; с нами Покровские казармы, с нами отряд В[и] нглинского, с нами авиационные части; вот приехали делегаты из Воронежа [от] двух тысяч донских казаков, Замоскворечье все за нами. Все рабочие и красноармейцы Москвы идут с нами.

Когда я стал указывать, что они выполняют желания и планы английских и французских банкиров, являются предателями, изменниками революции, тогда вышла из другой комнаты Спиридонова и, чтобы поддержать настроение матросов, обратилась к ним с речью, что большевики – изменники революции, т. к. они лакействуют перед Мирбахом и выполняют его волю.

Когда я назвал Попова изменником, он мне сказал:

– Я Вам подчинялся и выполнял Ваши требования до тех пор, пока не получил приказа из ЦК нашей партии, которому должен подчиняться»{1290}.

Свидетельские показания Дзержинского, 10 июля: «Прошьян и Карелин согласились тогда, что подчиняются, но вместо того чтобы сесть в мой автомобиль, бросились в комнату штаба, а оттуда прошли в другую комнату (насколько тактическое отступление левоэсеровских спартиатов было поспешным на самом деле, установить сложно. – С.В.). При дверях стоял часовой, который не пустил меня за ними; за дверями я заметил Александровича, Трутовского, Черепанова, Спиридонову, Фишмана, Камкова и других, не известных мне, лиц. В комнате штаба было 10–12 матросов, я обратился к ним тогда, требуя подчинения себе, содействия в аресте провокаторов. Они оправдывались, что получили приказ в ту комнату никого не пускать. Тогда входит Саблин, подходит ко мне и требует сдачи оружия; я ему не дал и снова обратился к матросам.

– Позволите [ли вы], чтобы этот господин разоружил меня – вашего председателя? – задал прямой вопрос Дзержинский, который, очевидно, хорошо знал историю дворцовых переворотов: в подобных случаях исполняют исключительно приказы непосредственных начальников. – [Вас] желают использовать для [достижения] гнусной цели. Обезоружение насильственное меня, присланного сюда от Совнаркома, – это объявление войны советской власти.

Матросы дрогнули, тогда Саблин выскочил из комнаты. Я потребовал Попова, тот не пришел; комната наполнилась матросами, подошел тогда ко мне помощник Попова Протопопов, схватил за обе руки, и тогда меня обезоружили. Я обратился снова к матросам. Тогда входит Спиридонова и по-своему объясняет, что нас задерживают – за то, что мы с Мирбахом»{1291}.

Судя по всему, держал за руки Дзержинского во время его разоружения действительно Протопопов, хотя для дополнительной дискредитации ЦК ПЛСР Феликс Эдмундович первоначально приписал непосредственное участие в насилии над ним одному из лидеров левых эсеров.

Сомнительно, что Ф. Э. Дзержинскому рассказали, какие именно вооруженные формирования поддержали ЦК ПЛСР. Судя по докладу Совнаркому от 8 июля, председатель ВЧК вполне мог узнать подробности после 3 часов утра 7 июля – от арестованного левыми эсерами и помещенного вместе с задержанными ими большевиками Я. К. Винглинского.

Примечательно выражение из «Бюллетеня № 1» ЦК ПЛСР, написанного членом Центрального исполнительного комитета Всероссийского почтово-телеграфного союза, эсером-максималистом{1292} (на что позднее обращали особое внимание левые эсеры) Василием Васильевичем Лихобадиным: «По постановлению Центрального комитета Дзержинский временно задержан»{1293}. Судя по всему, ЦК ПЛСР принял решение задержать председателя ВЧК действительно «временно», причем в буквальном смысле – на время съезда.

А. М. Трепалов удостоился чести быть лично разоруженным М. А. Спиридоновой: «матросы держали его за руки, а она вынула из кармана револьвер»{1294}. После ареста большевиков из ВЧК пришли Д. А. Черепанов и Ю. В. Саблин, причем первый «радостно»{1295} заявил:

– У вас были октябрьские дни, у нас июльские…{1296}.

Донат Черепанов, судя по всему, был веселым{1297}, неунывающим человеком, авантюристом, которому была важна не реализация политической программы, а борьба с прозой жизни (то, что в подобной борьбе гибнут ни в чем не повинные люди, Доната Андреевича не волновало). Г. Е. Зиновьев через несколько дней после событий 6–7 июля в Москве напомнил левым эсерам, присутствовавшим на заседании Петросовета, как в октябре 1917 г. петроградские улицы «…наводнились рабочими-красногвардейцами, десятками тыс[яч] рабочих с винтовками»{1298}, и задал риторический вопрос: «Разве это было в Москве теперь?»{1299}

Надо отметить, что Г. Е. Зиновьев всегда очень тщательно следил за выступлениями «товарищей противников» большевиков – меньшевистской прессой. Весьма возможно, что на сей раз Григория Евсеевича натолкнули на его мысли о природе происходящего интересные наблюдения о «Левоэсеровском июле», сделанные меньшевиком В. Строевым: «Левые эсеры в июле 1918 г. пытались повторить то, что большевики выполнили в октябрьские дни после неудавшейся робкой и нерешительной репетиции 3–5 июля. Как тогда большевики – и в июле, и в октябре – основным лозунгом борьбы выдвинули прекращение “соглашательской” политики, тормозившей дальнейшее развитие революции, так и теперь левые эсеры взяли в руки бомбы и винтовки и выступили на борьбу за власть во имя той же ненависти к “соглашательству”, но уже на этот раз к соглашательству не меньшевиков и эсеров, а самих непримиримых большевиков. В сохранении брестской “передышки”, в замедлении темпа “коммунистических” национализаций увидели взбунтовавшиеся левые эсеры “соглашательство” с германскими империалистами и российским капиталом, увидели “измену” принципам Октябрьской революции. И, не получив большинства на V Всероссийском съезде Советов, они использовали право восстания, которого не отрицает за ними даже “Красная газета”.

Левоэсеровское выступление не только в основном лозунге, но и во многом другом сходно с прошлогодним большевистским. События – исхода [левых] эсеров со съезда перед резолюцией [старого большевика М.М.] Лашевича, убийство гр. Мирбаха, уличные столкновения в Москве и Петрограде, ликвидация заговора – протекли с калейдоскопической быстротой и так же плохо были осмыслены зрителями, как и незадачливая большевистская репетиция Октября (третьиюльская попытка военного переворота, предпринятая большевиками по настоянию «Военки» в 1917 г. – С.В.).

Но при чистом внешнем сходстве в июльских выступлениях большевиков и левых эсеров (соответственно, 1917 и 1918 гг. – С.В.) мы видим и громаднейшую разницу, которая едва ли была учтена левыми эсерами, попытавшимися повторить одно из большевистских действ. Большевистский июль – это как-никак выступление масс, пусть не осознавших еще ни целей, ни методов борьбы, пусть не уверенных в своих силах, но все же выступление масс… (Многоточие Строева. – С.В.) И большевики только сделали робкую попытку использовать стихию в целях захвата власти, или, как они сами объясняли свое поведение в июльские дни, партия большевиков взяла под свою охрану и свое руководство движение, не ими начатое, не ими организованное. Левые же эсеры выступили как сознательные заговорщики, только своими завершенными действиями намереваясь привлечь сочувствие масс и вовлечь их в борьбу до окончательной победы. Они повторили в сущности (правда, без большевистской победы) Октябрьский переворот, когда большевики, вопреки всему тому, что они говорили и говорят теперь, действовали как кружковые заговорщики (стандартное обвинение большевиков со стороны меньшевиков. – С.В.), которые довольно верно определяли настроение оставшихся пассивными масс»{1300}.

Впрочем, члены ПЛСР, будь они менее подавлены происходящими событиями, вполне могли бы ответить Г. Е. Зиновьеву, как, впрочем, и «новожизненцам» вопросом на вопрос: откуда в Москве взялись бы тысячи левоэсеровских дружинников-крестьян?

Нельзя не отметить, что одобренный Я. М. Свердловым приступ легкомыслия Ф. Э. Дзержинского, поехавшего к поповцам с двумя руководящими работниками ВЧК вместо латышского стрелкового эскорта, имел положительное внешнеполитическое последствие: К. фон Ботмер позднее отметил в дневнике, что недоверие германских представителей к ВЧК «осталось прежним», однако к Ф. Э. Дзержинскому лично «значительно поубавилось, т. к. он был арестован повстанцами и подвергнут плохому обращению»{1301}.

Весьма примечательно, что в 1990-е гг. появилась гипотеза о том, что убийство Вильгельма фон Мирбаха было, если и не подготовлено В. И. Лениным и Ф. Э. Дзержинским, то уж по крайней мере совершено с их ведома. В статье о Якове Блюмкине эти гипотезы излагает В. А. Савченко: «Есть версия, что мятежа как раз и не было, а была провокация, была оборона левых эсеров от нападения большевиков и попытка освободить своих лидеров, незаконно арестованных большевиками.

Как развитие этой версии выступает гипотеза О. Шишкина (Битва за Гималаи. М., 1999) и В. Романова (Убит[ь] 6 июля. М., 1997). Оба автора утверждают, что убийство Мирбаха было подготовлено Лениным и Дзержинским. О планах убийства Мирбаха в немецком посольстве знали задолго до “визита” Блюмкина. Немецкие дипломаты даже обращались в ВЧК с просьбой пресечь возможное покушение»{1302}. Проанализируем информацию, содержащуюся в одном из указанных изданий – книге О. А. Шишкина, к несомненному достоинству которой, отметим, относится введение в научный оборот документов из ряда архивов, в том числе ведомственных.

О. А. Шишкин безусловно прав, когда он пишет, что в германское посольство поступила информация о подготовке покушения на посла (но, подчеркнем, не «плана теракта», и тем более никак не «за несколько месяцев»{1303}). Однако сложно согласиться с заявлением О. А. Шишкина о том, что реакция Ф. Э. Дзержинского была «более чем сдержанной»{1304}. Председатель ВЧК, как мы помним, через Л. М. Карахана сообщил в германское посольство о необходимости произвести арест допрошенного им В. И. Гинча и Бендерской, но ответа Ф. Э. Дзержинский удостоен не был – арест обоих был произведен только после убийства В. фон Мирбаха. Сотрудникам посольства, если они были нацелены на результат (в данном случае на предотващение покушения), следовало доверить Ф. Э. Дзержинскому ведение следствия в полном объеме. Они этого, к сожалению для графа Мирбаха, не сделали.

О. А. Шишкин пишет: «Позднее в частном разговоре со своей соседкой – женой наркома просвещения Розанель-Луначарской (так в книге О. А. Шишкина именуется Наталья Луначарская-Розенель. – С.В.) и с ее двоюродной сестрой Татьяной Сац Блюмкин откровенно признался – о плане покушения знал Ленин. И хотя он лично с вождем на эту тему не разговаривал, но… зато беседовал с Дзержинским. Что же мог сказать лейтенанту Мюллеру Феликс Эдмундович? То, что подписи и удостоверения (вторая неточность – не удостоверения{1305}, а удостоверение – одно на двоих. – С.В.) были настоящими? То, что [левый] эсер, начальник отдела по борьбе с иностранным шпионажем (отделения «по наблюдению за охраной посольства и за возможною преступною деятельностью посольства» Отдела по борьбе с контрреволюцией ВЧК, хотя здесь ничего страшного нет, поскольку в источниках, как мы помним, действительно встречались утверждения о возглавляемом Блюмкиным отделе. – С.В.), предварительно проконсультировался с главой ВЧК и заручился его полной поддержкой? Или, может быть, об устном приказе Ленина об аресте убийц, отданном по телефону сразу после покушения: “искать, очень тщательно искать, но не найти”? Это своими ушами слышал народный комиссар просвещения Луначарский.

Розанель-Луначарская говорила впоследствии с возмущением: “Большевики как всегда использовали эсеров как убийц, как людей, террористически воплощающих их идеалы в жизнь”. Между тем, спустя несколько лет герой 6 июля (Блюмкин. – С.В.) жил в соседней с апартаментами наркома квартире, в доме, стена к стене примыкавшем к бывшему германскому посольству – месту криминальной славы Блюмкина. Он поселился здесь еще тогда, когда Луначарский ютился в одной из первых коммуналок на Мясницкой. После июльских событий в Москве жизнь Блюмкина складывалась благополучно. Осень 1918 года он провел в Петрограде, где в местной ЧК его спрятал Дзержинский (О. А. Шишкин не сопроводил приведенный фрагмент ни единой ссылкой. – С.В.)»{1306}.

Обратим внимание на тот факт, что В. А. Савченко, пересказывая О. А. Шишкина, убрал из приведенной цитаты все явные неточности{1307}.

Не будем отрицать, что подчас подобные рассказы становятся единственными источниками информации, и внимательно вчитаемся в приведенный текст.

Для начала отметим, что Я. Г. Блюмкина не зря называют авантюристом. Можно ли всецело доверять информации от авантюриста? На наш взгляд, ответ очевиден. К тому же сведения, ценность которых вызывает сомнения изначально, получены как минимум из вторых рук. Мы пишем «как минимум», поскольку сложнее не задаться вопросом о том, откуда Яков Григорьевич в принципе мог узнать, какие телефонные инструкции о «ненахождении» террористов якобы дал В. И. Ленин? Допустим, об этом впоследствии поведал Я. Г. Блюмкину сам Ф. Э. Дзержинский, которому дал инструкции заранее или позвонил, уже получив сведения о покушении на В. фон Мирбаха, председатель Совнаркома. Но тогда получается, что информация (надо полагать, об еще одном «Первом распоряжении Ленина») дошла до нас через четвертые руки. Судите сами: В. И. Ленин – Ф. Э. Дзержинский – Я. Г. Блюмкин – Н. Луначарская и Т. Сац. Как источниковед я не возьмусь определить даже приблизительную ценность подобных сведений. Представляется, что для «ИБД» (имитации бурной деятельности) Дзержинскому вовсе не обязательно было ехать в Большой Трехсвятительский переулок и подвергать себя риску нарваться на кулак какого-нибудь шибко революционного матроса или «красного финна», не посвященного Блюмкиным со товарищи в суть комплота. Феликсу Эдмундовичу надо было просто подольше допрашивать свидетелей, отправить пару человек в особняк Морозова и дождаться, пока они вернутся назад для доклада, что Блюмкина с Андреевым давным-давно и след простыл. Наконец Наталью Розенель в числе прочих должны были возмутить и действия Анатолия Васильевича Луначарского, который когда-то (правда, надо признать, довольно давно, во времена «единой» РСДРП) входил в число большевистских вождей.

Вернемся от пересказа блюмкинских басен двадцатых годов к событиям 6 июля 1918 г. В агитационно-пропагандистских целях левые эсеры сразу же после задержания Ф. Э. Дзержинского организовали (что особо пикантно, в присутствии самого Феликса Эдмундовича) во дворе особняка Морозова митинг, на котором выступила М. А. Спиридонова. Она говорила, что большевики плясали под дудку германских империалистов, что социальной революции угрожала опасность и что единственным выходом из положения было убийство графа Мирбаха.

Затем В. А. Карелин и Б. Д. Камков объявили, что, в соответствии с постановлением ЦК ПЛСР, М. А. Спиридонова сейчас отправится на заседание V Всероссийского съезда Советов и там доложит о том, что «волею Партии левых эсеров русский народ освобожден от Мирбаха».

Обращаясь с Ф. Э. Дзержинскому и его спутникам, В. А. Карелин и Б. Д. Камков заявили:

– Вы будете служить нам гарантией безопасности Спиридоновой.

– В таком случае, – ответил за всех Феликс Эдмундович, – вам надо заранее нас расстрелять, потому что если Спиридонову арестуют, мы первые потребуем, чтобы ее ни в коем случае не освобождали{1308}.

В. Д. Бонч-Бруевич написал в своих воспоминаниях: «Вскоре я отправился на телефон передавать распоряжения Владимира Ильича; позвонил прежде всего Подвойскому, распорядился вызвать всех наркомов на экстренное заседание по требованию председателя его. Я передал ему телефонограммой приказ Ильича атаковать взбунтовавшийся полк войск ВЧК Попова, добившись или сдачи его, или полного уничтожения с применением беспощадного пулеметного и артиллерийского огня»{1309}. Данный фрагмент ставит несколько вопросов: во-первых, почему вообще организация заседания Совнаркома, пусть и экстренного, поручалась Н. И. Подвойскому – в условиях, когда у Совнаркома были управляющий делами (сам В. Д. Бонч-Бруевич) и секретарь (Н. П. Горбунов)? Во-вторых, почему вообще надо было возлагать организацию обороны на Н. И. Подвойского? В конце концов вследствие недоверия В. И. Ленина Л. Д. Троцкому проще всего было возложить это на братьев «Бончей»: Владимира Дмитриевича и Михаила Дмитриевича Бонч-Бруевичей. Н. И. Подвойский, если верить В. Д. Бонч-Бруевичу (правда, то, о чем вспомнил совнаркомовский управделами, действительно очень похоже на Николая Ильича. – С.В.), выслушал Управляющего делами Совнаркома и заявил ему, что «…он сосредоточит войска за Москвой-рекой и начнет наступление от храма Христа Спасителя, поддерживая связь между всеми частями (какими именно? Еще не собранными? – С.В.) и охраняя фланги. Все это выходило очень гладко, но мне казалось, что это будет исполняться крайне медленно. Враг вовсе не настолько был силен. Достаточно было бы взять одну батарею, хороший отряд стрелков, вроде кремлевского, с приданными им пулеметами и сразу перейти в наступление, окружив этот небольшой район, где засели левые эсеры, не проявляющие пока никакой деятельности, кроме выставления застав в своем районе (около Покровских казарм) и рассылки по ближайшим окрестностям патрулей»{1310}. Как тут не вспомнить более позднюю шутку Джорджа Бернарда Шоу о том, что «война – это слишком ответственное дело, чтобы доверять его военным». Во всяком случае таким «военным», каким был исполняющий должность наркома по военным делам РСФСР в конце 1917 г. – начале марта 1918 г. Н. И. Подвойский.

В. Д. Бонч-Бруевич справедливо рассуждал – и, надо полагать, не только во время написания мемуаров – о том, что следовало отправить красноармейские отряды на телеграф, телефон, водопровод (во избежание диверсии) и электрическую станцию, объявить указанные объекты находящимися «на военном положении» и доверить управление ими военным комиссарам. «Но мы, штатские люди, – пояснил в воспоминаниях Владимир Дмитриевич, – не могли уже в то время вмешиваться в военные дела и должны были терпеливо ждать, как по всем правилам военного искусства будут брать тех, кто недостоин был этого искусства и кто представлял собой выбившуюся из повиновения, разложившуюся воинскую часть…»{1311}.

По словам В. Д. Бонч-Бруевича, когда он доложил о сути беседы с Н. И. Подвойским В. И. Ленину, председатель Совнаркома не удержался от иронии:

– Да, серьезную шутку затеяли наши главковерхи. А нельзя ли бы как-нибудь попроще? Настоящую войну разыгрывают!.. Вы звоните туда почаще, напоминайте, что надо как можно скорей кончать с этим делом{1312}.

Мемуарные свидетельства В. Д. Бонч-Бруевича о переданных через него В. И. Лениным распоряжениях Н. И. Подвойскому подтвердить нечем (прославленный профессор Историко-архивного института Александр Давидович Степанский как-то констатировал на одной из своих лекций, что «телефон – убийца документа»), а основания для их опровержения есть. В докладе, направленном в Совет Народных Комиссаров Н. И. Подвойским и Н. И. Мураловым, говорится о том, что поручение взять на себя непосредственную организацию и руководство операцией по подавлению восстания левых эсеров отдал «Совнарком»{1313}, и было это не позднее 17 часов.

В. Д. Бонч-Бруевич как раз и указал в своих воспоминаниях, что вскоре в Кремле состоялось экстренное заседание Совнаркома, на которое, если верить управляющему делами Совнаркома, членам правительства в принципе можно было и не собираться, поскольку оно лишь одобрило «чрезвычайные меры, уже (! – С.В.) принятые органами правительства»{1314}. Несмотря на то, что экстренное заседание Совнаркома не упомянуто в ленинской биохронике, оно совершенно точно состоялось, причем в нем, судя по всему, приняло участие буквально несколько наркомов, однако помимо членов правительства присутствовали те видные деятели большевистской партии, кто находился в это время в Кремле. Один из них – приехавший на съезд из колыбели революции Г. Е. Зиновьев. В своем докладе о V Всероссийском съезде Советов, сделанном в Петрограде, Григорий Евсеевич заявил: «Совет Народных Комиссаров в первом же своем заседании», состоявшемся после гибели Вильгельма фон Мирбаха, «…сказал: “после этого убийства мы находимся на волосок от войны”»{1315}. Логично предположить, что на заседании как раз имели место те самые диалоги, фрагменты которых Л. Д. Троцкий через шесть лет пересказал как состоявшиеся до отъезда Ленина со Свердловым в германское посольство. На экстренном заседании Совнаркома, вопреки тому, о чем понаписал в своих воспоминаниях В. Д. Бонч-Бруевич, был принят ряд важных решений, о которых нам известно из упомянутого доклада в Совнарком Н. И. Подвойского и Н. И. Муралова о ходе подавления Левоэсеровского мятежа и из свидетельских показаний М. Я. Лациса{1316} по делу «о контрреволюционном заговоре» ЦК ПЛСР «и других лиц той же партии против советской власти и революции».

Получив поручение Совнаркома (не исключено, что это поручение действительно было передано через В. Д. Бонч-Бруевича), Н. И. Подвойский и Н. И. Муралов «немедленно»{1317} отдали собственные распоряжения: районным военкоматам – «быть наготове всем вооруженным силам, выставить заставы в разных местах и занять мосты»; «стянуть войска из лагерей»{1318}. После этого Подвойский с Мураловым, как и написал в своих воспоминаний В. Д. Бонч-Бруевич, с чувством, с толком и с расстановкой отсутствующих в Москве (традиционно праздновавших канун Иванова дня за городом) латышских частей «…приступили к тщательному выяснению состояния и количества наших сил и сил противника и их расположения»{1319}. Военные деятели «…считали необходимым выяснить характер наших сил по трем категориям – «безусловно преданные части, неопределенно настроенные и ненадежные»{1320}. Далее Подвойский с Мураловым «приступили к разработке плана операции (разбивка Москвы на боевые районы, разработка как общей операции, так и задач по отдельным районам)»{1321}. Неизвестно, как долго главный военный бюрократ и московский «военачальник» еще бы разрабатывали то, что были не в состоянии разработать, когда бы, выясняя, на какие именно части большевики могли положиться, они бы не переговорили с латышскими комиссарами и не приняли бы единственно верное решение – доверить дело профессионалам: «Для разработки общего плана операции, по предложению товарищей латышей – Я. Я. Пече{1322} и Я. Я. Козака{1323} – и после запроса т. Петерсона [К.А.] был приглашен начальник Латышской дивизии т. Вацетис (Иоаким Иоакимович не состоял ни в большевистской, ни в какой иной партии. – С.В.), совместно с которым были разработаны план и программа военных действий»{1324}.

В отличие от своих земляков, уехавших 6 июля за город для устройства традиционных народных гуляний «накануне Ивана Купалы»{1325}, И. И. Вацетис дисциплинированно находился в штабе латышей – на Знаменке, в доме № 10{1326}, а оттуда направился в помещение технической редакции «Известий Народного комиссариата по военным делам» на Садово-Кудринскую (судя по всему, это было совсем недалеко от места недавней регистрации левоэсеровских делегатов на V Всероссийский съезд Советов). Именно на Садово-Кудринскую около 17 часов дня подъехал черный автомобиль, из которого, по выражению И. И. Вацетиса, «выскочил адъютант Муралова» – по всей видимости, секретарь Николая Ивановича Александр Владимирович Мандельштам{1327} (правда, нельзя полностью исключить, что это был или секретарь Московского окружного военного комиссариата Р. И. Жаворонков{1328}, или заведующий личной канцелярией комиссариата М. Сапелов{1329}). Вбежав в комнату, где находились И. И. Вацетис, В. А. Антонов-Овсеенко и другие большевистские и/или военные деятели, А. В. Мандельштам «потребовал», чтобы Иоаким Иоакимович «немедленно»{1330} ехал вместе с ним к Муралову. Вацетис поинтересовался, зачем он понадобился, и получил в ответ вполне логичное:

– Там узнаете.

По дороге автомобиль, в котором Вацетис ехал предположительно с Мандельштамом, несколько раз остановили вооруженные грузовики коменданта столичного гарнизона (того же Муралова), искавшие «какой-то черный автомобиль, на котором скрылись убийцы германского посла Мирбаха»{1331}. Вацетис и секретарь Муралова подъехали к зданию бывшего Александровского военного училища, в котором дислоцировался штаб Московского военного округа{1332}, и остановились «у подъезда Высшего военного трибунала»{1333}. Прибытия Иоакима Иоакимовича явно ждали: все пропуска были заранее выписаны, а часовые предупреждены. Везде стояла усиленная охрана. Вацетиса ввели в большую квартиру, которую занимал комендант гор. Москвы. В одной комнате за столом, подальше от окна, сидели Муралов с Подвойским, на столе был разложен план столицы, который Николай Иванович и Николай Ильич «внимательно рассматривали»{1334}. Вацетис был знаком с Подвойским, а вот Муралова, по его утверждению, «видел впервые»{1335}. Подвойский ввел Вацетиса в курс дела и сказал, что поставлена задача разбить левых эсеров ночной атакой, с тем чтобы ликвидировать мятеж к 4-м часам утра. Николай Ильич составил изумительный мертворожденный план, в котором даже умудрился назначить время начала атаки на позиции левых эсеров – 2 часа ночи. Остается подивиться степени понятливости Иоакима Иоакимовича, которому, по его признанию, «было всё ясно»{1336}. «Главная задача возлагается на латышские части, а я, как командир дивизии, должен буду руководить их действиями», – уразумел Вацетис. Он поделился своими соображениями с членом коллегии Наркомата по военным и морским делам и командующим войсками Московского военного округа и с изумлением выяснил, что его «предположения оказались неверными»{1337}.

Муралов прямо заявил Вацетису:

– Командовать войсками вы не будете. Ваша задача – разработать план разгрома левых эсеров.

Таким образом, Подвойский с Мураловым расписались в том, что их собственный план ни на что не годен. Однако Вацетис, пораженный заявлением Муралова, задал вопрос: «Кто же будет командовать войсками?» Иоаким Иоакимович предполагал, что ответом будет: «Я», – поскольку Николай Ильич Подвойский «имел полные революционные права на это»{1338}. В этом случае Вацетис становился «как бы»{1339} начальником его штаба. Однако Иоаким Иоакимович вновь ошибся в расчетах. «Муралов сказал, чтобы я дал им командующего. Теперь уже получалась какая-то нелепость, и в сущности мне было выражено недоверие»{1340}, – констатировал Вацетис. Латыш-военспец задал вопрос Муралову в лоб:

– Значит ли это, что мне выражается недоверие?

Н. И. Муралов, очевидно, не желая подставить Я. Я. Пече и Я. Я. Козака, которые рекомендовали им с Н. И. Подвойским привлечь И. И. Вацетиса к составлению плана, а отнюдь не доверить начальнику Латышской стрелковой советской дивизии командование войсками в предстоящей операции по подавлению мятежа, ответил сердито, что никаких объяснений он давать не собирается, а приказывает Вацетису поскорее составить план операции и назначить командующего войсками. Иоаким Иоакимович назвал командира 1-й Латышской стрелковой бригады Петра Дудина{1341} (Вацетис не вполне точно называет Дудина «комбригом» – по сложившейся традиции так же будем поступать и мы), за которым немедленно «был послан автомобилист»{1342}.

Вацетис спросил Муралова, какие войска будут участвовать в атаке и сколько войск будет у Дудина. Николай Иванович пояснил:

– Все московские войска делятся на три категории. К первой категории относятся те войска, которые находятся в Ходынском лагере. Эти войска подготовляются для войны с Германией, и они объявили нейтралитет. Вы с ними не считайтесь. Ко второй категории относятся различные отряды, они ни туда, ни сюда. К третьей категории относятся латышские стрелки и одна школа курсантов 80 человек. Эти войска безусловно преданы большевикам, и на них можете рассчитывать для подавления Левоэсеровского восстания{1343}.

Вацетис заметил Муралову, что для ночной атаки одних латышей мало, и выразил недоумение, почему к подавлению мятежа не привлекли отряды Красной гвардии (несмотря на декрет о создании РККА, продолжали формироваться и красногвардейские отряды – для их использования на «внутренних фронтах» РСФСР). Кроме того, Вацетис решительно заявил Муралову, что план атаки, который он составит, только он сам и сможет выполнить.

Николай Иванович дал ответ в повелительном наклонении:

– Делайте то, что приказано.

Вацетис принялся обдумывать план предстоящих действий. Предполагалось, что в распоряжении левых эсеров находится до 2 тыс. штыков, 8 орудий, 64 пулемета, 4–6 бронемашин (по другим данным, в распоряжении левых эсеров находилось 48 пулеметов, 6 орудий и 4 бронемашины). Где эти войска и что они делают, известно не было. Время от времени приходили «какие-то разведчики» и докладывали добытую информацию, по итогам анализа которой у Иоакима Иоакимовича сложилось впечатление о том, что мятежники действовали «нерешительно»{1344}.

К счастью, у двух большевиков и латыша-военспеца хватило здравого смысла, не дожидаясь составления плана, направить трех эмиссаров, первого – для окончания формирования двух запасных советских батарей, второго – для сформирования батареи из слушателей 1-х Советских инструкторских курсов, а третьего – для экстренной переброски в Москву из Люблино кавалерийских частей{1345}.

Когда в здание Высшего военного трибунала привезли П. Дудина, И. И. Вацетис сообщил своему подчиненному решение Н. И. Муралова и Н. И. Подвойского (странно, что Вацетис сделал это при самих Муралове с Подвойским) о его назначении «комбрига» командующим войсками при ночной атаке. Вацетис поставил ему задачу отправиться в Хамовнические казармы и собирать войска к храму Христа Спасителя. Дудин попытался было уклониться от назначения со ссылкой на неподготовленность к действиям в центре большого города, однако Муралов прикрикнул на него и пригрозил трибуналом («благо» они, как мы помним, и находились в здании трибунала) – «в случае неповиновения или плохого выполнения задачи»{1346}. Не стоит сомневаться в утверждении Вацетиса о том, что Дудин «… уехал крайне взволнованным»{1347}.

Пока В. И. Ленин и те, на кого он сумел опереться, тратили время на разработку бесполезных планов, вожди левых эсеров действовали еще менее результативно. М. А. Спиридонова и член ЦК ПЛСР Л. Б. Голубовский{1348} (если верить статье из «Известий ВЦИК», опубликованной 8 июля, с одобрения ЦК ПЛСР или, как минимум, их товарищей по ЦК В. А. Карелина и Б. Д. Камкова{1349}) допустили чудовищную ошибку. Они отправились из отряда Д. И. Попова, в котором они были в полной безопасности, в здание Большого театра (правда, Голубовский, в отличие от Спиридоновой, вовремя скрылся и арестован не был). В источниках есть четыре варианта мотивировки, мягко говоря, рискованного решения М. А. Спиридоновой. Мотивировку В. А. Карелина и Б. Д. Камкова, озвученную ими на митинге во дворе Морозовского особняка (если «Известия ВЦИК» точно передали слова двух левоэсеровских цекистов два дня спустя) мы уже привели. По выражению ЦК ПЛСР, Мария Александровна приехала в здание для руководства «фракцией левых социалистов-революционеров» съезда и защиты позиций ПЛСР, а Ю. В. Саблин показал на допросе, что «М. А. Спиридонова отправилась на съезд для оглашения декларации ЦК ПЛСР»{1350}. По признанию самой Спиридоновой, она хотела «загородить свою партию и тех “малых си[х]” (за соблазн которых Евангелием предусмотрена геенна огненная. – С.В.) – крестьян, рабочих, матросов и солдат, которые шли за ней»{1351}, прекрасно понимая, что большевики вполне могут «сгоряча» расправиться с левоэсеровской фракцией съезда.

В данном случае, полагаем, Марии Александровне было виднее, по какой именно причине она направилась в здание Большого театра, тем более что позднее, в ноябре 1918 г., она напомнила большевикам в письме их Центральному комитету: «Я пришла к вам 6 июля для того, чтобы был у вас кто-нибудь из членов ЦК нашей партии, на ком вы могли бы сорвать злобу и кем могли бы компенсировать Германию (об этом я писала вам в письме от того же числа, переданном [В.А.] Аванесову)»{1352}. Не случайно В. А. Карелин позднее (1921) вспоминал об июльских событиях 6 июля 1918 г.: «…в рядах лев[ых] эсеров было настроение, которое М. А. Спиридонова [… ] очень хорошо характеризует одним словом “голгофизм”»{1353}.

По воспоминаниям С. Д. Мстиславского, после того, как М. А. Спиридонова уехала на съезд, в штабе поповцев осталась группа левоэсеровских цекистов, часть которых «…была настроена очень решительно (Прошьян, Магеровский), часть выжидательно (Камков, Карелин), [а] часть вообще не отдавала себе отчета в происходящем (Трутовский, Левин, Черепанов)»{1354}. В. Е. Трутовский позднее, в январе 1919 г., очень уверенно вел антибольшевистскую агитацию. В частности, 14 января он заявил на общем собрании членов Виленской организации левых эсеров и сочувствующих: «…наша партия до июльского поражения имела большое влияние на трудовые массы (как на пролетариат, так и на трудовое крестьянство), и, как бы большевики ни подтасовывали выборы, наша партия все-таки получила большинство; большевики, видя в лице нас сильного конкурента, решили порвать связи с нами и пойти по пути соглашательства с буржуазией и заключили с последней Брестский мир. Мы как единая революционная партия решили вступить в открытую вооруженную борьбу с большевиками, для удержания окончательно падающего социализма в России, который большевики превратили в кукольную комедию»{1355}. Надо признать, что Трутовский мог бы действовать более решительно полгода ранее, когда от его в частности действий зависела по крайней мере судьба левоэсеровской партии.

Д. А. Черепанов, вступивший в «блок» с анархистами подполья и ответственный вместе с ними за участие в теракте 25 сентября 1919 г. в отношении Московского комитета и актива столичной организации РКП(б), был человеком, которому в решимости не откажешь. Он мог «не отдавать себе отчета в происходящем» только в одном случае – если не на словах, а на деле он не планировал захвата левыми эсерами политической власти. После того, как Черепанов был арестован по делу о взрыве в здании МК РКП(б), он заявил на допросе:

«Как во время июльского восстания левых эсеров, так и теперь, я утверждаю, что Партия левых эсеров в тот момент вовсе не хотела захвата власти, т. к. и тогда, и теперь мы против какой бы то ни было партийной диктатуры.

Единственная цель июльского восстания – сорвать контрреволюционный Брестский мир и вырвать из рук беков (кличка, данная большевикам меньшевиками, а потом использованная, в т. ч., левыми эсерами. – С.В.) партийную диктатуру, заменив ее подлинной советской властью. По крайней мере, я лично никогда о захвате власти не думал.

Хотя ЦК Партии левых эсеров и исключил меня и всю Московскую организацию из партии, но я считаю, что он не правомочен был это сделать, т. к. на последнем Совете партии ярко выразилось настроение провинции и масс не в пользу ЦК, а в нашу пользу. Если бы этот Совет не был сорван преждевременными арестами Чрезвычайки (ВЧК. – С.В.), чуть ли не при содействии самих цекистов, то с полной уверенностью можно было бы сказать, что это этот ЦК не остался руководящим органом, поэтому мы считаем себя настоящими левыми эсерами, сколько бы ни было на сей предмет постановлений»[23].

Впрочем, днем 6 июля и особенно в ночь на 7 июля 1918 г. Д. А. Черепанов будет, как мы увидим, действовать достаточно решительно.

6 июля 1918 г. М. А. Спиридонова допустила еще один просчет: вместо того, чтобы, приехав в здание Большого театра, сразу рассказать товарищам по партии о теракте, она дождалась возобновления работы съезда, на котором в присутствии «многочисленных представителей Антанты и нескольких немцев»{1356} Мария Александровна и другие левые эсеры «снова начали решительно выступать против Брестского мира, Германской империи и ее дипломатической миссии»{1357}. Толку, как водится, не было никакого, но при этом драгоценное время было упущено, а инициатива потеряна.

В условиях, когда В. И. Ленин всё никак не мог дождаться, когда, наконец, «раскачается»{1358} Н. И. Подвойский, М. А. Спиридонова занималась бесполезной агитацией на большевистском по своему составу съезде, а левоэсеровские цекисты, находившиеся в отряде Д. И. Попова, мучительно бились над решением поистине гамлетовского вопроса, разделаться им с большевиками или «сломиться под ударом» картавой судьбы, теряя время и создавая ситуацию, которая чем дальше, тем больше походила на ту, что сложилась «на Сенатской площади» не в октябре 1917-го, а в декабре 1825-го, твердо знал, что ему следует предпринять, только один человек – Яков Михайлович Свердлов.

Узнав об аресте председателя ВЧК, Я. М. Свердлов, в строгом соответствии с пословицей «Хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо, – сделай это сам», первоначально не вызвал ни В. А. Аванесова, ни Л. С. Сосновского, хотя от этих большевистских деятелей (особенно от Варлама Аванесова) толку в любом случае было бы больше, чем от В. Д. Бонч-Бруевича или Н. И. Подвойского. Вполне готовый к «неожиданному» повороту событий, Яков Михайлович развернул активную деятельность. Как справедливо заметили А. Л. Литвин и Л. М. Овруцкий, «опасаясь захвата Большого театра, большевики сменили его охрану и арестовали всю левоэсеровскую фракцию съезда Советов»{1359}, в том числе М. А. Спиридонову.

Комендант Большого театра Я. А. Стрижак впоследствии писал о том, что он получил указание задержать Левоэсеровскую фракцию V Всероссийского съезда Советов от В. И. Ленина и Я. М. Свердлова{1360}, однако председателя Совнаркома латыш-комендант, судя по всему, помянул всуе. Своими откровенно провокационными действиями сделал арест левоэсеровской фракции 5-го Всероссийского съезда Советов в Большом театре технически возможным именно Я. М. Свердлов. Один из его первых биографов, М. Гайсинский, указал в своей книге: «В дни Левоэсеровского мятежа т. Свердлов проявляет обычную для него революционную инициативу. По имеющимся сведениям, ему принадлежит чрезвычайно важный маневр в отношении левоэсеровской фракции съезда, когда она была неожиданно арестована в помещении съезда при попытке устроить цитадель из помещения съезда Советов»{1361}. Заведующий оперативным отделом Главного штаба Всероссийской боевой организации ПЛСР Г. М. Орешкин на всю жизнь затаил обиду на Я. М. Свердлова. 6 июля Орешкин командовал упомянутой нами левоэсеровской дружиной в составе около 132 (или «200») человек, которая распоряжением председателя ВЦИК была включена в состав вооруженной охраны Большого театра на время V Всероссийского съезда Советов. Свердлов в беседе с Орешкиным под предлогом (лично!) сообщения о необходимости для Орешкина и его дружинников срочно прибыть на совещание то ли на Петровку, то ли в Большой Трехсвятительский переулок{1362}, добился того, что охрана Большого театра стала сплошь большевистской{1363}. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

6 июля 1918 г. «дружеский» совет Я. М. Свердлова Орешкину отправиться на «совещание», который последний принял – к счастью для себя самого, имел роковые последствия для товарищей Григория Матвеевича по партии.

Как показал 22 июля на следствии Ю. В. Саблин, «тайная разведка» левых эсеров донесла в Большой Трехсвятительский переулок сперва о том, что арестованы матросы, сопровождавшие в автомобиле М. А. Спиридонову, затем о том, что выход из Большого театра заблокирован, а еще «позже о том, что Спиридонова и вся фракция арестованы»{1364}.

Помимо организации ареста левых эсеров в здании Большого театра Я. М. Свердлов направил в Моссовет телефонограмму о приведении в боеготовность всех верных большевикам сил, и прежде всего рабочих. «Во все районы, – распорядился председатель ВЦИК, – [вам надлежит] отдать предписание: установить постоянное дежурство в районах, держать в полном порядке службу связи и тесный контакт с фабрично-заводскими комитетами – так, чтобы по первому зову можно было бы вывести рабочих на улицу»{1365}.

Руководство столичного советско-хозяйственного аппарата управления в свою очередь отдало ряд распоряжений, одно из которых гласит:

«Для подавления развивающегося восстания левых эсеров Президиум Московского Совета рабочих депутатов предлагает районным советам немедленно созвать всех вооруженных членов Коммунистической партии и других честных сторонников советской власти и организовать из них вооруженные отряды.

На всей территории района произвести аресты комитетов левых эсеров и отдельных руководителей этой партии, а также в зависимости от обстоятельств арестовать руководящую группу сочувствующих восстанию левоэсеровской партии.

Принять все меры к организации утром массовых митингов для мобилизации рабочих и разъяснения населению происходящих событий.

Об исполнении всего этого немедленно довести до сведения Президиума Московского Совдепа»{1366}.

Поскольку вечернее заседание V Всероссийского съезда Советов должно было начаться в 16 часов, к этому времени в здании Большого театра стали собираться делегаты и гости, в массе своей ничего о покушении не знавшие. К 17 часам были уже на месте все, кроме членов президиума, кресла которых пустовали{1367}. Как указал в своей статье, написанной между 11 и 16 июля 1918 г. на основе дневниковых июльских заметок, Дмитрий Шляпников, к 18 часам делегаты начали волноваться и «требовать открыть заседание»{1368}.

В 7-м часу вечера между левыми эсерами начал распространяться слух об убийстве германского посланника, причем, по наблюдениям военного контролера Н. А. Валерианова, «…слух этот встречал, видимо, сочувствие…»{1369} собравшихся, а, по свидетельству левоэсеровского делегата Д. Шляпникова, в тот факт, что Вильгельма фон Мирбаха убили, попросту «никто»{1370} не поверил. Около 19 часов, судя по статье Д. Шляпникова, делегаты узнали, что «…выход из Большого театра запрещен»{1371}, но на это «никто не обратил внимания»{1372}. Шляпников отметил в своей статье: «Из бюро фракции левых с.-р. поступают сведения, что произошли какие-то огромной важности события, которые требуют от фракции строгой дисциплинированности во время заседания. [… ] Наконец, на сцене появляется т. Спиридонова – председательница Крестьянской секции. Больше из членов президиума [съезда] никого не видно. Вокруг т. Спиридоновой сосредотачивается бюро нашей фракции»{1373}.

Около половины восьмого вечера Левоэсеровская фракция съезда была приглашена на совещание, которое состоялось в фойе на втором этаже Большого театра, причем собравшиеся даже не догадывались, что на отряд Г. М. Орешкина им рассчитывать не стоит{1374}.

На совещании Левоэсеровской фракции съезда М. А. Спиридонова сподобилась официально уведомить о происходящем своих товарищей по партии. В кратком и ярком выступлении она обрисовала «общее положение», создавшееся вследствие заключения Брестского мира, охарактеризовала, по выражению Дмитрия Шляпникова, «роль гр. Мирбаха в Советском правительстве» (ни больше ни меньше) и заявила, «…что “по постановлению ЦК Партии левых эсерами два террориста сегодня в 3 часа дня убили представителя германского империализма в Советской России, германского посла гр. Мирбаха”»{1375}. Видимо, именно тогда Мария Спиридонова декларировала:

– Как поступили с Мирбахом, так будем поступать со всякими акулами английского, французского (это к вопросу о якобы участии деятелей активной французской разведки в убийстве германского посланника. – С.В.), германского и иного империализма, накладывающими тяжелую империалистическую лапу на завоевания русской социалистической революции! {1376}

Несмотря на то, что Мария Спиридонова прекрасно знала, что имена исполнителей акта стали известны большевистскому руководству сразу же после убийства германского посланника, она все же не стала называть Якова Блюмкина и Николая Андреева. Дмитрий Шляпников писал: «Дружные единодушные аплодисменты громом покрывают эти слова т. Спиридоновой. “Да здравствует Партия революционного социализма – Партия левых с.-р.! Да здравствует [индивидуальный] террор!” – слышатся выкрики, покрываемые дружными аплодисментами. Затем т. Спиридонова рисует картину убийства гр. Мирбаха. В заключение она заявляет: “Так же Партия левых с.-р. будет поступать со всякими слугами английского, французского, германского и иного империализма, посягнувшего на завоевания русской социалистической революции”. Вновь небольшой зал, где фракция собралась и битком его наполнила, дрожит от грома единодушных аплодисментов. Все возбуждены, все нервничают. Многие держатся за рукоятки револьверов, готовые защищать фракцию от возможных нападений. Тов. Спиридонова предлагает принять декларацию по поводу убийства гр. Мирбаха, которую необходимо будет огласить на съезде. В декларации указывалось, что убийство совершено по постановлению ЦК Партии левых с.-р. Декларация без прений принимается. Только рук пять воздержалось при голосовании ее (двое из воздержавшихся, надо полагать, – Андрей Лукич Колегаев и Анастасия Алексеевна Биценко. – С.В.). Затем призывают фракцию к полному спокойствию и строгой дисциплине»{1377}.

По наблюдениям Н. А. Валерианова, около 20 часов левые эсеры начали «…передавать [друг другу] подробности убийства…»{1378}, которые им соизволила сообщить на заседании Левоэсеровской фракции съезда М. А. Спиридонова, а рядовые работники других партий «в большинстве в это время еще об убийстве Мирбаха не знали; даже в 9 часов вечера при разговоре с одним из красноармейцев, находившемся в Большом театре как гость, выяснилось, что ни он, ни бывший с ним товарищ его ничего об убийстве»{1379} не слышали.

Около 20 часов старый большевик, заведующий Справочным отделом ВЦИК и «кандидат в секретари» Президиума ВЦИК 4-го созыва (фактически – помощник секретаря Президиума ВЦИК В. А. Аванесова) {1380} И. А. Теодорович стал собирать большевиков якобы на заседание фракции РКП(б) съезда{1381}.

– Заседание фракции коммунистов сейчас состоится в зале за декорациями, – заверил собравшихся Теодорович. – Товарищи, члены фракции коммунистов должны быть на этом собрании. А гости-коммунисты, имеющие членские карточки Рос[сийской] ком[мунистической] партии, также могут присутствовать на совещании{1382}.

Комендант V Всероссийского съезда Советов Я. А. Стрижак отдал приказ своим латышам выпускать из здания только тех, кто предъявит фракционный или партийный билеты коммунистов{1383}. Еще во время заседания Левоэсеровской фракции съезда на первом этаже Большого театра наблюдалось «…сильное движение»{1384}: латыши прилаживали штыки к винтовкам и передавали друг другу ручные гранаты{1385}.

Фильтрация происходила прямо на сцене, причем членов ПЛСР старательно оттесняли к левой стороне, поскольку большевиков выпускали из правой кулисы (как раз за ней размещались декорации). О том, как себя чувствовали левые эсеры, рассказал в своих воспоминаниях С. Д. Мстиславский: «На сцене людно, но тихо, стулья перемешаны, сдвинуты – вкривь, вкось – к авансцене. Стоят группами, ходят вразброд, отжимаясь к левой стороне: на правой [стороне], густой толпой, загибаясь за кулису к боковому, также охраняемому выходу, – коммунисты. Тщательно проверяя билеты, их выпускают на тесную площадку, на которой мы курили оба прошлых дня: с нее – лестница вверх, в уборные, – и… вниз, на улицу…»{1386}. С. Д. Мстиславский писал: «Я знаю, что [большевиков] выпускают “конспиративно”, чтобы не всполошить остающихся – знаю, что никакого заседания фракционного нет и не может быть, т. к. нет помещения за сценой, способного вместить эти сотни людей… Знают и они, что ждут очереди на выход. И потому – особо, болезненно режет глаз их особливая, настороженная вся, отгороженность. Стоят, не смотрят: точно голову даже боятся повернуть в нашу сторону; стоят – потемневшие, подобравшиеся, сумрачные… Еще более сумрачные, чем те, “левые”, остающиеся…»{1387}. Левые эсеры начали шептаться о том, что большевики готовили их массовый расстрел прямо здесь – в здании Большого театра. Многие левые эсеры (если не подавляющее их большинство) прекрасно понимали, что «фракционное совещание большевиков – вранье, отвод глаз»{1388}.

Советские мемуаристы описали произошедшее в здании Большого театра как комедийный спектакль: «Все выходы из зала и из каждой ложи [театра] были блокированы красноармейцами из надежных частей. Чтоб выйти, надо было предъявить караулу билет [члена РКП(б)] или красную карточку члена большевистской фракции. За каких-нибудь 15 минут все большевики покинули зал заседания в Большом театре, а левые эсеры [… ] оказались арестованными. Какой хохот стоял в большевистской фракции!»{1389} Примерно то же было закреплено в массовом сознании советских граждан кинофильмом 1968 г. «Шестое июля», сценарий которого, написанный Михаилом Филипповичем Шатровым (хулиганский, как и остальные псевдоисторические «полотна» Михаила Филипповича), «вогнал» в некое подобие исторической «колеи» Владлен Терентьевич Логинов. В действительности процесс выхода большевиков из заблокированного латышами здания Большого театра растянулся примерно на час{1390}.

По образному выражению С. Д. Мстиславского, «толпа»{1391} большевиков втягивалась «в двери [… ] медленнее, чем любой хвост у табачной лавки»{1392}. Когда почти все большевики, не забывшие 6 июля захватить с собой фракционные или партийные билеты, покинули здание, М. А. Спиридонова поднялась на сцену и заняла председательское кресло, что вызвало у части левых эсеров некую эмоциональную разрядку – по словам С. Д. Мстиславского, «из зала на сцену побежал вверх по ярусам первый смех»{1393}.

Когда здание Большого театра покидали «последние, редкие уже»{1394}, ряды коммунистов, левые эсеры, «не сговариваясь»{1395}, затянули «…на сцене, в партере, на галерее, за креслами – в десяти местах, складываясь, сливаясь голосами:

Дмитрий Шляпников писал: «Мы уже вполне осознали, что вся наша фракция лев[ых] с.-р., фракция максималистов, с.-д. интернационалистов, анархистов-коммунистов и гости, не имеющие большевистских карточек, арестованы. Чувствуем себя, как арестованные, хотя, с другой стороны, было и смешно, кто посмел арестовать половину высшего органа? Но мы в новой “социалистической” тюрьме – Большом государственном театре. И ведем себя, как арестованные»{1397}.

Столь пессимистично, впрочем, были настроены не все. Сергей Мстиславский вспоминал позднее: «Мы, “левые”, остаемся, наконец, одни. Т[о] е[сть], вернее – мы остаемся “хозяевами” (Сергей Дмитриевич, в отличие от большинства своих товарищей, был неисправимым оптимистом. – С.В.), потому что в ярусах и в партере, и даже здесь, на сцене, много еще – не только “сочувствующих” – но и просто “беспартийных”, на зрелище пришедших людей: “чужих”, посторонних. Но теперь они – наши гости: они подчиняются нашему настроению, потому что [… ] на ближайший момент они чувствуют себя связанными с нашей судьбой и в ощущениях своих они ориентируются по ощущениям нашим. Прежняя хмурость сходит с зала. У барьера, перед первым рядом, и в проходе, заполняя “межи” между креслами, собирается фракция…»{1398}.

Для самоуспокоения левоэсеровская фракция затянула «Интернационал»: «“Вставай, проклятьем заклейменный…” Как сигнальная боевая ракета взвивается вверх победный торжествующий звук. И сверху вниз, десятками голосов, молодых, возбужденных, отвечает театр. Он кажется сейчас полным: во всех ложах у барьера стоят. И радостно видеть после недавней суетни недвижно стоящие, точно успокоенные гимном, фигуры. Со второй строфы голоса звучат уже уверенно и слитно: бесстройные на первых словах, не нашедшие друг друга сразу в обширности зала, они сладились, они крепят друг друга. Дирижирует хором Коваль – уфимец, с изрытым оспою “онегренным”, энергичным лицом. И, покрывая басы, вырывается не раз звенящий и нервный голос Биценко. Хорошо и уютно – под пенье. Даже в этом – таком “чужом”, раззолоченном, замещаненном (прилагательное, производное от «мещан». – С.В.) кистями да красными штофами, растопыревшемся барьерами лож-зале. Вспоминаются студенческие девяностые годы – Манеж, в который загоняли нас, “бунтовщиков”, забастовщиков, и где мы коротали время… да разъезда по “Пересыльным” и “Казачьим” – под такие же песни… »{1399} После «Интернационала» заблокированные в Большом театре революционеры спели «Смело, товарищи, в ногу»{1400}.

После четырех-пяти песен левоэсеровские делегаты подустали, и хор заметно поредел. В закоулках зала и сцены, у перекрытых латышами входов, завязались групповые разговоры, по наблюдениям С. Д. Мстиславсского, встревожившие М. А. Спиридонову{1401}.

Дабы хоть чем-то занять товарищей и не допустить деморализации своих товарищей, Мария Александровна предложила устроить «небольшой импровизированный митинг», события которого изложены в воспоминаниях Д. Шляпникова: «Тов. Коваль-Бардин (Уфа – Златоуст) излагает историю Интернационала, останавливаясь на роли Мих[аила] Бакунина в создании Интернационала и на его бунтарских идеях. Речь следующего оратора, говорившего по текущему моменту, прерывается шумом сверху со стороны гостей. Шум подавляется пением “Интернационала”. Затем выступает т. Элькина, которая заявляет, что сейчас один из членов бюро ходил к тем дверям, в которые вошли большевики. Никого из большевиков у дверей нет, член бюро попытался пройти в двери, но латыши, вооруженные до зубов, его не пустили, на вопрос “Где большевики?” ему ответили: “Спросите у Глафиры Ивановны [Теодорович] (старая большевичка. – С.В.)”. Явно, что большевики через задние двери убежали со съезда, оставив другую половину съезда под арестом. “Врешь! Лжешь! Долой ее! Вон ее! Провокаторша!” – несется с верхов, с мест гостей, от большевиков, не захвативших свои партийные карточки и не могущих потому выбраться на волю. Пением “Интернационала” вновь удается подавить этот шум и истерические выкрики испугавшихся»{1402}.

Когда выступали ораторы, С. Д. Мстиславский регулярно поглядывал на М. А. Спиридонову. Реакция на выступления инициатора «митинга» четко показывала, что, за исключением отвлечения товарищей от мрачных мыслей, смысла в этом митинге не было никакого: «Устало опустив голову на руки, слушает… или не слушает… Спиридонова. И от хрупкой, слабенькой фигуры ее [… ] как будто опять темнеет, заволакивается туманом театр»{1403}.

В 10 часов вечера ряды заложников пополнились левыми эсерами – членами Мандатной комиссии съезда, которые «никого не видали и ни о чем не слыхали – даже о Мирбахе узнали от большевиков»{1404}. Фракция левых эсеров четырежды пыталась вступить в переговоры с большевиками, однако последние были настроены совершенно бескомпромиссно. Причем к Спиридоновой со товарищи не соизволил прийти даже В. А. Аванесов{1405}, который, в соответствии с распоряжением Я. М. Свердлова, остался в здании Большого театра для организации фильтрации участников съезда{1406}.

В 11 часов вечера левые эсеры решили обсудить сложившееся положение. Д. Шляпников указал: «В зале Большого театра сделать это было нельзя – оставшиеся гости мешали. Отправились наверх. Там постановили не растекаться поодиночке, чтобы латыши не смогли разбить нас по группам и разъединить, строго охранять т. Спиридонову, т. к. латыши уже покушаются взять ее, [а] в случае вооруженного нападения на нас – защищаться. Оружия не отдавать. Если будут выпускать, то не выходить поодиночке, а выходить всем вместе. С этим отправились вниз. Там уже начали выпускать гостей. Выпускали только тех, кто заявлял, что он сочувствует партии большевиков. Одного такого бедного большевичка при мне выпустили, даже по моей рекомендации. В одной комнате в общежитии жили. У него не было фракционной карточки. Я указал, что он действительно коммунист, и предложил отпустить беднягу на все четыре стороны»{1407}.

Смертельно уставшие левые эсеры и все те, кого вместе с ними заперли в здании Большого театра, начали устраиваться на ночлег. С. Д. Мстиславский вспоминал: «Фракция начинает укладываться. В оркестре все скамейки уже заняты; на сцене заполнены лежащими столы, сдвинутые кресла и стулья; в ложах не видно уже ни одной головы – там тоже улеглись. И в полупустом партере – в неудобных позах, развесив огрузлые тела, дремлят, подымая тяжелые головы при звуке шагов, не нашедшие себе более удобных мест “неудачники”-депутаты. Перелезаю через барьер угловой ложи бенуара – той самой, в которой накануне союзные дипломаты смаковали камковских “мерзавцев” (Камков на заседании съезда назвал германских дипломатов “мерзавцами”). В аванложе (в литерной ложе на правой стороне{1408}. – С.В.) яблоку негде упасть: на диванах, креслах, на полу – “мертвые тела”: вся Фракция максималистов. В самой ложе, на составленных креслах, спит Спиридонова; здесь же – еще человека четыре “наших”. [Я] завертываюсь в шинель, кладу голову на красный ковер, примащиваюсь поудобнее»{1409}.

Однако выспаться никому не удалось, поскольку, выпустив большинство членов РКП(б) (всех, кто захватил с собой документы) в первой партии и оставшихся коммунистов с сочувствующими во второй, около 12 часов ночи на 7 июля Аванесов и Стрижак со товарищи принялись за отделение левоэсеровских «агнцев» от «козлищ», прибегнув к уловке. Комендант объявил, что наверху, в фойе, приготовлен горячий чай. Те, кто отправился в фойе или в уборную, вернуться уже не смогли{1410}. Д. Шляпников вспоминал: «Мало-помалу товарищи начали трогаться наверх за хлебом. Стали в очередь. Хлеб в корзине был. Но было заметно мало его. У хлеба латыш. Усмехается. Двери никем не охраняются. Стоим в очереди. Ждем, когда будут раздавать хлеб. Укажу, что многие пришли только за хлебом, внизу в зале оставили вещи, покупки, одежду. Проходит полчаса. Проходит час. Хлеб все не дают. Наконец, мне первому это стало казаться подозрительным. Народу собралось уже много. И все прибывает и прибывает. Постучал в дверь. Стоят латыши.

– Куда?! Нельзя!

– Почему? Я хочу выйти вниз.

– Говорят [тебе], нельзя. Без разговоров. Назад пошел.

Побежал к другим дверям. То же самое. Лезу опять в те же двери.

– Сказано раз, нельзя. Куда лезешь?

– Мне вниз надо.

– Ну, нечего разговаривать, – берет за шиворот и выталкивает назад. Не сопротивляюсь. Грубой жандармской силе подчиняюсь. Пытаются пробраться другие. Шумят. Требуют выпуска. Щелкают затворы винтовок. Латыши берут наизготовку. Затворяем двери. Шуму из-за пустяков делать не хотим. У дверей уговаривают не делать скандалов т. Колегаев и т. Биценко. Ясно, мы попали в западню. Прибывают товарищи. Изумлены. Они спали. Прикладами их подняли на ноги и погнали наверх. Тов. Спиридоновой нет. Она внизу. Мы разъединены. Возникают планы силой спуститься вниз. Но удается отговорить»{1411}.

С. Д. Мстиславский разбудил М. А. Спиридонову{1412}. Вождь левых эсеров поднялась вслед за товарищами-максималистами – за мифическим чаем. К этому времени в две комнатушки набилось более 400 человек: «Вся фракция левых с.-р. Часть гостей, беспартийных и левых с.-р. Несколько максималистов. Один большевик, пожелавший принципиально разделить участь половины съезда{1413} (Дмитрий Шляпников мог бы и назвать для увековечения в Истории имя этого героя. – С.В.). Видим, что в этих двух комнатушках нам придется найти себе более или менее постоянное местожительство. Располагаемся спать. Стульев нет. Ложатся все вповалку. На полу, на столе, под столом, на рояль, под ним. Но всем места, конечно, не хватает. Некоторые принуждены стоять, сидеть, согнувшись в три погибели. Но у всех твердое решение быть вместе. Итак: вместо V Всероссийского Съезда Советов – арест, вместо мягких кресел зала Большого театра – пол небольших комнат того же театра. Требуют пропуска в уборную. Не пускают. Наконец, свыше получается разрешение пускать по одному под охраной. Встает огромная очередь. Над женщинами издеваются. С нами беременная женщина в последней стадии. [Обращение] то же самое»{1414}.

Мария Александровна выступила с речью примерно следующего содержания:

– Надо держаться сейчас теснее друг к другу, «все за одного и один за всех», фракция должна стать в уровень этого небывалого в истории факта ареста сотен членов высшего законодательного органа Республики – ареста непростительного, ибо фракция, как таковая, к убийству Мирбаха – явственно и бесспорно – не была и не могла быть причастна, и право ее на участие в дальнейших событиях, право сказать в разгорающемся споре свое веское, благоразумное слово, у нее не могло, не должно быть отнято. И оценка этого ареста со стороны фракции должна быть совершенно единодушной и твердой. Как один человек, должна она стоять на охране своих прав, прав пославшего ее сюда трудового народа и прав каждого отдельного ее члена{1415}.

М. А. Спиридонова, по свидетельству С. Д. Мстиславского, говорила, «как всегда, с нервным подъемом, но слова» на этот раз были «сумрачные»{1416}. Впрочем, левые эсеры не ограничились говорильней. Поскольку из лидеров их партии в здании была только Мария Александровна, левые эсеры выбрали новых руководителей, по меткому выражению Дмитрия Шляпникова, для переговоров «с власть имущими»{1417} (бюро фракции в составе М. А. Спиридоновой, А. А. Биценко, от которой, впрочем, шуму было много, а толку мало, А. Л. Колегаева – сторонника блока с большевиками, могущего пригодиться в том случае, если бы вчерашние союзники все же соизволили вступить в переговоры, М. Ф. Крушинского, С. Д. Мстиславского, имевшего опыт военно-организаторской деятельности в ПЛСР, по некоторым данным, Б. Ф. Малкина[24], находившегося на хорошем счету у лидеров большевистского ЦК{1418}) и приняли первое разумное, хотя и половинчатое, решение – об организации «охраны»{1419}, т. е. самообороны внутри Большого театра.

С учетом численности военизированных отрядов, принявших участие в событиях 6–7 июля, число людей с оружием, задержанных в здании театра, было внушительным. Мстиславский писал: «Вооруженные (их, оказывается, до сотни) “берутся на учет”, разверстываются по десяткам: десятки будут сменно нести дежурство у входов. Вместе с тем единогласно постановляется, что оружие может быть пущено в ход только по формальному приказу бюро и ни в коем случае не по личному почину дружинников – что бы ни случилось, даже в случаях попытки к разоружению или аресту кого-либо из фракции»{1420}. Данное решение можно признать ошибочным. Имея сотню бойцов, левые эсеры вполне могли, если не пойти на прорыв, то во всяком случае обороняться в случае штурма здания. Однако даже в ходе проведения развертки левые эсеры предпочли начать повторно укладываться на ночлег{1421}, что свидетельствует об их откровенной деморализации.

Новое бюро Левоэсеровской фракции съезда, как с самоиронией заявил Дмитрий Шляпников, не сумело «…поймать никого из властей. Даже коменданта»{1422}.

Карл фон Ботмер записал в своем дневнике: «Вечером [6 июля] все члены съезда были заперты в здании, только большевики были выпущены. Остальные были задержаны до 8 июля (а кто-то, как мы увидим, и дольше. – С.В.). Часть депутатов – лидеры [левых] социалистов-революционеров – была арестована и отведена в тюрьму. Другие отпущены, остальных же виновных, прежде всего Карелина и Камкова, задержать конечно же не удалось»{1423}. Ботмер, судя по всему, назвал В. А. Карелина и Б. Д. Камкова, прочтя номер «Известий ВЦИК» от 8 июля 1918 г.

Когда в Боевом отряде при ВЧК стало известно об аресте М. А. Спиридоновой и других членов Левоэсеровской фракции съезда, Д. И. Попов не счел нужным скрывать от Ф. Э. Дзержинского, что «за целость Спиридоновой и фракции» он и его товарищи по партии «не остановятся снести пол-театра»{1424} (в другом варианте – «за Марию снесу пол-Кремля, пол-Лубянки, полтеатра»{1425}).

Д. И. Попов доказал, что не все его обещания были пустым звуком. По свидетельству Ф. Э. Дзержинского, «были нагружены людьми автомобили и уехали для выручки»{1426}, однако принятые Я. М. Свердловым меры не позволили мятежникам освободить левых эсеров, задержанных в Большом театре. К упорным уличным боям распоясавшиеся черноморские матросы оказались явно не готовы.

Большинство членов ЦК ПЛСР, засевшее в штабе поповцев, допустило еще одну непростительную ошибку. Если В. И. Ленин, получив известие о восстании Боевого отряда при ВЧК, отдал распоряжение об отправке на улицы столицы патрулей с приказом о задержании всех автомобилей, кроме тех, за рулем которых сидели наркомы и люди со специальными пропусками, а также автомобилей боевых отрядов{1427}, причем левые эсеры, задержанные патрулями, подлежали немедленному аресту, то, если верить показаниям Ю. В. Саблина[25], сам Юрий Владимирович, Б. Д. Камков и Д. И. Попов отдали распоряжение о задержании всех автомобилей с большевиками{1428}, однако автомобили оставлялись в распоряжении мятежников, а большевиков (за исключением примерно 27 «счастливчиков») «немедленно» отпускали «после стереотипного вопроса о судьбе фракции левых эсеров»{1429}.

Это при том, что, во-первых, по свидетельству Саблина, среди задержанных левоэсеровскими патрулями «оказалось около 20 членов съезда Советов – фракции большевиков»{1430}, которые явно выполняли задание Я. М. Свердлова по ведению агитации среди рабочих и экстренному сформированию вооруженных отрядов для защиты «советской власти», т. е. большевистского режима. А во-вторых, поскольку руководство ПЛСР планировало использовать задержанных деятелей РКП(б) в качестве заложников (на случай расправы со Спиридоновой со товарищи), их следовало «накопить» как можно больше, чтобы максимально обезопасить Марию Александровну и других арестованных левых эсеров.

К счастью для председателя Совнаркома и его команды, если Н. И. Подвойский занялся тем же самым, чем он занимался почти три месяца своего исполнения должности наркома по военным делам РСФСР в конце 1917 г. – начале 1918 г. и чем он будет заниматься на Украине в 1919 г. – развил деятельность настолько же бурную, насколько и малоэффективную, левоэсеровские мятежники откровенно бездействовали. Сбылось пророчество В. И. Ленина, записанное в те часы В. Д. Бонч-Бруевичем: «Революцию делать мы научились, это – несомненно, но побороть рутину в наших учреждениях мы никак не можем. [… ] Впрочем, ведь эсеры (от проставления прилагательного в квадратных скобках мы воздержимся, поскольку в данном случае левые эсеры ничем не отличались от правых. – С.В.) еще более любят поговорить, чем мы. У них, наверное, теперь дискуссия в полном разгаре»{1431}.

Ю. В. Саблин признался позднее в записке, переданной С. Д. Мстиславскому: в это время никто из левых эсеров, находившихся в отряде Д. И. Попова, не думал, что Совнарком найдет «достаточно войск», чтобы их «разбить»{1432}. Важны не только смысл, но и стилистика указанной фразы: из нее четко следует, что искать войска, по убеждению левых эсеров, будет «Совнарком», то есть Ленин и его правительство, а не Свердлов («ВЦИК») и Троцкий («Наркомвоен»). По справедливому замечанию Мстиславского, «лучше всего» характеризовала настроение ЦК ПЛСР фраза, которую обронил один из его членов: «Власть лежит сейчас в Кремле, никем не оберегаемая, как лежала она в октябре на Сенатской площади, и нам остается только решить – берем мы власть или нет»{1433}.

Тем временем большевистское руководство трудилось не покладая рук. В. И. Ленин, решая первоочередную тактическую задачу (организации подавления мятежа), не забывал уделять внимание главному. Председатель Совнаркома делал всё, чтобы не допустить ситуации, при которой левые эсеры будут разгромлены, а их основная цель достигнута. Владимир Ильич подписал временное удостоверение членам германской миссии на ношение оружия для самообороны и связался с полпредом РСФСР в Берлине А. А. Иоффе и с советской мирной делегацией в Киеве и дал указания об их дальнейших действиях{1434}. В частности, в 17 часов 15 минут из Кремля сообщили на радиостанцию текст депеши{1435} председателя Совнаркома в «Берлин, Иоффе»: «Сегодня в 2 часа дня двое неизвестных, пробравшись с подложным документом от Чрезвычайной комиссии в германское посольство, бросили бомбу в кабинет графа Мирбаха. Граф Мирбах, тяжело раненный, скончался. Правительство, представители которого немедленно посетили германское посольство и выразили ему свое негодование по поводу этого акта политической провокации, принимает все меры к обнаружению убийц для предания их чрезвычайному Революционному трибуналу. Усилены меры для охраны немецкого посольства и германских граждан. Правительство поручает Вам немедленно посетить германского министра иностранных дел и выразить германскому правительству возмущение русского правительства этим актом, а равно семью убитого графа Мирбаха для выражения ей своего соболезнования»{1436}.

Пока председатель Совнаркома В. И. Ленин занимался решением серьезной внешнеполитической проблемы, поставленной перед ним ЦК ПЛСР, председатель Высшего военного совета и нарком по военным и морским делам Л. Д. Троцкий должен был сосредоточиться на решении первоочередной военно-политической задачи, т. е. собственно на организации разгрома мятежников из Боевого отряда при ВЧК вооруженными силами, которые можно было найти в столице и ее ближайших окрестностях.

Поскольку о вкладе Л. Д. Троцкого в становление советской политической системы и в создание Красной армии не было принято писать долгие годы, мы должны попытаться устранить данную историческую несправедливость. К сожалению, сделать это затруднительно прежде всего благодаря самому Льву Давидовичу: отличавшийся невероятным многословием оратор мировой революции номер один умудрился почти ничего не сообщить о своем личном участии в организации подавления Левоэсеровского мятежа. Обратим особое внимание на тот факт, что указанный мятеж не был удостоен самостоятельной главы в «Моей жизни» Льва Давидовича. По горячим следам, 9 июля 1918 г., Л. Д. Троцкий заявил на V Всероссийском съезде Советов: «Нам (большевикам. – С.В.) через час, через полтора уже было ясно, что дело идет о прямом заговоре, о прямом восстании мятежников, организованном под непосредственным руководством ЦК Партии лев[ых] эсеров»{1437}. Но при этом не прошло и двух минут, как Троцкий умудрился опровергнуть собственную хронологию: «…Вацетис, человек, стоящий вне политических партий, солдат, докладывает, что ему стало известно из правительственных источников (как правило бывает наоборот. – С.В.), около 9 час. вечера 6 июля, что отряд Попова сосредоточился в [Большом] Трехсвятительском переулке, что он состоит из всех родов войск, что он находится в полной боевой готовности, что в составе этого отряда находятся лидеры лев[ых] эсеров. По получении этих сведений (только тогда? – С.В.) мне стало совершенно ясно, что перед нами продуманный, организованный план действий и полная боевая готовность со стороны лев[ых] эсеров к немедленному выступлению»{1438}. Великий слепой прозрел – впрочем, как говорят в народе, «лучше поздно, чем никогда».

Л. Д. Троцкий ни в своем докладе, сделанном 9 июля 1918 г. на заседании очищенного от левых эсеров V Всероссийского съезда Советов, ни в многочисленных произведениях, которые он понаписал до печально известных событий 1940 г., так и не сообщил какие-либо данные о собственных действиях между 16 часами и 21 часом 6 июля 1918 года.

Остается обратиться к другим источникам. Начнем с наименее достоверных, а именно с воспоминаний Н. И. Муралова.

Приняв участие в заседании формально узкого состава «Совнаркома» (а в действительности заседания Бюро ЦК РКП(б), в котором, по всей видимости, приняли участие все непременные члены Бюро, находившиеся в то время в Москве, – В. И. Ленин, Я. М. Свердлов и Л. Д. Троцкий{1439}), о котором ни единого слова не сказано в ленинской биохронике и на котором были приняты важные решения, известные нам из третьих рук, Л. Д. Троцкий, по всей видимости, действительно остался в Кремле, как и отметил в своих воспоминаниях Н. И. Муралов. Николай Иванович указал, что «с момента восстания до конца подавления его В.И. [Ленин] находился вместе с Л. Д. Троцким в Кремле (у телефона все время), следил за ходом операций и торопил окончить их поскорее. Подвойскому, Вацетису и мне пришлось руководить подавлением восстания [левых] эсеров и беспрерывно отвечать на все телефонные вопросы из Кремля В[ладимира] И[льича] и Л[ьва] Д[авидовича]»{1440}. Вполне признавая, что в данном случае Н. И. Муралов мог быть вполне объективен (судя по стенограмме его выступления 9 июля на возобновившем свою работу V Всероссийском съезде Советов, Л. Д. Троцкий с рядом товарищей действительно во время событий 6–7 июля или по крайней мере части этих событий находился в Кремле) {1441}, мы все же вынуждены сделать оговорку: Муралов написал свои воспоминания во время борьбы «генеральной линии» партии даже не с Левой, троцкистской, а с Объединенной, троцкистско-зиновьевской, оппозицией (Муралов активно поддерживал Троцкого), а потому мемуары Николая Ивановича, в случае, когда речь идет о деятельности Льва Давидовича, нельзя признать объективным источником при самом большом желании.

К счастью, есть источники и более надежные. Прежде всего – показания М. Я. Лациса от 16 июля 1918 г. Лацис рассказал: около 17 часов или чуть раньше{1442} 6 июля он, будучи уже абсолютно уверен, что в теракте виновен Я. Г. Блюмкин, «немедленно отправился в [Большой] театр на заседание съезда» – очевидно, поделиться этой потрясающей новостью с товарищами по РКП(б), где застал «других»{1443} чекистов-большевиков: Я. Х. Петерса, В. В. Фомина и И. Н. Полукарова{1444}. Я. Х. Петерс передал М. Я. Лацису, «…что Троцкий ему сообщил, что Дзержинский арестован в штабе Попова»{1445}. Указанная четверка большевиков-чекистов «немедленно»{1446} отправилась в здание ВЧК (Лубянка, д. 11), где по итогам переговоров по прямому проводу со штабом поповцев выяснила, что В. А. Александрович действовал по указаниям ЦК ПЛСР. Помимо этого М. Я. Лацис переговорил по прямому проводу с Л. Д. Троцким, который сообщил о своем распоряжении «двинуть артиллерию и другие части»{1447} и о решениях, которые, судя по всему, были приняты либо на экстренном заседании Совнаркома, либо на заседании Бюро ЦК РКП(б) (второе более реально, в любом случае решающее слово тут оставалось за В. И. Лениным) – о назначении М. Я. Лациса председателем ВЧК вместо арестованного Ф. Э. Дзержинского, о роспуске ВЧК и о приказании М. Я. Лацису набрать новых работников «по своему усмотрению»{1448}.

Крайне жаль, что глава советского военного ведомства не уточнил, какие именно части и куда он приказал «двинуть», с учетом того что главную роль в подавлении мятежа сыграет Латышская стрелковая советская дивизия, за основными полками которой лично пошлет, как мы увидим, К. Х. Данишевского В. И. Ленин, причем в ночи. Поскольку сообщая М. Я. Лацису о единственном его собственном распоряжении, Л. Д. Троцкий упомянул сперва «артиллерию», а уж потом «другие части», мы склонны считать, что руководитель советского военного ведомства изначально хотел расстрелять особняк Морозова со всеми, кто в нем находился (перспектива гибели большевистских заложников ни самого Троцкого, ни его товарищей по партии не пугала). Однако подчеркнем, что из артиллерийских нелатышских батарей, участвовавших в подавлении Левоэсеровского мятежа, Лев Давидович мог вызвать разве что самые бестолковые – из курсантов. Преданность их советской власти сиречь большевистскому режиму сомнений не вызывала, однако о профессионализме этих «артиллеристов», как мы покажем, говорить не приходилось. Это при том, что, как подчеркивает в своих трудах известный современный специалист по использованию военных специалистов в РККА В. В. Каминский, Троцкого отличал сугубый прагматизм в подборе и расстановке военных кадров.

Я. Х. Петерс и И. Н. Полукаров вернулись в здание Большого театра – «…усилить внутренний надзор»{1449}, а М. Я. Лацис получил по прямому проводу «через Троцкого»{1450} предписание «Совнаркома»{1451} арестовать всех левых эсеров – чекистов «…и держать их заложниками»{1452}. Однако, по иронии судьбы, арестовали как раз новоиспеченного председателя ВЧК. В 18 часов или чуть позже{1453} в здание ВЧК нагрянули поповцы во главе с матросом Александром Евгеньевичем Жаровым{1454} и арестовали М. Я. Лациса, который умудрился успеть доложить в Кремль по прямому проводу о своем аресте{1455}, и заведующего Комендантским отделом ВЧК Я. М. Дабола{1456}. Много позднее (1921) Д. И. Попов напомнил на допросе в ВЧК М. Я. Лацису о состоявшемся в присутствии последнего разговоре с Ф. Э. Дзержинским. Попов тогда заявил Дзержинскому:

– Мы вовсе не хотим захвата власти.

– Если вы, опрокидывая власть коммунистов, не возьмете [ее] сами, – ответил Феликс Эдмундович, – сделаете преступление{1457}.

После завершения первого акта спецоперации по аресту левоэсеровской фракции съезда Советов в Большом театре Я. М. Свердлов отправился к тем большевикам-вциковцам, которые уже успели благополучно покинуть здание Большого и начали собираться на Малой Дмитровке в доме № 6 – в помещении Курсов агитаторов и пропагандистов при ВЦИК. О здании, которое она посещала в годы Гражданской войны и в котором училась в 1920-е гг., написала впоследствии Е. Я. Драбкина: «Я училась тогда в Коммунистическом университете имени Я. М. Свердлова – в просторечии в “Свердловке”. Помещался он в начале нынешней улицы Чехова, именовавшейся Малой Дмитровкой (историческое название возвращено в 1993 г. – С.В.), в здании, которое теперь занимает театр имени Ленинского комсомола. Здание это было выстроено когда-то для Московского купеческого собрания. После революции оно было захвачено анархистами, и в нем расположился Главный штаб московской федерации анархистов. Дом был переименован в “Дом анархии”, над входом вывешен огромный черный флаг, на крыше установлены орудия и пулеметы. Когда в апреле 1918 г. производилась ликвидация анархистских групп, засевшие в здании оказали сильное сопротивление и их пришлось вышибать артиллерийским огнем. Затем в доме разместились Курсы по подготовке партийных и советских работников (неточность – Курсы агитаторов и пропагандистов при ВЦИК, с января 1919 г. Школа советской работы. – С.В.), которые были преобразованы в [марте 1919 г. в Коммунистический] университет имени Свердлова. Был особый, глубокий смысл в том, что после смерти Я. М. Свердлова Центральный комитет партии и советское правительство решили создать Коммунистический университет его имени, призванный, по слову Ленина, “…собрать здесь несколько сот рабочих и крестьян, дать им возможность заняться систематически несколько месяцев, пройти курс советских знаний, чтобы двинуться отсюда вместе, организованно, сплоченно, сознательно для управления, для исправления тех громадных недостатков, которые еще остаются”»{1458}.

В помещении Курсов партийных работников Свердлов со товарищи, ото всей несуществующей у убежденных атеистов души «похохотав» над левыми эсерами, приняли решения «об экстренных мерах для подавления [… ] мятежа»{1459}, главной из которых стала отправка, по инициативе Якова Михайловича, большевистских делегатов в районы «для руководства движением рабочих масс (рабочие были, масс не было. – С.В.) против левоэсеровских мятежников»{1460}. По воспоминаниям Е. Я. Драбкиной, «…был найден остроумный порядок распределения» большевиков – «по алфавиту: делегаты с фамилиями на А и Б» направлялись «в Рогожско-Симоновский район, на В и Г – в Алексеевское военное училище и так далее… Здесь же стояли связные, которые должны были развезти делегатов по районам – многие плохо знали Москву»{1461}. (Интересно, а связных Свердлов со товарищи успели подготовить за время своей прогулки на Малую Дмитровку?)

Совершенно очевидно, что накануне Иванова дня быстро собрать какие-либо воинские части для участия в подавлении восстания было невозможно: по свидетельству С. Д. Мстиславского, «очень» большое количество красноармейцев уволили в отпуск и «казармы были полупусты»{1462}. Однако Н. И. Подвойский и Н. И. Муралов позднее с удовлетворением отметили в докладе Совнаркому, что «присланные ЦК нашей партии (Свердловым по итогам совещания на Малой Дмитровке. – С.В.) в распоряжение командования в значительном количестве наши партийные ответственные товарищи, которые были назначены нашими комиссарами вокзалов, полков, рот, районных комиссаров (так в документе. – С.В.), казарм и служили нашей связью как с районами, так и с действующими воинскими частями, и были лучшей нашей разведкой»{1463}. По данным К. В. Гусева, Большевистская фракция съезда выехала в районы «группами по 40–50 человек»{1464}. Несмотря на тот факт, что ряд отправленных в районы большевиков был «благополучно» задержан патрулями мятежников{1465}, несмотря на вполне объективные трудности, мобилизация столичного пролетариата, решение о которой приняли Свердлов со товарищи, частично удалась{1466}.

Гораздо интереснее вопрос о том, чем 6 июля занималось специальное подразделение, непосредственно подчиненное Я. М. Свердлову, – Автобоевой отряд (АБО) при ВЦИК, созданный еще «в период Смольного…», 24 февраля 1918 г., по инициативе второго главы Советского государства. В этот день Президиум ВЦИК принял решение о сформировании АБО и предписал соответствующим учреждениям «выдать открытые автомобили» определенной мощности «для спешно формирующегося 1-го Автобоевого отряда ВЦИК С.Р., С. и К.Д.» (Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов), предупредив: «За отклонение от исполнения сего или скрытие автомобилей виновные будут привлекаться по всей строгости военно-осадного положения». Самое название свидетельствовало о военном характере и значении данного формирования. В задачи отряда входили охрана Смольного, обслуживание аппаратов ВЦИК, Совнаркома, в ряде случаев и ВЧК. Первоначальный состав – 11 человек. В «Известиях ВЦИК» было опубликовано объявление о том, что Автобоевому отряду требовались шоферы и пулеметчики: в распоряжении руководителя Секретариата ЦК РКП(б) необходимые для отряда кадры отсутствовали. В отряде тогда имелись две бронемашины типа «Остин», пара грузовиков «Фиат» («Тигр»), пулеметы «Максим». Экипажи и обслуживающий персонал составили люди разных национальностей (латыши, венгры, поляки, русские). В дальнейшем, когда возросла численность отряда, изменился и его национальный состав. Это был многонациональный коллектив, в большинстве своем из революционно настроенных солдат-автомобилистов, изъявивших желание служить советской власти. С первых дней АБО довелось выполнять ответственные боевые задания и отдельные поручения руководства РСФСР, в частности обеспечивать безопасность советского правительства при эвакуации из Петрограда в Москву. В Москве Автобоевой отряд разместился в Потешном корпусе Кремля{1467}.

Как председатель ВЦИК Я. М. Свердлов подписал постановление, в котором левые эсеры объявлялись «…агентами англо-французского капитала, раньше служившими советской власти и теперь продавшимися ему»{1468}. Судя по всему, текст постановления был согласован со вциковцами-большевиками, присутствовавшими на совещании на Малой Дмитровке.

Вождь большевиков был не из тех, кто в экстренной ситуации впадает в ступор, однако, если Свердлов со товарищи «хохотали» над разыгранной в Большом театре комедией, то В. И. Ленину было решительно не до смеха. Он отдал целый ряд вполне логичных и оправданных распоряжений{1469}.

В седьмом часу вечера В. И. Ленин узнал об аресте Ф. Э. Дзержинского мятежниками и о том, что постановление об убийстве В. фон Мирбаха принял ЦК ПЛСР{1470}. По мемуарному свидетельству В. Д. Бонч-Бруевича, председатель Совнаркома, узнав об аресте председателя ВЧК, даже не «побледнел, а побелел», что бывало с ним в минуты гнева или нервного потрясения «при весьма опасных неожиданных обстоятельствах»{1471} (по мемуарному свидетельству Троцкого, Ленин в такие моменты говорил «…придушенным голосом, с той хрипотой, которая означала у него высшее волнение»).

Не без умиления отметим, что в условиях Левоэсеровского мятежа Штаб Высшего военного совета, бывшие генералы и штаб-офицеры которого находились в Муроме, продолжал работать четко, слаженно, бюрократически неспешно. Едва ли чем-нибудь еще можно объяснить появление такого сногсшибательного документа, каковым стала

«Телеграмма Высшего военного совета Реввоенсовету Восточного фронта о структуре фронтовых учреждений и снабжении действующих против Чехословацкого корпуса частей[26]

№ 2993 6 июля 1918 г. 18 час. 40 мин.

Казань, Военно-революционному совету; копия: наркомвоен [К.А.] Мехоношину; Москва, Кремль, нарком[у Л.Д.] Троцкому; Москва, Нар[одный] комиссар[иат] [по] военным делам [Н.М.] Потапову; Москва, Пречистенка, 14, начальнику Всероглавштаб[а Н. Н. Стогову]; Москва, Новинский, 101 “А”, [А.А.] Маниковскому{1472}

Главному начальнику снабжений Маниковскому Высшим военным советом предписано 3 июля озаботиться составлением плана снабжения, частей, подчиненных командованию войсками, действующими против чехословаков, всем необходимым в связи с формируемыми военным комиссариатом Приволжского округа, ныне находящимся [в] Казани. Для осуществления снабжения Военно-революционному совету надлежит теперь же затребовать от Главного начальника снабжений необходимое имущество [в] определенном количестве – и таким образом вопросы снабжения будут разрешены [в] благоприятном отношении. Относительно формирования органов управления снабжения и военных сообщений Высший военный совет обсудил: все советские войсковые части, действующие против чехословаков, расположены в значительно небольших районах территорий Екатеринбургского и Приволжского военных округов. Силы и средства, направленные против чехословаков и находящиеся в ведении Военно-революционного совета, составляют сравнительно незначительное количество войск. Из изложенного явствует, что удовлетворение всех нужд названных действующих советских войск вполне может быть выполнено упомянутыми двумя военно-окружными комиссариатами, при участии в этом деле Главного начальника снабжений. Все необходимые для сего органы по всем родам деятельности войск, ведущих боевые действия, имеются в окружных комиссариатах. Между тем, создание и формирование больших армейских штабов, штаба фронта [и] подчинение громадной (географически) территории Военно-революционному совету самым болезненным образом нарушит жизнь страны, вызовет громадные расходы, не говоря уже о сомнительной пользе от такой меры. Вследствие сего, Высший военный совет в заседании своем 2 июля (! – С.В.) постановил:

1. Существующие действующие против чехословаков группы отрядов и именуемые ныне “армии” впредь армиями не именовать, а называть “такая-то группа отрядов”, во главе которой должен находиться не штаб армии, а штаб группы отрядов по утвержденному штату штаба отрядов Завесы.

2. Штаб Военно-революционного совета именовать или штабом Военно-революционного совета, или штабом войск Восточного участка, подобно тому, как существует штаб Северного и Западного участков, и штаб этот содержать по утвержденному штату штаба Северного / Западного участка Завесы{1473}. Штаты штаба отряда и штаба участков Завесы, утвержденные нарком[атом] по военным делам срочно высылаются Вам фельдъегерем.

3. [В] силу изложенного, особых органов снабжения при штабе Совета нет надобности содержать, а надо лишь настойчиво использовать соответственные аппараты Уральского и Приволжского окружных военных комиссариатов.

4. Всецело разделяя мысль Вашу о выделении некоторых участков железнодорожной сети с целью полного использования ее в оперативном смысле Высший военный совет считает возможным определить, что все участки дорог, находящиеся к Востоку от линии Вятка – Нижний Новгород – Тимирязево – Рузаевка – Пенза – Ртищево – Балашов, все пункты исключительно для войск Восточного участка в военном отношении получают все задания от штаба Военно-революционного совета, который сносится через соответственный свой орган называемого отдел воинских перевозок с управлениями дорог, военными представителями на дорогах и военными представителями на станциях, причем существующие аппараты военных сообщений использываются[27], развиваются и дополняются, но не упраздняются. Вместе с тем, в отношении пользования экстренными поездами и отдельными паровозами должны руководствоваться приказом Высшего военного совета № 21 от 28 марта сего года, который предусматривает и все боевые нужды. Сообщая изложенное, Высший военный совет предлагает срочно дать все руководящие указания подведомственным Вам группам отрядов{1474}.

Председатель Высвосовета Троцкий

Военрук Бонч-Бруевич

Военком Шарманов»{1475}.

(РГВА.Ф. 3. Оп. 1. Д. 41. Л. 166–169. Телеграфная лента.)

Подавление Левоэсеровского мятежа имело важные политические и аппаратные последствия. Несмотря на то обстоятельство, что после убийства Вильгельма фон Мирбаха германское посольство стало от имени своего правительства предъявлять «требование за требованием нашему правительству», В. Д. Бонч-Бруевич не покривил душой, когда написал: «Самый факт восстания левых эсеров очень помог нам, т. к. всем стало очевидно, что эта грубейшая провокация выходила из рядов, безусловно враждебных советской власти»{1808}, как с этого времени совершенно точно будет именоваться большевистский режим, или власть, как тогда писали, «правительственной партии».

Во-первых, большевикам удалось снять на ближайшее время с повестки дня все разговоры о необходимости возобновления войны с Германией, причем для обеспечения «единства» в ЦК большевиков было немаловажно, что 9 июля в своем выступлении на заседании ВЦИК с докладом о «жалкой, постыдной пародии на мятеж»{1809} Л. Д. Троцкий наконец солидаризировался с позицией В. И. Ленина по вопросу о Брестском мире, прокомментировав левоэсеровские стенания об оккупированной Украине следующим образом: «…превращение нашей Советской России в одну небольшую силу, которая вмешалась бы в бой империалистов-хищников, которая истекла бы кровью, – это значило бы израсходовать тот нравственный капитал, то достояние, которое мы сейчас призваны охранять»{1810}. Расчет левых эсеров на срыв Брестского мира терактом не оправдался. Вопреки опасениям В. И. Ленина, которые видны в его телеграмме в Царицын, судьбоносные сражения Первой мировой войны Германии с Антантой, своевременные соболезнования председателя Совнаркома при твердом остаивании им интересов «социалистического отечества» и выверенные дипломатические шаги А. А. Иоффе, по сути совершившего гражданский подвиг (после убийства В. фон Мирбаха Адольф Абрамович отстаивал тот курс, противником которого он являлся), привели к тому, что Германия удержалась от искушения возобновить наступление на Восточном фронте.

Во многом этому способствовала решительная позиция В. И. Ленина и его товарищей по большевистскому руководству Советской России. 14 июля в 11 часов Г. В. Чичерина посетил временный дипломатический представитель Германии доктор Курт Рицлер. Визитер сообщил наркому по иностранным делам РСФСР содержание только что полученной из Берлина телеграммы, в которой германское правительство поручало своей дипломатической миссии просить о согласии советского правительства на допуск батальона немецких солдат в военной форме для охраны германского посольства и о скорейшей доставке указанных солдат в Москву{1811}.

15 июля ранее 11 часов состоялось совещание В. И. Ленина и отдельных членов Совнаркома с Я. М. Свердловым, на котором обсудили положение, создавшееся в связи с германским требованием о введении батальона солдат. Собравшиеся приняли решение усилить охрану немецкого посольства до тысячи человек, не соглашаться на введение германских войск, заявить К. Рицлеру, что введение войск представляет собой скрытое объявление войны. На совещании получил одобрение составленный В. И. Лениным проект правительственного заявления{1812}. В 11 часов началось заседание ЦК РКП(б), также одобрившее ленинский текст ответа. Симптоматично поручение В. И. Ленина секретарю СНК РСФСР Н. П. Горбунову сделать от его имени на заседании Совнаркома, на котором он не мог присутствовать (!), сообщение об осложнении отношений с германским правительством, вызванным его требованием о введении в Москву воинской части, и огласить написанный Лениным проект правительственного заявления{1813}.

Позднее 19 часов В. И. Ленин сделал официальное заявление на первом заседании ВЦИК 5-го созыва: «Бессмысленная и преступная авантюра левых эсеров привела нас на волосок от войны. Отношения наши к германскому правительству, вопреки нашему желанию, не могли не обостриться. Признавая законность желания германского правительства усилить охрану своего посольства, мы шли и идем далеко для удовлетворения этого желания. Но когда нам было сообщено желание германского правительства, не носящее еще характера безусловного требования, чтобы мы пропустили в Москву батальон вооруженных немецких войск в форме, то мы ответили – и повторяем теперь этот ответ перед лицом Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета, – что подобного желания мы ни в коем случае и ни при каких условиях удовлетворить не можем, ибо это было бы, объективно, началом оккупации России чужеземными войсками»{1814}. Интервенция, как известно, давно началась, однако в данном случае речь шла уже о самом существовании государства Советов. Ленин подчеркнул: если бы мы получили ультиматум, ответом стало бы объявление «революционной войны [… ] до последнего издыхания»{1815}.

После того, как ВЦИК целиком одобрил заявление председателя Совнаркома и постановил довести его до сведения широких масс{1816}, Г. В. Чичерин передал в посольство Германии ноту, в которой советское правительство заявило о своей готовности предоставить «совершенно достаточную охрану из наших самых преданных солдат», однако отказалось ввести в столицу Советской России «батальон иностранной армии»{1817}. В заключении ноты НКИД К. Рицлеру говорилось: «Мы твердо надеемся, что германское правительство, разделяя вместе с нами наше стремление к миру и дружбе, не будет настаивать на этом требовании, которое превосходит всё, на что мы можем согласиться»{1818}.

К счастью, вследствие тяжести положения на фронте с Антантой германское правительство было вынуждено проявить благоразумие и не довело Ленина со товарищи до того, на чем настаивали левые эсеры с их «бессмысленной и преступной авантюрой».

Во-вторых, по справедливому замечанию Л. Д. Троцкого, сделанному 9 июля на заседании очищенного от левых эсеров V Всероссийского съезда Советов, «одной политической партией на Русской земле стало меньше»{1819}. События 6–7 июля внесли раскол в и без того отнюдь не отличавшиеся стройностью ряды ПЛСР. Достаточно указать на тот факт, что под вечер 7 июля С. Д. Мстиславский, по его словам, имел сомнительное удовольствие, «проходя мимо “очередей”, дожидавшихся кипятка», слышать фрагменты «пасмурных разговоров, менее всего исполненных нежности к ЦК»{1820}. Это дало большевистскому руководству возможность позднее перетянуть часть левых эсеров на свою сторону. При этом везде, где это было физически возможно, левых эсеров вывели из Советов и из исполкомов. К примеру, 8 июля Петроградский губернский исполком постановил снять со своих постов всех левых эсеров, одобрявших действия ЦК их партии{1821}. Там, где руководители местных организаций ПЛСР дисциплинированно поддержали ЦК своей партии, большевики получили веские основания для применения репрессий в их отношении – в частности удалось быстро ликвидировать попытку вооруженного выступления, предпринятую левыми эсерами в Витебске. Там был арестован комитет левых эсеров, одобривший действия ЦК своей партии и пообещавший ему любую поддержку – «вплоть до террора»{1822}. Левоэсеровские фракции вывели из состава Витебского (по определению) и ряда других губернских советов, в том числе Петроградского, Казанского, Новгородского, Пермского, Орловского{1823}. Это при том, что К. В. Гусев привел в своем «оттепельном» труде заявление одного из левоэсеровских деятелей (П. Ф. Сапожникова) о том, что «низы» ПЛСР «даже не предполагали порой о возможности тех событий, которые развернулись в центре»{1824}. Та часть членов ПЛСР, которая, поддержав свой ЦК, сумела уйти в подполье, действительно занималась позднее организацией антибольшевистских заговоров{1825}, однако это было действительно абсолютное меньшинство ПЛСР.

Нехарактерное для Л. Д. Троцкого благодушие на заседании V Всероссийского съезда Советов 9 июля объяснялось, в частности, тем фактом, что, в-третьих, большевики использовали события 6–7 июля 1918 г. для изгнания левых эсеров из ЧК{1826} и (главное для председателя Высшего военного совета и наркома по военным и морским делам РСФСР) для радикального решения вопроса о левоэсеровской альтернативе в строительстве вооруженных сил.

За два месяца до этих событий ПЛСР лишилась своего представителя (члена ЦК П. П. Прошьяна) в Высшем военном совете, после июльских событий член коллегии НКВД А. В. Эйдук арестовал единственного левого эсера в коллегии Наркомвоена – бывшего председателя Бюро Петроградского ВРК П. Е. Лазимира, которого большевики начали терроризировать задолго до июля 1918 г.{1827}. Помимо руководящих работников были арестованы и менее крупные деятели ПЛСР, работавшие в центральном аппарате управления РККА. Арестовали даже тех, чье левое эсерство, как у главнокомандующего войсками Восточного фронта М. А. Муравьева, было «совершенно фальшивым». Так, подполковник старой армии, в будущем (1935) Маршал Советского Союза А. И. Егоров{1828} показал на первом допросе в 1938 г.: «В момент Левоэсеровского мятежа я работал в Наркомвоенморе (точнее – в Наркомвоене. – С.В.) и как член Партии левых эсеров группой коммунистов Наркомвоенмора был арестован. Я декларировал, что я против выступления левых эсеров, что я поддерживаю Коммунистическую партию, был освобожден и вскоре после этого, хотя и сохранив эсеровские настроения (если таковые действительно были. – С.В.), я подал заявление и был принят в Коммунистическую партию (собственно, стал таким же коммунистом, каким был до этого левым эсером. – С.В.)»{1829}. Егоров почти искренне ответил на уточняющий вопрос: «Мое эсеровское (в меньшей степени. – С.В.) и офицерское прошлое сказалось на том, что я убежденным коммунистом никогда не был. Как левый эсер, я был оторван от царского генералитета и там у меня перспектив не было. Я видел силу советской власти и решил, что здесь я буду крупным военным специалистом и смогу достигнуть высокого положения в стране, использовав свое пребывание в [Р] КП(б) как трамплин для достижения своих личных целей»{1830}. Кроме того V Всероссийский съезд Советов «освятил» своей резолюцией «новый курс» (выражение М. А. Молодцыгина) высшего военного руководства РСФСР и лично Л. Д. Троцкого, взятый в марте 1918 г., – курс на строительство массовой регулярной Красной армии.

Если весной 1918 г. разоружения левоэсеровских отрядов носили эпизодический характер, то после событий 6–7 июля они производились по всей стране{1831}. К примеру, председатель Петроградской ЧК М. С. Урицкий телеграфировал 9 июля В. И. Ленину, что в колыбели революции «…левые эсеры сконцентрировались в здании Пажеского корпуса. После получасового обстрела мятежники выбросили белый флаг. В остальных районах разоружение левых эсеров» проходило «без сопротивления»{1832}. Последнее, как выясняется из воспоминаний С. Д. Мстиславского, было следствием благоразумия секретаря Петроградского комитета ПЛСР Тамары Гаспарьянц{1833}, отдавшей левоэсеровским дружинникам от лица комитета распоряжение не оказывать сопротивления при их разоружении. Решающую роль в подавлении левоэсеровских мятежников в колыбели революции, как и в Москве, сыграла артиллерия, которой «командовал»{1834} беспартийный артиллерист Иван Родионович Журавлев. По свидетельству очевидца, «…основная часть мятежников засела в здании Пажеского корпуса, выходящего фасадом к Гостиному двору. Сюда были стянуты [лево] эсеровские боевые дружины с орудиями. Часть из них была уже установлена в палисаднике, три – в окнах второго этажа, остальные – во дворе за зданием корпуса. На каждом этаже через два-три окна торчали дула пулеметов. При наличии достаточного количества боеприпасов это была большая сила. Артиллеристы Журавлева действовали бесстрашно и умело. Они на руках вкатили пушки во внешний коридор Гостиного двора и установили их в проемах прямо напротив Пажеского корпуса. Журавлев сам стал у орудия и приказал открыть огонь. Первые выстрелы разогнали орудийную прислугу в палисаднике. А когда пушки ударили по зданию корпуса, мятежники выкинули белые флаги. Давая оценку действиям И. Р. Журавлева, штаб военного комиссариата 1-го Городского района [Петрограда] отмечал, что операцию он провел блестяще»{1835}.

24 сентября 2-я Череповецкая губернская конференция ПЛСР приняла резолюцию, в которой говорилось, в частности, о «массовом разоружении революционных партизанских отрядов» и расстрелах левоэсеровских пограничных отрядов, пытавшихся оказать помощь украинским рабочим и крестьянам{1836}.

В-четвертых, несмотря на наличие во ВЦИК «гомеопатических фракций», которые периодически позволяли Я. М. Свердлову демонстрировать свой во всех отношениях выдающийся председательский дар, советский квазипарламент стал по сути своей монопартийным.

15 июля 1918 г. состоялось первое заседание ВЦИК 5-го созыва, на котором председателем и секретарем ВЦИК традиционно, по предложению Фракции РКП(б) во ВЦИК, были избраны, соответственно, Я. М. Свердлов и В. А. Аванесов. В Президиум ВЦИК 5-го созыва, в отличие от созывов 2-го, 3-го и 4-го, не вошел ни один левый эсер, – этот орган стал чисто большевистским{1837}. Я. М. Свердлов сообщил, что «в бывший Президиум ВЦИК и одновременно в президиум V съезда Советов» поступил «еще один список, озаглавленный как список членов Фракции л. с.-р.»{1838}.

– Я, товарищи [… ] этому списку движения не дал, не мог дать до предварительного вашего решения, – подчернуто скромно заявил Свердлов. – Если хотите, то будут предоставлены теперь же временные мандаты в качестве членов ВЦИК тем, кто были указаны в этом списке{1839}.

Как водится, Яков Михайлович сослался на резолюцию о Левоэсеровском мятеже съезда, в которой заявлялось: «…поскольку те или иные части этой партии солидаризуются с попыткой вовлечения России в войну путем убийства Мирбаха и восстания против советской власти, этим организациям не может быть места в Советах Рабочих и Крестьянских Депутатов»{1840}.

Свердлов предложил членам ВЦИК принять постановление о том, что этот орган «…считает возможным допустить в состав ЦИК лишь представителей тех частей фракции левых эсеров, которые дадут категорическое заявление о своей несолидарности с попыткой вовлечения [Советской России] в войну путем убийства Мирбаха и восстания против советской власти, предпринятых ЦК Партии левых эсеров»{1841}.

Как водится, тут же один из дрессированных свердловских вциковцев предложил огласить список. Яков Михайлович сразу прочел первые четыре имени непосредственных участников событий 6–7 июля – «Магеровский, Прошьян, Спиридонова, Измайлович»{1842}.

Эсер-максималист Фердинанд Юльевич Светлов (настоящая фамилия – Кац) попытался от имени своей, мягко говоря, скромной по числу членов ВЦИК фракции заступиться за ПЛСР: «Квалифицировать всю партию как контрреволюционную [… ] может только уполномоченный орган, который соберется со всех концов нашей Советской России в более спокойной обстановке, чтоб более спокойно взвесить это решение»{1843}. Поскольку большинство вциковских мандатов было у членов РКП(б) (напомним, что данное положение сложилось еще во ВЦИК 4-го созыва), практического смысла в выступлении Светлова не было, однако, «верные» парламентским «традициям», к которым они относились, мягко говоря, весьма скептически, большевики все же выставили Ф. Ю. Светлову высокоавторитетного оппонента – В. А. Аванесова, который решительно заявил: «Я считаю, что недопустимо тем или иным путем, фокусом, провести тех лиц, которые осуждены советской властью, которые отданы под суд. Такие претенденты на места в[о] ВЦИК недопустимы»{1844}. Большевики поддержали «нового старого» секретаря ВЦИК аплодисментами, которые не оставляли сомнений в итоге «дебатов».

Перед тем, как внести своей проект резолюции, Я. М. Свердлов счел целесообразным сделать пояснение: «…мы здесь сейчас не предрешаем вопроса о вхождении [во ВЦИК] представителей Партии левых эсеров в будущем. [… ] Мы говорим, что исполняем волю V съезда Советов, там сказано только об определенной части партии, которая солидаризуется со своим ЦК. Что касается другой части партии, то это будет [находиться] в зависимости от той конференции, которая предполагается у [П] ЛСР. Эта конференция может вынести решения, расходущиеся с теми шагами, которые были предприняты ЦК и осуждающие его тактику. Тогда все места полностью будут им предоставлены»{1845}.

В-пятых, события 6–7 июля развязали большевикам руки для борьбы с «кулацкими»{1846} восстаниями и в целом для проведения Гражданской войны в деревне. Более в легальных советских органах никто по-настоящему не мог отстаивать интересы «трудового крестьянства», поскольку крестьянство «беднейшее» представляло собой абсолютное меньшинство крестьянства «трудового».

29 июля на втором соединенном заседании ВЦИК, Моссовета и профессиональных союзов В. И. Ленин заявил в отчете «о том положении», в котором находилась «Советская Россия»{1847}: «Классовая борьба учит действительно на практике, что всякая фальшь в позиции какой-нибудь партии приводит эту партию немедленно к месту по ее заслугам. Мы наглядно видели политику левых с.-р., которые, в силу бесхарактерности и безголовости, поколебались в момент, когда продовольственный вопрос был поставлен так остро, и она исчезла как партия и превратилась в пешку в руках ярославских белогвардейцев»{1848} (это при том, что в подавлении Ярославского мятежа помимо красноармейских частей участвовала и левоэсеровская боевая дружина{1849}). Более никаких колебаний в продовольственном вопросе не было до тех пор, пока Гражданская война в деревне не стала настолько масштабной, что большевикам пришлось пойти на частичные уступки, метко названные крупнейшим постсоветским специалистом по истории большевистской партии в 1917—1920-е гг. С. А. Павлюченковым «Крестьянским Брестом»{1850}.

В-шестых, у руля очищенной от левых эсеров Всероссийской ЧК встал вместо Ф. Э. Дзержинского всецело преданный Я. М. Свердлову Я. Х. Петерс. 7 июля было опубликовано следующее постановление Совнаркома: «Ввиду заявления т. Дзержинского о необходимости для него как для одного из главных свидетелей по делу об убийстве германского посла графа Мирбаха, отстраниться от руководства работой Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем, [Совнарком] назначает временным председателем названной комиссии т. Петерса. Коллегия [ВЧК] объявляется упраздненной. Тов. Петерсу поручается в недельный срок представить Совету Народных Комиссаров доклад о личном составе работников [ВЧК] на предмет устранения всех тех ее членов, которые прямо или косвенно были прикосновенны к провокационно-азефовской деятельности Партии “левых социалистов-революционеров” Блюмкина»{1851}.

Но при этом, в-седьмых, угроза Московскому Кремлю привела к комплексной реорганизации его охраны, усилившей аппаратные возможности В. И. Ленина. В первые дни после захвата власти большевиками у дверей ленинского кабинета в Смольном, по мемуарному свидетельству В. Д. Бонч-Бруевича, «…была назначена особая смена испытанных и хорошо нам известных красногвардейцев, которым запрещено было кого бы то ни было без разрешения пускать в кабинет Владимира Ильича, кроме лиц по особому списку, который был им объявлен»{1852}. Но уже 29 октября 1917 г. Я. М. Свердлов назначил комендантом Смольного матроса первой статьи крейсера «Диана», члена Центробалта и Гельсингфорсского комитета (большевиков) РСДРП П. Д. Малькова{1853}. Последний позднее оставил воспоминания о знакомстве с будущим патроном: «Мы, балтийцы, всегда шли [со своими проблемами в Секретариат ЦК]. В мае или июне 1917 г. спрашиваем, где тут ЦК большевиков. Нам показали. Заходим. Встретил нас Свердлов [… ] подробно расспросил [… ] о настроениях на кораблях и в гарнизоне, о работе большевиков, о людях. Слушал внимательно, иногда шутил, смеялся. Говорить с ним было легко. Вопросы он ставил очень ясно [и] четко»{1854}. Впоследствии (1925) Л. Д. Троцкий в статье «Памяти Свердлова» отметил, что Яков Михайлович был вынужден расставлять кадры «по самым различным линиям – в поисках то народного комиссара, то заведующего типографией “Известий”, то члена ВЦИК, то коменданта Кремля…»{1855}. Вопрос о том, насколько «вынужденно» Я. М. Свердлов занимался охраной Смольного, а потом Кремля, остается открытым. 10 и 11 марта 1918 г., во время переезда правительства в Москву, П. Д. Мальков был комендантом поезда Совнаркома{1856} и, казалось бы, именно он и должен был стать новым комендантом Московского Кремля. Однако В. Д. Бонч-Бруевич первоначально продавил на важный аппаратный пост свою креатуру, и 12 марта комендантом Кремля был назначен лично преданный Владимиру Дмитриевичу матрос М. Д. Цыганков{1857}, который работал с Бонч-Бруевичем «с первых дней Октябрьской революции»{1858}. Впрочем, не прошло и полутора недель, как на ответственный пост руководителя охраны вернулся П. Д. Мальков. 21 марта 1918 г. председатель ВЦИК подписал удостоверение П. Д. Малькову «в том, что он является комендантом Кремля»{1859}, и в этот же день о состоявшемся назначении В. И. Ленин уведомил без лести преданного В. Д. Бонч-Бруевича{1860}, что, несомненно, стало для совнаркомовского управделами неприятным сюрпризом.

По воспоминаниям П. Д. Малькова, «общее руководство всей деятельностью комендатуры Кремля» неизменно находилось в руках Я. М. Свердлова, который, несмотря на «огромную занятость», «постоянно занимался делами комендатуры», давая указания лично или через секретаря ВЦИК В. А. Аванесова{1861}. Управление коменданта Кремля формально подчинялось Президиуму ВЦИК{1862}, а фактически – Я. М. Свердлову.

После переезда из Петрограда Ленина со товарищи охрану территории Кремля осуществляли отряды латышских стрелков, но позднее началось обсуждение вопроса о дальнейшей реорганизации охраны, в ходе которой выявились две тенденции: поручить эту задачу части с постоянным составом или же временным{1863}. Первоначально на караулы заступили латышские стрелки.

Точный состав охраны Московского Кремля и ее руководства в этот период нам, к сожалению, неизвестен. Только из более позднего, от 28 июня 1919 г., решения Организационного бюро ЦК РКП(б) о введении в «члены коллегии, ведающей управлением и охраной Кремля», коммуниста М. Шефера выясняется, что в этой коллегии уже состояли В. А. Аванесов, А. П. Сельтенев, во второй половине 1918 г. бывший членом Революционного трибунала при ВЦИК{1864}, Н. А. Троцкая и П. Д. Мальков{1865}. Скорее всего, указанные лица и руководили охраной Кремля в 1918 г. Важно то обстоятельство, что первым в этой коллегии указан В. А. Аванесов – член Президиума и секретарь ВЦИК и ближайший соратник Я. М. Свердлова. В. И. Ленин, не будучи формальным начальником П. Д. Малькова, отдавал коменданту Кремля распоряжения{1866}, которые тот аккуратно исполнял, никогда не забывая, кто был его настоящим руководителем.

В. И. Ленин весьма тщательно отнесся к вопросу о размещении правительственного аппарата и других государственных структур в «старой новой» столице{1867}, однако до Левоэсеровского мятежа он не ставил вопроса о замене руководства охраной Кремля Я. М. Свердловым. Реформу охраны председатель Совнаркома начал именно по итогам событий 6–7 июля 1918 г.

Вначале, правда, все распоряжения В. И. Ленина, касающиеся безопасности в столице, никаких вопросов не вызывали. 8 июля председатель Совнаркома подписал телефонограмму Моссовету с предписанием сообщить всем районным советам и комиссариатам Москвы и окрестностей подтверждение, что пропуска для автомобилей действительны только при наличии одной из подписей – председателя Совнаркома (самого В. И. Ленина), председателя ВЦИК (Я. М. Свердлова), наркома по военным и морским делам РСФСР (Л. Д. Троцкого) и командующего войсками Московского военного округа (Н. И. Муралова), и задержанию не подлежали автомобили наркомов и Автобоевой отряд при ВЦИК{1868}. Но вскоре были предприняты меры повышенной безопасности в самом Кремле. Для начала Я. М. Свердлов отдал распоряжение о выселении духовенства и всех посторонних лиц из Кремля, которое 19 июля обсуждалось на заседании Совнаркома{1869}. А вскоре, как установила О. К. Кайкова, в дополнение к имеющимся караулам комендатуры был выставлен специальный караул ВЧК. В результате в Кремле сложилась необычная ситуация: безопасность в одних и тех же местах обеспечивали два вооруженных караула – один от чекистов, подчиненный Ф. Э. Дзержинскому, другой – во главе с комендантом Кремля П. Д. Мальковым. Охрана квартиры В. И. Ленина в корпусе № 1 была возложена на Оперативное отделение при Президиуме ВЧК{1870}, то есть фактически выведена из подчинения «Президиума ВЦИК», а точнее – председателя ВЦИК Я. М. Свердлова.

Данную реорганизацию, по всей видимости, можно расценить как знак недоверия В. И. Ленина единственному человеку, который выиграл бы в случае, если бы Левоэсеровский мятеж был бы подавлен после захвата отрядом Д. И. Попова Московского Кремля, – Я. М. Свердлову. Кстати, именно Свердлов получил основные дивиденды с политического убиения левых эсеров, которые теряли свои позиции во ВЦИК. Обратим также внимание на то обстоятельство, что предложение об определении отношения «каждой группы» левых эсеров к событиям 6–7 июля сделал на заседании ВЦИК Л. Д. Троцкий{1871}, который в тандеме с Я. М. Свердловым отстаивал с конца весны 1918 г. в ЦК РКП(б) интересы большевистских радикалов.

Добавим, забегая вперед по хронологии, что в конце 1918 г., когда В. И. Ленин уже совершенно очевидно будет побеждать Я. М. Свердлова в борьбе за власть, развернувшейся после ранения 30 августа вождя мировой революции, «…к охране Кремля были привлечены 1-е и 2-е Пулеметные курсы, расположенные в Аптекарском переулке и на Таганке, для смены стрелкового Латышского полка, охранявшего Кремль с момента Октябрьской революции. Многочисленность курсантов, удаленность Курсов от Московского Кремля и необходимость иметь в стенах Кремля достаточную воинскую силу заставили в начале 1919 г. слить эти курсы и разместить их в Кремле. 14 февраля был издан приказ об их сформировании и переименовании в 1-е Московские пулеметные курсы. Кроме имеющихся кадров они были пополнены вызванными Г[лавным] у[правлением] в[оенно] – у[чебных] з[аведений] из других ВУЗов (здесь – военно-учебных заведений. – С.В.) курсантами. Это были лучшие курсанты-коммунисты, ибо на курсы принимали преимущественно коммунистов, кандидатов и членов Р[оссийского] к[оммунистического] с[оюза] м[олодежи], что касается беспартийных, то они зачислялись исключительно по рекомендации ответственных работников»{1872}.

М. Гайсинский обратил в биографии Я. М. Свердлова внимание на еще большее усложнение задач Секретариата ЦК РКП(б) после Левоэсеровского мятежа, связанное с тем, что большевистская партия стала руководить государственным аппаратом «одна», «без всякой коалиции с какой-либо другой партией»{1873}. Здесь, впрочем, следует отметить, что к вопросу о бывших попутчиках большевиков во власти Я. М. Свердлов сумел подойти максимально прагматично. Поскольку ему как председателю ВЦИК и руководителю Секретариата ЦК РКП(б) катастрофически не хватало кадров политических работников, 3 сентября 1918 г., буквально на следующий день после принятия ВЦИК постановления о введении массового красного террора, о чем мы будем подробно писать в следующей главе, Я. М. Свердлов написал в записке одному из губернских исполкомов: «Необходимо различать сторонников [левоэсеровской] авантюры и ее противников. Не следует ни в каком случае удалять с работы выступавших против ЦК [ПЛСР]»{1874}.

Более того, именно Я. М. Свердлов в начале августа 1918 г. вел от имени ЦК РКП(б) переговоры с левыми эсерами А. А. Биценко[31] и А. Л. Колегаевым{1875}, который еще во время событий 6–7 июля заверил В. И. Ленина в том, что осуждает организованный ЦК ПЛСР мятеж{1876}. В большевистской печати подчеркивалось, что Партия революционных коммунистов была создана по инициативе Саратовской организации левых эсеров и группы центральных работников ПЛСР, которые осудили политику ЦК и выступили с предложениями об объединении левоэсеровских организаций, занимавших такую же позицию{1877}.

Саратовский губернский комитет ПЛСР не позднее 12 июля созвал совещание в связи с Левоэсеровским мятежом в Москве. На совещании действительно было принято решение с осуждением действий ЦК левых эсеров, ведущих к гибели советской власти. Кроме того, Саратовская боевая дружина левых эсеров на своем заседании, отметив предательство левых эсеров в Москве, заявила, что она остается на платформе защиты советской власти. В связи с этим решением Воронежский губернский военком запросил указаний из Москвы (ему нужно было понять, следует ли разоружить левоэсеровскую дружину). Прекрасно помня свои указания К. А. Мехоношину о М. А. Муравьеве с его лживыми заверениями, 12 июля В. И. Ленин телеграфировал в ответ: «Прочел Вашу записку Троцкому. Мы с ним вполне согласны в том, что телеграмма из Саратова заслушивает доверия и распространения, ибо исходит от людей, искренне осуждающих авантюру левоэсерского ЦК»{1878}. Обратите внимание на факт согласования В. И. Лениным решения с товарищем по высшему большевистскому руководству: посоветовавшись с Л. Д. Троцким, председатель Совнаркома, по сути, разделил с ним ответственность в случае потенциальных осложнений. Позднее, в августе 1918 г., Я. М. Свердлов, который, в отличие от В. И. Ленина, привык действовать напрямик, взял на себя ответственность за судьбу саратовских левых эсеров, открестившихся от действий своего ЦК. Е. Д. Стасова прямо указала в своих воспоминаниях, что именно Я. М. Свердлов стал инициатором «амнистии» бывших попутчиков большевиков во власти, осудивших Спиридонову и Блюмкина со товарищи: «Как известно, часть левых эсеров стала в 1918 г. отходить от своей партии и желала вступить в ряды [Российской] коммунистической партии. По инициативе Якова Михайловича (курсив наш. – С.В.) было решено, что целесообразно объединить их и создать Партию революционных коммунистов. Эта партия должна была повести агитацию среди левых эсеров, и затем все вовлеченные в ряды революционных коммунистов должны были вступить в нашу партию. Возглавляли эту работу тт. Рославец и Устинов»{1879}. П. Д. Мальков вспоминал впоследствии о том, что, «по разрешению Я. М. Свердлова», свидания с М. А. Спиридоновой, которая еще «находилась в Кремле под усиленной охраной», разрешили А. М. Устинову и А. Л. Колегаеву, «бывшим членам ЦК [П] ЛСР, отошедшим от [левых] эсеров и пытавшимся склонить к этому и Спиридонову»{1880}. Через А. М. Устинова, по свидетельству самой М. А. Спиридоновой, большевистское руководство даже «тонко» намекнуло Марии Александровне, что ее могут выпустить из заключения в комендатуре Кремля, а потом арестовать и расстрелять в здании на Лубянке, и прозондировало (как водится, безуспешно) вопрос о том, не согласится ли Спиридонова на отказ от политической деятельности{1881}. Впрочем, левоэсеровские руководители, сохранившие верность своим идеалам и своей партии, не без чувства морального удовлетворения констатировали через полгода «после июльских событий», что из их партии «…стали уходить пачками те карьеристы, которые служат всяким комиссарам в большевистских комиссариатах»{1882}.

Впрочем, «революционные коммунисты» всячески подчеркивали, что их партия «…не является бывшей Партией левых эсеров, ибо, отмежевавшись от левых эсеров, Партия революционного коммунизма настолько изменила свою тактику и дополнила Программу, что все связи с Партией эсеров порваны окончательно»{1883}. Учредительный съезд новой народнической организации – Партии революционного коммунизма – состоялся в Москве 25–27 сентября 1918 г.{1884}.

Параллельно с выделением из Партии левых эсеров Партии революционных коммунистов шло организационное обособление другого осколка ПЛСР – Партии народников-коммунистов (ПНК). Последняя создавалась с конца июля 1918 г. по инициативе группы левых эсеров Пресненского района г. Москвы, группировавшейся вокруг газеты «Знамя борьбы». 28 июля представители указанной группы покинули Московскую общегородскую конференцию левых эсеров, отказавшись присоединиться к предложенной ее большинством резолюции, направленной против РКП(б). 1 августа состоялось организационное собрание группы, на котором было принято решение о пересмотре тактики по вопросам: о Брестском мире, об участии в деятельности советских органов и о взаимоотношениях с другими политическими партиями. На собрании создали бюро для оформления новой организации{1885}.

В идеологическом плане народники-коммунисты выступали за синтез народничества и марксизма. По мнению отдельных народников-коммунистов, большевики в теоретическом отношении пошли на слом марксистских догм, повернули в сторону народничества, признав возможными социалистические преобразования в отсталой стране. Народников-коммунистов отличало от большевиков лишь отрицательное отношение к комитетам бедноты и применению репрессий к буржуазным элементам, не участвовавшим в контрреволюционной деятельности{1886}.

18 августа бюро приняло программный манифест «народников-коммунистов», опубликованный в газете «Знамя трудовой коммуны»{1887}. В. Е. Трутовский в 1937 г. не без презрения показал, что Партия народников-коммунистов была создана «во главе с [Г.Д.] Заксом и Е. Кац, получивших возможность издавать свою легальную газету, но совершенно не влиятельных в партии. Среди ушедших преимущественно преобладали малоидейные люди, вошедшие в ПЛСР в период массового приема, а также ряд элементов, совершенно не желавших нести никакого риска, сопряженного с подпольным существованием партии»{1888}.

В настоящее время в распоряжении исследователей отсутствуют доказательства «вклада» большевиков в оформление Партии народников-коммунистов, однако, как установлено в историографии, один из лидеров ПНК – Г. Д. Закс – был настолько близок к большевикам, что 6 июля 1918 г. М. Я. Лацис не стал брать его под арест, нарушив букву предписания Совнаркома. Более того – после июльских событий 1918 г. Г. Д. Закс обратился к Ф. Э. Дзержинскому с письмом, в котором заявил о своем несогласии с действиями ЦК ПЛСР{1889}.

В августе 1918 г. на V съезде Советов Петроградской губернии образовалась малочисленная фракция «народников-коммунистов» во главе с бывшим членом Петроградского комитета Партии левых эсеров, делегатом V Всероссийского съезда Советов и членом ВЦИК А. П. Обориным. По мнению ее исследователя И. П. Петухова, появление фракции стало следствием «…низового протеста петроградских левых эсеров против действий руководства ПЛСР 6 июля 1918 г.»{1890}. 24 августа А. П. Оборин публично объявил о своем выходе из ПЛСР. 25 августа газета «Знамя трудовой коммуны» опубликовала материал инициативной группы петроградских народников-коммунистов, в котором говорилось, что после июльских событий из состава Петроградского комитета ПЛСР вышла группа численностью 300–400 человек. Эта группа назвалась «Народной партией революционных социалистов», избрала собственный Петроградский комитет и выпустила три брошюры. Печатный орган этой «партии» мягко критиковал «революционных социалистов», выражая надежду на объединение с ними. Народники-коммунисты видели задачу различных групп бывших левых эсеров в объединении, поскольку в противном случае эти группы ожидала «потеря всякого влияния в политическом отношении»{1891}. Как установил И. П. Петухов, в колыбели революции оформилось две группы, которые позднее составили Петроградскую организацию Партии народников-коммунистов: «революционных социалистов» и собственно народников-коммунистов с их лидером А. П. Обориным. Процесс организации народников-коммунистов в Петрограде растянулся на целый месяц. Г. Д. Закс писал в первой половине сентября 1918 г. о том, что партия «здесь еще не имеет почти никаких связей», но выступления ораторов встречают «огромную поддержку масс»{1892}. Про состояние партийных дел отмечалось, что «необходима в Питере наша газета и организация»{1893}.

Оформление «единой», если так можно выразиться, Партии народников-коммунистов состоялось на 1-й Всероссийской конференции 21–24 сентября 1918 г. Партия считала единственно правильным «путь перехода к аграрному коммунизму через социализацию земли» и отстаивала необходимость «приспособления городской промышленности к потребностям земледелия и населения деревни»{1894}. Впрочем, уже 30 октября в органе этой партии – газете «Знамя трудовой коммуны» – признавалось, что «в смысле экономическом наше, народническое, классовое деление не оправдывалось, а оправдалось классовое деление марксистов» и что «жизнь заставляет нас уступить и проводить вместе с большевиками расслоение крестьянства, диктатуру власти пролетариата и беднейшего крестьянства и централизацию в хозяйственном отношении»{1895}. Не приходится удивляться, что вскоре после такого «признания», 11 ноября 1918 г., Партия народников-коммунистов вошла в РКП(б)[32].

28 февраля 1919 г. Я. М. Свердлов даже продемонстрировал нехарактерный для него либерализм, лично набросав текст постановления Президиума ВЦИК, в котором говорилось: «Ввиду поступающих с мест жалоб на репрессии, чинимые местными советскими организациями по отношению к членам Партии революционных коммунистов и с.-д. интернационалистов, Президиум ВЦИК разъясняет, что указанные партии являются лояльными советскими партиями и за принадлежность к этим партиям никаких репрессий не должно применяться»{1896}.

Внесение Свердловым со товарищи раскола в и без того не отличавшиеся единством левоэсеровские ряды было тем более логично и оправдано, что конференция ПЛСР, проходившая в Москве 15 и 20 сентября, приняла решение создать при губернских комитетах партии пять отделов: «1-й (конспиративный), подготовляющий свержение большевиков, экспроприации по постановлениям губернского комитета о терактах» и ведавший «выдачей всех документов и паспортов членам партии»; 2-й «для создания в воинских частях партийных ячеек с обязательством снабжать оружием все партийные организации губернии и организации партизанских отрядов»; 3-й (агитационно-пропагандистский) «для распространения литературы и подготовки молодых членов [партии] к работе»; 4-й, «устанавливающий параллели, шифры и проч., вообще ведущий связь с центром, местами и другими губерниями»; 5-й (контрразведывательный), ведающий «учетом квартир и мест жительства всех сотрудников [советских учреждений] – коммунистов»{1897}, и прежде всего чекистов.

Вечером 30 августа 1918 г. был тяжело (первоначально считали, что смертельно) ранен на т. н. пятничном митинге В. И. Ленин. В это время на другом митинге – в Лефортово – находился Я. М. Свердлов, который имел сомнительное удовольствие полемизировать с недобитыми остатками левых эсеров, в очередной раз доказывая правоту большевиков о вопросе о Брестском мире{1898}. Особо сомнительное удовольствие вследствие того, что несколькими днями ранее, 27 августа, Правительство РСФСР и Имперское Германское правительство подписали русско-германский Добавочный договор к Мирному договору между Россией, с одной стороны, и Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Турцией – с другой.

С одной стороны, в этом Добавочном договоре, Германия задним числом давала свое согласие на национализацию германских собственности и предприятий, проведенной большевистским правительством в соответствии с декретом от 28 июня 1918 г.[33]. Германия также обязывалась в дальнейшем не вызывать и не поддерживать самостоятельных государственных образований во внутренних областях России (как это было с П. Н. Красновым и его казаками, которым Германия оказывала поддержку и помощь). Гарантировалось оставление Турцией Баку – соответствующий пункт договора стал для союзника Германии в Первой мировой войне неприятным сюрпризом, однако на последнем этапе переговоров формулировка была смягчена, что позволяло Турции при желании игнорировать достигнутое соглашение. Германия обещала выводить оккупационные войска по мере выплаты контрибуции, однако данное обещание стоило недорого.

С другой стороны, Советская Россия отказывалась от суверенных прав на Эстляндию и Лифляндию, как ранее Брестским договором она отказалась от прав на Курдяндию и Литву. Кроме того РСФСР обязалась признать государственный суверенитет Грузии.

Более того, в соответствии с Русско-германским финансовым соглашением от того же 27 августа, на наше государство накладывалась (как это планировала Германия еще в феврале) огромная контрибуция в 6 млрд марок, покрытие которой должно было последовать частью золотом (1,5 млрд, или 245,5 тонны чистого золота) и кредитными билетами, 1 млрд – поставками товаров, а остальное – новым займом с оговоркой о порядке его погашения{1899}, причем контрибуция даже в ходе обсуждения условий Дополнительного договора на совещании у рейхсканцлера фон Пайера признавалась «объективно неоправданной»{1900} (немецкие лоббисты соглашения, правда, настаивали на том, что это была не контрибуция, а компенсация тем германским подданным, кто понес убытки следствие проведения декрета от 28 июня, однако даже инициаторы положений о контрибуции признавали, что часть золота будет направлена на закупку зерна на Украине и на укрепление золотого запаса рейхсбанка) {1901}.

Чуть позднее, 2 сентября, нарком по иностранным делам РСФСР Г. В. Чичерин, докладывая о заключенных дополнительных соглашениях с Германией и ее союзниками по Первой мировой войне Всероссийскому ЦИК, пафосно заявил: революция обращает свой «фронт против наступающего англо-французского империализма»{1902}. К чести большевистского руководства, по признанию Карла Гельфериха, оно «по-прежнему» заявляло «…с откровенностью, едва ли могущей быть превзойденной [… ] о своих намерениях революционаризировать Германию всеми средствами»{1903}, причем, по признанию Гельфериха, у сотрудников его миссии не было «…оснований считать эти слова брошенными на ветер»{1904}.

Германия была возмущена советской политикой, однако была бессильна что-либо сделать: ее военно-политическое положение с каждым днем становилось всё более тяжелым. 16 сентября Макс фон Гофман с горечью зафиксировал в дневнике: «Сегодня после этого идиотского предложения о мире австрийского императора я себя очень плохо чувствую… Это предложение сделано в самое неподходящее для нас время»{1905}.

Тут, впрочем, следует добавить, что кайзеровская Германия вела себя настолько же «дружески» в отношении Советской России, насколько Советская Россия – к кайзеровской Германии. 23 сентября А. А. Иоффе вручил статс-секретарю Германии по иностранным делам П. фон Гинце ноту с протестом против формирования на Украине южной армии для войны с большевиками. Адольф Абрамович указал: «…формирование этой армии, имеющей свои вербовочные бюро, открыто в городах, находящихся на Украине в зоне германской оккупации, как и снабжение ее, точно так же открыто производимое на той же территории, не могут происходить без ведома и, быть может, молчаливого согласия германских властей»{1906}. «В данном случае согласие является поддержкой, – резонно заметил Иоффе и сделал вывод: – А поддержка германскими властями армии, имеющей своей целью свержение правительства Российской Республики, явилась бы делом не только величайшего недружелюбия в отношении рабоче-крестьянского правительства, с которым императорское правительство заключило мирный договор [… ] но была бы резким нарушением только что ратифицированного Добавочного договора, ст. IV которого гласит: “Поскольку в мирном договоре или в этом Добавочном договоре не постановлено иного, Германия никоим образом не будет вмешиваться в отношения между Российским государством и его отдельными областями и, следовательно, она в особенности не будет ни вызывать, ни поддерживать образование самостоятельных государственных механизмов в этих областях”»{1907}. П. фон Гинце, как водится, заявил, что ему ни о каком наборе в «южную армию» якобы ничего не известно{1908}.

В сентябре 1918 г. в Берлин было отправлено два эшелона с 93,5 тонны чистого золота. (Оставшаяся часть контрибуции, наложенной на Советское государство, не была туда поставлена вследствие Ноябрьской революции в Германии{1909}.)

29 сентября верховное командование германской армии доложило кайзеру Вильгельму II и рейхсканцлеру Георгу фон Гертлингу о том, что военное положение безнадежно{1910}. В тот же день болгарские делегаты подписали с представителями Антанты перемирие в Салониках{1911}, во Владае, в окрестностях Софии, началось генеральное сражение между восставшими солдатами и болгарскими и германскими частями. Российские большевики сочли эти события увертюрой к мировой революции.

30 сентября на заседании ВЦИК, состоявшемся, как водится, под председательством Я. М. Свердлова, советские «парламентарии» находились в настоящей эйфории от «революционных событий» в Болгарии (при том, что к моменту начала заседания восставшие солдаты были уже наголову разбиты, а левое крыло Болгарской рабочей социал-демократической партии – тесные социалисты, так называемые «тесняки», восприняли восстание как стихийный бунт и отказались его поддержать{1912}) и в Сербии, брожения в которой так и не привели, вопреки надеждам российских коммунистов, к свержению династии Карагеоргиевичей.

Всероссийским ЦИКом были рассмотрены прежде остальных вопросы «Международного рабочего движения». ВЦИК поручил «…своему Президиуму: 1) обратиться к рабочему классу всех стран с разъяснением характера наступления так называемых союзников на Российскую революцию; 2) послать приветствие всем тем партиям и группам в рабочем движении различных стран, которые ведут в настоящее время революционную борьбу за социалистическую революцию»{1913}. Заслушав сообщение Ю. М. Стеклова «О положении в Болгарии», ВЦИК принял резолюцию, в которой «горячо» приветствовал абсолютно этого не заслужившую «…болгарскую рабочую партию тесняков»{1914}. В резолюции пафосно говорилось: «В дни, когда болгарская олигархия, бросившая ради захватных целей болгарский народ, истощенный двумя Балканскими войнами, в международную бойню, под напором своих истерзанных, измученных народных масс, принуждена думать о мире, дабы спасти себя от народного гнева, ваши мысли и чувства всецело разделяются братской партией пролетариата. Мы уверены, что партия тесняков, славные вожди которой, Благоев и Кирков, выросли в рядах революционного движения России (здесь и далее в цитате курсив наш. – С.В.), партия, которая всегда непримиримо боролась с господствующей в Болгарии кликой, которая с первого дня международной войны мужественно шла против шовинистического течения, которая, отстаивая знамя международной гражданской войны, собрала вокруг себя широкие народные массы, – эта партия является теперь знаменосцем борьбы за мир народов, борьбы за ниспровержение капиталистической клики Болгарии с Фердинандом Кобургским во главе»{1915}.

ВЦИК выразил «…твердую уверенность в том, что в близком будущем знамя Советской Социалистической Республиканской России объединится со знаменем рабоче-крестьянской Болгарии», уверял, что «…болгарским рабочим и крестьянам удастся засыпать море крови, которым буржуазные клики Болгарии и Сербии пытались разъединить трудовые массы обеих стран»{1916}, слал «…братский привет рабочим и крестьянам Сербии, которых гонят на новую бойню английские и французские капиталисты не для того, чтобы освободить сербский народ, а для того, чтобы наложить цепи на рабочих Австрии и Германии»{1917} и, наконец, призвал «…рабочие массы Сербии покончить с Карагеоргиевичами – агентами французской буржуазии, покончить с собственной буржуазией и протянуть руку болгарским рабочим и крестьянам, дабы совместно с ними водрузить на Балканах, сбросивших с себя цепи мирового империализма, знамя Балканской Советской Федеративной Социалистической Республики»{1918}.

Надежды на мировую революцию крепли и вселяли уверенность в Л. Д. Троцкого и Я. М. Свердлова. Неслучайно, заслушав на том же заседании доклад Л. Д. Троцкого и П. Г. Смидовича о военном положении РСФСР, ВЦИК утвердил Положение о Революционном военном совете Республики, в котором подчеркнул: «ВЦИК призывает всех сынов Советской России напрячь все силы для содействия общему делу и доведения борьбы за социалистическую революцию до конца»{1919}.

Однако, как бы сказал В. И. Ленин, «гвоздь» международной обстановки состоял в событиях не болгарских и не сербских, а немецких. Военно-политический крах Германии ставил под вопрос политику Советской России по лавированию между двумя «империалистическими хищниками». На Русском Севере вовсю шла интервенция, которая после победы Антанты в Первой мировой войне могла стать серьезной угрозой не только территориальной целостности страны (Русскому Северу), но и «первому в мире социалистическому государству» и большевистской власти в целом.

В конце сентября 1918 г. или чуть позднее В. И. Ленин написал «дорогому Л[ьву] Б[орисовичу Каменеву]» записку с изложением своих взглядов насчет «славной теории лавирования»{1920} (судя по всему, Каменев предложил навязать Германии пересмотр Брестского мира: «Все теории хороши, если соответствуют объективной действительности. А наша действительность изменилась, ибо если Германия побита, то становится невозможным лавирование, ибо нет двух воюющих [блоков], между коими лавировали мы!! Attention (внимание! – С.В.). Англия слопает [нас], если не… Красная Армия. Нам начинать переговоры о пересмотре Бреста, по-моему, не следует, ибо будет теперь забеганием [вперед]… В ы ж д а т ь надо. Выздоравливайте! Привет! Ваш Ленин»{1921}.

Однако уже 1 октября вождь большевиков написал Я. М. Свердлову и Л. Д. Троцкому, что дела так «ускорились» в Германии, что «нельзя отставать и нам»{1922}, а «сегодня мы уже отстали»{1923}. В. И. Ленин предписал «…созвать завтра соединенное собрание ЦИК, Московского Совета, райсоветов, профессиональных союзов и прочая и прочая», сделать «…ряд докладов о начале революции в Германии (победа нашей тактики [тактики, навязанной Лениным его партии. – С.В.] борьбы с германским империализмом. И т. д.)», «… Принять резолюцию»{1924}. После констатации успехов своей политики вождь большевиков сделал прогноз, как всегда, когда речь шла о мировой революции, мягко говоря, не очень точный: «Международная революция приблизилась за неделю на такое расстояние, что с ней надо считаться как с событием дней ближайших»{1925}. Хорошо зная соглашательство Каменева, Ленин заклинал своего товарища по большевистскому руководству: «Никаких союзов ни с правительством Вильгельма, ни с правительством Вильгельма II + Эберт и прочие мерзавцы. Но немецким рабочим массам, немецким трудящимся миллионам, когда они начали своим духом возмущения (пока еще только духом), мы братский союз, х л е б, помощь военную начинаем готовить. Все умрем за то, чтобы помочь немецким рабочим в деле движения вперед начавшейся в Германии революции»{1926}. Ленин с его подлинно немецкой педантичностью даже сам сделал «Вывод» из собственных ценных указаний: «1) вдесятеро больше усилий на добычу хлеба (запасы все очистить и для нас и для немецких рабочих); 2) вдесятеро больше записи в войско. Армия в 3 млн должна быть у нас к весне для помощи международной рабочей революции. Эта резолюция должна в среду ночью пойти всему миру по телеграфу. Назначьте собрание в среду в 2 ч[аса]. Начнем в 4, мне дайте слово на ¼ часа вступления, я приеду и уеду назад. Завтра утром пришлите за мной машину (а по телефону скажите только: согласны)»{1927}.

3 октября Макс фон Гофман констатировал в своем дневнике: «Положение – военное и политическое – серьезно. В этом нет сомнения. Мы упустили слишком много возможностей, а наши правые слишком зарвались. [… ] Болгары окончательно выходят из игры»{1928}. В тот же день состоялось объединенное заседание ВЦИК и Московского Совета, которое вождь большевиков предписал собрать днем раньше. Я. М. Свердлов сразу же заявил, что целью «столь авторитетного собрания»{1929} ставится выработка «отношения к событиям» в Болгарии. «Мы должны дать себе отчет в том, что указало этот путь товарищам за границей», – пояснил председатель ВЦИК и предоставил слово И. А. Теодоровичу{1930} для оглашения письма, написанного В. И. Лениным, которому не позволили приехать в Москву из Горок, где он долечивался после ранения.

В. И. Ленин констатировал в своем письме объединенному заседанию ВЦИК и Моссовета: «В Германии политический кризис. [… ] Этот кризис означает либо начало революции, либо, во всяком случае, то, что ее неизбежность и близость стали видны теперь массам воочию»{1931}. По убеждению Ленина, вхождение в правительство «Шейдеманов и К^о» только ускорит революционный взрыв, сделает его более широким, более сознательным, более твердным и решительным после того, как разоблачится до конца всё желтое бессилие агентов буржуазии, такие же, как наши меньшевики и с.-р. …»{1932}.

Вождь большевиков не преминул подчеркнуть свою правоту в вопросе о необходимости заключения Брестского мира, а также заявить о том, что разрывать мирный договор было рано: «Кризис в Германии только начался. Он кончится неизбежно переходом политической власти в руки германского пролетариата. Российский пролетариат с величайшим вниманием и восторгом следит за событиями. Теперь даже самые ослепленные из рабочих разных стран увидят, как правы были большевики, всю тактику строившие на поддержке всемирной рабочей революции и не боявшиеся приносить различные тягчайшие жертвы. Теперь даже самые темные поймут, какую безмерно подлую измену социализму совершали меньшевики и с.-р., идя на союз с грабительской англо-французской буржуазией, ради, будто бы, отмены Брестского мира. И уже, разумеется, советская власть не подумает помогать немецким империалистам попытками нарушить Брестский мир, взорвать его в такой момент, когда внутренние антиимпериалистические силы Германии начинают кипеть и бурлить, в такой момент, когда представители германской буржуазии начинают оправдываться перед народом в заключении такого мира, начинают изыскивать средства “переменить” политику»{1933}.

Из дальнейшего следует, что В. И. Ленин все же не мог не признать, что опасения Е. А. Преображенского и других левых коммунистов были отчасти обоснованы. «Поражение германского империализма, – писал вождь большевиков, – будет означать на известное время и рост наглости, зверства, реакционности и завоевательных попыток со стороны англо-французского империализма»{1934}. В. И. Ленин заявил, что российский пролетариат (очевидно, в его лице) «… ставит вопрос о том, чтобы напрячь все силы для помощи немецким рабочим, которым предстоят самые тяжелые испытания, самые тяжкие переходы от рабства к свободе, самая упорная борьба и со своим, и с английским империализмом»{1935}. Вождь большевиков подчеркнул: «Мировая история за последние дни необыкновенно ускорила свой бег во всемирной рабочей революции. Возможны самые быстрые перемены, возможны попытки союза германского и англо-французского империализма против советской власти»{1936}.

Некий мифический «большевистский рабочий класс России»{1937}, как пытался уверить себя и тех, кто, как он, был «обманываться рад», Ленин, «…был всегда интернационалистическим не на словах, а на деле, в отличие от тех мерзавцев, героев и вождей II Интернационала, которые либо прямо изменяли [делу мировой революции], вступая в союз со своей буржуазией, либо старались отделываться фразами, выдумывая (подобно Каутскому, Отто Бауеру и К^о) отговорки от революции, выступая против всякого смелого, великого революционного действия, против всякой жертвы узко-национальными интересами во имя движения вперед пролетарской революции»{1938}. Однако после большевистских мантр Ленин перешел к постановке конкретной цели: «Российский пролетариат поймет, что теперь от него потребуются вскоре величайшие жертвы на пользу интернационализма. Близится время, когда обстоятельства могут потребовать от нас помощи освобождающемуся от своего империализма немецкому народу, народу против англо-французского империализма. Начнем же немедленно готовиться. Докажем, что русский рабочий умеет гораздо более энергично работать, гораздо более самоотверженно бороться и умирать, когда дело идет не об одной только русской, но и о международной рабочей революции»{1939}. Для достижения поставленной цели вождь большевиков наметил две задачи: удесятерить «свои усилия по заготовке запасов хлеба»{1940} и довести численность Красной армии до 3 млн человек (как он и писал Я. М. Свердлову и Л. Д. Троцкому). То, что обе задачи в конкретных условиях второй половины 1918 г. были абсолютно невыполнимы, В. И. Ленина интересовало мало. Он первый из большевистских лидеров применил тот прием, который вовсю будет использовать его верный «ученик» – И. В. Сталин: разработать заведомо невыполнимый план, чтобы заставить советских людей сделать их максимум.

К. Б. Радек, выступая с кратким обзором международного положения (рассказал о революционных событиях в Болгарии, о поражении Центральных держав, о требованиях, предъявленных Великобританией и Францией к Германии), проявил осторожность, заявив: «Революции международной нет налицо»{1941}. Впрочем, констатация данного факта не помешала Карлу Бернгардовичу сделать оптимистический прогноз: «…мы стоим [… ] накануне ее, стоим при ситуации, в которой рабочий класс, авангард международного социализма, будет иметь не только национальные задачи, будет иметь грандиозную международную задачу, будет иметь задачу в момент развала мирового империализма, по мере того, как сложатся новые Красные армии Германии, Италии, Франции, удержать главный участок международного фронта революции»{1942}. Радек не был бы Радеком, когда бы он удержался от патетики: «Момент неслыханно грандиозный. Прошло восемь месяцев после того, когда первая рабочая революция лежала на земле, имея над собой сапог германского капитала, когда рабочая Россия с кровью на лице, когда некоторые рабочие России с отчаянием в душе пришли к заключению, что надо подписать неслыханно насильственный, хищнический мир, победитель тогдашней русской рабочей революции, который не щадил никаких надругательств, – этот победитель находится сам на пути Бреста. В этот [… ] неслыханно великий момент рабочий класс России, не теряя полного спокойствия и хладнокровия, должен помнить, что в великие моменты надо быть великим, надо уметь рисковать всем, дабы достигнуть всего»{1943}.

После К. Б. Радека слово взял председатель Революционного военного совета Республики Л. Д. Троцкий. Долго описывал изменения, произошедшие в мире с балканских войн 1912–1913 гг., признал постфактум (полагаем, не без иронии) правоту В. И. Ленина, который «с упорством и несравненной прозорливостью»{1944} утверждал о необходимости заключения Брестского мира.

В условиях «Республики в кольце фронтов» Л. Д. Троцкий, преисполненный столь же неоправданного, как и у его товарищей, оптимизма, уверял, «…что каково бы ни было ближайшее положение европейских и мировых судеб, наше положение сейчас несравненно лучше. Мы укрепляемся всё больше и больше, а наши враги кровоточат из всех ран, они слабы, и те, которые кажутся всемогущими сегодня, завтра опишут ту же дугу, какую описала Германия, но с еще большей быстротой, ибо если в истории происходят повторения, то они происходят всегда более ускоренным темпом. И падение для Франции, Америки и Японии наступит более катастрофическое, чем для Австрии и Германии»{1945}.

Вождь Красной армии поставил (надо думать, прежде всего не перед членами ВЦИК и Моссовета, а перед частями РККА) задачу оказания помощи германскому пролетариату, когда он дозреет до взятия власти в свои руки: «Если будет сделана попытка наступать пролетариатом Германии, то для Советской России основным долгом будет не знать границ в революционной борьбе. Революционная судьба борьбы германского народа будет нашей собственной судьбой. [… ] Что Советская Россия чувствует себя только аванпостом европейской и германской пролетарской революции, – это для нас всех ясно»{1946}.

Троцкий, не исключая «…возможность того, что в течение известного периода, известных месяцев революционной Германии пришлось бы отбиваться от банд империализма»{1947}, выразил уверенность в том, «…германский пролетариат со своей техникой, с одной стороны, и наша неорганизованная, но богатейшая естественными богатствами с 200 миллионов жителей Россия – с другой»{1948}, составят «могущественный блок, о который разобьются все волны империализма»{1949}. Лев Давидович провозгласил приближение того момента, когда «…по Европе пройдет [… ] основной окоп между силами пролетарской революции и милитаризмом, французские рабочие, английские рабочие, цвет американского пролетариата и японские рабочие будут по ту самую сторону, где мы создадим союз Советской России и пролетарской Германии»{1950}.

В завершение своего выступления Троцкий заявил:

– Наш враг стал слабее, и мы говорим поэтому: знамя советской власти стало выше, надо бороться со всей решимостью, мы стали крепче, друзей у нас больше, мы идем вперед, вам навстречу, рабочие Германии, Англии, Франции и всех стран. Наше знамя поднимается над Европой, – это знамя международной республики труда{1951}.

Что примечательно, «после блестящих речей предыдущих ораторов»{1952} перед членами ВЦИК и Моссовета выступил В. А. Карелин. Левоэсеровский лидер начал с заявления куда более объективного, чем те, что сделали его «товарищи»-большевики: «В настоящее время положение международного пролетариата – положение красивое, но довольно тяжелое. Все знают, что против нас выступают все империалистические державы, которые еще не захвачены движением революции…»{1953}. После этой, надо признать, достаточно объективной характеристики международного положения В. А. Карелин подпел Л. Д. Троцкому, К. Б. Радеку и (заочно) В. И. Ленину: «…но наше международное положение будет тем крепче, чем сильнее будем мы сами [… ]. Оценивая наше внутреннее положение, мы должны обратить внимание на то, что все страхи, которые существовали до сих пор, что наша революция окажется недостаточно сильной, что она может быть сметена контрреволюционным движением, созданы на воздухе, и мы видим, что все попытки к контрреволюции всегда очень легко подавлялись. Контрреволюция может торжествовать только там, где само правительство не революционно, как это было во французские вторую и третью революции; между тем, у нас мы имеем против себя класс дворянства, класс интеллигенции и духовенства, но мы чувствуем себя всё крепче и крепче и не только потому, что за нами другие страны. Все контрреволюционные попытки становятся для нас неопасными, даже Чехословацкий фронт можно отчасти назвать желательным движением, т. к. в нем собрались все болезненные элементы нашего организма, вся нечисть, и нет такой силы, которая могла бы свергнуть нас в России. Наша мощь будет расти, но надо, как вы сейчас слышали, приложить все усилия, чтобы призыв этот не остался бесплодным»{1954}.

После этой преамбулы Владимир Александрович перешел к главному – к тому, ради чего он стал участвовать в большевистском фарсе дележа шкуры неубитого медведя (в виде мирового империализма), в который превратилось заседание ВЦИК и Моссовета: «Мало быть сильным, надо уметь казаться сильным. Говоря это, я не призываю к какому бы то ни было обману, но надо демонстрировать свою силу, чтобы нас не могли заподозрить в слабости. У нас близится годовщина нашей Октябрьской революции – того огня, который охватил весь пролетариат и беднейшее крестьянство (Карелин даже использовал большевистский, ленинский, термин. – С.В.), всех, кто стал господами положения, и мы должны внушить иностранным державам, что мы умеем быть великодушными с теми, кто ошибался, заблуждался и потому шел против нас (здесь и далее в цитате курсив наш. – С.В.). Надо разбираться в том положении, которое создалось в России, и все те лица, которые по глупости или по недоразумению находятся в тюрьмах, должны быть освобождены, и с ними мы будем торжествовать нашу годовщину. Не думайте, что от этого хоть на каплю ослабеют наши силы»{1955}.

Я. М. Свердлов указал товарищам, что В. А. Карелин поставил вопрос «о порядке празднования годовщины» Октября (а фактически – об амнистии арестованным левым эсерам) «преждевременно», поскольку он «будет подвергнут специальному обсуждению» (забегая вперед, мы должны отметить, что Яков Михайлович свое слово, как и всегда, сдержал – правда, Президиум ВЦИК рассмотрел вопрос об амнистии отдельных участников Левоэсеровского мятежа уже после празднования первой годовщины прихода большевиков к власти).

Пока же, по предложению своего председателя, ВЦИК принял резолюцию, в которой констатировал: «Империалистические классы Центральных Империй претерпевают катастрофическое крушение. Болгария и Турция (с Турцией российские большевики слегка поторопились. – С.В.) отпали от Союза. На очереди стоит Австро-Венгрия. Внутри Германии царит полная неустойчивость. Политика правящих классов качается между военной диктатурой и парламентским министерством из либералов, католиков и социал-предательских представителей социал-демократии»{1956}.

Свердлов со товарищи заявили в постановлении: «Хищники англо-французского, американского и японского империализма кажутся сейчас всемогущими, как полгода назад, в эпоху Брест-Литовского мира, всемогущей казалась Германия. Сейчас, после новых успехов, хищники Согласия являются еще более опасными и заклятыми врагами Советской Республики. Но как в период наивысшего подъема военного могущества Германии мы предвидели неизбежность крушения чудовищных захватных планов, так [и] теперь мы выражаем несокрушимую уверенность в близком крушении империализма стран Согласия»{1957}.

ВЦИК декларировал, что советская власть, как и год назад, строила «всю свою политику [… ] в предвидении социальной революции в обоих лагерях империализма»{1958}.

ВЦИК провозгласил, что германский рабочий класс «неотвратимо» толкался «к власти», и заявил, что «ходом вещей борьба англо-американских хищников против австро-германских может со дня на день превратиться в борьбу империализма против пролетарской Германии»{1959}. ВЦИК заявил, что «…в этой борьбе вся Советская Россия всеми своими силами и средствами поддержит революционную власть в Германии против ее империалистических врагов»{1960}. Советский псевдопарламент выразил уверенность в том, что «революционный пролетариат Франции, Англии, Италии, Америки и Японии будет в том же лагере, что и Советская Россия и революционная Германия»{1961}.

На этот раз ВЦИК не ограничился декларациями:

«В ожидании быстро надвигающихся революционных событий, ВЦИК считает первым долгом рабочей и крестьянской России удвоить свою борьбу против вторгшихся в наши пределы бандитов Согласия и в то же время готовить деятельную военную и продовольственную помощь рабочему классу Германии и Австро-Венгрии.

ВЦИК предписывает Революционному военному совету Республики немедленно разработать расширенную программу формирования Красной армии в соответствии с новыми условиями международных отношений (курсив наш. – С.В.).

ВЦИК предписывает Народному комиссариату продовольствия немедленно разработать план создания продовольственного фонда для трудящихся масс Германии и Австро-Венгрии в их борьбе со внутренними и внешними хищниками и насильниками.

Все советские учреждения, центральные и местные, профессиональные союзы, фабрично-заводские комитеты, комитеты бедноты, кооперативы обязуются принять самое деятельное участие в воссоздании могущественной Красной армии и мобилизации продовольственного фонда социальной революции»{1962}.

В данном случае сложно не признать отчасти правоту Г. Я. Сокольникова, писавшего впоследствии: «…прекращение войны с Германией открывало границу для “мирного” проникновения вглубь этой страны идей революционной борьбы и коммунизма. Страна наиболее организованного пролетариата подпала под непосредственное воздействие ненавистного буржуазии “большевизма”. Нелегальная работа русских большевиков, пропаганда немецких коммунистов, прибывших из России, возвращение десятков тысяч пленных солдат из России – всё это были первостепенной исторической важности факторы, которые немало способствовали оформлению и организации коммунистической партии в Германии, росту революционного брожения в массах, катастрофическому разложению германской империалистической армии, разгром которой осенью 1918 г. в значительной мере объясняется тем, что она была подорвана и ослаблена изнутри. Прекратив войну, начатую царем, с Германией, Советская Республика не прекратила и не могла прекратить своей борьбы против нее своими методами»{1963}.

4 октября 1918 г. Г. В. Чичерин передал в Берлин А. А. Иоффе по прямому проводу: «Сообщенные Вам вчера документы: письмо Ленина и резолюция [В]ЦИК имеют крупное историческое значение, это есть поворотный пункт нашей политики и пролетарской политики вообще. Речи не может быть о нарушении 2-й статьи, ибо то германское правительство, по отношению к которому эта статья могла бы считаться нарушенной, после рескрипта кайзера больше не есть правительство Германии, а вместо него есть новое правительство»{1964}. Речь шла о второй статье Брестского мира, в которой говорилось: «Договаривающиеся стороны будут воздерживаться от всякой агитации или пропаганды против правительства или государственных учреждений или военных установлений другой стороны. Поскольку это обязательство касается России, оно распространяется и на области, занятые державами Четверного союза»{1965}. Дальнейший текст послания Чичерина свидетельствует о том, что Георгий Васильевич писал его прежде всего как старый революционер, а не как руководитель внешнеполитического ведомства: «В такой момент, когда крысы покидают корабль, буржуазное правительство примкнуло бы к побеждающей стороне и постаралось выговорить себе всякие выгоды за счет побежденного или же постаралось бы шантажировать побежденного, этим продавая свой нейтралитет. Мы прямо заявляем, что мы не сближаемся с противоположной коалицией (этим мы отрезаем себе путь к политике шантажирования), но это, конечно, не значит, что мы желаем сохранения Брестского договора. Мы думаем, что изменение его желательно в обоюдных интересах и нам даст возможность лучше защищаться против наступающей на нас помимо нашей воли Антанты (имеется в виду интервенция бывших союзников России в Первой мировой войне. – С.В.), но мы не применяем политику требования под угрозой перехода на сторону Антанты (от такой политики мы себе отрезали путь [сами]), зато мы впервые конкретно и определенно выдвинули тактику союза с революционным пролетариатом, когда он достигнет власти (здесь и далее в цитате курсив наш. – С.В.). Мы выступаем уже как великая держава (совершенно неоправданный оптимизм. – С.В.), опять могущая выставить миллионную армию, но не в союзе с капиталистической коалицией, а в союзе с другим пролетарским государством, когда таковое создается. Это нечто абсолютно новое, необычайно смелый шаг по новому пути. К нему прибавляется: обещание хлеба этому пролетарскому государству, когда оно создается. Дело нашей дипломатии – придать этому смелому шагу весь исторический эффект, потенциально в сём заключающийся»{1966}.

На следующий день, 5 октября, на заседании Совнаркома под председательством Я. М. Свердлова обсуждалась «Сделка с Германией о товарообмене на 6 млн пудов угля для Петрограда». Совет Народных Комиссаров РСФСР принял постановление:

«1. Цена угля франко порт парохода в голландской или германской гавани устанавливается в 200 герм[анских] марок за метрическую тонну.

2. Фрахт до Петрограда устанавливается не свыше 150 марок за тонну, включая страховку судна, но исключая страховку самого груза.

3. В отношении разгрузки устанавливается, что таковая начинается не позже 24 часов по прибытии пароходов в Петроград. Разгружать не менее 4000 тонн вместительности и не менее 800 тонн с пароходов большего тоннажа. При задержке выгрузки казна уплачивает штраф 80 пфеннигов в день с тонны вместимости.

4. На уплату за доставляемый уголь Российская Республика обязуется доставить Германии нижеследующие компенсационные товары: старую резину, около 700 тонн по 7000 марок, сырую резину – не свыше 25 тонн, по цене 61 400 марок за тонну, асбест 150 тонн по цене 3718 марок, никель 16,13 тонн, по цене 34 500 марок за тонну, лом меди и медные стружки 320 тонн, по цене 11 650 мар[ок] за тонну, пенька 600 тонн по цене 6200 мар[ок] за тонну.

5. Уплата фрахта имеет быть произведена золотом из расчета не ниже 4200 германских марок за 1 кг чистого золота.

[… ] 7. Для обеспечения сделки, в частности уплаты фрахта, разрешается немедленно вывезти в Берлин в распоряжение Генерального консула Советской Республики золота в слитках на сумму 5 млн марок и приготовить к вывозу остальную сумму до 10 млн марок золота.

8. Ассигновать немедленно в срочном порядке в распоряжение председателя Чрезвычайной комиссии по снабжению [Красной] армии [Леонида Борисовича Красина] 6 млн руб. на чрезвычайные расходы по выгрузке имеющих прибыть в Петроград углей.

9. Поручить т. Красину организовать приемку и выгрузку угля в Петрограде по соглашению с соответствующими управлениями Петроградской Северной коммуны.

[10]. По вопросу о способах страхования грузов поручить т. Красину сговориться с т. Елизаровым [Марком Тимофеевичем – наркомом путей сообщения РСФСР]»{1967}.

Большевики возлагали особые надежды на германских коммунистов под руководством Карла Либкнехта, которого Г. Е. Зиновьев с большим преувеличением назвал «вторым Лениным»{1968}, и Розы Люксембург. 21 октября А. А. Иоффе констатировал в письме В. И. Ленину и Г. В. Чичерину: «…нас стали чрезвычайно бояться. Если раньше мне часто говорили, что “большевистская опасность для Германии не существует”, то теперь все чаще заявляют как раз обратное, что “в тяжелом нынешнем положении большевистские друзья особенно неподходящи”, работать стало очень трудно, ибо даже мои “друзья”, глубоко убежденные, что сам я ничего противозаконное не делаю, считают, что вообще мы всеми силами и средствами ведем здесь агитацию. Причем в правительственных кругах господствует очень интересное мнение, доказывающее, что эти господа не так уж плохо разбираются (курсив наш. – С.В.). В обывательской среде верят всяким небылицам, точно называют число взрывчатых веществ, хранящихся у меня в посольстве, совершенно определенно подсчитывают количество миллионов, переданных мною на поддержку здешних революционеров и устройство демонстраций»{1969}. По сути, Свердлов со товарищи своей революционной агитацией весьма поспособствовали сплочению антикоммунистических сил в Германии. Иоффе заявил: «Если я в своей работе раньше мог опираться на общественное мнение, чтобы несколько смягчить нажим правительства, то теперь, наоборот, правительство лучше ко мне относится, нежели буржуазия, которая из боязни большевизма готова объединиться, помириться и согласиться с кем угодно, только бы против нас (курсив наш. – С.В.)»{1970}.

Сформулировав главную претензию Свердлову и его радикалам, Адольф Абрамович, который, будучи сторонником Троцкого, отнюдь не собирался вредить ближайшему товарищу своего патрона и личного друга в ЦК РКП(б), написал в письме Ленину и Чичерину, что резолюция ВЦИК от 3 октября «…была всеми (и в правительстве тоже) понята так, что мы готовим армию и продовольствие для того, чтобы помочь германскому пролетариату против германского империализма (так и было. – С.В.). Как я ни стараюсь доказать, что мысль была иная: поддержка победившего пролетариата против антантовского (так в документе. – С.В.) империализма на случай продолжения войны с Антантой и после германской революции, – мне не верят (что неудивительно, поскольку «эти господа» действительно «не так уж плохо» разбирались в большевистской политике Советской России. – С.В.), утверждая, что в резолюции этого нет. Действительно, резолюция в этом смысле составлена весьма неясно (быть может, умышленно?)»{1971} Иоффе прекрасно понимал, что «умышленно», но не мог написать об этом открыто.

Зато не позднее 22 октября Г. Е. Зиновьев прямо заявил на одном из открытых собраний, что Красная армия должна теперь «более, чем когда-либо», находиться под Псковом, а не у Архангельска или Уфы, т. е. признать главным своим противником германские оккупационные части. Григорий Евсеевич высказался в том духе, что мы должны немного помочь ходу истории, чтобы колесо революции проехало так, как и в России, по груди берлинской буржуазии и задавило ее. Как водится, Министерство иностранных дел Германии выразило А. А. Иоффе протест против подобных заявлений председателя Северной трудовой коммуны{1972}.

Впрочем, вциковский прогноз двухнедельной давности стал стремительно сбываться: начался распад Австро-Венгерской империи. 17 октября парламент Венгрии расторг унию с Австрией и провозгласил независимость своей страны. 28 ноября была образована Чехословакия, а на следующий день – Государство словенцев, хорватов и сербов. 29 октября Макс фон Гофман был вынужден зафиксировать в своем дневнике: «Австрия полностью капитулировала»{1973}. Но и после этих событий советское правительство (и, надо полагать, прежде всего В. И. Ленин) опасалось идти на открытый разрыв с Германией и, перестраховываясь, даже сочло целесообразной уплату третьего «взноса» – части той самой контрибуции, что была наложена Германией на Советскую Россию. На это указывает опубликованная в сборнике документов о последствиях Брестского мира записка внешнеполитического ведомства РСФСР о международном положении Советской России, составленная между 30 октября и 3 ноября. Из документа следует, что в это время Наркомат по иностранным делам более опасался военной контрреволюции в России и стран-победительниц в Первой мировой войне, нежели Германии, однако пока не торопился с предложением о необходимости денонсации Брестского мира: «Несмотря на яркие события, происходящие в Австро-Венгрии и ожидаемые в Германии, положение остается крайне неопределенным вследствие неясности темпа, с которым пойдет их развитие как в этих странах, так и во Франции и Англии (расчет на мировую в прямом смысле этого прилагательного революцию. – С.В.). По необходимости одновременно с таким ярким революционным наступлением, как наше обращение к народам Австро-Венгрии, нам приходится продолжать политику оттяжки и лавирования (здесь и далее в цитате курсив наш. – С.В.) и во всяком случае избегать всякого разрыва, или по крайней мере оттягивать его по возможности»{1974}. Автор документа осознавал, что «процесс революционизирования»{1975} стран Европы шел медленнее, чем на то рассчитывали большевики-радикалы, а потому «выигрыш времени» мог привести «к гораздо более значительным результатам»{1976}, чем действия нахрапом.

30 октября капитулировала Турция, а 3 ноября – Австро-Венгрия. 4 ноября восставшие матросы овладели Килем, создали там Совет и потребовали отречения Вильгельма II от престола. Эти известия привели большевистское руководство РСФСР в полный восторг. Казалось бы, кайзеровской Германии было не до внешнеполитических демонстраций. Однако 5 ноября Адольфу Иоффе было заявлено в Берлине о разрыве Германией дипломатических отношений с Советской Россией. Адольфу Абрамовичу пояснили, что вечером следующего дня «…экстренный поезд будет наготове для отъезда дипломатических и консульских представителей в Берлине и других находящихся в этом городе российских официальных лиц»{1977}. Пятого же ноября германское консульство в Москве вручило Г. В. Чичерину ноту, в которой констатировало: «Германское правительство уже повторно было вынуждено протестовать против того обстоятельства, что путем выступления русских официальных учреждений, вопреки статьи 2-й Брест-Литовского мирного договора, ведется недопустимая агитация против германских государственных учреждений. Оно уже не считает для себя возможным ограничиться протестами против этой агитации, означающей не только нарушение указанных договорных постановлений, но и серьезное отступление от международных обычаев»{1978}. Помимо прочего в ноте припомнили об «…отношении, которое советское правительство проявило к вопросу о том, как убийство императорского посланника графа Мирбаха должно было быть искуплено»{1979}: «Русское правительство торжественно обещало, что сделает всё, чтобы подвергнуть виновных наказанию. Германское правительство, однако, не могло констатировать никаких признаков того, что преследование или наказание виновных уже начато или даже имеется намерение таковое произвести. Убийцы бежали из дома, окруженного со всех сторон органами государственной безопасности русского правительства. Инициаторы убийства, открыто признавшие, что оно было ими постановлено и подготовлено, остались до сих пор без наказания и, судя по полученным известям, были даже амнистированы»{1980} (известия опередили амнистию на три с лишним недели). В ноте содержались два требования: о прекращении революционной агитации в Германии и о наказании «убийц и инициаторов убийства»{1981} Мирбаха. По иронии судьбы, в этот же день, 5 ноября, фронт немцев был прорван Антантой, и 6 ноября началось общее отступление германских войск.

Впрочем, своими решительными дипломатическими действиями, предпринятыми 5 ноября, германское правительство заставило большевистское руководство Советской России перестраховаться. 6 ноября В. И. Ленин, Я. М. Свердлов и Г. В. Чичерин направили из Москвы в «Астрахань, т. Троцкому» и «всем военкомам, военрукам, командармий, всем совдепам» следующую циркулярную телеграмму: «Обвиняя русское представительство в Германии в участии революционного движения и обвиняя русское правительство в нежелании наказать убийц гр. Мирбаха, германское правительство потребовало отъезда из Германии в 24 часа всех находящихся в Берлине русских официальных лиц и в недельный срок русских официальных лиц, находящихся в других местах Германии, впредь до получения от русского правительства гарантии в том, что оно прекратит революционную агитацию в Германии и впредь до наказания убийц и инициаторов убийства Мирбаха. Одновременно в такой же срок должны выехать германские официальные лица из России. Хотя нет признаков, заставляющих ожидать военного наступления на нас Германии, следует быть наготове, на случай всяких неожиданностей с ее стороны. Вполне вероятно наступление на нас белогвардейцев, и против наступления последних все меры и будут немедленно приняты»{1982}.

Отдельные инциденты на советско-германском пограничье имели место{1983}, однако Германию в это время сотрясали раскаты революционного грома. К 7 ноября революция захлестнула все крупные прибрежные города, а также Гановер, Брауншвейг, Франкфурт-на-Майне и Мюнхен.

9 ноября рейхсканцлер принц Максимилиан Баденский объявил об отречении императора Вильгельма II от обоих престолов – прусского и имперского, даже не соизволив сообщить об этом монарху.

11 ноября Германия официально признала поражение в Первой мировой войне, заключив Компьенское перемирие с Францией, Великобританией, США и другими государствами Антанты. Германия обязывалась прекратить военные действия, сдать часть сухопутных и морских вооружений, передать союзникам все подвойные лодки и провести разоружение всех германских военных судов, эвакуировать войска из оккупированных местностей Франции, Бельгии, Люксембурга, а также из Румынии, Турции и других стран, освободить Эльзас и Лотарингию. Германским частям надлежало покинуть левый берег Рейна, а на правом береге создавалась демилитаризованная зона. Германию обязали аннулировать Бухарестский мирный договор (о капитуляции Румынии перед странами Четверного союза) и Брестский мир, вернуть захваченное российское, румынское и бельгийское золото – переданные Германии Советской России суммы из 6-миллиардной контрибуции{1984} оказались в казне наших бывших союзников по Антанте. Компьенское перемирие подтвердило прогнозы большевистского руководства РСФСР на усиление интервенции после победы Антанты в Первой мировой войне. Условия перемирия не предусматривали вывода германских частей с оккупированных территорий Советской России. Соглашение обеспечивало «свободный вход и выход из Балтики» всем военным и торговым судам Антанты в целях подготовки военной интервенции против государства Советов.

Несмотря на неизбежное после ее победы над Германией и ее союзниками усиления интервенции Антанты, российские коммунисты, искренне уверенные в том, что в Германии неизбежно установление советской власти (они не допускали и мысли, что коммунисты будут вскоре разгромлены, а их вожди убиты), праздновали победу. 13 ноября 1918 г. состоялось первое заседание ВЦИК созыва VI съезда. На нем Я. М. Свердлов, вновь избранный председателем советского «парламента», предложил «Аннулирование Брестского договора» третьим пунктом повестки дня, встреченным «бурными аплодисментами»{1985}. ВЦИК принял и направил «Всем народам России, населению всех оккупированных областей и земель» декрет о денонсации Брестского мира: «Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет Советов сим торжественно заявляет, что условия мира с Германией, подписанные в Бресте 3 марта 1918 г., лишились силы и значения. Брест-Литовский договор (равно и Дополнительное соглашение, подписанное в Берлине 27 августа и ратифицированное Всероссийским Центральным Исполнительным Комитетом 6 сентября 1918 г.) в целом и во всех пунктах объявляется уничтоженным. Все включенные в Брестский договор обязательства, касающиеся уплаты контрибуции или уступки территории и областей, объявляются недействительными. Последним актом правительства Вильгельма, вынудившего этот насильнический мир в целях ослабления и постепенного ухудшения Российской Социалистической Федеративной Советской Республики и ничем не ограниченной эксплуатации окружающих республику народов была высылка советского правительства из Берлина за его деятельность, направленную к ниспровержению буржуазно-императорского режима в Германии. Первым актом восставших рабочих и солдат в Германии, низвергнувших императорский режим, был призыв посольства Советской Республики. Брест-Литовский мир насилия и грабежа пал, таким образом, под соединенным ударом германских и русских пролетариев-революционеров»{1986}.

ВЦИК констатировал, что «трудящиеся массы России, Лифляндии, Эстляндии, Польши, Литвы, Украины, Финляндии, Крыма и Кавказа, освобожденные германской революцией от гнета грабительского договора, продиктованного германской военщиной, призваны ныне сами решать свою судьбу»{1987}, и декларировал, что место «империалистического мира» должен занять «социалистический мир, заключенный освободившимися от гнета империалистов трудящимися массами народов России, Германии и Австро-Венгрии»{1988}. РСФСР предложила «братским народам Германии и бывшей Австро-Венгрии в лице их Советов рабочих и солдатских депутатов немедленно приступить к урегулированию вопросов, связанных с уничтожением Брестского договора»{1989}. В основу «истинного» мира народов, по мнению советского «парламента», могли быть положены «только те принципы», которые соответствовали «братским отношениям между трудящимися всех стран и наций» и «были провозглашены Октябрьской революцией и отстаивались русской делегацией в Бресте»{1990}. ВЦИК пообещал, что «все оккупированные области России будут очищены», при этом за «трудящимися нациями всех народов» будет признано «в полной мере» их «право на самоопределение»{1991}.

«Приветствуя население всех областей, освобожденных от ига германского империализма»{1992}, РСФСР в лице ее ВЦИК призвала «трудящиеся массы этих областей к братскому союзу с рабочими и крестьянами России»{1993}, гарантировав им «полную, до конца идущую поддержку в их борьбе за установление на их землях социалистической власти рабочих и крестьян»{1994}.

В тот же день В. И. Ленин телеграфировал Орловскому губернскому комитету РКП(б) «для украинцев»: «Я только что получил из Унечи приветствие от революционных солдат Германии. Считаю крайне важным, чтобы во все пограничные пункты с Украиной вы сообщили по телеграфу об этом и, отвечая от моего имени благодарностью за приветствие революционных солдат Германии, обратились к ним с просьбой помочь быстрым и решительным действием освобождению Украины. Пусть революционные солдаты Германии довершат начатую ими славную германскую революцию арестом белогвардейцев на Украине и освобождением Украины. Да здравствуют революционные солдаты Германии на Украине! Да здравствует братский союз германской советской республики с Украинской советской республикой! Предсовнаркома Ленин»{1995}.

«Общий лейтмотив, – зафиксировал 21 ноября в своем дневнике настроения в Германии Макс фон Гофман, – мы получим мир и спокойствие только в том случае, если у нас будет законно избранное правительство. Независимые социал-демократы и спартаковцы доведут нас до такого положения, как в России. Если спартаковцы возьмут верх, тогда безусловно и у нас, как и в России, начнется гражданская война»{1996}. Однако уже 25 ноября Гофман пророчески дописал: «При теперешних условиях самое главное, удастся ли разумным людям из партии Эберт – Шейдемана удержаться у власти. Если к власти придут спартаковцы, каждый должен будет сделать свои выводы»{1997}.

Как известно, коммунистические силы в Германии были вскоре разгромлены, однако так или иначе в ноябре 1918 г. Брестский мир действительно, как и говорилось в декрете ВЦИК, был «уничтожен»{1998}. Слишком поздно, чтобы можно было признать ошибку левых эсеров и левых коммунистов, выступавших за продолжение «революционной войны», и безоговорочную правоту В. И. Ленина, который настоял на необходимости «передышки» в марте 1918 г. Лишь много позднее, 4 мая 1920 г., один из видных левых коммунистов Е. А. Преображенский написал в своем дневнике: «…был против Брестского мира и ошибся»{1999}. Было ли это запоздалое признание по-настоящему объективным?

В завершение этой книги отдадим должное Я. М. Свердлову. Услышав первые раскаты долгожданной мировой революции, глава Советского государства счел возможным проявить великодушие. Он сдержал слово, данное 3 октября В. А. Карелину: поставил в повестку дня заседания Президиума ВЦИК вопрос об амнистии левых эсеров к первой годовщине Октября. 29 ноября Я. М. Свердлов как председатель ВЦИК и А. С. Енукидзе как секретарь ВЦИК подписали протокол заседания Президиума ВЦИК о применении амнистии к М. А. Спиридоновой и Ю. В. Саблину{2000}. Однако отметим и то обстоятельство, что В. А. Карелин попросил об освобождении всех арестованных левых эсеров, а руководство советского «парламента» амнистировало только двоих.

По язвительной иронии Я. В. Леонтьева, «…очевидная параллель напрашивается между мятежными подполковником Муравьевым-Апостолом в 1826 г. и [под] полковником Муравьевым в 1918 г. Как говорится, “бывают разные сближенья”, но не до такой же степени!»{2001}

Вечером 11 июля 1918 г. знамя мятежа против советской власти поднял подполковник старой армии, «совершенно фальшивый»{2002}, по признанию Михаила Николаевича Тухачевского, «левый эсер» Михаил Артемьевич Муравьев. Для полноты картины уделим внимание этому – весьма типичному для революционного времени – персонажу и его авантюрной попытке свергнуть большевистский режим и объявить войну Германии.

М. А. Муравьев родился в 1880 г. в крестьянской семье Костромской губернии{2003} (по другим данным – в селе Бурдуково Нижегородской губернии{2004}). В 11 лет, он, как установил Генрих Зиновьевич Иоффе, вследствие эпидемии холеры остался круглым сиротой. Покровительством местной помещицы окончил учительскую семинарию, затем – Казанское пехотное училище. Уже тогда Муравьев проявил повышенную нервозность, моральную неуравновешенность и карьеризм. Муравьев был до крайности независим, чтобы не сказать – дерзок, необычайно храбр и болезненно самолюбив. Прошел всю Русско-японскую войну, был ранен, считал себя обделенным наградами.

К Первой мировой войне Муравьев дослужился до капитанского чина (соответствует современному майору). Первая мировая способствовала карьерному взлету самолюбивого Муравьева: проявив личную храбрость, он заслужил георгиевское оружие и получил чин подполковника. В 1916 г. Муравьев был тяжело ранен и направлен (с его согласия) на преподавание в 3-ю Одесскую школу прапорщиков, а затем в одну из автоброневых школ Петрограда{2005}.

Генерал старой армии М. Д. Бонч-Бруевич, убежденный монархист, утвердждал в своих воспоминаниях, что «бледный, с неестественно горящими глазами на искасканном, но все еще красивом лице, Муравьев был известен в дореволюционной офицерской среде как заведомый монархист и “шкура”. Этим нелестным прозвищем солдаты наделяли наиболее нелюбимых ими офицеров и фельдфебелей, прославившихся своими издевательствами над многотерпеливыми “нижними чинами”»{2006}. Насколько здесь объективен Михаил Дмитриевич, сказать сложно, поскольку нет решительно никаких оснований для того, чтобы заподозрить генерала в большой любви к разговорам с «нижними чинами». Конечно, будучи одним из деятелей военных разведки и контрразведки, Бонч-Бруевич так или иначе должен был иметь агентуру и среди солдат, однако маловероятно, что Михаил Артемьевич попал тогда в разработку. У генерала-разведчика были до отречения императора дела поважнее.

По данным В. А. Антонова-Овсеенко, во время Февральской революции Муравьев явился «в Петроград с различными предложениями фантастического свойства к Керенскому», а в первых числах марта 1917 г. Михаил Артемьевич уже арестовывал командующего Одесским военным округом генерала М. И. Эбелова в качестве командира революционного отряда{2007}. В мае 1917 г. М. А. Муравьев выдвинул идею ударных батальонов, провел ее на съезде Юго-Западного фронта, сблизился с черноморской делегацией (матросом Ф. Баткиным{2008}) и в качестве представителя Всероссийского добровольческого комитета по организации ударных батальонов развил «…лихорадочную работу по созданию ударных батальонов»{2009}.

13 июля 1917 г. Верховный главнокомандующий А. А. Брусилов{2010} отдал приказ о формировании добровольческих частей. При Ставке учреждался Центральный исполнительный комитет по формированию «ударных революционных батальонов» из волонтеров тыла (председателем стал подполковник Генштаба В. К. Манакин, его заместителем – эсер, капитан М. А. Муравьев), при штабах фронтов и армий – соответствующие комитеты, в столице – Организационное бюро для вербовки волонтеров, в состав которого вошли представители черноморской делегации и отдельных офицерских организаций. Части «ударников» укомплектовывались добровольцами с кораблей Черноморского флота и побережья, остатков расформированной черноморской десантной дивизии, учащейся молодежи, юнкеров, офицеров запасных полков{2011}. Ненавидевший М. А. Муравьева М. Д. Бонч-Бруевич не пожалел в своих воспоминаниях красок, чтобы обрисовать скорость, с какой этот «заведомый монархист» после падения самодержавия «перекрасился», и «почему-то решив, что “трудовик” Керенский состоит в Партии социалистов-революционеров, объявил себя эсером и занялся формированием ударных батальонов смерти»{2012}. По свидетельству Б. А. Энгельгардта, М. А. Муравьев утверждал тогда, что ударные («его») части формировались прежде всего для «расправы» с большевиками{2013}. Правда, в воспоминаниях А. С. Лукомского, категорически настроенного в 1917 г. против создания «какой-то самостоятельной организации»{2014} в армии помимо начальников, об этом нет ни единого слова: в них сказано лишь о формировании особых ударных частей, призванных «своим примером увлечь других» и сыграть «крупную роль» в наступлении{2015}.

Затем, как указал В. А. Антонов-Овсеенко, М. А. Муравьев разочаровался «в керенщине», во времена Корниловского мятежа был связан с левыми эсерами и искал «…сношения с нами, с большевиками»{2016}. Впрочем, попытки Михаила Артемьевича сделать новую ставку в политической игре не помешали его производству 19 сентября 1917 г. приказом по армии и флоту в подполковники{2017}.

В. А. Антонов-Овсеенко, который познакомился с М. А. Муравьевым в последние дни Временного правительства, оставил в своих «Записках о Гражданской войне» (1924) следующие биографические зарисовки новоиспеченного подполковника и «левого эсера»: «Михаил Артемьевич Муравьев – одна из самых памятных для меня фигур, встреченных в революции. Его сухая фигура, с коротко остриженными седеющими волосами, с быстрым взглядом, мне вспоминается всегда в движении, сопровождаемом звяканием шпор. Его горячий, взволнованный голос звучал приподнятыми верхними тонами. Выражается высоким штилем, и это не было в нем напускным. Муравьев жил всегда в чаду и действовал всегда самозабвенно. В этой его горячности была главная притягательная сила, а сила притяжения к нему со стороны солдатской массы, несомненно, была. Своим пафосом он напоминал Дон Кихота и того же Рыцаря печального образа он напоминал своей политической беспомощностью и своим самопреклонением (сравнения с известным героем Сервантеса были весьма распространены в годы Гражданской войны, достаточно указать еще одного деятеля, прозванного «Дон Кихотом» революции, – Анатолия Васильевича Луначарского, не походившего на Михаила Артемьевича ни по внешности, ни по характеру. – С.В.). Честолюбие было его подлинной натурой. Он искренне верил в свою провиденциальность, нимало не сомневался в своем влиянии на окружающих, и в этом отсутствии сомнения в себе была его вторая сила»{2018}.

В. А. Антонов-Овсеенко вспоминал впоследствии: «Я увидел его (Муравьева. – С.В.) впервые в приемной ЦК нашей партии в предоктябрьские дни. Он проходил своей энергичной походкой в кабинет, и т. Свердлов шепнул мне немного сконфуженно:

– Вот эсер, офицер, предлагает свои услуги. Не знаю, что с ним делать, можно ли доверить [ему такое дело]?

Другой раз Свердлов говорил мне:

– Муравьев догадывается о наших приготовлениях (быть того не может! – С.В.) и не верит в успех. По его мнению, войска Временного правительства малочисленны, но гораздо боеспособнее наших и гораздо более стойки.

Уже в этом замечании скрывалась ограниченность Муравьева: его специфическая военщина заставила его недооценивать факт величайшего морального значения – отсутствие жизненной почвы под керенщиной, делавшее небоеспособными самые боевые войска.

Вообще этот смелый авантюрист был крайне слабым политиком. Избыток военщины мешал ему быть таковым, а плохой политик мешал ему быть хорошим военным. Муравьев несомненно сыграл бы крупную роль в нашей революции, если бы он был более уравновешенным и более политически обработан.

Октябрьские события развернулись без участия Муравьева»{2019}.

Однако уже 27 октября Петроградский военно-революционный комитет получил сведения о том, что «…Керенский, во главе казачьих отрядов [Краснова] вошел в Гатчину и оттуда организует наступление. Генерала Краснова он назначил командующим войсками. О Краснове известно, что это боевой кавалерийский генерал с Северо-Западного фронта…»{2020}.

28 октября, ранее 6 часов утра, в условиях продвижения казаков генерала Краснова к столице В. И. Ленин назначил бывшего подполковника М. А. Муравьева начальником обороны Петрограда и Петроградского района{2021}. Об обстоятельствах данного назначения рассказал в своих воспоминаниях К. С. Еремеев: на совещании в штабе Петроградского военного округа, на которое приезжал В. И. Ленин, «положение было признано хотя и серьезным, но не весьма грозным»{2022}. Собравшиеся постановили «…усилить немедленно наш правый фланг у Красного Села, подвести к берегу некоторые военные корабли для поддержки береговых сил судовой артиллерией, выдвинуть отряды Красной гвардии на вторую линию защиты, где приготовить заграждения и окопы. Левый фланг по направлению к Пулкову обеспечить отрядом красногвардейцев, которому также принять меры для ограждения против возможного наступления или диверсии конницы с той стороны. Было намечено сразу же по накоплении наших сил дать бой противнику, нанеся ему решительный удар с обхватом правого фланга. Для общего руководства наступления был назначен т. Лашевич, я был назначен на левый фланг с отрядом Красной гвардии, В. И. Зоф был назначен руководителем снабжения нашего фронта и должен был, войдя в сношение с районными советами, фабрично-заводскими комитетами и др. организациями, обеспечить линии Красной гвардии как продовольствием, так и колючей проволокой, необходимым шанцевым инструментом и боеприпасами, когда понадобится пополнить. Начальником обороны был назначен подполковник Муравьев, заявивший себя левым эсером»{2023}.

По в кои-то веки справедливому замечанию М. Д. Бонч-Бруевича, направив М. А. Муравьева «под Царское село»{2024}, В. И. Ленин, «…однако, тут же назначил к нему комиссаром старого большевика, профессионального революционера-подпольщика и правдиста Константина Степановича Еремеева. Недоверие к Муравьеву было настолько сильным, что в первоначальном выданном Еремееву мандате была сделана специальная оговорка: “Мне было предложено отправиться в штаб Муравьева комиссаром при нем, – рассказывает он в своих воспоминаниях, – и был дан соответствующий мандат, в который было вписано и полномочие, в случае измены или каких-либо вредных действий, отстранить Муравьева. Я попросил переписать мандат, т. к. возможно, что он захочет его прочесть, и выйдет неудобно – можно обидеть человека авансом. Пусть это полномочие подразумевается”»{2025}.

В. А. Антонов-Овсеенко рассказал в своей книге о 1917 г. о том, как он после назначения Михаила Артемьевича предложил ему свои услуги для защиты от военной контрреволюции: «Муравьев как будто немного замялся, хотя и был польщен, когда я предложил ему тотчас же использовать меня для организации борьбы с казаками генерала Краснова.

– Вы будете помогать мне по политической части, – придумал он»{2026}.

По мемуарному свидетельству Н. И. Муралова (1924), Михаил Артемьевич «…обладал изумительной храбростью, организаторскими способностями и знал хорошо военное дело. Характера [был] воинственного, тщеславного. С противниками не церемонился и проявлял величайшую жестокость. Его демократическое происхождение (он происходил из деревенских сирот – пастушков), его знание солдатского быта и умение обращаться с подчиненными создало ему в подведомственных частях громадный авторитет. А авантюристические наклонности его характера постоянно толкали на какие-либо сногсшибательные мероприятия. Муравьев выплыл из Гатчины, во время наступления Керенского на Петроград. Своими толковыми распоряжениями, находчивостью и храбростью он много способствовал успеху красных войск, чем и обратил на себя внимание Л. Д. Троцкого, Я. М. Свердлова, а затем и Ильича»{2027}.

О том же написал впоследствии и старый большевик С. И. Петриковский (Петренко) – «комиссар при царскосельской группе войск, наступавших на Гатчину»{2028}. «Общее командование»{2029} отрядами, действовавшими против «казаков Краснова – Керенского»{2030}, осуществлял «бывший подполковник Муравьев», который «в те дни считался левым эсером и сторонником советской власти и, надо сказать, помог нам в эти трудные дни октябрьских боев»{2031}.

В начале ноября 1917 г., когда мятеж Керенского – Краснова был подавлен, член Комитета по делам военным и морским Республики Российской В. А. Антонов-Овсеенко счел, что настало время для «перестройки военного аппарата, и вот тут-то отчетливо», по его мемуарному признанию (1924), «…сказались отрицательные стороны Муравьева»: «Он сделал многое для организации оборонительных сил, но он сделал это при помощи весьма рискованных средств – восстановления (в известной мере) власти старого офицерства, возрождения бурбонства и проч. Меры свои он предпринимал с полным отсутствием политического такта»{2032}. 1 ноября М. А. Муравьев отдал приказ командующего войсками по обороне Петрограда № 1 с призывом к беспощадной, немедленной расправе с преступными элементами и офицерами. Данный приказ попал под огонь левоэсеровской критики Муравьева, которые, кстати сказать, даже не попытались надавить на Михаила Артемьевича по партийной линии (это к вопросу о том, что уже тогда левые эсеры не считали Муравьева своим товарищем). Вместо этого фракция ПЛСР во ВЦИК нажаловались 2 ноября на Муравьева в советский квазипарламент, после чего ВЦИК предложил Наркомату по внутренним делам РСФСР отменить приказ Михаила Артемьевича как поощрявший самосуды{2033}. А особое возмущение В. А. Антонова-Овсеенко вызвал приказ № 2, в котором М. А. Муравьев, по выражению Владимира Александровича, закреплял «роль домовой охраны» и позволял себе отдавать «распоряжения, совершенно не согласованные с [Петроградским] военно-революционным комитетом»{2034}. Антонов-Овсеенко констатировал, что эти «и целый ряд» подобных «выступлений» Муравьева «заставили Совнарком его отстранить. [… ] Муравьев сошел со сцены. Но я вспомнил о нем, когда решал вопрос о начальнике штаба “против Каледина и его пособников”»{2035}. Дело было 8 декабря 1917 г. В. И. Ленин принял В. А. Антонова-Овсеенко, только что вернувшегося из Ставки. Антонов-Овсеенко дал прочесть Ленину свои записи о приготовлениях к военным действиям, и председатель Совнаркома соизволил оставить на них пометы. Владимир Александрович заявил Владимиру Ильичу, что он возьмет с собой в качестве начальника штаба бывшего начальника обороны Петрограда и Петроградского района{2036}. Сам Антонов-Овсеенко вспоминал впоследствии: «Я выбрал Муравьева, несмотря на предупреждение Ленина: “Смотрите! На Вашу ответственность!” Я этой ответственности не опасался, ибо был уверен, что сумею удержать Муравьева в надлежащих границах, и я никогда не раскаивался в том, что взял его с собой»{2037}. В. И. Ленин написал текст удостоверения В. А. Антонову-Овсеенко в том, что он уполномочивался «для общего руководства операциями против калединских войск и их пособников», и подписал текст удостоверения и распоряжения Владимиру Александровичу «ежедневно по прямому проводу (лично или через адъютанта) извещать Совет Народных Комиссаров о том, кого именно назначает он или другие военные власти ответственными лицами по распоряжению отдельными операциями»{2038}.

С 26 декабря 1917 г. по 5 января 1918 г. М. А. Муравьев развил бурную военно-организаторскую деятельность в Московском военном округе, который развернул масштабную работу по формированию красногвардейских частей и отправке 39-й дивизии старой армии в Ставрополь «для перерыва связи Дона с Сев[ерным] Кавказом»{2039}.

В начале января 1918 г. В. А. Антонов-Овсеенко направил М. А. Муравьева на Украину, назначив его главнокомандующим всеми войсками, действующими против Центральной Рады, и предупредив председателя Всеукраинского ЦИК Н. А. Скрыпника о необходимости установления большевистского контроля над главкомом{2040}. Н. А. Скрыпник не смог выполнить «наказ» В. А. Антонова-Овсеенко, и уже в Полтаве М. А. Муравьев, по воспоминаниям Владимира Александровича, «взял резкий тон, тон оккупанта, вошел в резкий конфликт с местным советом и возбудил против себя всех украинцев. Еще хуже было дело под Киевом и в самом Киеве, где он был подзадорен тем, что его лавры начал пожинать вовсе не сеявший их [Ю.М.] Коцюбинский, сделанный формально вождем украинских войск»{2041}.

Н. И. Муралов впоследствии вспоминал, как «во время своего командования на Украине против немцев и Петлюры» М. А. Муравьев приехал «…с докладом в Москву. Доклад он делал лично В[ладимиру] И[льичу] в моем присутствии. После изложения сущности дела и общеполитической и военной обстановки (на карте – В[ладимир] И[льич] любил точность) Муравьев начал рассказ об украинской обстановке, чем привел В[ладимира] И[льича] в веселое настроение. Особенно долго, заразительно (с закатом [глаз]) хохотал В[ладимир] И[льич]) по поводу рассказа Муравьева о том, как тов. N подписала один оперативный приказ с титулом “Главнокомандующая такая-то”… В перерывах припадка хохота Ильич всё спрашивал: “Так и подписала – “главнокомандующая”?”… И – новый взрыв хохота»{2042}.

14 февраля М. А. Муравьев был назначен командующим фронтом, действовавшим против наступавших румынских войск в Бессарабии и Приднестровье{2043}. В. И. Ленин написал текст телеграммы в Киев М. А. Муравьеву с директивой действовать как можно энергичнее на Румынском фронте по соглашению с Верховной коллегией по русско-румынским делам, если он не получит иных приказов от В. А. Антонова-Овсеенко{2044}. Надо признать, что Муравьев одерживал на Румынском фронте победы. Это примиряло большевистское руководство Советской России с тем фактом, что и на румынском направлении Михаил Артемьевич действовал в том же духе, что и раньше. «Столь же политически бестактным он (Муравьев. – С.В.) оставался и в Одессе, будучи, – констатировал Антонов-Овсеенко в своих воспоминаниях, – по [его] рекомендации назначен главнокомандующим войсками против румынской олигархии»{2045}.

Между 16 февраля и 3 марта В. И. Ленин беседовал с делегатами армейского комитета 1-й Революционной армии, обратившимися в Совнарком с просьбой о назначении комиссии по расследованию действий командующего южными армиями М. А. Муравьева{2046}. На этот раз, по признанию В. А. Антонова-Овсеенко, «бестактность» Михаила Артемьевича имела серьезные политические последствия, поскольку отчасти способствовала сдаче 11–12 марта 1918 г. австро-немецким войскам Одессы «самым подлым образом»{2047}.

Отчасти оправдывало М. А. Муравьева то обстоятельство, что он был вынужден использовать морально разложившиеся части старой армии. Об этом сам Михаил Артемьевич докладывал в Москву: «Я неоднократно просил Петроград и Москву прислать мне отряды Красно[й] гвардии, я не могу больше выносить разнузданности регулярных войск, называющих себя большевиками. Они позорят и [дискредитируют] советскую власть вместе со своими начальниками. И если мне пришлёте 2–3 тысячи красногвардейцев взамен регулярников, то я могу быть спокойным за порядок не только в Киеве, но и на Украине. [… ] Присылаемые войска, как лучшие, оказывались чуть [ли] не изменниками революции, бросали позиции и занимались грабежами. Одно спасение – рабочая армия»{2048}.

В литературе признаются победы Муравьева, которые Михаил Артемьевич сумел одержать за короткий период с января по март 1918 г. – в сложной военно-политической ситуации. Муравьев нанес военное поражение Центральной Раде, захватил Киев, принудил к миру Румынию, пытавшуюся отделить Бессарабию. Помимо этого Михаил Артемьевич относительно успешно сдерживал наступление германской и австро-венгерской армий{2049}.

Кроме бесспорных военно-политических достижений М. А. Муравьева отчасти спасал тот факт, что В. А. Антонов-Овсеенко, не прибегая к террору, сам действовал без оглядки на Москву. Положение изменилось после важных политических и военных событий 18–19 марта 1918 г.

Как мы помним, 18 марта на заседании ЦК РКП(б) было принято решение воспользоваться демонстративным выходом левых эсеров из Совнаркома и вывести заодно члена ЦК ПЛСР П. П. Прошьяна из состава Высшего военного совета {2050}. На следующий день Высший военный совет принял несколько своих последних решений в старом составе. В том числе и об организации военного управления на Украине. В 12 час. 50 мин. литерой «А» была отправлена срочная телеграмма № 202: «0. Москва, Начвосоверх (начальнику военных сообщений Высшего военного совета. – С.В.); 1. Харьков, Главнокомандующему войсками на Украине товарищу Антонову; 2. Харьков или вслед по направлению, начальнику Штаба войск на Украине товарищу Муравьеву; 3. Орел, начальнику военных сообщений; 4. Орел, Санитверх; 5. Орел, УПС

Должности Главковерха (Верховного главнокомандующего. – С.В.) и Наштаверха (начальника штаба Верховного главнокомандующего. – С.В.) декретом Правительства уничтожены (решение было принято 4 марта. – С.В.). Высшее командование к северу от границы Украины принадлежит Высшему военному совету, которому подчиняются все лица и учреждения военного ведомства, находящиеся [в] пределах Российской Республики.

Таким образом, ни Главковерху Украинских войск, ни его начальнику Штаба не подчинена ни одна часть, управление или заведение, находящиеся к Северу от границы Украины.

Члены Высшего военного совета [К.И.] Шутко, [М.Д.] Бонч-Бруевич, П. Прошьян»{2051}.

В тот же день, 19 марта, председателем Высшего военного совета и по совместительству – наркомом по военным делам – стал Л. Д. Троцкий{2052}, который начал железной рукой наводить порядок в нарождавшейся Красной армии.

23 марта 1918 г. ВЧК первым же пунктом рассмотрела вопрос «О [М.А.] Муравьеве, находящемся по слухам в Москве»{2053}, и постановила войти в Совнарком «…с представлением об его аресте»{2054}. Примечательно, что председательствовал на заседании ВЧК В. А. Александрович: идейным левым эсерам такие «члены партии», как М. А. Муравьев, были не нужны.

25 марта, буквально через день после принятия Всероссийской ЧК постановления о необходимости обратиться в Совнарком за санкцией на арест М. А. Муравьева, В. И. Ленин получил сообщение председателя армейского комитета 1-й Революционной армии Южно-русского фронта С. И. Моисеева (Зефирова) о неправильных действиях Муравьева и принял в Кремле самого Михаила Артемьевича. Расспросил о политической и военной обстановке на Украине и о конфликте Муравьева с армейским комитетом 1-й Революционной армии. Вместо того чтобы отправить Муравьева под арест, Ленин решил ликвидировать конфликт, причем, надо признать, весьма оригинальным способом. Председатель Совнаркома отправил не кого-нибудь, а самого Михаила Артемьевича (!) к Моисееву с запиской: «Тов. Зефиров! Будьте добры позвонить мне, как только получите эту записку (3.61.50 или 3.61.82), я бы хотел поговорить с Вами о деле подателя настоящей записки. Ленин»{2055}. Однако гениальный тактический ход Ильича не помог, и в скором времени Ленин был вынужден отдать распоряжение устроить очную ставку бывшему командующему южными армиями Муравьеву и Моисееву в связи с конфликтом Муравьева с армейским комитетом 1-й Революционной армии. Председатель Совнаркома лично присутствовал на очной ставке{2056}. (Не зря впоследствии Сталин называл себя «учеником» Ленина.)

16 апреля М. А. Муравьев получил мандат о назначении военным руководителем в состав Закавказского военного совета в Баку. Советской власти Закавказья и чрезвычайному комиссару Степану Георгиевичу Шаумяну предлагалось «назначить в состав Военного совета двух комиссаров по военным делам»{2057}, т. е. двух политических надзирателей за Михаилом Артемьевичем. Мандат был подписан наркомом по военным делам РСФСР Л. Д. Троцким и членом коллегии Наркомвоена К. А. Мехоношиным.

Однако неожиданно, с некоторым опозданием, М. А. Муравьеву припомнили его киевские бесчинства. Михаила Артемьевича сняли с поста, отобрали у него мандат о назначении военным руководителем Закавказского военного совета, арестовали и посадили в Таганскую тюрьму. Н. И. Муралов впоследствии вспоминал о том, что М. А. Муравьев «…обвинялся в том, что при взятии Киева допустил множество бесцельных жестокостей, злоупотребил своею властью, т. к. перед взятием Киева обещал красным войскам по взятии последнего предоставить его на три дня в их распоряжение и допустил мародерство, расстрелы невиновных (как его подчиненными, так и собственноручные) и т. п.»{2058}.

Ответственность за арест М. А. Муравьева, будучи руководителем советского карательно-репрессивного ведомства, взял на себя Ф. Э. Дзержинский. 5 мая председатель ВЧК дал показания следственному отделу Комиссариата публичных обвинений Наркомата юстиции РСФСР по делу М. А. Муравьева. В документе прямо сказано: «О Муравьеве комиссия наша неоднократно получала сведения как о вредном советской власти командующем. Обвинения сводились к тому, что худший враг наш не мог бы нам столько вреда принести, сколько он принес своими кошмарными расправами, расстрелами, самодурством, предоставлением солдатам права грабежа городов и сел. Всё это он проделывал от имени нашей советской власти, восстанавливая против нас всё население. Грабежи и насилие – это была его сознательная военная тактика, которая, давая нам мимолетный успех, несла в результате поражения и позор. И я считал, что если советская власть не накажет его со всей революционной строгостью, то весь позор и вся ответственность за эту тактику падет на советскую власть. Арестовал я его после того, как получил сведения, что штаб его как главнокомандующего Кавказской нашей армией уехал уже в Царицын и что он сам уезжает туда же. Тов. Троцкий уведомил меня за несколько дней до этого, что Муравьев лишен своего мандата и что, следовательно, он является самозваным главнокомандующем. [… ] Александрович сообщил, что Муравьев левым эсерам рассказывал, будто, назначив его Кавказским главнокомандующим, большевики дали ему инструкцию ударить в тыл сражающимся с турками меньшевикам, но что он на такую подлость не пойдет»{2059}.

29 апреля начальник Боевого отряда при ВЧК Д. И. Попов (да, да, тот самый!) произвел обыск в вагонах «штаба военного руководителя Закавказья Муравьева»{2060}. В. А. Антонов-Овсеенко справедливо написал о М. А. Муравьеве: «Он никогда не был правоверным левым эсером; его неопределенное прошлое, его заигрывание с Керенским и др., его крайний авантюризм шокировали даже невзыскательных (так в воспоминаниях. – С.В.) эсеров»{2061}. Всё изъятое при обыске, в том числе железный ящик с деньгами, было отправлено в ВЧК{2062}.

Следственный отдел Комиссариата публичных обвинений Наркомата юстиции РСФСР, судя по всему, заинтересовал вопрос о происхождении изъятих при обыске средств. Он направил соответствующий запрос в Наркомат по военным делам РСФСР Л. Д. Троцкому. 20 мая Троцкий направил в ответ показания, с одной стороны, подтверждавшие всё, что утверждал в своих показаниях Ф. Э. Дзержинский, а с другой – не дававшие каких-либо объяснений о возможном происхождении чемодана с деньгами: «Муравьеву дан был мандат в качестве командующего в Закавказье, с тем что этот мандат вступает в силу лишь с момента назначения комиссара. Я считал, имея в виду особенный характер Муравьева, что в качестве комиссара нужно назначить человека большой энергии и весьма выдержанного. Такой комиссар не подыскивался. Тем временем Муравьев не только начал предпринимать ряд шагов в качестве главнокомандующего, но в самой грубой форме поставил мне ([получилось] нечто вроде письменного ультиматума) вопрос о своем назначении. Так как с этим совпали возражения некоторых товарищей, хотя никто не приводил никаких точных данных, порочащих его, но я счел более целесообраных аннулировать выданный ему условно (вообще-то безусловно. – С.В.) мандат. Никаких денежных сумм я Муравьеву не выдавал и, насколько знаю, никаких сумм через [Народный] комиссариат [по военным делам] он после своего условного назначения на Кавказ вообще не получал»{2063}. То обстоятельство, что необходимый, по убеждению Л. Д. Троцкого, М. А. Муравьеву «комиссар» (а вернее – два комиссара по военным делам) всё никак «не подыскивался», было недоработкой никак не военного руководителя Закавказского военного совета, а самого наркома по военным делам РСФСР и И. И. Юренева{2064}, «временное»{2065} назначение которого председателем Всероссийского бюро военных комиссаров было откровенной уступкой Троцкому его товарищей по большевистскому ЦК. В крайнем случае за неприставление к Михаилу Артемьевичу политических надзирателей несли ответственность старый большевик Степан Шаумян со товарищи, на которых Лев Давидович при формальной поддержке Константина Александровича попытался переложить ответственность за подбор Муравьеву «комиссаров по военным делам».

В. А. Антонов-Овсеенко утверждал в своих «Записках о Гражданской войне»: «Арестовали его (Муравьева. – С.В.), кажется, подозревая в сочувствии к анархистам, к которым он и на деле немного склонялся»{2066}. Добавим, что неидейные «анархисты», банды которых грабили мирное население, практически ничем не отличались от «липовых», по выражению М. Н. Тухачевского, «левых эсеров» вроде Михаила Артемьевича, которого недолго помнили на Украине только потому, что там сменилось несколько режимов и у местных жителей оказалось слишком много возможностей для сравнения.

17 мая Центральный комитет ПЛСР отказался от официальной защиты состоявшего в их партии М. А. Муравьева, признав «это дело не партийным», но все же и не запретив членам партии выступать в защиту Муравьева «в порядке частной инициативы»{2067}.

20/21 мая{2068} ЦК ПЛСР вновь рассмотрел на своем заседании вопрос о М. А. Муравьеве: «Заслушав заявление [оставлено место для фамилии автора или авторов заявления] о разрешении члену ЦК Штейнбергу выступить защитником Муравьева, Центральный комитет считает, что партия, как таковая, не будучи ни в коей мере связана с Муравьевым и не неся ответственности за его действия, не может, в лице своего руководящего органа, ставить вопрос о поручении кому-либо из ответственных работников выступления в деле Муравьева. Разрешение вопроса о принятии т. Штейнбергом или кем-либо из ответственных работников на себя защиту ЦК <всецело> предоставляет им <всецело> в порядке личной инициативы и учета всех обстоятельств дела»{2069}. Обратите внимание на вычеркнутое дважды из черновика слово «всецело».

24 мая левоэсеровский ЦК подтвердил свое решение о предоставлении отдельным членам партии права на защиту М. А. Муравьева в частном порядке{2070}. 9 июня Президиум ВЦИК, заслушав председателя Верховного Революционного трибунала при ВЦИК Н. В. Крыленко, выступившего с докладом следственной комиссии трибунала (комиссию возглавляла Елена Федоровна Розмирович) о делах, которые были направлены на рассмотрение трибунала, постановил дело М. А. Муравьева прекратить «за отсутствием состава преступления»{2071}, доведя об этом до сведения следственной комиссии. Неожиданный хеппи-энд скорее всего был связан с катастрофической нехваткой военных специалистов, готовых к сотрудничеству с большевиками, и готовностью 10 большевиков из руководства Московского окружного военного комиссариата взять Михаила Артемьевича на поруки{2072}. 9 июня ЦК счел неосновательными доводы о недопущении М. А. Муравьева к партийной работе{2073}, но уже 10 июня изменил свое решение{2074}.

14 июня председатель ВЦИК Я. М. Свердлов и секретарь ВЦИК В. А. Аванесов «срочно с курьером»{2075} уведомили председателя следственной комиссии Верховного трибунала при ВЦИК Е. Ф. Розмирович о постановлении Президиума ВЦИК прекратить следствие по делу М. А. Муравьева «за отсутствием состава преступления» и списать дело «в архив»{2076}.

В. А. Антонов-Овсеенко отметил, что М. А. Муравьева освободили «под поручительство 13 видных членов партии (что характерно, большевистской, а не левоэсеровской. – С.В.)», в том числе и его собственное, «и под личную расписку Муралова и еще кого-то»{2077}. Н. И. Муралов предупредил Л. Д. Троцкого о невозможности направить «сейчас Муравьева на фронт, предлагая дать ему передохнуть»{2078}, а точнее, надо полагать, обдумать, как именно следует действовать, чтобы не оказаться в тюрьме повторно. У Л. Д. Троцкого в то время было слишком мало военных специалистов, которые, с одной стороны, обладали бы серьезным командным опытом, а с другой – имели бы видных поручителей в РКП(б), председатель Высшего военного совета и нарком по военным и морским делам решил продолжить использование военного специалиста.

Пребывание М. А. Муравьева под судом не помешало В. И. Ленину для руководства всеми отрядами и операциями против спровоцированного Л. Д. Троцким мятежа Чехословацкого корпуса и связанных с ним «сил контрреволюции» назначить 11 июня Главнокомандующим войсками Восточного (единственного в Советской Республике!) фронта Муравьева, а комиссарами Генженцова и Арутюнова{2079}. Впрочем, уже через день, 13 июня, приказом Совнаркома за подписью В. И. Ленина и Л. Д. Троцкого вместо Генженцова и Арутюнова к Муравьеву в высоком статусе членов революционного военного совета фронта были приставлены два других комиссара – старые большевики П. А. Кобозев и Г. И. Благонравов, обладавшие весом в РКП(б), а потому имевшие бóльшие шансы для «обуздания» (выражение И. В. Сталина) Михаила Артемьевича: «Для руководства всеми отрядами и операциями против Чехословацкого мятежа и опирающихся на него помещичьей и буржуазной контрреволюции, Совет Народных Комиссаров утверждает Революционный военный совет в составе народного комиссара Кобозева, главнокомандующего Муравьева и комиссара Благонравова. Все командующие отдельными частями фронта, равно как и начальники отдельных отрядов, полностью и безусловно подчиняются Революционному военному совету. Все оперативные приказания отдаются главнокомандующим Муравьевым и скрепляются одним из комиссаров. Все советские учреждения обязуются оказывать Революционному военному совету всемерное содействие во всех его действиях, направленных на подавление контрреволюционного мятежа. Неподчинение или противодействие будут рассматриваться как измена и караться по законам военного времени»{2080}. Таким образом, как заметил в аналогичном случае М. А. Молодцыгин, «треугольник перевернулся»: наверху Михаила Муравьева сменил Петр Кобозев, который до конца своих дней будет гордо называть себя «первым председателем Реввоенсовета». На следующий день, 14 июня, В. И. Ленин подписал мандаты Г. И. Благонравову, П. А. Кобозеву и М. А. Муравьеву о том, что они назначены членами Реввоенсовета Восточного фронта и, кроме того, Благонравов – политическим комиссаром, а Муравьев – главкомом всего фронта{2081}.

26 июня вождь принял решение о направлении к двум политическим комиссарам третьего – заместителя члена Высшего военного совета К. А. Мехоношина, получившего в этот день мандат за подписью председателя Совнаркома{2082}. Мехоношин успел накопить значительный военно-организационный опыт, будучи членом коллегии Наркомвоена, и к тому же обладал большим авторитетом среди военных партийцев, что наглядно иллюстрирует характеристика 1919 г., данная ему членом Революционного военного совета 11-й армии Ю. П. Бутягиным: «единственное авторитетное лицо для всех активных военных работников, сумевш[ее] в исключительно тяжелые дни кошмарной болезни 11-й армии, восстания белогвардейцев 10 марта и дальнейших сложных реорганизаций армии объединить, вдохновить на крайне самоотверженную работу все живое [в] нашей партии»{2083}.

Примечательно, что Н. И. Подвойский, инспектировавший в качестве руководителя Высшей военной инспекции красноармейские части в районе Уфы, телеграфировал 15 июня из собственного поезда в коллегию Наркомвоена РСФСР: «По слухам, Муравьев назначен Главкомом войск против чехослов[аков], если да, заявляю самый решительный протест против назначения Муравьева Главнокомандующим, ибо это назначение принесет непоправимый вред Советской Республике. Это назначение может сорганизовать отряды головорезов для башибузукской резни с чехословаками, но в то же время вызовет сильнейшее недовольство среди местного населения и даже советские организации потеряют всякое сочувствие к Советскому правительству. Особенно это назначение повредит планомерной работе по организации настоящей армии и создаст много затруднений при проведении мобилизации и при привлечении командного состава. Я уверен, что назначение Муравьева не принесет никакой пользы Республике, сильно повредит интересам рабочих и крестьян. Подробную мотивировку [посылаю] вслед»{2084}. Николай Ильич не был Николаем Ильичем, когда бы не указал в конце послания: «Как только закреплю начатую большую организационную работу в Уфе, выеду в Москву»{2085}. Весьма возможно, что именно подобные заверения помешали Троцкому со товарищи прислушаться к призывам большевистской «Кассандры».

В. А. Антонов-Овсеенко указал, что «Муравьев был назначен на [… ] важный фронт» вследствие его отказа принять «взять на себя командование против чехословаков»{2086} самого Владимира Александровича. Впоследствии Антонов-Овсеенко пояснил, что он «…потребовал всей полноты власти и ответственности в этом деле»{2087}. А большевистское руководство устало от ультиматумов. К тому же член ЦК РКП(б) и нарком по военным и морским делам РСФСР Л. Д. Троцкий, как и В. И. Ленин, был рад обманываться относительно политической лояльности М. А. Муравьева.

– Ему пошло впрок сидение, он мне теперь больше нравится{2088}, – привел в своей книге слова Л. Д. Троцкого В. А. Антонов-Овсеенко.

Впрочем, Владимир Александрович не удержался и сделал в своей книге следующий комментарий к заявлению руководителя советского военного ведомства: «Но я весьма сомневался, уживется ли Муравьев с комиссарами, поставленными бок-о-бок с ним: Кобозевым, Мехоношиным, Благонравовым… Муравьев не ужился»{2089}.

18 июня главнокомандующий войсками Восточного фронта М. А. Муравьев разослал отделам, «совдепам»{2090}, которые ему не подчинялись (даже военные отделы местных советов), и уездным военкоматам, всем начальникам войск, солдат и матросов приказ о своем прибытии в Казань и о вступлении в должность. По всему видно, что тюремное заключение отнюдь не сделало Муравьева другим человеком. Каким авантюристом и демагогом он был, таким он и остался. Чего только стоит указание, что у красноармейцев не осталось «той боевой энергии и порыва»{2091}, которая якобы была у них раньше. Кто-кто, но уж Михаил Артемьевич, досамоснабжавшийся на Украине до чемодана денег, должен был понимать подлинную природу «боевой энергии и порыва» радетелей за «власть Советов» в «серых солдатских шинелях».

Если отсидка в чем-то и пошла на пользу Муравьеву, так только в том, что он, затаив в душе «некоторое хамство» и ожидая своего звездного часа, сначала изображал максимальную лояльность к авторитетным большевистским деятелям, на сей раз приставленным к нему политическими комиссарами в качестве членов Реввоенсовета Восточного фронта. Так, Г. И. Благонравов телеграфировал Л. Д. Троцкому: «Положение в Казани хорошее. В гарнизоне есть дисциплина. Часть солдат 1-го Советского полка, отказавшаяся ехать на фронт, расстреляна, остальные [солдаты] арестованы. В гарнизоне будут производиться занятия, объявлена мобилизация одного года. Не верьте никаким сообщениям, которые исходят помимо нас. Сделаем всё возможное, положение заметно улучшается. Муравьёв очень энергичен и работает не покладая рук»{2092}. Однако П. А. Кобозев и Г. И. Благонравов просили Л. Д. Троцкого прислать себе в помощники А. Л. Колегаева, что не может не наводить на размышления о том, насколько старые большевики в действительности «доверяли» военному специалисту, заделавшемуся осенью 1917 г. левым эсером. И не пытались ли они дополнительно подстраховаться на случай осложнений? И не сходились ли они в оценке М. А. Муравьева с Н. И. Подвойским – вопреки букве телеграммы председателю Высшего военного совета?

Для сравнения приведем фрагмент воззвания вступившего вскоре в должность командующего 1-й армией Восточного фронта М. Н. Тухачевского (армия воевала с противником, наступавшим на Симбирск):

«Наша цель теперь – возможно скорее отнять у чехословаков и контрреволюционеров сообщение с Сибирью и другими хлебными областями, а для этого необходимо возможно скорее теперь же продвигаться вперед. Необходимо наступать, всякое промедленье смерти подобно.

Но, товарищи, предпринимая наступление, необходимо учесть то обстоятельство, что теперь враг сильнее, чем те малоорганизованные и слабо вооруженные белогвардейские банды, с которыми мы имели дело раньше.

Наши теперешние враги – наемники контрреволюционеров чехословаки (Чехословацкий корпус был объявлен частью вооруженных сил Франции. – С.В.) – представляют [собой] хорошо дисциплинированные и испытанные в боях части. Поэтому до тех пор, пока мы слабо организованы, мало дисциплинированы, мы не в силах ликвидировать мятеж контрреволюционеров и чехословаков. Мы должны противопоставить им железную революционную самодисциплину.

Самое строгое и неукоснительное исполение всех приказаний начальства в боевой обстановке без обсуждения того, нужен ли он или не нужен, является первым и необходимым условием нашей победы.

Не бойтесь, товарищи! При посредстве политических комиссаров и других представителей пролетариата при штабах командующих, рабоче-крестьянская власть следит за всеми шагами ваших начальников, и первый же их необдуманный приказ повлечет за собой наказание»{2093}.

Воззвание М. Н. Тухачевского даже в чем-то походило на приказ М. А. Муравьева. Однако было и принципиальное отличие. Михаил Николаевич делал упор на дисциплинированном исполнении приказов вместо бесчисленных дебатов, которые привыкли устраивать «бойцы» и старой армии после печально знаменитого «приказа номер один», и рождавшейся в то время из красногвардейского сора победоносной Красной армии. Михаилу Артемьевичу же не хватало, напротив, революционного творчества солдатских масс. Совершенно очевидно, что столь разным людям сложно будет работать «душа в душу», при том что командующий армией обязан был исполнять приказы главнокомандующего войсками фронта.

Нельзя недооценивать еще один «фактор», дополнительно осложнявший жизнь М. А. Муравьеву на вверенном ему фронте. У фактора этого были фамилия, имя и отчество: Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич. Замечая все соринки в глазу Михаила Артемьевича, Михаил Дмитриевич отказывался признать наличие бревна в своем собственном. Генерал старой армии в своих тенденциозных мемуарах не скрывал своего презрения к Муравьеву. Прямо исказив фактуру (как мы помним, главкомандующим Восточным фронтом Михаила Артемьевича назначил Совнарком во главе с В. И. Лениным), М. Д. Бонч-Бруевич написал в своих воспоминаниях, что возглавляемый С. И. Араловым Оперативный отдел Наркомвоена РСФСР «…занялся формированием отрядов для действий против мятежных чехословаков и подчинил их бывшему подполковнику Муравьеву, тотчас же объявившему себя главнокомандующим Восточного фронта»{2094}. На самом деле, по сути, имело место определенное квазиравенство: и персональный состав Высшего военного совета, и персональный состав Революционного военного совета Восточного фронта определял один и тот же орган – ленинское правительство. Михаил Дмитриевич в своей тираде не покривил душой в одном: сам он иметь какие-либо дела с Михаилом Артемьевичем не желал, а обеспечением Восточного фронта действительно занялся Оперод Наркомвоена. «Никакой связи с Высшим военным советом Муравьев не захотел поддерживать, – продолжил свои обвинения в адрес главкома Восточного фронта Михаил Бонч-Бруевич, позабыв написать о том, что неприязнь была абсолютно взаимной, – и не только не выполнял его распоряжений, но умышленно не отвечал ни на один запрос. Создавалось совершенно нетерпимое положение, при котором превосходно организованному наступлению мятежных чехословацких частей была противопоставлена наша организационная неразбериха»{2095}.

Едва ли И. И. Вацетис что-либо придумал или напутал, когда привел в своих воспоминаниях потрясающее заявление военного руководителя Высшего военного совета: «Муравьев хотел создавать фронтовые учреждения, органы снабжения и требовал отвести ему театр военных действий и железные дороги. Ничего этого не нужно. Я ему это запретил, и он должен был подчиниться»{2096}. Почувствовав скептицизм в реакции собеседника, генерал старой армии заверил Вацетиса, что «…здесь не старая Ставка, где можно было каждому делать, что он хотел. Мы сумеем заставить слушаться»{2097}. В любом случае Михаил Дмитриевич делал всё, чтобы свести снабжение Восточного фронта к минимуму, или по крайней мере передоверить снабжение вверенного Михаилу Артемьевичу фронта Опероду Наркомвоена{2098}.

А. А. Биценко заявила впоследствии, что в преддверии событий 6–7 июля в столице Центральный комитет ПЛСР посылал П. П. Прошьяна для информирования М. А. Муравьева{2099}. А. Л. Колегаев утверждал в своих воспоминаниях, что левые эсеры будто бы возлагали особые надежды на Муравьева, который должен был объявить войну Германии и двинуть войска на Москву. До этого Михаил Артемьевич якобы «получил инструкцию (от Камкова и Карелина) организовать армию так, чтобы она была в руках левых эсеров»{2100}. А известный специалист сталинского периода по советской военной истории В. Алексеев указал в своей монографии (редкий для него случай, без ссылки на источник), что «задолго до выступления в Москве» левые эсеры стали «стягивать свои силы в Казань. Туда было направлено несколько членов ЦК левых эсеров»{2101}, что представляется невероятным. В. Алексеев утверждает также, что в Симбирск «прибыло несколько агентов левых эсеров под видом инспекторов военной коллегии. Их возглавлял, как выяснилось впоследствии, некий Недашковский. По сговору с левыми эсерами, заручившись их прямой поддержкой [… ] Муравьев, посланный в Казань в качестве Главкома Восточного фронта, решил поднять восстание против советской власти и организовать контрреволюционное правительство»{2102}. Впрочем, проверить заявление А. А. Биценко теперь не представляется возможным, верить А. Л. Колегаеву не стоит (едва ли Б. Д. Камков и В. А. Карелин были настолько наивны, чтобы рассчитывать на поддержку человека, которого ЦК ПЛСР отказался защищать во время следствия по его делу), а В. Алексеев, по всей видимости, исправно отрабатывал официальную версию о прямой связи Левоэсеровского мятежа в Москве, Муравьевской авантюры в Симбирске и «англо-французских империалистов, которые перед тем организовали Чехословацкий мятеж»{2103}.

Размышляя о сути муравьевской авантюры, В. А. Антонов-Овсеенко написал: «Полагаю, что больше всего стремление сбросить эту (большевистскую. – С.В.) опеку и играть независимую роль руководило этим авантюристом, когда он пытался двинуть армию против немцев. Это было более важным мотивом, чем выступление в Москве левых эсеров»{2104}; «…возможно, он считал себя морально связанным с [левыми эсерами] и в своей тоске обрел внезапный выход, получив известную моральную санкцию от самой партии для своей измены, т. е. для попытки повернуть войска от чехов на немцев»{2105}. На наш взгляд, Михаил Артемьевич, будучи по натуре своей авантюристом, отнюдь не склонным, в отличие от настоящих левых эсеров, к «голгофизму» (в данном случае – к готовности жертвовать собой во имя революции{2106}) воспользовался событиями 6–7 июля для поднятия собственного мятежа.

Когда в Казани были получены сведения о Левоэсеровском мятеже, М. А. Муравьев был сильно перевозбужден, что не укрылось от бдительных взоров членов Реввоенсовета Восточного фронта и заставило большевистских комиссаров, осуществлявших контроль над военным специалистом, держаться настороже{2107}. Вечером 7 июля 1918 г. В. И. Ленин поручил секретарю Совнаркома Н. П. Горбунову передать в Казань по прямому проводу членам Реввоенсовета Восточного фронта П. А. Кобозеву, К. А. Мехоношину и Г. И. Благонравову предписание усиленный контроль над М. А. Муравьевым и сообщить, могут ли они гарантировать, что Муравьев не поддержит левоэсеровскую авантюру{2108}. По иронии судьбы, практически сразу же после этого В. И. Ленину положили на стол запрос из Казани по прямому проводу от К. А. Мехоношина. Константин Александрович запросил В. И. Ленина, как быть с М. А. Муравьевым, а также какую позицию в отношении мятежа занял левый эсер А. Л. Колегаев. Однако при этом из послания Мехоношина по прямому проводу Ленин получил интересующую его информацию. Константин Александрович доложил Ленину о заверениях Муравьева в преданности советской власти и об отказе Михаила Артемьевича от «звания» члена Партии левых эсеров, если эта партия идет против советской власти{2109}.

Председатель Совнаркома (в который уже раз) оказался скверным прогнозистом: «Колегаев говорил мне лично, затем Зиновьеву и многим другим, что он, Колегаев, противник теперешней политики левоэсерской (именно такое прилагательное использовал Ленин. – С.В.) партии. Я не сомневаюсь, что безумно-истеричная и провокационная авантюра с убийством Мирбаха и мятежом Центрального комитета левых эсеров против советской власти оттолкнет от них не только большинство их рабочих и крестьян, но и многих интеллигентов. Весь мятеж ликвидирован в один день полностью. Арестованных много сотен человек. Запротоколируйте заявление Муравьева о его выходе из Партии левых эсеров, продолжайте бдительный контроль. Я уверен, что при соблюдении этих условий нам вполне удастся использовать его превосходные боевые качества. Борьбу с чехословаками и казаками надо вести с тройной энергией»{2110}.

По воспоминаниям В. А. Антонова-Овсеенко, «за пару дней до своего трагического выступления, при котором он был убит», М. А. Муравьев прислал Н. И. Муралову и самому Владимиру Александровичу «…письмо, в котором ясно сквозит раздражение той опекой, которая была назначена над ним, и чувствуется горькая обида за проявленную к нему, по его мнению, несправедливость»{2111}. «За пару дней» до мятежа – это 8 или 9 июля 1918 г.

9 июля М. А. Муравьев подписал текст телеграммы, разосланной штабом Восточного фронта за № 398: «Объявите войскам наших армий, что пусть они не обращают внимания на события, которые произошли в Москве. Всем приказываю, начиная от командира и кончая рядовыми солдатами-революционерами, независимо от политических убеждений продолжать беспощадную борьбу с чехословацким контрреволюционным движением, закрепляя власть Советов, и тем исполните свой революционный долг перед рабочим и крестьянским правительством, которое возложило на всех нас ответственную задачу окончательно восстановить торжество революции и советской власти и раз навсегда покончить со всеми авантюристическими выступлениями, которые заранее обречены на гибель и будут беспощадно уничтожаться. Вперед, уже победа близка, и мы снова водрузим наше знамя на костях наших врагов!»{2112} Интересно, предполагал ли Михаил Артемьевич, что фразу «об авантюристическом выступлении, которое заранее обречено на гибель», он написал о самом себе?

М. Н. Тухачевский, налюбовавшийся на М. А. Муравьева летом 1918 г., писал впоследствии в своей статье о 1-й армии, которой он командовал: «Муравьев отличался бешеным честолюбием, замечательной личной храбростью и умением наэлектризовать солдатские массы. Теоретически Муравьев был очень слаб в военном деле, почти безграмотен. Однако знал историю войн Наполеона и наивно старался копировать их, когда надо и когда не надо. Мысль “сделаться Наполеоном” преследовала его, и это определенно сквозило во всех его манерах, разговорах и поступках. Обстановки он не умел оценить. Его задачи были совершенно нежизненны. Управлять он не умел. Вмешивался в мелочи, командовал даже ротами. У красноармейцев он заискивал. Чтобы снискать себе их любовь, он им безнаказанно разрешал грабить, применял самую бесстыдную демагогию и проч. Был чрезвычайно жесток. В общем, способности Муравьева во много раз уступали масштабу его притязаний. Это был себялюбивый авантюрист, и ничего больше. “Левоэсеровство”» Михаила Артемьевича, по наблюдениям Михаила Николаевича, лишь «служило ему ярлыком»{2113}.

4 июля в Симбирске командующий «1-й Восточной армией» (т. е. 1-й армией Восточного фронта) М. Н. Тухачевский отдал приказ по армии, который завизировал товарищ председателя Симбирского губернского исполкома Иосиф Михайлович Варейкис. Тухачевский констатировал: «Для создания боеспособной армии необходимы опытные руководители, а потому приказываю всем бывшим офицерам, проживающим в Симбирской губернии, немедленно встать под красные знамена вверенной мне армии»{2114}. Михаил Николаевич приказал: «Сегодня, 4 сего июля, офицерам, проживающим в городе Симбирске, прибыть к 12 часам в здание Кадетского корпуса ко мне. Неявившиеся будут предаваться военно-полевому суду»{2115}.

В своем же докладе, направленном в Наркомат по военным делам РСФСР после ликвидации муравьевской авантюры, М. Н. Тухачевский, которого Михаил Артемьевич успел отправить под арест во время своей однодневной диктатуры, писал: «С одобрения товарища председателя Симбирского совдепа Варейкиса и комиссара Калнина я произвел в Симбирской губернии мобилизацию всех бывших офицеров. 4 июля были отобраны наиболее надежные и опытные элементы и из них удалось сформировать штаб армии и штаб дивизии. После этих мероприятий работа армии стала планомернее и последовательнее»{2116}. Михаила Артемьевича как главкома фронта Михаил Николаевич охарактеризовал следующим образом: «Муравьев как авантюрист был чрезвычайно талантлив, но как полководец был абсолютной бездарностью. Ни к какой организационной и оперативной работе он не был способен, его страстью было вмешиваться в дела подчиненных. На этой почве у меня с ним возникло серьезное недоразумение, т. к. его вмешательство носило настолько безграмотный характер, что я начал его подозревать в тайных замыслах. Муравьев это заметил и начал угрожать мне расстрелом, а в Революционном военном совете [Восточного фронта] повел против меня кампанию. По плану, который он мне навязывал, вся сила 1-й армии, числом около 8 тысяч человек, разбивалась на семь колонн для одновременного наступления на фронте около 300 верст, причем шесть колонн должны [были] демонстрировать, а одна колонна в 300 чел[овек] производить главный удар на Самару.

Я всеми силами противоречил этому плану, т. к. он вел на поражение. Я намеревался использовать Волгу как коммуникацию продвижения от Симбирска к Самаре, потому что обозов в войсках не было. По моим расчетам, противник не мог оказать серьезного сопротивления. По обоим берегам Волги я намеревался пустить кавалерию и броневые автомашины и небольшие части пехоты на обывательских подводах, по реке впереди должен был идти речной боевой флот, построенный в Симбирске, главная сила по этой линии приблизительно должна была следовать на судах – такой порядок позволял делать около 50 верст в день. Ко времени операции я намеревался подтянуть к Симбирску большую часть всей армии и все подготовления должны [были] быть закончены к 13–15 июля; после этого я рассчитывал взять Самару в несколько дней. До Усолья и Мусорки подход главных сил был обеспечен, отсюда Ставрополь брался коротким ударом, после чего ошеломленного противника можно было бы в три дня прогнать из Самары. Но все мои расчеты разбил Муравьев. 10 июля он прибыл в Симбирск для личного руководства наступлением на Самару – значит все мои расчеты на сосредоточение сил рушились. Это тем более было обидно, что демонстрация этого плана, предпринятая мною в Сызрани, окончилась блестяще. Сызрань была взята (9 июля{2117}. – С.В.). Но до того, как Муравьев прибыл в Симбирск, который он избрал центром своих предательских целей, в Москве произошли большие события, которые, собственно, и побудили Муравьева ускорить свое выступление»{2118}.

И. И. Вацетис поведал в своих воспоминаниях, как 12 июля 1918 г. начальник штаба Восточного фронта Н. В. Соллогуб{2119} рассказал ему, что «8 июля»{2120} (на самом деле в ночь на 10 июля{2121}) М. А. Муравьев отправил его и часть штаба на поезде в Симбирск по маршруту Казань – Шахраны – Рузаевка – Симбирск, а сам в сопровождении интернациональных частей и под охраной сербского отряда пошел на пароходе «Межень» по Волге туда же. Муравьев заявил Соллогубу, что целью поездки ставилось руководство операцией против чехословаков, «захвативших Ставрополь»{2122}. По свидетельству Г. И. Благонравова, «весь день перед отъездом в Симбирск ничего подозрительного не было, за исключением совещания с левыми эсерами, в частности с секретарем М. Мироновым, после которого Муравьев казался крайне взволнованным, как бы принявшим какое-то решение»{2123}. Оправдываясь перед Москвой за собственное бездействие, Благонравов доложил, что свободного парохода «…на пристани не оказалось и выехать вслед за ним (за Муравьевым. – С.В.) не представилось возможным»{2124}.

В. Алексеев установил, что со «своей флотилией Муравьев прибыл в Симбирск 10 июля около 3 часов дня»{2125}. На следующий день Высший военный совет в очередной раз продемонстрировал, что он не получал оперативную информацию о происходящем в советских вооруженных силах. В этот день высший военный коллегиальный орган Советской России отправил в «Казань, Военно-революционному совету, военрук[у] Муравьеву» телеграмму № 176/В:

«Высший военный совет постановил изменить наименование “Восточный фронт” на “Восточный участок”, причем присвоенное Вам декретом Совнаркома наименование “Главнокомандующий” изменению не подлежит. Изменением наименования “армия” на “группа отрядов” и соответственно сему введение штабов по определенному установленному штату (вполне достаточному для оперативного управления такими силами, какие находятся в Вашем распоряжении) не может внести и не внесет никакой ломки, а наоборот, благотворно отзовется на порядке стройности организации управления войсками. Из донесений Ваших и [Н.В.] Соллогуба видно, что штаб Главнокомандующего войсками Восточного участка еще далеко не сформирован и в нем отсутствует значительное количество должностных лиц. Все это еще раз подтверждает правильность решений Высшего военного совета тем более, что вследствие полной незаконченности формирований штаба фактически все изменения сводятся к отмене наименования “фронт” и “армия”. Вследствие сего, предлагается впредь иметь следующее наименование: “Штаб Главнокомандующего войсками Восточного участка” и “штаб группы отрядов”. Штаты обоих штабов, как было указано телеграммой Высшего военного совета, самым существенным Высвосовет считает необходимым указать, чтобы никаких органов снабжения не формировать, а использовать в полной мере органы снабжения двух окружных военных комиссариатов и не формировать органов сообщения{2126}.

Председатель Выс[шего] воен[ного] сов[ета] Троцкий

Члены – Бонч-Бруевич, Антонов-[Овсеенко], Беренс{2127}

Военком Шарманов

Потапов»{2128}.

Ко времени принятия высшим военным коллегиальным органом этого решения (вероятно, инициированного М. Д. Бонч-Бруевичем для напоминания главкому его места) М. А. Муравьев, чей штаб, заметим, был укомплектован левыми эсерами, успел самовольно прибыть из Казани в Симбирск, занять несколько объектов, арестовать ряд большевистских и военных работников, телеграфировать в Совнарком, германское посольство и командованию Чехословацкого корпуса о денонсации Брестского мира, предписать войскам Восточного фронта и Чехословацкому корпусу двигаться по Волге и далее на Запад для оказания отпора наступавшим немецким войскам, угодить в западню и погибнуть.

По справедливому замечанию В. Алексеева, М. А. Муравьев избрал Симбирск не случайно: «План успеха восстания Муравьевым строился на том, что в Симбирском губисполкоме левые эсеры имели большинство, а из беспартийных депутатов большая часть также сочувствовала левым эсерам. До приезда [И.М.] Варейкиса (в конце мая 1918 г.) большевистская организация не имела достаточно четкой линии. Левые эсеры составляли сильную фракцию в исполкоме. В их руках находились продовольственный, военный и земельный комитеты. Симбирской группой войск командовал также левый эсер [К.] Иванов. С приездом Варейкиса в Симбирск [левых] эсеров начали теснить и смещать с важнейших постов и фактически руководство губисполкомом вскоре перешло целиком к большевикам»{2129}. Стоит ли удивляться, что Михаилу Артемьевичу при таком отношении к ним большевиков оказали содействие командующий Симбирской группой войск левый эсер К. Иванов, затребовавший с фронта боевую дружину левых эсеров и максималистов под командованием П. Ф. Устинова, и командир броневого отряда (1-го Курского броневого дивизиона) в составе шести броневиков поручик старой армии Н. Н. Беретти? Вооруженный мятеж поддержал также командир бронепоезда максималист Н. К. Трофимовский. М. А. Муравьеву собиралась оказать поддержку группа казанских левых эсеров во главе с Н. Д. Ефремовым, Н. П. Пономаревым и Дмитриевым. Кроме того, М. А. Муравьев обратился по телеграфу за помощью к командиру броневого отряда № 4 анархиствующему большевику А. В. Полупанову и левому эсеру Г. Д. Гаю, именуя себя при этом «Главнокомандующим всеми вооруженными силами РСФСР»{2130}, т. е. нацеливаясь на классическую диктаторскую надстройку над республиканскими структурами. Ни А. В. Полупанов, ни Г. Д. Гай тем не менее никакой поддержки М. А. Муравьеву так и не оказали{2131}.

К 19 часам центральная часть Симбирска приняла вид военного лагеря. Были отключены все телефоны, а вооруженные силы заняли все выходы из здания губисполкома, которое ранее принадлежало кадетскому корпусу и которое губисполком делил теперь с губернской ЧК (сотрудники чрезвычайки, по всей видимости, испарились после первых же известий о захвате города М. А. Муравьевым), комитетом РКП(б) и латышскими стрелками.

Около 20 часов после совещания на пароходе «Межень» в белом френче, без фуражки, в окружении своих адъютантов в красных и синих черкесках, в открытом автомобиле, приветливо размахивая фуражкой, М. А. Муравьев со своей свитой объехал город{2132}.

В 21 час, как телеграфировал позднее в Москву И. М. Варейкис, «главнокомандующий войсками против чехословаков Муравьев, приехав с уфимскими отрядами, оцепил броневиками Совдеп, арестовал часть членов Совдепа, мотивируя арест тем, что он заключает мир с чехословаками и объявляет войну с Германией. Он собрал находящиеся части в Симбирске и призвал последние идти с ним на Германию, а гражданскую войну прекратить»{2133}.

Однако данное заседание тщательно подготовил И. М. Варейкис. Около 21 часа Иосиф Михайлович, которому надоело в гордом одиночестве мерить шагами свой кабинет в здании губисполкома и терпеливо дожидаться, пока Михаил Артемьевич вспомнит, что надо направить своих людей заодно арестовать и его, спустился на первый этаж здания бывшего кадетского корпуса, занимаемый в то время большевистским комитетом и латышскими стрелками{2134}. И члены большевистского комитета, и бойцы были настроены совершенно определенным образом. Все они прекрасно понимали, что «если они не определят точно свою позицию, то Муравьев их расстреляет»{2135}. Осмелев от увиденной трусости, Варейкис развернул противомуравьевскую агитацию:

– Прямой наш долг искать пути и средства ликвидировать измену!

В разгар собрания на него прибыл старший адъютант Муравьева Чудошвилли, которому, по всей видимости, донесли о совещании Варейкиса с коммунистами и латышами. Чудошвилли отдал приказ своим ординарцам об аресте Варейкиса, однако коммунисты и латыши «тесным кольцом окружили Варейкиса и начали махать винтовками»{2136}. Ободренный поддержкой, Варейкис уже в полном объеме развернул свою агитационно-пропагандистскую деятельность, а также направил бойцов отряда в воинские части для их перетягивания на сторону большевистской фракции губисполкома. Варейкис составил план, скрытый им в конспиративных целях даже от товарищей по фракции: созвать в 12 часов ночи заседание губисполкома, предварительно направив экстренное извещение всем членам губисполкома и приглашение Муравьеву, а в соседних комнатах зала разместить вооруженную засаду из коммунистов и красногвардейцев – представителей различных частей, в том числе и латышских. Когда явится на заседание Муравьев, Михаила Артемьевича арестовать, а в случае оказания им сопротивления – убить{2137}.

Позднее, подчеркнуто скромно докладывая о действиях собственных как о принятых большевистской фракцией Симбирского губисполкома (с которой он, повторимся, из осторожности не поделился своим планом), И. М. Варейкис телеграфировал в столицу: «… несколько человек, членов нашей партии, приняли все меры, чтобы навербовать в муравьевских частях сторонников, дабы арестовать Муравьева. Для этого были приглашены на конспиративное заседание представители из частей, подчиненных Муравьеву. После информации им о положении и выяснения по существу смысла заговора, представители в большинстве [своем] заявили, что являются сторонниками, защитниками советской власти. Они присоединились к нам. После этого были приняты все меры к аресту [Муравьева]»{2138}.

Тем временем для определения плана дальнейших действий М. А. Муравьев около 23 часов созвал в Троицкой гостинице совещание с левоэсеровской фракцией Симбирского губернского исполкома, в котором приняли участие все его сторонники{2139}. Я. В. Леонтьев обращает на это совещание особое внимание: М. А. Муравьев не стал объявлять себя диктатором, а сделал на совещании программное выступление о провозглашении «Поволжской Советской Республики». Муравьев назвал кандидатом на пост председателя Совнаркома Б. Д. Камкова. Членами правительства, если верить Михаилу Артемьевичу (стоит ли верить?), Муравьев намечал М. А. Спиридонову, В. А. Карелина и лидера объединенной фракции левых эсеров и максималистов Симбирского губернского исполкома М. Б. Гольцмана (последний намечался на должность комиссара по внутренним делам). Муравьев был нацелен на примирение с восставшим Чехословацким корпусом. В совещании с М. А. Муравьевым помимо М. Б. Гольцмана приняли участие такие члены губернского исполкома, как левые эсеры И. С. Абросимов, С. К. Миронов, С. П. Петров, максималисты М. Н. Быков, А. Г. Прудников и др. Они же сопровождали Михаила Артемьевича на заседание Симбирского губисполкома, на котором «русский Гарибальди» планировал легитимировать свою республику{2140}.

План И. М. Варейкиса, надо признать, удался в полном объеме, за тем исключением, что М. А. Муравьев вместе с фракцией ПЛСР губернского исполкома заставил своих убийц себя подождать. Михаил Артемьевич пожаловал на заседание губисполкома не к полуночи, а к трем часам ночи. По свежим следам И. М. Варейкис доложил в Москву, что Муравьев предложил большевикам присоединиться к нему, а большевики ответили, что будут бороться с Муравьевым. Варейкис телеграфировал: «После такого решительного протеста, вынесенного нами, и после того как был оглашен на заседании ряд фактов, показывающих, что Муравьев отдал уже распоряжение, чтобы оголить наш фронт, среди [левых] эсеров, составляющих большинство [губисполкома], произошло замешательство и они потребовали перерыва для обсуждения положения во фракции. После того Муравьев заявил, что ему нечего больше присутствовать, его дело сделано и он направился к двери. Уполномоченный для ареста Муравьева из отряда заявил, что он арестован. Муравьев начал стрелять – одного ранил в этой перестрелке. Муравьев оказался убитым»{2141}.

В книге В. Алексеева на основании мемуарных статей И. М. Варейкиса, а также, судя по всему, рассказов Алексееву самого Иосифа Михайловича, были приведены подробности последних минут жизни Муравьева: после жаркой дискуссии на заседании Симбирского губернского исполкома был объявлен перерыв, Михаил Артемьевич попытался выйти, чтобы, по его заявлению, «успокоить части»{2142}, и оказался лицом к лицу с вооруженными коммунистами.

– Вы арестованы, – заявил ему начальник отряда Райс.

– Как, провокация? – крикнул Муравьев и моментально схватился за маузер, который висел у него за поясом с правой стороны. Боец по фамилии Медведь схватил его за руку. Муравьев выхватил из кармана браунинг и начал стрелять. На вооруженное сопротивление отряд ответил выстрелами из винтовок и наганов. В дверях исполкома Муравьев свалился убитым. Ручьем из головы потекла кровь{2143}.

После гибели Михаила Артемьевича И. М. Варейкис принял на себя временное командование Восточным фронтом, однако уже через несколько часов передал его освобожденному М. Н. Тухачевскому{2144}, о чем и доложил в Москву: «Временным главнокомандующим армии[ям] и Восточного фронта нами (Симбирским губисполкомом в лице его большевистской фракции. – С.В.) назначен Тухачевский»{2145}.

Судя по всему, в ночь на 11 июля{2146} И. М. Варейкис отправил в Совнарком В. И. Ленину, во ВЦИК Я. М. Свердлову и в Высший военный совет Л. Д. Троцкому{2147} телеграмму, в которой сообщил важные подробности судьбоносного для левоэсеровской фракции и ставшего последним для М. А. Муравьева заседания: «…Муравьев убит во время вооруженного ареста ввиду оказанного им сопротивления: он первый выстрелил и ранил трех (первоначально, как мы помним, Варейкис доложил, что Муравьев успел ранить только одного бойца. – С.В.), после чего он был убит. Левые эсеры с начала заседания исполкома определенно, целиком, всей фракцией поддерживали Муравьева и предлагали объявить, соединившись с Самарой, Поволжскую республику. Но, получив решительный отпор фракции коммунистов, по предъявлении телеграмм, разосланных Муравьевым об отводе войск с позиций в Симбирск, Казань и Вятку, смутились, потребовали перерыв для фракционного совещания. Муравьев (видимо, не ожидавший такой решительной оппозиции) заявил, что для него вопрос почти ясен и он пойдет успокоить части солдат. В дверях, при выходе из комнаты заседания ему объявили, что он арестован; остальное известно. После этого фракция левых эсеров растерялась и заявила, что идет с нами и будет исполнять свои обязанности. Имея в виду, что командование и военный комиссариат в Симбирске сосредоточены были преимущественно у них, мы решили временно оставить их на месте, чтобы резкая перемена не отразилась на фронте пагубно. А в настоящий момент с ответственных мест их будем постепенно устранять. Положение в отрядах благоприятное. Сызрань была взята белогвардейцами ввиду халатного отношения Муравьева. В Ставрополье положение благоприятное. Бугульма в наших руках, враг потерпел большой урон. Сызрань взята вчера утром, расположение наших войск неизвестно»{2148}. По справедливой оценке В. Алексеева, положение Красной армии на Восточном фронте, «хотя несколько и пошатнулось, но до катастрофы дело не дошло»{2149}. Как это ни парадоксально, В. И. Ленин ознакомился с текстом 12 июля, когда ему направили на ознакомление экземпляр Л. Д. Троцкого. Судя по всему, это были первые подробные сведения о гибели М. А. Муравьева, полученные председателем Совнаркома. В. И. Ленин написал на телеграмме: «В Бюро печати. Дать в газеты, потом вернуть»{2150}. Однако надо отметить, что краткие сведения о ликвидации муравьевской авантюры глава советского правительства получил днем ранее.

В «6 часов»{2151} утра{2152} 11 июля была разослана «всем, всем, всем»{2153} телеграмма председателя Совнаркома В. И. Ленина, еще не получившего информацию о гибели М. А. Муравьева:

«Бывший главнокомандующий против чехословаков левый социалист-революционер (Ленин «позабыл» о недавней переписке с Мехоношиным о выходе Муравьева из ПЛСР, поскольку вооруженный мятеж действующего, а не бывшего члена ПЛСР позволял обвинить ПЛСР в военной контрреволюции. – С.В.) Муравьев подкуплен англо-французским империализмом. Муравьев сбежал из штаба Революционного военного совета [Восточного фронта] в Симбирск и отдал всем войскам приказ повернуть против немцев, которые будто бы взяли Оршу и наступают на нас. А приказ Муравьева имеет своей предательской целью открыть Петроград и Москву и всю Советскую Россию для наступления чехословаков и белогвардейцев. Измена Муравьева своевременно раскрыта Революционным военным советом, и все войска, действующие против чехословаков, [остались] верны советской власти.

Сим объявляется по войскам, по Советам и всем гражданам Советской Республики: 1) немцы нигде на нас не наступают, а на немецком фронте всё спокойно; 2) всякие призывы к наступлению на немецком фронте являются провокацией и должны караться расстрелом на месте; 3) бывший главнокомандующий на Чехословацком фронте левый эсер М. А. Муравьев объявляется изменником и врагом народа, всякий честный человек обязан его застрелить на месте; 4) все приказы по войскам, действующим против чехословаков, будут впредь до нового распоряжения подписываться Мехоношиным и Благонравовым. Председатель Совета Народных Комиссаров Ульянов-Ленин…»{2154}.

О том, что бывший главком Восточного фронта погиб, а мятеж подавлен, В. И. Ленин узнал ранее 13 часов 55 минут. Удовлетворенный финалом муравьевской авантюры, В. И. Ленин в ходе переговоров по прямому проводу с военным комиссаром по обороне Воронежского района В. И. Ивановым, проходивших с 11 июля с 13 часов 55 минут до 15 часов{2155}, ответил на предложение о помощи: «Левоэсерский мятеж и измена Муравьева вполне ликвидированы»{2156}.

Вечером 11 июля Совнарком принял решение о назначении И. И. Вацетиса командующим, а К. Х. Данишевского – членом Реввоенсовета Восточного фронта{2157}. 13 июля ранее 0 часов 53 минут В. И. Ленин подписал телеграмму, направленную в Курск производившему там инспекцию воинских частей, военных учреждений и заведений Н. И. Подвойскому, в которой помимо прочего проинформировал Николая Ильича о назначении И. И. Вацетиса командующим Восточным фронтом и о включении К. Х. Данишевского в состав реввоенсовета этого фронта{2158}.

В тот же день в Москву было передано по прямому проводу «через уполномоченного т. Троцкому лично в руки»{2159} заявление К. А. Мехоношина о необходимости либо дать ему бóльшие полномочия, либо отозвать мандат, выданный Мехоношину как члену Реввоенсовета Восточного фронта. Судя по всему, наверху приняли решение о временном снятии Константина Александровича с поста. В тот же день заведующий Оперативным отделом Наркомата по военным делам РСФСР С. И. Аралов разослал телеграмму № 02008: «Декретом Совнаркома генштаба т. Вацетис (беспартийный военный специалист, которого переведут в Генштаб только 30 августа 1918 г. – С.В.) назначен главнокомандующим фронтом, т. Данишевский назначен членом Революционного военного совета [фронта]. До приезда т. Вацетиса командование сохраняется в таком виде, как оно установлено т. Мехоношиным»{2160}.

Большевики использовали муравьевскую авантюру для дополнительной дискредитации ПЛСР, о чем прямо говорили позднее (1919) левые эсеры, сохранившие после июльских событий 1918 г. в Москве верность своей партии[34]. Это при том, что в первых числах августа I Совет ПЛСР, заслушав «Доклад о выступлении Муравьева», констатировал: «[1.] Муравьев членом Партии ЛСР никогда не состоял и никакого отношения к партии и ЦК партии (это не соответствует действительности. – С.В.) не имел. 2. Никакой ответственности тем самым партия за его действия не несет. 3. Выступление его Совет партии рассматривает как прямую измену делу революции, как акт контрреволюционный (в этом непозволительно усомниться. – С.В.). 4. Что же касается назначения Муравьева на пост главнокомандующего чехословацким фронтом, то оно было произведено по решению партии коммунистов, вопреки заявлениям представителей Партии ЛСР»{2161}. Михаила Артемьевича назначал все же не ЦК РКП(б), а ленинский Совнарком, однако это замечание чисто формальное. Так или иначе, большевики действительно использовали Муравьева – несмотря на крайне скептическое отношение к Михаилу Артемьевичу левоэсеровских руководителей.

Надо подчеркнуть, что М. А. Муравьев подставил не просто ПЛСР в целом, но и конкретно личный состав штаба Восточного фронта. Р. И. Берзин вспоминал впоследствии, что мятеж произвел «угнетающее впечатление» на «низшие» штабы»: «Всем казалось, что хотя Муравьев сошел со сцены, но состав штаба остался старый»{2162}. Данное впечатление сложилось потому, что по своему персональному составу штаб Восточного фронта был, повторимся, сплошь левоэсеровским. К счастью для людей, совершенно не повинных в авантюре, у большевиков были серьезные проблемы с кадрами. Поэтому при всей подозрительности сменить весь состав штаба Восточного фронта они попросту не могли.

Вечером 12 июля 1918 г. Н. В. Соллогуб обрисовал И. И. Вацетису – новоиспеченному главнокомандующему войсками Восточного фронта – положение на фронте в самых темных красках: «Красная гвардия небоеспособна и сражаться не хочет, бежит при первом выстреле, дисциплины нет. После мятежа Муравьева наступил полнейший хаос»{2163}. И. И. Вацетис, приехав на место, убедился, что Н. В. Соллогуб сказал ему чистую правду: «Из того, что было на Восточном фронте, создать ничего нельзя было, ибо там получился какой-то оперативный бедлам, гангрена разложения съела почти все здоровое, что осталось от прежней воинской повинности. Очевидно, что надо было приняться за что-то новое и начать войну с чехо-белыми сначала. На Восточном фронте были налицо все предпосылки для сформирования регулярной Красной пролетарской армии; были жиры, были люди и была… боевая обстановка: следовательно, были налицо все условия, требующие образования Действующей армии и театра военных действий со всеми вытекающими отсюда последствиями. Закон военного времени и воинская дисциплина»{2164}. Но это уже совсем другая история…

В ночь на 14 июля В. И. Ленин вместе с Н. К. Крупской и М. И. Ульяновой выехал из Москвы и направился в Кунцево (в то время это Подмосковье), где, уставши от трудов «праведных», отдыхал с женой и сестрой всё воскресенье{2165}.

Закончить эту главу, на наш взгляд, следует высказыванием Л. Д. Троцкого, переданным И. И. Вацетисом в его воспоминаниях: «бывший главком Муравьев сам себя ликвидировал»{2166}.

Как помним, 7 июля 1918 г. командовал орудием, которое торжественно расстреляло штаб левоэсеровских мятежников, наводчик 1-го легкого артиллерийского дивизиона Латышской стрелковой советской дивизии Ян Янович (Янис Янисович) Буберг. Как это ни парадоксально, этот скромный человек с насыщенной событиями судьбой до сих пор почти не попадал в поле зрения историков. Постараемся отчасти заполнить данный историографический пробел.

Ян Янович Буберг родился 6 августа 1894 г. в Курляндской губернии на хуторе Грюнхольф Добленского уезда. Впоследствии указал, что происходил «из рабочих»{2167}. Окончил двухклассное городское училище в Риге и четыре класса торговой школы в Митаве. Работал в швейных мастерских Риги и Митавы{2168}. В графе «Главное занятие в дореволюционный период…» личной карты коммуниста Буберг указал в 1921 г. две специальности – письмоводителя и закройщика. Скорее всего, профессию письмоводителя Ян Янович освоил уже в процессе службы в вооруженных силах, и притом в советских.

В 1938 г. на вопрос, каким репрессиям он подвергался до революции, Буберг ответил, что он был арестован в Митаве в 1912 г. и выпущен под надзор полиции после трех месяцев нахождения под следствием{2169}. Подробности неизвестны, отметим лишь, что если арест был связан в деятельностью Буберга у «лесных братьев», то его произвели слишком поздно. Арест не помешал Яну Яновичу в 1915 г. попасть в учебную команду лейб-гвардии Преображенского полка и служить в 1915–1916 гг. в этом полку, ротой которого командовал сам император Николай II (очередное доказательство того прискорбного факта, что царское правительство призывало людей, которых нельзя было подпустить к вооруженным силам, если в данном случае так можно выразиться, на пушечный выстрел). В 1916–1918 гг. Буберг служил уже в латышских стрелковых полках. В Октябре 1917 г. Ян Янович находился вместе со своими сослуживцами в г. Риге. В графе «Род оружия, которым владеет» личной карты коммуниста Буберг указал: «артиллерист и пехотный строй». Буберг вступил в Красную армию в марте 1918 г. В Латышской стрелковой советской дивизии, сформированной в апреле, Буберг служил в 1-м легком артиллерийском дивизионе (помимо того, что Ян Янович был там, как мы уже знаем, наводчиком, он еще избирался председателем культпросвета и членом бюро коммунистической ячейки дивизиона), потом, дольше всего, во 2-м легком артиллерийском дивизионе и наконец в 3-м легком артиллерийском дивизионе (в нем Буберг избирался председателем коммунистической ячейки и председателем товарищеского суда дивизиона, что свидетельствует о высоком авторитете Яна Яновича среди сослуживцев).

Буберг указал, что он вступил «в РКП(б)» 29 апреля 1916 г. Естественно, в шестнадцатом году никакой РКП(б) не было. Судя по всему, в этот день Ян Янович вступил в Социал-демократию Латвии, а впоследствии (скорее всего в 1918 г.) вместе с товарищами-латышами автоматически сделался членом большевистской партии. Буберг был активным агитатором-пропагандистом, «выступал на митингах и собраниях среди рабочих и солдат», состоял в полковом комитете полка, организовывал ячейки РКП(б) в Латышской стрелковой советской дивизии. Ян Янович выделялся даже среди латышских стрелков, что свидетельствует о его высоком культурном уровне.

Судя по всему, Буберг участвовал в нескольких судьбоносных для нашей страны сражениях Первой мировой и Гражданской войн. В графе «Был ли в сражениях во время империалистической войны» личной карты коммуниста он написал: «1915 г. [в] Галиции, 1916–1917 гг. на Рижском фронте»{2170}. А на вопрос «В каких боях» Гражданской войны «участвовал» Ян Янович ответил: «1918 г., Курский фронт, 1919 г. под Орлом, Кроми (Кромы. – С.В.) до Харькова, 1920 г., под Перекопом в Крыму»{2171}. На вопрос о ранениях Буберг ответил: «Два раза ранен, отравлен газами»{2172}. Судя по всему, отравлен газами Ян Янович был в Первой мировой войне, сделать какие-либо выводы о времени получения ранений из личной карты коммуниста, которую он заполнил в 1921 г., не представляется возможным.

Однако Буберг совершенно точно участвовал в Орловско-Кромской наступательной операции (11 октября – 18 ноября 1919 г.) – одном из ключевых сражений Гражданской войны, которое происходило на территории Орловской губернии между Красной армией и наступавшими на Москву войсками генерала Деникина.

Противником латышских стрелков у Орла были сводные ударные полки деникинской армии, ее ударный кулак, дивизии были укомплетованы почти сплошь бывшими офицерами старой армии и, как правило, назывались именами белогвардейских командиров – Корниловская, Дроздовская, Марковская дивизии. Во многих приказах, изданных в то время белогвардейцами, прямо говорилось: «Комиссаров и латышей в плен не брать!»{2173} 13 октября деникинцы заняли Орел, однако в это же время ударная группа РККА начала их обход. Деникинцам угрожало окружение в городе, поэтому они оставили Орел. Утром 20 октября в город первыми вступили подразделения 9-й стрелковой дивизии, Эстонской стрелковой дивизии и передовые части Латышской стрелковой советской дивизии.

После занятия Орла бои вступили в решающую фазу. А. И. Деникин понимал, что теперь решалась судьба всей его армии. Исключительно тяжелые сражения развернулись южнее Орла. Так, например, станция Стишь неоднократно переходила из рук в руки. 23 октября латышские стрелки не выдержали удара Корниловской дивизии у станции Стишь и начали отступать. Возник критический момент. Деникинцы приближались ко 2-й гаубичной батарее (из личной карты коммуниста Буберга не совсем ясно, когда именно он в ней служил, но, скорее всего, как раз тогда). В этот момент двадцатилетняя телефонистка батареи Паулина Шведе (среди латышей красных героев было ооочень много), которая отдыхала на наблюдательном пункте после ночного дежурства, заметила бегущих красноармейцев. Девушка выхватила револьвер, преградила бегущим путь и крикнула: «Ни шагу назад, за мной вперед!»{2174}. Стрелки развернулись и нанесли контрудар, который корниловцы не выдержали. Тяжелые, кровопролитные бои велись за каждую деревню, каждый овраг, каждую пядь земли южнее Орла. Стало ясно, что ключ от Орла – Кромы. Если бы деникинцам удалось там закрепиться, они получили бы реальную возможность вернуть Орел и возобновить наступление на Москву.

В ночь на 27 октября 7-й латышский стрелковый полк перешел в решающее наступление на Кромы, которые защищал 3-й полк Марковской дивизии. Разгорелось тяжелое сражение, по итогам которого один из лучших белогвардейских полков прекратил свое существование. Другие части РККА наступали столь же энергично. В критический момент белые двинули свою офицерскую дивизию в психическую атаку. Латыши открыли огонь, подпустив врага на минимальное расстояние. Сражение было красными выиграно{2175}. 12 декабря красными был взят Харьков, 27 декабря в городе состоялся парад Латышской стрелковой советской дивизии{2176}.

Потерпев тяжелое положение у Орла, Кроми и Харькова, деникинская армия укрылась в Крыму. В январе и марте 1920 г. красные безуспешно пытались штурмовать Крым. В апреле активизировалась «белопанская Польша», вследствие чего высшее военно-политическое руководство Советской России приняло решение о наступлении в Крыму. Была создана Перекопская группировка, командование которой возложили на начальника Латышской стрелковой советской дивизии Фридриха Калныня. С 13 по 17 апреля происходили кровопролитные бои за Перекоп, в которых латыши понесли большие потери и в которых, скорее всего, Буберг и получил одно из своих ранений. Наступление не было достаточно хорошо подготовлено, артиллерийский огонь оказался малоэффективен и к тому же начался с опозданием. Командир 3-й бригады Латышской дивизии Кирил Андреевич Стуцка, с которым Буберг был знаком с 1919 г. (и, судя по всему, именно вследствие их совместной службы в Латышской стрелковой советской дивизии, одним из организаторов которой в восемнадцатом выступил Кирил Андреевич, он хорошо знал Яна Яновича) обоснованно заявил впоследствии: «То был не артиллерийский огонь, которым подготавливается прорыв вражеских укреплений, а предупреждение противника о нашем наступлении»{2177}. Правда, не исключено, что «Перекоп» у Яна Яновича – это не топоним, а сокращенное название Перекопско-Чонгарской наступательной операции, и тогда Буберг сражался с Русской армией не весной, а осенью 1920 г. В этом случае Ян Янович вместе со своими боевыми товарищами находился в резерве и принял участие в операции только на ее завершающем этапе (дивизия была измотана сражениями, развернувшиеся вследствие наступления Русской армии на Каховский плацдарм), когда войска Южного фронта штурмовали последнюю линию укреплений – Юшуньскую{2178}.

Навоевавшись, в начале 1920-х гг. Буберг работал в Главполитпросвете, куда его направили по линии Политуправления РККА (ПУР), состоял в распоряжении ПУР, а 10 января 1921 г. Ян Янович получил трехдневный отпуск, после которого поступил в распоряжение Политического управления Московского военного округа{2179}.

Поскольку в начале 1921 г. Буберг указал в анкете, что состояние здоровья у него теперь «слабое», он был направлен на работу в Московскую ЧК, в которой служил «сотрудником для особых поручений и уполномоченным в г. Москве»{2180}, а в 1922–1923 гг. работал инспектором Московской рабоче-крестьянской инспекции. С 1923 г. по июнь 1924 г. Ян Янович состоял для поручений при начальнике части по охране государственных сооружений при ОГПУ СССР.

1 июля Буберг, будучи назначен помощником заведующего секцией Военно-морской секцией Центрархива СССР, стал временно исполняющим должность заведующего. Ян Янович принимал участие в заседаниях коллегии Центрархива, в частности 17 ноября он участвовал в обсуждении доклада о закреплении за Центрархивом владения по Большой Андроньевской, д. 22. Это важно в том числе и потому, что на заседании было принято принципиальное решение о сосредоточении в указанном здании «всего Архива Красной армии» (современный РГВА). В том же постановлении говорилось о сосредоточении всех материалов, относившихся к Первой мировой войне и «старым войнам, находящихся в Военно-ученом архиве, в Лефортовском архиве»{2181} (современный Российский государственный военно-исторический архив – РГВИА). Это важно потому, что впоследствии Ян Янович будет руководителем обоих указанных архивов. 7 марта 1925 г. в качестве «управляющего секцией» Буберг первым поставил свою подпись под инструкцией по перевозке Архива Красной армии в помещение по Большой Андроньевской ул., а Военно-ученого архива – в здание Лефортовского дворца.

7 апреля 1925 г. исполняющий должность управляющего Военно-морской секцией сделал доклад о ходе работ по перевозке Военно-ученого архива и Архива Красной армии в новые помещения на заседании коллегии Центроархива. Коллегия постановила: «а) доклад принять к сведению; б) управление Военно-морской секции считать ликвидированным; в) архивохранилище по [Большой] Андроньевской, 22 – считать основным хранилищем Архива Красной армии; г) переименовать Лефортовское хранилище в Военно-исторический архив; д) отчислить т. Буберга с должности управляющего Военно-морской секцией и назначить его заведующим Военно-историческим архивом; е) временно, впредь до согласования этого вопроса с Р[еволюционным] в[оенным] с[оветом] СССР, прикомандировать т. Буберга к организационному отделу в качестве инструктора по военным архивам; ж) поручить [заводу] АМО ускорить ремонт здания для Архива Красной армии по [Большой] Андроньевской, 22; з) возложить на т. Иванова упорядочение в плановом порядке архивных материалов на [Большой] Андроньевской, 22; и) впредь до оборудования хранилища по [Большой] Андроньевской, 22, часть секретных материалов и Приказной отдел, находящиеся в Лефортове, – оставить в Военно-историческом архиве под ответственностью заведующего архивом»{2182}.

Буберг вступил в должность заведующего Военно-историческим архивом 10 апреля{2183} и занимал ее до 3 июня 1930 г. Будучи руководителем Военно-исторического архива, 4 февраля 1928 г. Ян Янович докладывал вопрос о состоянии центральных архивов, хранящих военные документы, и в том числе вверенного ему архива, наркому обороны СССР К. Е. Ворошилову{2184}.

В 1931–1933 гг. Буберг работал представителем «Интуриста» в Берлине и Вене, а затем был возвращен на руководящую работу в архивную отрасль. С 15 июня 1933 г. по 9 июня 1937 г. Ян Янович был начальником военного отдела Центрального архивного управления, а с 4 февраля 1935 г. по 8 апреля 1936 г. заведующим Центрального архива Красной армии (ЦАКА).

Будучи человеком от природы педантичным и принимая участие в работе всех комиссий двадцатых годов по концентрации военных документов в центральных архивах, Буберг, сделавшись директором ЦАКА, подписал 13 июня 1935 г. приказ с объявлением для руководства инструкции для ревизии инвентаризованных архивных материалов ЦАКА.

В приказе говорилось о том, что ревизия инвентаризированных архивных материалов ЦАКА преследовала своей целью установление их фактической наличности и постановку на учет тех материалов, которые по каким-либо причинам отсутствовали в архивохранилище или были выданы во временное пользование, но не возвращены в архив к моменту ревизии.

Ревизии было предписано подвергнуть те архивные материалы и силами тех сотрудников, которые должен был указать сам Ян Янович. Ревизию предписывалось провести путем просмотра наличия каждой архивной единицы хранения в порядке ее регистрации инвентарным номером. Не оказавшиеся налицо единицы хранения приказывалось внести в ревизионный лист. Если на месте отсутствующей единицы хранения находился лист-заместитель, то в ревизионный лист предписывалось внести все те сведения, что имелись в листе-заместителе. В примечании специально оговаривалось: в случае, если вместо единицы хранения будет обнаружена одна пустая ее обложка без бумаг, то номер такой единицы надо было внести в ревизионный лист и отметить напротив ее номера: «Одна обложка».

Единицы хранения, дефекты которых были видны сразу, без внутреннего просмотра (отсыревшие, заплесневелые, обгоревшие, источенные жучками, очень ветхие, разбитые, без обложек или с обложкой без обозначения на ней архивного инвентарного номера единицы), приказывалось внести в перечень дефектных единиц хранения с обозначением дефекта.

Единицы хранения, обнаруженные не на соответствующих им местах, следовало уложить в порядке архивных номеров единиц, под которыми они были зарегистрированы.

В случае отсутствия единиц хранения предписывалось выяснить причину отсутствия дел. Было приказано: «Если они окажутся в читальном зале или других отделах ЦАКА – материалы эти должны быть возвращены в соответствующие архивохранилища, уложены на свои места и исключены из ревизионного листа. Если же единицы остаются в отделах, то в ревизионном листе отмечается в каком отделе архива и у кого они находятся. О единицах хранения, выданных во временное пользование учреждениям и организациям – в ревизионном листе отмечается кому и когда они были выданы».

Если отделы архива возвращали в архивохранилище единицы хранения, подлежавшие укладке на полки уже обревизованных архивных материалов, они должны были проверить до укладки поступившие материалы по ревизионному листу и, если указанные материалы в нем числились, их архивные номера зачеркнуть и напротив них проставить дату получения единицы в архивохранилище и фамилию принявшего ее сотрудника.

О результате ревизии Ян Янович приказал составить сотрудникам, ее производившим, три экземпляра акта с приложением ревизионного листа и перечня (один из трех экземпляров направлялся для хранения в делах ЦАКА, второй – в военный отдел Центрального архивного управления, а третий экземпляр оставлялся для внесения в ревизионный лист «сведений, которые будут обнаружены после ревизии о неоказавшихся делах»{2185}).

Ян Янович вышел на пенсию и проживал с женой на Садово-Самотечной. Он пал жертвой масштабного латышского «дела», инспирированного ежовским руководством органов государственной безопасности СССР на пике сталинского политического террора тридцатых годов.

9 января 1939 г. арестованный начальником Управления НКВД Московской области чекист Аркадий (Арон) Осипович Постель дал показания о том, что в период его работы в 3-м отделе Управления НКВД по Московской области во время проведения массовых операций в 1937−1938 гг. по изъятию поляков, латышей, немцев, болгар и других национальностей аресты производились без наличия компрометирующих материалов. При составлении справок на арест неверно отражалась национальность поляк, латыш – по месту рождения. Во время допроса арестованных к ним применялись меры физического воздействия – избиения, вследствие которых арестованные давали по требованию следователей ложные показания на себя, родственников, знакомых и лиц, которых они никогда не знали{2186}.

Показания на Буберга дал, явно после применения пыток (по крайней мере сном), один из арестованных латышей. Если точнее, 15 января он признался, что якобы «…скрыл от следствия, на предыдущих допросах не показал о том, что мною непосредственно были завербованы в нашу к[онтр] р[еволюционную] фашистскую террористическую организацию ряд лиц из среды бывш[их] фашистских стрелков, которые были в свою очередь использованы в целях создания фашистских повстанческих диверсионно-террористических групп на предприятиях и в учреждениях г. Москвы и области»{2187}. Таким образом, было «установлено»{2188}, что Ян Янович являлся будто бы «активным участником к[онтр] р[еволюционной] латышской фашистско-террористической организации»{2189}.

Ордер на арест Буберга был подписан 2 февраля 1938 г.{2190}, Яна Яновича арестовали, по всей видимости, в ночь на 3 февраля{2191}. В ходе проведенного обыска чекисты изъяли паспорт, партбилет № 1220605, профсоюзный билет № 030644, один доллар, письма и разную литературу, справку о сдаче оружия № 31974, три обоймы для браунинга (сам браунинг Буберг, по всей видимости, действительно сдал) и 119 патронов разных калибров, а также, что встречалось нечасто, «две шашки и один кинжал»{2192}, которые, вероятнее всего, представляли собой трофеи, добытые в боях с белогвардейцами.

3 февраля, отвечая на вопрос о составе своей семьи, Ян Янович назвал жену, Елену Юрьевну Буберг, работавшую заведующей читальным залом Центрального архива Октябрьской революции (современный ГА РФ), и сестру – Елену Яновну Шуберт, проживавшую, к счастью для нее, «в Америке»{2193}. Целью масштабного дела, в рамках которого арестовали Буберга, ставилось искоренение «контрреволюционной латышской националистической организации», а одним из косвенных следствий арестов по данному «делу» стал настоящий разгром архивной отрасли, понесшей невосполнимые потери в своем руководящем звене. Так получилось, что военные архивы (по крайней мере современный Российский государственный военный архив) стали в советский период нашей истории местами, как бы сейчас сказали, «дожития» военных пенсионеров. На допросах Ян Янович, как это делали все порядочные люди в ту эпоху, назвал в качестве своих знакомых людей, уже арестованных:

«Из латышей, проживающих в СССР, я знаю следующих лиц – Вальдбах Герман Кришьянович (в 1917–1921 гг. инструктор политического отдела штаба Латышской стрелковой советской дивизии, с 1927 г. находился, как и Буберг, на руководящей архивной работе{2194}. – С.В.) – зав. хозяйством Центрального архива Красной армии.

С Вальдбах[ом] я был знаком с 1916 г. по службе в армии. В декабре м[еся] це Вальдбах арестован органами НКВД.

[Михаил Иванович] Юрцен – директор Центрального военно-исторического архива, знаком я с ним с 1935 г., в декабре м[еся] це 1937 г. также арестован.

Берзин Ян – управляющий Центрального архивного управления, в настоящее время арестован.

Берзин Павел [Иванович (Ян Карлович, настоящие имя, отчество и фамилия – Петерис Янович Кюзис)] – начразведуп (начальник Разведывательного управления. – С.В.) в г. Москве, где сейчас он находится, мне не известно, последний раз я с ним встречался в 1935—[19] 36 гг. (судя по тому, что Буберг назвал Берзина, ему было прекрасно известно, что одного из крупнейших деятелей советской военной разведки арестовали в ноябре 1937 г. – С.В.).

[Владимир Дмитриевич] Фельдман – работал в обществе “Прометей” по изданию истории Латышской дивизии, знаю его с 1916 г. по службе в Латышской дивизии. (В латышских полках, поскольку дивизия, как мы помним, была сформирована только в 1918 году. Фельдмана арестовали в 1937 году. – С.В.)

[Андрей Михайлович] Виксне – преподаватель [Института] красной профессуры, знаком с ним по службе в Латышской дивизии, последний раз с ним встречался в 1936 г. (арестован в 1937 г. – С.В.)

Стуцко (упоминаемый ранее Кирил Стуцка. – С.В.) – руководитель по созданию истории Латышской дивизии, знаю его с 1919 г., был командующим Латышской дивизии, последний раз с ним встречался в 1936 г. (Кирилла Андреевича арестовали в конце 1937 г. – С.В.)

[Роберт Августович] Апин (в советских документах нередко – Апинь. – С.В.) – комиссар Латышской дивизии, сейчас работает в Колыме, знаю его по службе в Латышской дивизии (арестован 7 декабря 1937 г. – С.В.).

Домбровский И. К. – знаю его по работе в МЧК и по совместному жительству в Латвии»{2195}.

На вопрос «В чем заключалась Ваша (прописная буква здесь и далее в тексте главы – в документах НКВД. – С.В.) связь с указанными выше лицами», Ян Янович ответил: «Моя связь с указанными выше лицами заключалась только по службе»{2196}.

Собственно, одному из арестованных, названных Бубергом (Яну Антоновичу Берзину) – бывшему управляющему Центральным архивным управлением{2197}, сказочники из ежовских органов государственной безопасности и приписали «вербовку» Яна Яновича. 29 марта Буберга вынудили дать признательные показания. Он заявил: «Для шпионской работы в пользу Латвии я был завербован в 1934 г. агентом латвийских разведывательных органов, активным участником латышской к[онтр] р[еволюционной] фашистской организации Берзиным Яном Антоновичем…»{2198}. Целью своей националистическая организация, в которой якобы состоял Буберг, ставила-де оказание «практической помощи фашистским государствам в начале войны с Советским Союзом»{2199}. Во главе организации будто бы стоял «политический центр» из Яна Эрнестовича Рудзутака, Роберта Петровича Эйдемана и Вильгельма Георгиевича Кнорина (всех троих расстреляли еще в тридцать седьмом), а «практическое руководство» осуществляли Карл Христианович Данишевский, Фриц Иванович Берновский, Мартин Янович Лацис, Ян Давыдович Ленцман, Ян Антонович Берзин и Гаральд Иванович Крумин-Пилад (к тому времени все они были арестованы). Здесь важно подчеркнуть, что среди указанных лиц немало крупных советских военно-политических и чекистских деятелей эпохи Гражданской войны.

Никакой фашистской контрреволюционной латышской организации, конечно, не было в помине, однако весьма вероятно, что Буберг не целиком выдумал то, что он показал 29 марта 1938 г.: «С Берзиным я знаком с 1933 г. по совместной работе в Центрархиве СССР. В тот период я пережил большие сомнения в правильности политики партии и советской власти (в 1933 г. проводилась чистка ВКП(б), и сомневаться в ее правильности имели основания многие думающие люди. – С.В.). [… ] Первое время Берзин указывал мне, что нам, латышам, необходима самостоятельность, что благодаря неправильной политике руководства партии и советской власти латыши, которым фактически принадлежит завоевание советской власти, в данное время унижены и урезаны во всех правах, которые им должны принадлежать (курсив наш. – С.В.)»{2200}. Мы выделили тот фрагмент показаний Яна Яновича, который все же мог возникнуть не на пустом месте. Латыши, отчасти на штыках которых большевистский режим смог удержаться в годы Гражданской войны, действительно имели многочисленные поводы для недовольства. Началось всё с категорического неприятия победителями (и прежде всего пролетариатом как номинальной социальной базой советской власти) «нэпо», как именовал в своих документах новую экономическую политику В. И. Ленин. В то время у многих, и частности у латышей, возникал вопрос: «А за что, собственно, мы проливали нашу кровь?» Землячество у латышей действительно было. Не исключено, что Буберг с Берзиным, вместе воевавшие в течение нескольких лет, действительно вели достаточно откровенные разговоры, которые рассматривались тогдашним Уголовным кодексом как «контрреволюционная агитация».

Так или иначе, Буберг показал, что по заданиям Берзина он якобы «…проводил вербовочную работу новых участников в нашу к[онтр] р[еволюционную] организацию»{2201}, однако чекисты инкриминировали ему не это. Ян Янович «признался», что Берзин сориентировал его на «сбор секретных сведений и передачу их»{2202} латвийской разведке «через атташе латвийского посольства Лей»{2203}. Буберг показал, что он осуществлял «эту шпионскую работу»{2204}. Собственно, шпионаж ему и инкриминировали. Разобраться в том, что все признания Яна Яновича – самооговор, помогла тем, кто впоследствии готовил реабилитацию его и других репрессированных по делу о латышской контрреволюционной организации (а по хрущевской «Оттепели» изучением архивно-следственных дел занимались весь 1956 год), чекистская дотошность. В ответ на заданный Бубергу уточняющий вопрос «Какая конкретно шпионская деятельность проведена Вами по Центрархиву?»{2205} Ян Янович ответил, что «…были похищены из Центрального архива СССР (чекисты, диктуя Бубергу текст его «признания», даже не разобрались, какой, собственно, архив Ян Янович возглавлял: Центральный архив СССР – современный ГА РФ, и его Буберг не возглавлял, из последующего совершенно очевидно, что речь могла идти только о современном РГВА. – С.В.) следующие документы.

1. Личная записка Фрунзе, адресованная Ленину, в которой описывалось состояние Южного фронта, в этой же записке описывалась положительная роль в деле организации боевых операций, которую сыграл Сталин (очевидно, еще на Юго-Западном фронте, когда он героически брал Львов, поскольку ко времени прибытия Михаила Васильевича на Южный фронт, штаб которого унаследовал часть штаба Юго-Западного фронта, Сталина с Егоровым там уже не было. – С.В.), с приложением оперативного плана действий против частей Врангеля (оставим в покое содержательную часть за неимением оной и отметим большую «оперативную ценность» якобы добытого Бубергом документа для латвийской разведки. – С.В.).

2. Из документов штаба Западного фронта была похищена записка Тухачевского, в которой он оправдывался против выдвинутых ему обвинений в связи с провалом операций (никакого оправдания от Михаила Николаевича никто не требовал, Сталин настаивал на расследовании причин провала летней кампании РККА в Польше 1920 г., прекрасно зная, что виноват был настоявший в большевистском ЦК на наступлении Ленин, однако вождь мировой революции предпочел на Сентябрьской 1920 г. конференции РКП(б) заявить, что ошибку совершил Центральный комитет, и свернуть все дебаты. – С.В.). Наряду с этим были подобраны и изъяты компрометирующие Тухачевского документы о связях его с анархистами, или группой левых эсеров (нет, был, конечно, Черепанов, который вначале был левым эсером, а потом вместе с анархистами участвовал в теракте против московского партактива, однако даже в подобных связях Михаила Николаевича не обвиняют самые твердые в своих убеждениях современные сталинисты. – С.В.).

3. Изъяты и уничтожены документы, характеризующие предательскую роль Троцкого и его противодействия в деле развития операций на Западном фронте, что мешало развитию успеха Южной группе войск. Харатеристика предательских действий Троцкого была ярко отражена в специальной записке Сталина и Фрунзе, поданной по прямому проводу в ЦК РКП(б) и Совнарком (судя по тому, что Михаил Васильевич тут упомянут всуе, мы можем предположить, что и всё остальное также соответствует действительности).

4. Из дел Реввоенсовета 10-й армии и Царицынской группы был похищен доклад Сталина о положении на Царицынском фронте, адресованный в ЦК и Совнарком Ленину. В этом докладе изложены были мероприятия, которые проводились Сталиным вразрез указаниям Троцкого (подобные «уникальные» документы и сейчас находятся на хранении в РГАСПИ и РГВА, их активное введение в научный оборот началось еще при Сталине, их никто не крал. – С.В.).

5. Кроме того по заданию [Михаила Крамевича] Штрауса (арестован в 1937 г. – С.В.) Берзину я передал все материалы относительно предательской роли как самого Берзина, а также Данишевского и Вацетиса в сдаче ими Советской Латвии немцам (Данишевский и Вацетис терпеть не могли друг друга, они по определению не могли бы состоять в одной нелегальной организации. – С.В.)»{2206}.

На наш взгляд, продолжать цитирование признательных «показаний» Буберга не имеет смысла. Он, в частности, «признался» в передаче Латвии ряда документов о советской военной промышленности{2207}. Провести «внутреннюю критику источника» в данном случае возможным не представляется, однако вышеизложенное наводит на стойкую мысль о том, что и последующие обвинения так же соответствуют «действительности», как и предыдущие.

Впрочем, это ясно априори. Арестованный после ликвидации «ежовщины» чекист А. П. Радзивиловский показал 16 апреля 1939 г.: «…я спросил Ежова, как практически реализовать его директиву о раскрытии а[нти] с[оветского] подполья среди латышей. Он ответил, что стесняться отсутствием конкретных материалов нечего, следует наметить несколько латышей из членов ВКП(б) и выбить из них необходимые показания. [Николай Иванович пояснил:]

– С этой публикой не церемоньтесь, их дела будут рассматриваться альбомным порядком. Надо доказать, что латыши, поляки и др., состоящие в ВКП(б), шпионы и диверсанты.

Выполняя это указание Ежова, я и все другие начальники УНКВД, сделали одно из [своих] самых черных дел, огульно [обвиняя и] уничтожая каждого из числа латышей, поляков и др. национальностей, входящих в ВКП(б). Все показания о[б] их якобы антисоветской деятельности получались как правило в результате истязаний арестованных, широко применявшихся как в центральном, так и в периферийных органах НКВД»{2208}.

Показательно, что в деле Буберга (на всякий случай оговоримся, что в нем закартонировано всего несколько листов) нет ни одного протокола очной ставки, что весьма характерно.

Ян Янович был осужден 2 августа «постановлением тройки НКВД»{2209} к высшей мере наказания и расстрелян 10 августа на Бутовском полигоне.

После начала так называемой «Апелляционной кампании» вдова Буберга имела смелость подать жалобу с просьбой о пересмотре дела Яна Яновича, как указал в своем отрициальном заключении от 15 января 1940 г. помощник военного прокурора МВО, «по мотивам его невиновности»{2210}. Военный трибунал МВО, принявший 18 ноября 1957 г. решение о реабилитации Буберга, констатировал, направляя дело по обвинению Буберга начальнику Учетно-архивного отдела Управления КГБ по Московской области: «Принятыми мерами розыска родственники Буберга Я. Я. не установлены»{2211}. Из этого следует, что Елена Юрьевна скончалась либо в годы Великой Отечественной, либо позднее – но в любом случае не дождавшись восстановления доброго имени Яна Яновича.

В Определении № 4—3829/Д говорилось, что Воентриб МВО в составе председательствующего генерал-майора юстиции Харчева и членов – полковника юстиции [Довыльцова] и полковника юстиции Абрамского{2212} был рассмотрен протест Главного военного прокурора на постановление НКВД и Прокурора СССР, в соответствии с которым арестованный пенсионер Я. Я. Буберг был «подвергнут расстрелу»{2213}:

«Заслушав доклад полковника юстиции Абрамского и протест пом[ощника] Главного военного прокурора подполковника юстиции [Ворончихина], поддержавшего протест, военный трибунал установил:

Буберг обвинялся в шпионаже и в принадлежности к латышской фашистской организации.

В протесте предлагается прекратить дело по п. 5 ст. 4 УПК РСФСР.

Прокурор указывает, что показания Буберга, а также приложенные к его делу копии показаний Ж…, В… и Г…{2214} о якобы совместной с Бубергом преступной деятельности, опровергнуты материалами проверки.

Ж…, В… и Г…, а равно Штраус, Апин, Рудзутак, Кнорин и Эйдеман, на совместную преступную деятельность с которыми ссылался Буберг, в настоящее время реабилитированы.

Подозрения о принадлежности Буберга к агентам буржуазной Латвии не подтвердились при проверке.

Проверив материалы дела и соглашаясь с изложенным, военный трибунал определил:

Постановление НКВД и Прокурора СССР от 2 августа 1938 г. в отношении Буберга Яна Яновича отменить и дело о нем прекратить за отсутствием состава преступления…»{2215}.

Судьба Яна Яновича Буберга по-своему уникальна. От арестанта 1912 г. к лейб-гвардии преображенцу. От артиллериста, разнесшего левоэсеровский штаб, – к видному деятелю военных архивов. Его отличали высокий культурный уровень, артиллерийская точность и личная скромность. Когда бы не объективность Иоакима Иоакимовича Вацетиса, Буберг, весьма вероятно, был бы окончательно и совершенно незаслуженно забыт. Как и тысячи латышей, сражавшиеся на полях Первой мировой, перенесшие все тяготы Гражданской и мирно трудившиеся или в Стране Советов, или у себя в Родине в позднейший период.

Личность бывшего члена Партии левых социалистов-революционеров (интернационалистов) Григория Матвеевича Орешкина произвела неизгладимое впечатление на молодого историка, сотрудника аппарата Комиссии ЦК КПСС по реабилитации, а впоследствии – одного из крупнейших специалистов в области истории большевистской партии и, несомненно, лучшего биографа В. И. Ленина Владлена Терентьевича Логинова.

В. Т. Логинов познакомился с Г. М. Орешкиным – и поверил ему раз и навсегда. Жил Григорий Матвеевич в комнате коммунальной квартиры, не имевшей ни малейших признаков замка. «Обстановка» включала в себя лампочку, кровать, стол и гвоздь, на котором висела вся одежда. Орешкин до самого конца оставался настоящим революционером-романтиком.

Григорий Орешкин был совершенно забыт до последнего времени, лишь в самое последнее время появились первые публикации о нем{2216}, при том что именно он, как мы помним, стал невольным виновником ареста фракции ПЛСР V Всероссийского съезда Советов вечером 6 июля 1918 г.

Основные вехи биографии Г. М. Орешкина позволяют реконструировать документы, выявленные нами в фондах Центрального государственного архива города Москвы, а также опубликованные источники.

Григорий Матвеевич родился в 1889 г. в «с[ель]це Павловка Пичерской волости Тамбовского уезда»{2217}. В заявлении 1935 г. Орешкин указал, что он был сыном «рабочего»{2218}, но не исключено, что Григорий Матвеевич был выходцем из основной социальной базы своей партии – «трудового крестьянства»{2219}.

По словам Орешкина, он присоединился к Партии эсеров в Тамбове в разгар Первой русской революции{2220}. Григорий Матвеевич был членом «П[артии] левых соц[иалистов]-революц[ионеров] (интернационалистов)»{2221} в 1917–1922 гг.

Орешкина призвали на военную службу в декабре 1911 г. Вначале он был назначен писарским учеником в управление Тамбовского уездного воинского начальника, в июне 1912 г. командирован для письменных занятий в типографию штаба Московского военного округа, а в октябре переведен на службу в указанную типографию на вакансию писаря. В феврале 1913 г. Григория Матвеевича прикомандировали к Московскому окружному военно-санитарному управлению, а затем приняли в штат. В этот период Орешкина наградили серебряной медалью на Станиславской ленте с надписью «За усердие». В апреле 1916 г. Орешкина перевели для строевого обучения в 192-й пехотный запасной полк, в котором Григорий Матвеевич окончил учебную команду. В сентябре Орешкина направили в 6-ю Московскую школу прапорщиков (на ее базе год спустя будет образован первый советский военный вуз) для прохождения курса. Выдержав экзамен по программе вольноопределяющегося 2-го разряда в 1-м Московском реальном училище, Григорий Матвеевич был произведен в прапорщики пехоты и отправлен обратно в полк, где зачислен в 1-ю роту{2222}.

В дни Февральской революции в Москве прапорщик Орешкин действовал рука об руку с подполковником артиллерии Александром Евграфовичем Грузиновым, который 1 (14) марта 1917 г. явочным порядком возглавил Московский гарнизон, принимал 4 (17) марта парад революционных войск на Красной площади и затем был назначен по инициативе московских общественных организаций командующим войсками Московского военного округа{2223}. Впоследствии Орешкин писал: «С начала Февральской революции с 1917 г. я один из первых вошел в состав членов Революционного штаба гор. Москвы и губернии, а в дальнейшем в члены состава Революционного штаба Московского военного округа»{2224}. Данный штаб располагался в здании Московской городской думы. Григорий Матвеевич детально поведал о своей деятельности после «возникновения восстания»{2225}: «а) вывезены боеприпасы из вооруженного склада 192-го и 251-го пехотных полков из Спасских казарм (в настоящее время располагаются по адресу: Садово-Спасская ул., д. 1. – С.В.) в здание Революционного штаба (ныне Музей Ленина), шесть грузовых автомобилей с патронами и гранатами, а оставшиеся боеприпасы в складе были розданы восставшим ротам; б) выведен 192-й запасный пехотный полк в полном составе из казарм и приведен к зданию Революционного штаба; в) мною снята учебная команда 193-го пехотного запасного полка, которая охраняла подступы к Курскому железнодорожному вокзалу, и взамен ее были выставлены солдаты, перешедшие на сторону Революционного штаба; г) принимал участие в аресте [1 марта] командующего войсками Московского ВО [генерала от артиллерии Иосифа Ивановича Мрозовского]; д) снял войска, которые занимали район Кудринской площади и не пропускали подход 14 орудий из 2-й запасной артиллерийской бригады с Ходынки, перешедшие на сторону восставших. По прибытии этих орудий к Революционному штабу на площадь Революции (до марта 1917 г. – Вознесенская площадь. – С.В.) был взят Кремль и разгромлены жандармские части, занимавшие Манеж; е) освободил политзаключенных из Сокольнической тюрьмы; ж) очистил здания у Никитских ворот от засевших в них жандармов и городовых; з) в дальнейшем участвовал во многих других мелких операциях по аресту слуг царского режима…»{2226}.

Впоследствии, в заявлениях 1930 г. и 1935 г., Орешкин писал: «С Октябрьских дней 1917 г. [я был] членом Центральн[ого] штаба Красной гвардии в Москве в должности инспектора Красной гвардии до переименования в Красную армию»{2227}. Григорий Матвеевич ведал формированием красногвардейских отрядов, руководил их «строевой и боевой подготовкой»{2228}. В Москве Орешкин принимал участие в боях за установление советской власти и, по всей видимости, внес определенный вклад в ликвидацию угрозы военной контрреволюции в городе, поскольку указал в 1935 г.: «Неоднократно сражался в г. Москве против белых»{2229}.

С большевистским командующим войсками Московского военного округа Н. И. Мураловым и его большевистской командой у Г. М. Орешкина, судя по всему, были ровные товарищеские отношения: в 1930 г. секретарь Московского окружного военкомата Р. И. Жаворонков (что особо пикантно, арестованный, как мы помним, левыми эсерами вечером 6 июля 1918 г.) дал Григорию Матвеевичу рекомендацию в Общество бывших красногвардейцев и красных партизан. В документе указано, в частности: «Тов. Орешкина Григория знаю с первых дней Октябрьской революции, с [Григорием Матвеевичем] непосредственно сталкивался по работе в Центральном штабе Красной гвардии. Состоя членом Центрального штаба Красной гвардии, т. Орешкин Г. М. проводил огромную работу по формированию и подготовке красногвардейских отрядов»{2230}. Будучи членом Центрального штаба Красной гвардии, левый эсер Г. М. Орешкин подчинялся начальнику штаба А. С. Ведерникову{2231}.

Г. М. Орешкин был первым начальником и, судя по всему, организатором 1-й Московской революционной пулеметной школы (ныне Московского высшего общевойскового командного орденов Жукова, Ленина и Октябрьской революции Краснознаменного училища), созданной на основании приказа № 90 командующего Московским военным округом Н. И. Муралова в Крутицких (Алёшинских) казармах на базе бывшей 6-й Московской школы прапорщиков. Григорий Матвеевич возглавлял школу до 1 марта 1918 г.{2232}.

Левые эсеры Г. М. Орешкин в качестве председателя комиссии по созыву Московской областной конференции Красной гвардии и В. В. Ягушевский{2233} в качестве секретаря комиссии подписали текст извещения о созыве указанной конференции 20 января 1918 г. в здании Политехнического музея{2234}. Конференция начала свою работу только 21 января{2235}: в этот день, в частности, была избрана мандатная комиссия конференции в составе пяти человек, одним из которых стал Орешкин{2236}. Судя по тому, что Григорий Матвеевич открыл 22 января в 14 часов второе заседание конференции{2237}, именно он председательствовал на конференции. 22 января старый большевик Е. М. Ярославский, между прочим, заявил в своем выступлении по вопросу о текущем моменте: «…мы разделились на два лагеря: с одной стороны – левые с.-р. и большевики, а с другой стороны – правые с.-р., меньшевики и другие. До сих пор в нашей деятельности не было анархистов, но они принимали участие во всех выступлениях и предоставили всю свою силу Советам и помогали (сколько могли) во время Октябрьских событий»{2238}.

На конференции основными стали вопросы о судьбе старой армии и о преобразовании Красной гвардии в Красную армию{2239}, причем Центральный штаб Красной гвардии, судя по всему, отнюдь не собирался проводить в жизнь декрет Совнаркома об организации РККА – по крайней мере в полном объеме. В частности, Г. М. Орешкин от имени Центрального штаба Красной гвардии обратил внимание собравшихся на тот факт, что установленные Совнаркомом денежные выплаты солдатам по 50 руб. на человека и их дополнительное обеспечение пайком было сложно провести на практике.

Причем конкретное предложение Орешкина лишний раз подтверждает, насколько мало его, пламенного революционера, интересовали вопросы быта:

– Вы знаете, насколько трудно доставить необходимые продукты. А деревня взамен хлеба требует мануфактуру и другие предметы потребления. Предлагаю вместо 50 рублей платить 150 рублей без содержания. Затем должна быть единая Кр[асная] гв[ардия] как единая сила. Солдаты на фронте должны оставаться до тех пор, пока не придет смена красногвардейцев. Кадр Красной армии должен идти под именем Красной гв[ардии]. С 1 февраля, по постановлению Совета Народных Комиссаров, мы должны платить солдатам на фронте 50 руб. жалованья. Армии должно быть объявлено, что она распускается, ее заменяют красногвардейцы. Так и милиция должна быть распущена, а рабочие должны нести трудовую повинность и платить им [следует] среднюю зарплату рабочих{2240}.

Орешкин внес следующий проект резолюции конференции, который мы приводим для демонстрации стиля Григория Матвеевича:

«Так как организация Красной гвардии есть первый шаг ко всеобщему вооружению пролетариата и [в связи с тем] что существующие остатки старой армии должны быть в самом коротком времени распущены, но так как война с империализмом и капитализмом далеко еще не кончена, необходимо в самый короткий срок сформировать нужное количество отрядов из добровольцев социалистов, [использовать] организации Красной гвардии для замены необходимых частей на фронте и в других местах. Вся же оставшаяся армия переименовывается в Красную гвардию на одинаковых положениях с существующими кадрами – впредь до их замены. Принимая во внимание, что у единой народной советской власти должна быть и единая вооруженная сила, поэтому формирование Народной Красной армии (видимо, речь идет о проектах создания Народной армии, предлагаемых советскому руководству генералами старой армии. – С.В.) встречается опасным, т. к. это может внести рознь между Красной гвардией и Красной армией, что и может вредить делу революции. Штабы Центральной Красной гвардии и Моск[овского] военного округа должны быть реорганизованы и приспособлены к организации Красной гвардии. Милиция должна быть упразднена, обязанности по охране порядка и личной безопасности [надо] возложить на весь рабочий класс и трудовое крестьянство, вводя среди них всеобщую красногвардейскую повинность (курсив наш. – С.В.). Для деталей разработки доклада по проведению в жизнь этой резолюции выбрать комиссию в пять человек.

Доклад этот по утверждению областной конференции представить на утверждение Московского Совета р[абочих], с[олдатских] и к[рестьянских] д[епутатов] и Совета Народных Комиссаров»{2241}.

Когда бы таких, как Орешкин, на конференции было большинство, судьба ленинского декрета об организации РККА была бы весьма печальна, однако Григорий Матвеевич оказался в абсолютном меньшинстве. Конференция в целом поддержала вполне «правоверные» проекты резолюции, предложенные членом Совета Народных Комиссаров г. Москвы Александром Владимировичем Мандельштамом и членом Московского комитета РСДРП(б) [Николаем Николаевичем] Зиминым{2242}. Проект Мандельштама предусматривал немедленное начало агитации, пропаганды и формирования «Красной армии на основе добровольческих начал, с полным обеспечением как самого солдата, так и его семьи (курсив наш. – С.В.), согласно декрета Совета Народных Комиссаров»{2243}; усиление и расширение организации красногвардейских отрядов для «охраны и защиты завоеваний революции, защиты фабрик, заводов и земли» без отрыва красногвардейцев «от своего обыкновенного труда»{2244}; организацию «единого центрального управления», в том числе на местах, «как Красной гвардии, так и Красной армии»{2245} (особо оговаривалось, что органы управления должны быть ответственны «только перед Советами»{2246}). Проект Зимина предусматривал постепенную замену Красной гвардии «всеобщей красногвардейской повинностью для рабочих и революционных крестьян, организованных в Советы и стоящих на платформе советской власти»{2247}. Зимин настаивал на том, что «Красная армия и Красная гвардия не должны быть отдельными организациями и красная добровольческая (так в стенографическом отчете. – С.В.) армия не призвана заменить собой Красную гвардию, а, наоборот, создание Красной армии мыслимо лишь как расширение уже существующей Красной гвардии (курсив наш. – С.В.)»{2248}. Старая армия подлежала роспуску, однако «из наиболее надежных товарищей» ее «путем добровольного набора» предусматривалось создание ячеек «социалистической армии»{2249}.

24 января на заседании конференции состоялись перевыборы Центрального штаба Красной гвардии. В новый состав штаба избрали 9 большевиков и 1 левого эсера{2250}, причем пять человек вошли в штаб в качестве членов и столько же – в качестве кандидатов. В итоговую «пятерку» руководства Центрального штаба Красной гвардии вошли «от левых с.-р. т. Орешкин и заместителем его т. Максимов»{2251}. После конференции развернулась активная работа по преобразованию красногвардейских отрядов в красноармейские части, что вскоре сделало Центральный штаб Красной гвардии ненужной структурой.

3 марта 1918 г. начались серьезные изменения в высшем руководстве и центральном аппарате управления РККА{2252}. 9 марта, в соответствии с приказом Чрезвычайного штаба при Моссовете, Центральный штаб Красной гвардии в Москве был расформирован{2253}. После этого Орешкин стал деятельным работником Военного комиссариата г. Москвы, тем более что для исполнения конкретных приказаний командующего войсками Московского военного округа Н. И. Муралова Григорию Матвеевичу регулярно передавался красногвардейский отряд – компактный, но вполне дееспособный, нацеленный на подавление контрреволюционных вспышек в Московской губернии.

Г. М. Орешкин указал в заявлении 1935 г., что в начале 1918 г. он «подавлял восстания в Сергиевском и Павловском посадах»{2254}. Однако, судя по всему, следует верить более скромному утверждению Григория Матвеевича из его анкеты 1930 г.: «Весной (здесь и далее в цитате курсив наш. – С.В.) 1918 г., по распоряжению командующего войсками Моск[овского] ВО т. Муралова, я во главе сборного отряда ликвидировал подготовляющиеся восстания белогвардейцев в Сергиевском Посаде Моск[овской] губернии»{2255}. Данное заявление подтвердил в 1930 г. Р. И. Жаворонков: «…т. Орешкину по заданию тт. Муралова и Ведерникова неоднократно приходилось участвовать во главе красногвардейских отрядов [в операциях] по подавлению контрреволюционных восстаний (так в документе. – С.В.)»{2256}.

В РГВА отложился рапорт, поданный 13 мая 1918 г. Г. М. Орешкиным «Военному комиссару Московского округа» Н. И. Муралову: «Доношу, что, согласно Вашего предписания, я с отрядом отправился в Сергиевский Посад, где оказалось: 1. Много бывших офицеров, которые проживают в Посаде и вблизи расположенных дач, носят кокарды, которые нами приказано было снять, что, конечно, тотчас же исполнилось. 2. Перед выездом мне было доложено, что, по частным сведениям, офицеры, живущие на дачах, ходят в погонах. 3. Население состоит, в своем большинстве, из торговцев, что, конечно, всегда стараются пролетар[иев] настроить против советской власти. 4. Состав Совета очень мягкотелый, а главное, под руками не имеет надежной вооруженной силы, отчего буржуазия и обыватель не чувствуют твердой советской власти. 5. Много влияют на настроение и спокойствие жителей монахи местного монастыря, которые выходят во время базарных дней и на площадях всячески агитируют против советской власти. Я полагаю: 1) необходимо произвести поголовный обыск всех прилегающих дач к Посаду, монастыря и буржуазии; 2) поставить монах[ов] в рамки своей монастырской жизни и не допускать, чтобы они превращались в митинговых ораторов; 3) предложить Совету Сергиевского Посада немедленно организовать местную вооруженную силу и отпустить нужное количество орудия»{2257}.

Проблема Г. М. Орешкина состояла в том, что он, видимо, по природе был нехарактерно дисциплинированный и послушный человек. 4 апреля уставший от красногвардейщины и партизанщины Н. И. Муралов сделал на заседании Совета народных комиссаров г. Москвы и Московской области «Заявление [… ] об упорядочении и планомерности действий воинских отрядов в Москве». Столичный «совнарком» постановил: «Поставить перед Центральным Совнаркомом вопрос об упорядочении и планомерности действий воинских отрядов в Москве, так чтобы: 1). Все воинские отряды г. Москвы находились в подчинении исключительно комиссара по военным делам т. Муралова. 2). Все военные распоряжения исходили бы от т. Муралова. 3). Все отряды по охране различных зданий и учреждений не имели бы права [на] оружие ни в каком ином случае, как для охраны зданий или учреждений ими охраняемых, иначе эти выступления будут приравнены к военному мятежу»{2258}. В отличие от многих своих товарищей по партии, Орешкин стал действовать в строгом соответствии с приказаниями московского окружного комиссара по военным делам, за что Григория Матвеевича ценили большевистские руководящие работники МВО.

После отправки 6 июля 1918 г. Я. М. Свердловым на «совещание» левых эсеров, как показал 22 июля на следствии Ю. В. Саблин, ни Г. М. Орешкин, ни его дружинники никакого участия «в событиях 6–7 июля»{2259} не приняли. Не случайно за три месяца до этого П. П. Прошьян констатировал, что стоит левоэсеровскому работнику отправиться в караул, «…разоружать, охранять и т. д., [как] он теряет по человеческой слабости [… ] свою рабочую профессиональную психологию и боевая дружина начинает разлагаться»{2260}.

Несмотря на «непротивление злу насилием», Г. М. Орешкина все равно арестовали – предположительно 7 июля. Поскольку в 1930 г. Р. И. Жаворонков дал Орешкину рекомендацию в Общество бывших красногвардейцев и красных партизан, логично предположить, что Григорий Матвеевич остался на хорошем счету у большевистского руководства Московского военного округа и после Левоэсеровского мятежа.

Впрочем, следствие по делу о событиях 6–7 июля 1918 г. в Москве набирало обороты. В частности, 22 июля арестованного Ю. В. Саблина, очевидно, специально вызвали на допрос в Особую следственную комиссию по делу о Левоэсеровском мятеже, чтобы Юрий Владимирович поведал об отряде особого назначения, возглавляемом Г. М. Орешкиным. Ю. В. Саблин исполнил свой долг революционера, подчеркнув, что ни один человек из отряда особого назначения не принял участия в мятеже, и так и назвав в своих «Дополнительных показаниях…» руководителя отряда по имени{2261}. Однако П. И. Стучка и товарищи по Особой следственной комиссии и без Ю. В. Саблина знали, кого именно им следует искать. Судя по всему, Особая следственная комиссия экстренно запросила председателя ВЧК о местонахождении Г. М. Орешкина, а также трех деятелей ПСЛР, освобожденных «по недоразумению»{2262}. Ф. Э. Дзержинский лично отдал Отделу ВЧК по борьбе с контрреволюцией приказ об аресте четырех левых эсеров. О том, удалось ли чекистам задержать Орешкина, источники умалчивают, однако в любом случае через несколько месяцев Григорий Матвеевич уж точно находился на свободе: он принял непосредственное участие в Гражданской войне – в боях «против гетмана, Петлюры и Деникина»{2263}.

В заявлении 1935 г. Орешкин указал, что он состоял «…членом военного отдела Харьковского подпольн[ого] ревкома, с начала зимы 1918 г. принимал активное участие [в работе] по формиров[анию] повстанческого движения на Харьковщине и в г. Харькове»{2264}. Более подробные сведения содержатся в заявлении Григория Матвеевича 1930 г.: «С начала зимы 1918/19 г. состоял членом военного отдела Харьковского подпольного ревкома и принимал активное участие в формировании повстанческих отрядов и рабочих дружин на Харьковщине и рабочих дружин в г. Харькове и вел работу с гетмано-петлюровской контрреволюцией»{2265}. Причем информацию 1930 г. подтвердил не кто-нибудь, а Я. М. Фишман{2266} – в 1918 г. видный левый эсер, с 1920 г. член ВКП(б) и в 1930 г. начальник Военно-химического управления РККА. В начале января 1919 г. Григорий Матвеевич, по его заявлению, «занимал с партизанским отрядом г. Харьков под командой т. Саблина Ю.», будучи «комиссаром отряда»{2267}. Как видим, два деятеля ПЛСР – не принимавший участие в Левоэсеровском мятеже Григорий Орешкин и амнистированный Юрий Саблин – воссоединились в вооруженной борьбы за власть Советов.

В отличие от своих боевых товарищей, которых арестовали в Харькове 20 февраля 1919 г., Г. М. Орешкин перебрался в Екатеринослав, где вместе с М. Ф. Крушинским участвовал в издании левоэсеровской газеты «Борьба и труд», печатаясь под псевдонимом «Любим». Негодуя по поводу изменения отношения большевиков к левым эсерам, Орешкин напоминал на страницах газеты, что представители обеих партий работали совместно в подполье на Украине, отдавая жизнь «ради ниспровержения произвола и насилия»{2268}. Тем не менее, Григорий Матвеевич выразил надежду, что настанет время, когда коммунисты вновь будут считать левых эсеров друзьями.

В марте 1920 г. Орешкина арестовали на конференции УПЛСР (интернационалистов) в Харькове и отправили в Москву (он провел под арестом четыре месяца). Следствие приняло во внимание поручительство представителей ЦК ПЛСР (большинства), направленное в июле в Политуправление РВСР. В документе Григорий Матвеевич был представлен как опытный военный руководитель в строевой и хозяйственно-административной области{2269}.

После освобождения Орешкин примкнул к легальной части партии, поступил на рабфак и был мобилизован в Красную армию (находился в резерве Штаба МВО, а с августа служил инструктором организационно-осведомительного отдела политпросвета Военкомата г. Москвы) {2270}.

Г. М. Орешкин поступил на рабфак. 26 октября 1920 г. столичная ЧК арестовала Григория Матвеевича Орешкина, его жену Любовь Андреевну и брата Александра Матвеевича, однако всех Орешкиных почти сразу освободили{2271}, поскольку в это время Григорий Матвеевич был в ПЛСР убежденным сторонником легальной работы и исключительно идейной борьбы с большевиками{2272}, т. е. выступал против ведения остатками его партии подрывной работы в Советской России.

К концу 1922 г. Орешкин вышел из ПЛСР, о чем Григорий Матвеевич сделал официальное заявление в ОГПУ{2273}.

Вероятно, Г. М. Орешкин благополучно окончил рабфак, поскольку в 1930 г. он был низовым руководителем на Автозаводе имени И. В. Сталина{2274}.

Орешкин учился в Московском институте новых языков, организованном в 1930 г., но не окончил его. Это было между 1930 и 1934 гг.{2275}.

Политические репрессии, как водится, не обошли бывшего левого эсера стороной. Он был арестован 29 апреля 1936 г. за контрреволюционную агитацию, помещен в Бутырскую тюрьму и осужден 31 августа 1936 г. Особым совещанием при НКВД СССР на пять лет лишения свободы. Прибыл в Ухтинско-Печорский исправительно-трудовой лагерь 21 сентября 1936 г. и был освобожден незадолго до Великой Отечественной войны, 29 апреля 1941 г.{2276}.

На момент ареста в 1936 г. Орешкин был главой семьи в составе жены Любови Андреевны 1897 года рождения, двух сыновей – будущих участников Великой Отечественной войны: Олега (1919[35]—1943), сержанта, павшего смертью храбрых, и Юлиана (1924—?), лейтенанта, впоследствии – ученого-изобретателя, а также дочери Русланны (1924–2018), работавшей в театре и кино – актрисой, заведующей нотной библиотекой Музыкального театра имени К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко и вместе с дирижером Ф. П. Колобовым и другими его единомышленниками сооснователя театра «Новая опера» (Русланна Григорьевна стала, по признанию Феликса Павловича, «душой» этого{2277} коллектива). 1 июля 1937 г. членов семьи Григория Матвеевича выслали в административном порядке из Москвы в Бугуруслан. Олег Григорьевич был призван в Красную армию именно в Бугуруслане, из чего следует, что семья арестованного Орешкина находилась там по крайней мере вплоть до начала Великой Отечественной.

Судя по всему, позднее Григория Орешкина арестовали повторно и освободили во время масштабной кампании по реабилитации, развернувшейся после смерти «хозяина» партийно-государственного механизма СССР. Впоследствии Центральный партийный архив выдал Григорию Матвеевичу справку о том, что в ЦПА сведений, которые могут явиться препятствием для его реабилитации, не содержится (черновик справки был подготовлен В. Т. Логиновым). Как и многие дела того времени, дело Орешкина было закрыто «за отсутствием состава преступления»{2278}.

Умер Григорий Матвеевич в 1967 году{2279}.

Е. А. Преображенский. Архивные документы и материалы / Сост. М. М. Горинов, Н. А. Тесемникова, С. В. Цакунов. М., 2006. С. 233.

Ленин В. И. Полное собрание сочинений: Т. 37. М., 1969. С. 25.

Документы германского посла в Москве Мирбаха // Вопросы истории. 1971. № 9. С. 124.

Судебный отчет по делу антисоветского «право-троцкистского блока», рассмотренному Военной коллегией Верховного Суда Союза СССР 2—13 марта 1938 г. М., 1938. С. 411, 412.

Там же. С. 412.

Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ). Ф. 2944. Оп. 1. Д. 629. Л. 3.

Там же. Л. 3.

Там же.

Так у К. Е. Ворошилова.

РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 1. Д. 629.

Там же. Л. 1.

Там же.

Спиридонова Мария Александровна (1884–1941) – одна из самых известных деятелей русского революционного движения, террористка, одна из вождей ПСР, вождь ПЛСР. Русская (уроженка г. Тамбова). Социальное происхождение: дочь личного почетного гражданина (по др. данным – личного дворянина). Образование: училась в Тамбовской гимназии. После Февральской революции – один из организаторов комитета ПСР и Совета РСД в Чите; член почетного президиума III съезда ПСР (май 1917); участник I Всероссийского съезда Советов; член Исполкома Всероссийского Совета крестьянских депутатов, член Северного областного и Петроградского комитетов ПСР; идеолог ПСЛР, редактор журнала «Наш путь» – органа левоэсеровского крыла (с августа 1917), депутат Петросовета и гласный Петроградской городской думы (с осени 1917), участник Демократического совещания, член Предпарламента. После Октябрьского переворота – в составе Президиумов ВЦИК и Всероссийских съездов Советов (до 5-го); председатель Исполкома Крестьянской секции ВЦИК. Активный участник т. н. «мятежа левых эсеров» (июль 1918). Неоднократно арестовывалась. Репрессирована. Расстреляна. Реабилитирована (см. подр.: Партия левых социалистов-революционеров: Документы и материалы / Авт. сб. Я. В. Леонтьева. Т. 1. М., 2000. С. 711–713).

РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 1. Д. 629. Л. 3.

Там же.

См. подр.: Войтиков С. С. Профсоюзная дискуссия и внутрипартийная борьба в РКП(б) в 1919–1921 гг. // Российская история. 2016. № 1. С. 44–66.

Гусев К. В. Крах партии левых эсеров. М., 1963; Он же. Партия эсеров. М., 1975.

Литвин А. Л., Овруцкий Л. М. Левые эсеры: Программа и тактика (некоторые вопросы). Казань, 1992.

Сивохина Т. А. Образование и деятельность Крестьянской секции ВЦИК // Вестник Московского университета. Сер. История. 1969. № 2. С. 13–27.

Хрупов А. В. Деятельность эсеров-интернационалистов в годы Первой мировой войны. Дисс. канд. ист. наук. М., 1997. С. 17.

Шестак Ю. И. Тактика большевиков по отношению к Партии левых эсеров и отколовшимся от нее партиям «революционных коммунистов» и «народников-коммунистов». М., 1971.

См., напр.: Лавров В. М. Партия Спиридоновой (Мария Спиридонова на левоэсеровских съездах). М., 2001.

Кравченко Т. Ю. Возлюбленная террора. М., 1998.

Мещеряков Ю.В. Мария Спиридонова. Тамбов, 2001.

Кабанов В. В. Народный комиссар земледелия А. Л. Колегаев // Первое советское правительство. М., 1991. С. 282–300.

Велидов А. С. Похождения террориста: Одиссея Якова Блюмкина. М., 1998.

Леонов Б. Последняя авантюра Якова Блюмкина. М., 1993.

По признанию М. А. Спиридоновой (Спиридонова М. А. Прош Перчевич Прошьян // Спиридонова М. А. Из воспоминаний о Нерчинской каторге. М., 1926. С. 58).

Библиографию и анализ этих работ см.: Леонтьев Я. В. Левоэсеровское движение: организационные формы и механизмы функционирования. С. 27 и далее.

«Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем…» [доклады Я. Г. Блюмкина и В. А. Карелина о 6 июля 1918 г.] / Публ., вступ. ст. и коммент. Я. Леонтьева // Родина. 1993. № 8/9. С. 170, 171.

Кононенко А. А. Партия социалистов-революционеров в 1901–1922 гг. Проблемы историографии: Дисс. канд. ист. наук. Тюмень, 2004.

Сыченкова А. В. Отечественная историография партии левых социалистов-революционеров (интернационалистов): Дисс. канд. ист. наук. Казань, 2006.

См.: Леонтьев Я. В. Левоэсеровское движение: организационные формы и механизмы функционирования: Дисс. д-ра ист. наук. М., 2009. С. 8 и далее.

См., напр.: Медведев А.В. Мятеж левых эсеров 6 июля 1918 г. и его оценки в исторической литературе // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. 2013. № 1 (1). С. 225–232.

См., напр.: Леонтьев Я. В. Указ. дисс.; Он же. «Скифы» русской революции. М., 2007; Он же. 6 июля 1918 года: Региональный аспект // Гражданская война в России. События, мнения, оценки: Памяти Ю. И. Кораблева. М., 2002. С. 362–388.

Спирин Л. М. Крах одной авантюры. М., 1971.

Левые эсеры и ВЧК: Сб. док. Казань, 1996.

Лацис Мартин (Мартын) Янович (Иванович) (наст. – Судрабс Ян Пидрикович, Ян Фридрихович) (1888–1938) – советский партийный и государственный деятель. Социальное происхождение: из семьи батрака. Образование: экстерном сдал экзамен на народного учителя. На работе по найму – преподаватель приходского училища. Членство в партиях: РСДРП – РСДРП(б) с 1905 г. На подпольной работе с 1910 г. Во время Октябрьского переворота – член Петроградского ВРК (1917). В органах ВЧК – нач. отдела ВЧК по борьбе с контрреволюцией (май – июль 1918); председатель ЧК и военного трибунала 5-й армии Восточного фронта (июль – ноябрь 1918); фактический глава Комиссии по ревизии и реорганизации Военного контроля и армейских чрезвычайных комиссий (ноябрь – декабрь 1918); нач. секретно-оперативного отдела ВЧК (сентябрь 1919 – сентябрь 1920); председатель Всеукраинской ЧК (апрель – сентябрь 1919). В межвоенный период – на хозяйственной работе. Репрессирован, расстрелян. Реабилитирован. Подр. биографию см.: Архив ВЧК: Сб. док. / Сост.: В. Виноградов, Н. Перемышленникова. М., 2007. С. 685–686.

Рабинович А. Большевики у власти. М., 2007. С. 431, 432.

Подбельский Вадим Николаевич (1887–1920) – член РСДРП (большевик) с 1905 г. До 1917 г. вел партийную работу в Тамбове. С 1915 г. работал в Москве как агитатор и пропагандист. После Февральской революции работал в газете «Социал-демократ», гласный Московской городской думы. В Октябрьские дни – член Московского военно-революционного комитета. На советской работе – комиссар почт и телеграфов Москвы, с весны 1918 г. нарком почт и телеграфов.

Троцкий Л. Д. О Ленине. М., 1924. С. 117.

Литвин А. Л., Овруцкий Л. М. Левые эсеры: Программа и тактика (некоторые вопросы). С. 37.

Красная книга ВЧК / Науч. ред. А. С. Велидов. Т. 1. М., 1989. С. 223. Коммент.

Там же. С. 223.

Там же. С. 222, 223.

Там же. С. 223–226.

Левые эсеры и ВЧК. С. 211–233.

Левые эсеры и ВЧК. С. 163–211; Бонч-Бруевич В. Д. Воспоминания о Ленине / Изд-е 2, доп. М., 1969. С. 312.

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 5. М., 1974. С. 617.

Подвойский Николай Ильич (1880–1948) – из семьи сельского учителя. Член РСДРП – РСДРП(б) – РКП(б) – ВКП(б) с 1901 г. Активный участник Октябрьской революции 1917 г. После революции – член коллегии Наркомата по военным делам Республики Российской – РСФСР (ноябрь 1917 – сентябрь 1918), исполняющий должность наркома по военным делам (декабрь 1917 – март 1918); член Высшего военного совета (март – сентябрь 1918), председ. Высшей военной инспекции (апрель 1918 – сентябрь 1919); член Революционного военного совета Республики (сентябрь 1918 – июль 1919) и нарком по военным делам Украины (январь – сентябрь 1919); нач. всевобуча и частей особого назначения (ноябрь 1919–1923), член Реввоенсовета 7-й армии (окт. – дек. 1919), член РВС 10-й армии (февраль – март 1920).

Муралов Николай Иванович (1877–1937) – советский государственный и партийный деятель. Членство в партиях: РСДРП, большевик с 1903 г. На партийной работе в Подольске, Москве, Туле. Во время Октябрьского переворота – член Московского ВРК и член Революционного штаба, устанавливал советскую власть в Москве. В советском военном ведомстве – военком Московского военного округа (с апреля 1918); член РВС: 3-й армии (февраль – август 1919), отд. группы Восточного фронта (август – сентябрь 1919), по совместительству – член РВС 12-й армии (сентябрь 1919 – июль 1920); член Коллегии Наркомата по земледелию РСФСР (с июля 1920). В межвоенный период – команд. войсками МВО; команд. войсками Северо-Кавказского военного округа; на др. ответственных постах. Исключен из партии как активный деятель троцкистской оппозиции (1927). Репрессирован. Расстрелян. Реабилитирован.

Рицлер Курт (псевд. Рюдорффер) (1882–1955) – германский дипломат, философ и публицист. С мая 1913 г. постоянный помощник при Министерстве иностранных дел. Один из ближайших сотрудников рейхсканцлера Т. фон Бетман-Гольвега. В январе 1915 г. переведен в имперскую канцелярию. Впоследствии утверждал, что именно ему принадлежала идея перевозки В. И. Ленина и др. эмигрантов через Германию в Россию. В сентябре 1917 г. назначен консулом при посольстве в Стокгольме главой воссозданной русской секции. В апреле 1918 г. отозван в Берлин и направлен в Москву в качестве помощника посла Германии в РСФСР В. фон Мирбаха. В июле 1918 г. возглавлял германскую миссию в Москве, в августе руководил ее переездом во Псков. После Ноябрьской революции в Германии 1918 г. на преподавательской работе. В 1938 г. женатый на еврейке Рицлер эмигрировал в США. После Второй мировой войны вернулся в Германию, умер в Мюнхене (Брестский мир. Пролог, заключение, итоги: Сб. док. М., 2022. С. 745).

Мюллер Леонгарт – германский лейтенант запаса, прикомандированный в качестве военного атташе при немецком дипломатическом корпусе в Москве.

Документы германского посла в Москве Мирбаха // Вопросы истории. 1971. № 9.

Ботмер К. С графом Мирбахом в Москве. М., 2010.

Гофман М. Записки и дневники 1914–1918 / Пер. с немецк. Л., 1929.

Вацетис И. И. Гражданская война. 1918 год // Память: Ист. сб. Вып. 2. Р., 1979. С. 15.

Он же. Выступление левых эсеров в Москве // Этапы большого пути. М., 1963. С. 257–271.

Войтиков С. С. Григорий Матвеевич Орешкин – невольный виновник ареста левоэсеровской фракции V Всероссийского съезда Советов // История и архивы. 2025. № 7(3). С. 146–157.

Партия левых социалистов-революционеров: Документы и материалы, 1917–1925 гг. / Сост., предисл., введ. Я. В. Леонтьева. Т. 1. С. 695.

Там же. С. 695, 696.

Хрупов А. В. Деятельность эсеров-интернационалистов в годы Первой мировой войны. Автореф. дисс. канд. ист. наук. М., 1997. С. 20.

Там же. С. 20, 21.

Там же. С. 19.

Там же.

Там же. С. 21.

Леонтьев Я. В. Левоэсеровское движение: организационные формы и механизмы функционирования: Дисс. д-ра ист. наук. С. 786.

Нестор Махно. Крестьянское движение на Украине / Сост.: К. А. Абрамян, В. В. Кондрашин, Н. С. Тархова и др. М., 2006. С. 587.

Партия левых социалистов-революционеров: Документы и материалы, 1917–1925 гг. / Сост., предисл., введ. Я. В. Леонтьева. Т. 1. С. 697.

Там же.

Леонтьев Я. В. Левоэсеровское движение: организационные формы и механизмы функционирования: Автореф. дисс. д-ра ист. наук. С. 29.

Партия левых социалистов-революционеров: Документы и материалы, 1917–1925 гг. Т. 1. С. 697.

Нестор Махно. С. 587.

Антонов-Овсеенко Владимир Александрович (1883–1939) – советский партийный, государственный и военный деятель; социал-демократ, большевик, меньшевик-интернационалист, большевик. Украинец (уроженец г. Чернигов). Социальное происхождение: из дворян, кадровый офицер (сын ротного командира). Образование: Воронежский кадетский корпус (1900), поступил в Михаловское артиллерийское училище, через месяц в Николаевское военно-инженерное училище (1900) – исключен за отказ от присяги «на верность царю и отечеству», мотивированный «органическим отношением к военщине»*; Петроградское юнкерское училище (осень 1902 – август 1904) – вел революционную агитацию среди юнкеров, захвачен с нелегальной литературой, подвергнут 10-дневному заключению**. Иностранные языки: польский, французский (чтение). За границей: Австрия (весна 1905), Париж (июль 1910 – май 1917), в эмиграции блокировался с меньшевиками, большевиками-«примиренцами» и др. Какие знал специальности: военное дело. Занятия до 1917 г.: офицер (1904–1905), революционер (с 1905). На работе по найму: чернорабочий Александровского порта в Петербурге, затем кучер «Общества покровителей животных» (весна – осень 1902). В революционном движении с 1901 г. – член с.-д. кружка в Варшаве (с 1901). Членство в партиях: социал-демократия Польши, РСДРП с 1903 г. – принят Петербургской организацией; в меньшевистской группе эмиграции (1910–1914); разрыв с меньшевиками мартовской группы, один из организаторов группы содействия «Нашему слову» и клубу интернационалистов (лето 1914 – май 1915); меньшевик-интернационалист (май 1915 – июль 1917). В РСДРП (большевик) с мая 1917 г. На партийной работе: по поручению Петербургского комитета РСДРП объездил Москву, Екатеринослав, Одессу, Киев, Вильно с местной военной организацией, в Варшаве с с.д., п.п.с. – пролетариатцами и «Бундом»; основал Варшавский военный комитет РСДРП(б), вел агитационную работу среди офицеров и солдат; на нелегальном положении в Кракове, Львове (с весны 1905); в Польше для организации вооруженного восстания двух пех. полков и арт. бригады в Ново-Александрии, восстание провалилось***; участник съезда военных организаций РСДРП (апрель 1906), арестован, через 5 дней бежал из Сущевского полицейского дома; по поручению ЦК РСДРП направился в Севастополь для организации вооруженного восстания, арестован (май 1907); бежал (июнь 1907); на нелегальном положении на Дальнем Востоке (с августа 1907), в Москве, в Петрограде; представлял нелегальные организации Нижнего Новгорода, Сормова, Москвы и Белгорода на нелегальной конференции в Нижнем Новгороде (весна 1909), арестован и выпущен после 6-месячного заключения. Неоднократно арестовывался, приговорен «к смертной казни», замененной 20-летними каторжными работами военным судом в Севастополе (1907), эмигрировал. Во время Февральской революции: агитация среди солдат русского экспедиционного корпуса на Французском фронте; по амнистии вернулся в Петроград; заключение в «Крестах» за участие в июльском восстании большевиков (июль – август 1917); член Областного комитета Финляндии; секретарь комитета Северных Советов и ВРК при Петросовете. Активный участник Октябрьского переворота: секретарь Петроградского ВРК, руководил арестом Временного правительства. В старой армии – офицер 40-го Колыванского пех. полка (с 1904). На советской работе: зам. председателя Главкотруда, член коллегии Наркомтруда и НКВД, зам. председателя Малого СНК; уполномоченный ВЦИК по Пермской губернии (январь 1921); один из руководителей комиссии ВЦИК по ликвидации бандитизма в Тамбовской губ. (февраль – июль 1921); на борьбе с голодом в Самарской губ. (с октября 1921); нач. Политуправления РККА (с осени 1922); полпред РСФСР в Чехословацкой республике (с февраля 1924), Литве, Польше (до апреля 1934). В советском военном ведомстве: член Комитета по делам военным и морским коллегии Наркомвоена (с ноября 1917), главнокомандующий войсками против Каледина (с 6 декабря); командующий Украинской советской армией. В межвоенный период — поддерживал Левую оппозицию по организационному вопросу (1923–1927). Участие в войнах: Гражданская война.

**** В анкете указал: «К протесту против военщины „дошел своим умом“, под впечатлением подлой оскорбительной обстановки корпуса и военного училища».

***** В анкете указал: «Выпущен по личному распоряжению в.к. Константина Константиновича».

****** Политруководителем восстания был Ф. Э. Дзержинский. См.: Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 124. Оп. 2. Д. 665. Личное дело В. А. Антонова-Овсеенко во Всесоюзном обществе старых большевиков (ВОСБ). Л. 1 и сл.

Нестор Махно. С. 587.

Партия левых социалистов-революционеров: Документы и материалы, 1917–1925 гг. Т. 1. С. 697.

Там же.

Леонтьев Я. В. Левоэсеровское движение: организационные формы и механизмы функционирования: Дисс. д-ра ист. наук. С. 786.

Цит. по: Там же.

Нестор Махно. С. 587.

Там же.

Камков (наст. – Кац) Борис Давидович (Давыдович) (1885–1938) – публицист, социолог, лидер ПЛСР. Один из лидеров интернационалистов в ПСР (с апреля 1917); поддержал участие левых эсеров в ВРК; член Президиума II Всероссийского съезда Советов РСД и тов. председателя Всероссийского чрезвычайного съезда советов крестьянских депутатов; один из руководителей международного отдела ВЦИК II созыва, избирался членом президиумов ВЦИК и Всероссийских съездов Советов; член ЦИК Украины и ст. тов. председателя ЦИК Донской Советской Республики (март 1918); председатель Президиума ЦК ПЛСР после 2-го съезда ПЛСР; в составе «пятерки», наделенной «диктаторскими полномочиями» над ПСЛР (июль 1918). После подавления выступления левых эсеров – на нелегальном положении, один из организаторов Украинской ПЛСР и ПЛСР Белоруссии и Литвы (см. подр.: Партия левых социалистов-революционеров: Документы и материалы. Т. 1. С. 707–709).

Цит. по: Гусев К. В. Партия эсеров. С. 150, 151.

Там же. С. 151.

Там же. С. 151, 152.

Штейнберг Исаак-Нахман Захарович (1888–1957) – доктор философии, правовед, социолог, публицист, теоретик левого народничества. Уроженец г. Двинска Витебской губернии. Социальное происхождение: из состоятельной купеческой семьи. Образование: гимназия в Пернове, учился в Московском университете, Гейдельбергский университет (1910). Членство в партиях: ПСР – ПЛСР с 1906 – член бюро президиума ЦК ПЛСР и Центральной организации (с ноября 1917). После Февральской революции – член Исполкома Уфимского совета СРСД и гласный городской думы; один из руководителей губкома ПСР; участник Демократического совещания, избран в Предпарламент. Противник Октябрьского переворота. После Октябрьского переворота – член Исполкома ВСКД; нарком юстиции Российской Республики (декабрь 1917 – март 1918); участник всероссийских и региональных съездов Советов, член Исполкома Всероссийского Совета крестьянских депутатов 2-го созыва, член ВЦИК 2—4-го созывов, ЦИКУк и ЦИК Донской Советской республики; в составе Донского СНК, кандидат в члены т. н. «Девятки»; после 2-го съезда ПЛСР возглавил Секретариат ЦК, руководил бюро по решению текущих вопросов, входил в состав Центрального органа и издательской комиссии ЦК; в президиуме 2 Совета ПЛСР – выступал с активной критикой большевиков; под следствием по обвинению в «левоэсеровском заговоре» (февраль – июнь 1919); организатор переговоров с большевиками о легализации ПЛСР (август – сентябрь 1919); вместе с несколькими единомышленниками из членов ЦК ПЛСР провозгласил создание Центрального оргбюро для реорганизации ПЛСР (октябрь 1920). В эмиграции с 1923 г.

Штейнберг И. З. Отъ Февраля по Октябрь 1917 г. Берлин, [1919]. С. 13.

Литвин А. Л., Овруцкий Л. М. Левые эсеры: Программа и тактика (некоторые вопросы). С. 31.

Большевики Петрограда в 1917 году: Хроника событий / Сост.: А. П. Константинов, Г. И. Копанев, Т. П. Бондаревская. Л., 1957. С. 462, 463.

Там же. С. 465.

Там же. С. 479.

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 34. М., 1962.

Злоказов Г. И. Петроградский Совет на пути к Октябрю. М., 1983. С. 29.

Большевики Петрограда в 1917 году: Хроника событий. Л., 1957. С. 483.

Там же. С. 486.

Там же. С. 487.

Там же.

Большевики Петрограда в 1917 году: Хроника событий. Л., 1957. С. 494; Гаврилов Л. М., Кутузов В. В. Великий Октябрь. Летопись важнейших событий. М., 1967. С. 76.

Цит. по: Большевики Петрограда в 1917 году: Хроника событий. Л., 1957. С. 494.

Гаврилов Л. М., Кутузов В. В. Великий Октябрь. Летопись важнейших событий. М., 1967. С. 76.

Из истории Московской рабочей Красной гвардии: Матер. и док. М., 1930. С. 16, 17.

Там же. С. 17.

Там же.

См.: Большевики Петрограда в 1917 году: Хроника событий. Л., 1957. С. 499.

Дыков И. Роль Петроградского военно-революционного комитета в Октябрьской социалистической революции. Кишинев, 1955. С. 11.

Цит. по: Большевики Петрограда в 1917 году: Хроника событий. Л., 1957. С. 499.

См.: Там же. С. 505.

Гаврилов Л. М., Кутузов В. В. Великий Октябрь. С. 77.

Там же.

Цит. по: Большевики Петрограда в 1917 году: Хроника событий. Л., 1957. С. 509.

См. подр.: Там же. С. 510, 515.

Гаврилов Л. М., Кутузов В. В. Великий Октябрь. С. 77.

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 34. М., 1962. С. 245.

Цит. по: Большевики Петрограда в 1917 году: Хроника событий. Л., 1957. С. 525.

Цитируется Л. Д. Троцкий (Троцкий Л. Д. Сочинения. Т. 3. Ч. 1. М., [1926]. С. XXXIV).

Большевики Петрограда в 1917 году: Хроника событий. Л., 1957. С. 526.

Там же. С. 530.

Троцкий Л. Д. Сочинения. Т. 3. Ч. 1. М., [1926]. С. 351.

Антонов-Овсеенко В. А. В семнадцатом году. М., 1933. С. 239.

Там же.

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 34. С. 253.

Цит. по: Гусев К. В. Указ. соч. С. 144.

Там же. С. 145.

Цит. по: Там же.

Устинов А. Интернационал и война (Лекция, читанная 21 сентября 1917 года на курсах Северного Областного Комитета П. С.-Р). Пг, [1918]. С. 16.

Там же.

Там же.

Там же.

Антонов-Овсеенко В. А. В семнадцатом году. М., 1933. С. 240.

Протоколы Центрального комитета РСДРП. Август 1917 – февраль 1918. М., 1958. С. 65.

Там же.

Антонов-Овсеенко В. А. В семнадцатом году. М., 1933. С. 240.

Протоколы Центрального комитета РСДРП. Август 1917 – февраль 1918. С. 65.

Там же. С. 65.

Карамышева Л. Ф. Борьба большевиков за Петроградский Совет (март – октябрь 1917 г.). Л., 1964. С. 190, 191.

Цит. по: Там же. С. 191.

Там же.

Там же. С. 191, 192.

Троцкий Л. Д. Сочинения. Т. 3. Ч. 1. М., [1926]. С. LI, LII.

Антонов-Овсеенко В. А. В семнадцатом году. М., 1933. С. 241.

Там же. С. 241.

Там же.

Там же. С. 242.

Протоколы Центрального комитета РСДРП. Август 1917 – февраль 1918. С. 66.

Там же. С. 67.

Там же.

Там же.

Там же. С. 69.

Там же.

Там же. С. 71.

Там же.

Протоколы Первого съезда Партии левых социалистов-революционеров (интернационалистов). М., 1918. С. 39.

Карамышева Л. Ф. Борьба большевиков за Петроградский Совет. С. 192.

Там же. С. 192.

См. подр.: Злоказов Г. И. Петроградский Совет на пути к Октябрю. М., 1978. С. 258, 259.

Гаврилов Л. М., Кутузов В. В. Великий Октябрь. С. 88.

Там же.

Злоказов Г. И. Петроградский Совет на пути к Октябрю. С. 40.

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 34. М., 1962. С. 264.

Дыков И. Указ. соч. С. 17.

Временный совет Российской Республики. Стенографический отчет. Засед. 1. [Пг., 1917]. С. 1.

Троцкий Л. Д. Сочинения. Т. 3. Ч. 1. М., [1926]. С. XXXIV.

Временный совет Российской Республики. Стенографический отчет. Засед. 1. С. 6.

См.: Протоколы Центрального комитета РСДРП. Август 1917 – февраль 1918. М., 1958. С. 77.

Временный совет Российской Республики. Стенографический отчет. Засед. 1. С. 21.

Там же. С. 21, 22.

Там же. С. 22, 23.

Там же. С. 23.

О тогдашних планах переезда в Москву см.: Руднева С. Е. Предпарламент. Октябрь 1917 года. Опыт ист. реконструкции. М., 2006. С. 109.

Временный совет Российской Республики. Стенографический отчет. Засед. 1. С. 23, 24.

Троцкий Л. Д. Сочинения. Т. 3. Ч. 1. М., [1926]. С. XXXV.

Там же.

Там же.

Дыков И. Указ. соч. С. 25.

Там же. С. 24.

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Т. 4. М., 2003. С. 484.

Троцкий Л. Д. Сочинения. Т. 3. Ч. 1. С. 327.

См. подр.: Злоказов Г. И. Петроградский Совет на пути к Октябрю. М., 1978. С. 284, 285.

Там же. С. 285.

Cм.: Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Т. 4. М., 2003. С. 478 и др.

Троцкий Л. Д. Сочинения. Т. 3. Ч. 1. С. XLIX.

Там же. С. L.

Там же.

Там же. С. L.

Протоколы Центрального комитета РСДРП. Август 1917 – февраль 1918. М., 1958. С. 84.

Там же.

Там же.

Там же. С. 85.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же. С. 86.

Там же.

Дыков И. Указ. соч. С. 26.

Троцкий Л. Д. Сочинения. Т. 3. Ч. 1. М., [1926]. С. XXXVII.

Там же. С. 29.

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Т. 4. М., 2003. С. 501.

Там же. С. 502.

Мехоношин (в ряде документов – Механошин) Константин Александрович (1889–1938) – член РСДРП (большевик) с 1913 г. В Красной гвардии с 1917 г., в Красной армии с 1918 г. – член коллегии Наркомвоена (с нояб. 1917) и зам. члена Высшего военного совета (с марта 1918); член РВСР (с окт. 1919); член РВС Каспийско-Кавказского фронта (с февр. 1919); член РВС 11-й отд. армии (с марта 1919); член РВС Южного фронта (июнь-июль 1919); член РВС 11-й армии Юго-Восточного фронта (декабрь 1919 – май 1920) (Реввоенсовет Республики. Протоколы. М., 1997. С. 615). Репрессирован, расстрелян. Реабилитирован.

Тамби С. А. Павел Лазимир: эстонец во главе боевого штаба Октябрьской революции 1917 года // Этносоциум. 2018. № 6. С. 106, 107.

Злоказов Г. И. Петроградский Совет на пути к Октябрю. М., 1978. С. 281, 282.

Петроградский военно-революционный комитет. Документы и материалы (далее – Сб. ПВРК). Т. 1. М., 1966. С. 39.

Там же. С. 40.

Антонов-Овсеенко В. А. В семнадцатом году. М., 1933. С. 262.

Сб. ПВРК. Т. 1. С. 39, 40.

Крыленко Николай Васильевич (1885–1938) – советский партийный, государственный и военный деятель. Парт. псевдоним – Абрам. Русский (уроженец Сыческого уезда Смоленской губернии). Социальное происхождение: сын чиновника акцизного ведомства. Образование: учился в гимназии в Люблине, историко-филологический факультет Петербургского университета. Иностранные языки: европейские. За границей: в Бельгии и во Франции (июнь – ноябрь 1906), в Швейцарии (июль 1914 – июнь 1915), в вместе с В. И. Лениным – «в период борьбы с социал-шовинистами». Занятия до 1917 г. – педагогическая и литературная деятельность. В революционном движении с 1903 г. – в студенческих организациях, участвовал в проведении забастовок. Членство в партиях: РСДРП, большевик (1904–1909, с 1911); анархист-синдикалист (1909–1911), сочувствовал анархистам с 1906 г. На партийной работе – выступал на собраниях против либералов от с.-д. организации большевиков (с 1904), состоял в группе содействия ЦК РСДРП в качестве агитатора-пропагандиста, участвовал в газете «Вперед»; партработа на заводах Выборгской стороны и за Невской заставой, руководство забастовочным движением (с октября 1905); участник проведения бойкота выборов в I Государственную думу, от окружного района проведен в члены ПК (весна 1906), работа в Военной организации при Петербургском комитете РСДРП; агитатор Московского РСДРП (до июня 1906); предвыборная кампания большевиков во II Государственной думе и подготовка Лондонского съезда РСДРП 1907 г.; после «анархистского периода» по заданию В. И. Ленина налаживает каналы связи Галиции и России (с 1911); предвыборная кампания большевиков в III Государственной думе; участник партийной конференции в Берне (март 1915); делегат на съезде фронтовых организаций в Петербурге (май 1917); делегат от ЦК (большевиков) РСДРП на общефронтовом съезде в Кременце и I Всероссийского съезда Советов; член Центрального бюро Военной организации при ПК РСДРП(б), работал в «Солдатской правде»; участник третьеиюльского мятежа большевиков 1917 г.; делегат III Всероссийского съезда Советов; член ВОСБ с 1931 г. Репрессии при старом режиме: в тюрьме (1907–1909, 1913, 1915–1917); на административной высылке (1907, 1914). В старой армии – вольноопределяющийся (1912), прапорщик. На советской работе: замнаркома юстиции и ст. пом. Прокурора РСФСР (с декабря 1922); член ЦКК ВКП(б) (с 1927); Прокурор СССР (с 1928); нарком юстиции РСФСР (с 1930). В советском военном ведомстве: Верховный главнокомандующий и член Комитета по делам военным и морским – нарком по военным делам РСФСР (октябрь 1917 – март 1918). Участие в войнах: Первая мировая война, прапорщик 2-й армии Юго-Западного фронта (апрель 1916 – март 1917). Награды: орден Красного Знамени, орден Ленина «за успешную работу в органах юстиции». (РГАСПИ. Ф. 124. Оп. 1. Д. 997. Личное дело Н. В. Крыленко в ВОСБ. Л. 3–5. Биография.)

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Т. 4. М., 2003. С. 504.

Злоказов Г. И. Петроградский Совет на пути к Октябрю. М., 1983. С. 289.

Павлуновский Иван Петрович (1887–1940) – большевик; офицер военного времени; член Петросовета. Активный участник Октябрьской революции. На советской военной работе – в ВРК при Ставке Верховного главнокомандующего, в Красной гвардии, Красной армии; первый заместитель заведующего Особым отделом ВЧК (с 18 августа 1919 г.).

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Т. 4. М., 2003. С. 506.

Сб. ПВРК. Т. 1. С. 7; Карамышева Л. Ф. Борьба большевиков за Петроградский Совет. С. 198.

Дыков И. Указ. соч. С. 24.

Там же. С. 17.

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Т. 4. М., 2003. С. 516.

Там же.

Там же. С. 516.

Злоказов Г. И. Петроградский Совет на пути к Октябрю. С. 291.

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Т. 4. С. 521.

Там же. Коммент.

Тамби С. А. Указ. соч. С. 108.

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Т. 4. С. 523.

Там же. С. 524.

Там же. С. 529.

Антонов-Овсеенко В. А. В семнадцатом году. М., 1933. С. 263.

Тамби С. А. Указ. соч. С. 108; Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Т. 4. М., 2003. С. 531.

Злоказов Г. И. Петроградский Совет на пути к Октябрю. С. 291.

Дыков И. Указ. соч. С. 27; Ерыкалов Е. Ф. Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Л., 1966. С. 208; Орехова Е. Д. О составе Петроградского Военно-революционного комитета // История СССР. 1971. № 2. С. 129; Сб. ПВРК. Т. 3. С. 663, 664.

Злоказов Г. И. Петроградский Совет на пути к Октябрю. С. 300.

Там же. С. 314.

См.: Сб. ПВРК. Т. 1. С. 201, 323.

Троцкий Л. Д. Сочинения. Т. 3. Ч. 1. М., [1926]. С. XLIX.

Там же.

Там же.

Протоколы Центрального комитета РСДРП. Август 1917 – февраль 1918. М., 1958. С. 94.

Там же.

Там же.

Там же. С. 104.

Урицкий Моисей Соломонович (1873–1918) – советский партийный и чекистский деятель. Еврей. Членство в партиях: РСДРП – меньшевик, член ОК РСДРП с 1912, меньшевик-интернационалист; вступил в РСДРП (большевиков) на VI съезде РСДРП (большевиков) 1917 г. Активный участник Октябрьского переворота – член Петроградского ВРК. На советской работе – комиссар СНК во Всероссийской по делам о выборах во Всероссийское учредительное собрание комиссии (ноябрь 1917 – январь 1918); член Комитета революционной обороны Петрограда (февраль – март 1918); председатель Петроградской ЧК. До 19 августа 1918 г. держал вето на объявление массового красного террора в Петросовете. Застрелен террористом.

Протоколы Центрального комитета РСДРП. Август 1917 – февраль 1918. М., 1958. С. 104.

Там же; Антонов-Овсеенко В. А. В семнадцатом году. М., 1933. С. 265.

Синин Е. Ю. И. В. Сталин и Военно-революционный центр: Одна из страниц «Литературной дискуссии в РКП(б) 1924» // Актуальные вопросы гуманитарных наук: Сб. ст. бакалавров, магистрантов и аспирантов. Вып. 3. М., 2020. С. 319–323. См. подр.: Там же. С. 315–327.

Там же. С. 321.

Там же. С. 321.

Гаврилов Л. М., Кутузов В. В. Великий Октябрь. С. 102.

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Т. 4. М., 2003. С. 541. Коммент.

Антонов-Овсеенко В. А. В семнадцатом году. М., 1933. С. 273.

Злоказов Г. И. Петроградский Совет на пути к Октябрю. С. 50.

Подвойский Н. И. Год 1917. М., 1958. С. 106.

Гаврилов Л. М., Кутузов В. В. Великий Октябрь. С. 103.

Антонов-Овсеенко В. А. В семнадцатом году. М., 1933. С. 273.

Там же.

Дыков И. Указ. соч. С. 38.

Антонов-Овсеенко В. А. В семнадцатом году. М., 1933. С. 276.

Тамби С. А. Указ. соч. С. 108.

Сб. ПВРК. Т. 1. С. 8.

Антонов-Овсеенко В. А. В семнадцатом году. М., 1933. С. 277.

Антонов-Овсеенко А. В. Антонов-Овсеенко Владимир Александрович // Реввоенсовет Республики. 6 сентября 1918 г./28 августа 1923 г. М., 1991. С. 136. В данном сборнике очерков отсутствуют ссылки на источники.

Антонов-Овсеенко В. А. В семнадцатом году. М., 1933. С. 277.

Сб. ПВРК. Т. 1. С. 8.

Его биографию см.: Войтиков С. С. Высшие кадры Красной Армии. М., 2010. С. 150–160.

Подвойский Н. И. Год 1917. М., 1958. С. 107, 108.

См.: Сб. ПВРК. Т. 1. С. 58 и далее.

Подвойский Н. И. Год 1917. М., 1958. С. 103.

Там же. С. 103, 104.

Дыков И. Указ. соч. С. 27.

Тамби С. А. Указ. соч. С. 108.

Там же.

Гусев К. В. Партия эсеров. С. 165.

Сб. ПВРК. Т. 1. С. 58.

См.: Там же. С. 59 и др.

Шатов Владимир Сергеевич – анархист-индивидуалист; член Комитета революционной обороны Петрограда (с февраля 1918); начальник 6-й дивизии. Награды: орден Красного Знамени «за молодецкое взятие Красного села» (приказ РВСР по личному составу № 308 от 13 ноября 1919 г.: Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 4. Оп. 3. Д. 90. Л. 476. Типогр. экз.).

Сб. ПВРК. Т. 1. С. 64.

Там же. С. 64, 87–89 и др.

Антонов-Овсеенко А. В. Антонов-Овсеенко Владимир Александрович. С. 136, 137.

Сб. ПВРК. Т. 1. С. 62–98. Т. 3. М., 1967. С. 628.

Цит. по: Тамби С. А. Указ. соч. С. 111.

Злоказов Г. И. Петроградский Совет на пути к Октябрю. М., 1983. С. 316.

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Т. 4. М., 2003. С. 553.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же. С. 554.

Там же. С. 557.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же. С. 559.

Там же.

Там же.

Там же. С. 559, 560.

Там же. С. 560.

Там же.

Там же.

Там же.

Троцкий Л. Д. Моя жизнь. М., 2001. С. 317.

Дыков И. Указ. соч. С. 38.

Там же. С. 39, 40.

Там же. С. 45; Протоколы Центрального комитета РСДРП. Август 1917 – февраль 1918. М., 1958. С. 119.

Протоколы Центрального комитета РСДРП. Август 1917 – февраль 1918. М., 1958. С. 120.

Там же.

Карелин Владимир Александрович (1891–1938). Русский (уроженец г. Смоленска). Социальное происхождение: из дворян. Образование: два курса юридического факультета Московского университета. Членство в партиях: ПСР – ПЛСР с 1907 г. Основная профессия до 1917 г. – журналист. После Февральской революции – редактор харьковской газеты «Труд и воля» и один из руководителей крупнейшей организации ПЛСР в Харькове, член городского и Областного комитетов ПСР, председатель Харьковской городской думы (с июля 1917); участник 7-го Совета ПСР и Демократического совещания; в составе Президиума II Всероссийского съезда Советов. После Октябрьского переворота – член Исполкома ВСКД II созыва, член ВЦИК III и IV созывов; член Президиума V Всероссийского съезда Советов. Председатель Центрального бюро, тов. председателя ЦК ПЛСР. На партийной работе – в составе Секретариата ЦК ПЛСР (с ноября 1917), в составе редколлегии Центральной организации ПЛСР и издательской комиссии (с апреля 1918). На советской работе – член коллегии НКЮ; в составе коллегии обвинителей в революционных трибуналах Республики; член Временного исполнительного комитета Совнаркома РСФСР (февраль – март 1918); член Бюро по руководству повстанческой борьбой на Украине – «Девятки» (с апреля 1918); на нелегальном положении (с июля 1918); руководил работой украинских левых эсеров против гетмана Скоропадского и Петлюры (декабрь 1918 – февраль 1919), зав. бюро печати Центропечати. В межвоенный период – на различной советской работе, отошел от активной политической работы. Неоднократно арестовывался. Репрессирован. Расстрелян. Реабилитирован.

Протоколы Первого съезда Партии левых социалистов-революционеров (интернационалистов). М., 1918. С. 39.

Там же.

Обоснование датировки: Протоколы Центрального комитета РСДРП. Август 1917 – февраль 1918. М., 1929. С. 142.

Антонов-Овсеенко В. А. В революции. М., 1957. С. 157.

Партия левых социалистов-революционеров. Документы и материалы / Сост.: Я. В. Леонтьев, М. И. Люхудзаев. Т. 2. Ч. 1. М., 2010. С. 175.

Дыков И. Указ. соч. С. 40.

Цит. по: Подвойский Н. И. Год 1917. М., 1958. С. 122.

Сб. ПВРК. Т. 1. С. 389. Коммент.

Антонов-Овсеенко В. А. В семнадцатом году. М., 1933. С. 312.

Троцкий Л. Д. Сочинения. Т. 3. Ч. 2. М., [1926]. С. 53.

Злоказов Г. И. Петроградский Совет на пути к Октябрю. М., 1983. С. 257.

Сб. ПВРК. Т. 1. С. 99.

Протоколы Первого съезда Партии левых социалистов-революционеров (интернационалистов). С. 41, 42.

Там же. С. 42.

Троцкий Л. Д. Сочинения. Т. 3. Ч. 2. М., [1926]. С. 53.

Там же. С. 64.

Там же. С. 53.

Троцкий Л. Д. Сочинения. Т. 3. Ч. 2. С. 53; Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Т. 4. М., 2003. С. 573 (в сборнике цитата приведена по газете «Рабочий и солдат», вышедшей 25 октября 1917 г.).

Обычно революционеры обращались друг другу «товарищ…», поэтому либо Л. Д. Троцкий редко бывал на заседаниях, а потому так и не запомнил, как именно звучала фамилия левого эсера, либо это ошибка публикаторов. Более вероятным нам все же представляется первый вариант.

Сб. ПВРК. Т. 1. С. 90.

Антонов-Овсеенко В. А. В семнадцатом году. М., 1933. С. 313.

Дыков И. Указ. соч. С. 53.

Троцкий Л. Д. Моя жизнь. С. 317, 318.

Подвойский Н. И. Год 1917. М., 1958. С. 131.

Луцкий Е. А. Обращение Петроградского Военно-революционного комитета «К гражданам России» 25 октября 1917 г. // Проблемы источниковедения. Вып. 10. М., 1962. С. 15–17; Злоказов Г. И. Петроградский Совет на пути к Октябрю. М., 1983. С. 323.

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 35. С. 1.

Луцкий Е. А. Обращение Петроградского Военно-революционного комитета «К гражданам России» 25 октября 1917 г. С. 15–17; Злоказов Г. И. Петроградский Совет на пути к Октябрю. С. 322, 323.

Логинов В.Т. Неизвестный Ленин. М., 2010. С. 511.

Большевики Петрограда в 1917 году: Хроника событий. Л., 1957. С. 697.

Цит. по: Бутурлов Р. В. Роль Петроградского военно-революционного комитета в подготовке и проведении Октябрьского вооруженного восстания. Автореф. дисс. канд. ист. наук. М., 1951. С. 11.

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 5. М., 1974. С. 1.

Подвойский Н. И. Год 1917. М., 1958. С. 132.

Антонов-Овсеенко В. А. В семнадцатом году. М., 1933. С. 315.

Цит. по: Троцкий Л. Д. Моя жизнь. С. 321.

Он же. Сочинения. Т. 3. Ч. 2. С. 55.

Он же. Моя жизнь. С. 321, 322.

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 35. М., 1962. С. 2.

Карамышева Л. Ф. Борьба большевиков за Петроградский Совет. С. 220.

Подвойский Н. И. Год 1917. М., 1958. С. 132, 133.

Антонов-Овсеенко В. А. В семнадцатом году. М., 1933. С. 316.

Большевики Петрограда в 1917 году: Хроника событий. Л., 1957. С. 706.

Подвойский Н. И. Год 1917. М., 1958. С. 139.

Большевики Петрограда в 1917 году: Хроника событий. Л., 1957. С. 706.

Там же. С. 708.

Подвойский Н. И. Год 1917. М., 1958. С. 140.

Большевики Петрограда в 1917 году: Хроника событий. Л., 1957. С. 709.

Там же. С. 710.

Подсчитано по: Сб. ПВРК. Т. 1. С. 106–126.

Подсчитано по: Сб. ПВРК. Т. 1. С. 106–126.

Цит. по: Титов Ю. П. Структура, компетенция и деятельность Петроградского ВРК. М., 1978. С. 9.

Там же. С. 115. Перед нами – крайне редкий в истории случай, когда Яков Михайлович Свердлов подписал документ в качестве секретаря. Еще один мандат, выданный в этот день, содержит подписи «председателя» П. Е. Лазимира и «за секретаря» Я. М. Свердлова (Там же. С. 119).

Там же. С. 118.

Там же. С. 137.

Большевики Петрограда в 1917 году: Хроника событий. Л., 1957. С. 710.

Карамышева Л. Ф. Борьба большевиков за Петроградский Совет. С. 221.

Большевики Петрограда в 1917 году: Хроника событий. Л., 1957. С. 711.

Станислав Васильевич Тютюкин. Избр. тр. М., 2022. С. 586.

Большевики Петрограда в 1917 году: Хроника событий. Л., 1957. С. 711.

Подвойский Н. И. Воспоминания об Октябре // Штурм Зимнего. Воспоминания. М., 1957. С. 11, 12.

Там же. С. 13, 14.

Большевики Петрограда в 1917 году: Хроника событий. Л., 1957. С. 712.

Антонов-Овсеенко В. А. В семнадцатом году. М., 1933. С. 319.

Большевики Петрограда в 1917 году: Хроника событий. Л., 1957. С. 714.

Сб. ПВРК. С. 127, 128.

Большевики Петрограда в 1917 году: Хроника событий. Л., 1957. С. 716.

Там же.

Там же.

Сб. ПВРК. Т. 1. С. 130.

Там же. С. 138.

Там же. С. 135. Лашевич Михаил Михайлович (1884–1928) – советский партийный, государственный и военный деятель. Еврей. Учился в Одесской гимназии. Член РСДРП, большевик (1901–1927, 1928). Член ЦК (1918–1919, 1923–1925), кандидат в члены ЦК (1925–1926). Активный участник Октябрьской революции – член Петроградского ВРК. В Красной армии – политкомиссар Северного участка отрядов Завесы (апрель – август 1918); команд. 3-й армией (ноябрь 1918 – март 1919; член РВС: Восточного (март – август 1919) и Южного (август – октябрь 1919) фронтов, 7-й армии (октябрь 1919 – август 1920). Участие в войнах: Первая мировая война, Гражданская война. Видный деятель Новой, затем Объединенной оппозиции. (Реввоенсовет Республики. Протоколы. 1918–1919 гг. М., 1997. С. 612; Центральный комитет КПСС – ВКП(б) – РКП(б) – РСДРП(б). 1917–1991: Историко-биографический справочник / Сост. Ю. В. Горячев. М., 2005. С. 271.)

Сб. ПВРК. Т. 1. С. 169, 178 (за 27 октября 1917 г.).

Там же. С. 138.

Там же. С. 176.

Троцкий Л. Д. Сочинения. Т. 3. Ч. 1. М., [1926]. С. 2.

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 5. С. 6.

Дыков И. Указ. соч. С. 60, 61.

Станислав Васильевич Тютюкин. Избр. тр. С. 242, 243.

Протоколы Центрального комитета РСДРП. Август 1917 – февраль 1918. М., 1958. С. 269. Коммент.; Большевики Петрограда в 1917 году: Хроника событий. Л., 1957. С. 725, 726.

Сб. ПВРК. Т. 1. С. 195.

См.: Там же. С. 220, 238, 239, 252.

Там же. С. 298.

См. подр.: Дыков И. Указ. соч. С. 64; Городецкий Е. Н. Рождение Советского государства. М., 1965. С. 109 и далее; Титов Ю. П. Структура, компетенция и деятельность Петроградского ВРК. М., 1978. С. 17–19 и далее. Отметим, что И. Дыков выделяет в истории ПВРК три этапа: первый этап, по его мнению, закончился 23 октября (Дыков И. Указ. соч. С. 36), однако для нашего исследования подобное дробление не представляется целесообразным. Так или иначе, качественные изменения в статусе и деятельности ПВРК произошли именно после 29 октября, в чем сходятся все исследователи столичного военно-революционного комитета.

Гусев Сергей Иванович (Драбкин Яков Григорьевич) (1874–1933) – советский партийный, государственный и военный деятель. Еврей. В социал-демократическом движении с 1896 г. – один из организаторов первых марксистских кружков (с 1896) и член Петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» (1896); примыкает к группе «Искра» (с 1900); работая сотрудником газеты «Донская речь», входит в состав Донского комитета РСДРП, руководит созданием Южнорусского кружка учащихся и главный руководитель «ноябрьской стачки рабочих» (1902); делегат Донского комитета на II съезде РСДРП (1903); после раскола партии на большевиков и меньшевиков один из организаторов Бюро комитетов большинства (с 1903); на большевистской работе в ряде городов Южной России. Участник Первой русской революции, секретарь МК РСДРП (с начала 1906); делегат IV Объединительного съезда партии (1906); арест и ссылка в Тобольскую губернию (1906), бежит в Петербург (1909); на подпольной работе вместе с Я. М. Свердловым (с 1909). Активный участник Октябрьского переворота – член и секретарь ПВРК (с октября 1917). В советском военном ведомстве – член Комитета революционной обороны Петрограда (февраль 1918); член РВСР, по совместительству – команд. Московского сектора на правах команд. отдельной армией с непосредственным подчинением Главнокомандующему всеми вооруженными силами Республики (с сентября 1919); комиссар Полевого штаба РВСР; член РВС Юго-Восточного фронта (с декабря 1919); член Реввоенсовета Южного фронта; пом. команд. всеми вооруженными силами на Украине по политической части (с декабря 1920); нач. Политуправления Красной армии и член Реввоенсовета Республики (с 1921). В межвоенный период – секретарь ЦКК РКП(б) (с 1923); член и один из руководителей реорганизации ЦКК – НК РКИ; зав. Отделом печати ЦК ВКП(б); член Президиума Исполкома Коминтерна (1928–1933). (РГАСПИ. Ф. 124. Оп. 1. Д. 551 – Личное дело С. И. Гусева в ВОСБ. Л. 1 и сл. Автобиография.)

Драбкина Е. Я. Черные сухари. М., 1961. С. 79, 80.

Ильин-Женевский А. Ф. На помощь восставшей Москве // От Зимнего до Перекопа: Сб. воспоминаний / Сост.: К. М. Белоцкий, В. Т. Сухоруков. М., 1978. С. 5.

Уншлихт Иосиф Станиславович (1879–1938) – член РСДРП – РСДРП(б) с 1900 г. Партийную работу вел в Варшаве, Лодзи и других городах. Активный участник Первой русской революции. Подвергался многочисленным репрессиям царского правительства. После Февральской революции 1917 г. – на партийной работе в Петрограде, член Петроградского Совета. Активный участник Октябрьской революции, деятель Петроградского ВРК. Далее – на ответственной военной, партийной и советской работе: член коллегии НКВД РСФСР, нарком по военным делам Литвы и Белоруссии, член РВС Западного фронта, зам. председателя ОГПУ СССР, зам. председателя РВС СССР, зам. председателя Госплана СССР, секретарь ЦИК СССР. Репрессирован, расстрелян (См.: Седьмая (апрельская) Всероссийская конференция РСДРП (большевиков); Петроградская общегородская конференция РСДРП (большевиков). Апрель 1917 года. Протоколы. М., 1958. С. 399, 400).

Подсчитано по: Сб. ПВРК. Т. 1. С. 127–350.

Антонов-Овсеенко В. А. В семнадцатом году. М., 1933. С. 292.

Подсчитано по: Сб. ПВРК. Т. 1. С. 62—350; Т. 3. С. 628.

Протоколы заседаний Совета Народных Комиссаров РСФСР. Ноябрь 1917 – март 1918 гг. М, 2006. С. 21.

Петерс Яков Христианович (1886–1938) – советский партийный, государственный и чекистский деятель. Член РСДРП (большевик) с 1904 г. Участник Первой русской революции. Активный участник Октябрьского переворота – член Петроградского ВРК, с декабря 1917 г. член Коллегии ВЧК, с июля 1918 г. председатель ВЧК, с осени 1918 г. заместитель председателя ВЧК. С 1920 г. член Туркестанского бюро ЦК РКП(б) и полномочный представитель ВЧК в Туркестане, с 1921 г. член Туркестанской комиссии ВЦИК и СНК РСФСР. С 1922 г. член коллегии и начальник Восточного отдела ГПУ. Репрессирован, расстрелян, реабилитирован.

Советы в Октябре: Сб. док. под ред. С. А. Пионтковского. М., 1928. С. 29.

Протоколы заседаний Совета Народных Комиссаров РСФСР. Ноябрь 1917 – март 1918 гг. С. 21, 22.

Там же. С. 22.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же. С. 37.

Там же. С. 55.

Там же. С. 53.

Там же. С. 59.

Там же. С. 66.

Плеханов А. М., Плеханов А. А. Дзержинский на фронтах Гражданской. М., 2021. С. 25; Демидов А. М. Петроградский военно-революционный комитет – первый орган советской власти по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Октябрь – декабрь 1917 г. // Россия в условиях кризисов XIX – XX вв.: Матер. междунар. науч. – практ. конф. С. 161.

Протоколы заседаний Совета Народных Комиссаров РСФСР. Ноябрь 1917 – март 1918 гг. С. 92.

Там же. С. 92.

Цит. по: Демидов А. М. Указ. соч. С. 161.

Протоколы Первого съезда Партии левых социалистов-революционеров (интернационалистов). М., 1918. С. 3.

Там же.

Там же. С. 3, 15.

Там же. С. 16.

Партия левых социалистов-революционеров: Документы и материалы, 1917–1925 гг. Т. 1. С. 224.

Протоколы Первого съезда Партии левых социалистов-революционеров (интернационалистов). М., 1918. С. 16.

Там же. С. 37.

Там же. С. 34.

Там же. С. 34, 35.

Там же. С. 35.

Там же.

Там же. С. 35.

См.: Там же.

Документ опубликован в сборнике: Левые эсеры и ВЧК. Казань, 1996. С. 455–498. Проведя его источниковедческий анализ, Я. В. Леонтьев пришел к выводу о том, что в качестве протокола допроса от 20 августа 1937 г. с разбивкой на «вопросы» и «ответы» были оформлены многостраничные воспоминания В. Е. Трутовского. Исследователь отметил, что фактура, приведенная в показаниях Трутовского, как правило, находит подтверждение в иных источниках, более ранних. Я. В. Леонтьев обратил внимание на мемуарное свидетельство вдовы Трутовского: «Блинов разрешил В[ладимиру] Е[вгеньевичу] свидание со мной и продуктовые передачи при условии, что В[ладимир] Е[вгеньевич] будет писать “мемуары для истории”. [… ] О том, что В[ладимир] Е[вгеньевич] писал “мемуары” (обратите внимание на кавычки. – С.В.), я слышала лично от него на свидании. Еще он добавил, что писал обо всем [… ] откровенно» (Леонтьев Я. В. Левоэсеровское движение: организационные формы и механизмы функционирования: Дисс. д-ра ист. наук. М., 2009. С. 24, 25). По экспертному заключению Я. В. Леонтьева, «показания Трутовского» остаются «…пожалуй, наиболее детальной историей ПЛСР, вышедшей из-под пера одного из главных руководителей левоэсеровской партии» (Там же. С. 25). Я. В. Леонтьев предложил использовать в отношении к таким документам новый источниковедческий термин: «тюремные мемуары». Заметим, что создание философских, литературных и научных произведений в заключении – не редкость в мировой и отечественной истории. Классическими примерами можно признать, соответственно, «поэтический диалог» «Город Солнца» Томмазо Кампанеллы (около 1602 г.) и программный документ русских революционеров, роман «Что делать (Из рассказов о новых людях)» Николая Чернышевского (1862–1893). Советские органы государственной безопасности, надо признать, изначально весьма охотно оказывали талантливым гражданам государства Советов «дружескую помощь» в реализации их амбиций, связанных с созданием исторических трудов. Пожалуй, первым примером использования арестованных на историческом фронте стали произведения, написанные в заключении (1919–1921) бывшим первым консультантом Регистрационного управления Полевого штаба Революционного военного совета Республики Георгием Ивановичем Теодори, и прежде всего вышедший из-под пера Теодори в Бутырской тюрьме по «предложению» заведующего Оперативным отделением Особого отдела ВЧК Мартина Яновича Лациса «Краткий очерк деятельности Оперода Наркомвоена с 27 мая по 10 ноября 1918 г. (с конца марта по 27 мая 1918 года при М[осковском] о[кружном] комиссариате)». Данный документ и по сей день остается основным источником по истории Оперода Наркомвоена. Георгию Ивановичу даже предоставили машинистку, дабы облечь его каллиграфическим почерком написанные строки в еще более удобную для чтения форму (См.: Войтиков С. С. Становление и развитие центральных органов руководства военной разведкой и военной контрразведкой Советской России. 1918–1921. Дисс. д-ра ист. наук. Т. 1. М., 2023. С. 85, 86 и далее). Самым известным историческим трудом, имевшим для его заказчиков в галифе вполне конкретное оперативное значение, стал исторический очерк Григория Евсеевича Зиновьева по истории оппозиции. По легенде, Зиновьев, когда писал этот очерк, продлевал себе жизнь, зная, что для него всё закончится одновременно с завершением исторического труда. Публикаторы данного документа Ю. Н. Жуков и Е. Ю. Спицын определили своеобразный «жанр» очерка как «тюремные рукописи» 1935–1936 гг. (См.: Зиновьев Г. Е. Заслуженный приговор. Ошибки и преступления «зиновьевской оппозиции» / Сост. Ю. Н. Жуков, Е. Ю. Спицын. М., 2002). Таким образом, предложение Я. В. Леонтьева добавлять сведения о месте и обстоятельствах создания источников к уже известным их видам: «тюремные воспоминания», «тюремные записки», «тюремные труды» etc. реализуется в настоящий историографический период.

Магеровский Дмитрий Александрович (1894–1939). Социальное происхождение: из дворян. Членство в партиях ПСР с 1912 г., один из руководителей интернационалистского крыла в Москве – ПЛСР; Украинская ПЛСР с 1919 г.; РКП(б) с 1920 г. В органах ВЧК – член МЧК; член ВЧК (с марта 1918). Представитель ЦК ПЛСР в Главном штабе Всероссийской боевой организации ПЛСР (с июня 1918). После разгрома левых эсеров в Москве колебался в выборе между Антантой и большевиками. Репрессирован, расстрелян. Реабилитирован (1958).

Голубовский Лазарь Борисович (Лейзер Беркович) (около 1884–1919?). Еврей. Образование: юридический факультет Петербургского университета. Членство в партиях: ПСР с 1904 – ПЛСР. Во время Февральской революции – член Харьковского совета РСД, член Харьковского комитета ПСР (с мая 1917). Член МК ПЛСР (с апреля 1918), выдвинут в руководящую «тройку» (бюро) «с диктаторскими полномочиями» (июнь 1918). Член Президиума ВЦИК (с апреля 1918). Во время «левоэсеровского выступления» скрылся и находился на нелегальном положении.

Левые эсеры и ВЧК. С. 456.

См.: Партия левых социалистов-революционеров: Документы и материалы, 1917–1925 гг. Т. 1. С. 652.

Шишко Павел Игнатьевич (1893 – после 1939). Уроженец д. Шени Пружанского уезда Гродненской губернии. Социальное происхождение: из крестьян. Образование: народная школа, учился в Белокрыницкой сельской школе Волынской губернии (1909–1911) – исключен за организацию эсеровского кружка. На военной службе с 1914 – матрос телеграфист. Членство в партиях: ПСР – ПЛСР; РКП(б) с 1923 г., дважды исключался за «неизжитые эсеровские настроения». На партийной работе – один из лидеров гельсингфорсских левых эсеров; участник Северного областного съезда Советов (октябрь 1917). На советской работе – уполномоченный СНК на Северном фронте для расследования и ликвидации разложившихся матросских отрядов под командованием П. Е. Дыбенко. В советском военном ведомстве — член Всероссийской коллегии по организации и формированию Красной армии; в составе партийного левоэсеровского органа – Центрального штаба партизанских отрядов, переименованного затем в особо-разведывательное отделение при Опероде Наркомвоена – руководил повстанческой работой в оккупированных областях. Во время июльского выступления ПЛСР находился на Украине, после перехода партии на нелегальное положение заведовал боевой работой при ЦК ПЛСР.

Леонтьев Я. В. Персональный состав ЦК Партии левых эсеров (проблемы реконструкции) // Отечественная история. 2007. № 2. С. 121.

Левые эсеры и ВЧК. С. 456.

Леонтьев Я. В. Персональный состав ЦК Партии левых эсеров (проблемы реконструкции). С. 121.

Судебный отчет по делу антисоветского «право-троцкистского блока», рассмотренному Военной коллегией Верховного Суда Союза СССР 2—13 марта 1938 г. М., 1938. С. 437.

См. подр.: Войтиков С. С. Центральный комитет от Ленина и Плеханова до Хрущева. М., 2019.

Партия левых социалистов-революционеров: Документы и материалы, 1917–1925 гг. Т. 1. С. 225.

Чернов В. М. Перед бурей. Воспоминания. Нью-Йорк, 1953. С. 346.

Там же. С. 347.

Там же.

Там же.

Камков Б. Д. Две тактики. М., 1918. С. 14.

Там же. С. 20.

Цит. по: Разгон А. И. Забытые имена // Первое советское правительство. М., 1991. С. 455.

Спиро Вильям (Виллиам) Бернгардович (1884—?) – один из видных деятелей ПЛСР. В 1917–1918 гг. член Верховной русско-румынской коллегии по румынским и бессарабским делам, комиссар по румынским делам, главный комиссар Черноморского флота. Прибыл в Севастополь 26 января 1918 г. в составе Верховной коллегии по русско-румынским делам. Один из лидеров Партии левых эсеров, делегат 2-го Всероссийского съезда Советов от Румынского фронта. Перед открытием съезда левоэсеровским лидерам Б. Д. Камкову, В. А. Карелину и ему было предложено большевиками войти в состав правительства, однако все трое отказались. В ноябре 1917 г. Спиро назначили заведующим Финансовым отделом ВЦИК, в январе 1918 г. – комиссаром-организатором по русско-румынским делам. В конце февраля 1918 г. Спиро избран главным комиссаром Черноморского флота, открыто выступал против Брестского мира и эвакуации флота в Новороссийск. 6 апреля по приказу В. И. Ленина арестован, ему инкриминировали не существовавшие в природе должностные преступления. Во второй половине апреля Спиро выпустили из-под стражи под поручительство ЦК ПЛСР в связи с открытой формой туберкулеза (Моряки в борьбе за власть Советов на Украине (ноябрь 1917–1920 гг.). Киев, 1963. С. 650, именной ук.; Крестьянников В. В. Севастопольская городская организация партии социалистов-революционеров в 1917 г. // Севастополь. Взгляд в прошлое / Сост. В. В. Крестьянников. Севастополь, 2006. С. 176).

Разгон А. И. Забытые имена. С. 455.

Там же.

Протоколы Первого съезда Партии левых социалистов-революционеров (интернационалистов). М., 1918. С. 42.

Там же. С. 43.

См. подр.: Войтиков С. С. ВЦИК против ЦК. М.: Вече, 2022.

Шрейдер А.А. Пути Октябрьской революции // Пути революции. Статьи, матер., воспоминания. Берлин: Скифы, 1923. С. 100.

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 35. С. 36, 37.

См., напр.: Поликарпов В. Д. Военная контрреволюция в России / Отв. ред. И. И. Минц. М., 1990.

Сб. ПВРК. Т. 1. С. 28.

Протоколы Первого съезда Партии левых социалистов-революционеров (интернационалистов). М., 1918. С. 45.

Разгон А. И. Забытые имена. С. 455.

Спиридонова М. А. Прош Перчевич Прошьян // Спиридонова М. А. Из воспоминаний о Нерчинской каторге. М., 1926. С. 55.

Партия левых социалистов-революционеров: Документы и материалы, 1917–1925 гг. С. 224.

Там же.

Там же.

Там же.

Овруцкий Л. М. Левоэсеровские концепции Октябрьской революции и переходного периода. Опыт критического анализа. Автореф. дисс. канд. ист. наук. Казань, 1988. С. 19.

Шрейдер А.А. Пути Октябрьской революции // Пути революции. Статьи, матер., воспоминания. Берлин: Скифы, 1923. С. 97.

Партия левых социалистов-революционеров / Сост. Я. В. Леонтьев, М. И. Люхудзаев, Д. И. Рублев и др. Т. 2. Ч. 3. С. 491, 492 (коммент.)

Гаврилов Л. М., Кутузов В. В. Великий Октябрь. 132, 133.

Цит. по: Войтиков С. С. ВЦИК против ЦК. М.: Вече, 2022.

Гаврилов Л. М., Кутузов В. В. Великий Октябрь. С. 136.

Партия левых социалистов-революционеров. Т. 2. Ч. 3. С. 119.

Протоколы Первого съезда Партии левых социалистов-революционеров (интернационалистов). М., 1918. С. 6.

Черкесова Н. Н. Организация выборов в Учредительное собрание после прихода к власти большевиков // Гражданская война в России. События, мнения, оценки: Памяти Ю. И. Кораблева. М., 2002. С. 337.

Там же. С. 335.

Партия левых социалистов-революционеров. Т. 2. Ч. 3. С. 492, 493 (коммент.); Протоколы заседаний Совета Народных Комиссаров РСФСР. Ноябрь 1917 – март 1918 гг. С. 444. Коммент.; Войтиков С. С. ВЦИК против ЦК. М.: Вече, 2022.

Центральный государственный архив города Москвы (ЦГА Москвы). Ф. Р-2191. Оп. 1. Д. 1271. Л. 1.

Мстиславский С. Записи о Ленине // О Ленине: Воспоминания. Кн. IV под ред. и с предисл. Н. Л. Мещерякова. М.; Л., 1925. С. 101, 102.

Партия левых социалистов-революционеров. Т. 1. С. 234, 235.

Протоколы заседаний Совета Народных Комиссаров РСФСР. Ноябрь 1917 – март 1918 гг. С. 22.

Дыбенко Павел Ефимович (1889–1938) – советский военный деятель; матрос-боцман (1913), командарм 2-го ранга. Украинец (уроженец Людковского села Людковской волости Новозыбковского уезда Гомельской губернии). Из беднейшего крестьянства. Образование: Новозыбковское 2-классное городское училище (1907), военное – Военная академия РККА (1922). Иностранные языки: не владел. За границей: не был. Занятия до 1917 г. – на работе по найму с 8 лет – у кулаков на подработке; канцелярская работа в Ново-Александровске (1908); грузчик на Рижской пристани (1908); рабочий на вагоностроительном заводе (1908–1909), исключен за маевку и арестован; грузчик (с августа 1909). В революционном движении с 1905 г. – расклейка революционных объявлений и воззваний; участник крестьянского восстания в Новозыбковском и Стародубском уездах Гомельской губернии (1907), арест, освобожден как малолетний. Членство в партиях: РСДРП (большевик) до 1918 г., исключен из партии по делу о сдаче Нарвы), РКП(б) – ВКП(б) с 1922 г. На партийной работе – выговор ЦК КП(б)У за нетактичность. В старой армии и на флоте с 1911 г. (этапирован) – как «политически неблагонадежный» направлен во 2-й флотский экипаж, где сразу занялся революционной деятельностью; арестован в числе подготавливавших восстание на Балтийском флоте (июнь 1912); организатор восстания на линейных кораблях (1915); списан в сформированный морской отряд армии генерала Радко Дмитриева, где вместе с другими «неблагонадежными» отказался идти в наступление; направлен в Крюковские казармы Петрограда. Во время Февральской революции: председатель Центрального комитета Балтийского флота; захвачен на Невском проспекте отрядом юнкеров, избит прикладами, отправлен в Зимний дворец, затем в «Кресты» (июль 1917); освобожден под залог ЦК РСДРП(б) без права выезда из Петрограда (сентябрь 1917), но отплыл в Гельсингфорс и восстановлен председателем Центробалта. Во время Октябрьского переворота – вызван В. И. Лениным в Петроград (28 октября 1917); разбил отряды Керенского и Краснова (30 октября 1917); арестовал генерала Краснова (1 ноября 1917). На советской работе: член президиума губернского исполкома (1917), нарком по морским делам РСФСР (с октября 1917); нарком по военным и морским делам Крымской республики (1919). В советском военном ведомстве: член Коллегии по делам военным и морским (с октября 1917); арестован за сдачу Нарвы (май 1918), оправдан по суду; ком. роты (с ноября 1918); ком. 7-го Сумского полка; ком. Особой группы Екатеринославского направления (с января 1919); нач. Заднепровской дивизии (с февраля 1919) – 1-й Крымской армии (с мая 1919); в распоряжении Полевого штаба (июль – сентябрь 1919); в распоряжении Юго-Восточного фронта (октябрь 1919); в распоряжении РВС 10-й армии (октябрь 1919); нач. 37-й стр. дивизии (с октября 1919); в распоряжении нач. штаба 10-й армии для направления в штаб Кавказского фронта (февраль 1920); нач. 1-й Кавказской конной Дикой дивизии 10-й армии (с февраля 1920) – команд. 1-й Конной армии (с апреля 1920); нач. 2-й кав. дивизии 13-й армии (июнь 1920); команд. группой в составе двух дивизий против войск, наступавших на Кронштадт (с марта 1921); нач. Западно-Черноморского сектора (май 1921 – [октябрь 1922]) и нач. 51-й Перекопской дивизии (с июня 1921); врид военкома 51-й Перекопской дивизии (с апреля 1921); команд. 6-го корпуса (с июня 1922); в командировке для участия в полевой поездке и военной игре (август – сентябрь 1922); главный руководитель корпусной двухсторонней полевой поездки (сентябрь 1922); ком. 5-го армейского корпуса (сентябрь – октябрь 1922); команд. 5-го корпуса (с октября 1922); ком. 10-го стр. корпуса (с мая 1924); нач. Артиллерийского управления РККА (с мая 1925); нач. Артиллерийского управления Управления снабжений РККА (с ноября 1925); нач. снабжений РККА (с ноября 1926); команд. САВО (с октября 1928). Командировки: по инспектированию частей 19-й стр. дивизии (13–19 сентября 1924); в г. Москва для доклада командующему войсками (9—13 января 1925); в гг. Москва и Воронеж для доклада командующему войсками и инспектированию частей 10-го стр. корпуса (28 января – 19 февраля 1925); в г. Воронеж для инспектирования частей 10-го стр. корпуса (24 февраля – 3 марта 1925); в гг. Орел и Москва (24 марта – 2 апреля 1925). Участие в войнах: Первая мировая война – во время прорыва германским флотом Рижского залива и на сухопутном Рижском фронте, в боях с германским флотом Озель-Дего; Гражданская война – на Южном и Восточном фронте (1918); при форсировании Днепра и взятии Екатеринослава (27 января 1919); при взятии Мариуполя (21 апреля 1919); при взятии Севастополя (27 апреля 1919); в боях под Акманассы (14 мая – 2 июня 1919); в боях под Екатеринославом (9—18 июня 1919); при разгроме корпуса ген. Топоркова в районе ст. Каналинская (29 декабря 1919); на Юго-Восточном фронте при взятии Царицына (в ночь на 2 января 1920); при взятии Перекопа (24 апреля 1920); в подавлении Кронштадтского мятежа (6—18 марта 1921). В межвоенный период – команд. Приволжского ВО (с декабря 1933); команд. и член Военного Совета Сибирского ВО (с апреля 1937); команд. Ленинградского ВО (с 1937). Арестован 26 февраля 1938 г., осужден Военной коллегией Верховного суда СССР 29 июля 1938 к ВМН. Расстрелян. Реабилитирован 16 мая 1956 г. Награды: золотые часы от РВС 10-й армии из подарков ВЦИК (1920), золотые часы от Петросовета (1920), боевая лошадь (1920), три ордена Красного Знамени (1921, 1922, 1922).

Из характеристики, данной командующим войсками Харьковского военного округа А. И. Корком: «Обладает силой воли, энергией и решительностью; готовность к проявлению инициативы может превзойти даже законные рамки и обратиться в игнорирование получаемых распоряжений, поэтому нуждается в твердом авторитетном руководстве свыше; в боевой обстановке хотя и не видел, но, судя по работе в военной игре старших начальников, быстро и правильно разбирается в обстановке; в обращении с подчиненными иногда не сдержан и порой груб, к подчиненным весьма требователен и пользуется в глазах подчиненных, несомненно, авторитетом; дисциплинирован, несдержан в оценке и в критике высшего командования (хотя эта критика в большинстве справедлива); крепкого здоровья и вынослив в походной обстановке; подвижного и живого ума; любит военное дело и работает добросовестно; в частной жизни – беспринципен; коммунист» (РГВА. Ф. 37976. Оп. 1. Д. 9. Личное дело. П. Е. Дыбенко. Л. 22).

Из характеристики, данной М. Н. Тухачевским 2 марта 1923 г.: «За несколько месяцев работы зарекомендовал себя отличным командиром: требовательным, твердым и справедливым. С лицами, которых не любит, не церемонится и “съедает” их. В общем с комсоставом установил хорошие взаимоотношения. Хороший хозяин. [… ] Под Кронштадтом имел большие заслуги в деле успеха» (Там же. Л. 26); 25 марта 1924 г.: «…могу добавить, что т. Дыбенко и с оперативной стороны зарекомендовал себя способным, твердым начальником. К недостатку, самому большому, надо отнести неуживчивость. Благодаря крутости характера и несдержанности в выражениях зачастую становится в плохие отношения с окружающими. Чрезвычайно вынослив. В общем, выдающийся комкор, достоин выдвижения» (Там же. Л. 28).

См. подр.: Войтиков С. С. Высшие кадры Красной армии. С. 32–83.

Обоснование датировки: Мстиславский С. (Масловский С. Д.) Брестские переговоры. СПб., 1918. С. 72.

Мстиславский С. Записи о Ленине // О Ленине: Воспоминания. Кн. IV под ред. и с предисл. Н. Л. Мещерякова. М.; Л., 1925. С. 105, 106.

В постсоветской историографии сплошь и рядом встречается повторение старых баек о том, что Троцкий был «создателем Красной армии». При том, что внимательные исследователи отмечают: «Человеком, который “ создал великую армию и привел ее к победе”, рисовали обычно Троцкого, хотя сам он о себе так не говорил» (Пайпс Р. Россия при большевиках. М., 1997. С. 68). Объективным было бы заявление о том, что Красная армия была построена рядом большевистских деятелей, наиболее крупным из которых можно признать Л. Д. Троцкого.

ЦГА Москвы. Ф. Р-2191. Оп.1. Д. 1271. Л. 1.

Там же.

Протоколы заседаний Совета Народных Комиссаров РСФСР. Ноябрь 1917 – март 1918 гг. М., 2006. С. 90. См. также: Войтиков С. С. Ленин, Свердлов и Троцкий. Партия, власть и террор. М., 2021. С. 49.

Протоколы заседаний Совета Народных Комиссаров РСФСР. Ноябрь 1917 – март 1918 гг. С. 90.

Там же. С. 93.

Там же. С. 95.

Там же. С. 95, 96; Войтиков С. С. Ленин, Свердлов и Троцкий. С. 50.

Протоколы заседаний Совета Народных Комиссаров РСФСР. Ноябрь 1917 – март 1918 гг. С. 42.

Там же. С. 450. Коммент.

Цит. по: Войтиков С. С. Ленин, Свердлов и Троцкий. С. 50.

Цит. по: Ксенофонтов И. Н. Указ. соч. С. 113.

Там же.

Цит. по: Войтиков С. С. Ленин, Свердлов и Троцкий. С. 50.

ЦГА Москвы. Ф. Р-2191. Оп. 1. Д. 1271. Л. 1.

Там же.

Шутко Кирилл Иванович (1884–1941) – советский партийный, государственный и военный деятель. Русский (уроженец ст. Копанская Кубанской обл. [так в документе. – С.В.]). Социальное происхождение: из мещан (из семьи мелкого торговца). Образование: Ейское реальное училище. Иностранные языки: переводил с немецкого, французского, английского. За границей: Париж, Франция (1910) – представитель Областного бюро Центральной промышленной области для установления связи с Большевистским центром. Занятия до 1917 г. – литературная работа. В революционном движении с 1902 г. – член студенческой революционной организации (с 1902), социал-демократического кружка (с 1903) Михайловского технического училища. Членство в партиях: РСДРП с 1902 г. (большевик с 1903 г.: примкнул к большевистской фракции после II Съезда РСДРП). На партийной работе – в организациях МК РСДРП, Московского окружного комитета РСДРП и Областного бюро Центральной промышленной области – в основном на пропагандистской работе (до 1910); на партийной работе в Вологодской губернии (?—1912); на партийной работе в Петрограде (1914–1915); член Исполкома Петербургского комитета РСДРП (большевиков) (осень 1916 – март 1917) и член Исполкома Петросовета. Член Военной организации при МК РСДРП (конец 1906 – начало 1907). Репрессии при старом режиме – неоднократно арест (дважды в 1908, 1910, 1912, 1916), в заключении (январь – февраль 1905, 1908 (дважды), октябрь 1910 – март 1911); административная ссылка в 1911–1914 гг. (в Вологодской губ.), в 1916 г. (в Иркутскую губ. на три года, бежал). Во время Февральской революции — член Исполкома Петербургского комитета РСДРП (большевиков); агитатор Выборгского райкома РКП(б) (с марта 1918), член Выборгской районной думы. Во время Октябрьского переворота — агитатор Петроградского ВРК, связист штаба Выбргского района со Смольным. В старой армии – не служил. На советской работе – в Наркомате труда (? – март 1918); инструктор Наркомата труда РСФСР на Северном Кавказе (лето 1918 – весна 1919); постановлением ЦК РКП(б) направлен в Вильно, член Совета обороны Литовско-Белорусской республики (апрель 1919 – май 1919); председатель Российской делегации Российско-украинско-польской согласительной комиссии (с ноября 1920); член Торговой организации РСФСР в Чехословакии (май 1921 – март 1922); член Правления Боровичского огнеупорного комбината (лето 1922 – конец 1923); отв. секретарь худсовета Госкино (декабрь 1923–1925); председатель правления Кинопечати (1925 – лето 1926); зампредседателя Художественного совета по кино при Главполитпросвете; редактор газеты «Кино»; зав. киноотделом Парижского торгпредства, директор фабрики «Культурфильм» Совкино; референт по кино культурно-пропагандистского отдела ЦК ВКП(б) (1928— январь 1932); член Всесоюзного комитета по радиовещанию (январь – ноябрь 1932); нач. сектора искусств Госплана СССР (с ноября 1932). В советском военном ведомстве – член Высшего военного совета (март 1918); нач. политотдела Белорусско-Литовской армии (с мая 1919); нач. политотдела 16-й армии; нач. политуправления Западного фронта (май 1919 – декабрь 1920); дважды представлял делегации Красной армии для встречи Польской мирной делегации (1920). Участие в войнах: Гражданская война, на Северном Кавказе (лето 1918 – весна 1919); советско-польская война (весна 1919), член РВС и нач. политуправления Западного фронта (РГАСПИ. Ф. 124. Оп. 2. Д. 1025. Л. 1 и след. Личное дело К. И. Шутко в ВОСБ; Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 50. М., 1965. С. 569, 570). К. И. Шутко впоследствии указал в анкете, что на работе в Высшем военном совете он находился две недели и освобожден от нее «по моему завлению в Сов[ет] Нар[одных] Комиссаров, по болезненному состоянию» (РГАСПИ. Ф. 124. Оп. 2. Д. 1025. Л. 8 об. Подлинник – машинописный текст с автографом).

Сулейман Николай Александрович (1878–1942) – генерал-майор; преподаватель ВВУЗ РККА по военной администрации (1927). Украинец. Из мещан. Образование: кадетское юнкерское училище (1899), Николаевская академия Генерального штаба по 1-му разряду (1910). Членство в партиях: Беспартийный. В старой армии с 1896 г. (офицер с 1900 г.). Во время Октябрьского переворота – инспектор снабжений при нач. Штаба Верховного главнокомандующего. Сотрудник Комитета революционной обороны Петрограда. В РККА с 1918 г. В советском военном ведомстве — пом. военного руководителя (нач. Штаба) Высшего военного совета (с марта 1918); нач. Оперативного управления Полевого штаба РВСР; преподаватель тактики и стратегии, по совместительству – нештатный ст. руководитель Генерального штаба РККА (с августа 1918); вел специальный лекционный курс военно-инженерной маскировки в Высшей школе военной маскировки (с января 1919), по совместительству – ст. руководитель практических занятий по топографии Академии Генерального штаба РККА (с апреля 1920); штатный преподаватель (с ноября 1920), заведующий обучающимися слушателями (с апреля 1921), гл. руководитель групповыми лекциями (с января 1922) Академии Генерального штаба РККА. В межвоенный период — ст. руководитель Академии Генерального штаба, по совместительству – ст. руководитель Военно-воздушной академии им. Н. Е. Жуковского (с октября 1922 до января 1927). Участие в войнах: Русско-японская война 1904–1905; Первая мировая война – против германцев на Западном фронте (1914–1918), в Минской губернии ранен и контужен осколками разорвавшегося снаряда в левую руку, грудь, нижнюю челюсть (1916).

ЦГА Москвы. Ф. Р-2191. Оп. 1. Д. 1271. Л. 3. Отметим, что документ представляет собой литературную, обработанную позднее С. Д. Мстиславским, копию с заверенной Н. А. Сулейманом копии.

Там же. Л. 1.

Там же. Л. 2.

Партия левых социалистов-революционеров: Документы и материалы, 1917–1925 гг. Т. 1. С. 331.

Цит. по: Войтиков С. С. Ленин, Свердлов и Троцкий. С. 51.

См.: Новоселов Д. С. Кризис ВЧК в конце 1918 – начале 1919 годов // Отечественная история. 2005. № 6. – С. 66–77; «Приступить немедленно к ликвидации ВЧК…» / Публ. Д. С. Новоселова // Военно-исторический журнал. 2006. № 12. С. 51–55; Войтиков С. С. Узда для Троцкого. М., 2016.

Протоколы заседаний Совета Народных Комиссаров РСФСР. Ноябрь 1917 – март 1918 гг. С. 454. Коммент.

Там же. С. 171; 453–454. Коммент.

Там же. С. 454. Коммент.

Цит. по: Войтиков С. С. Ленин, Свердлов и Троцкий. С. 52.

Мстиславский С. Записи о Ленине // О Ленине: Воспоминания. Кн. IV под ред. и с предисл. Н. Л. Мещерякова. М.; Л., 1925. С. 107.

Протоколы Первого съезда Партии левых социалистов-революционеров (интернационалистов). С. 24. Заключительное слово Б. Д. Камкова по докладу об отношении к съезду ПЛСР от 20 ноября 1917 г.

Черкесова Н. Н. Указ. соч. С. 346.

Железняков (Железняк) Анатолий Григорьевич (1895–1919) – матрос Балтийского флота, в 1917 г. принадлежал к группе анархистов, поддерживавших большевиков. Член Военно-морского революционного комитета, участник штурма Зимнего дворца. В январе 1918 г. – главный исполнитель большевистского решения о разгоне Учредительного собрания; член Верховной коллегии по русско-румынским делам, председатель революционного штаба Дунайской флотилии. В 1918–1919 гг. командовал полком, бронепоездом. Погиб в бою (Крестьянников В. В. Севастополь: Хроника революций и гражданской войны 1917–1920 годов. Симферополь, 2007. С. 569).

Цит. по: Барсенков А. С., Вдовин А. И. История России. 1917–2009. С. 54, 55.

Будберг А. П. Дневник. 1917–1919. М., 2016. С. 144.

Шрейдер А.А. Пути Октябрьской революции // Пути революции. Статьи, матер., воспоминания. Берлин: Скифы, 1923. С. 100.

Партия левых социалистов-революционеров: Документы и материалы, 1917–1925 гг. Т. 1. С. 225.

Цит. по: Войтиков С. С. ВЦИК против ЦК. С. 49.

Кабанов В. В. Народный комиссар земледелия А. Л. Колегаев // Первое советское правительство. М., 1991. С. 287.

Партия левых социалистов-революционеров: Документы и материалы, 1917–1925 гг. Т. 1. С. 792. Коммент.

Там же. С. 235.

Там же. С. 235, 236.

Там же.

Там же. С. 225.

Там же. С. 792. Коммент.

См.: Там же. С. 564 и далее.

Декреты советской власти. Т. 1. М., 1957. С. 419.

Партия левых социалистов-революционеров: Документы и материалы, 1917–1925 гг. Т. 1. С. 552.

Основной закон о социализации земли, принятый Всероссийским Центральным Исполнительным Комитетом Советов Крестьянских, Рабочих, Солдатских и Казачьих депутатов 27 января 1918 г. С предисловием председательницы Крестьянской секции М. А. Спиридоновой и объяснительной статьей члена Центрального Исполнительного Комитета Ал. Устинова. М., [1918]. С. 4.

Там же.

Там же. С. 6.

Там же.

Там же. С. 28.

Там же. С. 28, 29. Для пропаганды своего вклада в социализацию земли Устиновым была выпущена и книжка «Обобществление земли и лесов», в которой Алексей Михайлович повторил свой пассаж о вкладе III Всероссийского съезда Советов и Партии левых эсеров в принятие, соответственно, «основных положений социализации земли» (Устинов А. Обобществление земли и лесовъ (Съ приложениемъ текста основныхъ законовъ о земле и лесахъ). Саратов, 1918. С. 4).

Основной закон о социализации земли, принятый Всероссийским Центральным Исполнительным Комитетом Советов Крестьянских, Рабочих, Солдатских и Казачьих депутатов 27 января 1918 г. С предисловием председательницы Крестьянской секции М. А. Спиридоновой и объяснительной статьей члена Центрального Исполнительного Комитета Ал. Устинова. С. 30.

Там же.

Майоров И. Практическое проведение социализации земли. Саратов, 1918. С. 3.

Там же. С. 4.

Шрейдер А.А. Пути Октябрьской революции // Пути революции. Статьи, матер., воспоминания. Берлин: Скифы, 1923. С. 100, 101.

Станислав Васильевич Тютюкин. Избр. тр. С. 243.

Партия левых социалистов-революционеров: Документы и материалы, 1917–1925 гг. Т. 1. С. 240.

Там же.

Партия левых социалистов-революционеров: Документы и материалы, 1917–1925 гг. Т. 1. С. 347.

Там же.

Там же. С. 348.

Там же. С. 423.

Измайлович А. А. Послеоктябрьские ошибки. М., 1918. С. 14.

Четвертый (Объединительный) съезд РСДРП. Апрель (апрель – май) 1906 года. Протоколы. М., 1963. С. XXIX.

Там же. С. 127.

Там же. С. 128.

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 5. С. 6.

Архив русской революции. Т. 2. М., 1991. С. 111.

Другой (современный) вариант перевода: «Одно не принимает Ленина всерьез и считает его калифом на час; другое не разделяет этого взгляда, но восстает против того, чтобы вести переговоры с таким революционером. Третье течение состоит, насколько я могу судить, из одного меня, и оно будет вести переговоры, несмотря на возможность того, что Ленин скоро будет сметен, и на несомненность его революционности. Чем меньше времени Ленин останется у власти, тем скорее надо вести переговоры, ибо никакое русское правительство, которое будет после него, не начнет войны вновь» (Ботмер К. С графом Мирбахом в Москве. М., 2010. С. 313).

Архив русской революции. Т. 2. С. 111–112.

Ксенофонтов И. Н. Мир, которого хотели и который ненавидели. М., 1991. С. 50.

Одинцов Сергей Иванович – генерал-майор старой армии. Образование: Николаевская академия Генерального штаба, переведен в Генеральный штаб (1920); ст. инспектор кавалерии Военной и морской инспекции при Революционном военном совете Республики; команд. 7-й армией (декабрь 1919 – июль 1920), в двухмесячном отпуске по болезни (с 1 августа 1920). Награды: орден Красного Знамени «за доблестное взятие Гатчины» (приказом РВСР по личному составу № 508 от 13 ноября 1920 г. РГВА. Ф. 4. Оп. 3. Д. 90. Л. 476. Типогр. экз.)

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 50. С. 6, 7.

Ксенофонтов И. Н. Мир, которого хотели и который ненавидели. С. 50.

См. подр.: Там же. С. 50, 51.

Протоколы заседаний Совета Народных Комиссаров РСФСР. Ноябрь 1917 – март 1918 гг. С. 448. Коммент.; Мстиславский С. (Масловский С. Д.) Брестские переговоры. СПб., 1918. С. 72.

Ксенофонтов И. Н. Указ. соч. С. 57.

Там же. С. 58.

Там же.

См., напр.: Ксенофонтов И. Н. Указ. соч. С. 94; Уилер-Беннет И. Брестский мир. Победы и поражения советской дипломатии / Пер. с англ. С. К. Меркулова. М., 2009. С. 343.

Ксенофонтов И. Н. Указ. соч. С. 97.

См.: Там же. С. 116 и далее.

Там же. С. 116, 117.

Брестский мир: Пролог, заключение, итоги. С. 597, 659 (коммент.).

Там же. С. 596.

Там же.

Там же.

Там же.

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 36. М., 1962.

Брестский мир: Пролог, заключение, итоги. С. 596, 597.

Цит. по: Ильюхов А. А. «Конфликт в благородном семействе»: Брестский мир и распад коалиции большевиков и левых эсеров в 1918 г. // Вестник Университета (имеется в виду Государственный университет управления). 2013. № 20. С. 264.

Там же.

Цит. по: Там же. С. 266.

Там же.

Ксенофонтов И. Н. Указ. соч. С. 146.

Цит. по: Ильюхов А. А. «Конфликт в благородном семействе»: С. 264.

Там же. С. 265.

Там же. С. 264, 265.

Мстиславский С. (Масловский С. Д.) Брестские переговоры. С. 23.

Ксенофонтов И. Н. Указ. соч. С. 166.

Состав делегаций поанализирован, см.: Там же. С. 171, 172.

Цит. по: Там же. С. 191.

Цит. по: Ксенофонтов И. Н. Указ. соч. С. 203.

Там же.

Старцев В. И. Л. Д. Троцкий (Страницы политической биографии). М., 1989. С. 29.

Там же.

Цит. по: Волкогонов Д. А. Троцкий. Кн. 1. С. 189.

Уилер-Беннет И. Брестский мир. Победы и поражения советской дипломатии / Пер. с англ. С. К. Меркулова. М., 2009. С. 215, 216.

Там же. С. 216.

Там же.

Цит. по: Дойчер И. Троцкий. Вооруженный пророк. М., 2006. С. 386, 387.

Майоров С. М. Чтобы спасти революцию. М., 1965. С. 46.

Е. А. Преображенский. Архивные документы и материалы. М., 2006. С. 230.

Брестский мир: Пролог, заключение, итоги. С. 607.

Там же.

Новикова И. На пути к Бресту // Брестский мир. История и геополитика. М.: Вече, 2018. С. 50, 51.

Там же. С. 51.

Там же. С. 51, 52.

Уилер-Беннет И. Брестский мир. Победы и поражения советской дипломатии / Пер. с англ. С. К. Меркулова. М., 2009. С. 225.

Там же.

ЦГА Москвы. Ф. П-63. Оп. 1. Д. 300. Л. 33.

Е. А. Преображенский. Архивные документы и материалы. С. 229.

Тринадцатый съезд РКП(б). Май 1924 года. Стеногр. отчет. М., 1963. С. 232.

Стенограммы заседаний Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б). Т. 1. М., 2000. С. 673.

См. подр.: Е. А. Преображенский. Архивные документы и материалы. С. 230.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 295. Л. 61.

Левые эсеры и ВЧК. С. 456.

Циммервальдская конференция – первая Международная социалистическая конференция, проходила в Циммервальде 5–8 сентября (наст. ст.) 1915 г.

Судебный отчет по делу антисоветского «право-троцкистского блока», рассмотренному Военной коллегией Верховного Суда Союза СССР 2—13 марта 1938 г. М., 1938. С. 432.

Там же.

Мстиславский С. Записи о Ленине // О Ленине: Воспоминания. Кн. IV под ред. и с предисл. Н. Л. Мещерякова. М.; Л., 1925. С. 106.

Там же.

Там же.

Там же. С. 106, 107.

Там же. С. 107.

Там же. С. 107.

Гофман М. Указ. соч. С. 239.

Протоколы Центрального комитета РСДРП(б). Август 1917 – февраль 1918. М., 1958. С. 194.

Там же.

Там же.

Волкогонов Д. А. Троцкий. Кн. 1. С. 190.

Сокольников Г. Я. Брестский мир. М., 1920. С. 1.

Гофман М. Указ. соч. С. 239.

Сокольников Г. Я. Указ. соч. С. 1.

Протоколы Центрального комитета РСДРП(б). Август 1917 – февраль 1918. С. 198.

Там же. С. 199.

Там же. С. 205.

Война и мир // Социал-демократ. 1918. 20 февр. Цит. по: Протоколы Центрального комитета РСДРП(б). Август 1917 – февраль 1918. С. 287. Коммент.

Сокольников Г. Я. Указ. соч. С. 4.

Протоколы Центрального комитета РСДРП(б). Август 1917 – февраль 1918. С. 200.

Там же. 201.

Там же. С. 203.

Там же.

Там же. С. 204.

Там же. С. 205.

Там же.

Там же.

Волкогонов Д. А. Троцкий. Кн. 1. С. 191.

Кляцкин С. М. На защите Октября. М., 1965. С. 122.

Там же. С. 122, 123.

Гофман М. Указ. соч. С. 240.

Кляцкин С. М. На защите Октября. С. 129.

Гофман М. Указ. соч. С. 241.

Дойчер И. Троцкий. Вооруженный пророк. С. 391.

Кляцкин С. М. На защите Октября. С. 129.

Протоколы Центрального комитета РСДРП(б). Август 1917 – февраль 1918. С. 211.

Там же. С. 212.

Там же. С. 213.

Там же. С. 214.

Там же. С. 215.

Кляцкин С. М. На защите Октября. С. 131.

Протоколы Центрального комитета РСДРП(б). Август 1917 – февраль 1918. С. 219, 220.

Там же. С. 223.

Там же. С. 224.

Там же.

Там же. С. 225.

Там же.

Там же.

Сокольников Г. Я. Указ. соч. С. 6.

Гофман М. Указ. соч. С. 241.

Протоколы Центрального комитета РСДРП(б). Август 1917 – февраль 1918. С. 227.

См. подр.: Сокольников Г. Я. Указ. соч. С. 7—11.

Там же. С. 16.

Там же. С. 17.

Там же. С. 21.

Там же. С. 21.

Там же.

Е. А. Преображенский. Архивные документы и материалы. С. 229.

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 36. С. 92.

Там же. С. 107.

Там же. С. 117.

Там же. С. 111.

Там же. С. 113.

Там же. С. 113.

Там же. С. 117.

Там же. С. 122.

Там же. С. 123.

Старцев А. О Джоне Риде: Несколько новых страниц: К столетию со дня рождения // Иностранная литература. 1987. № 11. С. 197.

Там же.

Измайлович А. А. Послеоктябрьские ошибки. М., 1918. С. 13, 14.

Там же. С. 14.

Камков Б. Д. Две тактики. С. 24.

Там же. С. 27.

Там же.

Там же. С. 27, 28.

Штейнберг И. З. Почему мы против Брестского мира. М., 1918. С. 21.

Там же.

Там же. С. 23, 24.

Там же. С. 24.

Партия левых социалистов-революционеров: Документы и материалы, 1917–1925 гг. Т. 1. С. 225.

Там же.

Партия левых социалистов-революционеров: Документы и материалы, 1917–1925 гг. Т. 1. С. 458.

Меньшевики в большевистской России, 1918–1924 гг.: Меньшевики в 1918 г. / Отв. ред. З. Галили, А. П. Ненароков. М., 1999. С. 322.

Цит. по: Там же. С. 331 (коммент.).

Коэн С. Бухарин. Б.м., б.г. С. 64–69; Войтиков С. С. «Оппозиция в собственном доме». Поражение в Первой мировой войне и «национальное» сплочение в рядах большевистской партии. 1918 г. // Новейшая история России. 2014. № 3. С. 218–231.

Партия левых социалистов-революционеров. Документы и материалы. Т. 2. Ч. 1. М., 2010. С. 296, 297.

Документы внешней политики СССР. Т. 1. М., 1959. С. 212.

Станислав Васильевич Тютюкин. Избр. тр. С. 316, 317.

Гусев К. В. Октябрь и борьба за мир. М., 1968. С. 38.

Цит. по: Там же. С. 38, 39.

Партия левых социалистов-революционеров: Документы и материалы, 1917–1925 гг. Т. 1. С. 237.

Разгон А. И. Забытые имена. С. 457, 458.

См. подр.: Войтиков С. С. Неизвестное противостояние: ЦК или Совнарком. М., 2018.

Литвин А. Л. Предисловие // Левые эсеры и ВЧК. Казань, 1996. С. 16.

Партия левых социалистов-революционеров. Документы и материалы. Т. 2. Ч. 1. С. 306, 307.

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 50. С. 191, 192.

Партия левых социалистов-революционеров: Документы и материалы, 1917–1925 гг. Т. 1. С. 188.

Гусев К. В. Партия эсеров. С. 246, 247.

Там же. С. 247.

Там же.

Партия левых социалистов-революционеров: Документы и материалы, 1917–1925 гг. Т. 1. С. 356.

Там же. С. 457, 458.

Там же. С. 347.

Там же. С. 364.

Там же. С. 398.

Там же. С. 457.

Гусев К. В. Партия эсеров. С. 247.

Партия левых социалистов-революционеров: Документы и материалы, 1917–1925 гг. Т. 1. С. 458.

Там же. С. 459.

Там же. С. 541, 542.

Там же. С. 691, 692.

Там же.

Там же. С. 692.

Там же.

Там же. С. 545.

Там же. С. 543–545.

Там же. С. 548.

Там же. С. 651.

Сапожников П. Центральный комитет и «низы партии» // Вокругъ московскихъ июльскихъ событiй. Саратов: Революционный социализм, 1918. С. 42.

Там же. С. 42, 43.

Отчетъ Северной областной конференцiи с 3-го по 6-е апреля. Две речи Г. Зиновьева. Пг., 1918. С. 10.

Партия левых социалистов-революционеров: Документы и материалы, 1917–1925 гг. Т. 1. С. 225.

Там же.

Левые эсеры и ВЧК. С. 456.

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 5. С. 459.

Cм., напр.: Там же. С. 379, 426.

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 5. С. 327.

Концевой И. А. «Самая популярная и влиятельная женщина России»: Мария Спиридонова как государственный деятель (по архивным документам) // Революция. Женское лицо. М., 2022. С. 124.

Там же. С. 123.

Измайлович А. А. Послеоктябрьские ошибки. М., 1918. С. 14, 15.

Камков Б. Д. Две тактики. С. 28.

Там же.

Там же. С. 28, 29.

Там же. С. 29.

Там же.

Левые эсеры и ВЧК. С. 456, 457.

Там же. С. 457.

Партия левых социалистов-революционеров: Документы и материалы / Авт. сб. Я. В. Леонтьева. Т. 1. С. 672.

Там же. С. 845. Коммент.

Левые эсеры и ВЧК. С. 457.

Там же.

Там же. С. 458.

Там же.

См.: Карасев А. Д., Глушаков Ю. Э. Мятеж, которого не было // Гражданская война в России. События, мнения, оценки: Памяти Ю. И. Кораблева. М., 2002. С. 391.

Гофман М. Указ. соч. С. 245.

Там же. С. 246.

См.: Левые эсеры и ВЧК. С. 181.

Судебный отчет по делу антисоветского «право-троцкистского блока», рассмотренному Военной коллегией Верховного Суда Союза СССР 2—13 марта 1938 г. М., 1938. С. 409.

Там же. С. 387.

Советский историографический канон рассказа об этом событии см.: Гусев К. В. Октябрь и борьба за мир. С. 23.

Большевистское руководство. Переписка. 1912–1927. М., 1996. С. 290.

Там же.

Пономарев А. Н. Москва глазами очевидца. 1930–2005 гг. Воспоминания. М., 2006. С. 118.

Там же.

Там же. С. 118, 119.

Там же. С. 119.

Там же.

Там же.

Там же.

Большевистское руководство. Переписка. 1912–1927. С. 290–291.

Там же. С. 291.

Там же.

Там же.

Судебный отчет по делу антисоветского «право-троцкистского блока», рассмотренному Военной коллегией Верховного Суда Союза СССР 2—13 марта 1938 г. М., 1938. С. 337, 338. На последующие «дополнения», которые можно извлечь из отчета, внимание обращать явно не стоит.

Большевистское руководство. Переписка. 1912–1927. С. 291.

Там же. С. 291–292.

Ср.: Восьмая конференция РКП (б). Декабрь 1919 г. М., 1934. С. 69, 286.

Там же. С. 70.

Судебный отчет по делу антисоветского «право-троцкистского блока», рассмотренному Военной коллегией Верховного Суда Союза СССР 2—13 марта 1938 г. М., 1938. С. 431, 432.

Там же. С. 407.

Там же. С. 411, 412.

Цит. по: Гусев К. В. Октябрь и борьба за мир. С. 23.

Цит. по: Там же.

Цит. по: Там же.

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 50. С. 69, 70.

Там же. С. 423, 424. Коммент.

Там же. С. 424. Коммент.

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 34. Д. 224. Л. 48. О Гражданской войне в деревне см. подр.: Войтиков С. С. Ленин, Свердлов и Троцкий. С. 31–47.

Левые эсеры и ВЧК. С. 456.

Трутовский В. Кулаки, беднота и трудовое крестьянство. М., 1918. С. 5.

Там же. С. 6, 7.

Партия левых социалистов-революционеров: Документы и материалы, 1917–1925 гг. Т. 1. С. 559.

Там же. С. 559, 560.

Там же. С. 560.

Ботмер К. С графом Мирбахом в Москве. М., 2010. С. 118.

Там же. С. 118.

Там же. С. 126.

Там же. С. 135.

Там же. С. 131.

Там же. С. 132, 133.

Там же. С. 133.

Там же.

Там же. С. 133, 134.

Там же. С. 134.

Там же. С. 135.

Пятый Всероссийский съезд Советов. Стеногр. отчет, 1918. М., 1919. С. 111.

Ботмер К. С графом Мирбахом в Москве. М., 2010. С. 146.

Ф. Э. Дзержинский – председатель ВЧК – ОГПУ. 1917–1926 / Сост. А. А. Плеханов, А. М. Плеханов. М., 2007. С. 59.

Там же.

Ботмер К. С графом Мирбахом в Москве. С. 151.

Там же. С. 151, 152.

Там же. С. 155.

Левые эсеры и ВЧК. С. 181.

Красная книга ВЧК. Т. 1. С. 264.

Левые эсеры и ВЧК. С. 164.

Литвин А. Л., Овруцкий Л. М. Левые эсеры: Программа и тактика (некоторые вопросы). С. 42.

Левые эсеры и ВЧК. С. 181.

Там же.

Красная книга ВЧК. Т. 1. С. 310. Коммент. А. С. Велидова.

Троцкий Л. Д. Блюмкин // Троцкий Л. Д. Портреты революционеров. М., 1991. С. 252.

Там же.

Красная книга ВЧК. Т. 1. С. 310. Коммент. А. С. Велидова.

Там же. Коммент. А. С. Велидова.

Троцкий Л. Д. Портреты революционеров. С. 252, 253.

Там же. С. 253.

Красная книга ВЧК. Т. 1. С. 310. Коммент. А. С. Велидова.

Вацетис И. И. Выступление левых эсеров в Москве. С. 259.

Он же. Гражданская война. 1918 год. С. 16.

Бонч-Бруевич В. Д. Указ. соч. С. 196.

Александрович Вячеслав Александрович (наст. имя – Дмитриевский Петр Александрович) (1884–1918) – член ПЛСР, зампредседателя ВЧК. Расстрелян в ночь на 8 июля 1918 г. по приговору ВЧК, утвержденному ВЦИК (Вацетис И. И. Гражданская война. 1918 год. С. 76. Примеч.)

Красная книга ВЧК. Т. 1. С. 256.

Плеханов А. М., Плеханов А. А. Дзержинский на фронтах Гражданской. С. 34.

Красная книга ВЧК. Т. 1. С. 256.

Левые эсеры и ВЧК. С. 180.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

Красная книга ВЧК. Т. 1. С. 260.

Там же.

Там же. С. 260.

См., напр.: Левые эсеры и ВЧК. С. 56.

Ср.: Велидов А. С. Похождения террориста. Одиссея Якова Блюмкина. М., 1998. С. 21; Кремль за решеткой. Берлин, 1922. С. 12, 13; Нестор Махно. С. 587.

Левые эсеры и ВЧК. С. 97.

Вацетис И. И. Выступление левых эсеров в Москве. С. 259.

Cм. подр.: Войтиков С. С. Высшие кадры Красной Армии. С. 134–160.

О руководстве Я. М. Свердловым Оперодом см.: Он же. Становление и развитие центральных органов руководства военной разведкой и военной контрразведкой Советской России. 1918–1921. Дисс. д-ра ист. наук. Т. 1. М., 2023. С. 192, 193.

Парфенов В. Разгром «левых» эсеров. М., 1940. С. 57.

РГВА. Ф. 25883. Оп. 1. Д. 78. Л. 78.

Там же.

Там же.

Там же. Ф. 3. Оп. 1. Д. 41. Л. 31–31 об. Подлинник – машинописный текст с автографом.

Там же. Резолюция Высшего военного совета – автограф Н. И. Подвойского.

Саблин Юрий (Георгий) Владимирович (1897–1937) – мл. офицер (1917), комдив. Русский (уроженец г. Юрьева). Социальное происхождение: сын московского книгоиздателя. Образование: реальное училище И. И. Александрова (1915), 1 курс Московского коммерческого института (1916), 2-я Московская школа прапорщиков (1917), учился в Военной академии РККА, отчислен (1922). В революционном движении с 1915 г. – член эсеровского студенческого кружка. Членство в партиях: ПСР – ПСЛР (1917—май 1919); РКП(б) с ноября 1919 г. В старой армии – мл. фейерверкер арт. бригады; мл. офицер 56-го запасного пех. полка (1917). Член Предпарламента, член ВЦИК II созыва. Во время Октябрьского переворота – член штаба Московского ВРК, устанавливал советскую власть в Москве. В советском военном ведомстве с 1917 – нач. 1-го Московского революционного отряда (с декабря 1917); команд. 4-й армией Украинского фронта; военный комиссар Московского района Западного участка отрядов Завесы обороны (май – июль 1918) и в составе комиссии при ЦК ПЛСР по организации Центрального отдела боевых дружин и партизанских отрядов (с мая 1918). Во время Левоэсеровского мятежа – нач. т. н. «Штаба обороны» левых эсеров. Под арестом (июль – ноябрь 1918), амнистирован. Один из руководителей левоэсеровского повстанческого движения на Украине и на Донском фронте (с декабря 1918); под арестом в Харькове (февраль-март 1919); ком. полка, ком. бригадой, ком. группой войск 14-й армии; ком. стр. и кав. дивизиями (ноябрь 1919 – апрель 1921). В межвоенный период – зав. военным отделом «Известий ВЦИК», на военно-научной работе, член Исторической секции Дома печати; комендант и военком Летичевского укрепрайона. Участие в войнах: Первая мировая война (вольноопределяющийся) – на Западном и Румынском фронтах, отравился газом. Репрессирован, расстрелян. Реабилитирован (1956).

Красная книга ВЧК. Т. 1. С. 237.

Там же. С. 272.

Красная книга ВЧК. Т. 1. С. 315.

Партия левых социалистов-революционеров: Документы и материалы / Сост. Я. В. Леонтьев, М. И. Люхудзаев. Т. 2. Ч. 1. М., 2010. С. 138.

Там же.

Там же. С. 139.

Там же.

Там же.

Там же.

Фельштинский Ю. Г. Не «мятеж», а провокация // Отечественная история. 1992. № 3. С. 31.

См.: Левые эсеры и ВЧК. С. 458.

Левые эсеры и ВЧК. С. 168.

Левые эсеры и ВЧК. С. 147.

Спиридонова М. А. Прош Перчевич Прошьян // Спиридонова М.А. Из воспоминаний о Нерчинской каторге. М., 1926. С. 56, 57.

Там же. С. 55.

Левые эсеры и ВЧК. С. 147.

Там же.

Красная книга ВЧК. Т. 1. С. 273.

Там же.

Левые эсеры и ВЧК. С. 166.

Красная книга ВЧК. Т. 1. С. 281.

Левые эсеры и ВЧК. С. 166.

Спирин Л. М. Крах одной авантюры. С. 31.

Красная книга ВЧК. Т. 1. С. 273.

Там же. С. 282.

Там же. С. 290.

Данишевский Карл Христианович (1884–1939) – советский партийный, государственный и военный деятель. Латыш (уроженец Курляндии). Социальное происхождение: дворянин (из семьи землевладельца). Образование: реальное училище (1903), учился в Московском коммерческом институте (1910–1912) – исключен за революционную деятельность без права поступления в др. вузы. За границей: в эмиграции после ареста за пораженческую агитацию (с 1914). В революционном движении с 1900 г. – в социал-демократической организации средних и высших учебных заведений. Членство в партиях: Социал-демократическая партия Латвии (1900), фракций в партии не было, примыкал к курляндской группе. На партийной работе: агитатор-пропагандист в социал-демократической организации рабочих (с 1902); на нелегальной работе в Курляндии (с 1903), кооптирован членом Митавского губкома (осень 1903); арест за открытое выступление на демонстрации против Русско-японской войны (май 1905), 9-месячное одиночное заключение, участие в нескольких тюремных бунтах и голодовках; под надзором полиции в имении отца (с февраля 1905); на нелегальном положении в Риге и Курляндии (с марта 1905); организатор революционного движения «батраков и крестьян» против баронства (1905), член Федерального комитета в Риге – объединенного органа всех местных социалистических организаций; командировка в Либаву для работы в рабочей организации и крепости и руководства вооруженной борьбой (с конца 1905); представитель социал-демократии Латвии в ЦК РСДРП и член социал-демократической фракции II Государственной Думы; избирается на Лондонском съезде в ЦК РСДРП и возвращается в Петербург, работает в местной организации (1907); командировка в Баку и на съезд Закавказских социал-демократических организаций в Тифлис (начало 1908); в Петербурге (май 1908), после ареста ряда членов большевистского ЦК уезжает в Ригу и легализуется; в военной организации Варшавского ВО (1908–1909); редактор центрального органа Социал-демократической партии Латвии «Циня», т. е. «Борьба», в Риге (с 1909); работа в московской и латвийской социал-демократических организациях – литературная работа преимущественно по вопросам профессионального движения, социального законодательства и страхования рабочих (1910–1912) – подвергся трехмесячному аресту (1912); высылка в Витебскую губернию (1912), на педагогической работе в местной гимназии (1912–1913); бегство в Либаву и работа в местной партийной организации (1913); по поручению Социал-демократической партии Латвии редактирует легальную газету в Риге и ведет легальную пропаганду и агитацию (с конца 1913); арестован за пораженческую агитацию (ноябрь 1914); на бессрочной высылке в Нарымский край, Сибирь (приезжает в феврале 1915); 3-месячное заключение в составе «ряда нарымчан» в Томске за агитацию среди местного населения и ссыльных и участие в демонстративных похоронах товарища (до конца 1916); бегство в Самару (январь 1917), в Москву (февраль 1917). На подпольной работе в оккупированной германскими войсками Риге. Активный участник Февральской революции: член Моссовета; член Московской организации РСДРП – РСДРП (большевиков) и Моссовета (февраль – май 1917); редактор Центрального органа Социал-демократической партии Латвии в Риге, агитатор в 12-й армии и среди латышских стрелковых частей (с мая 1917); нелегально работает в организации «Спартак» во время германской оккупации в Риге (май – июнь 1917). В старой армии: на военной службе в г. Остров Ломжинской губернии (1908–1909). На советской работе: член СНК, ЦК Советской Латвии (1918); тов. председателя Советского правительства Латвии и председатель Реввоенсовета Армии Советской Латвии (март – июнь 1919); председатель Русско-украинской организации в РУПСК (1920); секретарь Сибирского бюро ЦК РКП(б) (с начала 1921). В советском военном ведомстве – комиссар Латвийской дивизии, участвовал в организации подавления левоэсеровского мятежа; член РВС Восточного фронта (июль – октябрь 1918); член Революционного военного совета (с сентября 1918) и председатель Революционного военного трибунала Республики – РВТР (с октября 1918); пом. военного комиссара Полевого штаба РВСР, по совместительству – член РВТР; военный комиссар Полевого штаба РВСР (с октября 1920); демобилизован постановлением ЦК РКП(б) (март 1921). В межвоенный период: в руководстве Главного лесного комитета (ЦУЛП) (с марта 1921); председатель правления «Северолеса» (с августа 1921); председатель правления Банка для внешней торговли СССР (с мая 1926); председатель правления АО «Экспортлес» (с августа 1928). Участие в войнах: Гражданская война – в высшем военном руководстве.

Данишевский К. Х. Встречи с Лениным в годы Гражданской войны (1918–1921 гг.) // Каменев С. С., Данишевский К. Х. Воспоминания о Ленине: Ленин и Гражданская война. Сб. 1. М., 1934. С. 14.

Ботмер К. С графом Мирбахом в Москве. М., 2010. С. 190.

Там же. С. 146.

Там же. С. 161.

Там же. С. 160.

Там же.

Красная книга ВЧК. Т. 1. С. 252.

Там же.

Уайбер Ф. – подданный Великобритании, в 1918 г. проживал в Москве, преподавал английский язык частным лицам. В конце июня 1918 г. арестован ВЧК по обвинению в подготовке покушения на Вильгельма фон Мирбаха. В июле 1918 г. освобожден за недоказанностью обвинения и выслан из Советской России.

Красная книга ВЧК. Т. 1. С. 252, 253.

Там же. С. 253.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же. С. 254.

Там же. С. 253.

Там же.

Там же. С. 253, 254.

Там же. С. 254.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

Левые эсеры и ВЧК. С. 187.

Там же.

Там же. С. 186, 187.

Спирин Л. М. Крах одной авантюры. С. 31.

Там же.

Там же. С. 30.

Спирин Л. М. Крах одной авантюры. С. 20.

Литвин А. Л., Овруцкий Л. М. Левые эсеры: Программа и тактика (некоторые вопросы). С. 53.

Спирин Л. М. Крах одной авантюры. 20.

Там же. С. 20, 21.

Партия левых социалистов-революционеров: Документы и материалы / Сост. Я. В. Леонтьев, М. И. Люхудзаев. Т. 2. Ч. 1. С. 176.

Гусев К. В. Крах партии левых эсеров. М., 1963. С. 194.

Там же. С. 194, 195.

Партия левых социалистов-революционеров: Документы и материалы / Сост. Я. В. Леонтьев, М. И. Люхудзаев. Т. 2. Ч. 1. С. 182.

Там же. С. 179.

Цит. по: Гусев К. В. Крах партии левых эсеров. С. 195.

Литвин А. Л., Овруцкий Л. М. Левые эсеры: Программа и тактика (некоторые вопросы). С. 54.

Леонтьев Я. В. Руководящие органы в конце 1917 – первой половине 1918 г. и их участие в событиях 6–7 июля // Партия левых социалистов-революционеров: Документы и материалы. Т. 1. С. 31.

См. подр.: Гусев К. Крах партии левых эсеров. С. 195.

Спирин Л. М. Крах одной авантюры. С. 21.

Там же.

Вацетис И. И. Гражданская война. 1918 год. С. 16.

Петерсон Карл Андреевич (1877–1926) – социал-демократ – член РСДРП(б) – РКП(б) – ВКП(б) с 1898 г. член ВЦИК. В 1918 г. военный комиссар Латышской стрелковой советской дивизии. Затем – на работе в правительстве Советской Латвии и в НКВД. Умер от туберкулеза.

Вацетис И. И. Выступление левых эсеров в Москве. С. 259.

Он же. Гражданская война. 1918 год. С. 16.

Он же. Выступление левых эсеров в Москве. С. 259.

Он же. Гражданская война. 1918 год. С. 16.

Красная книга ВЧК. Т. 1. С. 269.

Там же. С. 187.

Там же. С. 260.

Там же. С. 260.

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 5. С. 605.

Левые эсеры и ВЧК. С. 166.

См.: Войтиков С. С. Ленин, Свердлов и Троцкий. С. 212, 213.

А. Л. Литвин и Л. М. Овруцкий пишут о последнем как о факте и со ссылкой на Н. И. Муралова утверждают, что отрядом командовал левый эсер Иванов, «рабочий, кажется, Люберецкого завода, парень хоть куда, превосходный» (Цит. по: Литвин А. Л., Овруцкий Л. М. Левые эсеры: Программа и тактика (некоторые вопросы). С. 51). Однако из Заключения обвинительной коллегии Верховного революционного трибунала при ВЦИК по делу «О контрреволюционном заговоре» ЦК ПЛСР «и других лиц той же партии против советской власти и революции от 16 ноября 1918 г. следует, что командовал отрядом Г. М. Орешкин (Красная книга ВЧК. Т. 1. С. 290).

Левые эсеры и ВЧК. С. 166.

Там же.

Левые эсеры и ВЧК. С. 57, 164, 165; Ф. Э. Дзержинский – председатель ВЧК – ОГПУ. 1917–1926. С. 35.

Мстиславский С. Записи о Ленине // О Ленине: Воспоминания. Кн. IV под ред. и с предисл. Н. Л. Мещерякова. М.; Л., 1925. С. 107.

Левые эсеры и ВЧК. С. 165.

Мстиславский С. Записи о Ленине. С. 108.

Ф. Э. Дзержинский – председатель ВЧК – ОГПУ. 1917–1926. С. 35.

Там же.

Там же.

Цит. по: Плеханов А. М., Плеханов А. А. Дзержинский на фронтах Гражданской. С. 138.

Там же.

Спирин Л. М. Крах одной авантюры. С. 31.

Там же.

Левые эсеры и ВЧК. С. 165.

Красная книга ВЧК. Т. 1. С. 282.

Там же. С. 254.

Там же. С. 255.

Там же. С. 254, 255.

Там же. С. 255.

Вацетис И. И. Гражданская война. 1918 год. С. 77. Примеч.

Красная книга ВЧК. Т. 1. С. 255.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

См.: Ф. Э. Дзержинский – председатель ВЧК – ОГПУ. 1917–1926. С. 61.

Красная книга ВЧК. Т. 1. С. 255, 256.

Там же. С. 256.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 5. С. 606; Левые эсеры и ВЧК: Сб. документов / Сост.: В. К. Виноградов, А. А. Зданович, В. И. Крылов. Казань, 1996. С. 169; Ботмер К. С графом Мирбахом в Москве. М., 2010. С. 169; Красная книга ВЧК. Т. 1. С. 299.