© Ермаков С.Э., предисловие, 2025

© ООО «Издательство «Вече», оформление, 2025

Эрнст Гессе-Вартег, родившийся в столице Австрии Вене предположительно 21 февраля 1851 (1854?) г., прожил необычную, яркую, на первый взгляд, но странную в смысле достоверности событий жизнь. Настолько необычную и даже странную, что среди современных исследователей ее нередко встречаются весьма противоречивые утверждения касательно подробностей биографии этого известного в свое время путешественника и автора множества книг.

Наверное, правильнее всего будет называть его авантюристом – в том старом значении этого слова, которое появилось от французского «aventure», но своими корнями восходит к латинскому «adventura» – приключения. Иначе говоря, он был искателем приключений, на современный лад – приключенцем. Он действительно объездил почти весь земной шар. Первое путешествие – по Юго-Восточной Европе, Турции и Сирии – Гессе-Вартег совершил в возрасте 21 года. Дальнейший перечень мест, куда он добирался на протяжении жизни, сделает честь и многим современным любителям странствий: 1876 г. – США (вернее, на тогдашний манер, САСШ), 1880 г. – Тунис, 1881 г. – Египет. В 1883 г. он предпринимает новую поездку за океан: посещает Канаду, Мексику и несколько раз заглядывает в Штаты. Далее следуют Венесуэла, Марокко, Испания… В 1894 г. Гессе-Вартег отправляется в первое кругосветное путешествие через Юго-Восточную Азию – едет через Индию, Сингапур, Гонконг и Китай, Корею, Японию, о чем автор подробно рассказывает в книге, которую вы и держите в руках. Он побывал в тихоокеанских колониях Германии, вновь в Индии и на Цейлоне, а также несколько раз добрался до Бразилии. В конце XIX века Гессе-Вартег становится еще и консулом Венесуэлы в Швейцарии.

Известно о существовании у него внебрачной дочери (Эльвира Вайс, известная немецкая киноактриса и писательница, избравшая псевдоним Вера Хартег) и о женитьбе в 1881 г. на известной американской оперной певице Минни Хаук, блиставшей в 1866–1891 гг. на сценах ведущих оперных театров США и Западной Европы, в том числе в Париже, Амстердаме, Лондоне, Москве и Санкт-Петербурге, Берлине, Вене, Будапеште, Брюсселе… С 1889 г. они жили на вилле в Трибшене возле Люцерна вплоть до самой смерти, почти по соседству с домом Рихарда Вагнера.

О своих путешествиях Гессе-Вартег написал около 30 книг.

Можно было бы подумать, что в нем говорит эдакий аристократизм родового немецкого барона, но вот нет: большинство тех, кто пишет о нем сегодня, указывают, что баронского титула и, соответственно, права на приставку «фон» Гессе-Вартег не имел, и вообще, его родословная остается загадкой даже для современных исследователей. Уж не потому ли он особо не распространялся о событиях своей жизни? Утверждают, что эта самая часть фамилии «фон» даже едва не исчезла из русского издания книги о Китае, которая появилась несколько раньше повествования о путешествии в Японию.

Тем не менее он действительно путешествовал по странам Дальнего Востока и не только, сделав ряд весьма ценных наблюдений о ситуации, в которой находились эти земли во второй половине XIX века.

На страницах этой книги, русский перевод которой появился в 1902 г., перед нами предстает Япония в переломную для нее эпоху. Сравнительно недавно, в 1867 г. в стране произошли события, изменившие ее историю и получившие название Революция (или Реставрация) Мэйдзи. От сегунов власть вернулась к императору, Япония открылась остальному миру и перешла на буржуазный путь развития. В то же время сохранились и всячески поддерживались многие древние культурные традиции и обычаи, что породило в итоге удивительный феномен, в том числе и Японии современной.

Именно в этот интереснейший и важный для Страны восходящего солнца период туда приезжает и путешествует по Японским островам Гессе-Вартег. Со свойственной ему наблюдательностью он описывает повседневную жизнь японцев, их нравы, отношения к европейцам и друг с другом. Конечно, легко заметить, что, как и в книге о Китае, авторский взгляд есть взгляд свысока, не лишенный даже некоторого расистского окраса – пусть не в том смысле, что он считает японцев дикарями, это не получается, но Гессе-Вартег все равно «белый цивилизатор», он считает Европу вершиной развития и европейский путь – единственно верным. Особенно ярко это прослеживается на тех страницах, где он более или менее явно высказывает свои суждения о семейной жизни японцев, их нормах общественной морали и, особенно, о бурном развитии, которое началось в этой стране к концу XIX в. Автор видит в Японии не только древнюю цивилизацию, во многом ему непонятную, не просто молодого, как когда-то было принято говорить, «капиталистического хищника», но прежде всего конкурента, который создает проблемы и снижает доходы европейских промышленников, тогда как именно последним, по его мнению, должно отдаваться предпочтение везде и всюду.

Конечно, для русского читателя образ Японии еще более сложен в силу исторических особенностей наших взаимоотношений. Но на этих страницах перед нами раскрывается образ государства, с которым Россия пока не воевала (конкуренция не в счет), да и писал книгу отнюдь не российский подданный. И взгляд Гессе-Вартега в любом случае интересен, даже вдвойне интересен, ведь мы знаем, что было потом. Он, кстати, как немногие, понял взгляд японцев на западный мир, их подходы и методы, изложив свою точку зрения в последней главе. Ну а касательно интереса наших соотечественников к японской культуре и говорить не приходится. Познакомьтесь с мнением европейца и сравните его со своим – поверьте, будет очень интересно.

С.Э. Ермаков

Автограф Э. фон Гессе-Вартега

В ряду западноевропейских писателей-путешественников последнего времени, посвятивших свое время ознакомлению европейцев со своеобразным, возбуждающим в одних удивление и сочувствие, в других – зависть и недоброжелательство народом, населяющим отдаленные острова Японского архипелага, Эрнст фон Гессе-Вартег (Ernst v. Hesse-Wartegg) занимает, бесспорно, наиболее видное место.

Бывалый и наблюдательный путешественник, объездивший в сравнительно короткое время наиболее любопытные страны Дальнего Востока (Китай, Японию, Корею и Сиам), Северную Америку, Канаду, Мексику, Тунис, Испанию и т. д., хороший стилист, умелый рассказчик, Гессе-Вартег умеет отличить важное от неважного и в своих многочисленных трудах являет собою истинный образец того, как именно нужно описывать неведомые или малоизвестные страны. Читатель не найдет в его описаниях ни рассказов и описаний анекдотического свойства, ни страниц, посвященных малоинтересным и ненужным мелочам и подробностям и отдаст должную дань умению автора схватить и осветить наиболее характерные особенности быта и психологии описываемой им страны и народа.

Одна из отличительных черт Гессе-Вартега – это прекрасное знакомство его не только с описываемыми им странами далекого Востока, но и знакомство его с историей этих стран, что дает ему возможность глубже и вдумчивее отнестись к различным явлениям, возросшим на почве чуждой нам тысячелетней культуры, которые иначе, без соответствующего освещения, казались бы странными и непонятными.

Мы не можем, однако, разделить одного из основных взглядов автора, выражение которого читатели найдут в заключительной главе под названием «Джиу-джитсу», и считаем своим долгом выяснить наше отношение к затронутым Гессе-Вартегом в этой главе вопросам, тем более что наши взгляды, выраженные нами в печати (см. мое сочинение «Япония и японцы», 1895 г.), не совпадают с взглядом Гессе-Вартега.

Талантливость, способность, энергия и благоразумие японской нации в настоящее время считаются фактом, признаваемым даже ее антагонистами. Однако же уже с первых дней знакомства европейцев с японцами, с легкой руки старейшего по времени английского посланника в Японии, сэра Гарри Паркса, пущена в ход легенда, сущность которой сводится к отрицанию всякой культурности в японской нации и приписывающая всем видимые и притом поразительные культурные успехи японцев исключительно их подражательности. Как ни несовместимы понятия талантливость, способность, энергия, культурность и подражательность, однако же легенда эта еще и до наших дней имеет немало сторонников в рядах публицистов и дипломатов Старого Света, не могущих, по-видимому, либо простить японцам их непостижимые культурные успехи, либо понять психологию этой нации. Как человек, прекрасно знакомый с описываемой им страной. Гессе-Вартег не может, конечно, сочувствовать легенде прежних годов; но находит ключ к уразумению характера японского народа в джиу-джитсу, т. е. в древнем атлетическом искусстве отжившего ныне сословия самураев, которому (джиу-джитсу) автор приписывает влияние на все стороны жизни японского народа. Так, по мнению Гессе-Вартега, только благодаря джиу-джитсу, т. е. благодаря этому искусству «борьбы слабого с сильным», искусству «покорения подчинением» можно объяснить то, что японцы не усвоили ни внешних признаков европейской культуре (брюк, паркетов и т. п.), ни внутренних свойств ее (христианства, свободы религий, свободной иммиграции туристов, купцов и промышленников и их европейских предприятий и т. п.).

Титульный лист русского издания книги о путешествии в Японию

Все это дает Гессе-Вартегу повод и основание отказать Японии в истинной и искренней культурности и побуждает его «забить тревогу» и предостеречь европейцев против замкнутого и загадочного народа Японского архипелага.

С таким взглядом автора мы не можем согласиться. Японцы еще слишком недавно, всего только каких-нибудь 30–40 лет назад, впервые непосредственно столкнулись с европейцами и с идеями далекого европейского Запада, с другой стороны, они слишком долго – целые тысячелетия – находились под непосредственным воздействием своеобразной и древней культуры, для того чтобы к ним уже теперь можно было предъявлять требования о полном перерождении в такое непостижимо короткое время. К тому же разве большинство европейских наций, которые ставятся Японии в пример, уже достигли идеала Гессе-Вартега и далеко ушли от Японии во многих проявлениях «мнимой культурности»: и здесь ведь далеко не везде царит свобода религий, и здесь иноземные «купцы, промышленники и их предприятия» не пользуются ни особым гостеприимством, ни особым покровительством. По отношению же к Японии недоверчивое и прямо-таки недоброжелательное отношение к европейцам, помимо сказанного выше, тем более простительно, что они хорошо знакомы с историей европеизации своих ближних соседей (Китая, Кореи, Индии и т. д.) и, как выражается Гессе-Вартег в другом месте («Китай и китайцы», 1900 г., изд. А.Ф. Девриена, перевод А. и П. Ганзенов), восточные народы уже «убедились в том, что никогда европеец не является с тем, чтобы дать, но всегда – с тем, чтобы взять». Вся недолгая история сношений европейского Запада с Дальним Востоком научила японцев с надлежащей осторожностью относиться к дарам, приносимым в страну европейцами, этими поистине (для восточных стран) данайцами Нового времени, и в этом, и только в этом тайна современного отношения японцев к европейцам.

Немецкий текст местами (в примечаниях) дополнен нами новейшими сведениями. Глава о войске дополнена нами сведениями о японском флоте. Некоторые рисунки заимствованы мною из моего сочинения «Япония и японцы».

Д.И. Шрейдер

Около тридцати лет тому назад совершила свой въезд в Европу оригинальная и забавная красавица Дальнего Востока, госпожа Хризантема[1].

Ее появление в Европе походило на триумфальное шествие по всему континенту. Европейцам нравилось ее напудренное и раскрашенное личико во вкусе рококо, ее красивые, узкие и черные глаза с высоко приподнятыми бровями, ее пурпуровый, как вишня, раскрашенный ротик, ее уморительные движения и позы. Она была наряжена в пестрые, затканные цветами, пышные платья, а ее роскошные, черные, блестящие волосы были украшены бумажными бабочками, как folie. Над ее головой постоянно красовался пестрый японский зонтик, точно ореол над головой божества, но божества совсем чуждого нам царства богов. Такого свежего, грациозного, наивного и, вместе с тем, естественного существа дряхлая Европа давно не видела. Это было нечто совершенно новое, и поэтому японка сейчас же вошла в моду. Ее стали изображать в оперетке, в кукольном театре; рисовали на веерах, вазах и ширмах; всюду появились фарфоровые, бронзовые и деревянные резные изображения ее. В настоящее время ее можно найти в миллионах экземпляров по всей Европе – от Испании до России и от Норвегии до Греции – как во дворцах и чертогах высшей знати, так и в самых скромных жилищах обыкновенных смертных. Ни одна примадонна никогда не пользовалась таким шумным успехом, как эта маленькая, нарядная и забавная Хризантема.

Ее родина – Япония, и ей действительно не мешало уехать оттуда и поискать себе новое отечество, так как у себя дома она начала, мало-помалу, выходить из моды. Она долго царила у себя на родине, целые тысячелетия. И, в то время как она покинула Японию, чтобы вскружить головы европейцам, в ее отечестве ее заменила другая владычица, парижская и венская Мода с шелковыми декольтированными платьями, с длинными шлейфами, с буфами на рукавах, в перчатках, огромной шляпе и шелковых чулках. Двор и все высшее общество Японии покоряются теперь этой моде. Госпожа Хризантема окончательно исчезла оттуда: только в провинции она еще царит пока. В числе городов, оставшихся ей верными до нынешнего времени, самое первое место занимает Нагасаки.

Нагасаки – самый южный портовый город Японского архипелага и вместе с тем самый восхитительный. Это наиболее подходящее местопребывание для госпожи Хризантемы; они как будто созданы друг для друга и как бы дополняют друг друга; поэтому, вероятно, у них и сохранилась до наших дней взаимная верность.

Всякий, кто впервые приезжает в Нагасаки из громадного и мрачного Китая, попадает здесь в какой-то новый, точно волшебный мир. Виды, открывающиеся путешественнику при въезде в глубокий Нагасакский фиорд, классически прекрасны. Это идеальные олимпийские места, которые, по первому впечатлению, и не могут быть обитаемы никем больше, кроме греческих богинь или соотечественниц Хризантемы.

Название «фиорд» обыкновенно связывается с представлением о холодных, голых скалах туманной Норвегии с ее снежными хлопьями и глетчерами и угрюмыми обитателями ее долин: но Нагасакский фиорд представляет собою нечто совершенно противоположное. В то время как норвежская природа производит впечатление чего-то могучего, величественного, грозного и действует на зрителя удручающим образом, в Японии она точно ласкается к темно-синим, светлым и тихим водам, тянущимся на сотни миль к центру острова Кюсю.

Всюду вы видите прекрасные группы скал, удобные для восхождения отлогие горы с роскошной растительностью, изящные и опрятные деревушки, миниатюрные садики, к которым примыкают выхоленные рисовые поля, содержащиеся в таком образцовом порядке, точно они служат своим собственникам только для забавы. Там и сям над голубой поверхностью воды вздымаются высокие, живописные скалы с пиками и вершинами, увенчанными такими же живописными соснами или высокими криптомериями; вьющиеся растения в цвету ползут вверх по желтым склонам гор и отражают ее в зеркальной глади вод. Местами из зелени выглядывает небольшой храм причудливой архитектуры и прихотливой окраски, а на некоторых скалах виднеются высокие ярко-красные пагоды. Дюжины островков разбросаны по всей бухте, и между ними скользят, красиво покачиваясь, точно лебеди, лодки с белоснежными парусами.

Нагасакская бухта

Нигде в мире я не видел таких идеально прекрасных ландшафтов, как на Японском архипелаге. Огромные пыхтящие пароходы, выпускающие клубы дыма из труб и прорезающие своими стальными винтами глубокие воды этой сказочной страны, еще более прозаичные люди-дельцы, являющиеся на родину Хризантемы, – все это как бы профанирует ее.

Среди высоких лесистых гор, усеянных храмами, в самой глубине бухты, расположена ее родина – Нагасаки.

Наступают сумерки. Серые, однообразные крыши изящных, низеньких, деревянных домиков почти незаметны на зеленом фоне окружающих их деревьев. Вскоре появляются рассеянные по всей гавани разноцветные огоньки в цветных бумажных фонарях; количество этих огоньков все увеличивается, и скоро тысячи их мерцают вдоль улиц перед домами и на открытых верандах; они тянутся и по склонам прилегающих возвышенностей вплоть до храмов: издалека доносятся к нам слабые звуки сямисэна[2], смех и пение, точно отдаленные отзвуки веселого пикника.

Утром почти такой же смех и такое же пение отрывают меня от моих сновидений, в которых главную роль играли изящные мусмэ[3] и танцовщицы в наряде Хризантемы. В маленькое круглое окошечко моей каюты смотрит, улыбаясь, сама Хризантема. Конечно, это она! Это ее узкие плутовские глаза, ее пурпуровый ротик, но что у нее за фигура и как она одета?! И каким это образом добралась она до моего окошечка, находящегося на высоте шести метров над уровнем воды?

Но вот я начинаю соображать, в чем дело: к борту нашего парохода пристала неуклюжая баржа, доверху нагруженная углем, и от нее к пароходу приставлены доходящие до нижней палубы лестницы. Ступени этих лестниц сверху донизу усеяны японками, с любопытством заглядывающими в окна кают. Все они одинаково одеты, но не в красивые, пестрые и сборчатые кимоно[4], а в короткие, обтянутые панталонцы и просторные, застегивающиеся спереди куртки из темно-синей материи, и безо всего внизу. Ноги у них голые, но зато на головах пестрые платки, оставляющие открытыми красивые, свежие и приветливые личики. Пока я занимаюсь разглядыванием японок, к нашему пароходу еще пристают одна за другой баржи, нагруженные углем; целые ряды лестниц протянулись от них к нашему борту, и ступени их усеялись множеством миниатюрных, изящных японок; все они улыбаются, шалят и болтают друг с другом. Самой старшей из них не больше семнадцати-восемнадцати лет. Между тем внизу, в баржах, большие корзины наполняются углем и передаются находящимся на нижних ступенях девушкам; эти, в свою очередь, передают их, через голову, сидящим выше и т. д. из рук в руки, пока корзины не достигают палубы. Тут другие девушки принимают их, высыпают содержимое в корабельный трюм и сильным движением сбрасывают корзины назад в баржу. Очень скоро угольная пыль покрывает их с головы до ног, чернит им лица, крошечные ручки и груди, так как мусмэ, вследствие жары, распахнули свои куртки. Тут уж не подметишь их стереотипной улыбки: они становятся совсем похожими на чертенят. Даже как-то не верится, что эти хрупкие, молоденькие созданьица, как бы рожденные для игры на сямисэне, для танцев и развлечений, превратились в нагрузчиков угля!

У носа нашего гигантского парохода, среди черных, закопченных угольных барок снуют белоснежные сампаны (лодки на веслах); они такие опрятные и новые на вид, точно час тому назад вышли из мастерской. Полуголые японцы с бронзовым жилистым телом ловко правят ими и перевозят пассажиров парохода на берег. К рулю прикреплено длинное весло, которое делает движения, похожие на движение хвоста рыбы.

Перед моими глазами расстилается, к востоку от этой райской бухты, целый ряд одноэтажных домов в европейском стиле: европейская часть Нагасаки. Эта очаровательная гавань находится в числе всего пяти гаваней, открытых европейцам в Японии: на нескольких гектарах земли, отданных японцами в распоряжение белых людей, эти последние имеют право строить свои дома и заниматься своими делами.

Нагасаки – первая из пяти гаваней, куда прежде всего проникли европейцы; прежние властелины океана – голландцы – добились разрешения основать здесь свой поселок. Теперь уже нет и следа того, что было раньше. На протянувшейся вдоль гавани улице выстроены модные, хотя скромные дома: на параллельной ей и на всех прилегающих – то же самое, хотя там же находятся и жилища японцев.

Европейский контингент жителей состоит здесь не больше чем из ста человек, включая сюда и консулов иностранных держав; несмотря на такую крайнюю немногочисленность, европейская колония имеет свой собственный клуб с биллиардной, концертной залой и читальней: тут все-таки можно иногда вообразить себя где-нибудь в европейском центре, а не в Японии. Немного южнее и ближе к морю расположился среди садов скромный отель, справедливо носящий свое название – «Belle-vue», так как из его окон открывается удивительный по красоте вид на японскую часть Нагасаки.

На берегу ожидает приезжих путешественников целый отряд рикшей. Знает ли читатель, что такое рикша? Наверное, нет, а не то он давно уже ввел бы их в Европе. Рикша – это самый удобный, легкий и дешевый экипаж из всех, когда-либо бывших в распоряжении человека. Гелиос мог бы прикатить в ней к солнцу, а Сатана – в ад. Рикша – это открытая, низкая, двухколесная «виктория» без козел, предназначенная только для одного человека; в нее так же легко и удобно сесть, как в любое кресло. Спереди к этой колеснице прикреплено вилообразное дышло. Японский кули становится спиной к рикше между раздвоенными концами дышла, за которые он хватается обеими руками и пускается с места в карьер галопом, таща за собою рикшу с пассажиром. Обычная цена за конец не превышает десяти-двадцати пфеннигов (5—10 коп.), а если такой экипаж нанимается на полдня, т. е. на шесть часов, то за это платится не больше 25 сенов (20–22 коп.). Благодаря такой дешевизне ни один европеец в Японии не ходит пешком и постоянно пользуется рикшей. Каждая рикша и находящийся при ней кули имеют свой номер, точно так же, как наши извозчики, и все они находятся под контролем полиции.

К величайшему моему сожалению, я не вижу 415‐го номера; а мне очень хотелось нанять именно его, так как 415‐й номер, как известно из романа Пьера Лоти «Madame Chrisantheme», приходился деверем знаменитому писателю. № 4‐й также обладает, впрочем, здоровыми легкими и крепкими ногами: не успел я как следует усесться в рикшу, как он пустился вскачь.

Весенняя жара так ощутительна, что мой возница, рискуя попасть в руки узкоглазого полицейского, снял с себя весь свой костюм, состоящий, впрочем, только из таких же панталон и куртки, как у угольщиц. Но, чтобы придать себе более или менее приличный вид, он, подобно другим своим коллегам, перепоясывает живот белой полотняной тряпицей шириной в обыкновенный галстук. Его мускулистая спина блестит от пота, как полированная бронза; пот градом струится с него, он пыхтит и отдувается, но его ноги легко передвигаются и тащат за собою и рикшу и меня в ней вдоль всего проспекта прямо к туземной части города, где находится собственно Нагасаки.

Первое впечатление, которое испытываешь, попадая в послеполуденное время в эти длинные узкие улочки со скромными одноэтажными домиками, – это сильное разочарование. Улица вверх, улица вниз – все это очень однообразно. Мостовая с тротуаром не вдоль домов, а посреди улицы. Циновки и полотняные навесы защищают от лучей палящего солнца длинные ряды лавок; лавки занимают всю переднюю часть дома, в которой нет ни дверей, ни окон; все имеющееся в распоряжении лавочников пространство занято всевозможного сорта товарами: тут стоит ценная бронза и фарфор, а там – оружие, мечи и шлемы, тут же рядом – и бумажные изделия, фонари, бабочки и драконы; а вот и изделия из шелка и черепаховые, одно из главных производств в Нагасаки.

Как впереди дома, так и позади его нет никакой стены: пока я мчусь вдоль улицы, я успеваю разглядеть внутреннюю часть домов от одного конца до другого. Все на виду: на необыкновенно чистых циновках пола сидят на корточках сонные японцы-музыканты и женщины, все в глубоком неглиже, благодаря страшной жаре; все посасывают маленькие трубки, с верхушкой приблизительно такой величины, как наперсток у самой изящной из наших дам: некоторые спят на циновках, подложив под себя деревянную колодку вместо подушки; другие, сидя на корточках (любимая поза японцев), попивают чай из крохотных чашечек, поставив пред собою на пол чайник. Кое-где среди домов я вижу миниатюрные садики, со странно загнутыми и свернутыми соснами, с прудиками и переброшенными через них крохотными мостиками: на газонах, величиною в стол, красуются всевозможные статуи из бронзы и камня: все это очень забавно, потому что многие из садиков занимают место не больше любой из наших европейских жилых комнат.

Дженерикша

Площадей, скверов, общественных садов совершенно нет в старом Нагасаки: все здесь имеет древний вид, все миниатюрно, изящно и, что меня больше всего трогает, решительно все носит чисто японский характер. Новшеств, введенных в старую Японию, так неприятно поражающих путешественников в Йокогаме, Осаке, Токио и в других городах, тут не заметно и следа; между тем эта гавань была доступна кавказскому племени еще двести лет тому назад, когда другие гавани были для европейцев герметически закрыты. В то время в древней Японии Нагасаки считался самым модным портовым городом: теперь же, в современной Японии, Нагасаки – один из немногих городов, сохранивших и доныне свою чисто национальную физиономию. Нигде нельзя найти в магазинах таких красивых, старинных произведений японского искусства, как здесь; нигде нет такого стильного фарфора, таких старинных шелковых тканей и оружия и такой бронзы.

Можно отдать все свое состояние, чтобы купить все эти прекрасные произведения чужеземного искусства. Стоит мне только зайти в любую лавку, как все продавцы – отец, мать и дочь – бросаются передо мной на четвереньки и из вежливости касаются лбом пола; пока отец вынимает завернутые в шелк, бумагу и шерсть изящные вещи, чтобы показать их мне, его дочь готовит своими нежными ручками чай и на коленях подносит его мне в чашке. При этом она так мила и изящна, и улыбка ее так обольстительна, что скорее я готов опуститься перед ней на колени.

На противоположной стороне этого оригинального старинного города, с его прямолинейными и перпендикулярно пересекающимися улицами, на которых редко – почти никогда – не виднеются ни ломовые, ни другие экипажи, находится предместье Чунджендши; оно все густо засажено камфарными деревьями. Там-то, в одном из хорошеньких домиков, с открытыми верандами и красивыми садиками с цветущими вистериями, жил и Пьер Лоти со своей женой Хризантемой. Который из домиков мог бы это быть?

Со стороны бухты все уступы гор усеяны тысячами могильных памятников и старыми камнями, заросшими папоротником и миртами; между ними поднимается удивительно красивая лестница с величественными каменными арками и тянется до знаменитого храма Озува, одного из самых красивых синтоистских храмов Японии.

Мой возница останавливается у подножия гигантской лестницы, вытирает струящийся с лица пот и приглашает меня зайти в храм.

Это скорее целый ряд храмов, выстроенных много лет тому назад среди целого леса огромных камфарных деревьев и криптомерий: это маленькие, простые деревянные домики с тяжелыми, серыми, покрытыми мхом крышами и обширными дворами, окруженными галереями, в которых набожные даймё [5]помещали в течение многих веков разные предметы в качестве жертв богам: тут были фонари, каменные бассейны для воды, каменные драконы и идолы и даже бронзовый конь. Последний представляет собою одну из достопримечательностей Японии, особенно благодаря своей необыкновенной для этой страны работе.

Пьер Лоти уверяет, что этот конь сделан из какого-то камня вроде нефрита, но его прекрасный роман «Мадам Хризантема» полон таких неточностей, что надо смотреть сквозь пальцы на его «каменную» лошадь. Только свою Хризантему – эту «временную» жену, да еще танцовщиц и певиц он описал совершенно верно.

На каждой площадке лестницы японцы устроили небольшие синтоистские храмы и раки; над каждой аркой высится характерный пучок конопли с длинными, висящими бумажными лоскутками для защиты от злых духов. Лестница кажется бесконечной. Жрецы в белых одеяниях и с наголо остриженными головами снуют взад и вперед в проходах и исчезают за белыми драпировками; другие с разными таинственными церемониями исполняют какой-нибудь религиозный обряд. Есть и такие, которые отдыхают в нишах и боковых пристройках и посасывают свои трубки, дым которых смешивается с запахом небольших курительных факелов, которые горят в бесчисленном количестве перед каменными и деревянными идолами.

Налево расположены ворота, ведущие в огромный тенистый сад. Вот так сюрприз! Под гигантскими камфарными деревьями здесь расположено множество чайных домов, и у каждого из них нас приглашают зайти пестро одетые и приветливо улыбающиеся мусмэ. На них красные, голубые и розовые кимоно, затканные цветами; в роскошных волосах у них тоже цветы; в руках у них сямисэн – японская гитара. Стоит только войти в один из домиков, как они моментально падают ничком и дожидаются наших приказаний. Затем все они, улыбаясь, приносят стулья и столики, вслед за тем жаровни с горячими угольями, а потом и изящные фарфоровые мисочки с необыкновенными кушаньями. С самым наивным видом всовывают они нам в руки особые приспособления для еды – две костяные палочки, а потом смеются над нашей неловкостью. Трое, четверо, пятеро этих изящных созданьиц сидят на корточках вокруг меня и ощупывают мое платье, дергают мою часовую цепочку и беспрестанно угощают меня. Меня спрашивают, не угодно ли мне посмотреть на их танцы?

Я, конечно, ответил утвердительно. Сейчас же появляется на сцену самиску (музыкальный инструмент), и, в то время как одна из девиц перебирает пальцами струны, другие танцуют своеобразные японские танцы, как то: манцай, кизоку и огураяму; танцуют они руками, боками и коленями, но только не ногами. При этом они так очаровательны и милы, так молоды – им едва по четырнадцати-пятнадцати лет, – что совсем не надо быть французским морским офицером, чтобы увлечься которой-нибудь из них. При расставании с этими маленькими волшебницами все они бросаются ниц и, униженно касаясь лбом пола, повторяют: «Сайонара, сайонара» (т. е. «до свиданья, до свиданья!»).

Когда я возвращался отсюда на другой день к вечеру обратно в город и начал спускаться вниз, то перед моими глазами развернулась на боковых улицах предместья та же самая странная, почти невероятная картина, которую Пьер Лоти так часто имел возможность видеть на родине своей Хризантемы.

«Между пятью и шестью часами послеобеденного времени, – пишет он, – все обитатели раздеваются догола: дети, молодые люди, старики, старухи, – все сидят в каком-нибудь чане и купаются. Все это проделывается где попало: в саду, во дворе, в лавках, даже на пороге дома, для облегчения беседы с соседями через улицу. Тут же принимаются посетители, и купающиеся, без всяких стеснений, вылезают на минуту из своих ванн, чтобы предложить посетителю посидеть или обменяться с ним приветствиями. Но как молодые девушки, так и пожилые женщины мало выигрывают от своего появления в таком первобытном виде. Всякая японская женщина без своего длинного кимоно и широкого, претенциозного оби (пояс из широкой цветной материи) представляет собою невзрачный желтый комочек с кривыми оконечностями и плоской, бесформенной грудью; от ее искусственных милых прелестей не остается и следа; все исчезает вместе с ее платьем».

Справедливость этого последнего замечания должен признать всякий, кто имел случай видеть японку в ванне; а видел ее несомненно всякий, побывавший в Японии, даже если он не только не искал такого случая, но даже старался избежать его, так как всюду по утрам и по вечерам можно видеть японок при таких обстоятельствах.

Испытал ли и Пьер Лоти в своей жене-японке – этой типичной госпоже Хризантеме, такое же разочарование? Мой корабль собирался идти дальше только вечером, так что у меня оставалось достаточно времени, чтобы успеть посетить ее. Но как ее найти? Бродя по набережной, я зашел к консулу одной могущественной и дружественной нам державы, чтобы осведомиться о ней. Если она со времени появления книги Пьера Лоти сделалась всемирной известностью, то в Нагасаки ее, наверно, хорошо знают. Консула не было дома, а его секретарь не знал о существовании Пьера Лоти и не имел понятия ни о его романе, ни о его героине. Я подумал: не может ли французский консул дать мне нужные сведения? Я пробрался через прекрасные тропические сады к его квартире.

– Лоти? Мадам Хризантема? – Он пожал плечами. – К сожалению, мне они совершенно неизвестны.

И каким образом может он знать всякого морского офицера, фланирующего по Нагасаки! Сюда приходит такая масса французских военных судов. Обыкновенно они останавливаются у госпожи Л., владелицы гостиницы «Belle-vue».

Я был как раз недалеко от этой гостиницы и, кстати, собирался там пообедать. Госпожа Л. – вдова одного французского журналиста, основавшего несколько лет тому назад в Токио газету «Японский курьер». Вышедши в количестве нескольких номеров, газета погибла от «истощения» так же, как и ее основатель. Вдова же устроила гостиницу и больше не терпит нужды. За кофе, который я пил у нее за столом на террасе гостиницы, я осведомился о Пьере Лоти и мадам Хризантема. Она засмеялась:

– Mais, monsieur – c’est un farceur! (ах, мсье, он ведь шутник!) Правда, он был в Нагасаки, но ни жены, ни дома не имел. Он все сочинил. Он жил здесь у меня и у меня же столовался.

– А мадам Хризантема? – спросил я.

– О, что касается этого, то тут их тысячи; кликните клич, и они явятся к вам. Но Пьер Лоти никогда не жил с такой. Единственная правда в его книге – это описание Нагасаки и его замечание, что мнимый бронзовый конь в храме Сува сделан из нефрита.

Я простился с нею и разочарованный вернулся на свой корабль. Часа за два до этого я сам стоял перед бронзовым конем и, царапая по нем перочинным ножом, убедился в том, что он сделан из бронзы. Может быть, то, что рассказывала мне хозяйка гостиницы о Пьере Лоти, такая же неправда, как и то, что конь сделан из камня?

Когда перед моим умственным взором проходят картины всех стран, виденных мною в разных местах земного шара, то я не могу себе представить ничего более идиллически-прекрасного, полного какой-то неги, чем этот райский уголок Восточной Азии – Япония, и особенно ее море.

Если даже представить себе знаменитое Лаго-Маджоре с Паланцей и Борромейскими островами, увеличенными во сто раз, то и тогда можно получить лишь приблизительное представление о Японском море и его берегах. Никакое другое место в мире не может выдержать сравнения с Японией. И даже Лаго-Маджоре далеко не так красиво и вместе с тем не так величественно.

Напротив самого большого из японских островов, Хонсю, расположены, по направлению к юго-востоку, другие три больших острова: Кюсю, Сикоку и Авадзи, а между ними простирается водная поверхность длиною в 350 километров и шириною от 10 до 50 километров; она соединяется с этой огромной и страшной водяной пустыней – Великим океаном – только узкими проливами. Вот это-то заключенное между четырьмя островами водное пространство и есть японское Средиземное море.

На моем пути из Нагасаки по направлению к прославленному в последнее время Симоносеки я читал на пароходе описания Японии, составленные некоторыми путешественниками, и невольно улыбался преувеличенным похвалам, расточаемым японскому Средиземному морю, преддверие которого как бы составляет Симоносеки. Но действительность превзошла всякие описания.

На долю Симоносеки приходится наименьшая доля красот; это не что иное, как маленький, скромный городок, который, главным образом, состоит из единственной улицы, растянувшейся на протяжении двух километров вдоль северного берега Средиземного моря. Целый лес мачт бесчисленного количества парусных судов заслонял его от наших взоров.

Я воспользовался временной остановкой нашего парохода в расположенной на противоположном берегу угольной станции Моджи, сел в легкий паровой катер, которым поддерживается сообщение между обоими берегами, и отправился осматривать Симоносеки. Симоносеки еще пока не коснулась европейская культура, и жители его живут и одеваются точно так же, как и до великой революции[7]. Европейцы редко посещают его и можно насчитать в год не больше полудюжины туристов, останавливающихся в одной из настоящих японских гостиниц. Позади местечка, по направлению к лесистым возвышенностям, каждый клочок земли застроен трудолюбивыми японцами. Единственно, что нарушает эту мирную картину, – это бесчисленные укрепления с грозно глядящими из них жерлами пушек, расположенные по обоим берегам Средиземного моря.

Симоносекский пролив своими живописными прибрежными горами и скалами и своим волнением напоминает мне Рейн, около Бингена. Ширина его, пожалуй, немногим больше Рейна, только извилины круче, так что большими морскими пароходами нужно здесь управлять особенно осторожно.

Когда я снова сел на пароход и двинулся в дальнейший путь, то уже после двухчасового пути очертания прекрасных симоносекских берегов исчезли бесследно, и мы очутились в унылом, широком, безжизненном проливе Суо-Нада. Не прошло, однако, и двух часов, как перед нашими глазами начали в изобилии появляться из глубины темно-синих вод прекрасные островки с ярко-зеленым покровом, и все следующие двадцать часов пути мы уже лавировали исключительно в лабиринте причудливых, изящных, небольших островков Средиземного моря. Их тут целые тысячи, и притом всевозможных величин: есть даже островки в виде небольших скал вышиной в несколько метров. Все эти островки необыкновенно живописны на вид и так красиво сгруппированы, что, глядя на эту идеальную, красивую панораму, стоишь, как очарованный, и не можешь глаз от нее отвести. Все пассажиры нашего парохода целый день проводят на палубе и не могут оторваться от беспрестанно сменяющихся картин и видов. Когда пришло время обеда, то прислуга потеряла всякое терпение, приглашая нас к столу звонкими и громкими ударами в гонг.

И даже тогда, когда после очаровательного, ежеминутно меняющегося освещения солнце закатилось за горизонт и на ясном безоблачном небе взошла луна и зажглись серебристые звезды, только немногие решились уйти в свои каюты.

В некоторых местах наш пароход попадал как бы в морскую котловину диаметром в 10–20 километров, окруженную, казалось, со всех сторон непроницаемыми берегами. Высокие горные цепи возвышались, как декорации, одни позади других; некоторые из них покрыты густою растительностью, на других же видны только голые верхушки вулканов. Обширное водное пространство пестрит бесчисленным множеством парусных судов старинной живописной конструкции с ослепительно-белыми четырехугольными парусами; плавно, как лебеди, скользят они, приближаясь к нашему величественному пароходу. Временами они проходят так близко от нас, что мы имеем возможность воочию убедиться в идеальной чистоте этих вычищенных добела, а не раскрашенных, как в Китае, судов. Между высоко вздымающимися над водой бортами большинства этих суденышек устроены небольшие палатки с плетеными бамбуковыми стенами, и внутри них располагаются пассажиры – целыми семьями, видимо совершенно не обращая внимания на безобразный черный дым шумно пыхтящего огромного парохода, так беспощадно нарушающего олимпийское спокойствие этой единственной по своей красоте природы.

Храм Нанко в Кобе

По мере нашего движения вперед на нашем пути появляются стиснутые скалами узкие проливы, напоминающие своим сильным и бурным течением быстрые горные потоки. Пройдя, не без некоторой опасности для парохода, эти места, мы снова попадаем в живописные группы островов. Их вздымающиеся над голубыми волнами крутые склоны имеют совершенно необычный вид. Трудолюбивые жители повсюду, до самого верха, срезали параллельными рядами склоны и на устроенных таким образом искусственных террасах возвели свои хуторки и деревушки. Параллельные линии таких террас виднеются на каждом острове. Чистенькие домики здешних жителей ютятся, однако, не только на таких террасах, но и в шумных зеленых долинах, наполовину скрытые в тенистых дубравах и рощах.

Местами мы проезжаем так близко от берегов, что можем, без всякого труда, видеть подробности скромной обстановки жилищ туземных обитателей. Изредка мы встречаем на берегу большие города с храмами, пагодами и снующими взад и вперед судами. Небольшие храмы и раки с многочисленными ярко-красными портиками красуются и на самых маленьких скалистых островках, обросших живописными, фантастической формы, соснами, длинные, доходящие до воды ветви которых приходят в движение от поднятого нашим пароходом волнения. Над всей этой живописной, вечно меняющейся картиной царят такой мир и спокойствие, что, кажется, с наслаждением тут сейчас и высадился бы, чтобы провести остаток своих дней среди этих счастливых островитян. Некоторые места этого внутреннего моря напоминали мне берега Азорских островов или лежащие на тысячи километров восточнее, в центре Великого океана, Сандвичевы острова: в другом месте они напоминают мне тысячи островов в проливе Св. Лаврентия, через который я несколько раз проезжал, или же Пьюджет-Саунд в далекой стране Вашингтона.

Острова, мимо которых мы теперь проезжаем, представляли собою когда-то, вероятно, то же, что и те мирные лесистые островки американского внутреннего моря, которые и доныне населены индейцами. Но прошли уже целые тысячелетия, как их коснулась культура, и именно это соединение разумной культуры с идеальной природой придает столько красоты этим местам. Некоторые из этих бесчисленных островов представляют собою святыни для японцев, как например, остров Миядзима вблизи большого города Хиросимы. Единственный по своей красоте парк с гигантскими, старыми криптомериями окружает прекрасные храмы: эти деревья-великаны неприкосновенны, и их не касается топор. Среди бродящих здесь пилигримов снуют и постоянные обитатели этого парка, ручные олени, и едят прямо из рук: по сохранившемуся еще до настоящего времени старинному закону на этом священном острове не должно быть ни смерти, ни рождения; поэтому, если ожидается одно из таких событий, то причастных к ним увозят отсюда.

Нам, пассажирам, казалось, что время слишком быстро идет вперед: на следующее утро мы с сожалением увидели, что приближаемся к цели нашего путешествия и что одновременно с этим расстаемся и со Средиземным морем: перед нашими глазами на горизонте уже вырисовывается белый город Кобе. Но, к счастью, благодаря сильно развитому туземному коммерческому флоту, всемирному путешественнику представляется не один случай посетить острова Средиземного моря и пожить там некоторое время. Конечно, туземные пароходы – не европейского характера. Только корпус и машина – европейские, все же остальное – японское; и путешественник должен довольствоваться на них более чем скромной японской кухней, а если он хочет зайти в свою каюту, то должен сначала снять с себя обувь, точно так же, как если бы он заходил в японский дом. Но с каким удовольствием приносишь в жертву привычный комфорт, лишь бы только посетить этот восточноазиатский Лаго-Маджоре и провести несколько недель безмятежного счастья на самых прекрасных островах земного шара.

Хотя после Йокогамы Кобе считается самым большим и наиболее посещаемым портом царства микадо, и даже самым интересным местом Японии, однако на нас этот город произвел неприятное впечатление, точно мы спустились с Олимпа в прозаический мир и деловую суету Европы. Кобе, действительно, представляет собою как бы уголок Европы, перенесенный на берег самого большого японского острова Гондо; уголок этот, правда, очень красив: нечто вроде Ривьеры, Ментоны или Бордигеры. Вокруг оживленной бухты, по которой снуют взад и вперед сотни пароходов и парусных судов, виднеется красивая, широкая улица, засаженная деревьями и газонами и застроенная, со стороны города, ослепительно-белыми, величественными постройками, в центре которых развевается черно-бело-красный флаг на здании германского консульства.

В южной части этого ряда домов виднеется вдающаяся далеко в бухту коса с маяком: она образовалась из наносных камней и ила, занесенных сюда течением полноводной реки Минадогава, образующей здесь, у своего устья, границу между Кобе и другим японским городом-близнецом Кобе Хиого. Но, строго говоря, тут не может быть речи о границе, так как оба эти города давно уже слились в один общими интересами и деловыми сношениями, и оба берега реки Минадогавы, когда-то разъединявшие оба города, превращены теперь в прекрасные парки, любимое место гулянья как европейцев, так и японцев.

Кобе представляет собою образчик чисто американского роста города, чем отличаются, впрочем, и многие другие города Японии со времен великой революции. Всего сорок лет назад на пустынном месте близ маленького городка Хиого, предназначенного японцами для европейской колонии, появился первый европейский поселенец, а в настоящее время Кобе и Хиого насчитывают, вместе, уже около двухсот тысяч жителей. В Кобе, как и в Йокогаме, есть английский и немецкий клубы, прекрасные большие гостиницы вполне европейского типа, различные кружки и феррейны и очень значительная торговая деятельность. Улицы Кобе по своей ширине и чистоте превосходят даже Йокогаму. В центре этого городка, так живо напоминающего своим видом города Южной Европы, в прежние времена было пустое пространство, где совершался суд и расправа. Земля пропиталась в этом месте кровью не одной сотни жертв, по углам площади вбиты были высокие шесты, на которые надевались отрубленные головы, добыча коршунов. В настоящее время эта площадь превращена в прекрасный парк, позади которого расположены на окружающих Кобе возвышенностях виллы европейцев, конторы или магазины которых находятся на набережной. Всякому, побывавшему в этом прелестном, оживленном портовом городе и сравнивающему его с каким-нибудь европейским портом, покажется, что число его европейских жителей простирается до нескольких тысяч. Однако же, в действительности, оно не доходит и до восьмисот, включая сюда женщин и детей. Во время моего пребывания там, в красивом городском концертном зале, давался концерт; вся аудитория была полна дамами в самых элегантных туалетах и мужчинами во фраках и белых галстуках, так что можно было подумать, что находишься в Вене или в Берлине, но никак не у наших антиподов. Очень удовлетворительный местный оркестр аккомпанировал иностранным артистам, и публика с энтузиазмом аплодировала произведениям Брамса и Шумана. Как днем на улицах, так вечером в клубах жизнь бьет ключом; особенное оживление заметно в этих элегантных местах в те часы дня, когда в порт приходят иностранные военные суда, что бывает тут довольно часто. Моя комната в гостинице «Ориенталь» выходила окнами как раз к находящемуся по соседству немецкому клубу, и я мог бы многое порассказать о веселом времяпрепровождении европейской колонии. Раньше трех часов ночи я никогда не мог уснуть; горсть благородных германцев, попивая на террасе клуба пенистое мюнхенское пиво, производила такой шум, какой бывает только на вечерах гимнастических кружков в больших городах. Большинство здешних европейцев, если они не посланники или не миссионеры, – купцы и торговцы чаем и шелком.

Я с особенным интересом пошел осматривать одно из заведений для просушки чая, где сотни японок за ничтожную поденную плату подсушивают чайные листья на горячих противнях. Все они в расстегнутых кофтах и с голыми руками, и так стоят они с самого раннего утра до позднего вечера возле своих печек и перекладывают рукам грязновато-зеленые листья, имеющие сбыт по преимуществу в Северной Америке.

Самое лучшее, что есть в Кобе, – это его окрестности. Непосредственно за городом вздымается целый ряд гор, возвышающихся на несколько сот метров над уровнем моря: среди них есть даже одна гора, названная горой Бисмарка благодаря трем тощим деревцам, растущим на ее голой вершине. По этим горам тянутся прекрасные места для прогулок и пригородных экскурсий, ведущие к тенистым лесам, храмам и чайным домам. Самая приятная прогулка – по направлению к знаменитому водопаду Нунобики, вблизи которого часто можно видеть ползущих по деревьям больших обезьян. У этого водопада можно видеть иногда, особенно в праздничные дни, любопытные сценки из японской жизни. В лужицах, у подножья водопадов, купаются голые мужчины и женщины вместе, с трогательной непринужденностью. В чайных домах танцуют майко и поют гейши под звуки неизбежного сямисэна. Стоит только девушкам увидеть меня или вообще какого-нибудь европейца, как начинается монотонное пение. И хотя бы вы сотни раз раньше видели танец девушек, тысячу раз слышали бренчанье японской гитары, вам все-таки придется опять смотреть и слушать. Ничего не поделаешь: Япония ведь – страна пения и танцев.

Важность и значение современной Японии на международном торговом рынке, легкость, с которою она в последние тридцать лет примкнула к европейской культуре и усвоила себе европейскую промышленность, делают вполне вероятным то предположение, что число пока еще немногих торговых городов Японии, открытых для европейцев, вскоре значительно увеличится. Однако же число живущих в Японии европейцев, едва ли доходившее и в лучшие времена до четырех тысяч, в последние годы скорее уменьшается, чем увеличивается, особенно после нового договора с европейскими державами, в силу которого европейцы в Японии всецело подчинены японским законам, и консульская юрисдикция уничтожена.

В общем, в Японии до 1898 года было семь городов, открытых для европейцев (т. е. в семи городах им было разрешено иметь свои собственные дома для жилья), и все находящиеся там белые люди, главным образом англичане и американцы, распределяются в стране до настоящего времени следующим образом:

в Йокогаме – около 1800 чел.;

в Токио – 900 чел.;

в Кобе – 900 чел.;

в Нагасаки – 400 чел.;

в Осаке – 150 чел.;

в Хакодате – 63 чел.;

в Ниигате – 10 чел.

Из числа всех иностранцев около 2100 приходится на долю англичан, 1000 – на долю американцев, 600 – немцев и 500 – на долю французов.

Если принять во внимание, что большую половину этих иностранцев составляют христианские миссионеры, а из остальных 2000 – несколько сот человек служат в посольствах своих стран или числятся на государственной службе в самой Японии, то окажется, что только немногим более 1000 европейцев занимаются в Японии торговлей.

Главным центром европейской торговли с Японией служит Йокогама; она же и самая многочисленная европейская колония в царстве микадо.

Суда всех крупных пароходных компаний, поддерживающие сношения между Европой, Восточной Азией, Америкой и Японией, обязательно заходят сюда. Йокогама – это дверь в Японию не только для иностранных торговцев и туристов, но и для самих японцев; это гавань столицы страны Токио, и благодаря близости к Токио она может считаться как бы предместьем последнего. Да так оно на самом деле и есть, особенно для европейцев Йокогамы и Токио, составляющих как бы единое, нераздельное общество. Так, на всяком торжестве, устраиваемом в одном городе, европейцы, живущие в другом, принимают живейшее участие, и между обоими городами круглый год не прекращаются сношения.

Европейцев здесь, сравнительно с массой туземного населения, однако, весьма немного, и если кто приезжает сюда впервые на одном из больших пассажирских пароходов Ллойда из Китая или на прекрасном корабле Канадского Тихоокеанского общества из Северной Америки, тот сразу и не заметит здесь вовсе пребывания европейцев.

Первое впечатление приезжего при взгляде на живописные красоты морских берегов этого восточноазиатского рая, на чужеземные суда, снующие по темно-синим водам гавани, усеянным многочисленными, оригинальными островками, таково, точно он, после продолжительного и однообразного путешествия по морю, очутился на другой планете. Это впечатление еще больше крепнет в нем, когда, еще до входа в йокогамскую гавань, пред его восхищенным взором неожиданно появляется лежащая далеко позади Йокогамы священная гора Фудзияма, покрытая вечным снегом, этот японский Олимп, грозный и страшный во время извержения, необыкновенно изящный в спокойное время. Коническая вершина этого вулкана, покрытая большую часть года снегом, резко выделяется на фоне чисто итальянского неба и по своему своеобразию и величественности напоминает мне другую гору-великана западного полушария – мощную Орицабу в Мексике. Как эта последняя, Фудзияма указывает морским путешественникам путь своей сияющей вершиной. После Фудзиямы на горизонте показывается, ближе к востоку, второй величественный вулкан – вечно дымящаяся Ошима на острове Фриз. Перед глазами удивленного путника развертываются далее необыкновенно живописные берега Токийского залива: пароход точно пересекает бухту Миссисипи с ее крутыми, лесистыми, живописными скалами и, наконец, подвигается, уже в виду Йокогамы, среди сотен судов всякого рода, начиная с чужеземных броненосцев и кончая хрупкими японскими сампанами, стоящими на якоре на расстоянии почти километра от берега. Наш пароход, как и тот, что появляется на театральных подмостках в третьем акте «Африканки» Мейербера, сейчас же наполняется темнокожими туземцами, которые, однако, пришли вовсе не для того, чтобы расправиться с мирными путешественниками; наоборот, все они приветливо улыбаются, дают адреса гостиниц, портных, сапожников и торговцев редкостями. Три самые лучшие гостиницы Йокогамы, к счастью, увозят своих пассажиров на собственных паровых катерах, а о багаже заботятся их комиссионеры, на пристани, устроенной совсем по-европейски, стоят, как и у нас, дрожки, сотни «курума», удобные двухколесные кресла в одно место; кули, являющийся в одно и то же время и кучером и лошадью, привозит нас очень скоро на совершенно европейскую улицу, к совершенно европейской гостинице «Grand Hotel».

Первое, что в Йокогаме особенно бросается в глаза приезжему, это полное отсутствие неприятных, шумных и грязных атрибутов наших европейских портов: здесь нигде не видно высоких, мрачных амбаров, дымящих и пыхтящих локомотивов, паровозов, рельсовых путей, телег для перевозки тяжестей, грязных улиц с интернациональной публикой, специальных матросских кабачков и мелочных лавчонок. Йокогама с моря похожа скорее на какой-нибудь из наших морских курортов – Остенде или Нордернай. Нельзя себе также представить, что это один из самых значительных портов и торговых рынков большого материка; можно скорее подумать, что это местопребывание зажиточных европейцев, расположившихся здесь как на Ривьере, чтобы приятно провести время среди прекрасной природы. Тысячи богатых американцев и англичан, разъезжающих по белу свету в погоне за удовольствиями, мелькают тут в течение круглого года; сотни европейских переселенцев из Восточной Азии, преимущественно из Шанхая, Гонконга, из Бангкока и Сингапура, проводят лето со своими семействами в Японии, и Йокогама является центральным пунктом – сборным местом этого фешенебельного общества.

Но при всем том этот вполне европейский город царства микадо представляет собою что-то совершенно новое. Не далее как сорок лет тому назад Йокогама известна была только нескольким дипломатам, и то лишь в качестве жалкой рыбачьей деревушки, какою она была в то время, с какой-нибудь парою сотен жителей. Японское правительство назначило ее европейцам для устройства колонии. В то время еще никто, вероятно, и предвидеть не мог, что через четыре десятилетия эта рыбацкая деревушка превратится в большой город с 200 000 жителей, с всемирной гаванью почти в два миллиона тонн и с торговым оборотом в полтораста миллионов иен.

Храмовая роща в Асакусе

Йокогама расположена на совершенно ровном и плоском острове, возвышающемся только на несколько метров над уровнем моря. С востока этот остров омывается водами Токийского залива, а с остальных трех сторон он отрезан от берега искусственными водными путями каналами. Этот остров, длиною в два километра и шириною в один километр, делится на две части бульваром, застроенным красивыми европейскими зданиями, окаймленными палисадниками, садиками, садами и парками. Северная часть его занята японцами, а южная – европейцами.

Можно было бы подумать, что европейцы, прожившие здесь столько лет, переняли кое-что из симпатичной и поэтической культуры японцев, которая так нравится европейцам. И действительно, у всякого туриста, приезжающего в Японию впервые, является желание перенять и усвоить что-либо от японцев, так как он отлично сознает много преимуществ японской культуры перед умеренной, деловой и расчетливой культурой Европы. Но первыми переселенцами здесь были англичане. А Джон Буль везде остается верным самому себе, как на берегах Темзы, так и у антиподов. Его цивилизация приросла к нему так же прочно, как часть его собственного тела, и он всюду таскает ее за собою. Англичане начали дело, другие народы следовали за ними, и, таким образом, здесь образовался совершенно европейский город с прямыми, хорошо вымощенными и прекрасно освещаемыми улицами, застроенными каменными домами в европейском стиле, с магазинами, книжными торговлями, банками, аптеками, великолепными гостиницами, клубами, церквями, редакциями газет. Путешествуя по Йокогаме, можно было бы вообразить себя в Плимуте или в Пенцансе, если бы на улицах не мелькали японские слуги, рабочие и нищие.

Возле вышеупомянутого бульвара Ниппон-о-дори со зданиями почтамта и нескольких консульств начинается самая красивая улица Йокогамы – Бонд. Это совершенно прямая усаженная деревьями аллея, которая тянется на протяжении целого километра вдоль берега моря, как Английская набережная в Ницце, и застроена домами только со стороны города. Однако здесь, точно так же, как и на других улицах, находящихся за улицей Бонд, расположены гостиницы, клубы, консульства и деловые конторы. Но это Сити – деловая часть Йокогамы – бывает оживленно только днем. Большая часть европейцев живет в Блёффе, находящемся южнее острова Йокогамы на материке Ниппона. Очень круто над морем вздымается здесь плато вышиной в пятьдесят метров, откуда открывается со всех сторон чудный вид на широкий залив, на окружающие его живописные берега и на виднеющиеся вдали цепи гор Средней Японии с возвышающеюся над ними Фудзиямой. Кто захочет взобраться по крутой дороге, усеянной японскими достопримечательностями и магазинами, на Блёфф, тот уже спустя несколько минут очутится в прекрасном дачном месте – как бы миниатюрном Хомбурге – также европеизированном, как и деловая часть города у подножия Блёффа. Каждая из выстроенных в новейшем стиле вилл окружена садом, в котором богатая флора Японии, поддерживаемая искусными садовниками из туземцев, достигла высшей роскоши, особенно в обширном общественном парке Блёфф-Гарден, позади которого находится даже место скачек, как в Гудвуде или Эпсоме. Здесь же, на высоте, в чаще величественных камфарных деревьев и японских сосен, находятся германский и английский госпитали, кладбище и множество миссий. Как в торговой части внизу, так и вверху, в Блёффе, около трехсот домов, и все – с садами. Здесь живут йокогамские купцы с семействами в прекрасных домах, комфортабельно устроенных в европейском стиле, но с прислугой исключительно японской или китайской. Хотя в Йокогаме доходы европейцев далеко не так велики, как в Шанхае или Гонконге, но зато здесь жизнь дешевле. Китайцы – самые честные и верные слуги, японцы очень приветливы и притом прекрасные повара, так что в Йокогаме европейским дамам гораздо легче вести хозяйство, и холостяку можно тоже хорошо устроиться. В здешних домах любят повеселиться: устраиваются иногда парадные обеды, танцы, вечера, а о приготовлениях заботятся необыкновенно находчивые японские слуги. У них хорошие отношения с их коллегами в других домах; и если где-нибудь не хватает мяса или рыбы, то недостающее занимается у коллеги, и очень часто случается так, что гость, приглашенный к знакомому, видит там, к своему удивлению, свои собственные приборы, тарелки и блюда.

В Йокогаме, так же, как и в Кобе, очень своеобразная нумерация домов. Все главные улицы имеют свои названия, а отдельные торговые дома носят названии своих фирм; но дома здесь нумерованы не по порядку улиц, а в том порядке, как они строились, т. е. в хронологическом; таким образом, и в Сити и в Блёффе всего 300 номеров, причем в Блёффе, например, возле 99-го номера находится номер 251, а против 115‐го – 185‐й и 165‐й. Тут, по возможности, стараются придерживаться нумерации, так как здесь она имеет гораздо большее значение, чем в европейских городах. Объясняется это тем, что почти никто из здешних посыльных, носильщиков, почтальонов и проч. не умеет как следует прочесть европейские фамилии и имена (неверно выговаривают); поэтому-то в здешнем обиходе принято обозначать фирмы и проч. номерами. Здешние купцы печатают на своих бланках и визитных карточках свой номер и адрес для телеграмм, но – ни названия улицы, ни фамилии домовладельца. А, например, здешние «курума», или приказчики из японцев, называют европейцев попросту: «господин номер 3» или «госпожа 10‐й номер». Другого имени они не признают.

Насколько в Йокогаме дешевы всякого рода жизненные припасы, настолько же здесь дешевы и способы передвижения. Большинство европейцев имеют своих собственных «курума», стоящих им, вместе с содержанием и жалованьем кули, около десяти иен ежемесячно, т. е. двадцать пять германских марок (одиннадцать-двенадцать рублей). Частные экипажи, с кучером и лошадью, обходятся здесь всего лишь около ста марок в месяц; поэтому езда здесь в большом ходу. Вся живущая здесь небольшая группа европейцев и американцев всех наций ведет очень светский образ жизни: делами занимаются только в течение нескольких часов в день, и то больше в те дни, когда приходящие пароходы привозят и увозят почту.

Вечера проводятся у знакомых или в обоих клубах; по временам тут устраиваются концерты и театральные представления разными бродячими труппами, а если их нет, то ведь и в самой Йокогаме есть кружки любителей пения, оркестровой музыки, игры в крокет, верховой езды и гребной гонки, так же, как в любом европейском городе, хотя число всех здешних жителей едва достигает тысячи человек. Тут есть даже городской оркестр из японских музыкантов в мундирах; и в те вечера, когда этот оркестр играет во время обеда в саду «Гранд-отеля», в залах этой гостиницы царит такое оживление, как в самом фешенебельном ресторане [на] Пикадилли: дамы разодеты в бальные платья, а мужчины – сплошь в черном и в белых галстуках.

Эта светская жизнь – может быть, даже чересчур элегантная – была бы, в смысле содержательности, гораздо интереснее и живее, если бы здешние европейцы не раскололись на несколько замкнутых кружков. Так, например, многочисленное общество здешних американо-протестантских миссионеров с их женами не имеют почти никаких сношений с здешним купечеством и служащими при посольствах. Точно так же англичане отделяются от американцев, те и другие – от немцев. Только в особенно торжественных случаях, как например, во время скачек, при гребных и парусных гонках, в концертах и проч., все собираются вместе.

Японцы совершенно отсутствуют в европейском обществе. У них своя часть города, и они живут там так же, как и во всяком другом провинциальном городе Японии. Но, благодаря беспрестанным сношениям с европейцами, они переняли у последних некоторые внешние стороны, и главным образом – некоторые принадлежности костюма: шляпы, обувь и зонтики. Благодаря постоянному общению с грубоватыми и бесцеремонными английскими и американскими туристами, они лишились, в значительной степени, своей природной приветливости; местные рынки применились к вкусам этих путешественников, справедливо нелюбимых постоянными жителями здешней европейской колонии. Хотя здешние магазины очень изобилуют товарами, но все вещи в них рассчитаны, главным образом, на вкусы этих путешественников, и тут уж редко увидишь старинные японские произведения искусства. Тем не менее обе главные улицы японской части города – Бентен-дори и Гондшо-дори – самые оживленные и интересные во всей Японии. Знаменитая улица Изеца-кихо – самая широкая и оживленная улица Йокогамы, с пятью большими театрами, балаганами для стрельбы в цель, акробатами и рассказчиками сказок, с хорошими японскими ресторанами и чайными домами – любимое место для прогулок у европейцев и очень популярная у туземцев, в 1899 году сделалась жертвой огня. Красивые базары сгорели дотла, и взор мой беспрепятственно окидывал сплошные развалины от вокзала до греческой церкви, где раньше стояли высокие дома и жили тысячи людей. Сгорели также здание главной полиции, большая школа Иошида, банк Музаши и кирпичный завод.

От остальных домов, которые были выстроены из дерева, остались лишь каменные очаги да черепицы от крыш. На том месте, где стояли дома, везде вывешены полицией дощечки с написанными на них фамилиями домовладельцев, дабы они могли в обломках искать те предметы, которые устояли против огня. В несколько часов погибло в огне 3300 домов, много было человеческих жертв, а убытки простирались до многих миллионов.

К счастью, уцелели другие части города, хотя и им угрожала опасность.

Японская часть города Йокогамы очень мало ценится европейцами; хотя я посетил много городов в царстве микадо, но в Йокогаме я, тем не менее, нашел очень многое, достойное внимания, особенно на вечно оживленной Театральной улице, с ее бесчисленными выставками товаров, театрами и вообще развлечениями всякого рода. Притом же и окрестности Йокогамы – истинно-райской красоты; весь ландшафт, на много миль в окружности, представляет собою выхоленное барское имение с прекрасными храмами в рощицах, с красивыми, чистенькими деревушками, жители которых живут с патриархальной простотой. Тут же недалеко находится и Камакура с ее знаменитой колоссальной статуей Будды из бронзы и ее древними храмами, Иношима с ее морскими купаньями, Атами с горячими источниками, а там дальше – Хаконские горы с озером того же названия и Мианошитой – самым фешенебельным купальным курортом, где проводят лето со своими семьями живущие в Восточной Азии европейцы.

Таким образом, как читатели видят, западные пионеры живут в далекой Японии очень недурно, не испытывают особенного недостатка в развлечениях и удобствах, какие есть в наших европейских городах; они даже имеют тут свои газеты. В этом месте, где число жителей не превышает населения любой немецкой деревни, выходит четыре ежедневных газеты, и все на английском языке.

Хотя по числу жителей немцы занимают второе место после англичан и американцев, тем не менее, у них еще нет своей собственной газеты; но зато одна из английских еженедельных газет – «Восточный свет» («The Eastern World»), издаваемая немцем г. Шредером, горячо заступается за интересы немцев в Японии, а иногда даже помещает у себя немецкие статьи. Как могут существовать все четыре английские ежедневные газеты, выходя в количестве от шестидесяти до ста экземпляров, нашим европейским издателям покажется загадочным; вероятно, то же самое кажется и японским редакторам-издателям. При всем том эти газеты в смысле содержания, очень интересно составлены и заключают в себе самые важные телеграфные известия из Европы.

В настоящее время европейская колония подлежит ведению японской администрации и уже не представляет собою одной из своеобразных республик, во главе которой стоят консулы и самые уважаемые купцы, как это обусловлено в международных трактатах с китайцами. Гордые английские купцы, немецкие резервные офицеры, кичливые янки и туристы всех стран из аристократических классов общества, будь то министр или генерал, все одинаково подчинены теперь маленьким косоглазым и некрасивым японцам, и эти последние, надо правду сказать, пользуются данной им властью во вред европейцам. Туземное судопроизводство оставляет желать лучшего, и число жалоб на несправедливости ее растет. Тут опять Англия, чтобы упрочить торговые преимущества своих корыстолюбивых купцов, принесла в жертву свою расовую гордость и согнулась перед желтой расой.

Относительно пошлин и неисправностей почтового ведомства также много пишут, вот уж несколько лет, в японских газетах и во всем обвиняют чиновников. Даже официозная газета «Japan Mail» («Японская почта») присоединилась к этим жалобам.

Хотя Японию и называют то Англией, то Францией азиатского Востока, но столица ее, Токио, вовсе не может быть названа азиатским Парижем. Я убежден, что среди всех путешественников, побывавших в столице царства микадо за те сорок лет, в течение которых она открыта доступу иностранцев, вероятно, все, за исключением очень и очень немногих, испытали полное разочарование от этой бывшей резиденции сёгунов. По своей величине и по количеству своих жителей Токио, правда, может сравниться с Парижем; но по своему однообразию это скорее азиатская Филадельфия, по незаконченности – Чикаго, а по своей общей физиономии это, может быть, самый безобразный и бедный город на всем земном шаре.

Всякий иноземец, приезжающий впервые в Токио, представляет себе этот город как средоточие европейских знаний и центр иноземной культуры. До известной степени это и верно; но попробуйте убрать отсюда те двадцать слишком европейских памятников и вилл, выстроенных в последнее десятилетие на берегах Сумидогавы, и знаменитый Токио, эта столица Дальнего Востока, превратится в скверную деревушку. Напрасно будете вы здесь искать блестящих оригинальных построек, как в древних городах Индии, или в столицах Персии, Египта, Сиама, Бирмы, или даже в некоторых китайских городах. Токио даже не может быть назван одним из красивейших и интересных городов в своей собственной стране. А что касается местоположения его и окрестностей, то я считаю Нагасаки гораздо живописнее, а прежнюю столицу Японии – Киото – гораздо интереснее. В Киото японские дворцы гораздо роскошнее, в Никко – храмы красивее, в Нагое – улицы красивее, в Осаке – жизнь и промышленность подвижнее. В Токио только жителей больше и населенность плотнее, чем в других японских городах, притом это самый известный и наиболее посещаемый город, ввиду того что он служит местопребыванием императора и является правительственным и административным центром. Своим расположением и постройками Токио производит очень неблагоприятное впечатление. Это уже не японский город и, вместе с тем, еще не европейский; он переживает теперь очень невыгодное для себя переходное время; когда это время пройдет, то эта древняя, чисто японская столица сёгунов превратится в самый обыкновенный город, вроде Миннеаполиса или Омахи, или вроде какого-нибудь другого города американского Запада. Во всяком случае это превращение произойдет только с внешней стороны, так как, по счастью, у японцев достаточно здравого ума, чтобы противостоять, и с успехом, европейскому влиянию. И только именно это столкновение двух совершенно различных культур и делает в настоящее время Токио таким интересным и достойным внимания. Какая из этих двух культур одержит верх – теперь еще ничего нельзя сказать. Давление сверху здесь очень сильно; правительство действует всеми имеющимися в его распоряжении значительными средствами; аристократия и капиталисты страны действуют заодно с ним, частью – из умного расчета, частью – по симпатии и убеждению. Но на внутреннюю жизнь народа они, к счастью, еще не имеют значительного влияния; японцы, в общем, как в провинции, так и в столице, где касается обычаев и костюмов, остались такими же, какими были и до европомании правительства. Токио – это единственный город в царстве микадо, где можно видеть японскую жизнь в европейской рамке не только в настоящее время, но еще многие годы. Токио находится у устья реки Сумидогавы, широкой мелководной бухты Йеддо, но ее болотистые берега не допускают к нему больших морских пароходов. Морская гавань Токио – это лежащая в нескольких километрах к югу Йокогама, с которой его соединяет построенная по европейскому образцу железная дорога. От Сумидогавы идет широкий канал к холмистой части города, где расположилось целое море домов, причем канал этот образует собою два концентрических круга или кольца.

Токийский университет

Во внутреннем кольце находятся дворцы и сады императорской резиденции, а во внешнем – городские кварталы с главными правительственными учреждениями, посольства, дворцы и виллы сановников и туземной аристократии. Наконец, за пределами этого круга, соединенного с Сумидогавой и морем каналами, тянутся большие убогие деревни, постепенно слившиеся друг с другом и превратившиеся постепенно в предместья Токио.

Японцы выстроили себе деревни и дома в далеких долинах, находящихся в центре цепи окружающих прежнее Эддо гор; эти последние остались неприкосновенными при новых постройках и не лишились и до сих пор своего украшения – прекрасных лесов. Они образуют парки и рощицы при храмах и составляют гордость и украшение Токио. Если бы старый Ходзё Удзицуна, устроивший здесь крепость в 1524 г. на болотистой земле, среди маленьких разбросанных деревушек, вернулся снова к жизни, как удивился бы он, если бы увидел на месте своей крепости один из самых значительных городов земного шара; еще больше удивился бы он тому, что на том самом месте, где стоял его дом, живет сам микадо. Власть и имущество рода Ходзё уничтожены были первым сёгуном Иэясу, превратившим в 1598 году маленькую крепость Эддо в свою резиденцию. Но даже и это обстоятельство еще не так сильно способствовало бы быстрому росту и расцвету Эддо, если бы сёгуны не заставили своих князей-феодалов проводить часть года в непосредственной близости с ними. Не особенно ладящие друг с другом и слишком слабые, для того чтобы устоять против власти сёгуна из богатого рода Токугава, эти даймё принуждены были выстроить вокруг укрепленной резиденции сёгуна дома для себя и для своей челяди; и таким образом в кольце между первым и вторым каналом образовалось Иашики из трехсот с лишним даймё. Каждый из этих даймё приезжал сюда ежегодно со свитой иногда в несколько тысяч самураев (воинов); ехали они по главному шоссе Японии, по Токайдо, в Эддо. Впереди этого блестящего поезда шел герольд и, размахивая веером, кричал народу: «Шита-ни-ору!» («На колени!») По прибытии в резиденцию сёгуна даймё, вместе со своими семействами и войском, селились в Иашики: если же они, по повелению сёгуна, отправлялись на войну, то семьи свои они должны были оставлять сёгуну в качестве заложников.

Это соединение всей знати страны в Эддо делало этот город все богаче и многолюднее, и когда наконец после кровопролитной борьбы власть сёгуна была сломана, и Эддо, переименованное в Токио, превратилось в столицу страны и резиденцию императора, оно достигло еще большого развития, хотя еще далеко не дошло до своего апогея. Но все это произошло за счет живописных красот старого Эддо, от которого в настоящее время осталось очень мало следов: достаточно было пройти двум десяткам лет, чтобы стереть все это с лица земли.

Здание юридического факультета в Токио

Когда из Йокогамы приезжаешь теперь после часового пути по железной дороге в Токио, то попадаешь на самый людный, вполне европейский вокзал, вроде лейпцигского, с тою только разницею, что тут, вместо запряженных лошадьми экипажей, стоят, в ожидании седоков, рикши, ручные тележки, в которые запрягаются японские кули. Но даже и эти рикши до некоторой степени европеизированы. Кули носят синие куртки, плотно-облегающие панталоны и круглые шляпы, а на рикшах номера, как на наших экипажах: швейцар (portier), в европейской ливрее, несет багаж. Вы катите по широким улицам мимо магазинов с европейскими вывесками и европейскими же товарами и наконец подъезжаете к окруженной садом гостинице «Imperial» – по-японски Тайкёку Хотеру; эта гостиница могла бы находиться в Висбадене или Трувиле, и там она считалась бы одним из элегантнейших караван-сараев. Даже прежние хорошенькие маленькие «nesans», прислуживающие везде в настоящих японских гостиницах, принесены в жертву культуре, и вместо них явились лакеи. Вы спите в совершенно европейской комнате с электрическим освещением, обедаете в великолепном зале, вам подают европейские блюда, и за весь пансион вы платите, со всеми накладными расходами, от двенадцати до семнадцати германских марок в сутки. Из окон этого отеля, самого элегантного не только в Токио, но и во всей Японии, вы видите немногим более, чем в гостинице «Аудитория» в Чикаго; пред вашими глазами расстилаются большие незастроенные равнины с разбросанными кое-где трех- или четырехэтажными дворцами, пустынные улицы без всяких построек и длинные ряды телеграфных столбов с натянутыми на них сотнями проволок. Я сам сосчитал на некоторых из них до пятисот штук. Даже при первом осмотре города, предметами которого служит обыкновенно императорский дворец и здание посольства, вы напрасно будете искать все то, что носит чисто японский характер.

На широких благоустроенных улицах стоят газовые фонари, там и сям виднеется европейская вилла, окруженная садами: это жилище какого-нибудь японского принца или иностранного посланника; на перекрестках улиц стоят маленькие, вежливые полицейские в европейских мундирах, часто с очками на носу: люди, снующие по улицам, одеты, по большей части, так же, как мы; экипажи, кареты, военные – все, как в Европе. Мосты, переброшенные через каналы и рвы, могли бы быть и на Шпрее, и когда я немного позже, по одному случаю, явился представляться к микадо во дворец, то я и там увидел несколько комнат, устроенных по-европейски, совсем как во дворце какого-нибудь властелина Старого Света. Вблизи моей гостиницы находился клуб «Рокумей-Кван», устроенный по образцу Ст. – Джеймса или Гросвенор, с биллиардной, читальней и игорной комнатой, в которых маленькие японские франты в парижских костюмах говорили по-французски или играли в вист. Единственное, что напоминает здесь прогуливающемуся по городу европейцу о том, что он ходит по тем самым местам, где прежде властвовали сёгуны и жили даймё, – это циклопические укрепления, окружающие резиденцию императора. Более величественными бастионами едва ли обладает еще какая-нибудь крепость в мире. Эти стены, немного вогнутые, вышиной от тридцати до сорока метров, составлены из таких огромных плит, что нужно только удивляться, как могли эти маленькие человечки нагромоздить их в такой массе без помощи машин или каких-нибудь других новейших вспомогательных средств, распространенных у нас в Европе. Вдоль этих стен тянется ров шириною, а местами и глубиною, от пятидесяти до шестидесяти метров; над ним потрудилась не одна сотня тысяч людей в течение многих лет. Поверхность воды во рвах бывает летом покрыта цветом лотоса, а над ними на валах растут огромные старые пинии самой причудливой формы, с длинными, достигающими земли, ветвями. Во время моего пребывания в Токио я больше всего любил гулять по этим тенистым, живописным валам; редко встречал я там людей, и на улицах – по другую сторону вала – я почти не видел движения, за исключением одного раза, когда в послеобеденное время там происходили пышные похороны умершего английского посланника, которого провожали множество военных.

Первая гимназия в Токио

Неужели это тот самый город, который так картинно описывался тридцать лет тому назад сэром Рутерфордом Олькоком и Лауренсом Олифантом? Токио далеко опередил это описание, и то, что не только тридцать, но даже десять лет тому назад писалось о нем, теперь уже неверно. Где все то, что описывал Олькок следующим образом:

«Через каждые сто шагов мы входим в ворота, которые запираются ночью при первом сигнале о появлении воров или днем во время каких-нибудь беспорядков, в то время как жалкая городская стража помещается вблизи, в отведенном ей помещении: на ее обязанности лежит следить за спокойствием вверенного ей квартала. Как только мы входим в ворота, часовые выскакивают из своих будок; они вооружены длинными шестами, на верхнем конце которых висят железные кольца. Они сильно ударяют этими шестами об землю, так что кольца звенят: это они, по-своему, отдают нам честь».

Нечто подобное случалось мне видеть во время моих путешествий по Китаю и Корее, но в Токио я искал бы этого с таким же успехом, как в Чикаго.

А Олифант, посетивший Токио в шестидесятых годах, пишет: «Каждая улица отделяется от другой воротами, и от одних ворот до других нас провожает толпа любопытных. Как только мы входим в какие-нибудь ворота, их запирают, и вся толпа народа остается позади и продолжает смотреть на нас с любопытством через решетки ворот. Между тем вокруг нас собирается новая толпа, провожающая нас до следующих ворот. Все боковые улицы, примыкающие к главной, отделены перетянутыми поперек канатами, и никто не пробует перескочить через них или пролезть под ними».

На берегу Срединного моря (Хиого)

Где же теперь эти ворота, эти канаты, где любопытные толпы народа? Я бродил по самым отдаленным частям города, и никто не обращал на меня никакого внимания.

А где Иашики, эти сотни дворцов даймё, широким кольцом окружавших дворец сёгуна? Они также принесены в жертву новым веяниям. Достаточно было пройти нескольким годам, чтобы их уничтожить и на их месте оставить пустынные равнины, на которых начинают появляться признаки современного Токио. Эта равнина, занимающая площадь в несколько квадратных километров, широким кольцом окаймляет императорские дворцы и во многих отношениях напоминает мне площади в некоторых европейских городах, преимущественно в Вене, образовавшиеся после снятия крепостных валов и гласисов. Кое-где еще попадаются скрытые среди зданий европейского стиля постройки прежних даймё. Один из таких оригинальных дворцов находится позади гостиницы «Империал». По своему внешнему виду он похож на конюшню; и, действительно, сохранившиеся доныне даймёсские дворцы служат теперь лишь казармами и конюшнями для современной японской кавалерии. Но прежние гербы даймё заменены изображениями хризантем, нынешним государственным гербом. Иашики не представляли собою тех замков и укреплений с крепостными стенами, башнями, вышками и балконами, какими владели аристократы и патриции в наших странах, и особенно в Италии и Испании. Японцы заботились об архитектурных украшениях только на своих храмах и пагодах, а их жилые дома всегда отличались простотой и такими же остались до настоящего времени. Они представляют собою приземистые деревянные постройки, без единой капитальной стены, и с прикрепленной к деревянным сваям крышей. Стены состоят из деревянных решеток и бумажных рам. Длинные наружные постройки Иашики служили прежде квартирами двумечникам, т. е. вооруженной страже даймё, и казались сделанными из камня. Но они также сделаны из дерева и только оштукатурены цементом. В своей резиденции даймё имели большие многоэтажные дома, но в столице они жили просто.

Поэтому-то японские части города, лежащие вне обоих колец каналов, имеют вид деревень. Около трехсот тысяч домиков расположились на площади, равной по своей величине Парижу, и образуют запутанную сеть улиц и переулков; только новые кварталы, выстроенные вокруг устья Сумидогавы на отвоеванном у моря болотистом берегу, разбиты на правильные квадраты, на манер американских. Там же находится и квартал иностранцев Текиджи с немногими живущими в нем купцами, множеством миссионеров и церквей. В нынешней свободной «европейской» Японии запрещено было европейцам вплоть до 1898-го жить в столице по своему произволу; только европейцы, бывшие на службе у японского правительства, пользовались преимуществом жить в самом Токио, все же другие должны были жить в Текиджи. У нас в Европе в прежние столетия так поступали с евреями и теперь еще кое-где так же поступают в отношении цыган. И европейские державы спокойно переносили такое отношение желтых, косоглазых монголов к представителям самой гордой расы земного шара.

В однообразной и убогой уличной суматохе Токио заметен последние годы больший порядок. Японские «хаусманы» могут не заботиться об упразднении целых кварталов и об устройстве новых улиц и аллей; им значительно облегчают труд многочисленные опустошительные пожары, случающиеся здесь каждый год и уничтожающие всякий раз тысячи домов. Я сам был свидетелем одного пожара в Токио, после которого тысячи домов обратились в пепел; нельзя, однако, сказать, чтобы это произвело особую сенсацию. Все эти домики из бумаги и дерева горят как спичечные коробки, и как только где-нибудь начинается пожар, то пожарные и не думают тушить его, заботясь только о том, чтобы он не распространился дальше, для чего разрушают все окружающие постройки. «Цветок Эддо – это огонь», – говорит одна старая японская пословица, и, действительно, жители Токио никогда не уверены в целости своих домов. У многих имеются в запасе другие балки и остовы крыши для нового дома на случай беды. II если у японца сгорит дом, то можете быть уверены, что к вечеру другого дня у него уже будет готов новый.

Всякий раз, после того как пожар уничтожает несколько улиц или кварталов, на место происшествия являются городские власти и регулируют или расширяют сеть улиц; таким образом, теперь там есть несколько прямых широких улиц, по которым даже проходят уже конки. Самые интересные и оживленные улицы в Токио – это Гиндза и Накадари: они тем интересны, что там тянется магазин за магазином подряд, и все они наполнены всяческими японскими изделиями, редкостями и старинными вещами. У японцев есть обычай, согласно которому известные отрасли торговли помещаются в определенных улицах или округах так же, как у китайцев. В этих торговых и промышленных кварталах дома ничуть не выше и не лучше, чем везде, но японские купцы, проученные пожарами, помещают свои самые ценные товары в каменных домиках с черепичными крышами и железными ставнями.

Физический кабинет Токийского университета

Все это однообразное, густое, бесцветное и убогое море домов в Токио прерывается местами маленькими холмиками с густой растительностью, среди которой прячется небольшой храм, посвященный какому-нибудь божеству. Но главное, что отличает Токио от всех других городов Японии, это два прекрасных парка – Шиба и Хено, с их огромными старыми криптомериями и соснами, с длинными аллеями, усаженными яблонями, с священными рощицами вокруг храмов и с прудами, усеянными цветами лотоса.

Великолепные храмы с множеством неописуемых украшений и с великолепным убранством хранят в себе не только гробницы сёгунов, но также гробницу древнеяпонского искусства. Правда, в Токио имеются теперь высшие школы, госпитали, библиотеки, музеи, арсеналы и фабрики, предмет гордости для японцев, но все это – благоприобретения, усвоенные ими от чужеземцев. Зато их врожденное творчество и результат любви и понимания природы, их искусство, бывшее когда-то в расцвете своих сил, – все это японцы принесли в жертву современной науке, не проронив ни одной слезы сожаления. Всякий, кто прогуливался по рощицам, где стоят храмы, под своеобразными арками мимо длинных рядов каменных и бронзовых фонарей, поставленных когда-то даймё в память сёгунов, и, наконец, всякий посетитель гробниц и посвященных разным богам храмов поневоле испытывает, наряду с восхищением, глубокое сожаление о погибшей великой культуре, которой современный японец не понимает и не сочувствует.

Японский алтарь

Но и в Токио еще есть кое-что из прежней неподдельной Японии, что, надо надеяться, сохранится благодетельным Провидением еще долгое время на радость и удовольствие посетителей из восточных и западных стран: на противоположной стороне великолепного парка Уено, у подножия увенчанного величественными криптомериями холма, расположилось это своеобразное детище выродившихся японских обычаев, именно Ёсивара с ее веселыми домами, посвященными Венере. Сюда же примыкает квартал Асакусы – самой интересной токийской достопримечательности.

Многоэтажная каменная башня, пережившая уже несколько опустошительных землетрясений, представляет собою признак Асакусы. или самого Токио. Вокруг этой башни раскинуты в больших рощах самые величественные храмы города: Хонгваньи – храм, посвященный богине милосердия Каннон, и буддийский храм Сенсодзи. Об эти замечательные здания, с их оригинальными изображениями богов, с надписями, картинами и бесчисленным множеством молящихся, разбилось упорство американских баптистов, методистов, унитариев, пресвитерианцев и многих других миссионеров. Вокруг этих храмов расположились бесчисленное множество магазинов с витринами, чайные дома, театры; все это постоянно оживлено, особенно в дни многочисленных праздников, когда тысячи пышно разодетых японцев с женами, мусмэ и детьми высыпают и принимают участие в народных празднествах, которые, по своему своеобразию и оригинальности, представляют для европейца гораздо больше интереса, чем стереотипные копии европейских университетов, арсеналов, конок, газовых заводов, которыми так хвастают современные японцы перед европейцами.

Во главе всех, отстаивавших интересы Японии в продолжение последних двух десятилетий, стоял Муцухито, ныне царствующий император. Гибель сёгунов, водворение во главе правления старинной династии, введение европейской культуры, устройство новой армии и флота, конституция – одним словом, все это удивительное, беспримерное в истории превращение Японии из прежней деспотической, феодальной страны в современное передовое государство с западной цивилизацией, все это приписывается в Европе инициативе японского императора.

Если это действительно так, то Муцухито может считаться самым замечательным не только из ста двадцати двух императоров своей династии, но даже значительнейшей личностью в истории. Поэтому особенно интересно ближе познакомиться с такой личностью. Уже одно то, что сто двадцать третий член одной и той же династии занимает трон и что его генеалогическое дерево берет свое начало с 660 г. до Р.Х., т. е. 2602 года тому назад, одно это делает его интересной личностью.

При ближайшем знакомстве обстоятельства выясняются иначе. В Японии далеко не так строго придерживались правил престолонаследия, как у нас в Европе. Наследник престола избирался из толпы сыновей, родившихся от наложниц, а иногда на трон возводились даже женщины. Нередко император выбирал себе в наследники и усыновлял сына ближайшей к трону аристократической семьи.

В японской истории были, правда, случаи, когда трон переходил от отца к сыну, но эти случаи были крайне редки. В первые столетия существования этой династии, родоначальником которой считается Дзимму-Тенно, сын неба, император был самодержавным властелином; позже стали пользоваться влиянием и властью некоторые семьи, из ближайших ко двору; они постепенно перетянули на свою сторону все правительство, и вскоре императоры превратились в безвольных кукол, которые сажались на трон по произволу правящих регентов, еще совершенными детьми, и изгонялись, как только достигали зрелого возраста и могли стать опасными для узурпаторов. Так, например, в царствование микадо Го-Нидзё (1302–1308) были одновременно в живых еще четыре микадо: во-первых, он сам, царствовавший с семнадцати до двадцати трех лет, затем его четыре предшественника: Го-Фукакуса, вступивший на престол четырех лет от роду и оставивший его на семнадцатом году своей жизни, конечно, не по своей воле; затем Камояма, царствовавший от одиннадцати лет до двадцати одного года; Го-Уда, бывший царем с восьми до двадцати одного года и, наконец, пятый микадо, Фусима, показался министрам совсем неподходящим, и поэтому, будучи провозглашен императором, когда ему было двадцать три года, он в том же году был свергнут с престола. Из этого видно, что в прежней Японии так же часто меняли императоров, как в некоторых европейских государствах меняют теперь министров.

Когда последние сёгуны из знаменитого рода Токугава захватили власть в свои руки, то японским микадо оказывали всевозможные почести, соответствовавшие их сану; но в то же время они были окончательно устранены от власти и были, в сущности, только пленниками, но даже не в золотой клетке. Благодаря особой милости императора мне разрешено было осмотреть в Киото, бывшей столице Японии, дворцы, в которых жили предшественники ныне царствующего императора и он сам в молодые годы.

В обширных и однообразных деревянных дворцах с широкими верандами и бумажными стенами было еще меньше великолепия, чем во дворцах их подданных-сёгунов. Здесь проводили всю свою жизнь японские микадо, отрезанные от внешнего мира, невидимые, в полном неведении относительно величия и своеобразия своей страны. Только в самых редких случаях покидали они стены своего дворца, и то в наглухо закрытых и завешанных экипажах – паланкинах. Их жены и придворная свита составляли единственное общество, в котором они проводили время с первых дней вступления на престол и вплоть до самой смерти. Только куги и даймё, т. е. самая высшая знать и аристократия страны, допускались – и то в редких случаях – в тронный зал, чтобы выразить сыну Солнца свои пожелания или верноподданнические чувства. Они падали на колени лицом к земле и в такой позе лежали в одном конце зала, в то время как микадо сидел на троне на противоположной стороне. Но что представлял собою этот трон! Это была палатка, похожая по своему внешнему виду и по величине на самую маленькую из наших лагерных палаток, но только из белого шелка. Внутри ее на деревянном полу лежал соломенный матрац, а на нем сидел с подобранными ногами сын Солнца. Во время аудиенции сверху спускалась еще плотная занавеска, чтобы ни один смертный не мог видеть священного лика «сына неба».

Дзимму-Тенно, родоначальник японских микадо

Ныне царствующий император таким же образом принимал когда-то своих князей, и если бы кто-нибудь в Японии осмелился тогда сказать, что через четверть века этот самый властелин будет на выставке в Токио собственноручно раздавать награды в присутствии многих тысяч своих подданных и что он, вместе с императрицей, откроет вновь устроенное здание парламента или будет в своих новомодных европейских дворцах давать обеды и празднества (garden party), то этого дерзкого предсказателя заперли бы в сумасшедший дом.

Действительно, все это кажется просто невероятным и читается как фантастическая японская сказка. Но самым невероятным из всего этого кажется то, что император Муцухито, видевший до шестнадцатилетнего возраста очень немногих посторонних людей, впервые покинувший, семнадцати лет от роду, свой дворец и увидевший тогда, в первый раз, своими глазами зеленые рисовые поля, лесистые горы, деревни и города, что этот самый император, спустя немного лет, образовал армию по европейскому образцу, ввели европейскую культуру и европейское платье среди своих верноподданных, а в 1889 году дал даже своей стране конституцию на манер европейской.

Все эти нововведения приписываются в Европе личной энергии и благоразумию императора, но это не совсем так. Способствовали возникновению такого ошибочного взгляда на роль Муцухито те понятия, которые у нас имеются о наших государях. В Европе правители имеют свою индивидуальность, тогда как в Японии микадо, по справедливому определению Чемберлена, только царь, но не правитель. У него даже нет имени, которое могли бы произносить его подданные. После смерти он будет называться «Мэйдзи», т. е. «Просвещением», потому что он дал его своей стране. Все предписания, нововведения, мероприятия идут от лица императора, но, во всяком случае, не он инициатор их. Да и было бы совершенно невозможно ожидать, чтобы император, не видевший, например, ни разу за всю свою жизнь открытого моря и не побывавший никогда ни на одном из своих кораблей, устроил, по своему собственному почину, военный флот по образцу европейского; или чтобы он, не видевший никогда никакого другого солдата, кроме самурая-двумечника в своей свите во время поездок в Токио, призвал в Японию немецких штабных офицеров для обучения своей новой армии тактике и стратегии. Конечно, японскому императору нельзя отказать в одной заслуге перед своей страной и народом, а также перед торжеством нашей европейской культуры: он сумел окружить себя энергичными, умными и дальновидными людьми, оказал им полное доверие и оставил их на прежних постах, даже после того как они не только урезали его власть, но даже принудили его спуститься с его божественной высоты к людям и сделаться самому человеком. Для этого нужно много душевного величия, понимания и ума, т. е. таких душевных и умственных качеств, какими азиатские властелины отличаются весьма редко.

Вместо того чтобы поддаваться настроениям общественного мнения, как это обыкновенно бывает, Муцухито всегда сам первый подавал пример; он приказывал и первый повиновался своему приказу. Если государь подчиняется необходимости принесть в жертву своеобразную тысячелетнюю культуру своей страны, чтобы привить себе и своему народу совершенно чуждые и вначале никому не симпатичные культурные оковы, то его подданные должны следовать за ним. Самые умные и образованные из них делали это из убеждения, а большая часть подчинялась воле царя, ослушаться которого, по старым традициям, было немыслимо. Только благодаря авторитету и его полубожественному положению, идея которого сохранилась за императором, от прежних времен совершился тот переворот, который решили произвести японские государственные люди. Как в Германии и Италии, так и в обновленной Японии рядом с императором нужно назвать и его сотрудников; на первом плане стоит граф Ито, японский Бисмарк, за ним следуют Ямагата, Инуйе, Ямада, Аоки, оба Сайго, Курода, Мутсу, Охама, Окубо, Иошида и Терашима. Все они – истинные создатели новой, «западной» Японии, люди, воодушевленные любовью к отечеству, честные, благородные, не преследующие личных целей: они заботятся о возвеличении своего отечества, а не о своем. Счастлива страна, в которой есть такие люди!

Нынешний император родился 3 ноября 1852 г. и вступил на престол 13 февраля 1866 года, после смерти своего отца. Спустя два года, т. е. 9 февраля 1868 года, он вступил в брак с Гарукой, третьей дочерью куга (князя) Ихио Тадака, родившейся 28 мая 1850 года и бывшей, таким образом, двумя годами старше императора. 15 апреля 1868 года августейшие супруги покинули старую столицу Японии и переместили свою резиденцию в Эддо, переименованную вскоре в Токио (восточная столица).

Когда известный американский политический деятель Сьювард во время своего кругосветного путешествия в 1871 году посетил Японию, то император принял его еще в старинном царском наряде, который ни в каком случае не может быть назван красивым. Он состоял из длинного жесткого шелкового платья, совершенно скрывавшего все туловище, за исключением руки, а на голове красовался оригинальный черный волосяной колпак с прямолинейной накладкой, приподнятой сзади на полметра. Император не говорил ни слова и не удостоил Сьюварда даже взглядом. Все его вопросы и замечания написаны были на отдельных листках, которые один из придворных раскладывал перед Сьювардом и читал вслух. В этом и состояла вся аудиенция.

Изображения Будды

Через несколько месяцев император переменил свое традиционное платье на военный мундир французского покроя, и с тех пор он уже ни разу не показывался открыто в японском наряде. По повелению императора все придворные должны были надеть европейское платье, и все, начиная с императрицы и кончая последним придворным лакеем, не должны уже больше появляться при дворе в национальном костюме. Одним росчерком пера положен был конец старой Японии или, по крайней мере, всем устарелым обрядностям.

Нужно правду сказать, японцы с жаром набросились на пересоздание, по европейским образцам, двора, всего правительственного механизма и даже всей столицы. Принц Комацу провел несколько лет в столицах Европы, чтобы изучить на месте взаимные отношения дворов: гофмаршал Санномия Иошитанне был послан к венскому двору, чтобы изучить весь древнеиспанский церемониал во всех мельчайших подробностях, и когда он вернулся в Японию, то он был уполномочен применить этот церемониал не только не соображаясь с японскими обычаями и, по мере возможности, применяясь к ним, но должен был в точности выполнять все, что видел в Вене. Таким образом, можно сказать, что не башмаки пригнали к ноге, а ногу втиснули в тесный башмак.

При этой метаморфозе японский двор потерял, конечно, все свои характерные особенности, всю прелесть и поэтичность, окружавшую его с стародавних времен. Хотя новые шаги японцев за последние десятилетия приветствуются всеми, но упразднение национального костюма вызывает сильное неудовольствие европейцев, американцев и большинства японцев. Старая вдовствующая императрица придерживается до нынешнего дня старинного костюма, а вместе с нею – и довольно большой контингент высокопоставленных японцев. И во всех случаях, исключая придворных празднеств, они с большим удовольствием одеваются в свои красивые платья со множеством складок, какие они носили в молодости, так как они прекрасно понимают, что без этого костюма японцы теряют всю свою природную миловидность и грацию. Надо надеяться, что Японии еще не поздно вернуться к старинному костюму; и очень может быть, что японские власти, выказавшие в других случаях столько мудрости и понимания, поймут нецелесообразность реформы костюма и сами сорвут те оковы моды, которые они добровольно наложили на своих соотечественников. Европейские моды пользуются в Японии далеко не таким успехом, как в Европе. Только придворные или находящиеся на государственной службе принуждены носить европейские костюмы. Кроме них еще, может быть, члены аристократических семейств, студенты и франты, объездившие Европу. Но все они, вместе взятые, составляют не больше четырехсотой части сорокаодномиллионного населения. Я посетил целый ряд городов, где не видел ни одного японца в европейском платье, мало того, в Японии имеются и такие места, где никогда не видели ни одного европейца.

Государственный герб

Самому императору, кажется, не особенно нравится эта добровольно усвоенная его подданными симпатия к европейским модам; как только он освобождается от своих официальных обязанностей, он прежде всего снимает с себя европейское платье и надевает японское. На аудиенциях, празднествах и во время путешествий он обыкновенно бывает в мундире японского генерала, который ему гораздо больше к лицу, чем многим из его офицеров.

На частной аудиенции, которую я имел честь получить, я имел давно желанную возможность видеть императора вблизи. Вся церемония, связанная с этой аудиенцией, напоминала мне то, что бывает при всяком европейском дворе. У входа во дворец меня встретили камергеры в европейских мундирах с саблями и в шляпах, украшенных перьями. Прислуга была в европейской ливрее – темно-синих фраках с голубыми отворотами, на которых был вышит государственный герб – шестнадцатилепестковый цветок хризантемы, в красных жилетах, темно-синих коротких панталонах и в белых чулках. Не могу сказать, чтобы эта ливрея была к лицу маленьким, темнокожим, узкоглазым японцам с взъерошенными волосами. Зато камергеры, церемониймейстер и гофмаршал Санномия, которым меня представили, оказались совершенно европейскими джентльменами. По их типу и манерам я принял бы их за испанцев или итальянцев, если бы встретил их где-нибудь в Европе. Они совершенно свободно говорили по-французски, по-немецки и по-английски; особенно понравился мне приемный сын графа Ито, учившийся в продолжение нескольких лет в Гальберштадте. Этот высокообразованный юноша, настоящий аристократ, на пути к такой же блестящей карьере, как и его знаменитый отец, один из создателей современной Японии.

Фамильный герб микадо

Зал, в котором мы находились, был меблирован совсем по-европейски. На одном из столов лежали четыре записных книги для императора и императрицы: у каждого из них одна – для европейцев, другая – для японцев.

После получасового ожидания меня повели по длинным высоким коридорам в приемный зал, где обыкновенно представляются иностранные посланники и вручают свои верительные грамоты. За исключением великолепного разрисованного потолка и небольшого трона посередине, в этом зале не было не только ни одного украшения, но даже и мебели. На гладком зеркальном паркете разостлан был модный ковер. Находившаяся с левой стороны дверь с большими зеркальными стеклами вела в коридор, соединявший приемный зал (аудиенц-зал) с внутренними покоями императора: дверь направо вела в большой тронный зал.

Одной стороной там, где мы поместились, приемный зал выходил в удивительно красивый сад с фонтанами, скалистыми водоемами и лужайками, украшенными группами бронзовых аистов. Они были выкрашены в белую краску и стояли в таких натуральных позах, что я в первый момент принял их за живых.

Я не заметил, предшествовал ли императору церемониймейстер, предупредили ли меня о его выходе, но вдруг я увидел его перед собою.

Должен признаться, в первый момент я растерялся и чувствовал себя не совсем свободно. Никто из его современников не имеет позади себя стольких событий, ни у кого нет стольких предков, берущих свое начало в самой седой старине, за шестьсот лет до Р.X. Я стоял пред лицом обладателя трона, на котором восседали его двадцать два его предшественника и родоначальник которых получил свою власть от самих богов!

Император довольно высокого роста для японца: он представителен, хорошо сложен, у него небольшое желтое лицо, на котором сильно выделяются большие, черные, проницательные глаза; густые, взъерошенные волосы длиннее, чем обыкновенно носят японцы; мясистый нос, жидкие усы и борода с жесткими длинными волосами; слезные железки очень резко выступают. Нельзя сказать, чтобы император был красив, но его невзрачная наружность искупается выражением гордого достоинства и впечатлением чего-то необыкновенно величественного во всей его особе. Из многих тысяч японцев, которых я встречал в течение нескольких месяцев моего пребывания в Японии, я не видел ни одного с такой интересной, характерной наружностью. И если принять во внимание, что император является представителем семьи, которая в продолжение двух с половиною тысяч лет не выходила из известных границ, то его можно считать японцем самого чистого типа.

Император был в мундире, похожем на форму французского артиллерийского офицера, из черного сукна, с черными же шелковыми обшивками, на правой стороне груди красовались звезда ордена Хризантемы и два небольших кавалерских креста. После того как я был представлен церемониймейстером, император обратился ко мне с несколькими вопросами, касающимися моих путешествий, особенно Кореи. Он говорил довольно тихо по-японски, и переводчик, находившийся тут же, передавал мне его слова на французском языке. Мои ответы и повествования переводились ему по-японски, причем он всякий раз прерывал нетерпеливыми восклицаниями «гей, гей», т. е. «да-да» или «понимаю, понимаю». Во все время нашей беседы император никому не смотрел в глаза; он стоял прямо и неподвижно, как статуя, и на прощанье никому не протянул руки.

Поклонившись три раза, мы двинулись из зала, пятясь к дверям. В коридоре гофмаршал Санномия сообщил мне, что император по собственному почину отдал ему приказание показать мне помещение дворца. В сопровождении этого любезного, светского и образованного сановника я осматривал в течение следующего часа весь дворец, хотя, для того чтобы лучше рассмотреть, как того заслуживают японские предметы искусства, украшающие здешние залы, требовалось, конечно, гораздо больше времени.

Приемные покои представляют собою очень счастливое сочетание европейского и японского стилей. Весь дворец состоит из целого ряда одноэтажных, соединенных друг с другом, построек, каждая из которых имеет свою отдельную крышу, свои веранды, коридоры и по одному большому залу. Все эти постройки сделаны из дерева, но вместо раздвижных бумажных стен, какие обыкновенно бывают в японских домах, дворцовые постройки имеют очень прочные стены, обтянутые восхитительной шелковой парчой; потолки такие же, как во дворцах в Киото, и украшены позолотой и живописью.

Император Мацухито

Прежде всего мы посетили столовые разной величины, убранные так же, как в европейских дворцах. В самой большой из них, рассчитанной на несколько сот человек, устраиваются три раза в год парадные завтраки («tiffins»), на которых, однако, не все бывает совсем по-европейски, как это сообщают иные путешественники. В некоторых случаях наши дипломаты, принимающие участие в этих завтраках, попадают в неловкое положение благодаря их чисто японским особенностям. У более короткой стены, примыкающей к внутренним покоям императора, стоит маленький стол, от которого вдоль зала тянутся более длинные столы. За маленьким столом сидит обыкновенно император; за длинными же столами помещается, и притом только по одной стороне, не имея визави, весь дипломатический корпус, министры и генералитет.

Завтраки начинаются обыкновенно в одиннадцать часов утра; вся посуда сфабрикована по образцу европейской, только по краям красуется государственный герб – цветок хризантемы; вместо же приборов лежат японские костяные палочки, которыми многие европейские дипломаты напрасно пытаются взять какое-нибудь кушанье. За маленьким столиком, недалеко от императора, сидит обыкновенно духовный глава царской семьи, руководитель синтоистских церемоний и культа предков, обыкновенно какой-нибудь принц из царской семьи. В последнее время этот сан принадлежал принцу Такухито из семьи Арисугава-но-мия. При посещении европейских принцев, как например, русского цесаревича или австрийского наследника престола, такие завтраки устраиваются обыкновенно в одном из меньших зал.

Прилегающая к столовой большая гостиная убрана совершенно по-европейски мебелью почти исключительно немецкой работы. Посреди комнаты стоят два круглых дивана, над которыми возвышаются на деревянных пьедесталах две бронзовые группы аугсбургской работы, изображающие борьбу конных всадников с медведями и львами. По углам стоят европейской работы диванчики со столиками, а в простенках между окнами – севрские вазы и французская бронза. Все эти вещи вызвали бы восхищение всюду, только не в японском императорском дворце. Два гобелена с французским рисунком на стенах представляют собой образчики совершенно новой, доселе незнакомой мне отрасли японской художественной промышленности. Японцы изучили фабрикацию гобеленов несколько лет тому назад во Франции, и оба висящие в царском дворце прекрасные образцы показывают, какого совершенства они достигли в самое короткое время. Менее красив смежный концертный зал, и его тяжелые парчовые драпировки на высоких окнах, парча на стенах, ковры на паркетных полах, множество диванов – все это совсем не соответствует его назначению. В одном углу стоит большой концертный рояль. Красивые вазы, бронза и эмалированные вещи (среди них замечательно искусно сделанный из эмали петух в натуральную величину) – все эти вещи стоят почему-то на неуклюжих цоколях самой дешевой немецкой работы, скверно лакированных и даже не позолоченных. Странно, почему их не заменили такими же цоколями японской работы из лакированного дерева с золотом?

Самый внушительный вид имеет большой тронный зал, куда мы наконец взошли. Это обширная, высокая комната, стены и потолок которой так красиво отделаны, что могут составить гордость японского искусства. С потолка спускаются две хрустальные люстры со множеством электрических лампочек, которые, однако, редко зажигаются, так как в деревянных постройках очень боятся огня. Поэтому во дворце нет и каминов, и зимою комнаты согреваются паровым отоплением. На низенькой, покрытой ковром эстраде, у одной из длинных стен зала, стоят два одинаковой величины тронных кресла немецкого изделия для обоих величеств под одним общим высоким, с пышными складками, бархатным балдахином. Вместо корон, украшающих обыкновенно в европейских дворцах балдахины и троны, тут везде красуются золотые цветы хризантем о семнадцати лепестках и три листка с тремя цветочками растения Paulownia Imperialis. Первые изображают государственный герб, а вторые считаются с незапамятных времен фамильным гербом японских микадо. Хотя тут видно подражание европейским дворам и во всех мелочах, но перед самыми существенными знаками достоинства европейских государей – короной, скипетром и державой – японцы остановились.

Орден Хризантемы

В Японии совершенно нет никакой короны, точно так же, как в Корее и Китае. Только владыки граничащих с Китаем индийских и среднеазиатских царств носят короны. Самую большую коллекцию их я видел в Московском Кремле, но самые красивые и ценные вещи – в столице Сиама. Знаки достоинства японской власти остались в новой эре те же, какие были в прежние времена: священный меч микадо Уда девятого века и священное зеркало – эмблема богини солнца Тенно. Это зеркало было дано родоначальнику японской династии его матерью, богиней солнца, и с тех пор эта ценная безделушка хранится, как самая драгоценная семейная святыня.

Орден Восходящего Солнца 1‐го класса

В тронном зале устраиваются торжественные приемы в дни Нового года, в дни рождения императора и в других исключительных случаях. Император и императрица помещаются на эстраде перед тронами; направо от них, у эстрады, стоят королевские принцы, а налево – принцессы; посланники, министры, генералы и прочие сановники дефилируют перед ними в таком же порядке, как при европейских дворах, особенно в Испании, при звуках исполняемого оркестром национального гимна, того самого гимна, который существовал в Японии еще во времена падения Римской империи и царствования Карла Великого.

Несмотря на то что во время празднеств не видно никаких остатков великолепия прежней феодальной Японии, несмотря на то что все принцы одеты в современные мундиры, а принцессы – в парижские туалеты, и что между сотнями присутствующих нет ни одного, кто был бы одет в национальный костюм, за кулисами этого современного императорского двора сохранились некоторые типичные древние обычаи.

В заранее назначенные дни празднеств император встает в два часа на рассвете и, с соблюдением всяких церемоний, принимает ванну: потом на него одевается древнеяпонское королевское одеяние, и он, в сопровождении самого тесного круга придворных, отправляется в синтоистский храм, находящийся среди дворцовых построек; придворные не переступают дверей храма и располагаются у них ничком, лицом вниз к земле, сохраняя такое положение (довольно, нужно сказать, неудобное) все время, пока император молится у скрижалей своих предков. И только после этой церемонии старая Япония моментально исчезает, и все снова возвращаются к обычаям и этикету, навеянному далеким европейским Западом.

Однако в своей частной жизни император сохранил все в силе чисто японские обычаи. В его апартаментах нет ничего европейского. Длинный голый коридор ведет от вышеописанного дворца к группе низеньких домиков, расположенных среди роскошных садов, и здесь император занимает три комнаты. По нашим европейским понятиям, там должны были бы находиться настоящие сокровищницы с произведениями японского искусства, позолоченные и лакированные вещи, прекрасная бронза, вазы и фарфор. Но в этих комнатах с невзрачными бумажными стенами совершенно пусто и голо. Нет ни стула, ни кровати, никаких предметов удобства и европейского комфорта. Пол устлан плетеными циновками, и повелитель японского государства спит на твердом матрасе. Здесь даже нет ванной комнаты, как у нас в Европе, и император купается в деревянном чане так же, как последний из его подданных.

Улица Львов в Киото

Императрица занимает три таких же комнаты; тут же находится несколько комнат наследника престола, в которых он до своей женитьбы, последовавшей в 1900 г., жил во время своих посещений императорской четы. Каждый из многочисленных детей императора от разных жен имеет свой двор. Принцев крови с детства отдают на воспитание в разные семьи в стране: там они вырастают, и, по мере того как они становятся старше, их придворный штат увеличивается. От времени до времени их привозят погостить во дворец. Императрица осталась бездетной. Император имеет право взять себе столько жен, сколько он захочет, но только одна Гарука носит титул императрицы и живет во дворце.

В обыкновенное время император ложится спать около полуночи и встает между шестью и семью часами утра. Затем он принимает министров и подписывает доложенные ему бумаги. В промежутке между завтраком в 11 часов и обедом в 7 час. вечера он занимается разного рода спортом: верховой ездой, стрельбой из лука и т. п. В восьмидесятых годах его уговорили было заняться изучением французского и английского языков, но он вскоре оставил эту мысль и до сих пор не владеет ни одним европейским языком.

Орден Короны 1‐го класса

Внутри обширного парка, находящегося среди Токио, за тройной стеной и тремя рядами рвов, наполненных водою, находятся жилища царских слуг и придворных дам. Каждая из последних имеет свой дом, свое хозяйство и свою кухню. Они еще детьми, в возрасте десяти-одиннадцати лет, привозятся ко двору и там, вдали от всего мира, воспитываются и обучаются всем церемониям и обязанностям по отношению к императору. В прежние времена в придворные дамы выбирались дочери кугов и даймё; но в течение последних нескольких лет эта честь оказывается и дочерям самураев (низшая военная аристократия).

Японский император показывается своему народу исключительно в европейском мундире с лентами или звездами орденов, введенных, конечно, очень недавно и с такими же подразделениями, как европейские ордена. По внешнему виду японские ордена пестры и некрасивы. Самый высший из них – орден Хризантемы, который дается только членам императорского дома. После него второй по значению – орден Солнца или цветка Paulownia, называемого так потому, что он изображает собою священное зеркало солнца, обрамленное лепестками цветка Paulownia; затем идет третий орден – Восходящего Солнца, разделенный на восемь классов (степеней). Менее значительные ордена: орден Зеркала, или Священного Сокровища, заслуженный орден Святого Посвящения (военный орден), орден Короны (дамский орден) – безделушка, изображающая цветочный горшок с цветами и золотой птицей. Немного вещей пришлись-таки к вкусам японцев, как ордена.

Выезжает император обыкновенно в золоченой парадной карете с зеркальными окнами. Большей частью он сидит там один. В феврале 1898 года впервые случилось, что император разрешил ехать вместе с собою и императрице. Это было событие, неслыханное в летописях японского двора, событие, которое являлось как бы косвенным признанием равноправия императрицы. Впереди царского экипажа скачут верхом сначала чины полиции, а затем три улана, из которых один едет посреди улицы с копьем стоймя, в то время как двое других скачут по сторонам улицы с опущенными копьями. В арьергарде царского поезда также гарцуют три улана, но копья их обращены остриями назад. Непосредственно впереди кареты едут верхами, под предводительством генерал-адъютанта, несколько офицеров, один из которых держит императорский штандарт с изображением цветка хризантемы. Народ при проезде императора остается безмолвным и не дерзает поднять на него глаз. В некоторых местностях страны существует поверье, что один взгляд на лицо микадо приносит несчастье и смерть. Вслед за экипажем императора едет многочисленная свита в нескольких экипажах.

Если бы личность микадо не считалась в Японии такой божественной и так высоко парящей над всем земным, то он выигрывала бы, пожалуй, гораздо больше своей чистой национальностью, имея такую жену, как императрица Гарука (весна – по-японски). Она родилась в Киото и была третьей дочерью куга (принца). Воспитана она была сообразно со строгими обычаями старой Японии: она изучала китайских классиков, японскую поэзию, игру на сямисэне (гитаре) и кото (лире), шитье и вышиванье. По выходе замуж за императора она, по обычаю того времени, зачернила себе зубы и сбрила брови. Но, с тех пор как европейский дух проник в Японию, этот обычай, к счастью, упразднен. Теперь эта благородная женщина, носящая такое прекрасное имя, представляет собою обновленный тип японской аристократки; она мала ростом, обладает удивительно маленькими руками и продолговатым узким лицом. Нужно думать, что очень немногие женщины в Японии расстались с живописным женским костюмом с таким сожалением, как она, и заменили его ботинками, корсетом, жесткими юбками и большими шляпами, – и, нужно правду сказать, мало кому так не к лицу европейский костюм, как ей. Теперь какой-нибудь европейский путешественник, побывавший в Японии, не может даже судить об этом; но тот, кто имел случай побывать на каком-нибудь garden party при царском дворе до и после 1885 года, с грустью констатирует переход от прекрасного к безобразному.

Garden party даются ежегодно два раза: весной, когда цветет вишня, и осенью, когда национальный цветок японцев – хризантема – распускается во всей красе. Тысячи этих цветков всевозможных цветов и величин красуются на широких аллеях императорского парка под длинными крышами из циновок; на некоторых кустах виднеется только один цветок, на некоторых их целые дюжины, а на иных, находящихся под шелковыми палатками, бывает до четырехсот цветков.

Императрица Гарука

Кто может описать красоту и изящество японских дам, их нежные платья с пышными складками, богатство узоров на материях – словом все великолепие, какое было до 1885 года!

В аллеях и на усыпанных песком площадках парка расположились изящные фигуры высочайших особ, возбуждая восторг посланников и других высокопоставленных лиц из приглашенных европейцев. А вот и сама императрица с многочисленной свитой принцесс и придворных дам, длинной процессией проходящих вдоль палатки. Наряд императрицы состоял тогда из широкой, в складках, гакамы (панталоны) из тяжелой парчи ярко-красного цвета, цибана (нижней юбки) и кимоно (нечто вроде шлафрока) из лилового шелка, затканного цветами хризантемы. Шея ее была обвязана разноцветным шелковым платком. Роскошные, черные волосы лежали на голове в виде толстой косы и обрамляли лицо, спускаясь по плечам до бедер; местами волосы были связаны в пряди клочками рисовой бумаги, как у синтоистских жриц… Над высоким лбом сиял маленький золотой феникс, считающийся в Японии, как и в Китае, символом власти. В одной руке у нее был разноцветный зонтик, а в другой – деревянный раскрашенный веер с тяжелыми висящими шелковыми шнурами.

Принцессы и светские дамы были одеты почти в такие же костюмы из чудной серебряной и золотой парчи, как на старинных одеяниях духовных лиц в Европе. Шествие этих оригинальных, пестрых и блестящих фигур среди настоящего леса цветов хризантемы должно было быть чем то волшебным.

На следующем после этого празднике вишневого цвета всего этого великолепия уже не было. Парижские моды в течение зимы проникли в Японию и лишили этих женщин-мотыльков их блестящих крылышек. Однако европейской моде победа далась не так легко, как многие думают. Какая из простых смертных среди портних Rue de la Paix осмелилась бы дотронуться до священной особы императрицы и примерять ей платья? Долго противилась императрица и все не могла найти выхода из затруднительного положения. Наконец, умная графиня Ито, супруга министра-президента и покровительница европейских мод в Японии, решилась служить как бы манекеном для императрицы, и с тех пор императрица, в большинстве случаев, носит уже европейские платья, но сшитые из японских материй, ее примеру последовали поневоле и все придворные дамы. Прелестные кимоно, тонкие уборы, богатейшая парча и плотные материи принесены были в жертву модным шляпам и ботинкам и парижским платьям, и теперь на garden party при дворе или на балу у министра-президента почти так же однообразно и скучно, как в Европе. Этот переворот стоил японской аристократии, пожертвовавшей на алтарь отечества и без того большую часть родового имущества после свержения сёгуна, очень много денег, и японцы с трудом справляются теперь. Даже царская семья не может похвалиться богатством. Родовое имущество ее невелико, а цивильный лист простирается всего до трех миллионов иен в год (около 6 000 000 марок). Однако и из этих скромных средств императрица жертвует довольно много на разные благотворительные учреждения, которым она дает почин и поддержку.

И так как судьба отказала ей в собственных детях, то она является матерью своего народа в самом лучшем смысле этого слова.

Госпиталь Красного Креста и школа для благородных детей пользуются ее особой заботою. В Токио можно часто видеть, как императрица Гарука едет по улицам столицы, чтобы удостоить эти учреждения своим посещением, которое длится обыкновенно несколько часов. Она с ангельским терпением выслушивает ответы детей на французском и английском языках, хотя сама она не знает ни того ни другого. Она поощряет и одаривает учащихся, беседует с учителями и редко уезжает отсюда, не оставив учительницам обычного царского подарка – свертка японского шелка. При ее выездах в парадном экипаже ей сопутствует большая свита. По странному обычаю, свойственному только Японии, экипаж императрицы, как только она выходит из него по прибытии к определенному месту, во время ее отсутствия старательно моется и перекрывается зеленым шелковым покрывалом.

При дворе, за исключением вышеописанных garden party, бывает очень мало празднеств. Император, очевидно, не особенный любитель их. Иногда в честь него даются празднества родственниками царской семьи или княжескими семьями страны, и император охотно посещает их вместе с императрицей.

Наследник престола, принц Иошихито Харукомийя, – сын императора и одной из его жен, Янагивары, родился в 1879 году; о нем говорят как об очень живом, энергичном и честолюбивом человеке. Он получил образование в японской школе для привилегированных юношей, устроенной совсем по образцу подобных же европейских заведений. Если его слабое здоровье позволит ему занять когда-нибудь трон своих предков, то в Японии, несомненно, произойдут еще новые европейские реформы. Судя по сведениям, какие имеются в японской государственной книге, он единственный из сыновей императора, находящийся теперь в живых; но, тем не менее, нечего опасаться вымирания всей царской семьи, потому что там, кроме старшей линии, имеется еще десять боковых, главы которых исключительно принцы крови и цивильный лист которых достигает тридцати тысяч иен в год, для каждого в отдельности.

Пагода в Токио

В современной Японии не сохранилось ничего ни от прежнего блеска кугов, ни от великолепия даймё – словом, от всего того, что служило раньше предметом наиболее красноречивых описаний у путешественников по Японии. Конец японскому феодализму, просуществовавшему свыше восьмисот лет, пришел в 1871 году, когда его уничтожили, как вековую пыль, одним росчерком пера.

Старинная аристократия, точно так же, как многие из принцев страны, во многих случаях добровольно отказывались от своих земель, имущества, богатства и доходов и сделались верными подданными рода, царствовавшего у них в продолжение двадцати шести веков. Нигде в мире никакие классы общества так охотно не подчинились реформам, как японская аристократия, и никто так быстро не освоился, с внешней стороны по крайней мере, с европейскими нравами и обычаями, как местная знать.

Как велика была жертва, принесенная этой старинной аристократией своему отечеству, может судить только тот, кто ознакомился с тем, какой властью и значением пользовалась здесь каждая аристократическая семья в прежние времена.

Редко какая европейская аристократическая семья может насчитать у себя такое большое количество предков, как любая из семей японского куга, некоторые из которых берут свое начало еще за шестьсот лет до Р.N. Самая знаменитая и знатная семья в Японии – Фудзивара – происходит, например, от слуги деда Имму Тенно, родоначальника японской династии, и уже в продолжение 2600 лет судьба ее тесно связана с судьбой японского народа. Другие, как например, Суговара, Таира и Минамото, хотя и значительно моложе семьи Фудзивара («поле глициний» – по-японски), но все-таки старше всех европейских императорских семей, и все их предки занимали в свое время самые высокие посты в стране. Из современных 155 семейств кугов 95 ведут свое начало более или менее прямо от Фудзивара; все состоят в родстве с царской семьей, и значительная часть этих знатных семей имеют своими родоначальниками принцев крови. Обыкновенно это были побочные сыновья императора, присвоившие себе другие фамилии и основывавшие новые семьи: сыновья их, благодаря тесному родству с царской семьей, получали выгодные места, и почти во всякой семье сохранились такие посты в качестве родового наследства: большую часть таких наследственных должностей присвоила себе фамилия Фудзивара, и она как-то сумела сохранить их в своем роде в течение целых столетий. В седьмом веке даже все придворные посты и большая часть должностей губернаторов провинций были в их руках. Чуть происходило то же самое, что и в Корее, как я уже писал об этом в ранее изданной мною книге об этой стране. И как там семья Мин, так здесь семья Фудзивара окружила тесным, непроницаемым кольцом своего микадо, бывшего в ее руках послушным и безвольным орудием. Как в Корее члены семьи Мин назначали какую-нибудь из своих дочерей в супруги своему королю, чтобы упрочить над ним свое влияние, так и в Японии, в течение целых веков, все императрицы были из семьи Фудзивара, и даже живущая еще теперь в Токио вдова покойного императора и мать ныне царствующего происходит из этого могущественного рода. Эти семьи, как паразиты, кишели вокруг императорского рода, высасывали из него кровь, подкрепляя себя и ослабляя в то же время его силы. Таким образом, вся власть микадо постепенно переходила в руки придворной знати; из среды последней выходили и сёгуны вплоть до последнего времени, и в сущности не императоры, а они были фактическими хозяевами и правителями страны.

Наряду с кугами, или придворной знатью, в японских провинциях, как и в Германии, образовалась мало-помалу своя помещичья аристократия. Зажиточные крестьянские семьи увеличивали свои владения посредством браков и наследства, а их значение и положение улучшалось благодаря отдельным личностям, выдвигавшимся из среды родов; беспрестанные грабежи заставляли менее многочисленные и менее состоятельные семейства искать защиты у своих богатых соседей; беспорядки и восстания в различных местах страны заставляли правительство прибегать к помощи этих состоятельных семей для подавления бунтов, и поэтому в начале седьмого века им пожалованы были за заслуги подобного рода должности в провинциях и в пограничных областях империи. Царица Суйко издала в 603 году декрет, согласно которому всякому чиновнику присваивается дворянское достоинство, и, таким образом, в провинции постепенно образовалась служилая аристократия, стоящая во главе целого округа или даже области, как и теперь еще в Шотландии. Главы этих семейств называются даймё, т. е. «великими именами»; их было около трехсот человек ко времени крушения старого феодализма в семидесятых годах.

Как только семьи даймё достигли в своих округах богатства и значения, власть их, чем дальше, тем больше, увеличивалась соответственно величине их округа и энергии, с которой они выступали, или благодаря случайности, и вскоре они приобрели значение почти суверенов. В то время было очень легко достигнуть такого положения, так как путей сообщения совершенно не существовало, а власть императора была слишком слаба, чтобы препятствовать увеличению власти даймё. Куги, конечно, продолжали быть не только самой крупной и важной знатью страны, но даже законодателями Японии; но даймё были, в сущности, гораздо богаче и могущественнее, и многие из них обладали еще в первой половине прошлого (XIX) столетия огромными доходами. Их чин соответствовал величине последних. Так, например, самый богатый даймё Кага получал ежегодный доход в миллион коку риса (около двух миллионов гектолитров), а менее богатые получали до десяти тысяч коку риса (восемнадцать тысяч гектолитров).

Власть даймё стала еще значительнее в восьмом веке, когда издан быль указ, согласно которому все состоятельные крестьяне, умеющие владеть оружием, стрелять из лука и ездить верхом, должны были составить нечто вроде милиции страны под предводительством даймё. Это мероприятие можно считать самым значительным во всей истории царства микадо, так как благодаря ему все население страны разделилось на два класса: на земледельцев и солдат. Гриффис в своем сочинении «The Mikado’s Empire» совершенно верно заметил, что благодаря этому часть народа принуждена была вести особый образ жизни, заключающийся в путешествиях и приключениях и в силу этого должна была обладать разными военными добродетелями: военной честью, рыцарством и т. п., и таким образом образовался лучший класс японцев – самураи.

Самураи почти на протяжении целых столетий монополизировали такие доблести, как храбрость, рыцарство, патриотизм и интеллигентность. Это были люди, всегда готовые учиться, люди, которым можно приписать все великие реформы современной Японии: упразднение феодализма, свержение сёгуната и восстановление власти микадо. Их дух царит и теперь в Японии; их сыновья изучают в Европе западную цивилизацию; самураи могут считаться душою нации.

Каждый даймё имел под своим начальством большее или меньшее количество самураев (двумечников). Они делились на два класса: шицуко, или самураев высшего ранга, число которых в Японии доходило после упразднения феодализма до 260 000 человек, и соцу, или самураев низшего ранга, в количестве 167 000 человек.

Самые знатные даймё, у которых было большее количество самураев, и притом все – высшего ранга, были Сацума, Ходзё, Тоса и Гицен; собственно они и руководили идеями, приведшими к перевороту в последние десятилетия. И представители мужского поколения этих родов и теперь сохранили в своих руках бразды правления. Носители фамилии Ито, Ямагата, Ямада, Инуйе и Доки – все прежние самураи Ходзё; оба Сайго, Терапиима, Иошида, Ойяма, Курода – прежние самураи Сацума, роду которых принадлежал весь современный японский флот. Подобно тому как при дворе микадо куги постепенно захватывали в свои руки власть, так и при маленьких дворах даймё самураи, игравшие тут роль кугов, захватывали в свои руки власть даймё.

Всем округом правили самураи, а даймё совершенно не интересовались делами правления; они жили со своими семьями или в своих поместьях, или вблизи своих резиденций и проводили время не столько в военных упражнениях, сколько в занятиях играми, чайными церемониями, поэзией, представлениями старинных театральных пьес, танцами и пением. Во всяком случае, они сильно поддерживали изящные искусства, и все прекрасные изделия из фарфора и бронзы, все оружие, металлические изделия, материи и вышивки, вызывающие теперь такой восторг в посетителях наших музеев, были, большей частью, исполнены по заказу даймё. Но, с другой стороны, эта изнеженная, бездеятельная жизнь не могла, конечно, способствовать поддержанию в них былой энергии и деятельности; что же касается их жен, то они были не больше как куклы. В замках даймё не было ни умственного труда, какой замечался при дворе микадо, ни обязанностей и физического труда, как у жен самураев, так что жизнь жен даймё была, пожалуй, по словам Алисы Бэкон, скучнее и бесцельнее, чем жизнь всех других женщин в стране.

Стесненные бесконечными правилами этикета, лишенные того возбуждения, которое дает физический труд или интеллектуальная деятельность, эти женщины не жили, а прозябали. Нет поэтому ничего удивительного в том, что даймё во время владычества сёгунов из рода Токугава выродились и физически, и умственно, так как в жизни женщины не было ничего, что могло бы их сделать подходящими матерями и женами сильных мужчин. Нежные, изящные, неестественные, ловкие на всякие пустячки, но неспособные к самостоятельным поступкам, они, правда, были во всех отношениях важными дамами с инстинктом благородства и чести, привитым им с детства, но долгие годы затворничества, раболепие сотен слуг, беспрестанное изучение сложных японских церемоний, соответствующих их положению, сильно отзываются еще до нынешнего времени на этих созданиях.

Алиса Бэкон говорит о них: «Им не хватает сил, тщеславия, ясности мысли, между тем как вся японская нация обладает всеми этими качествами в высокой степени. Правда, зато у них прекрасные манеры, у них есть уменье держаться, сильно развитое самолюбие и расовая гордость, вместе с скромностью, доходящей до самоунижения».

Алиса Бэкон знает их очень хорошо, так как в продолжение нескольких лет она была учительницей в существующем уже пятнадцать лет привилегированном училище в Токио, где сыновья и дочери аристократов воспитываются совсем по-европейски.

Последние поколения даймё опустились до такой степени благодаря своей изнеженной и роскошной жизни, что сёгуны династии Токугава с ними совсем уже не церемонились. Чтобы их крепче держать в узде и воспрепятствовать им принять какие-нибудь меры в пользу восстановления царской власти, сёгуны принудили их построить себе дворцы в столице Токио и жить там ежегодно в течение шести месяцев в непосредственной близости к сёгуну.

Им оказывались всякие внешние почести, но фактически большинство из них были только безвольными марионетками сёгунов. Гриффис так характеризует их: «…жажда чинов, титулов и почестей – это главная страсть японцев. Самые богатые даймё не жалели больших сумм и пользовались всякими протекциями в Киото, чтобы только получить новый титул».

Титулы и ордена и в современной Японии имеют большое значение, и даже теперь еще здесь в обычае посмертное пожалование титулов и орденов выдающимся деятелям.

В настоящее время в Токио, по крайней мере с внешней стороны, исчезли уже, по-видимому, всякие следы прежнего владычества кутов и даймё; исчезли также и обширные дворцы аристократии, еще двадцать лет тому назад окружавшие резиденцию сёгунов, обведенную стенами и валами, и составлявшие как бы аристократический городок (нечто вроде Сен-Жерменского предместья), подобного которому нет нигде в мире. Вместо дворца сёгуна внутри кольцеобразных стен находится теперь новый дворец императора; на развалинах уничтоженных дворцов даймё выстроены колоссальные новые здания министерств, школы, университет, а прежние обширные площади постепенно превращаются в парки и сады.

Только немногие дворцы избежали разрушения и по этим сохранившимся памятникам седой старины можно себе представить, как жили некогда даймё.

В длинных наружных постройках, которые образовали собою четырехугольные дворики, жили самураи, сопровождавшие своих начальников при поездках в столицу: а во внутренних домах, где все было просто, голо, низко, с обтянутыми бумагой деревянными рамами вместо стен, жили даймё.

Цветы их гербов исчезли с ворот, и вместо них там теперь красуется герб императора – хризантема; вместо самураев в пристройках квартируют японская кавалерия и артиллерия новейшего образца. Точно так же обращены ныне в казармы все гордые, многоэтажные, оригинальные крепости и замки в провинции.

В наше время бывшие хозяева этих построек и их семьи живут или в старинных японских домах, или в модных английских виллах, смотря по тому, какие у кого средства, так как большая часть их доходов при уничтожении феодализма была у них отнята вместе с поместьями. И это проделано было здесь с гораздо большей легкостью, чем в Европе. Да и чего нельзя было добиться у таких безвольных господ, тем более что некоторые более основательные даймё, горячие патриоты, дали первый толчок движению в таком именно направлении. Сацума, Ходзё, Тоса и Гицен подали прошение на имя императора, в котором они объявили свои поместья не частной собственностью императора, а собственностью государства и заявили, что готовы отдать их в распоряжение императора в любое время. Менее значительные даймё отлично понимали, что дни их власти сочтены и что всякое сопротивление бесполезно.

В сентябре 1871 года появился императорский эдикт, которым даймё всей страны созывались в Токио, где они должны были поселиться навсегда и жить уже как частные лица.

В своих замках, в обширных залах своих предков торжественно простились они со своими самураями и в сопровождении только нескольких слуг пустились в путь по направлению к Токио.

Их прежние поместья разделены были на провинции и отданы под начальство префектов. Таким-то образом был навсегда положен конец феодализму.

Даймё принуждены были отказаться даже от своих старых родовых фамилий. Титулы куга и даймё были уничтожены, и вместо них введены были новые ранги аристократии по европейскому образцу. Были установлены титулы князей, маркизов, графов, вице-графов и баронов, которые раздавались прежним даймё, глядя по их состоянию и по тому классу, к которому они ранее принадлежали. Даже самураям, принявшим живое участие в новом движении, раздавались новые титулы. Но старые куги не могли даже в новом платье освоиться с тем, что бывшие даймё и самураи, носящие ныне одинаковые с ними титулы, им ровня: поэтому в современных придворных кругах Японии существует ныне такой же раскол, как и среди французской аристократии.

В царстве микадо есть также свой faubourg St. Germain и faubourg St. Honoré, но везде самое главное стремление – заслужить милость императора.

Современная японская аристократия насчитывает в своей среде 10 князей, 25 маркизов, 80 графов, 352 виконта и 98 баронов. Из десяти князей пятеро – старые Гэндзи, т. е. самые главные из прежних 155 семей кугов, именно: Ихийо (откуда родом царствующая императрица), Куго, Такацугава, Нийо и Конойя: к ним в 1883 г. присоединили еще роды Санио, Ивакура, Симадзу, Мори и Токугава, и все эти десять родов пользуются той привилегией, что из среды их дочерей выбираются супруги для императоров и наследников.

Император изредка бывает в гостях у своих князей, и несколько лет тому назад в доме князей Токугава было даже устроено в честь его празднество в древнеяпонском вкусе. Во время фехтованья и театрального представления «Но» (нечто вроде лирической драмы) появились те же самые маски и костюмы, которые были в употреблении в семье Токугава в течение целых столетий раньше.

По древнему обычаю императору поднесли ценный меч и приветственное стихотворение в ларчике из позолоченного лака. Император принял эти подарки из рук самого хозяина дома, который приходился сыном последнему сёгуну.

Сам же бывший сёгун, бунтовавший против царской власти, живет теперь в маленьком поместье близ Сидзоку, всеми забытый, без приверженцев и без всяких политических намерений и надежд. Между тем сын его совершенно примирился с существующим порядком вещей и пользуется благосклонностью императора.

Глядя на нынешних маркизов, графов и виконтов, с трудом верится, что еще тридцать лет тому назад они разъезжали по Токайдо или другой дороге, в старинных костюмах даймё, сопровождаемые множеством двумечников и многолюдной живописной свитой, и что они были в некотором роде маленькими царьками ее большими доходами.

Подвижные, тонкие, изящные, в высшей степени вежливые, одеваются они по последней моде и имеют такой элегантный вид, точно они всю жизнь провели в Пикадилли или в С.-Джеймсе. Они разъезжают в модных экипажах, ездят верхом, играют в лаун-теннис и беседуют с иностранными дипломатами на французском, немецком и английском языках обо всех европейских делах и событиях. В своем «дворянском» клубе «Рокумейкван» они читают «Times» или «Kreuzzeitung», играют на бильярде, как французы, и в покер, как янки. В промежутках они ухаживают за дамами, посещают «afternoon-tea» и позволяют себя обирать на благотворительных базарах. Теперешний принц Симадзу не кто иной, как бывший даймё Сатсума: маркиз Мазда, зять королевского принца, известный своим богатством, прежний даймё Кага. На том месте, где стоял прежде его дворец, теперь выстроен новый университет: его прежний годовой доход, простиравшийся до двух миллионов гектолитров риса, идет теперь в императорскую казну, но у него осталось еще так много, что он везде, даже в Европе, считается очень богатым человеком.

Но еще поразительнее перемена, происшедшая с женами кугов и даймё.

Эти нежные раскрашенные созданьица, со сбритыми бровями и почерненными зубами, носившие когда-то пестрые кимоно и тяжелые деревянные сандалии и жившие в каком-то полусне в замках своих отцов, превратились теперь в настоящих парижанок с самыми модными туалетами и бриллиантами. Они опять отрастили себе брови, их зубы побелели, и, будь у них не такие узкие глаза и не такой желтоватый цвет лица, их можно было бы принять за европейских аристократок. Несмотря на то что прежде они были совсем вдали от хозяйства, общества и не имели ни малейшего понятия обо всем этом, теперь многие из них ведут train дома в своих дворцах или виллах совсем по-европейски (т. е. поддерживают в них порядок. – Ред.) и исполняют свои многочисленные обязанности так умело, что невольно вызывают удивление.

Герб рода Токугава

Они научились даже верховой езде. В Токио есть дамская школа верховой езды, находящаяся под покровительством императрицы, которая сама очень любит ездить верхом: молодые японские аристократки учатся здесь ездить на прекрасных лошадях смеси японских и венгерских.

Ничто так не говорит в пользу таланта подражания у японцев и усвоения всего, как быстрота, с какою их женщины изменили свои взгляды и культуру. Они, по-видимому, с такою же легкостью отложили в сторону старую японщину, как пару старых перчаток, но это только так кажется, потому что их старания изучить новые чуждые им языки, платья и правила этикета можно назвать героическими. Матери одновременно со своими дочерями изучали языки и правила приличия у одних и тех же учительниц, а жены японских дипломатов, как например, принцесса Комадзу, проведшая несколько лет в Европе, по возвращении своем, учили высшее общество Японии западному этикету и образу жизни.

Много способствовали этому некоторые европейские дамы, вышедшие замуж за японцев; среди них первое место занимает госпожа Санномия, жена японского гофмаршала, англичанка родом. Две японки из высшего придворного круга с успехом окончили курс известного «Fassar College» в Северной Америке, и воззрения, привезенные ими оттуда, сильно повлияли на все общество.

Самая красивая и элегантная из теперешних придворных дам – маркиза Набешима, жена обер-церемониймейстера и самого богатого пэра Японии.

Как в Вене и Париже, так и в Токио есть свой зимний сезон, продолжающийся обыкновенно с октября до мая, т. е. до наступления жаркого времени года, и в продолжение всего этого времени тут соблюдаются всякие условные приличия гораздо церемоннее и с большей тщательностью, чем в европейских столицах. Обеды, визиты и т. под. должны быть даны и исполнены непременно в определенный промежуток времени, и европеец, проведший зимний сезон в Токио, почти не перестает раздавать карточек. И он должен этому подчиниться с большой тщательностью, если не хочет быть исключенным из общества.

Японки за чаем

Даже европейским танцам уже выучилась японская молодежь, и на многочисленных балах у министров, придворных особ и посланников узкоглазые японские княжны и баронессы танцуют с таким уменьем и исполняют все фигуры кадрили и лансье с таким знанием всех деталей, точно солдаты на учении.

Горе европейцу, сделавшему какую-нибудь ошибку! Ему тотчас заметят это и, правда, помогут, но не с шуткой или улыбкой, а очень серьезно, и от стыда перед познаниями своей дамы он готов провалиться сквозь паркет.

На танцевальных балах в Японии главные кавалеры – это военные, и, наверное, это не потому, что японские дамы особенно симпатизируют им. Но так как это в обычае в Европе, то надо подражать.

При дворе устраивается только несколько банкетов в праздничные дни и два раза в год – garden party, на которых показываются их величества. Зато министр-президент дает накануне дня рождения императора торжественный бал, а вслед за ним и губернатор Токио. В посольствах европейских держав тоже бывают многочисленные празднества, танцевальные вечера, обеды, garden party, затем у принцев и у высших аристократов. Только с музыкой до последнего времени плохо было. Наряду с европейскими кружками в Токио существуют и старояпонские, и число их даже увеличивается в последнее время. Они поставили себе задачей охранять унаследованные нравы и обычаи, поощрять прежнюю музыку и театр и даже отстаивать прежние костюмы. Они, правда, не носят уже блестящих, с золотом и вышивками, костюмов даймё, точно так же и оружия, но национальные кимоно и оби в исключительном употреблении в этом кружке аристократов-легитимистов. Что они принадлежат к аристократии, в этом европеец может убедиться даже после недолгого пребывания в стране, так как у всех них – и у мужчин, и у женщин – на кимоно вышиты фамильные гербы. Обыкновенно можно видеть сзади на воротнике, на обоих рукавах и на груди белые круги, величиной в дамские часы, и внутри этих кругов вышитые белым фигуры, цветы и листья различных растений, бабочки, птицы.

Это старинные гербы даймё: по ним можно узнать роды Токугава, Сацума, Фудзивара и др. Даже самураи носят такие гербы; это единственное, чего западная культура не лишила Японию. Во многих отношениях можно, конечно, только пожалеть об этом. Связь между японской стариной и новой европейской культурой была бы целесообразнее и встретила бы горячие симпатии среди самих японцев.

Знакомство с женщинами в Японии (а что может быть интереснее?) гораздо менее затруднительно, чем в других восточных странах. Там, где господствует ислам, женщин прячут и оберегают так тщательно, что ни один посторонний мужчина не может их видеть; в Индии они скрываются в «ценанах»; в Китае женщины высших классов сидят за высокими обводными стенами своих обширных квартир; в Корее они при приближении постороннего мужчины закрывают себе лицо или убегают. Таким образом, путешественник имеет возможность познакомиться там только с одной половиной населения – мужской.

В Японии же все иначе. Этим островитянам совсем незнакомы гаремы и «ценаны», и женщины у них не стеснены в своих движениях. Их лица не скрываются ни под головными платками, ни под вуалью. Здесь происходит даже нечто совсем обратное: вместо того чтобы скрываться, эти очаровательные особы иногда даже слишком бросаются в глаза. Японский язык далеко не так труден, как у других народов, а общение с иностранцами им так же доступно, как со своими соотечественниками – мужчинами.

Но даже для того, кто не хочет взять на себя труд изучить звучный и симпатичный язык японцев, жизнь здешней женщины легко доступна наблюдению во всех ее мельчайших подробностях. И это вовсе не потому, что японцы сами или их жены чересчур откровенны; наоборот, они так же необщительны, как и другие восточные народы, но семейная жизнь в Японии вся как на ладони. В уличной жизни, на празднествах, в чайных домах и театрах, в гостиницах, во время поездок женщины играют почти такую же роль, как мужчины, и всякий, кто посетил Японию летом, мог видеть через открытые весь день домики с садиками и двориками всю домашнюю жизнь японской семьи.

И японцы поступают совершенно правильно в этом отношении, потому что именно их женщины придают этой восхитительной стране особую прелесть. Наверное, всякий путешественник, проведший в Японии несколько месяцев, мечтает потом о японских женщинах; его восхищение ими растет, чем дольше он там живет.

Целый ряд милых картин из моих воспоминаний о Японии проходит перед моими глазами, в то время как я пишу эти строки.

Знатные дамы с продолговатыми узкими лицами и красивыми черными глазами, одетые в дорогие шелковые ткани, в сопровождении маленьких скромных служанок; одетые по-праздничному девушки в разноцветных, затканных цветами кимоно, с пестрым зонтиком в одной руке и веером в виде бабочки в другой; лица их сильно напудрены, черные глазки бойко и кокетливо смотрят, а их пурпуровые раскрашенные губки постоянно улыбаются; женщины из простонародья и рабочего класса в темно-синих халатах во время стряпни, шитья или стирки: на полях – другие женщины с высоко поднятыми платьями, по колено в грязи, терпеливо пересаживают под палящими лучами солнца один рисовый отросток за другим, по целым часам без перерыва; хорошенькие молодые девушки с полными, цветущими личиками и пышными формами, одетые в узкие юбочки и панталонцы, верхами на навьюченных лошадях, искусно правящие ими на опасных горных тропинках; это самая изящная кавалерия, какую только можно себе представить; вежливые, внимательные горничные в гостиницах, бросающиеся при моем появлении ничком на землю и касающиеся своим белым лбом пола; дамы с маленькими трубками в зубах, сидящие на корточках в театре, внимательно слушающие и следящие за тем, что происходит на сцене; приветливые, красивые и нарядные создания, подающие мне в чайных домах крохотные чашечки с чаем и саке и занимающие меня танцами и игрою на сямисэне, – везде, везде женщины, так что иногда забываешь о мужчинах. Ни в одной азиатской стране они не появляются так открыто, как здесь, но зато нигде это так мало и не ценится, как в Японии!

А между тем они всю жизнь трудятся для мужчин и стараются им нравиться, облегчить и улучшить их жизнь, добровольно принося себя в жертву. Здесь – самые милые младенцы, самые веселые дети, самые нежные дочери, любящие жены и лучшие матери из всех восточноазиатских народов.

На свете, однако, все бывает наоборот. В Европе таких женщин носили бы на руках, их нежили бы и любили, а здесь, в своей родной стране, мужчины относятся к ним свысока, как к подчиненным, а их самопожертвование принимается как нечто должное. В Японии не было своего Вертера, Тоггенбурга и Ромео, и никогда еще ни один японец не совершал подвигов для любимой женщины, не боролся на турнире и не жертвовал ради нее своей жизнью. Шиллеровская «Перчатка» должна показаться японцу просто смешной. В Японии нет рыцаря Делоржа, и благородная девица Кунигунда должна была бы потрудиться сама пойти к леопардам и львам за своей перчаткой. Если у какого-нибудь японца падает веер или трубка, то можете быть уверены, что не он, а его жена поспешит наклониться, чтобы поднять упавшую вещь. Первенство здесь на стороне мужчин, а не на стороне дам; их пароль – place aux messieurs!

Во всяком случае, крайне вежливые и предупредительные японцы оказывают некоторую долю уважения своим женщинам: дочерей своих они называют «оёсама», т. е. молодая барышня, а когда говорят о хозяйке дома, то к ее имени всегда вначале прибавляется частица «о», т. е. «уважаемая». Это, впрочем, имеет не особенно большое значение, потому что к кули также обращаются с этой частицей.

В своей книге о Японии доктор Клейот рассказывает, что у его соседа-европейца была собака с необыкновенным именем Мейер. Но его японские слуги звали ее не иначе как прибавляя частицу «о», так что выходило, будто они к ней обращались следующим образом: «Уважаемый господин Мейер!»

Но, быть может, японская женщина сама виновата в том, что занимает такое смиренное положение?

Домашняя сценка

Присмотримся к ней поближе. Японская женщина – это необыкновенно изящное, очаровательное созданьице маленького роста, с крошечными ручками и ножками и тщательно причесанными черными, как вороново крыло, волосами: глаза у нее как у Мадонны, а сердце – как у ребенка; улыбается она так, как будто возле нее всегда ее возлюбленный, а в обращении она вежлива и привлекательна; лицом она, по европейским понятиям, безусловно, красива. Цвет лица у японки такой, как у андалузок, если вообще возможно определить его у дам обеих рас под толстым слоем пудры. Говорит она симпатичным, тихим, вкрадчивым голосом и не скрывает своих лет. У нее прекрасные ровные белые зубы, которые она после свадьбы красит в черный цвет, чтобы больше не нравиться ни одному мужчине, кроме своего мужа; напрасны, однако, ее старания, потому что с закрытым ртом она так же красива.

А японки умеют держать рот закрытым, так как они знают, что болтливость – один из семи поводов для развода. Вся фигурка японки утопает в цветном халатике, перетянутом на бедрах поясом. Когда японка садится, то она сначала становится на колени, а потом упирается всем корпусом в пятки ног. Когда она ложится спать, то кладет себе под затылок деревянную подпорку, чтобы не испортить своей старательно сделанной прически; когда она ходит, то выворачивает внутрь пятки, как утка, и наклоняет весь корпус вперед, точно при каждом шаге она рискует упасть. При встрече со знакомыми она несколько раз кланяется до земли, точно все они короли, и во всяких сношениях с обществом она придерживается строжайшего этикета; она не пьет, мало играет, но зато при всяком удобном случае охотно курит свою трубку, которую она всегда, вместе с мешочком табаку и спичками, носит в карманах рукавов своего кимоно.

Чистоплотность – одна из величайших добродетелей японки, и, чтобы удовлетворять ей, о-а приносит в жертву другую добродетель – стыдливость. Она ежедневно, даже по несколько раз в день, принимает ванны, внутри дома или снаружи, одна или еще с кем-нибудь, и в своей наивной невинности показывается, как есть, всему свету. В то же время ее возмущают глубокие вырезы на платьях наших дам. Только бы не делать чего-нибудь наполовину. Она или совсем одета, или, если обстоятельства этого требуют, она сбрасывает с себя кимоно и остается в своем природном виде, который ей, однако, далеко не так к лицу, как кимоно. В жаркое время года она зачастую (у себя дома или при работах на свежем воздухе) сбрасывает с себя все одежды.

Особенно содержательного разговора, духовной пищи нельзя, конечно, от нее ожидать, потому что в молодости она учится лишь пению, танцам, игре на сямисэне (японская гитара), чтению, письму и домашнему хозяйству. Зато она услаждает жизнь своего мужа своей миловидностью, ангельским терпением, кротостью и покорностью. Она умеет искусно составлять гирлянды из цветов и чинить платье своего мужа. Она воспитывает своих детей, любит и балует их, а ее собственная жизнь проходит в труде и разочарованиях. Самое счастливое время для японской женщины – это детство. Но, раз она выходит замуж, она должна поставить крест над своим привольем, ее замужнее иго начинается с четырнадцати-шестнадцати лет и тянется всю жизнь.

Японская женщина, в сущности, всю жизнь играет роль подчиненной. Пока она девушка, она подчиняется воле отца, когда она выходит замуж, она обязана повиноваться мужу, а если овдовеет, то поступает в подчинение своему старшему сыну.

Японки при встрече

Все, что ей приказывают, она исполняет в точности, так что она даже беспрекословно выходит замуж за несимпатичного ей человека. Когда она в качестве жены переселяется в дом своего мужа, то не всегда как равноправная с ним хозяйка. Если живы родители ее мужа, то она сейчас же превращается в их служанку, и даже ее муж не сумеет защитить ее от преследований свекрови.

Алиса Бэкон, все в той же книге о японских женщинах, справедливо восклицает: «Счастлива та женщина, у которой свекрови и свекра нет в живых!» Несчастье ее мужа служит, таким образом, ей в пользу, так как, вместо того чтобы служить двум хозяевам, она служит одному.

Конечно, она тогда одна ведет весь дом, но не как равноправная жена своего мужа, а как его главная служанка. Она редко показывается с ним в обществе; даже дома она не обедает с ним вместе. Он кушает один, а она прислуживает ему. Его желания для нее закон, которому она весело и охотно подчиняется. Она обязана не только шить и мыть его платье, но даже помогать ему одеваться и раздеваться; нередко для нее составляет предмет особенной гордости собственноручно сделать для него что-нибудь такое, что обыкновенно делают прислуги. Даже императрица обязана во многих случаях прислуживать своему мужу-императору.

В одном очень распространенном в Японии сочинении туземного моралиста Кайбары[8] сказано: «Молодая женщина никогда не должна уклоняться от приказаний родителей своего мужа; она должна обо всем спрашивать их и повиноваться им беспрекословно; если они даже ненавидят и бранят ее, она обязана молчать. Она не должна эгоистично (?) думать, прежде всего, о своих родителях. ее внимание должно быть отдано сначала родителям мужа, затем его братьям и сестрам. Жена должна смотреть на своего мужа снизу вверх, как если бы он был небом; она неустанно, во всех случаях жизни, должна следовать за мужем, чтобы избежать небесной кары. Ревность ей не должна и сниться, ибо ревностью она только оттолкнет от себя мужа и сделается в его глазах невыносимой. Жена должна вставать рано утром и ложиться поздно вечером. Вместо того чтобы спать днем, она должна заботиться о своем хозяйстве и неустанно ткать, шить и прясть. Она не должна пить слишком много чаю и вина и гоняться за удовольствиями. Она не должна иметь дела с колдунами и гадалками, не должна входить в непочтительную близость с богами (?) и не должна проводить все время в молитвах. Если она добросовестно исполняет все свои обязанности, то ей вообще незачем молиться: она и без того будет под защитой богов. Отцы! – заканчивает Кайбара свое поучение. – Учите дочерей этим правилам с самого раннего детства!»

Родители буквально следовали этим наставлениям; это доказывают их дочери всей своей горькой жизнью. И надо только удивляться тому, как бодро, с какой смиренной преданностью переносят эти женщины самые ужасные унижения. Они остаются детьми, до тех пор пока сами делаются матерями, и тогда они всю свою жизнь и любовь отдают своим детям и становятся, так сказать, их рабынями. Но улыбка никогда не исчезает с их уст; пока они живут под крылышком матери, улыбка у них детская; когда они становятся молодыми девушками, улыбка их наивно-радостная, а когда они выходят замуж, то улыбка их становится горькой.

Они всегда улыбаются в присутствии своих мужей. Во время моих путешествий по Японии я, в продолжение нескольких месяцев, видел тысячи женщин во всевозможных условиях жизни и, можно сказать во всяких положениях, но никогда не видел я рассерженной женщины, никогда не слыхал я от них громких разговоров или брани, не был свидетелем женских ссор. Они прекрасно понимают, что их мужья – полновластные хозяева над ними и что мужья терпят их, только до тех пор пока жены покорны и приятны им. Сцены ревности, непослушание, сварливость, болтливость – все это достаточно уважительные причины, для того чтобы изгнать жен из дома.

Японки у себя дома

Малейший повод в этом смысле достаточен для развода, и тогда они должны одни, без детей, вернуться несчастными и разочарованными в дом своих родителей, без всякой материальной поддержки со стороны мужа. Таким образом, переходят они в полную материальную зависимость от своих родителей и братьев, так как в Японии женщины никогда не имеют своего собственного состояния. Только сыновья имеют права на наследство, а если у кого-нибудь нет собственных сыновей, то усыновляют чужих детей. Все имущество женщины заключается в ее платьях и кое в чем из домашней утвари, а всякий свободный труд для нее закрыт; поэтому ей больше ничего и не остается, как страдать и терпеть.

Если бы, взамен трудов и стараний для своих мужей, они хоть пользовались их любовью и вниманием! Но как с их стороны никто не требует любви к мужу, которому отдают их родители, так и со стороны мужей они также не встречают любви.

Профессор Чемберлен, живущий в Японии больше двадцати лет, говорит в своей книге «Things japanese», что за все время своего пребывания в Японии он слышал только об одном браке по любви, причем и жених и невеста получили воспитание в Америке. Конечно, очень часто бывает, что супруги чувствуют друг к другу симпатию, но она далека от того, что у нас, европейцев, называется любовью.

Между тем эти милые, маленькие, нежные создания – красивые девушки, терпеливые жены и самоотверженные матери – все они точно созданы для любви. И разве это не похоже на какое-то проклятие, что небо отказало этому интеллигентному и цивилизованному народу в самом высоком из всех чувств – в любви. Японцы даже не понимают значения поцелуя: он кажется им чем-то животным.

Если бы еще женщины жили всю свою жизнь одни, с детьми, у своих мужей! Но сейчас же после рождения первого ребенка муж удаляется от жены, и она должна терпимо отнестись к тому, что он возьмет в дом вторую или даже третью жену. Она должна улыбаться, если он, в ее присутствии, расточает второй жене нежности, и молчать, если он перестает ее совсем замечать. Может быть, все ее существо возмущается этим жестоким поступком мужа, но японки с детства приучаются терпеть и страдать, они, впрочем, и не страдают так сильно, как наши женщины, именно потому, что не знают настоящей любви.

Мимоходом я уже упоминал раньше о том, что японским женщинам закрыты все профессии; но надо заметить, что есть исключения, главным образом, для женщин низших классов, из народа. В частных домах, в гостиницах и в чайных домах очень много служанок; очень много также таких, которые посвящают Терпсихоре или свой талант, или свою молодость. Кто не слышал об очаровательных гейшах, увеселяющих по вечерам публику своими танцами и музыкой. Даже эти девицы, несмотря на свою легкомысленную жизнь, иногда находят себе мужа: иногда гейши выходят замуж за сановников и становятся скромными хозяйками, умеющими привязать к себе мужей своими талантами и остроумием гораздо лучше других.

Но самыми счастливыми женами в Японии могут считаться женщины, принадлежащие к низшим классам населения, и особенно в деревнях. Мужья не имеют достаточно средств, для того чтобы взять себе еще жен, а «нужда не знает закона». Мужья работают, едят совместно с женами, делят с ними радость и горе, и тут, в этой убогой обстановке, зачастую жена, вместо того чтобы быть служанкой, сама превращается в властное лицо. При том небольшом значении, каким в Японии пользуются женщины, и при такой свободе мужчин, их владык, можно считать счастьем, что японцы, в общем, так вежливы, предупредительны и спокойны, даже в низших слоях населения. Как тяжела была бы участь женщин, если бы здесь царила такая же грубость, беспощадность и невежество, как в других странах, считающих себя вполне культурными!

Главное, что больше всего красит японку, это, несомненно, ее наряд. Но, конечно, не тот, который по бессмысленному приказанию новой Японии проник сюда из наших старых западных стран, а тот, который она носила в продолжение многих веков. К счастью, в Японии наряды не так подчиняются капризам моды, как в других странах. Здесь никогда не знали кринолинов, буфчатых рукавов и couls de Paris, центр тяжести дамской моды не каждый год и не каждый сезон перемещается сверху вниз и спереди назад.

Японские дамы не носят на шляпках чучел птиц, крылышек жуков, перьев и тому подобных варварских украшений. Они не прокалывают себе ушей, чтобы продеть тяжелые украшения из драгоценных металлов и камней; они не втискивают своих нежных ножек в тесные башмаки, а что касается этого панциря из стали и китового уса, которыми наши дамы зашнуровываются, чтобы придать себе, по выражению одного китайского мандарина, вид осы, то он им даже совсем непонятен.

Костюм японки, по своим подробностям и покрою, отличается классической простотой; скорее всего он напоминает костюм гречанки классических времен, и он, наверное, не менее древнего происхождения, чем последний. Но при этом японский костюм, в общем, гораздо красивее, потому что все здешние длинные, в богатых складках, одеяния сделаны из красивых дорогих материй, дивные цвета которых постоянно восхищают людей с художественным вкусом. Всякий, кто хоть однажды принимал участие в бесчисленных народных празднествах в Токио или в древней столице Дай-Ниппона-Киото, несомненно, приходил в восторг не только от красоты и миловидности самих японок, но и от самого вида этих нежных, душистых, разноцветных нарядов, придающих всей женской толпе в Японии вид живого цветника, окруженного прелестными бабочками. Нужно думать, что постоянное общение японок с окружающей их чудной природой дает им возможность заимствовать у нее и ее дивные краски. Эти чудные пестрые наряды, в которые одеваются японки, сидят на них, как цветы на стебельке, или крылышки на бабочках, и можно сказать, что только эти наряды и придают японкам присущую им прелесть; без своего костюма японка напоминала бы бабочку без крыльев, потому что, в противоположность своей европейской сестре, она не отличается красотою форм.

Нет поэтому ничего удивительного в том, что японка придает костюму еще большее значение, чем европейская женщина. Но она делает это наивнее и бессознательнее, чем, например, те типы fin de siecle’a, которых один умный француз называет demi-vierges. Японка украшает себя, чтобы нравиться себе и другим, но она с полною непринужденностью и раздевается и показывается в таком виде, в каком ее создала природа. Когда японка купается, то она делает это открыто и считает всякую принадлежность костюма излишней; дома, в жаркое время года, она зачастую сбрасывает с себя длинное кимоно и ходит иногда только в одном фартуке… Она не делает тайны из того, что красится, белится и пудрится. Все здешние дома открыты настежь, особенно в деревнях, бумажные ширмы отодвинуты в сторону, чтобы не мешать проникать свежему воздуху, и все уголки дома, даже самые отдаленные, открываются взору прогуливающегося по улице. Таким образом, ничего нет удивительного в том, что путешественник проникает, может быть, совершенно невольно, во все интимные стороны жизни японской женщины и видит здесь, без помехи, сотни раз то, что в западных странах ему совершенно недоступно. Он может наблюдать японку не только в театре, чайном доме или на гуляньях; он видит ее в домашних хлопотах, при одеванье, даже в ванне; с ним может даже случиться, что в некоторых национальных купальных местах Японии, как например, в Икао, он, купаясь сам, может очутиться в обществе нескольких очаровательных нимф, которые в своей наивности не видят в этом ничего дурного.

За исключением столицы, мужчины и женщины во всех городах Японии купаются вместе в общественных банях; японцы привыкли к этому с детства и с стародавних времен: так повелось еще при их дедах и отцах. Поэтому им совершенно непонятно удивление европейцев.

Покрой платья совершенно одинаков у всех без изъятия японских женщин: у высоких и маленьких, у бедных и богатых, молодых и старых – словом, везде и всюду на всем протяжении Японского архипелага. Маленькие трех-пятилетние куколки с бритыми головками, резвящиеся на верандах, на улицах и перед домами, одеты точно так же, как и их бабушки. Единственная разница – в сорте и цвете материй. Но и аристократка из княжеской семьи, и девушка из народа – обе тащатся в неуклюжих, тяжелых, деревянных сандалиях, и, как последняя, так и первая, в дурную погоду и в холодное время года носят одинаковый головной убор вроде капюшона.

Японки за туалетом

Японка (высшего или низшего класса – это безразлично) начинает свой туалет с того, что обматывает себе бедра белым юмоджи; по своей форме и ширине это нечто вроде нашего полотенца, но вдвое длиннее его; потом она надевает джибан, т. е. плотно облегающий халатик из тонкого шелкового крепа светлых цветов. Эта красивая принадлежность костюма, закрывающая всю фигуру и даже ноги, заменяет японкам нижнюю сорочку. Зимою сверх джибана надевается еще шитачи (шерстяное платье), а летом поверх джибана надевается кимоно, т. е. самое верхнее платье. Все эти три принадлежности костюма – джибан, шитачи и кимоно – одного покроя и так хорошо прилажены одна к другой, как известные японские коробочки, но кимоно шьется обыкновенно из гораздо более дорогой материи, чем все нижнее платье, и о нем заботятся японки больше всего, так как по цвету, материи и отделке кимоно определяется не только общественное положение обладательницы его, но даже ее возраст.

Дома японки одеваются в простенькие кимоно из обыкновенной материи, для гулянья и праздников припасены шелковые и креповые кимоно, а в особенно торжественных случаях надеваются кимоно из дорогой, тяжелой парчи прелестных узоров с нежной и богатой вышивкой. Такую парчу можно иногда видеть в Европе только на одеяниях князей церкви. Кто имел счастье в восьмидесятых годах присутствовать на каком-нибудь придворном торжестве, как например, на празднике хризантемы в императорских садах, у того, несомненно, навсегда осталось воспоминание о нем, как о волшебной сказке. Среди огромного богатства цветов, среди чудного букета рассыпанных по императорскому парку десятков тысяч великолепных хризантем всевозможных цветов и оттенков, сверкавших на солнце самыми причудливыми красками и прихотливыми сочетаниями, сотни японских дам, похожих на такие же цветы, расхаживали взад и вперед по парку, и их развеивающиеся платья соперничали богатством своих красок с живыми цветами; но непрочная красота цветов исчезла с наступлением холодов, тогда как платья японских аристократок, казалось, сделаны были так прочно, что просуществуют вечность. Эти платья переходили от поколения к поколению до нынешних дней, когда бессердечное, беспощадное распоряжение японского правительства запретило их, заменив их некрасивыми платьями европейского покроя.

Прелестные кимоно (по цвету и вышивке – воплощение поэзии) перешли к скупщикам старого платья, а от них – в музеи и коллекции частных лиц в Европе, где они приводят в восторг всех любителей искусства. Всякая японка из высшего класса имела большой выбор нарядных костюмов для всякого времени года. Во время цветения персиков и вишен она носила кимоно, все вышитое такими же цветами; наступало время расцвета хризантемы, и она сейчас же меняла прежний наряд на другой, изящно расшитый только хризантемами; таким образом, костюм японок, этих живых цветов, менялся соответственно цветам японской флоры. Но такие нарядные костюмы надевались ими только в какие-нибудь торжественные дни или тогда, когда они отправлялись в гости: в будни же и на улице японки надевают кимоно попроще и полегче, и притом непременно скромных цветов и без вышивки. Единственным украшением выходных кимоно служат гербы их обладательниц, вышитые белым шелком на рукавах и на спине.

Прическа японки

Только детей одевают, даже в будни, в пестрые платья. Их кимоно бывают обыкновенно радужных цветов и разукрашены крупной, бросающейся в глаза вышивкой. Чем старше ребенок, тем нежнее цвет его кимоно и мельче вышивка. Молодые девушки носят одноцветные кимоно светлых тонов, чаще всего розовые, светло-лиловые, голубые и серые. Последний цвет считается теперь самым фешенебельным. Чем старше женщина, тем темнее цвет ее кимоно, но никогда он не доходит до черного.

Но есть один класс женщин, которые позволяют себе и в обыкновенной жизни носить вышеописанные богатые наряды: это певицы и танцовщицы, эти оригинальные и легкомысленные существа, играющие такую большую роль в Японии.

Сверх кимоно надевается оби, т. е. широкий пояс, и на эту принадлежность костюма обращают все свое внимание и всю свою заботу японки всех классов. Оби – гордость и богатство японки. Путешественнику, встречающему японок в первые же дни своего пребывания на улицах, в поезде, в чайных домах и театрах, не особенно понравится эта принадлежность костюма, потому что оби охватывает нежный стан японки, точно ватный набрюшник, так что сзади образует турнюр, имеющий отдаленное сходство с головной подушкой. Если бы оби были такие же мягкие и узкие, как те шарфы, которыми в Японии обматывают свои кимоно мужчины, то фигуры японок значительно выиграли бы от этого.

Оби представляет собою четырехугольный кусок материи длиною в четыре метра и шириною в один метр; он делается всегда из самой тяжелой шелковой материи и, по возможности, из материи высокой доброты. Есть такие оби, которые стоят несколько сот рублей, но и обычная стоимость этого украшения превышает обыкновенно стоимость всего костюма японки.

Чтобы надеть на себя оби, японке нужна всегда помощь второго лица и, действительно, нужно большое искусство, чтобы завязать оби. Прежде всего, кимоно стягивается хозо-оби, т. е. шарфом из крепа, затем оби, во всю свою длину, складывается в шарф шириною около фута и обертывается, складками вверх, два или три раза вокруг бедер. Концы оби завязываются сзади, образуя очень искусную петлю, и вот эти-то двенадцать-пятнадцать рядов очень тяжелой и плотной материи и образуют своеобразную подушку, которую японка носит сзади. Чтобы опять-таки оби держалось, сверх него повязывается эластичный тонкий шелковый пояс с изящными золотыми кончиками: это оби-доми. В складках оби японка прячет множество мелочей, которые всегда должны быть у нее под рукой, а то, что не помещается в оби, кладется в широкие мешкообразные рукава кимоно. Тут и мягкие бумажки, употребляемые вместо носовых платков, затем трубка, мешочек для табаку и коробка спичек. Японки – страстные курильщицы и ежеминутно вынимают свои крохотные трубки с головками величиною в наперсток и черенком длиною в карандашик, чтобы покурить. Кроме того, в этих своеобразных карманах масса принадлежностей туалета, как например, гребень, иголки, пудреница, ящичек с румянами, карандашик для подведения бровей, маленькое зеркальце и, наконец, самая необходимая принадлежность туалета – бумажный веер.

Обувь японки может показаться европейцу еще безобразнее, чем оби. Эти нежные, эфирные, хорошенькие созданьица всю свою жизнь ходят в тяжелых деревянных башмаках. Уже с первых лет детства их крохотные ножки стискиваются в толстые (примерно в дюйм) деревянные сандалии, прикрепленные к ноге кожаными ремнями; какая-нибудь другая обувь им совершенно незнакома до самой смерти. Японки не носят чулок. Они ходят с голыми икрами, а когда летом они гуляют по улицам или тенистым городским паркам, то они перебрасывают через руку свои кимоно и с трогательною беззастенчивостью показывают голые ноги. Но даже когда кимоно спущены, то все платья, надетые на японке, при ходьбе развеваются и при каждом шаге ее ноги более или менее обнажаются. Вместо чулок японки носят короткие бумажные или шелковые носки с отделением для большого пальца и с крепкой подошвой из толстой шерстяной материи. У себя дома, в театре, в храмах и чайных домиках японки ходят в одних носках, а деревянные сандалии остаются у входных дверей. Выходя на улицу, они снова надевают на ноги эти неуклюжие тяжелые колодки и с трудом, перегнувшись всем корпусом, тащатся в них с согнутыми коленями. Пока японка неподвижна, она очаровательна, но вся ее прелесть исчезает, как дым, лишь только она начинает двигаться.

Японская обувь

В Европе сильно ошибаются, если думают, что распоряжения японского правительства оказали какое-нибудь влияние на народ и что старая Япония принесла свой живописный наряд в жертву модным платьям, корсажам, шляпкам с перьями и ботинкам. Эти принадлежности европейской моды носятся исключительно при дворе, и дамы, появляющиеся в таком маскарадном костюме, наверное служат пугалом для других, не вхожих ко двору; поэтому да возблагодарим Провидение, что в Японии можно встретить всюду, куда ни поедешь, – в городах и деревнях, у богатых и бедных, – только японское платье. Вместо того чтобы заменить его европейским костюмом, следовало бы скорее желать, чтобы японское кимоно, только без оби и сандалий, введено было в Европе.

Японки в оби

Европейскому путешественнику вся эта далекая, но прекрасная страна островов должна показаться одним огромным детским садом. Все здесь как будто вертится вокруг этого милого маленького мира. Домики такие крохотные, изящные; вся утварь в них напоминает игрушки: садики, окружающие дома, с подстриженными и искривленными деревцами, с маленькими лужайками, озерами-болотцами, с переброшенными через них мостиками и храмами – все это так миниатюрно, что, глядя на них, можно подумать, будто все это устроено для кукол, а не для людей. Да и действительно, в Японии взрослые люди во многих отношениях совершенные дети. Здесь еще можно определить, когда начинается детство: но никогда нельзя решить, когда оно кончается. Япония – это сплошной и настоящий детский рай.

Самое горячее желание новобрачных – иметь детей: и когда они появляются в семье, то составляют гордость родителей и самое дорогое имущество их. Отец здесь не работает до самой старости, чтобы кормить своих детей. Наоборот, здесь дети кормят отца. Как только глава семьи состарится, он удаляется на покой и передает дальнейшие заботы и все свое имущество своему старшему сыну. Весь остаток своей жизни он проводит в покое и тишине. Японские родители заглядывают в будущее без боязни; они знают, что могут всегда рассчитывать на то, что их избыток любви и заботы о детях щедро вознаградится последними, что до своей старости они будут окружены любовью, заботами и уважением своих детей.

Рождение ребенка встречается здесь с радостью, особенно если родится мальчик, потому что в Японии только мальчики наследуют имя и имущество отца. Об этом великом событии сейчас же оповещаются родственники и знакомые через посредство гонцов, и счастливый дом наполняется гостями, пришедшими поздравить родителей и взглянуть на новорожденного. На всех лицах написана радость, только новый гражданин, переходящий из рук в руки, видимо, не особенно доволен первыми днями своего пребывания на этом свете. Подарки, которых он получает множество, его не интересуют, и он не может оценить их по достоинству. Это или что-нибудь из одежды, материи разных сортов, или игрушки и даже кое-что из провизии, например яйца. Все подарки аккуратно завернуты в бумагу и перевязаны красной тесьмой; к ней привязан крошечный пакетик с кусочком рыбы, завернутым в красную бумажку; суеверные японцы убеждены, что она приносит счастье.

На седьмой день после рождения отец или какой-нибудь друг семьи дает ребенку какое-нибудь имя: обыкновенно это бывает немного измененное имя отца или какого-нибудь предка. Если родится девочка, то ей дается имя какого-нибудь явления природы или цветка – например, Весна, Солнечное сияние, Золото, Яблоневый цвет, Хризантема, Лилия и т. д.

Новый пришелец записывается в книги местной префектуры, затем устраивается торжественный обед из риса с красными бобами – и вся церемония окончена. В этот день, впрочем, совершается еще одно важное дело: ребенку бреют почти всю голову, за исключением маленького клочка на темени. Если нежная мать пожелает, то можно оставить на головке ребенка даже несколько таких клочков или же узенький венчик, или что-нибудь другое в этом роде, придающее японским детям необычайно забавный вид. Только когда наступает школьный возраст, им оставляют их волосы.

На тридцатый день рождения ребенка происходит религиозное освящение его, заключающееся в том, что его торжественно несут в один из синтоистских храмов и отдают под покровительство одного из богов. В этот день счастливые родители отдаривают всех тех, которые принесли подарки в день рождения ребенка; они рассылают рисовые пряники, яйца или что-нибудь другое в этом роде вместе с записочками, в которых выражают свою благодарность.

Детские игры

Если принять во внимание, что таких подарков набирается, особенно в более состоятельных классах, до ста и более, то можно себе легко представить, сколько возни у молодой матери. Пряники посылаются обыкновенно в деревянных лакированных коробочках, которые должны быть возвращены пославшему, но их отнюдь не следует вычищать, так как это, по поверью, должно принести ребенку несчастье.

Этим кончаются все церемонии, сопровождающие появление на свет ребенка, и он может спокойно начать свою жизнь. В холодную погоду ребенок сидит дома на чистых, мягких циновках. В японских домах нет мебели, так что ребенку не грозит опасность удариться головой об уголь стола или чего-нибудь другого; там также нет стеклянных шкафчиков и этажерок с фарфором и безделушками, которые можно было бы разбить; даже стены комнаты сделаны из мягкой, натянутой на деревянную раму бумаги, и самое большое несчастье, которое могло бы случиться с ребенком, это если бы он просунул пальчик сквозь бумагу. Свое платье он также не может запачкать, прежде всего потому, что летом дети вообще но носят здесь решительно никакого платья. Когда ребенок проголодается, то мать кормит его своим молоком; материнское молоко – главная пища детей до двух-трехлетнего возраста.

В состоятельных семьях, у куго и даймё, детей одевают в платья такого же покроя, как и взрослых. Нет ничего комичнее этих лилипутов, девочек и мальчиков, с бритыми головками, в длинных сборчатых платьях, когда они, подражая взрослым, низко раскланиваются друг с другом или когда такие крошки двух или трех лет, сидя за общим столом, едят не ложками, а костяными палочками (shop-sticks).

Они, конечно, еще не умеют сами одеваться; и об этом заботится или мать, или старшая сестра. Кимоно расстилается на полу, и на него сажают ребенка. Потом ручки его продевают в рукава, кимоно собирается вокруг маленького тельца в складки и связывается широким поясом. Обыкновенно ребенок носит на шее еще медную пластинку, на которой обозначены его имя и адрес, чтобы он не мог затеряться; чтобы предохранить его от всякой опасности, ему прикрепляют к поясу киншаку, т. е. мешочек из дорогого шелка, в котором хранится какое-нибудь волшебное средство. В холодную погоду детям одевают два или три кимоно, одно сверх другого[9].

Поздравление с новорожденным

В бедных семьях (которых в Японии гораздо больше, чем богатых), конечно, нет возможности окружить детей таким заботливым уходом. Они или ходят совсем голые, или им одевают одно кимоно. У матери слишком много дела дома, в саду и в поле, чтобы отдавать много времени своему ребенку; оставить его одного дома она также не решается, поэтому она привязывает его на спину длинной тесьмой. Но если имеется старшая сестренка шести-семи лет, то ребенок привязывается ей на спину, и мать может беспрепятственно заниматься своей работой.

Где только ни был я в Японии – в городах и деревнях, на улицах и площадях, я везде встречал девочек в возрасте от семи до пятнадцати лет с ребенком за плечами; ему очень нравится его положение, он весело смотрит через плечи сестренки на весь мир; таким образом он проводит день за днем, неделю за неделей, до тех пор пока сам научится перебирать ножками. Как только ребенку минет пять-шесть лет, то, если это девочка, ей зачастую самой приходится вступить в роль няньки, так как к этому времени может явиться на свет еще сестренка или братишка, которого она, в свою очередь, таскает на спине.

Молодая нянька очень скоро привыкает к своей ноше: она бродит по улице, играет с соседними ребятишками или работает и вообще проводит время так непринужденно, точно ребенок прирос к ней сзади, как горб. Целыми часами таскает она его с собою; если он засыпает, то продолжает спокойно спать даже при тряске во время беготни своей няньки.

Я часто сам видел, как при этом ручки ребенка беспомощно висят, головка болтается из стороны в сторону, откидывается назад или падает набок, и мне не раз становилось страшно, и казалось, что вот-вот он сломает себе спинку: но ребенок продолжал спокойно спать. Очень редко случается здесь, чтобы нянька уронила ребенка; ребенок, как прирожденный наездник, обхватывает своими растопыренными ножками бока своей няни: она может делать, что ей угодно: он твердо держится в седле! Когда ребенок голоден, нянюшка садится возле матери или к ней на колени, ребенок поворачивается и сосет у матери грудь, как умеет: мать даже не придерживает ребенка.

При всем этом как жизнерадостны, спокойны и благовоспитанны японские дети! Я редко видел там ребенка плачущего или кричащего во весь голос; никогда не видел я шалящих детей, мальчики никогда не дерутся, и родители никогда их не секут. Если дети ведут себя непристойно, то родители грозят им только красным чертом Они, который забирает детей. Это величайшее пугало для японских детей, поэтому можете себе представить, какой ужас вызывает, особенно среди деревенских детей, появление немца с рыжей бородой и рыжими волосами на голове. Ребятишки бегут врассыпную и прячутся во все закоулки[10].

Колыбелей и детских кроваток в Японии совершенно не знают. Малютку тщательно купают, да еще в очень горячей воде, что ему, по-видимому, большого вреда не приносит. Бедные люди, у которых нет своих бань, берут с собою ребятишек в общественные бани, где они купаются вместе с другими родителями и детьми.

Купанье, постоянное пребывание на свежем воздухе и непроизвольные движения на спинах своих сестер, очевидно, очень благотворно отзывается на здоровье детишек. Смертность среди японских детей свирепствует гораздо меньше, чем у нас, и единственная довольно распространенная болезнь – это кратковременная сыпь на голове и на спине, но, как только сыпь проходит, дети имеют такой здоровый и цветущий вид, что родители и друзья не нарадуются на них; они ощупывают их налитое упругое тельце и предсказывают им блестящую будущность. Да и, вообще говоря, где в мире дитя, в глазах своих родителей, не считается самым красивым и умным из всех детей!

Мало-помалу малютка научается говорить гораздо раньше, чем начинает ходить. Японский язык вообще очень прост, звучен и поэтому легко усваивается, особенно самые обиходные выражения. У японских ребятишек первыми словами бывают те же, что и у нас, т. е. «мама», «папа», «бебе», но эти слова имеют здесь совершенно другое значение. «Мама» – это пища, питье; «бебе» – платье, «гага» – носки; слово «ия» означает «нет», или «я не желаю, мне это неприятно». Затем ребенок начинает ходить, сначала дома, а потом в саду, который имеется у большинства японцев позади деревянных домиков, или же на улице, по которой редко проезжают телеги, особенно в деревнях.

Как только ребенок научается ходить по комнатам, его приучают к ношению «гета», т. е. деревянных туфель, и нужно только удивляться, с какой легкостью японские ребятишки осваиваются с этой неуклюжей и тяжелой обувью, как они умудряются с этой тяжелой ношей на ногах бегать, прыгать и всячески резвиться.

Японские родители следят за развитием своих детей с большою нежностью и заботливостью, можно сказать, что любовь между родителями и детьми – это единственная любовь, какую признают японцы. Они внимательно следят за развитием своих малюток, учат их и очень редко наказывают. В воспитании детей большую роль играют суеверия. Когда свирепствует оспа или какая-нибудь другая эпидемия, то заботливый отец пишет на дверях своего дома, что детей нет дома, чтобы злые духи даже не переступали порога. От лжи детей отучают угрозой, что злой Они вырвет им язык.

Японские няньки

Мальчикам предоставляется обыкновенно гораздо большая свобода, чем девочкам. Мальчик сам проложит себе путь в жизни; он наследник отца, ремесло которого он также изучает; ему открыты пути и ко всяким другим профессиям.

С девушкой все иначе. Она должна лишь учиться найти себе мужа и уметь удержать его при себе навсегда. Она не должна иметь своей собственной воли, не должна обнаруживать гнева, неудовольствия или страдания: она обязана скрывать все эти чувства под приятной улыбкой, вежливыми манерами и даже с некоторой долей кокетства; она должна научиться делать приятною жизнь не только себе, но и другим.

К счастью, все это внушается дочерям очень нежно и почти бессознательно. И, вообще говоря, дочь – любимица в доме. Родители и братья обращаются с нею любовно и нежно, а слуги относятся к ней с уважением.

Всем домашним работам девочка научается незаметно и как бы играя. В японском доме эти обязанности не гак сложны, как у нас, потому что в простеньких одноэтажных домиках почти совсем нет мебели, безделушек, картин, зеркал, ковров, окон и т. п. Комнаты совершенно пусты и голы, полы в них покрыты циновками, стены – не что иное, как бумажные ширмы, и держать в чистоте такие комнаты точно так же, как и энгаву, т. е. окружающую дом галерею, очень нетрудно. Постели состоят из матрасов, которые вечером кладутся на пол, а утром прячутся в шкаф. Что касается еды, то японские девушки не вынуждены обучаться высшему кулинарному искусству, учиться варить разные супы, готовить жаркие и мучные блюда, постигать тайну соусов и консервов, потому что здесь даже самый избалованный муж не потребует от своей жены всех этих произведений тонкой кухни. Утром едят рис, к обеду – рис, вечером – рис; к этому иногда еще прибавляются сушеная рыба и вареные овощи: вот и все будничное меню.

Японцы не знают также кружев и тонкого белья, которое нужно было бы чистить, им не надо готовить себе модных бальных туалетов, не надо отделывать себе шляпок; единственное уменье, которое требуется от японской женщины, это уменье шить; их кимоно, похожее на халат, и нижнее платье не нуждается в портнихе; они сами шьют себе платье, а если оно загрязняется, его распарывают и моют в холодной воде без мыла. Утюг японкам совершенно неизвестен. После каждой стирки вещи шьются заново. Чулки и ботинки, т. е. то, что у нас носит это название, почти не носятся японками, точно так же, как и шляпы. Единственным головным убором их служит тщательно сделанная прическа, украшенная шпильками и цветами; эта прическа старательно делается один раз в неделю специальными женщинами-парикмахерами за ничтожную плату.

Умственное воспитание до последнего десятилетия отнимало у японки очень мало времени, гораздо меньше, чем обучение всяким пустякам, имеющим очень большое значение в царстве микадо. Молодые девушки тщательно обучаются тайнам чайной церемонии (тяною); они обучаются церемонии встречи и приема гостей, искусству связывать и составлять букеты, игре на сямисэне, а в более состоятельных семьях – еще танцам и пантомимам для развлечения родителей и гостей.

Обжорный ряд в Токио

В возрасте от шести до десяти лет они посещают какую-нибудь частную школу, где обучаются чтению и письму китайских и японских знаков, китайской литературе, японской поэзии и истории. География, арифметика, всеобщая история и все другие науки, входящие в программу наших школ, вводятся понемногу в программу этих училищ только в последнее десятилетие, но прежде всего они должны пройти китайско-японскую школу. Бедной молодежи приходится довольно тяжело, когда после очень трудного литературного языка монголов и рисования тысяч иероглифов кисточкой и тушью последние заменяются пером и чернилами, а вместо китайского они начинают учить французский, немецкий и английский языки. Вместо того чтобы сидеть на корточках, их усаживают на скамейки и учат писать на столах.

Школьный вопрос считается в Японии до сих пор неразрешенным, даже, пожалуй, неразрешимым[11]. В Токио, Йокогаме и в других городах, где европейская культура сделала некоторые успехи, мне было очень странно вместо хорошеньких пестро одетых японских детей, видеть таких же, как у нас, школьников в европейском платье, с книжками под мышкой. Родителям это распоряжение правительства доставляет только заботы и расходы. Для мальчиков можно еще признать некоторую пользу нового воспитания, но у девочек оно произведет полный переворот во всей их жизни и вместе с тем переворот в культуре и во всем образе жизни всего народа. Имеется ли, однако, для этого налицо какое-либо нравственное основание?

В настоящее время на этот вопрос приходится еще отвечать отрицательно, потому что японским детям не преподается религия, и христианство делает здесь не быстрые успехи; нравственность, как ее понимают европейцы, стоит в Японии на довольно низкой ступени. Наши взгляды на добродетель и целомудрие, на любовь и скромность большинству здесь совершенно непонятны, и надо только удивляться тому, что, несмотря на все это, японская молодежь сохранила в себе так много детской наивности.

Девочки и мальчики остаются здесь гораздо дольше детьми, чем у нас; они не знают за собою проступков и поэтому жизнерадостны, весело играют в разные игры, любят кукол, сказки и празднества, которых в Японии великое множество. С самого раннего детства они учатся арифметике, считая по пальцам, сколько дней осталось до следующего мацури (народный праздник). На Новый год, в буддийский или народный праздник, или на домашнем торжестве, их наряжают в пестрые платья, как кукол; девочки пудрятся и румянятся, чернят брови, красят губы так же, как женщины постарше. Нет более веселого зрелища, как то, которое открывается глазам зрителя в праздничные дни, когда все улицы, ведущие к храмам, и дворики храмов, где расположилось множество лавочников с пестрыми и интересными игрушками, запружены этой маленькой публикой, разгуливающей в сопровождении своих родителей, весело теснящейся вокруг всех этих соблазнов и все покупающей; даже самый ярый враг детства не может не радоваться, глядя на них.

Сценка из жизни японских детей

Мальчик в киримоне

Каждый город в Японии – своего рода Нюрнберг или Зоненберг; во всякой улице можно найти всевозможные игрушки, и вообще это производство – самое распространенное в стране.

Самый большой праздник у девочек – купальный праздник, который бывает на третий день третьего месяца, и в этот день в царстве микадо очень немного домов, где не вытащили бы из ящиков всех имеющихся в наличности кукол, не вычистили бы и не нарядили бы их и не поставили бы на подставки, к величайшей радости детей. В богатых домах в таких случаях выползают на свет Божий сотни кукол, часть которых составляет фамильное наследство и обыкновенно изображают императора, императрицу и всю их свиту в великолепных нарядах. В этот день маленькие девочки варят своим куклам обед в крошечной посуде и подают его им на таких же крошечных тарелочках; они водят их гулять, одевают и раздевают. В дни общественных праздников дети развлекаются вместе с взрослыми; они играют на улице в такие же игры, как наши дети: в мяч, в волан и пускают бумажного змея; зимой, когда наступают холода, они садятся среди комнаты вокруг хибаджи (жаровня с горячими угольями), играют в карты или слушают прекрасные японские сказки, которые рассказывают им бабушка или тетушка (оба-сан).

У мальчиков есть свой праздник – праздник флагов, бывающий в пятый день пятого месяца: во всякой семье, где есть сыновья, в этот день привязывают к бамбуковым шестам огромные бумажные рыбы, и самые шесты укрепляются на крышах домов. Ветер надувает рыб, как воздушные шары, и тогда можно видеть над городом десятки тысяч парящих рыб. Мальчики, наряженные солдатами и самураями, разгуливают с пестрыми флагами в руках и объедаются сластями.

Великий праздник для детей – тот день, когда родители берут их с собой в театр, потому что японцы забираются туда всем семейством с утра и уходят оттуда только поздно вечером. Дети внимательно следят за пьесами исторического содержания, но все, что в них попадается грубого и безрассудного, не оказывает влияния на их почтительность к родителям. Вообще говоря, ничто так сильно не бросается в глаза европейцу, как эта благородная черта японского характера. Но она заходит так далеко, что, например, все дети и слуги при выходе родителей из дому или по возвращении их домой становятся на колени и касаются лбом земли. Нигде в мире послушание не считается такой первенствующей добродетелью детей, как в Японии, и в этом отношении дети других стран должны были бы брать пример с японских детей.

Для молодой, незамужней японки время, проведенное у родителей, может считаться самым счастливым.

Родители, сестры и братья окружают ее нежностью и любовью и исполняют, по возможности, все ее желания: она радуется своему возрасту и пользуется, до самого выхода замуж (в возрасте от четырнадцати до семнадцати лет) большей свободой, чем девушки других стран. При первом взгляде на этих нарумяненных и напудренных куколок можно подумать, что они вполне счастливы. На их раскрашенных губах вечно веселая улыбка, их черные глазки жизнерадостно смотрят на Божий мир, и даже после того как они уже некоторое время посвящены в тайны супружества, они все еще остаются детьми и играют в разные игры со своими младшими братьями и сестрами.

Но, как только они выходят замуж, их радостям и детской самостоятельности наступает конец. Если бы они хоть могли сами выбирать себе мужей! Если бы им хоть позволяли спрашивать совета у своего сердца, если бы они хоть знали, что такое любовь, как понимается она у нас! Но такая любовь совершенно незнакома японцам.

Едва только девушка достигает возраста невесты, родители сейчас же начинают мечтать о том, чтобы выдать ее замуж по возможности скорее. Но предварительные переговоры редко ведутся родителями невесты. Обыкновенно молодой человек, желающий жениться, обращается к кому-нибудь из своих женатых приятелей, который по его просьбе присматривается ко всем знакомым мусмэ; если он находит подходящую невесту для своего друга, то делает ее родителям соответствующее предложение. Они, в свою очередь, наводят справки о женихе, о его материальном положении, и если они согласны выдать за него свою дочь, то молодым людям дают возможность познакомиться друг с другом. Встреча жениха и невесты устраивается обыкновенно или у приятеля-посредника (свата), или в театре, или у других знакомых. О согласии невесты не особенно заботятся, да она и сама относится к этому довольно равнодушно. Мусмэ знает, что ей не избежать замужества, как смерти, и поэтому она в этих случаях как бы выбирает из всех зол наименьшее, т. е. берет мужа, к которому не чувствует отвращения.

Более теплой симпатии или любви от нее даже и не ждут. Если жениху она нравится, то дело туг же и налаживается: он ведь решительно ничем не рискует, так как после нескольких месяцев, считающихся пробными, он может отправить ее без всякой церемонии назад к ее родителям. Чтобы выразить свое согласие на брак с избранной им девицей, жених посылает ей обыкновенно шелковую материю, что у японцев заменяет наши обручальные кольца. Семья невесты ему, со своей стороны, тоже посылает шелковую материю на кимоно. После этого начинаются приготовления к свадьбе, которую здесь обыкновенно не принято затягивать. Друзья жениха отправляются к гадалкам, чтобы они назначили какой-нибудь счастливый день для свадьбы, и вечером этого дня невеста переходит в дом своего жениха.

Религиозных обрядов или гражданских формальностей при заключении брака здесь никаких не полагается. Вся процедура только в том и заключается, что невеста из дома своих родителей переходит в дом своего жениха.

Все ее приданое заключается в ее платьях, письменном столике, рабочей корзинке, ящике с румянами и помадой, двух столиках для еды и двух тарелках из лакированного дерева. Чем богаче ее семья, тем больше у нее платьев, и очень часто бывает, что молодая девушка приносит с собой нарядов больше, чем ей нужно на всю жизнь. Если в родительском доме у нее есть своя служанка, то обыкновенно и та переходит за нею в ее новый дом.

Портниха

Вечером того дня, в который назначена свадьба, невеста одевается вся в белое (т. е., по понятиям японцев, в цвет траура): в знак того, что с этого дня она навсегда умирает для своей семьи. Как только новобрачная покидает родительский дом, там начинается тщательная чистка и уборка, а в прежние времена перед входом в оставленный невестою дом зажигали даже костер, как это делается тогда, когда из дома уносят покойника. Как только невеста в сопровождении свата и его жены входит в дом жениха, то она сейчас же белый наряд заменяет пестрым и отправляется в комнату жениха. Какая-нибудь молодая девушка подносит поочередно, сначала невесте, а потом жениху, чарку саке (рисового вина). После троекратной пробы его подносятся вторая и третья чарка, и брак считается окончательно скрепленным. Редко у какого народа заключается брак так просто и непоэтично.

Между тем в соседней комнате собираются ближайшие родные новобрачных и другие гости к свадебному пиру, за которым бывает очень весело. Семья жениха и его домочадцы – в очень хорошем настроении, так как все они, даже слуги и конюхи, получают подарки от семьи невесты. В Японии существует один такой же обычай, как и у нас: гости приносят новобрачным подарки, обыкновенно вещи из домашней утвари или материи на платье. Драгоценности исключаются, так как японки их не носят. Обыкновенно это веселое общество сидит за рисовым вином и лакомствами до глубокой ночи; певицы и танцовщицы все время развлекают гостей игрой на сямисэне и кото; как только гости удаляются, одна из молодых девиц вводит новобрачных в приготовленную для них комнату; там они опять отпивают по три раза из трех чарок саке, но на этот раз первым отпивает жених. Теперь они считаются уже мужем и женой, и единственная формальность, которую надо исполнить отцу невесты, – это заявить в полицейское бюро своего участка, что дочь его уже не живет у него, а перешла в дом своего мужа.

Впрочем, не всегда у ее мужа есть свой собственный дом: в Японии браки заключаются так рано, что зачастую муж не имеет еще ни своего дела, ни своего дома. В таких случаях новобрачная становится членом его семьи, которой и обязана беспрекословно повиноваться.

На третий день после свадьбы у родителей невесты устраивается торжественный прием гостей, на котором бывают все друзья и знакомые. Обыкновенно в этот день родные жениха отдаривают родных невесты. Новобрачные, согласно старинному обычаю, устраивают, в свою очередь, у себя через два-три месяца после свадьбы какое-нибудь торжество: парадный обед или гулянье в саду, к которому приглашаются все знакомые. Для многих только это торжество и является вестником совершившегося бракосочетания, так как в Японии знакомым не рассыпают извещений ни о помолвке, ни о свадьбе. Вообще всему этому событию там не придают такого большого значения, как у нас. На жену японцы смотрят как на главную служанку мужа, и поэтому в Японии считается совершенно безразличным, на ком именно кто-либо из знакомых женится. Уважение к общественному положению или к семье новобрачной почти не принимается во внимание, и с заключением брака для молодой девушки не наступает в этом отношении почти никакой перемены. В положении мужа все остается по-старому: он живет, как хочет, как жил холостым, у него не прибавляется никаких обязанностей, никаких ограничений. Он может проводить вечера вне дома, он имеет право ввести в свой дом в качестве наложниц других девушек: от него не требуется ни любви, ни верности. Но зато его жена обязана ему повиноваться во всех мелочах, должна спокойно и приветливо выслушивать от него все, ухаживать за ним, готовить ему кушанья, шить ему одежду, поддерживать в доме полный порядок: в сущности, она исполняет то, что делает у нас служанка в доме холостого мужчины, с тою только разницей, что у нас служанка получает ежемесячное жалованье и может во всякое время отказаться от своего места, тогда как японская женщина пребывает на службе у мужа-владыки всю свою жизнь, и в знак того, что она добровольно соглашается на такое положение и даже не думает о перемене своего повелителя, она. выходя замуж, обезображивает себя, чернит свои зубы и бреет брови. В больших городах этот обычай выходит из употребления, но в провинции и деревнях я видел еще много женщин с черными зубами.

Все вышеописанное вызовет у европейской женщины чувство возмущения существующими здесь порядками и сострадание к японкам; особенно то, что они вступают в свое тяжелое иго супружества без любви, без шаферов и даже без свадебного путешествия. Но у низших классов японского народа все это обстоит еще хуже. Рабочие, кули при рикшах, домашняя прислуга – все обходятся даже без свадебного обеда и церемонии с питьем саке. Они женятся на женщине, которая кажется им подходящей, и меняют ее на другую без всякой церемонии, как мы меняем платье. Очень многие из живущих в Японии европейцев, вернувшись к себе домой, узнают, к своему удивлению, от своего «боя» (лакея) или бетто (конюха), что он только что женился. Через несколько месяцев он может опять оказаться холостым; но если конюху когда-нибудь опять взбредет на ум жениться, то он сейчас же берет себе в дом жену, и она чинит ему платье, готовит ему обед и вообще прислуживает ему гораздо лучше, чем он своему хозяину.

Чем выше поднимаешься по ступеням общественной лестницы, чем реже встречаешь перемену жен или то, что у нас называется разводом.

Уличная сценка

Тем не менее даже в городах, которых уже коснулась европейская культура, на каждые три брака приходится один развод, и эта пропорция была бы еще более велика, если бы в достаточных классах не существовали причины, в силу которых к разводу прибегают сравнительно редко. Это, конечно, не этические соображения или большая любовь и уважение к своей жене; это происходит только благодаря тому, что большинство людей этого общества прониклось до некоторой степени европейскими взглядами на жену и неодобрительно относятся к тому, чтобы ни с того ни с сего гнать ее из дому. Кроме того, жены их все-таки происходят из аристократических семей, и не всякому хочется благодаря разводу приобрести себе в них врагов. Поэтому мужья оставляют своих жен у себя, но берут в дом еще одну, двух и более наложниц – смотря по желанию и средствам. Обыкновенно они даже живут в одном доме с законной женой, и их дети растут вместе с детьми от законной жены.

Легко можно себе представить, каково положение бедной жены, которая должна все это переносить терпеливо и с улыбкой. Всякий протест с ее стороны был бы бесполезен; это только поведет к разводу, и тогда ей пришлось бы оставить своих детей и самой вернуться в родительский дом. Но японки слишком любят своих детей. Правда, в настоящее время в высшем обществе случаи конкубината стали гораздо реже.

Профессор Токийского университета Чемберлен – лучший знаток современной Японии – справедливо замечает в своей книге о Японии (появившейся в печати в Йокогаме в 1891 г.), что «японцу незачем создавать себе возню разводом с несимпатичной ему женой, когда эта жена занимает слишком подчиненное положение, чтобы быть ему в тягость, и когда общество ничего не имеет против того, чтобы он взял себе несколько наложниц».

Этот же автор говорит дальше: «…поводом для развода в Японии служит следующее: непослушание, бездетность, порочность, ревность, проказа (чесотка) или другие неизлечимые болезни, болтливость или наклонность к воровству; словом, муж всегда может избавиться от жены, если она ему надоела».

Одна остроумная француженка сказала когда-то: «Fille on nòus suprimme. Femme – on nòus òpprime (Когда мы девушки, нас притесняют; когда мы женщины, нас угнетают)». Но в Японии этого не слышно. Муж приказывает, а жена повинуется; у мужа все права и свобода, а у жены ничего этого нет; муж – царь природы, а жена – существо подчиненное, и если в серьезных случаях жизни она оказывает влияние на мужа, то обязана этим не себе, а мужчинам своей семьи, т. е. своему отцу или братьям, только из уважения к которым ее муж не переступает известных пределов.

Наглядным примером этого может служить следующий случай, имевший недавно место в Токио.

Один молодой аристократ, уже женатый, влюбился в молодую деревенскую девушку. Он привез ее в Токио, нанял ей квартиру и совсем забросил свою жену. Вскоре теща открыла эту связь и подняла шум; в газетах появились об этом событии заметки, и друзья молодого аристократа опасались, что от всей этой истории пострадает его служебное положение. Они решили вмешаться, и вскоре между мужем, женой, тещей и наложницей заключено было полюбовное согласие, по которому муж отказал своей возлюбленной от квартиры, мать и теща обещали не поднимать больше скандала, увезенная же им девушка вернулась назад к своим родителям, но с условием приезжать ежемесячно на несколько дней к своему возлюбленному.

Такие случаи бывают, конечно, только в высшем обществе. Даже субсидируемая правительством газета «Japan Mail» говорит в одном из своих номеров, что, «строго говоря, полигамия не существует теперь в Японии. В сущности, она никогда не была законна, так как закон признает только одну жену. Но во многих порядочных домах живет наложница даже несколько рядом с законной женой. Положение последней, конечно, очень печально, унизительно и носит характер чего-то средневекового. К чести чиновников, аристократии и более значительного купечества надо заметить, что среди этих слоев японского общества, за немногими исключениями, конкубинат совсем упразднен». Но достаточно ли созрело общественное мнение для того, чтобы признать конкубинат преступлением, этого газета не может сказать.

В Японии все-таки бывают случаи, когда девушка сама выбирает себе мужа. Если, например, в семье исключительно дочери и нет ни одного сына, то отец считает это большим несчастьем. Нет никого, кто унаследовал бы его дела, его имя, кто делал бы жертвоприношения его предкам (в Японии только мужчины могут молиться своим предкам и приносить им жертвы). Поэтому отец старается найти среди своих знакомых молодых людей подходящего мужа для своей старшей дочери, поэтому он спрашивает и ее совета, справляется и с ее вкусами, достаточно ли красив и умен для нее ее будущий муж. Если дочь одобрила выбор отца, то свадьба налаживается. Но в таких случаях муж играет такую же жалкую роль, какую обыкновенно играет здесь жена. Он должен отказаться от своей фамилии и принять фамилию жены; он переселяется в дом жены и должен смиренно вести себя там, иначе его выпроводят так же легко, как в других случаях выпроваживают жену. Конечно, на такую роль идут только совершенно бедные юноши, потому что c’est alors madame, qui porte les pantalons![12]

В продолжение двух последних десятилетий Токио, столица страны, и Йокогама, первая гавань царства микадо, были пощажены самым страшным бичом Японского архипелага – землетрясением.

Величавая Фудзияма, этот покрытый вечным снегом гигантский вулкан, дремлет уже много лет, и путешественникам, любующимся из обоих городов этой красивейшей в Японии горой, почти и не приходит на ум мысль о возможности извержения.

В последних числах июня 1894 г. я собирался взобраться на вершину Фудзи, так как у меня было вполне понятное желание взобраться на высочайший вулкан Восточной Азии, после того как за несколько лет раньше я побывал на вершине высочайшего вулкана Северной Америки – Попокатепетля; но вдруг пришло известие, что уснувшие силы священной Фудзиямы зашевелились; в лежащем от нее к северу вулкане Азамаяме внутри гудело и кипело, и из его огромного кратера выбрасывались целые потоки лавы.

Перспектива взобраться именно теперь на гору показалась мне еще заманчивее, и я отправился из Токио в Йокогаму, чтобы приступить к соответствующим приготовлениям для моего предприятия.

День был страшно знойный; удушливая жара распространялась по рисовым полям Токийской бухты; небо было свинцового цвета, и мы, пассажиры, с нетерпением ждали ливня.

По приезде в Йокогаму я отправился в «Grand Hotel»; вся публика была здесь в таком же напряженном состоянии, какое испытывал я сам; за тиффином (tiffin – легкий завтрак) никто почти ничего не ел, и в два часа дня мы все разошлись по своим комнатам.

Едва я улегся на кровать, как вдруг вся мебель вокруг меня заплясала; комод упал, стены и пол затрещали и закачались, как во время морской качки. Страшный стук и гул, раздавшийся в воздухе, заставили меня предположить, что где-то взорвался пороховой склад; но когда я, подбежав к окну, увидел, как летят трубы с крыш домов и как эти последние рухнули вслед за ними, я понял настоящую причину этого явления.

Я пережил уже сильное землетрясение в Венесуэле. Одним прыжком я очутился за дверью и по трещавшим лестницам, между сильно шатающимися стенами, пустился бежать вниз прямо на набережную; черепица, куски цемента, обломки карнизов падали вокруг меня на землю.

Море, бывшее за несколько минут до того зеркально-спокойным, страшно взволновалось и посылало на берег гигантские волны; тяжелые пароходы и военные броненосцы сильно раскачивались на рейде; над городом стояла сплошная туча дыма и пыли, и при сильном колебании почвы едва можно было держаться на ногах.

Во время таких катастроф очень трудно делать наблюдения; я только помню страшный подземный гул, падающие трубы и крыши, треск стекол в окнах и обрушивающиеся обломки со скал соседнего Блаффа[13]. Я помню, что вокруг меня на земле лежали дамы в обмороке, что обитатели домов всей набережной в ужасе выскочили из своих четырех стен на улицу и что дома качались так же, как корабли в бухте.

Сколько времени продолжалось это ужасное явление, никто не знал; только впоследствии нам стало известно, что толчки продолжались всего четыре с половиной минуты. Наконец почва стала неподвижна, но только немногие решились вернуться в свои дома, так как все боялись повторения землетрясения.

Я не терял времени, так как с беспокойством думал об оставшейся в Токио семье. Возможно скорее бросился я через груды обломков и между растрескавшимися стенами прямо к себе в комнату, сложил свои вещи и, наняв дженерикшу, отправился на вокзал. Там я узнал, что по случаю землетрясения следующий поезд уйдет только через час; я решил и употребить этот час на объезд всего города. И вот что я увидел. На улицах лежали груды обломков, главным образом от обрушившихся крыш, стен и труб; некоторые дома совсем рухнули, другие грозили обрушиться каждую минуту, а огромное большинство было с трещинами и щелями в стенах. Вокруг одной чайной фабрики хлопотали полицейские и пожарные; они раскапывали обломки, под которыми погребено было около тридцати человек; раненых клали или на соломенные циновки, или на наскоро сколоченные носилки. Многие крыши были продырявлены упавшими на них кирпичными трубами: на земле тоже кое-где виднелись трещины; на рынках, особенно в магазинах, где продается чудный японский фарфор и эмаль, землетрясение причинило огромные убытки; все самые лучшие и дорогие вещи лежали разбитые на земле.

Больше всего пострадали дома в европейских кварталах, так как там они все каменные и вышиной в целый этаж: японские дома, большей частью полуэтажные и деревянные; но хотя землетрясение пощадило их, зато бывшая накануне катастрофа принесла им беду: не меньше тысячи домов погибло в пламени во время пожара, и теперь еще дымились обугленные остатки разрушенного японского квартала.

Я вовремя вернулся на вокзал, чтобы поспеть к поезду, уходившему в Токио. Во время часового пути я всюду видел следы землетрясения: обрушившиеся стены и дома, испорченные крыши, развалившиеся «тори» (ворота, ведущие к храму) и статуи. По дороге от станции Симбаси (в Токио) к гостинице «Imperial» я увидел, что землетрясение было здесь еще гораздо сильнее, чем в Йокогаме, потому что тут было большее количество поврежденных домов, особенно в европейском квартале; повреждения замечались почти через дом: трубы везде провалились, стены треснули, куски цемента отвалились, и многие дома разрушены были до основания. С окружающих императорский дворец валов отвалилась отделка на расстоянии пятидесяти метров.

Наконец, я благополучно добрался до «Hotel Imperial», где, к счастью, не произошло никаких бед с гостями.

Но зато само прекрасное здание отеля представляло ужасный вид. Большой входной портал был совершенно разрушен, и обломки его вместе с железной решеткой лежали на земле: трубы свалились и при падении образовали большие дыры в крыше; стены дали большие трещины; другие были повреждены падающими кирпичами: в салонах и жилых помещениях попадала вся мебель, сорвались со стен картины и зеркала, а вазы и статуи валялись в виде обломков. Соседние дома сильно пострадали, и большинство их должно было быть снесено совсем.

Замечательно, что императорский дворец почти совсем не пострадал от землетрясения, а сами хозяева его отделались одним испугом. Дворцы некоторых принцев были сильно повреждены. На всех улицах начались уже работы: убирались обломки, откапывались заживо погребенные под ними люди, и даже начали исправлять повреждения. Но ожидалось повторение землетрясения. Действительно, в девять часов вечера произошел еще толчок, но гораздо меньшей силы.

На следующий день общая паника немного улеглась: но насколько она была основательна, свидетельствует появившаяся в утренних газетах статистика происшедших накануне несчастий. В одном Токио за эти четыре с половиной минуты землетрясения, было убито 36 человек, ранено 300; количество пострадавших домов простиралось до 3720, обрушившихся стен – до 162, обвалившихся домовых труб было 289 и 96 трещин в земле.

По странной случайности землетрясение ограничилось Центральной Японией на пространстве между Йокогамой и Токио; в более отдаленных городах подземные толчки чувствовались только слегка и произвели небольшие несчастья. Вулканы во время землетрясения не обнаруживали своей деятельности. Но зато в последние годы они действовали довольно сильно; особенно сильным извержением отличился Бандайдзан, находящийся в северной части Японии. Последствием его извержения была гибель нескольких сот человек; только величайший вулкан Японии, знаменитая священная Фудзияма, спокойна вот уже несколько столетий[14].

Женщины на японской сцене!

Это одна из самых сенсационных новостей, какая доходит к нам из далекой Страны восходящего солнца.

Женщины как актрисы и танцовщицы на подмостках, которые в Японии, как и у нас, составляют особый мир!

У самой императрицы явилась инициатива открыть новый путь японским женщинам, так что можно ожидать, что в недалеком будущем в царстве микадо на театральном горизонте также появятся звезды.

Хотя очаровательные мусмэ всегда изучали драматическое и лирическое искусство, но им нельзя было выступать в обществе своих коллег-мужчин. У нас артистки высокого роста с удовольствием выступают в мужских ролях, в Японии же, где все выворочено наизнанку, красивые мужчины выступают в женских ролях. Все женские роли (не только старух, но и молодых) игрались загримированными юношами, и даже японский балет состоял только из балерин мужского пола.

Вы спросите, почему? Потому что появление женщин на сцене не согласуется с приличиями и обычаями страны, и в Японии считалось совершенно немыслимым, чтобы девушки открыто выступали рядом с молодыми мужчинами.

У японцев вообще своеобразные понятия о приличиях. Несмотря на то что красивые девушки в возрасте от двенадцати до восемнадцати лет и замужние женщины от тридцати лет и до старости открыто купаются на улице, а дамы – на фешенебельных курортах Икао и Каруицава, совершенно не стесняясь, купаются в одном бассейне с мужчинами, не видя в этом ничего предосудительного, несмотря на все это, выступать совершенно одетой на одних подмостках вместе с мужчинами нельзя.

Японские артисты

В 1896 г. одна знаменитая американская певица, первая примадонна, посетившая Японию, обратила внимание тамошнего придворного круга на нелепость такого взгляда и рассказала, какое высокое положение занимают европейские артистки не только на сцене, но очень часто и в обществе. В своем старании подражать европейцам во всех сферах японцы решились приступить к реформе своего театра и начали с того, что открыли своим женщинам доступ за кулисы и на сцену.

К счастью, это одно из немногих нововведений в японской культуре, согласующихся с ее существом и даже придающих ее поэтическому своеобразию новый блестящий элемент. Вообще же японцы, допустив на сцену европейские костюмы и сюжеты, поставили крест на поэтическом прошлом своего театрального искусства.

Всякий, кому интересно видеть его остатки, должен пойти в японский театр. Там оно еще нашло свое убежище и усиленно поддерживается консервативной частью японского общества.

Театральное искусство существует в Японии совсем не так давно, как это можно было бы себе представить, принимая во внимание ее высокую – для азиатской страны – и древнюю цивилизацию. Началом его служат религиозные пляски и пение, сопровождавшие в прежние времена религиозные обряды буддийских жрецов в храмах. Мне самому и теперь еще приходилось быть случайным свидетелем таких представлений во время посещения знаменитых храмов в Никко и Нара. Таким же образом древние греки и римляне чествовали своих богов, и этот обычай перешел даже в Испанию, где пасхальный танец пажей в Севильском соборе, наверное, представляет собою остаток языческого богослужения.

Знатные феодалы древней Японии устраивали при своих дворах такие представления с пением и танцами; постепенно сюжеты менялись, и вскоре их начали брать исключительно из японской истории и сказочного мира; таким образом, постепенно создавался современный японский театр. Но эти публичные представления посещались только простым народом, и происходили они в помещениях, напоминающих собою древние храмы.

Даймё свято придерживались старых традиций и поддерживают эти театры еще и в настоящее время. В Токио я имел случай присутствовать на нескольких частных представлениях так называемых пьес, которые даются только для приглашенных гостей из аристократии и где актеры выступают в своих великолепных дорогих костюмах, унаследованных ими от своих предков точно так же, как и их искусство.

Некоторые из этих семей актеров имеют свое театральное генеалогическое дерево уже в шесть и десять поколений. Такие актеры очень уважаются обществом и признаны им. Зато актеры обыкновенных общественных театров не пользуются никаким положением в обществе и причисляются к классу «эта» (внезаконные); даже в настоящее время ни одному японскому аристократу, офицеру или чиновнику не придет в голову посетить какой-нибудь из общественных театров. Только в исключительных случаях, как например, тогда, когда выступает Дандзюро – этот японский Левинский, или когда даются спектакли с благотворительной целью, они бывают, и то в двух или трех самых лучших театрах. Сам микадо никогда еще не был в театре, и единственные представления, какие он видел, – это пьесы «но», которые даются в его дворце.

Зато простой народ в Японии очень любит театр; и, кажется, нет другого народа, который был бы так страстно предан театру. В каждом мало-мальски большом городе имеется театр; в Токио, Киото и Осаке их по несколько, и кому интересно присмотреться к народной жизни в Японии, тот обязательно должен побывать в театре точно так же, как и на тех необыкновенных оживленных улицах, где они расположены и где на каждом шагу попадаются чайные дома и разные другие увеселительные учреждения[15]. Японский театр не имеет ничего общего с европейским.

Для японца, посетившего Европу, нет ничего более удивительного, как наши столичные великолепные оперные театры. Даже наши самые скромные провинциальные театры гораздо элегантнее и шикарнее, по обстановке и по массе публики, чем самый богатый театр в Японии. Большинство из них представляют собою большие сбитые из досок балаганы, зрительная зала которых рассчитана только на триста – пятьсот человек. Перед входом стоят, наклонно к улице, бамбуковые шесты, длиною в восемь – десять метров, точно гигантские удилища, на которых висят синие и красные полотняные полосы с пестрыми надписями. Американская реклама с ее большими пестро раскрашенными афишами проникла уже в Японию, и все театральные фронтоны облеплены такого рода плакатами.

К театру обыкновенно примыкают изящные чайные домики с полузакрытыми, украшенными фонариками, балкончиками и галереями.

В больших городах Японии все театральные улицы усеяны исключительно чайными домами, театрами и балаганами, в которых за небольшую плату показываются разные чудеса, вроде того, как в венском Вурстельпратере и в парижской Ярмарке в Нейи.

Театральная улица в Йокогаме

В этих улицах царит оживление с самого раннего утра и до позднего вечера, потому что японские театры открыты не только по вечерам; представления длятся здесь целый день, и публика, желающая посещать представления, забирается туда всем домом, не исключая и детей, и весь день проводит в театре. Лишь немногие приходят на час или на несколько часов, чтобы видеть только самые интересные сцены или взглянуть на любимых артистов. Если в репертуаре появляется новая пьеса, то во всем городе известно, в котором часу происходят самые интересные действия, и тогда в театре происходит давка. Множество чайных домов с их прислужницами и гейшами (певицами) еще больше способствуют скоплению народа в этих улицах, так что здесь даже воспрещена езда на лошадях и рикшах.

Таким образом, посетители японских театров даже в дурную погоду должны оставлять своих рикш в начале улицы и пройти отсюда в театр пешком.

Неподалеку от театров или у главного входа стоят продавцы билетов, которые за несколько «каш» вручают проходящему деревянную дощечку, покрытую надписями; но японец, желающий иметь места для всей своей семьи, должен взять билет за день или даже за несколько дней до представления. Обыкновенно хозяин театра входит в соглашение с хозяином соседнего чайного дома; последний часто ссужает первого деньгами и бывает его кассиром, продает билеты за известный процент и поставляет зрителям пищу и напитки.

Если бы театры не узнавались по высоким удилищам, как будто выуживающим зрителей на улице, то их легко было бы узнать по сотням сандалий и соломенных башмаков, стоящих у входа перед театром, ибо ни одному японцу не придет в голову зайти в обуви в театр, точно так же, как и в храм, в лавку или к себе домой.

Во всю длину театра тянутся тумбы, где на колышках висят парами несколько рядов неуклюжих деревянных сандалий или соломенных башмаков. У входа в театр посетитель снимает с ног свою обувь и оставляет ее гардеробщику, который выдает ему номер, написанный на маленькой деревяшке.

Внутренность японского театра сильно отличается от европейского. Здесь также есть подмостки и занавес, но нет боковых кулис, рампы, суфлерской будки, трапа и т. п. Зато сцена здесь окружает зрительный зал с трех сторон в виде подковы, и подмостки (шириной в два метра и вышиной в человеческий рост) доходят до задней стены зрительного зала, охватывая таким образом партер.

В задней стене есть коридоры, через которые актеры проникают на сцену. Доступ публике сюда воспрещен. В большинстве театров над партером есть еще галерея, разделенная, как и партер, на ложи. Только небольшой промежуток позади лож и вплоть до стены занят несколькими рядами сидячих мест для низшего класса зрителей, а в некоторых театрах одна ложа устроена специально для посетителей-европейцев со стульями для сиденья. Вообще же в театре нет никаких сидений, потому что публика помещается сплошь на корточках на полу. Весь партер разделен, до самой рампы, на четырехугольные помещения в четыре квадратных метра, дощатыми перегородками вышиной в два фута, и эти шахматные квадраты и есть ложи. Если чья-нибудь ложа находится в самой середине партера, то сидящий в ней должен дойти до нее не иначе как перелезая через перегородки и через целый ряд чужих лож. Когда он, наконец, попадает к себе в ложу, то может считать себя полновластным хозяином этого совершенно пустого ящика. Если он хочет, чтобы у него в ложе были циновки для сиденья, столик, ящик для угольев и для пепла, то он должен потребовать их себе за особую плату, в чем ему и выдается квитанция, которую он обязан предъявлять контролеру, иначе ему придется уплатить вторично.

Обыкновенно члены одной компании, взявшей ложу, или целые семьи в количестве четырех человек забираются в театр с утра и усаживаются в ложах на бамбуковых циновках, разостланных прямо на полу. В антрактах из чайного дома является мужская и женская прислуга и спрашивает, чего им угодно: чаю, сластей, фруктов или какого-нибудь кушанья. Кроме того, возле самого театра находятся лотки с фруктами, табаком, печеньем и разного рода напитками, так что зрителям нет никакой надобности покидать театр в течение всего дня. За своих слуг зрители не вносят входной платы; обыкновенно они или слуги чайного дома исполняют все поручения зрителей, и к концу представления хозяева уплачивают по представленному им счету.

Образчиком того, что стоит провести в театре целый день четырем персонам, может служить следующий счет:

Входная плата 60 сенов

Ложа 80 сенов

Циновки и жаровня с угольями 25 сенов

Плата за услуги 10 сенов

Чай и сласти 25 сенов

Фрукты 25 сенов

Рыба и рис 25 сенов

Счет чайного дома 50 сенов

На чай прислуге 20 сенов

Итого 3 иены 20 сенов (около 6½ герм. марки или 3 р. с лишним).

Таким образом, театральные посетители проводят в театре весь день, а для иностранца каждая отдельная ложа с сидящими в ней зрителями-японцами представляет собою отдельную сцену, по которой он скорее может изучить жизнь и обычаи японцев, чем следя за тем, что происходит на настоящей сцене.

Большинство посетителей театра – женщины и девушки. Они приходят в театр с детьми, с подушками, свертками, пакетами, мешочками с табаком, чайниками и устраиваются у себя в ложах совсем по-домашнему. Детей они укладывают впереди себя на полу, жаровню с угольями ставят в средине, а сами закуривают трубки и усаживаются на корточки на пол. В этой утомительной и неудобной, на европейский взгляд, позе они сидят целыми часами.

Меня всегда удивляло в Японии, как могут эти нежные создания так долго сидеть с согнутыми коленями. От времени до времени они растягиваются на циновках, подложив под голову руку, и засыпают или же, нисколько не стесняясь, кормят грудью своих детей, курят при этом свои трубки, грызут сахарные лакомства, пьют глоточками чай и обмахиваются веерами. Каждая японка, точно так же, как и японец, не может обойтись без трубки и веера; один из этих предметов всегда у них в руках.

Во время представления зрители внимательно прислушиваются к игре актеров, покатываются со смеху из-за каждой шутки, проливают слезы при каждой печальной сцене, дрожат от страха, когда на сцене происходят казни и самоубийства, которые занимают видное место на японской сцене и воспроизводятся удивительно реально со всеми кровавыми подробностями. Но, как только занавес опускается, поднимается ужасный шум. Половина присутствующих срывается с места и, перепрыгивая через перегородки лож и пролезая между сидящими в них людьми, спешит к палаткам с буфетом. В то же время появляются дюжины две прислужников и прислужниц из чайного дома, разнося дымящиеся в руках миски и чайники в разные ложи, дети перелезают из одной ложи в другую и даже на подмостки и располагаются с закусками перед самым занавесом; оставшиеся в ложах должны остерегаться, чтобы им не отдавили пальцев. Я не раз удивлялся терпению и вежливости, какую проявляли японки, когда через их ложи и между ними проходила масса постороннего народа и детей. Ни одного нахмуренного лица, ни тени неудовольствия или нетерпения: улыбаясь, кивают они прислуге; улыбаясь, играют с чужими детьми; они улыбаются всегда.

Кое-где можно видеть, как красивая мусмэ вынимает из рукавов своего открытого спереди на груди кимоно маленькое зеркальце, гребень, пудру, краску для губ и другие принадлежности туалета и начинает приводить себя в порядок перед лицом всей публики.

Но вот мало-помалу все возвращаются на свои места: со сцены раздаются три глухих удара, похожих на те, какие раздаются перед началом спектаклей во французских театрах: занавес поднимается или раздвигается в стороны, и начинается следующее действие.

Конечно, тут не может быть и речи о действиях, точно так же, как о трагедиях, комедиях и драмах европейского образца.

Представления, начинающиеся, как выше было сказано, утром и кончающиеся поздно вечером, изображают обыкновенно исторические события, сказки, предания или выдержки из древнеяпонских романов.

Япония совершенно не знает специально театральной литературы. Когда я спросил однажды в Токио у театрального антрепренера об имени автора представляемой пьесы, то он был очень удивлен и не знал, что мне ответить. И только тогда, когда я ему яснее растолковал свой вопрос, он объяснил мне, что в составлении японских театральных пьес принимают участие директора театра, актеры, декоратор, машинисты, и даже… публика.

В основе пьесы лежит какая-нибудь сказка, рассказ или напечатанное в газете происшествие: актеры сами создают себе роли; всякая удачная подробность и меткое замечание, с какой стороны оно ни явилось бы, охотно принимается во внимание, и таким образом постепенно составляется пьеса, которая, однако, в первые шесть – восемь представлений всякий раз изменяется и совершенствуется. Впрочем, часто случается, что актеры и позднее видоизменяют ее по произволу, причем одни сцены заменяют другими или вовсе выпускают, и только при изображении исторических событий они стараются в точности придерживаться мельчайших подробностей[16].

На подмостках японского театра

За исключением нескольких первоклассных театров, как например, в театре «Синтомидза» в Токио, обстановочная часть в японских театрах так же примитивна, как была она когда-то у нас в Европе во времена Шекспира и даже как Шекспир сам высмеял ее в своей комедии «Сон в летнюю ночь».

Никаких декораций в Японии не полагается: все голо. Если здесь хотят изобразить высокую стену с воротами, то среди сцены ставят ворота, а воображение публики должно дополнить остальное, т. е. стены по обеим сторонам ворот.

Актеры пользуются воротами и не должны знать, что делается по другую сторону их; чайный дом обозначается тем, что в землю втыкаются два фонаря с надписью «чайный дом». Сады изображаются с настоящими растениями. В лучших токийских театрах имеются уже теперь, наряду с другими европейскими усовершенствованиями, разрисованные декорации, электрическое освещение, а в вышеупомянутом театре «Синтомидза» достигаются очень красивые сценические эффекты. Обыкновенно же все театральное великолепие заключается почти исключительно в костюмах актеров, гардероб которых заключает в себе множество исторического оружия, доспехов, мантий и т. под. вещей большой ценности.

Театральное представление в Эддо

Любимые актеры получают очень часто подобного рода вещи в подарок от аристократических семей. Актеры, впрочем, имеют здесь большую возможность, чем у нас, показать публике свои прекрасные наряды, потому что они выходят на сцену не только через подмостки, но и по вышеупомянутым боковым эстрадам, где они торжественной медленно шествуют среди публики. Притом же здесь в обычае посещать актеров в их уборных, где им обыкновенно подносят в подарок разные мелочи. У туземных актеров есть, впрочем, и другие способы составлять себе целые музеи из подношений публики, от которой они получают и денежные подарки, так как в Японии актеры еще больше избалованы публикой, чем у нас.

Обе боковые эстрады, идущие по обеим сторонам зрительного зала, называются ханамити, т. е. «цветочная дорога», потому что когда актеры проходят здесь, то публика усыпает своим любимцам дорогу цветами. Если актеры привели публику в особенный восторг, то она приходит в такой же экстаз, как испанская публика во время боя быков. Шляпы, веера, трубки, разные принадлежности туалета – все это нежные ручки поклонниц бросают к ногам артиста, точно так же, как победоносным тореадорам. После представления все эти предметы выкупаются собственниками в уборной артиста за наличные деньги или в обмен на какие-либо другие вещи.

Заслуживают ли японские актеры такого почета по нашим европейским понятиям – это другой вопрос. Большинству зрителей из европейцев эти представления кажутся искусственными, ненатуральными и скучными. Первое представление в японском театре представляет собою некоторый интерес для европейца, но потом прелесть новизны и чего-то необычного исчезает, и только немногие решаются пойти во второй раз. Но я сужу по своему личному опыту, что большую ошибку делают европейцы, отказываясь от повторных посещений, так как только после нескольких посещений театра, когда привыкаешь к особенностям японского драматического искусства, можно судить о преимуществах здешних представлений.

По-видимому, традиция требует от актеров, чтобы они на сцене изображали все противоестественное; их движения, их костюмы, язык, которым они говорят, их манеры и приемы – все это карикатуры действительности, но даже в этом есть много искусства, которому не мешало бы у них поучиться. Что касается мимики и выражения лица, то японские актеры изображают в этих случаях иногда нечто поражающее: но так как во многих театрах до последних нескольких лет не было рампового освещения, то во время игры актеров сопровождали одетые во все черное слуги с бамбуковыми шестами, на конце которых висели зажженные фонари, которые подносили к самому носу актера, чтобы публике виднее была игра его лица. Впрочем, актеров на сцене всегда сопровождают слуги, на обязанности которых лежит исправлять на актере неисправности костюма, прически, подавать различные принадлежности, менять декорации и т. д. При этом, как бы само собою подразумевается, что эти слуги для публики невидимы. Суфлер также находится на сцене; иногда он сидит в стороне за особым столиком и неестественным голосом рассказывает содержание пьесы или восхваляет искусство актеров, или поет с аккомпанементом оркестра, помещающегося с правой стороны сцены на полу и состоящего из гитары, барабана, литавр и трещоток и производящего всеми этими инструментами большой эффект. При этом главным образом отличается один музыкант, бьющий одной деревянной палочкой о другую, то очень быстро, то медленно, меняя темп по мере надобности.

Театральный оркестр

Как ни своеобразен японский театр и как, по-видимому, ни ничтожно должно быть его значение для европейцев, тем не менее, мне кажется, в одном отношении японцы опередили европейцев. Несколько лет тому назад я посетил в Нью-Йорке театр «Мэдисон-сквер» и видел там самое последнее усовершенствование, благодаря которому можно было на открытой сцене переменить всю декорацию менее чем в одну минуту. Под сценой находилась другая, одинаковой величины с первой. В то время как на первой происходит представление, на второй, т. е. на нижней, рабочие уже устанавливают декорации для следующего действия. По данному сигналу приводится в действие очень остроумный механизм – и верхняя сцена исчезает вниз, а вместо нее появляется нижняя, и таким образом публика избавлялась от антракта.

Это американское изобретение уже давно применяется в Японии, с тою только разницей, что обе сцены находятся не одна над другой, а одна позади другой. Благодаря очень простому устройству в механизме сцены (нечто вроде железнодорожного тормоза) она может вращаться вокруг вертикальной оси; передняя сцена уходит назад, а находящаяся позади выдвигается вперед, и представление идет без перерыва.

Усвоение японцами европейских нравов и обычаев не прошло бесследно и для театра. Теперь здесь уже предъявляется требование, чтобы давались пьесы, в которых изображалась бы современная жизнь; представления продолжаются уже не так долго, как раньше, и все клонится к тому, чтобы посвящать театру только свободные вечерние часы. В театрах Токио начали уже применять наши европейские усовершенствования, а ныне, как было выше сказано, и женщины будут допущены в качестве действующих лиц. Чтобы, по мере возможности, привлечь большее количество публики в театр, здесь почти ежедневно даются несколько коротеньких пьес; директора театров устраивают даже, вперемежку с историческими пьесами и трагедиями, фарсы и балеты.

Билеты можно брать на каждую пьесу отдельно – точно так же, как в Испании в театре «Сарсуэла». Только опера и оперетка не ставятся еще в Японии, и пройдет, пожалуй, еще несколько десятилетий, прежде чем японцы войдут во вкус нашей вокальной музыки. Единственные лирические драмы, знакомые японцам, это те, в которых изображается историческая эпоха, – именно древние драмы «но», но эти драмы еще однообразнее и скучнее обыкновенных японских драм.

Во всяком случае, японцы обязаны своей императрице тем, что благодаря ее инициативе решено допустить на сцену женщин, и японский театр стал интереснее и разнообразнее.

Быстро летят по улицам рикши, везомые быстроногими ловкими кули, и выгружают своих пассажиров: европейских дипломатов и офицеров, японских министров, аристократию и чиновников, хорошеньких, пестро одетых мусмэ и женщин всех возрастов, одетых в национальный японский костюм.

У дам в волосах цветы и красивые шпильки, в одной руке веер, а в другой – пестрый зонтик. Перед входом в самый фешенебельный театр в Токио – «Синтомидза» – необыкновенная толпа. Но хотя сотни людей движутся все к одной двери, тем не менее, давка и толкотня совершенно отсутствуют. Все эти маленькие, вежливые японцы предупредительно уступают друг другу дорогу, низко кланяются при встрече, улыбаются и рассыпаются в извинениях. Сейчас видно, что сегодня здесь собралось все высшее столичное общество.

Элегантные дамы с поклоном вручают гардеробщику свою соломенную и деревянную обувь, с поклоном же принимают от него взамен номер и входят в театр в одних белых чулках; здесь они занимают свои ложи, где усаживаются прямо на полу.

Мы также запаслись ложей за несколько дней до спектакля.

Представление уже давно началось; мы, а вместе с нами и все те японцы высшего общества, о которых я упоминал, приехали так поздно только потому, что еще заранее было объявлено о том, что в этот час назначен выход знаменитейшего японского актера Дандзюро. Только низшие и средние классы населения присутствуют на театральных представлениях с утра до вечера.

К счастью, после первых же пьес становится известным, в котором часу выступят лучшие силы и будут происходить самые интересные действия. К этому времени театр переполняется публикой.

Направо и налево от нас, в балконных ложах и под нами, в ложах партера, расположилась публика, состоящая по преимуществу из женщин; все находятся большей частью в лежачих позах или на коленях, на корточках; едят, пьют, курят; разнообразные платья с пышными складками, цветы в волосах, сотни пестрых, постоянно движущихся вееров – все это соединяется в одну своеобразную, живописную картину. Глаза всех устремлены на сцену, и зрители следят с напряженным вниманием за тем, что происходит там, хотя многие, быть может, уж сотый раз видят одно и то же; но эта публика, самая нетребовательная и добродушная в мире, находит всякий раз новое удовольствие в этих представлениях.

Но вот на сцене начинается представление одной из выдающихся пьес в репертуаре Дандзюро. Он сам выступает в роли пожилого даймё из старинной, рыцарской эпохи Японии.

Одетый в великолепный, затканный золотом наряд, он молча и неподвижно сидит на полу и не обращает никакого внимания на сидящих возле него двух женщин, так же нарядно одетых.

Они с причитаниями плачут и рыдают, слезы текут у них по щекам и падают на предмет, который они попеременно берут в руки и прижимают к груди с выражением страдания на лице.

Рассмотревши лучше этот предмет, я, к своему ужасу, узнаю, что это окровавленная человеческая голова.

«Мой сын, мой бедный сын», – беспрестанно восклицает старшая из женщин.

«Мой муж», – рыдает младшая.

Но сам даймё по-прежнему невозмутим, спокойно и безучастно смотрит он на окровавленную голову своего единственного сына, последнего отпрыска его семьи, убитого в битве против микадо. По его безмолвному знаку обе женщины удаляются.

Тут старик с трудом поднимается с пола и медленно осматривается, чтобы убедиться в том, действительно ли он остался один и не будет ли лишних и нескромных свидетелей его горя.

Он глубоко вздыхает и вдруг с неподражаемым выражением отчаяния на лице бросается к лежащей на полу голове. Он дрожит всем телом, лицо его залито слезами в то время как он держит обеими руками далеко впереди себя окровавленную голову с стеклянными глазами и всклокоченными волосами; потом он прижимает ее к груди и к лицу; долго остается неподвижным в этой позе и вдруг падает безжизненным на пол, в то время как голова катится из его рук.

Но постепенно жизнь возвращается к старику, он поднимается, безучастно и удивленно оглядывается, точно старается припомнить события последних минут. Страдальческое выражение его лица показывает, что он вспомнил о своем страшном несчастье.

Глубокий вздох вырывается из его груди, лицо его становится спокойнее, и кажется, что печаль его прошла.

Вот он медленно вынимает свой меч из ножен и кладет его возле себя на полу; старательно и обдуманно снимает он с себя один за другим свои военные доспехи; потом раскрывает нижние шелковые одежды, садится на пол, берет меч и… распарывает им себе живот.

Кровь брызжет из зияющей раны, безжизненное тело падает: старый даймё не пережил своего горя и совершил над собой харакири.

Этим кончается первая пьеса, в которой участвует Дандзюро. Занавес падает, и все вздыхают с облегчением.

Теперь мне становится понятной слава японского Сальвини, восхищающего японцев уже в продолжение почти пятидесяти лет, точно так же, как до него восхищал их его отец, дед и т. д. до девятого поколения включительно.

Династия Дандзюро принадлежит к театральной аристократии и насчитывает у себя девять предков. Эти последние передали своему потомку фамильный талант, они посвятили его в традиции старинного классического искусства; нравы и обычаи времен рыцарского феодализма Японии передавались от отца к сыну до настоящего времени, а вместе с ними и старинные костюмы и доспехи, которыми Дандзюро дорожит, как самым драгоценным наследством.

Он олицетворяет собою старую Японию, и, глядя на него, японцы видят своих предков.

После небольшого антракта занавес снова поднимается, и Дандзюро, которым мы только что восхищались в роли старого рыцаря, появляется теперь уже в образе старой женщины. С удивительным искусством превратил он свое лицо в аристократическое женское лицо и держится в женском платье так непринужденно, что положительно можно поклясться, что перед вами женщина. Она оплакивает смерть своего мужа; ее сын стоит перед нею, также грустящий о смерти отца и решившийся покончить с собою. Но мать с пафосом взывает к нему: «Для того ли я вскормила тебя своей грудью? Неужели мой сын хочет умереть, не отомстив за смерть отца?»

Старый любимец японцев так заинтересовал меня, что я с удовольствием принял предложение моего переводчика провести следующее действие за кулисами и лично познакомиться с артистом. Но в Японии, как и в других странах, артисты на сцене гораздо лучше, чем за кулисами.

При ближайшем знакомстве Дандзюро оказался таким же тщеславным фатом, как и его коллеги из других стран, ближе лежащих к нам. Он пользуется своей славой даже еще хуже. Визит к нему на сцену или в уборную сводится просто-напросто к денежной сделке. Как вы платите за вход в театр, так равно должны вы платить еще раз за право входа в уборную артиста, чтобы взглянуть на него и быть им принятым.

Целая толпа обожателей Дандзюро стояла у входа в его уборную, и его японский импресарио был в это время как раз занят тем, что за больший или меньший денежный выкуп возвращал владельцам их шляпы и другие принадлежности туалета, которые они бросали артисту в порыве энтузиазма.

Кое-кто проник в это святилище, и было в высшей степени забавно смотреть, какими низкими поклонами и похвалами они приветствовали Дандзюро.

Сам он относился к окружающему его поклонению вполне равнодушно, как к чему-то нормальному и обычному. Но постепенно он становился все приветливее, и когда один из его обожателей сказал ему что-то, по-видимому, особенно лестное, то он снизошел до того, что подарил ему шпильку со своей головы; некоторым дамам он написал крупными буквами на веерах свое имя, и наконец, он даже собственноручно приготовил чай и угостил им дам.

Время шло, посетители покинули сцену, и Дандзюро пора было заняться приготовлениями к следующей пьесе.

Из своей комнатки, находящейся над сценой, ему видно было буквально все, что там происходило, и он, как капризная примадонна, выкрикивал свои распоряжения; все было не по нем, все делалось не так, как ему хотелось, и не так, как следует. Его раздевали трое или четверо слуг, он уселся на пол перед большим зеркалом и начал гримироваться. Ему надо было выступить в роли японской танцовщицы, и вот он с поразительной ловкостью вылепил себе из какой-то мази, вроде воска, другой нос, нарисовал себе другие брови, надел на голову шиньон и волосы и, наконец, начал надевать на себя великолепные наряды, которые хранятся у него в больших бамбуковых корзинах.

Гардероб Дандзюро играет немаловажную роль в его славе. У него несколько дюжин старинных дорогих костюмов из парчи и других материй, которые по доброте ткани, фасону и рисункам – единственные в своем роде. Многие из них переходили в его семье по наследству, из поколения в поколение, и притом не только театральные костюмы, но и настоящее вооружение и придворные костюмы старинных князей, подаренные последними его предкам, и поэтому они, кроме материальной стоимости, имеют еще и историческое значение. Его оружие, трубки, веера, украшения разного рода – настоящие chef d’oevre искусства, и он сам иногда с гордостью показывает их своим ученикам или фаворитам.

Несколько лет тому назад часть его вещей была похищена.

Вся полиция Токио была поднята на ноги, и после долгих поисков удалось наконец вернуть ему похищенные вещи. Но, когда их принесли Дандзюро, он гордо отстранил их; никогда – сказал он – не наденет он на себя платья, оскверненного руками воров.

Этот старый мимик задержал начало представления, до тех пор пока не окончил своего туалета; но зато его превращение в молоденькую танцовщицу было так совершенно, что я никогда не узнал бы в ней Дандзюро.

Мы поспешили в свою ложу. Вот поднимается занавес (подарок Калакуа – короля Гавайев); появляется с полдюжины барабанщиков, одетых в прекрасные, затканные цветами шелковые платья, с огромными барабанами за плечами и усаживаются на корточки в глубине сцены прямо на полу. За ними следует такое же количество музыкантов с национальным инструментом японцев – сямисэном. Барабанщики ударяют в барабаны, музыканты перебирают струны сямисэна, и появляется Дандзюро в волшебно-прекрасном и роскошном костюме, изящный и грациозный, как фея, – настоящее изображение японской гейши. Дойдя до середины сцены, этот старик, которого мы уже видели в роли даймё и старой женщины, начинает знаменитый танец свободных гейш, причем для его почтенного возраста очень кстати было то, что японские балерины во время танцев делают движения решительно всеми частями тела, но только не ногами, так что эти последние остаются публике невидимыми.

В то время как наши балерины в своих декольте доходят до самых крайних границ, их японские коллеги стараются, наоборот, навешать на себя как можно больше всяких дорогих материй, чтобы, по мере возможности, скрыть все части тела, исключая лица, рук и кончиков ног. Один остряк когда-то сказал: «La decence commence, оù finit la boaute (Скромность начинается там, где кончается красота)». Но это касается только европеек; у японок в лексиконе нет слова «скромность», потому что те самые гейши, которые навешивают во время танцев на свое миниатюрное тело целый модный магазин, быть может, купаются в своей родной деревне непосредственно на виду у всех проходящих по улице, ничем не закрываясь.

Дандзюро танцует в продолжение четверти часа: затем к нему подбегает одетый в черное театральный слуга и закрывает его от глаз публики, как ширмой, покрывалом.

Появляются еще слуги с тяжелыми костюмами в руках, и Дандзюро тут же, на сцене, меняет свой костюм под звуки барабанов, сямисэнов и мяукающего пения невидимого хора. В этом новом наряде, если возможно, еще более красивом, он начинает другой танец, такой же грациозный, но и такой же однообразный, как первый. Затем следует третий и четвертый танец и, наконец, наступает самый главный эффект – выход дочерей Дандзюро, Фукико и Шизуко, танцующих вместе с отцом. Для присутствующих японцев они представляют особенную прелесть своей юностью, но нам, европейцам, это предпочтение совершенно непонятно. По нашим понятиям, никто не может сравниться с Дандзюро в мимике лица, в отчетливости речи: каждый отдельный слог, каждое его восклицание имеют свое значение, и он мог бы служить примером многим нашим европейским мимам. Наконец, ни у кого из его партнеров нет таких великолепных костюмов, и никто не умеет их носить так непринужденно, как он.

Дандзюро, конечно, занимает первое место в театре «Синтомидза» и получает самое большое жалованье, которое когда-либо платилось актерам в Японии, т. е. шесть тысяч иен в год (немного меньше трех тысяч рублей). Что сказали бы наши Сальвини и Росси, получающие такие суммы в один вечер? Правда, Дандзюро выступает и в других театрах Токио, а также в провинциальных городах, и эти гастроли вместе с подарками, может быть, удваивают его доход. Молодые актеры играют в продолжение нескольких лет совершенно даром вместе с Дандзюро, лишь бы поучиться у этого великого артиста; они даже платят за честь выступать с ним рядом. Благодаря этому на японской сцене сохраняются еще старые предания, которые и до сих пор имеют здесь громадное значение, несмотря на современный реализм, дух которого вместе с европейской культурой дошел к нашим антиподам и начинает проникать и в японский театр.

В частной жизни Дандзюро – настоящий японский джентльмен, любимое занятие которого – уженье рыбы. Дандзюро – это театральный псевдоним, переходящий от отца к сыну с шестнадцатого века и до настоящего носителя его. В Японии, как и у нас, все знаменитые художники, писатели и актеры имеют свои псевдонимы. Дандзюро известен своим друзьям и знакомым под его настоящим именем – Хорикоши Шу.

Дандзюро все-таки не единственный представитель старинной театральной семьи; но, во всяком случае, ни у кого нет такого количества театральных предков, как у него; тем не менее есть еще несколько актеров, в жилах которых уже несколько столетий течет кровь старинной театральной знати. Так, например, следующий за Дандзюро любимец публики Геноске – представитель четвертого поколения этого имени. За ним следует Соданше, двоюродный брат Дандзюро, у которого также несколько предков. Но, несмотря на все это, даже эти лучшие актеры не принимаются в высшем японском обществе и занимают на своей родине приблизительно такое же общественное положение, какое занимали служители Талии у нас в прошлом столетии.

Вместе с новыми веяниями, господствующими в настоящее время в Японии, должно, по-видимому, постепенно исчезнуть и предубеждение против актеров; но вместе с этим в Японии исчезнет и старое классическое искусство, видным представителем которого считается в настоящее время старый Дандзюро.

В прежние времена в японской литературе появлялось очень много хороших произведений; но было бы ошибочно думать, что литература в Японии стояла на одинаковой степени развития с искусством и художественной промышленностью. Правда, японская литература берет свое начало с тех времен, когда германцы были еще варварами, и может указать на такие произведения, как «Котики», написанное в 712 г., или «Нихонги» (японская хроника), которая вышла в свет в 720 г.; но романтическая поэзия здесь никогда не достигала совершенства, и можно смело сказать, что известный японский роман Таменаги «Верность до гроба» по нашим европейским понятиям – одно из лучших произведений японской изящной литературы.

Этот роман очень популярен в Японии.

Первые поэтические произведения были написаны еще в одиннадцатом веке, и замечательно то, что авторами их и в следующие века и в ближайшее к нам время были главным образом женщины.

Гриффис замечает по этому поводу следующее:

«В Средние века придворное общество любило проводить время, главным образом, в сочинении стихов и декламировании их. Сам император нередко оказывали честь какой-нибудь даме тем, что давал ей тему для сочинения стихов, и если она удачно исполняла заданную ей работу, т. е. если выходило что-нибудь остроумное или получался звучный стих, то этого было совершенно достаточно, чтобы ее произвели в статс-даму или императорскую наложницу, а иногда даже сделали императрицей.

Другое любимое времяпрепровождение при дворе было писать беллетристические произведения (повести) и читать их вслух; таким образом создались “Моноготари”, которые знакомят нас с придворной жизнью десятого и одиннадцатого веков. Знатные кавалеры и дамы того времени выступают перед нами во всей своей суетности, но вместе с тем и во всей элегантности аристократической жизни того времени».

При чтении этих произведений мы знакомимся с тем, как некогда проводило время высшее японское общество, с обуревавшими их мыслями, любовными похождениями, мечтаниями при луне, а также с описываемым в них обществом и костюмами, какие тогда носили. Первое произведение этого романтического периода, сказка «Такетори моноготари», т. е. «Рассказ плетельщика бамбука», в котором описываются приключения одной девушки, изгнанной с Луны на Землю. Но самое значительное и наиболее известное произведение того времени – это «Гэндзи моноготари», сочинение Мурасаки Сикибу, дочери даймё Этидзена, написанное в 1004 г.

Самым изящным и красивым языком писала свои поэтические произведения одна царская фаворитка (наложница), Сэй-Сёнагон, жившая также в одиннадцатом веке.

Мужчины в то время и даже в позднейшие века писали не на чисто японском языке, так как они примешивали очень много китайских выражений, как у нас в Средние века прибегали к выражениям латинским и греческим.

Китай был своего рода Грецией для Восточной Азии; оттуда заимствованы были науки, религия, искусства и литература; только женщины владели чистым японским языком. Один из лучших знатоков японской литературы, В.Г. Астон, говорит по этому поводу: «Что касается истории литературы Японии, то можно положительно утверждать, что большая часть литературных произведений лучшей эпохи этой нации принадлежит перу женщин».

После реставрации светской власти микадо лица, стоящие во главе правления, старались возобновить старые традиции. Один раз в году, обыкновенно в январе, задается тема для поэтического произведения, и всякий, кто хочет, может ее обрабатывать и получать за нее премию. Император, императрица и величайшие сановники посылают свои произведения, которые должны целиком состоять из тридцати пяти слогов, заключающихся в пяти строках.

Японская поэтесса и ее слушательницы

В 1889 г. задана была следующая тема: «Молитва за царствующую династию в синтоистском храме, в 1890 г. – «Патриотические пожелания», в 1891 – «Продолжительность жизни зеленого бамбука» и т. п.

Самый популярный и известный литератор Японии, Бакин (1767–1848), обогативший японскую литературу 290 произведениями, некоторые из которых написаны в двенадцати томах. Самое значительное произведение этого плодовитого писателя – «Хаккенден», т. е. «Рассказ о восьми собаках» в ста шести томах. Одно из самых изящных его произведений, «Пленники любви», переведено недавно одним американцем, Эдвардом Греем, на английский язык. К несчастью, переводчик постарался, насколько было возможно, сохранить все особенности японских выражений, а главным образом – чопорные приветствия, язык которых совершенно неестественен.

В «Пленниках любви» речь идет о двух самураях, согрешивших против чести, и об одном охотнике, изменившем религии; за эти преступления не только все эти трое, но и их дети подверглись гневу богов. Вина охотника заключалась в том, что он, представившись жрецом, молился и, залучив к себе священного оленя пяти цветов, убил его метко направленной стрелой. Самураи же провинились тем, что, когда на их даймё Нитта Иосисаду напал неприятель в количестве трех тысяч человек, в то время как он находился в сопровождении небольшой свиты, они не только не защитили его, но даже, струсив, покинули его.

Старший из самураев, рыцарь Итара Тараго Такеядзу, поступил на службу к другому даймё и женился на Гасибуси, любовнице разорившегося священника (жреца) по имени Сайко, сына вышеупомянутого охотника. Гасибуси нечаянно отравляет своего мужа тем, что бросает ящерицу в колодец, откуда самурай набирает себе в чайник воды. Младший брат самурая, рыцарь Мтара Сиросиро Такеакира, клянется отомстить и, приняв в темноте Гасибуси, вдову брата, за Сайко, отрубает ей голову. Его обвиняют в убийстве и обязывают совершить над собою харакири.

Жена охотника умирает в тот самый день, как ее муж возвращается домой с убитым оленем пяти цветов, а через девять лет он сам умирает от водобоязни. Сын его также умирает неестественной смертью, и всякий, кому достается шкура оленя, трагически кончает свою жизнь. После многих приключений Сайко, сына охотника, и Тайи, дочь младшего самурая, также убивают, и этим кончается вся повесть.

В повести Бакина очень много сверхъестественного элемента. Так, например, он рассказывает, как однажды Сайко освободил гром из ветвей дерева, в которых он запутался. За это жена грома долго охраняет его от преследований Тайи; она даже позволяет ему занять в облаках место грома, когда тот на некоторое время охромел.

Очень наивны заметки на полях книги, которыми Бакин усердно уснащает свою повесть. Так, например, он очень серьезно замечает о громе: «Земля наполнена серой и селитрой, которые поднимаются в виде испарений и, соединяясь вверху, превращаются в пар, обладающий всеми свойствами пороха. Если этот пар подходит близко к солнцу, то от зноя он быстро воспламеняется, и взрыв его раздается на весь мир».

В другом месте, где он рассказывает об убийстве и убийцах своих героев, сказано в примечании следующее: «…иногда бывает очень трудно побороть в себе зло, но если ты, читатель, действительно стремишься к добру, то добьешься своего. Я от души желаю, чтобы это было так. Бакин».

После Бакина и Тамэнага Сюнсуй следует еще один интересный современный писатель, Дзиппэнся Икку; его поэма «Гица курите» считается одним из лучших образцов японской литературы. Икку с большим юмором описывает приключения двух бедняков, совершивших пешком по Токайдо длинное путешествие из Киото в Токио.

Все-таки, в общем, вся романтическая литература Японии далеко не так содержательна, как это думают в Европе, и только немногие беллетристические произведения представляют некоторый интерес для европейцев. Среди них первое место занимает появившийся недавно в немецком переводе роман Тамэнага Сюнсуй, так как он опирается на выдающиеся события из японской истории, и это большая удача для японцев, что они дебютируют этим романом среди европейской читающей публики.

Преобладающее большинство японских романов представляет собою не больше как бабьи сказки или разные приключения, могущие заинтересовать только юных читателей.

Бэзил Холл Чемберлен, профессор Императорского университета в Токио и признанный даже японцами лучшим знатоком японской литературы, говорит, не стесняясь: «В рассказах японских авторов попадаются иногда красивые и глубокие по мысли места; они представляют некоторый интерес для филологов, археологов и историков, но многое, что японцы больше всего ценят в своей литературе, на вкус европейца невыносимо скучно и бессмысленно. Их романы так же скучны, как и исторические произведения».

В другом месте Чемберлен так отзывается о лучшем романисте Японии Бакине:

«“Неподражаемо! – восклицают восхищенные японцы, прочитав “Гаккеиден”, – роман, который всякий читает и перечитывает, до тех пор пока не выучивает его почти наизусть. Неподражаемо!” – “Да, он очень хорош, – ответит европеец, – но хорош, как снотворное средство благодаря скучным описаниям неправдоподобных приключений, о которых рассказывается на протяжении ста шести томов”. В японской литературе отсутствуют гений, идея, логика, глубина, широта и разносторонность.

Таково мнение того ученого, который по своему положению первым должен произнести этот приговор. Но японофилы, восхваляющие до небес все японское, могут проверить вышесказанное у других признанных авторитетов, и везде они найдут то же самое: и у Сатона, и у Гриффиса, и у Астона, и у других».

Но, может быть, японофилы возразят нам, что со времени реставрации империи современная японская литература подает большие надежды.

Опровержением этого может служить мнение Чемберлена по этому вопросу. Вот что говорит он, например, в своей книге «Things Japanese», появившейся в печати в 1891 г. (в Йокогаме).

«Открытие страны доступу европейской культуры, в сущности, убило настоящую японскую литературу. Правда, печать ежегодно выпускает тысячи книг и брошюр, т. е. гораздо больше прежнего; но большинство их – только переводы европейских авторов или же сочинения, написанные под влиянием европейских идей. Это вполне понятно и в порядке вещей. Современная школа европеизированных ученых и авторов – таких, как Фукузава_ь Ниши-Шу, Като Хироюки, Таяма Мазагацу и др. – делает доступной японцам каждую отрасль знания. Но, конечно, эти переводы, подражания и перефразировка интересуют европейского читателя, имеющего возможность читать все это в оригинале, гораздо меньше, чем японские книги времен старого режима. Теперь даже романы пишутся здесь по образцу европейских. Японские писатели не только целиком переняли у европейцев манеру писать, но даже заимствуют у них содержание, причем европейские имена по созвучию переделывают в японские: например, Шмидт переделывается в Шимиду, Элиза – в О Ризу и т. д. Европейские местные условия применяются к японским…

Я готов держать пари, что ни один читатель этой книги (“Things Japanese”) не догадается, кто именно герой самого национального романа, появившегося в царствование нынешнего императора. Это не кто иной, как Эпаминонд. Это сомнительное произведение, озаглавленное “Киекоку Видан”, занимается разбором фивской политики. Причиной большого распространения этой книги служит то, что во многих местах ее нетрудно усмотреть намеки на современную японскую политику. Автор ее, Яно Фушио, на доходы со своей книги выстроил себе хороший дом и совершил путешествие в Европу.

Другая повесть, также имевшая успех, называется “Кашин-но-Кигу”; действие начинается в вашингтонском Капитолии, где один японец читает своему провожатому американскую декларацию о свободе. Карлисты, злые англичане, лишившие египтян их героя Араби-Паши, – все это проходит, как в калейдоскопе, на всем протяжении этого произведения, написанного, что более всего удивительно, классическим китайским языком».

Вот что говорит профессор Чемберлен.

Конечно, возможно и то, что ввиду такого крайнего, чтобы не сказать вырождающегося, европеизирования японской литературы, может возникнуть обратное течение, как это было с костюмами, обычаями, искусством, театром, о чем я неоднократно говорил выше.

И в настоящее время уже появилось несколько обществ, имеющих целью поддержание старинных традиций и сохранение прежней Японии. Но что же это за литература, которую нужно искусственно поддерживать и холить, как тепличное растение! Внутреннего достоинства, т. е. силы и сочности, основы жизненной силы народа, в японской литературе нет, и вряд ли в Японии появится еще один Зумшин или Бакин. Но если таковой и появится, то уже не в прежнем виде; его ум, как и сам он, примет европейскую форму[17].

В заключение скажу еще несколько слов о внешней стороне японских книг. При печатании романов, повестей, сказок и старых исторических произведений придерживаются и теперь еще старинных образцов.

Листы бумаги, в виде длинных полос, печатаются только с одной стороны и потом складываются в формате наших книг таким образом, что напечатанные страницы находятся с наружной стороны, а пустые внутри. Эти листы связываются у корешка тонкой бечевкой, и затем наклеивается тонкая обертка. Если бы кто-нибудь вздумал разрезать книгу, то за двумя напечатанными страницами следовали бы две пустые. Поэтому в японских книгах листы вовсе не разрезываются. Обертки и текст зачастую украшены художественными рисунками. Страницы не нумерованы, а заглавие находится в конце книги, как в арабских и китайских сочинениях. Бумага гораздо легче, плотнее и мягче, чем в европейских книгах. В последнее время здесь особенно в ходу мягкая, жиловатая бумага для книг со сказками и другими подобными произведениями. Эти странные жилки, делающие бумагу похожей на креп, получаются благодаря тому, что напечатанные уже листы бумаги оборачиваются вокруг бамбуковых шестов, жилки которых отпечатываются на бумаге.

Все научные произведения, переводы европейских авторов и некоторые туземные в последние годы печатаются и переплетаются, как европейские оригиналы: переплет на них твердый, с золотым тиснением.

Поразительно быстро развилось в Японии газетное дело. В 1864 г. основана была первая газета на японском языке, и вначале она боролась со многими препятствиями. Тем не менее до 1874 г. появилось еще десять газет, которые выходили в свет неправильно и совершенно не были оригинальны: они только переводили известия из английских ежедневных газет. Редактор, издатель, репортер, типографщик и разносчики – все соединялось в одном лице.

Только после революции, с началом Новой эры, газетное дело вполне развилось, и теперь в Японии насчитывается 600 периодических изданий. В одном Токио больше двадцати ежедневных газет, выходящих (все вместе) в количестве четверти миллионов экземпляров, затем 130 еженедельных и ежемесячных изданий, выходящих в количестве полумиллиона экземпляров.

Во главе самых значительных местных газет стоит официозный орган «Ничи-ничи симбун» («Новейшие известия»). В этой газете принимает участие больше полутораста человек; она имеет главного редактора, редактора политического отдела, пять помощников редактора, двенадцать репортеров, двух стенографов, но всего четырех наборщиков, при каждом из которых имеются помощники, и двенадцать типографщиков.

Как во всех японских газетах, так и в этой, репортерство – самое больное место. Так как репортеры получают посуточную плату, и притом довольно скудную, то большая часть их известий представляет собою плод собственного вымысла и фантазии. Несмотря на все это, их ежемесячный заработок, в общем, не превышает сорока германских марок (около 16 рублей).

Следующие выдающиеся столичные газеты: радикальный орган «Джиджи Симпо» («Наше время)» и «Хочи Симбун», орган графа Окумы.

«Джиджи Симпо» обладает той особенностью, что постоянно предлагает новые реформы, которые на бумаге кажутся легко исполнимыми, но в соприкосновении с действительностью никуда не годятся.

Большим значением пользуются также: либеральная газета «Майнити Симбун» («Ежедневные новости»), принадлежащая г-ну Нюма, президенту парламента, затем еще такой же свободомыслящий орган – «Чойя Симбун» («Парламентские и народные известия»»), консервативный «Токио-Демпо» («Эддосский телеграф»), который считается органом прежнего министра торговли генерала Тоси, наконец, радикальный орган «Коран Симпо» («Общественное мнение»), в котором высказывают свои мнения шовинист граф Итагаки и граф Гото, усердный политикан, уже давно безуспешно стремящийся удержать в своих руках главенство над радикальной оппозицией. Впрочем, под определениями либерального, радикального, свободомыслящего и т. п. органов японской прессы и политических деятелей кроется далеко не то, что под этим подразумевается в Европе, так как совершенно юный еще пока парламент Японии не настолько созрел, чтобы разбиться на партии.

Хотя цензура в Японии упразднена, тем не менее, прессе приходится терпеть много неприятностей от властей.

В одном из обширных залов полицейского бюро в Токио восседают множество чиновников, на обязанности которых лежит чтение всех выходящих в свет периодических изданий и уловление в них всего антиправительственного и противозаконного. Если один из этих господ, вооруженный большими ножницами и красным карандашом, нашел что-нибудь подозрительное, то он докладывает об этом своему шефу, который, в свою очередь, сносится с правительством. И если в высших сферах выразят желание привлечь к ответственности редактора, то последний вежливо приглашается в полицию, где ему объявляется без околичностей, что его «уважаемая газета» запрещается на столько-то дней или недель.

Но все это не всегда ограничивается одним временным запрещением: очень часто дело кончается судом и заключением редактора в тюрьму. Чтобы избежать этих неприятностей, многие японские редакторы прибегают к такому же средству, как наши, т. е. имеют подставных лиц, которые, за небольшое вознаграждение, соглашаются быть ответственными редакторами.

Весьма возможно, что японцы, приняв смелое решение победить китайского колосса, руководствовались не своим собственным опытом, а примером Англии и Франции, которые привели в исполнение этот смелый план еще при более неблагоприятных обстоятельствах и с неизмеримо меньшими средствами.

Лет сорок тому назад десять тысяч французов и англичан заняли Пекин и продиктовали китайцам условия мира в их собственной столице. В своем самомнении японцы вообразили, что их войско не хуже европейского, и очень возможно, что они уверили себя, что если одержало победу такое незначительное войско, пришедшее притом же издалека, то им, японцам, нечего сомневаться в успехе своего войска, такого многочисленного и пришедшего, к тому же, из соседней Китаю страны.

Действительно, в развитии и организации своей маленькой армии японцы достигли удивительных результатов. Всякому, кто видел японских солдат на ученье или во время маневров, покажется просто невероятным, что эти самые люди, которые во время маневров так строго выполняют все требования европейского военного искусства, еще тридцать пять лет тому назад носили на себе средневековое вооружение и что вместо самых новейших ружей и полевых орудий у них были лишь колчаны и стрелы.

Япония была тогда в таком же положении, как Германия перед изобретением пороха. Страна была в руках феодалов, которые сидели в своих укрепленных городах и поддерживали свое знамя при помощи оруженосцев и вооруженных воинов – самураев. Каждый из даймё был самостоятельным князьком, а император совсем не имел власти.

Сценка из японо-китайской войны

В настоящее время он – полный властелин, даймё присоединились к нему, их владения вошли в состав Дай-Ниппона, т. е. Великой Японии, их войска распущены, и прежние самураи одеты в европейские мундиры.

Когда в Японии видишь небольшую, правда, но вполне благоустроенную современную армию, которая создалась в последние двадцать лет, и когда узнаешь, что все ее вооружение и обмундировка изготовлены тут же, в стране, и что теперь здесь имеются большие арсеналы, судостроительные мастерские, военные школы и академии, то у профессионального военного человека это должно вызвать удивление и даже восхищение. Но на самом деле это превращение еще гораздо больше, чем оно кажется при первом взгляде. Солдаты здесь не просто переменили штатское платье на военное, как наши рекруты. Они должны были, выражаясь фигурально, сбросить с себя старую японскую цивилизацию и напялить на себя европейскую, так как современная военная служба совершенно не отвечает прежним обычаям, условиям и одеяниям.

Среди прежних самураев и даймё царил резко выраженный, чисто азиатский кастовый дух, переданный им многими поколениями и всосавшийся в плоть и кровь. Когда же они поступили на службу в новую армию, то многие самураи неожиданно оказались под начальством своих прежних подчиненных. Казалось, это было непреодолимым препятствием для сохранения военной дисциплины: преувеличенная, даже смешная для европейцев вежливость японцев к старшим, оставшаяся с прежних времен, еще до сих пор соблюдается в Японии.

Мужчины, занимающие различное общественное положение, беспрестанно кланяются и говорят друг другу любезности; подчиненный бросается перед своим начальником на колени и касается лбом земли, когда последний приходит к нему в дом. Вчера еще он только так, а не иначе, встречал своего начальника, а сегодня, как только он надел солдатский мундир, он обязан прямо и неподвижно стоять перед этим же начальником и стараться смотреть ему прямо в глаза. Вчера еще весь его костюм состоял из одного свободного, перетянутого на бедрах кимоно и сандалий или соломенных туфель. Шея, грудь, руки и ноги были обнажены. Теперь же он должен носить тесную военную форму, с тугим воротом и со многими, совершенно непривычными для него и незнакомыми ему пуговицами: вместо легкой соломенной шляпы он носит на голове тяжелый тсако (шлем); вместо маленького веера у него в руках тяжелое ружье; вместо соломенных туфель – самое мучительное орудие для японцев – сапоги с раструбами, которые для него служат тем же, чем были когда-то для жертв религиозного фанатизма испанские инквизиционные сапоги.

Раньше он сбрасывал с ног свои соломенные туфли при входе в чей-нибудь дом и ступал по красивым и чистым циновкам совсем босой или в чулках. Теперь же от японца-солдата требуется как раз противоположное: он не смеет снимать сапог при входе в чью-нибудь квартиру. Прежде столы и стулья были предметы, ему совершенно незнакомые; он сидел, ел и спал на полу. Теперь же он обязан спать на кровати, сидеть на стуле и есть за столом.

Из этих немногих примеров можно видеть, что японец, при поступлении в армию, должен навсегда расстаться со всем своим прежним образом жизни и со всей своей природой; поэтому самый лучший комплимент, какой можно сказать японской армии, это тот, что она вполне освоилась и безропотно подчинилась этим чуждым, жестоким и даже ненавистным предписаниям и что случаи непокорности, нарушения дисциплины и военной субординации здесь очень редки.

Замок даймё в Кумамото

По словам японских офицеров, в казармах совсем не имеется помещений для наказуемых, кордегардий и арестных помещений; а там, где они имеются, они всегда бывают пусты. Японцы как-то непостижимо скоро осваиваются с европейским военным обучением; они быстро выучиваются всему и имеют очень воинственный вид в своих чистеньких, хорошо сшитых мундирах.

Все эти факты гораздо поразительнее, чем бросающаяся в глаза общая организация военного дела. Последняя была просто-напросто в точности скопирована у европейских государств. Японцы посылали многих офицеров и военных техников в Европу, где им с слишком большой предупредительностью всюду открывали ходы; они приглашали офицеров из европейской армии, инженеров и рабочих из европейских арсеналов, приобретали европейское оружие – ружья, пушки, предметы вооружения, машины и проч., но все это приобреталось не в потребном количестве, а только в качестве моделей, чтобы впоследствии по ним сделать то же самое в самой Японии. Европейцы всему обучали их, и когда японцы выучились, то дали европейцам полную отставку.

Даже с патентованными изобретениями здесь практиковались злоупотребления; менялась какая-нибудь составная часть его, и после этого вывезенное из Европы изобретение выдавали за свое собственное, японское.

Так, например, вся японская пехота вооружена ружьями системы Мураты, которые представляют собою не что иное, как французские ружья Гроса, немного измененные находчивым японским полковником Муратой.

Благодаря этому в Токио теперь имеется арсенал, представляющий собою подражание европейским фабрикам оружия; а составляющий гордость Японии арсенал в Осаке, в общем и во всех своих деталях – точная копия арсенала в Вульвиче: то же разделение, те же машины, та же работа, с тою только разницей, что японцы, присмотревшись к новейшим изобретениям и улучшениям в других арсеналах, применили их к своему арсеналу в Осаке.

От европейца, осматривающего все эти мастерские военных орудий, военные школы и академии, казармы и проч., гордые японцы ждут восхищения всем этим, и они бывают очень недовольны, если им ставят в укор, что их нововведения не чисто японского происхождения. Благодаря снисходительности и предупредительности европейских военных ведомств японцам удалось перенять у этих последних все точно так же, как это было с европейской промышленностью. Благодаря этим заимствованным порядкам японцы создали прекрасную армию, в основе которой лежит всеобщая, обязательная для всех воинская повинность.

Каждый японец в возрасте между семнадцатью и сорока годами, на основании закона 1869 г. о воинской повинности, немного измененного в 1872 г., обязан отбыть известный срок на военной службе.

Армия состоит из постоянного (регулярного) войска, первого запасного (резервного), второго запасного войска и территориальной армии. В постоянном войске полагается трехлетняя служба, в первом и втором запасном войске – четыре года, а в территориальной армии – пять лет службы. Последняя призывается к действию только в случае войны, а первый и второй запасы – только в течение шестидесяти дней ежегодно.

Таким образом, вооруженная сила Японии в мирное время насчитывает у себя 70 000 человек; но это только на бумаге, а в действительности всего 40 000. При населении в сорок один миллион человек ежегодно призываются на военную службу больше 200 000 молодых людей. Что же делают сверхкомплектные?

Прежде всего здесь по образцу Германии введена служба вольноопределяющихся, которая длится один год; затем от действительной службы избавляются люди, рост которых не достигает 4 футов и 11½ дюймов, благодаря чему у малорослых японцев бракуется масса рекрутов.

Точно так же избавлены от действительной службы: главы семейств, лица духовного звания, учителя и учащиеся в правительственных школах, врачи и лица, находящиеся на государственной службе, которых на их посту никто заменить не может; один из двух братьев, одновременно призванных к набору; лицо, брат которого служит или погиб на действительной службе.

Эти исключения составляют сорок процентов призывающихся, но все-таки в распоряжении правительства остается еще почти втрое больше рекрутов, чем нужно, так что из них выбирается, по жребию, определенное количество людей, которые должны пробыть на действительной службе один год, а затем переводятся в первый резерв.

Главнокомандующий армией – сам император, а при нем в качестве генерал-штаб-шефа состоит маркиз Ояма, который считается некоторым образом шефом армии. Организация армии и управление ею находятся в заведовании военного министерства.

Постоянная армия делится на 12 дивизий, главные квартиры которых находятся в самых значительных городах страны. Каждая дивизия состоит из двух пехотных бригад, одного кавалерийского полка, одного полка полевой артиллерии, одного инженерного батальона и одного обозного; в состав каждой бригады входят два пехотных полка по три батальона, с четырьмя ротами в каждом.

Пехотный полк состоит из одного полковника, или обер-лейтенанта, четырех майоров (один из которых штабной), одного адъютанта, двенадцати батальонных командиров, двадцати семи лейтенантов, из которых в каждом батальоне по двое, а трое состоят при штабе, 25 прапорщиков, 15 фельдфебелей, 82 гунсо, или обер-сержантов, 48 сержантов, 192 капралов, 432 солдат первого разряда и 816 рядовых второго разряда. Сюда же нужно присоединить и 65 человек нестроевой роты; в том числе – казначеи, врачи, больничные служители, каптенармусы, ремесленники и т. п. и, наконец, 14 лошадей. В общем итоге, следовательно, в каждом полку имеется 1720 человек и 14 лошадей.

Во время войны число людей в полку увеличивается до 2880 человек.

Кавалерийский полк состоит из трех эскадронов, в каждом из которых 159 офицеров и солдат, 135 лошадей; в военное же время там 189 человек и 145 лошадей. Артиллерия делится на бригады, разделенные на две батареи с четырьмя пушками: каждая бригада в военное время состоит из десяти офицеров, 326 солдат, 12 пушек и 258 лошадей.

В военное время к некоторым дивизиям присоединяются еще: один отряд саперов с понтонными мостами и т. п., затем отделы – санитарный и полевого телеграфа, депо лошадей, продовольственные и амуниционные колонны и, наконец, значительное число походных госпиталей.

Наконец, армия пополняется еще распределенными по всей стране 24 батальонами при магазинах действующей армии и 12 – при территориальном войске. Последнее во время войны образует 12 пехотных полков, столько же кавалерийских взводов и инженерных отрядов с соответствующим количеством других военных вспомогательных частей.

Военная сила японской армии, за исключением территориального войска, представляет собою следующее:

В том числе 450 штаб-офицеров, 3360 обер-офицеров, 10 391 унтер-офицер. Число полевых орудий достигает до 252.

В вышепомещенной табличке каждому военному сразу бросится в глаза удивительная ничтожность контингента кавалерии. Как я слышал, в последние годы она увеличена до 3000 человек, но все же это отношение составляет всего 0,1 часть общепринятого числа кавалерии в европейских армиях.

Эта несоразмерность была бы простительна, если бы Японии пришлось воевать с неприятелем в своей стране. Вся Япония состоит из гор и топких рисовых полей, и, таким образом, в кавалерии здесь не ощущается такой необходимости, как в Европе. Но для внешней войны, как например, последняя с Китаем, японская кавалерия совершенно недостаточна. Это один из дефектов, очень повредивший Японии во время недавней войны.

Верховая езда японских кавалеристов очень одобряется европейскими знатоками. Всадники превосходно обмундированы, имеют весьма приличный вид, крепко сидят на своих маленьких, но сильных лошадках и очень хорошо исполняют строевое учение. Также бросается в глаза и то, что здесь мало применяются трубные сигналы; приказания даются, большей частью, сабельными сигналами; кроме сабель, гвардейцы еще вооружены копьями.

Лошади берутся на службу начиная с четырехлетнего возраста и получают отставку в шестнадцать лет. Приблизительная стоимость каждой лошади – 280 германских марок (около 112 р.). С недавних пор их стали подковывать, как в Германии, и им подстилают теперь в конюшнях солому, тогда как прежде они стояли на голом деревянном полу; при этом лошади стоят головами не к стене, а к среднему наружному проходу, как я видел в Китае и Корее. Благодаря этому они пользуются большим количеством воздуха и света, чем европейские лошади. Конюшни здесь гораздо выше и шире, а стойла гораздо просторнее, чем в Европе.

Знатоки военного дела очень хвалят также японскую пехоту; хотя японцы ростом гораздо меньше европейских солдат, тем не менее, у них очень бравый и воинственный вид, держатся они и маршируют хорошо, движения их сознательны и уверенны, и обращаются они с оружием, как на плацу во время учения, так и во время обучения стрельбе, поразительно хорошо. Одно только странно, что они, сражаясь штыками, сражаются точно так же, как кавалеристы саблями, и сопровождают криками каждую вылазку или отбой.

Служба соблюдается здесь очень строго, гораздо строже, чем в некоторых европейских армиях, и солдаты отпускаются из казарм не больше двух раз в неделю. Но зато в казармах устроено решительно все необходимое для удобства солдата. Помещения, в которых солдаты спят, предназначены обыкновенно для двадцати или тридцати человек и отличаются вышиной, обилием воздуха, света, простором, довольно сносными койками и головными подушками, достаточным количеством столов и скамеек, и все это – необыкновенной чистоты.

При всех без исключения казармах имеются свои больницы, собственные бани с холодной и горячей водой, где солдаты могут по желанию два-три раза в день купаться, – роскошь, которая у нас немногим доступна.

Кухня также отличается необыкновенной чистотой, хотя в этом и нет особенной заслуги, если принять во внимание крайне простую и несложную пищу японских солдат. Мяса им совсем не полагается, хлеба, как у нас, в качестве ежедневной пищи тоже нет. Вместо этого они едят три раза в день рис, варенный с какой-нибудь зеленью, большую белую редьку, которая известна здесь под названием «дайкон», и для разнообразия бобы и сушеную рыбу. Жалованье японского солдата, за всевозможными вычетами, равняется двум иенам (около 4 германских марок или 1½ руб.) ежемесячно.

Из всех родов японского войска больше всего хвалят артиллерию. Один английский артиллерийский майор, по имени Генри Кноллис, позволяет себе, в своей книге «Life in Japan», следующее выражение, продиктованное ему чисто английским самомнением:

«Конечно, японская артиллерия не достигает даже приблизительно такого совершенства, как английская, но, насколько можно судить о ней в мирное время, можно сказать, что японские полевые батареи по сравнению с французскими, бельгийскими и германскими, нисколько не отстают от них».

Японские пушки (7½ сантиметров) сделаны из ухатиусской стальной бронзы, изготовлены в Осакском арсенале и запрягаются шестью лошадьми. Поверхность их – не металлическая, блестящая, а покрыта японским лаком. При каждой пушке состоят пять канониров и конный унтер-офицер.

Японское офицерство заслуживает большой похвалы; многие офицеры служили в европейских армиях и поэтому говорят на одном из трех главных европейских языков; это говорили мне офицеры находящейся в Корее дивизии. Эта дивизия была первая, со времени реорганизации японской армии, к которой применены были нововведения, и я видел все вышеописанное мною там в действительности.

Саперы везли с собой материалы для мостов: в то время как я ехал из корейской столицы, Сеула, в Чемульпо, устанавливался походный телеграф, по дороге мне попадались амуниционные и санитарные отряды, батареи имели по шести пушек, и весь вышеописанный состав, и весь этот отряд вообще производил очень хорошее впечатление.

Поэтому-то японцы, в противоположность китайцам, очень любят свою армию и относятся к ней с уважением. В мирное время богатые обыватели многое делают для улучшения быта защитников отечества: а во время войны с Кореей было очень трогательно видеть их заботу о войске. Солдатам присылали из Японии массами табак, саке (рисовую водку), провизию всякого рода и даже деньги.

Надо упомянуть еще об одной отрасли военного дела – о санитарном деле.

У китайской армии этого отдела, в виде самостоятельной организации, вообще вовсе не существует. У китайцев нет ни военных врачей, ни каких-либо приспособлений, для того чтобы подбирать с поля сражения своих раненых и потом лечить их.

Во время последней войны здоровые по возможности заботились о своих раненых товарищах; но все же большую часть раненых постигла бы ужасная смерть, если б им не пришла помощь со стороны японцев и европейских миссионерских врачей. Точно так же и корейским солдатам вовсе незнакома наша санитарная организация, так как во всей Корее нет людей, которые могли бы претендовать на звание врача. Только многочисленные католические миссионеры в Корее всегда заботились не только о спасении душ корейцев, но и об их телесном выздоровлении; поразительные успехи их деятельности можно приписать только их знанию медицины. Другие миссии устроили госпитали в некоторых городах, и на первом плане здесь госпиталь англиканского епископа Корфе в Сеуле.

Епископ Корфе был прежде духовником при английском военном флоте и капелланом адмирала герцога Эдинбургского. Благодаря своему положению ему удалось собрать среди английских морских офицеров достаточную сумму денег для устройства в Сеуле англиканской миссии с большим госпиталем при ней. В этом прекрасном госпитале, находящемся под руководством двух европейских врачей, я видел в 1894 г. двадцать корейских солдат, которые были ранены в походе против мятежника Тогакуто. Они рассказывали мне о тех ужасах, которые происходят у них на поле сражения, где раненые беспомощно томятся в продолжительной агонии, если их сразу не умертвили победители.

Одним из лучших приобретений, которое дала японцам цивилизация, является то, что они направили свою заботу не только в ряды воюющих солдат, но и на раненых, и своей организацией санитарного дела они скорее заслуживают занять место среди культурных стран, чем своими пушками и прусской выправкой солдат.

У японцев имеется не только превосходный медицинский отряд с врачами, получившими дипломы в европейских университетах; у них имеется даже общество Красного Креста. Оно было основано только в 1877 г. и первоначально насчитывало у себя всего 20 членов; в настоящее же время в этом обществе больше 28 000 членов, и годовой доход его простирается до 70 000 иен, т. е. около 150 000 германских марок (почти 60 000 р.); основной капитал его равен одному миллиону марок (400 000 р.).

Толчок для основания этого общества дало происходившее в 1877 г. в провинции Сацума большое восстание. Виконт Сано, нынешний президент общества Красного Креста, был и его основателем; благодаря его неустанной и энергичной деятельности и помощи его ближайших сотрудников, обоих баронов Зибольдов (сыновей известного описателя Японии), Общество Красного Креста сильно процветает теперь. Микадо и его супруга очень сочувствуют этому предприятию (одни их личные взносы достигли миллиона марок) и взяли это Общество под свое покровительство.

Виконт Сано не мог придумать лучшего образца для организации своего дела, как основанное в Вене бароном Мунди (Mundy) Добровольное Общество спасения.

Как там, так и в Японии, уход за больными бывает не только в военное время. Нередкие землетрясения дают ему частую возможность проявлять плодотворную деятельность и в мирное время. Так, например, во время большого землетрясения в октябре 1891 г. только в одной провинции Омари и Мино были убиты свыше 7000 человек и ранены 11 000. В эти места сейчас же посланы были врачи и служители Красного Креста, и больше 2000 человек были взяты им на свое попечение.

В том же году на средства этого Общества выстроен в Токио большой госпиталь, образцом для которого послужил университетский госпиталь в Гейдельберге. Вся внутренняя организация его была в точности воспроизведена в Токио, и главным врачом его был назначен доктор Гасимото, старший врач японского резервного войска.

Как только объявлена была война с Китаем, масса добровольцев предложила свои услуги в качестве «братьев милосердия»; их организовали в правильные отряды, снабдили всем необходимым и отправили вслед за армией в Корею.

Уход за больными во время этой войны был главным образом в руках отряда санитаров-добровольцев; и к чести их нужно сказать, что они заботились не только о своих соотечественниках, но и о раненых китайцах.

В 1886 г. это общество, благодаря ходатайству японского правительства, было подчинено действию Женевской конвенции и даже, несмотря на языческую религию своих членов, приняло христианский знак его – красный крест на белом фоне, проявивший свою плодотворную деятельность даже на полях сражения Дальнего Востока.

Японо-китайская война 1894 г., обострившая взаимное соревнование европейско-американских государств на далеком азиатском Востоке и завершившаяся в истекшем 1901 году почти неожиданным заключением англо-японского союза, выдвинула в Стране восходящего солнца на первую очередь вопрос о развитии и укреплении ее морского могущества и об образовании достаточных для поддержания ее престижа военно-морских сил.

Армия, как оплот для правительства в борьбе с феодальным режимом во время событий последнего сорокалетия, когда остатки этого режима вырывались с корнем и все старое заменялось новым, принесенным с далекого европейского Запада, флот, как внушительная поддержка принципа «Япония для японцев», как могущественное орудие, единственно способное удержать на приличной дистанции разгоревшиеся аппетиты западноевропейских завоевателей, армия и флот были на протяжении всего последнего времени предметами особой и исключительной заботливости японского правительства.

Выше читатели видели, какого развития достигли к настоящему времени военно-сухопутные силы страны. К сказанному нам остается только добавить, что в данный момент размер этих сил значительно увеличился, так как, согласно бюджету на 1902 год, мирный состав армии предусмотрен уже в количестве 135 533 солдат и 8116 офицеров, а в военное время состав войска должен достиггнуть 392 220 человек при 1098 пушках.

Гораздо большее, однако, значение имеет, особенно для нас, русских, идущее быстрыми шагами развитие японского флота, так как, согласно англо-японскому союзу, военно-морские силы Японии призваны играть первую роль в Китае и вообще в наших восточноазиатских владениях на случай столкновения с Россией.

Еще в 1858 году японский флот состоял всего из нескольких джонок и незначительного количества парусных шхун, построенных по образцу голландских кораблей XVII века. Эти представители военно-морских сил страны, претендующей ныне на положение, равное Соединенному Королевству в Западной Европе, давали, впрочем, даже в то время представление скорее о художественных вкусах французов Востока, чем об их могуществе на море, так как они отличались действительно превосходной и вычурной отделкой, но почти вовсе лишены были серьезного вооружения.

Впрочем, в то время флот и не мог играть какой-либо существенной роли в деле обеспечения внешних границ страны и не мог получить какого-либо развития ввиду господствовавшего тогда принципа строжайшей изолированности от всего, вне Японии лежащего. Суда тогдашнего флота не только не предпринимали каких-либо кампаний вне внутренних вод страны, но обитателям ее даже запрещены были, под страхом смерти, всякие сношения с иноземцами, превосходно отделанные суда служили только для морских прогулок всесильных феодалов, никогда за все время существования Страны восходящего солнца не удалявшихся от берегов своей прекрасной и удивительно живописной родины.

Единственным украшением японского флота того времени служила только маленькая паровая яхта (всего в 400 тонн), подаренная в 1858 году японскому микадо английской королевой. Но этим судном японцы в то время даже не умели еще управлять, и оно лишь бесполезно занимало место в рядах японского флота, так как, по неумению японцев с ним обращаться, оно даже не могло служить средством для морских прогулок, которым так страстно предавались всегда богатые и знатные японцы.

Количественный и качественный состав судов японского флота начал заметно развиваться только с того времени, когда страна стала твердой ногой на путь реформ и изменения всего своего феодального строя.

В страну, как из рога изобилия, повалили европейские инженеры, ученые, инструкторы; японцы с жаром и с одной только им одним свойственной энергией принялись изучать европейскую культуру, науку и знания. Не прошло и одного десятилетия, как страна начала покрываться сетью фабрик, заводов, доков, верфей. Ко времени Японо-китайской войны страна обладала уже солидным военно-морским вооружением, и водоизмещение всех военных судов страны достигло уже 58 000 тонн. Наряду с этим начал развиваться и торговый, коммерческий флот, развитие которого может быть поставлено в заслугу не только правительству, но и отдельным лицам, быстро понявшим, какое огромное значение и для страны и для всего азиатского Востока имеет создание удобных средств сообщения между отдельными портами Японского архипелага и рассеянными по всему восточно-азиатскому побережью торговыми центрами. И нужно отдать справедливость японцам: с этой задачей они справились настолько блистательно, что уже лет десять тому назад ни одна страна не могла конкурировать в водах Тихого океана с японским коммерческим флотом. В настоящее время не редкость видеть суда японского торгового флота в гаванях самых отдаленных от Японии европейских государств.

Военно-морские силы Японии получили особенно большое развитие со времени Японо-китайской войны, служившей и служащей до сего времени самым серьезным и убедительным импульсом в деле все более и более увеличивающегося вооружения страны. Мы можем с грустью констатировать, что и эта страна, с тех пор как она волею судеб была втянута в международную жизнь и интересы чуждых ей до недавнего времени государств, пошла по тому же пути бесконечных вооружений, по которому следуют в наше время все государства Западной Европы.

Благодаря этому жизнь стала и здесь, подобно всем прочим странам – жертвам системы вооруженного мира, невозможно дорогою по сравнению с самым недавним временем; прежние налоги увеличились вдвое, втрое и даже вчетверо, но, кроме того, создались новые налоги, ложащиеся тяжелым, зачастую непосильным бременем на население. В настоящее время мы уже являемся свидетелями все более и более усиливающейся эмиграции японцев в Америку, Корею, Уссурийский край, Китай, Гонолулу, на Формозу и т. д.

Все более ухудшающиеся условия жизни в стране, все больше и настойчивее толкают Японию на путь завоевательной политики (экспедиция на Формозу, в Корею и т. д.), требующей все более жертв и напряжения всех сил страны. В результате – какой-то заколдованный круг, из которого вывести страну может, конечно, не пример европейцев, а лишь присущие японцам в высокой степени здравый смысл и трезвое понимание истинных интересов страны; нужно надеяться, что эти свойства японской расы удержат страну от мишурного увлечения ролью всемирной державы и от губительной колониально-завоевательной политики. Правда, увлечение описанной стороной европейской культуры, разоряя массу населения, создает здесь, в то же время, крупный финансовый мир, содействует развитию капитализма, промышленности и т. п. Но страна от этого, конечно, мало выигрывает.

Со времени Японо-китайской войны развитие военно-морских сил Японии увеличивается особенно сильно. В настоящее время общее водоизмещение военных судов Страны восходящего солнца достигло уже 232 000 тонн, т. е. увеличилось более чем в четыре раза по сравнению с 1894 годом, причем в составе флота Япония имеет уже шесть первоклассных броненосцев водоизмещением от 12 300 до 15 000 тонн. Эти броненосцы обладают скоростью не менее 18 узлов; они снабжены артиллерийскими снарядами сильного боя и броней из закаленной стали. К этим судам причисляется также броненосец, отнятый во время последней войны у китайцев, выстроенный в Германии. Японский флот обладает также в настоящее время быстроходными крейсерами для разведочной службы, каботажными судами и флотилией миноносок и контрминоносок новейшего типа. Нужно заметить, что значительное большинство судов японского флота сооружено на судостроительных верфях этой страны, которых в настоящее время имеется уже четыре в Японии.

По последним известиям, японское правительство не предполагает ограничиться имеющимися уже в наличности судами и имеет в виду составить новый проект вооружения военных судов, находя свой флот недостаточным ввиду того, что все европейские державы увеличивают все более и более количество своих судов на Дальнем Востоке.

Наряду с этим предполагается усилить и личный состав моряков (достигающий теперь 30 000 человек), для чего, кроме существующей уже морской школы в Эдасиме, предполагается в скором времени основать еще целый ряд военно-морских школ.

Чем все это кончится, когда окутывающий страну воинственный туман рассеется, сказать трудно. Можно только пожалеть о том, что Япония пошла по этому скользкому, неверному пути вооружений, едва ли оправдывающемуся современными обстоятельствами и уже наверняка ведущему ее к разорению.

Изучение народного быта на улицах Японии, зимою и летом, день за днем, с восхода солнца и до десяти или одиннадцати часов ночи, будет для иностранного туриста бесспорно интереснее всех других достопримечательностей столицы Японии.

Японская улица для европейца – своего рода музей, который покажет ему с самой привлекательной стороны всю Японию – бедную и богатую, высшую и низшую, Японию всех сословий и профессий. Рано утром здесь можно видеть всех за одеванием, в предобеденное время – в светском времяпрепровождении, после обеда – на прогулке и вечером – за развлечениями.

Перед отелем уже с шести часов утра стоят оригинальные японские дрожки – «курума», в которые запрягают кули, н если я в этот час выхожу на улицу, то меня неизменно и обязательно приветствует мой обычный курумайя и, держа шляпу в руках, задает мне все один и тот же вопрос: «Сукоши о аруки иррашаи?» («Не снизойдете ли до небольшой достоуважаемой прогулки?»)

Если бы я отказал ему, то этим я все-таки не избавился бы от двух других курума, которые следуют за мной по пятам, таская за собой свои тележки, до тех пор пока я не решусь кого-нибудь из них взять.

Японцы не любят рано вставать.

В шесть часов утра улицы еще совершенно пусты, почти все дома закрыты, и только изредка видишь женщин, подметающих перед своим домом улицу. Японская полиция очень взыскательна, и всякое упущение влечет за собою немедленную кару.

Тротуаров на столичных улицах нет: да они здесь и не так необходимы, как в европейских городах, так как в Токио почти нет езды в экипажах. Здесь все ходят пешком или ездят в маленьких рикшах, которых в столице больше сорока тысяч. Поэтому-то здесь и легко держать улицы в чистоте. Что не успевают подмести домовладельцы, то подбирается множеством кур, которых в этот ранний час выпускают на короткое время из клеток.

На перекрестках стоят в европейских мундирах сонные полицейские; кули с длинными узкими кадками на спине бегают с озабоченным видом из дома в дом, чтобы собрать накопившийся накануне навоз и свалить его в поле за городом.

Навоз здесь считается очень дорогим материалом, потому что благодаря ему японцам удается унавоживать огороды и получать ценные культуры.

В более бедных кварталах обитатели некоторых домов платят за наем квартиры вместо денег навозом.

Это полезное применение городских отбросов имеет и свою дурную сторону. В Токио до сих пор нет водопровода, а колодцы не дают достаточного количества воды, и жители бедных кварталов берут воду в речках и ручьях, которые благодаря общеупотребительному в стране искусственному орошению полей снова приносят в город часть отбросов. Благодаря этому здесь так часты эпидемии тифа и холеры.

Но вот начинают показываться деревенские жители и рыбаки, приносящие на рынок свой ночной улов. Одни несут свои ноши на спине, другие везут их в ручных тележках: иногда видишь повозки, в которые запряжены лошади или быки, но главное грузовое сообщение совершается, большей частью, на плечах и спинах трудолюбивых, работящих кули.

Увеселительная яхта

Постепенно пробуждаются и в домах.

С громким скрипом и треском отодвигаются в сторону установленные на ночь вокруг веранд амадо (деревянные перегородки).

Я медленно проезжаю мимо всех жилищ, и мне удается проникнуть в самую интимную сторону домашней жизни японцев. Вот целая семья уселась на мягких и чистых циновках и завтракает. Родители и дети сидят на корточках вокруг чашек с белоснежным дымящимся рисом и попивают горячий чай из крошечных изящных чашек. В другом месте японец лежит еще на своем матраце и посасывает трубку, в то время как женский персонал дома уже за домашней работой: моет, чистит и стряпает. В соседнем доме продавец редкостей раскладывает свои сокровища, не обращая никакого внимания на своих соседок, принимающих утреннюю ванну в большом деревянном чане.

В другом доме молодая девушка, обнаженная до пояса, сидит на корточках перед зеркалом, пудрит свое красивое личико и румянит губы, совершенно не стесняясь, точно она находится внутри четырех стен. В той же комнате одновременно с ней одевается мужчина.

С тех пор как в страну проникла европейская культура, японцы уже не носят прежних причесок; они отрезали свои косы, и щетинистые волосы не слушаются гребня. Только чиновники, аристократы и ученые носят бороды; а мужчины из народа гладко бреют лицо. Как только эта работа кончается, они надевают широкие кимоно, натягивают на ноги белые или синие полотняные чулки, и весь их туалет окончен.

Улицы все больше и больше наполняются народом, спешащим по своим делам или на рынок.

Рис, рыба и зелень составляют главную пищу японцев. Мяса потребляется немного; вместо него идет рыба, разнообразные сорта которой можно достать на здешних интересных и оживленных рыбных рынках. Меня, между прочим, поражает то, что закупкой нужной провизии занимаются здесь мужчины.

На рынке все обходится замечательно чинно и спокойно, покупатели и продавцы низко приседают друг перед другом, и такие сцены, какие разыгрываются на наших рыбных рынках, здесь так же немыслимы, как и те скверные ругательства, которые можно услышать у нас. В японском языке вообще нет слов, выражающих ругань, брань или проклятия.

Мать и дитя

Японцы расточают еще больше вежливостей при встрече со знакомыми на улице или в домах.

Большая часть японцев до сих пор ходит с непокрытой головой; только солдаты, чиновники, студенты или элегантные денди носят головные уборы, и их приветствия заключаются в том, что они или отдают честь, или вежливо снимают шляпы, сопровождая это бесчисленными поклонами.

Поклоны и приветствия у прежних японцев, даже из низших классов, производят на европейца комическое впечатление. При лучшем состоянии улиц они, наверное, опустились бы на колени друг перед другом. Теперь же они ограничиваются тем, что при встречах останавливаются и только наполовину опускаются на колени. В этом положении они отвешивают несколько поклонов, потирают руками свои бедра и сквозь стиснутые зубы втягивают в себя воздух. Так стоят они один перед другим, пока один из них не решается, наконец, продолжать свой путь; но, конечно, его в этом случае сочтут невежей, если только по своему общественному положению он не выше того, ранее которого он ушел.

В переживаемый ныне Японией переходный период на улицах Токио встречается весьма нередко более чем комичное смешение национальных костюмов. Консервативный элемент Японии, как и везде, составляют женщины. За все время моего пребывания в царстве микадо я ни разу не видал японки в европейском костюме на улице, в театре или чайных домах; попадались только единичные случаи в высшем столичном обществе. Даже отдельные части костюма, как например, шляпы, ботинки, чулки и проч., не проникли еще к японкам; и на улице и у себя дома они одеваются еще совсем по-японски, носят свои кимоно и оби, обмахиваются бумажными веерами, курят маленькие трубки и сморкаются в кусочки бумаги.

Только один европейский предмет удостоился внимания японских дам. Так, вместо красивых бамбуковых зонтиков, обтянутых пестрой бумагой, они носят теперь большей частью наши европейские зонтики, крытые темной материей.

У восточных женщин европейская культура проникла, так сказать, снизу: алжирские туниски, египетские и малоазийские красавицы охотно променяли свои туфельки на европейские чулки и башмаки. У японок же европейский дух проник сверху, в виде зонтика, в то время как они упрямо не хотят расстаться со своими тяжелыми, неуклюжими деревянными сандалиями гета. На этих деревяшках, вышиной в один или два дюйма, тяжело тащатся они с согнутыми коленями и перегнувшимся вперед корпусом, и если, несмотря на это, японские женщины – все-таки самое интересное, что можно видеть на улицах, то этому причина только их приветливые лица и пестрые, широкие и длинные костюмы.

Г-жа де Сталь очень верно заметила относительно европейских дам, что им трудно красиво танцевать, еще труднее красиво ходить, но труднее всего красиво стоять. Японкам же тяжело красиво стоять, еще тяжелее – красиво ходить, а танцевать, как мы это теперь понимаем, им совершенно невозможно.

Даже среди мужчин, расхаживающих по улицам Токио, редко можно видеть кого-нибудь в европейском костюме. Вот, например, едет верхом офицер в европейском мундире в сопровождении ординарца: полицейские, почтальоны носят мундиры; чиновники, врачи, профессора, сановники, придворные и некоторые франты, побывавшие в Европе или учившиеся там, одеваются в европейское платье. Но в общем японцы остались верны своему национальному костюму. Некоторые, впрочем, делают уступку новым веяниям: вместе со своими длинными кимоно они носят круглые шляпы или шелковые цилиндры, что придает им далеко не живописный вид. Вообразите теперь себе господина, гуляющего по какой-нибудь европейской улице в очках, цилиндре, с зонтиком в руках и деревянных туфлях на ногах, одетого, притом же, в темный халат, распахивающийся на ходу и открывающий обнаженные ноги!

И такие фигуры тысячами попадаются на улицах Токио!

Еще более дикий вид они имеют во время дождя. Чтобы не запачкать своего кимоно, японцы поднимают его почти до бедер и шествуют с голыми ногами. То же самое, впрочем, делают, совершенно не стесняясь, и японские женщины и девушки.

Японцы за обедом

Невинному все кажется невинным. Это самое, вероятно, думали те сорок тысяч крепких юношей, которые расторопно везли свои ручные тележки по улицам Токио, когда им было объявлено распоряжение властей о ношении формы. Раньше они казались уже очень нарядно одетыми, если на бронзовой коже их тела были вытатуированы несколько красивых цветных фигур. Но вот им велено надеть мундиры. В Европе они и за эти были бы посажены в тюрьму, потому что они слишком мало закрывают их, но при здешних условиях они отвечают им больше, чем надо. Темно-синие обтянутые панталонцы закрывают нижнюю часть тела, а толстая синяя шерстяная куртка, открытая спереди, покрывает верхнюю часть тела. На голове у них огромная соломенная шляпа в форме гриба, обтянутая белой материей, а на ногах соломенные сандалии. Кроме того, у каждого курумая на спине куртки пришит номер его тележки. У почтальонов и разносчиков телеграмм мундиры, похожие на эти, с тою только разницей, что они носят белые вязаные перчатки. Кули, работающие на берегах реки Сумида, где всегда бывает масса барок и грузовых пароходов, обходятся даже без панталон. Открытая спереди куртка и белый пояс шириной не больше наших галстуков – вот и все, из чего состоит их костюм.

Студенты университета и даже школьники Токио в большинстве случаев носят европейское платье, и среди этого своеобразного, пестрого уличного движения очень странно видеть маленьких узкоглазых японцев не в кимоно, а в панталонах и башмаках, с сумкой или связкой книг под мышкой. Маленькие же девочки придерживаются, по примеру своих матерей, красивого национального костюма, и среди всех фигур, появляющихся все в большем количестве на улицах с наступлением дня, самые хорошенькие – это девочки. Обыкновенно они уже с шести-семи лет нянчатся с маленьким братишкой или сестренкой, еще не умеющими ходить: последние привязаны к их спинам, но это не мешает им весело резвиться. Отсутствие конного движения и грязи на улицах позволяет имя бегать возле родительского дома. Иногда после обеда все-таки проезжают по главным улицам экипажи принцев или посланников; но обыкновенно впереди бежит скороход, вроде египетских саибов, и объявляет об этом, предупреждая возможные несчастья.

Улицы все больше и больше оживляются, а в предобеденное время кажется, что поднялось на ноги все население Токио. Появляются священники в своих своеобразных одеждах, с пестрыми и блестящими медалями и в облачениях, и никто из прохожих не обращает на это никакого внимания. Множество лавок в некоторых улицах тянутся на расстоянии целого километра, причем все они тесно примыкают одна к другой: хозяева выставляют со стороны улицы весь свой товар, в виде принадлежностей дамского туалета, вееров, детских игрушек, фарфора, посуды, обуви, бумажных фонарей и т. под. Все эти лавочки переполнены покупательницами, и весь этот торг нескольких тысячи людей, вся деловая жизнь их производит впечатление какой-то игры, развлечения, точно в этой далекой стране вовсе нет борьбы за существование, точно все жители ее – рантье, безмятежно живущие доходами со своих капиталов, и точно они занимаются торговлей только между прочим, для развлечения, не рассчитывая на выгоды.

Храм Асакусы

Доказательством легкого, веселого образа жизни японцев, любви к развлечениям, играм, сладостям служит то, что здесь масса разносчиков, которые запруживают улицы изо дня в день, из недели в неделю, как будто каждый день происходят мацури (праздники).

Чтобы ближе познакомиться с японцами, я отпускаю своего возницу и отправляюсь пешком побродить в толпе. Но меня сейчас же окружают другие возницы и предлагают свои услуги. «Рикша? Данна? О и де назай? Иррашаймас но дезака?» («Не угодно ли вам рикшу, сударь? Вами не угодно ехать? Не угодно ли вам занять уважаемое место?»)

Когда же я наотрез отказываюсь от их услуг, они извиняются: «Вам угодно идти уважаемыми ногами?» («Соре кара о ти алии де икимас?»)

В Японии все – «уважаемое». Отовсюду раздаются общеупотребительные приветствия: «Охайо», «ио о иде нафаймашта», «саянара», «иррамаи»; со всех сторон предлагают разные товары, лакомства, мороженое и лимонады, и все это – самым вежливым образом.

Вот мондзаяки (сжигатель писем) с пряными и сладкими пряниками, в форме букв, зверей и разных украшений. Рядом с ним амея (человек со студнем), который за один пфенниг выдувает детям из трубки различные фигурки из ячменного киселя (студня); далее, в укромном уголке, сидит на корточках предсказатель судьбы (гадальщик); перед ним разостлан на земле платок, а на платке разложено пятьдесят маленьких палочек и шесть красных и черных деревянных кубиков, посредством которых за два пфеннига он предсказывает желающим грядущую судьбу; еще далее стоит разносчики с липкими пряниками из бобов, стараясь обратить на себя внимание звуками гонга и бубенчиками, в то время как слепой амма (массажист) делает это посредством свистка; за небольшую плату он готов кому угодно растереть тело. Вот важно выступает врач в очках; его сопровождает мальчик, неся с собой ящики с медикаментами и ступку; тут же робко бродит оборванный эта (пария), или ками-кудзухирой (тряпичник), подбирая бамбуковыми крючком клочки бумаги или обрывки одежды, или осторожно пробирается охотник на воробьев вдоль домов с липкой бамбуковой палкой в руках и с удивительной ловкостью ловит не подозревающих опасности птиц.

Перед входом в храмы теснятся палатки, лотки с игрушками, среди которых сидит на корточках артист, окруженный почитателями: у него мешочки с песком, окрашенным в разные цвета; попеременно берет он горсти этого песку, рассыпает его по земле, и у него выходят различные ландшафты, фигуры, орнаменты и т. п. В храмы то и дело заходят, большей частью женщины и девушки. Перед тем как зайти, они моют у колодца руки, потом медленно поднимаются по ступеням храма и дают своим богам знать о себе тем, что дергают висящий с крыши колокол. После того как раздается звон колокола, они громко хлопают в ладоши и, согнувшись, прочитывают молитву. После этого они извещают богов новым хлопаньем в ладоши об окончании молитвы, бросают на алтарь или в стоящий поблизости деревянный ящик несколько медных монет и продолжают свой путь дальше.

В обеденный час улицы пустеют, а в летнее время, между двумя и четырьмя часами дня, они кажутся точно вымершими, разве только в сильную жару увидишь женщин или детей, поливающих улицы перед своими домами, если их не заменяют высланные городом специальные фуры для поливки улиц.

Трое или четверо черпают воду из открытой бочки черпаками, укрепленными на длинных шестах, и сильными взмахами разливают ее по улице: многие лавки завешаны прикрепленными к крыше кусками синей или черной материи для защиты от солнечных лучей. Все предаются сиесте, сидят, пьют чай или курят трубки.

Позже, часов около пяти, уличная жизнь снова оживляется, начинается посещение чайных домов и многочисленных питейных лавочек, где продается саке: эти последние легко узнаются по прикрепленным у входа сосновым веткам и большим раскрашенным бочонкам. Высший сорт рисового вина обозначается большим раскрашенным цветком, ганацакари: второй – надписью «музо-итши», т. е. ничем не превосходящий, а третий сорт – большим раскрашенным пионом.

В последние годы, благодаря введению в Японии машин для производства искусственного льда, возникла новая отрасль торговли. Очень много лавчонок продает фруктовые воды с очищенным льдом, и это лакомство очень скоро сделалось самим любимым у простонародья. В этот час многие идут в ближайшую баню, чтобы, несмотря на зной, принять горячую ванну. В Токио больше тысячи общественных бань, в которых средним числом ежедневно принимается до трехсот тысяч ванн; кроме того, в каждом мало-мальски зажиточном доме имеется «фуродо», т. е. домашняя баня, где обитатели дома купаются несколько раз в день.

Можно не заходить в самые бани и, тем не менее, видеть все, что там делается, так как стены в них решетчатые. Мужчины, женщины, дети входят толпами, платят у входа несколько мелких монет, складывают свое платье в ящки, прикрепленные к стенам, и голышом входят в бассейн, наполненный горячей водой и разделенный на две части для мужчин и женщин протянутой веревкой или бамбуковым шестом. Некоторые женщины сидят на ступеньках лесенки, ведущей в воду, девицы стоят безо всякого костюма у края бассейна и болтают, смеясь, другие же стоят и обсыхают, ничуть не смущаясь.

Все это общество ведет себя при этом так непринужденно, точно оно находится в театре или чайном доме. Чайные дома обыкновенно соединены с некоторыми банями, и часто бывает, что какая-нибудь молодая парочка отдыхает там после бани в отдельном кабинетике на мягких циновках.

С наступлением вечера все опять высыпают на улицу; тысячи людей отправляются под сень старых огромных сосен парков Сиба или Уэно и располагаются там на траве или в чайных домах, которых множество вокруг прудов с лотосами и на берегу Сумидагавы; другие нанимают лодки, идут в театры или клубы наслаждаться танцами и пением гейш: на улицах постепенно зажигаются длинные ряды фонарей, из многих домов доносятся звуки сямисэна и пение, везде кипит жизнь и веселье, точно у этих маленьких людей нет ни забот, ни труда, и вся эта столица царства микадо – не что иное, как модный курорт в разгар сезона.

Серьезное отношение к жизни только тогда и проявляется на уличной физиономии японцев, когда случается какая-нибудь катастрофа, как напр., землетрясение: трубы, крыши, целые дома рушатся, и испуганное население выбегает на улицу, или же когда на темном ночном небе появляются ярко-красные «цветы Эддо», т. е. огненные языки пожара. Во всех частях города можно видеть высокие столбы с колоколами и лестницами, на верхушке которых сторожа постоянно и зорко следят за тем, не покажется ли где дым или пламя. Как только они замечают что-нибудь подозрительное, то сейчас же дают знать известным числом ударов колокола, в каком квартале пожар, и тотчас же среди беззаботного населения начинается тревога. Все быстро бегут домой; обитатели квартала, где произошел пожар, как можно скорее несутся к себе, чтобы спасти свое имущество. Маленькие домики, выстроенные из сухого дерева с бумажными стенами и соломенными циновками, вспыхивают как трут, и нечего и думать о спасении горящего или соседнего с ним дома.

Токио уже много раз страдал от огня, и ежегодно и даже ежемесячно множество домов превращаются в пепел. Ничего нет поэтому удивительного, что в таких случаях весь город в тревоге; вольная пожарная команда со своими фантастическими знаменами и касками спешит к месту происшествия, и даже в самых отдаленных частях квартала перепуганное население собирает свои пожитки, чтобы отнести их в более безопасное место. Это нетрудно сделать благодаря несложности и простоте японской обстановки. Девушки моментально скатывают тонкие матрацы, соломенные циновки и одежду, женщины быстро бросают в какую-нибудь корзину посуду и кухонную утварь, мужчины вынимают из пазов передвижные стены из дерева и бумаги, и все это имущество помещается в маленькой ручной тележке. Только крыша и сваи, на которых она стоит, остаются жертвами пламени, если пожарной команде не удастся локализировать огонь, разрушив опустошенные дома.

Иногда среди всей этой мелюзги видишь высокое, массивное на вид здание почти невредимым: это «кура», т. е. огнеупорная постройка с глиняными стенами около сорока сантиметров толщины, в которой зажиточные японцы хранят свои ценные вещи. Эти здания, невзирая на материал, из которого они сделаны, очень красивы на вид: их делают из глины и плетеной бамбуковой соломы. Постройка такого здания продолжается год или два, потому что каждый пласт глины должен сначала высохнуть, и только после этого кладется на него следующий слой. Крыша сделана из плотной черепицы. Во время пожара толстые двери и ставни, края которых зазубрены так, что входит одна в другую, плотно запираются, а щели замазываются всегда готовой и находящейся возле глиной. После того как собственник вырезывает свое имя в глине, «кура» запечатывается – и только по окончании пожара она открывается снова в присутствии свидетелей. Таким образом, в Японии на случай пожара все правильно организовано, как в частности, так и в целом, потому что этот народ в течение целых веков должен был считаться с такими элементарными силами, как огонь, землетрясение и недостаток воды.

Во времена владычества сёгунов феодальные князья и другие высокопоставленные лица должны были выезжать на место пожара верхами и в полном вооружении вести борьбу со стихией. Теперь в Японии имеется пожарная команда, устроенная совсем по образцу европейской.

Странно держат себя те, у которых погибли имущество или семья, или и то и другое вместе. От них не услышишь ни раздирающих душу воплей, ни других выражений отчаяния: на всех лицах немая покорность неизбежному. Хотя японец, вообще, человек настроения, но, тем не менее, он умеет подавлять в себе проявления душевного страдания.

Если кто был когда-нибудь в Японии летом, то ему станет понятно, почему европейцы стараются, по возможности, скрыться из столицы и портовых городов в высокие и прохладные горы Хонсю – главного острова Японии.

В этой восточноазиатской Швейцарии есть два округа, посещаемые европейцами, не только живущими в Японии, но и всеми другими, живущими в Восточной Азии: первый – Никко, к северу от Токио, и второй – Хаконе, к югу от него.

Японцы прекрасно знают красоту своей отчизны, и при присущей им гордости они стараются показать и себя и свою страну с самой лучшей стороны бледнолицым людям далекого Запада, поэтому они употребили все возможное, чтобы сделать доступными европейцам лучшие горные места Японии.

Европейская предприимчивость, которая проявляется вообще в Азии – на Цейлоне и Яве, в Индии и Китае, в Японии не нашла себе применения. Мосты, железные дороги, улицы, конки, шоссе, гостиницы и купальни по европейскому образцу – все сделано японскими инженерами и на японские деньги; теперь можно прожить в лучшем месте азиатской Швейцарии, особенно Хаконе, с такими же удобствами, как и в Грюнельвальде.

Из Йокогамы, где, несмотря на близость моря, был нестерпимый зной, поезд после нескольких часов езды привез меня в Коцу.

Это маленький и бедный городок, находящийся на берегу моря, вблизи устья каменистой Сакавагавы, и, наверное, он никогда не был бы избран летним местопребыванием европейского путешественника, если бы не был преддверием самого прекрасного горного округа – Хаконе.

Хотя старинная большая дорога Японии, Токайдо, ведет из Коцу прямо в Хаконе, тем не менее, железнодорожный путь проложен не по ней, а несколько в стороне и, огибая Хаконе в виде подковы, только с другой стороны, у Нумадзу, подходит опять к морю.

Вдоль всего Токайдо, где еще тридцать лет тому назад феодальные князья ездили в сопровождении своей живописной свиты, теперь идет конка с скверными вагонами, влекомыми настоящими клячами.

Мы садимся в конку, чтобы доехать до Юмото, к подножию лесистой горы. Мои спутники состоят из деревенских жителей, голых кули, хорошеньких мусмэ в пестрых кимоно и старух с узлами и корзинами.

Все они очень вежливы друг с другом, но по отношению к нам, европейцам, они выражают холодное презрение, а в лучшем случае – равнодушие. В последние годы они встречались со многими англо-американцами – невежами, грубо отвечавшими на их поклоны, громко насмехавшимися над их вежливостью и вообще показавшими себя с самой худшей стороны: ничего поэтому нет удивительного в том, что эти островитяне почувствовали антипатию к туристам с европейского Запада.

В Одаваре, где против станции конной железной дороги вздымаются огромные стены разрушенного феодального замка, конка ненадолго остановилась и затем двинулась дальше над каменистым руслом Хаягавы к Юмото среди тщательно обработанных и обильно орошенных рисовых полей по широкой дамбе.

Тут нас, европейских пассажиров, сразу окружили полуголые кули, предлагая рикши для дальнейшей поездки в горы. Подъехавшие двухколесные тележки выстроились батареями; не успели мы оглянуться, как наш багаж уже был уложен в рикши, и кули не оставили нас в покое, до тех пор пока каждый из нас не нанял рикшу с двумя или тремя кули: один брался за оглобли тележки, становясь между ними, другой впереди него надевал себе на плечи лямки, и в то время как этот живой тандем с криком пускался в путь, третий подталкивал коляску сзади. Таким образом, промчался весь караван из нескольких дюжин рикш через деревню, красиво расположенную на крутом берегу оврага, откуда вытекает полноводная Хаягава, источник прелестного горного озера Хаконе.

Сильные летние дожди незадолго перед этим сорвали мост, так что вместо него устроили другой, очень непрочный, из досок и бревен, через который и перевели нас наши рикши.

На противоположной стороне оврага мы сели в другие ожидавшие нас рикши, и тут началась широкая, изрытая дождевыми потоками дорога, круто поднимающаяся кверху в горы. Направо от нас, в глубине, ценился поток, а налево поднимались крутые, местами совершенно нависавшие на нас стены гор с пышной растительностью. Самые прелестные цветы – огромные японские лилии (наши комнатные растения, за которыми у нас приходится тщательно ухаживать), тысячами покрывают отвесы гор; повсюду шумят потоки, несясь каскадами к Хаягаве. В некоторых местах дождевые потоки разрушили горы, через которые правительство с таким трудом проложило дороги: на многих крутых поворотах вдоль темных оврагов дорога ведет от находящейся невысоко над уровнем моря равнины вверх к восхитительной горной идиллии – Мияношита, которая находится на высоте пятисот метров, затиснутая среди зеленой пирамиды Мойогаты и лесистой Сенгениамы.

Я удивлялся выносливости моих быстрых кули, которые в течение всего часового пути только один раз остановились, чтобы смочить себе водой из ключа головы и плечи и напиться воды. Пот градом струился по их бронзовыми спинам и мускулистыми ногам. Вскоре после того как мы отъехали от Юмото, они сняли с себя полотняные курточки, выжали их, как сполоснутое белье, и развесили для просушки на дышло тележки. С восхищением, смешанным с завистью, смотрели мы, изнеженные европейцы, на этих прекрасно сложенных горцев.

Мияношита состоит из двух маленьких, старинных японских деревушек, между которыми высится на плато с разбитыми по-европейски садами величественный отель «Фудзийя»; немного ниже, на верхней части крутого оврага над Хаягавой, стоит еще один отель, по наружному виду совсем европейский, но служащий, главным образом, местопребыванием знатных японцев. Когда я в первый раз был в Мияношите, то тут гостили два королевских принца, сыновья микадо и какой-нибудь японской графини или баронессы: при них была большая свита, и когда они отправлялись на ежедневную прогулку, то их сопровождала толпа придворных и полицейских.

Отель «Фудзийя», один из лучших во всей Восточной Азии, устроен наполовину по-японски, т. е. к совершенно европейскому дому, построенному в стиле швейцарского шале, примыкают легкие, хрупкие, как спичечные коробки, пристройки. В отдельных комнатах имеются кровати и все другие европейские приспособления, но стены представляют собою, по образцу японских, раздвижные деревянные ширмы, обтянутые белой бумагой, без окон и дверей, окруженные деревянной верандой, с которой попадают в спальни, отодвигая бумажные ширмы. Неосторожно брошенная горящая спичка или неловкое обращение со светильней – и весь отель вспыхнет, как одна куча лучин. Зато японские и европейские гости этого карточного домика не страдают тут от землетрясения – этого бедствия страны. В то время как мы, живущие в главном доме, несколько раз были испуганы подземными толчками, благодаря которым все здание трещало и вся мебель срывалась с своих мест, в японской половине дома эти толчки почти не чувствовались.

Единственное, что среди комфортабельной жизни в отеле «Фудзийя» напоминало мне о том, что я нахожусь не в швейцарском горном караван-сарае, а в тысячах километрах от него, у антиподов, это маленькие, приветливо улыбающиеся «несан» (горничные), прислуживающие за столом и в жилых помещениях. Это все большей частью хорошенькие девушки, с тщательно причесанными волосами и в пестрых кимоно. Они бесшумно ходят в одних носках по чистым циновкам и выворачивают пятки, как утки.

Кроме «good morning», «good night» и «thank you», они не знали ни одной фразы ни на каком европейском языке, и кто не умел говорить по-японски, тот должен был объясняться с ними знаками.

На обеденных карточках рядом с английскими названиями кушаний стоят арабские и японские цифры, точно так же и на карточках вин: если вам требуется известное блюдо и вино, то вы должны только указать на стоящий тут японский номер и получите желаемое. Больше не о чем было с ними говорить, так как они прекрасно знали свои обязанности: постели всегда были в порядке, и на них каждый вечер лежали приготовленные «юката». Эти юката – нечто вроде кимоно, служащие как японцам, так и европейцам и шлафроком, и купальным халатом; они даются всем посетителям отеля так же, как полотенца и постельное белье. Рано утром мы прямо из постели облачаемся в юката и спешим через длинные коридоры к обширным баням, которые, к счастью для дам, не имеют общего бассейна с мужским отделением, как в соседнем отеле «Нарайя» и в других отелях и купальных курортах Японии.

В отеле «Фудзийя» имеется также целый ряд просторных ванных комнат, где в пол вделаны деревянные ванны, в которых могут свободно купаться одновременно двое или трое. Холодную или горячую воду можно иметь, по желанию, открывая какую-нибудь бамбуковую трубу. В воде недостатка здесь нет, так как позади бань с горных склонов течет масса источников и ручейков. Эти ванны доставляют такое большое наслаждение, что европейские гости, в подражание японцам, освежаются двумя-тремя ваннами в течение дня, но только не такими горячими, как японцы: последние находят какое-то особенное удовольствие кипятиться в горячей воде, до тех пор пока не выйдут оттуда красными, как раки.

Храмовые ворота на озере Хаконе

Мияношита богата прекрасными местами для прогулок, и нигде нельзя так хорошо изучить деревенскую и сельскую жизнь Японии, как здесь, не поступаясь в то же время европейскими удобствами.

Весь округ представляет собою прекрасный идиллический уголок, настоящий Олимп, с довольными, вежливыми, спокойными и работящими людьми, которые превратили окружающие их прекрасные места в роскошные сады. Хотя здешний народ очень беден, но, по-видимому, никто не завидует избалованным европейцам, которые летом нарушают их покой в этом горном раю; быть может, они убедились в том, что их мирная сельская жизнь, их занятия, удобный костюм, их простая пища из овощей и рыбы гораздо предпочтительнее безумной погони за делами и несравненно лучше беспокойства и жажды наслаждения Джонов Буллей и дядей Сэмов.

Японская деревня Мияношита сделала только одну уступку европейскому курорту: в хорошеньком чайном доме в долине поставлены столы и стулья для приезжих гостей и имеются европейские печенья к чаю. Среди хорошенького садика при чайном доме находится пруд с множеством золотых рыбок, таких ручных, что они хватают из рук бисквиты.

Миссионеры, дипломаты, купцы, туристы, собирающиеся каждое лето со всех концов земли в горах Центральной Японии, сходятся только утром и вечером в столовой отеля. В остальное время дня весь отель точно вымирает. После завтрака всегда предпринимаются прогулки в горы. Вежливые японские хозяева отелей, безукоризненно одетые в европейское платье, укладывают по-японски своим европейским гостям завтрак в свежевыстроганные ящики, у выхода стоят дюжинами молодые мускулистые кули со своими рикшами, катами (носилками) или европейскими переносными креслами и вежливые проводники; можно, в течение нескольких недель, ежедневно бывать в новых местах и всякий раз возвращаться в Мияношиту все более и более восхищенным этой прелестнейшей из всех неевропейских стран. Я по порядку побывал в прелестных горных деревушках Кита, Догасима, Миашно, купался в смешанных (для мужчин и женщин) банях с водой из серного источника в курорте Кодсикоку, поднимался на Сенгенияму и Миойоготаку, чтобы наслаждаться чудным видом японского морского берега и вулканического острова Осима и любоваться находящейся с противоположной стороны величественной Фудзиямой.

Несколько дней спустя во время бушующего тайфуна я стоял на вершине этого высочайшего великана Восточной Азии, находящегося на высоте четырех тысяч двухсот метров над уровнем моря, и смотрел в его страшный кратер, наполненный дымом и серными парами.

Но самая восхитительная дневная прогулка в Мияношите – это экскурсия к идиллическому озеру Хаконе.

Мы пустились в путь рано утром, сидя в покойных и удобных стульях, которые несли на своих плечах четверо сильных кули, взявшись за прикрепленные к стульям бамбуковые шесты. Прежде всего мы направились к лежащему на пятьсот метров выше лечебному месту с серными источниками, Асиною, чтобы там передохнуть.

Японские крестьяне

Отель «Матцузака», устроенный наполовину по-европейски, был переполнен, как и все другие, массою японцев, ревматиков обоего пола, ищущих исцеления в горячих источниках этих вулканических мест; но европейцу долгое пребывание в Асиною должно быть невыносимо.

Этот курорт расположен на совершенно голом, унылом плато и половину лета окружен густыми облаками; серные источники пропитали своим запахом воздух, и, кроме того, из окружающих болот поднимаются ядовитые испарения.

После непродолжительного отдыха мы двинулись дальше к озеру Хаконе по пустынным горным тропинкам между огромными конусами Камиямы и горы с двумя вершинами Футагоямы (гора близнецов).

Во все время пути мы не встретили ни одной живой души. Повсюду на голой поверхности вздымаются конусы кратеров, кое-где виднеются синевато-зеленые озера, нигде нет ни дома, ни признака жилья; в этом уединении буддийские святые увековечили память о себе скульптурными произведениями, врезанными в стенах скал.

Во всей Японии на каждом шагу попадаются маленькие каменные памятники и статуи идолов; здесь также дремлет не одна дюжина их в высокой жесткой траве, и среди них и огромный Дзидзо, один из лучших образцов японской скульптуры.

Наконец, мы увидели у наших ног частицу синего, тихого озера Хаконе и опять выбрались на Токайдо с его огромными тенистыми криптомериями.

Мы двинулись по этой прекрасно сохранившейся, вымощенной большими камнями главной военной дороге старой Японии и к обеденному времени добрались до деревни Мото-Хаконе, расположенной на южной стороне озера, а отсюда на полкилометра дальше к чайному дому Удзитя. Этот чайный дом обращен фасадом на озеро, и поэтому из его комнаток, которые, собственно, не что иное, как отдельные части переделенной бумажными перегородками веранды, видна окруженная горами водная поверхность, на заднем плане которой высится величественная Фудзияма. С правой стороны, на узкой, врезывающейся в озеро косе, возвышается императорский дворец, где летом живут иногда члены царской семьи.

Мы закусили на веранде чайного дома, и прислуживавшая нам хорошенькая молодая девушка подарила нам на память маленькие фарфоровые безделушки, вероятно, за нашу щедрую плату за услуги, которую она заслужила больше своей приветливостью, чем знанием своего дела.

Едва собрались мы сесть в ожидавшую нас лодку, как начался страшный ливень, который промочил нас насквозь до нитки. Лодка так переполнилась водой, что мы должны были усесться на свои стулья и даже подобрать ноги, пока двое из наших кули беспрестанно вычерпывали черпаками воду из лодки. Так как проводник предсказывал, что дождь скоро прекратится, и так как, кроме того, мы должны были вечером вернуться в Мияношиту, то мы решили покориться обстоятельствам и поехали по озеру к северной его части.

Нам удалось видеть только некоторые части берегов этого озера, соперничающих по красоте с берегами Итальянской Ривьеры.

После двухчасового тяжелого пути мы причалили к месту, где должны были выйти, чтобы отсюда возвратиться к себе через так называемый великий ад. Кули подняли нас из лодок на наших стульях и перенесли, почти по пояс в воде, к берегу, в то время как дождь лил не переставая. Когда я там встал наконец со своего стула, чтобы подняться пешком по крутым высотам Камури, то мои спутники – европейцы и японцы – громко расхохотались. Дело в том, что у меня была с собой книжка Мюррея о Японии (нечто вроде Бедекера) в красном переплете. Чтобы предохранить ее от дождя, я положил ее под сиденье. Но когда я встал, то оказалось, что моя красная книга насквозь промокла в образовавшейся подо мной дождевой луже и окрасила мои белые полотняные брюки в красный цвет.

На этот раз наш путь в долину Мияношиты лежал по крутым дорожкам над головокружительными пропастями, и все это пустынное и дикое адское место, через которое нам надо было пройти, останется у меня в памяти на всю жизнь.

Горячие серные пары поднимались со всех сторон из рыхлой известковой почвы, в которой наши ноги вязли местами до лодыжек; вода, бьющая из многочисленных источников, так же горяча, как и окружающие их голые скалы; густые облака тумана заволакивали зрение, теплые, сернистые газы захватывали дыхание.

В некоторых местах земля положительно горела у нас под ногами, в других нам надо было прокладывать дорогу через большие обломки камней, и все это – под непрерывным ливнем. Солнце опять показалось только к вечеру, когда мы наконец добрались до ясной зеленой долины Хаягавы. Разнообразие ландшафтов и культуры делают Мияношиту самым очаровательным местопребыванием, и будь она в Европе, то она, наверное, была бы летом самою любимою целью путешествия наших туристов.

После нескольких недель пребывания в горной стране Средней Японии мы, не без сожаления, двинулись дальше, к древней столице Японии Киото.

По дороге мы остановились еще на несколько дней в Нагое, лежащей на железнодорожной линии Токио – Киото, еще сохранившейся от европейского влияния. Здесь еще можно видеть наряду с чисто японской жизнью прекрасные храмы, богатые лавки с старинными вещами и главное – величественный дворец даймё.

Этот последний имеет форму пирамиды представляет собою многоэтажное здание, увенчанное двумя золотыми дельфинами, один из которых на Всемирной выставке в Вене вызвал всеобщее восхищение. Старый дворец, бывший когда-то местопребыванием могущественного князя Овари, своим внутренним убранством не представляет ничего достопримечательного, потому что в первые годы существования нынешнего правительства общественные власти одержимы были манией разрушения всего старинного, как будто бы совершенно ненужного, так что много прекрасных вещей, остатков старой Японии, пало жертвой этого несчастного увлечения. Не пощажен был даже этот великолепный памятник феодализма. Только внешний вид его сохранился таким же, каким он был в начале прошлого (XVIII. – Ред.) века.

Из Нагои мы двинулись частью в рикшах, а частью по железной дороге, через благословенные нивы прежнего княжества Овари, через Гифу, к берегам большого озера Бива и оттуда, наконец, приехали в Киото.

Австрийский наследник престола, эрцгерцог Франц-Фердинанд в своей интересной книге о совершенном им кругосветном путешествии справедливо замечает, что «Киото для японцев – то же самое, что Рим для католиков, Москва для русских, Мекка для магометан и Канди [19]для буддистов».

Этим, конечно, он вовсе не желал сказать, что Киото может сравниться с Канди, Меккой, Москвой и особенно Римом.

Всякого, кто надеется увидеть нечто вроде Рима, ждет здесь большое разочарование. Киото не славится ни дворцами, ни произведениями искусства, ни памятниками, ни музеями, как Москва или Рим. Тут нет решительно ничего подобного, и если бы один из самых незначительных дворцов Вечного города или одна из его церквей были перенесены в Киото, то они, несомненно, были бы самыми большими и красивыми зданиями этого японского Рима.

Я даже сильно сомневаюсь в том, чтобы все полтораста тысяч домов Киото, вместе взятые, содержали достаточное количество материала для постройки одного какого-нибудь римского дворца.

Киото состоит исключительно из деревянных домиков, как значительная часть Токио, как Нагойя, Нагасаки и другие города японской империи. Киото – ни красивее, ни богаче, ни величественнее их, но, тем не менее, это самый интересный город на островах Японского архипелага.

Несомненно, всякий путешественник по Японии согласится с этим после своего пребывания здесь в течение хотя бы только нескольких дней, особенно если он ранее этого побывал в других японских городах.

Если мы будем рассматривать карту Японии, то в самой узкой части большого острова [Ниппона] (в центре всего Японского архипелага) мы увидим большое озеро Бива; оно очень живописно и по величине своей почти равняется Женевскому озеру.

К западу от него, в окруженной высокими горами котловине, находится древний Киото.

Лучшего места для царской резиденции нельзя было бы придумать, и здесь действительно жили и умирали в течение почти тысячи лет целые поколения повелителей Японии, не видимые своим народом, заключенные в окруженном высокой стеной дворце из дерева и бумаги. Только вспыхнувшая тридцать пять лет тому назад великая революция разорвала те оковы, в которые могущественные вице-короли – сёгуны заковали своих манекенов на троне. С триумфом перевезен был король, этот потомок богини Солнца, в новую королевскую резиденцию Токио (прежний Эддо); японцы бросились навстречу европейской культуре и забросили Киото, как вылетевшая бабочка бросает свою куколку. Вся толпа кугов – японской придворной знати, даймё, и вся блестящая свита микадо последовала за ним в новую столицу; Киото можно скорее сравнить с какой-нибудь покинутой германской резиденцией, чем с Римом.

Императорский дворец в Киото

Уже теперь, в первые тридцать лет после переворота, Киото лишился почти третьей части своего населения, и в настоящее время в нем не больше трехсот тысяч жителей. Но это только начало его конца. Теперешняя столица привлекает к себе многих своим блеском и богатством, а соседняя Осака – своей торговлей и промышленностью. Обедневшее население ищет заработка в других местах, и с Киото может произойти почти то же самое, что было с прежними столицами Японии (до Киото) и других стран, т. е. более чем возможно, что этот город отойдет в прошлое истории и окончательно захиреет, как захирели и увяли многие города Древнего Рима, Греции и Египта.

Между тем неминуемая грядущая судьба его не может не вызвать глубокого сожаления, потому что местоположение этого древнеяпонского города просто восхитительно. Его прямые улицы, расположенные на манер американских в виде шахматной доски, тянутся по обе стороны реки Камо и Камогавы широкой овальной полосой, занимающей глубокую котловину, так что весь город кажется расположенным в старом выдохшемся кратере. Но вместо неподвижной лавы здесь везде пышные сады, и все обширное, серое и однообразное море домов местами прерывается тенистыми рощицами при храмах, садами и скверами, а кое-где их пересекают серебряные нити ручейков.

Склоны гор, окаймляющих Киото, покрыты роскошными садами, среди которых виднеются многочисленные монастыри, храмы, часовни и пагоды, а на полях дальних окрестностей видны обильные всходы, так как средние провинции Японии, в центре которых находится Киото, самые плодородные во всей Японии.

Новая железная дорога между Осакой и Киото не внесла новой жизни в старый город, и современная европейская культура, влиянию которой подчинились во многих отношениях Токио и другие города Японии, оставила Киото неприкосновенным.

Когда я приехал из совершенно европейского города Кобе в Киото, то мой кули привез меня в удобном катящемся кресле к отелю «Киото». Это и теперь еще единственное вполне европейское здание в городе, очень благоустроенное, как и любой европейский отель. Но как только я вышел на улицу из этого европейского оазиса, то сразу попал в центр старинной японской жизни.

Всюду, куда ни взглянешь, тянулись необозримые ряды маленьких, большей частью, одноэтажных деревянных домиков, открытых настежь со стороны, обращенной к улице, кое-где – лавки с книгами, японскими безделушками и древностями, или храм с несколькими арками и красиво приподнятыми крышами. Улицы оказались здесь немощеными, но содержатся в чистоте: движения на них очень мало даже днем, а вечером еще меньше, да и освещаются они очень плохо. И везде одно и то же на протяжении десятков верст. Японцы, одетые в совершенно европейское платье – мужчины, женщины и смешные девочки, останавливались и с любопытством осматривали чужеземца; дети бежали за мной вслед или окружали меня тесным кольцом, когда я останавливался у какой-нибудь лавки.

С внешней стороны отдельные кварталы Киото своими коричневыми домиками, окруженными верандами, напоминают многие деревеньки Бернского оберланда в Швейцарии. Если представить себе любой из этих городских кварталов перенесенным в какое-нибудь место Швейцарии, например в Эмменталь, то он мог бы очень хорошо сойти как бернская деревушка, только скученность домов, правильность и чистота улиц вызвали бы там удивление.

Привлекательность Киото, как и других японских городов, заключается не во внешности его, более чем скромной, но в образе жизни его обитателей, в их нравах, костюмах и празднествах; кроме того, в этой с виду однообразной путанице улиц с невзрачными домиками скрывается то, что нас больше всего восхищает в японской культуре и чему мы можем даже позавидовать, – это их искусство и художественная промышленность.

В прежние века искусство процветало при дворе микадо и его приближенных; художники всю жизнь были на содержании у князей, и целью их было не достижение почестей и богатства, как во многих других странах, а создание таких произведений, которым они передавали бы свою индивидуальность. Распределение труда было этим художникам совершенно неизвестно. Каждое произведение было задумано самим художником, им же набросано вчерне и от начала до конца сделано его же собственными руками. Количество времени, нужное для выполнения задуманной работы, совсем не принималось во внимание, и весьма часто случалось, что художник всю свою жизнь работал над одной вещью.

Но вот произошла революция.

Микадо и князья уехали из Киото, но многие художники остались там. В маленьких мастерских, без вывесок и каких-либо других внешних примет своего существования, и теперь еще усердно работают они, следуя старым традициям, но ныне все изделия изготовляются ими уже не для прежних повелителей и кормильцев этих артистов, а для повседневного рынка.

Среди этих художников сильно господствует консервативный элемент, и после революции прошло слишком мало времени, чтобы они могли примениться к новым условиям, как это, к сожалению, случилось уже в Токио, Осаке и других городах. К тому же в Киото осталась прежняя художественная атмосфера; многие князья и вельможи лишились своих художественных сокровищ, когда правительство конфисковало их поместья и доходы; и хотя большая часть этих произведений искусства перевезена была в музеи и частные коллекции Европы, где до сих пор некоторые из них возбуждают восторг всех знатоков, но все же многие старые произведения до сих пор остались в Киото и служат теперь образцами и примерами для создания новых. Поэтому приезжему чужеземцу очень интересно посетить эти скромные художественные мастерские и видеть, как при помощи самых примитивных приспособлений из искусных рук японских мастеров выходят чудные вещи из бронзы, эмали, фарфора, лакированные вещи, вышивки, парча и шелковые материи.

Целыми днями бродил я из одной мастерской в другую. Всюду меня встречали с чисто японской вежливостью, к сожалению, уже исчезающей в портовых городах: везде с большими церемониями подавался мне чай нежными руками девушек, и после долгой беседы художники решались показать свои лучшие произведения, тщательно упакованные в ящиках.

Немалое удовольствие доставляло мне рыться в многочисленных лавках редкостей и древностей, которые лавки находятся на улице Мандзу-дзи-ори; рядом с новейшими вещами, рассчитанными на рынок для туристов, здесь можно найти массу старояпонских произведений искусства. Впрочем, в Киото можно и не трудиться ходить по магазинам. Население здесь очень обеднело благодаря вышеописанным событиям, и к тому же оно с присущей японцам хитростью и догадливостью скоро поняло цену своих художественных произведений, и частью из нужды, частью от сильно развившейся жажды наживы продавцы или частные лица сами являются к приезжим европейцам с предложениями художественного товара.

Уже по моем приезде на вокзал целая толпа агентов насовала мне в руки уйму визитных карточек, циркуляров, прейскурантов, приглашений и пр., а многие набросали мне их и в мою рикшу или натискали в мой багаж. У себя в номере я нашел за зеркалом и на столе дюжины всяких адресов, и не успел я приняться за свой туалет, как в дверь начали стучаться поочередно около полудюжины лакеев, горничных, даже хорошенькие маленькие «несан», и все передавали мне адреса или даже вещицы различных цен, завернутые в платочки. Стоило мне только высунуть нос на улицу, меня уже встречали эти бродячие торговцы на каждой площадке лестницы, на конце каждого коридора. Когда я возвращался домой, то меня опять дожидались несколько человек с пакетами, свертками и узелками, и я до тех пор не мог отвязаться от них, пока не купил несколько прелестных, но очень дорогих вещиц. Но этим я только подлил масла в огонь. С быстротой молнии по всему Токио распространилось известие о моих покупках, и на другой же день ко мне в отель явилось вдвое больше продавцов, чем в предыдущий день.

При всей своей навязчивости, они отличались такой вежливостью и почтительностью, точно я был коронованной особой.

Чтобы рассмотреть товары, я попросил показать мне их в курительной комнате отеля. Всем по очереди была мною дана аудиенция. От первого я надеялся избавиться тем, что предложил ему половину того, что он просил за свою вещь. Он тут же поймал меня на слове, и я невольно обогатился одними произведением японского искусства и обеднел на сорок марок.

Второму я предложил четверть просимой им цены и, к моему ужасу, он и на это согласился.

Третьему показалась предложенная мною сумма уже слишком незначительной, и он отстал от меня. Теперь я, наконец, знал, чем их распугать. И тотчас же я начал предлагать следующим торговцам десятую часть заявленной цены, и это их так обезоружило, что они наконец окончательно отвязались от меня.

В магазинах редко спускают с назначенных цен, особенно небольших, где продаются шелковые материи, парча, бархат и бронза и где находятся самые лучшие произведения художественной промышленности Киото. Всюду замечательно вежливы, всюду предлагают чай, и всюду продавщицы бросаются предо мной на пол, но все же ни копейки не уступают со своих цен, которые обыкновенно вдвое превышают настоящую стоимость.

Вот забавный пример того, как здесь дерут и чему европеец подвергается иногда в Японии.

Когда в первый свой приезд в Йокогаму я прогуливался по улицами, то нечаянно увидел в одной лавке редкостей (curio-shop) прелестные куранты, продававшиеся за 20 марок, между тем как даже в Париже их нельзя купить дешевле пятидесяти франков. Я сейчас же купил их, не торгуясь. В Токио такая же вещь предложена была мне за пятнадцать марок, и так как она действительно была красива, то я купил и этот экземпляр. К величайшему моему удивлению, один из осаждавших меня в Киото торговцев вынул из своего узла такие же куранты; я предложил ему половину того, что стоила мне последняя моя покупка, т. е. семь с половиною марок, и он без всякого торга согласился на это. Когда я неделю спустя приехал в японский Бирмингем – Осаку – и пошел осматривать местный промышленный музей, то первое, что мне бросилось в глаза, мои куранты; но на них была обозначена цена… две марки.

Я купил и эти и еще другие, потому что такими подарками, стоящими в Париже пятьдесят франков, я мог произвести сильное впечатление на моих друзей. Надо надеяться, что никто из них не прочтет этого признания.

В таком городе, как Киото, в стенах (деревянных и бумажных) которого находили приют пятьдесят королей, в этом древнем городе, бывшем столицей в течение почти тысячи лет, должны были, конечно, сохраниться дворцы этих королей и высшей аристократии, несмотря на то что уже несколько десятилетий прошло, с тех пор как все они покинули Киото.

В Нагое, в Фукуяме, в Окаяме я любовался большими, замечательно живописными замками бывших владетельных князей, уцелевшими, несмотря на страсть к разрушению всего старояпонского у нынешних вандалов. Все это, большей частью, пирамидальные многоэтажные пагоды, окруженные большими стенами и рвами. Как же должны были быть великолепны императорские дворцы! В Токио им придают много важности, и, чтобы получить разрешение осмотреть их, я должен был хлопотать у японского правительства через посредство германского посольства.

Заручившись надлежащими пропусками, написанными по-японски и обильно украшенными четырехугольными красными печатями, я поехал в один прекрасный день, прежде всего, к лежащему в северной части Киото дворцу Госё. От внешнего мира его отделяет высокая стена с шестью воротами. Пройдя через ворота Высочайшей кухни (Ни-дайдокоро-га-мон), я очутился в большим, пустом дворе, где еще тридцать лет тому назад стояли дворцы кутов, т. е. князей – родственников микадо. Они пали жертвой революции сверху. Придворный служитель встретил меня низкими поклонами и повел в бюро, где освидетельствовали мой пропуск и вписали мое имя в книгу. После этого мы отправились через большие, усаженные деревьями дворы к голой одноэтажной постройке, окруженной широкими нереидами, которую я и принял было за Высочайшую кухню или за помещение для прислуги.

Но оказалось, что это-то и был дворец. Я должен был переменить свою обувь на мягкие домашние туфли с бархатными подошвами – предосторожность, которую я понял лишь после, когда увидел полы коридоров и других жилых помещений, местами отполированные, как крышка рояля, местами покрытые нежными соломенными циновками. С чувством благоговения проходил я по длинным коридорам, стены которых представляли собою деревянные рамы, обтянутые белой бумагой. Я ведь должен был видеть приемный и тронный залы самой старой королевской династии в мире. Какие сокровища, какие высокие произведения искусства должны были храниться здесь, в самом знатном дворце этой страны искусств, как радовался я ожидавшему меня зрелищу! Мой проводник отодвинул бумажную ширму и предложил мне зайти. Я увидел большую, низкую комнату, в одном конце которой была эстрада вышиной до колен. На эстраде был низенький шатер из выцветшей шелковой материи, увешанный черными лентами. Решительно никакой мебели не было. Здесь мой проводник тихо сказал мне, что мы в тронном зале и что этот шатер – не что иное, как царский трон…

Он отодвинул бумажную стену, и я увидел вторую бумажную комнату без всякой меблировки; это был… приемный зал; третья бумажная комната без мебели – столовая; четвертая – спальня. Нигде ничего, кроме бумажных стен, мягких плетеных циновок на полу и очень красивых, резных и богато разрисованных деревянных потолков. Вот и все!.. И таких комнат было тридцать или сорок, и только в некоторых из них была стенная живопись, изображающая с большим вкусом и с замечательной точностью деревья и всевозможных зверей; но нигде ни кровати, ни стола, ни вазы, ни бронзы, ни цветов.

В одной комнате стена была украшена живописью, изображавшей веера, разрисованные с таким вкусом, с таким гармоничным сочетанием цветов и форм, что я не мог наглядеться на них.

Мною овладели такие же чувства, как тогда, когда я посетил в Сахаре и Бибан-Эль-Мулюке (в Египте) королевские гробницы. Там также пустые комнаты, и они также украшены свежей стенной живописью. Но, как там, так и здесь, мне казалось, что между настоящим и теми людьми, которые жили в те времена, когда сооружались эти здания, лежат целые тысячелетия.

А этот бумажный дворец – разве не королевская гробница? Разве это – не могила старой Японии, которая несравненно привлекательнее, интереснее и живописнее своими людьми и культурой, чем современная Япония, отшлифованная Европой?

Гораздо красивее, величественнее и индивидуальнее царского дворца находящийся недалеко от него дворец сёгунов Нидзё. Военная власть прежних вице-королей оставила по себе следы в виде окружающих их укрепленных стен с угловыми башнями в форме пагод. В путеводителе дворец Нидзё называется «золотым сновидением», вероятно, только благодаря богатой позолоте потолков и отдельных брусьев в комнатах. Комнаты там больше и выше, живопись ярче и смелее, и местами она необычайно красива.

В общем, здесь все богаче и аристократичнее. Сияющий золотом приемный зал сёгунов просто ослепителен, и мысленно я легко мог себе представить величественную картину, как эти, лежащие теперь во прахе, но некогда могущественные властители, одетые в великолепные костюмы, принимали феодальных князей страны; картина, равной которой по блеску и своеобразию не могло быть нигде в мире.

Но где же теперь все это? В один прекрасный день все прежнее было упразднено; и все, что теперь осталось от былого, это только дворец сёгунов, – это все еще, несмотря на свою пустоту, импонирующая оболочка.

Гораздо интереснее всех этих дворцов множество приютившихся в Киото буддийских и синтоистских храмов; их там не меньше трех тысяч, а находящихся при них священников восемь тысяч. В этом отношении Киото может действительно назваться Римом, и здесь есть даже свой папа в лице Великого Бонзы секты Син, главный храм которой – прелестный Хигаши-Хонгважи.

Я проводил целые дни в осмотре разных храмов с тысячами статуй Будды разных величин, с бронзовыми богами и богинями, с жертвенниками и с жадными, по виду далеко не святыми священнослужителями. Молящихся я редко встречал в этих храмах; главными посетительницами были женщины, и, насколько они готовы жертвовать для богов всем, я убедился при ознакомлении с историей сооружения упомянутого храма Хигаши-Хонгважи.

Постройкой этого гигантского здания, одного из величайших в Японии, было занято множество рабочих.

В одном углу двора лежали два тюка, в человеческий рост, с толстым черным канатом. Подойдя к нему ближе, я заметил, что он был сплетен из волос. Мой проводник сказал мне, что обыкновенный канат слишком слаб, для того чтобы поднимать огромные балки на крышу этого большого здания, и благодаря тому, что канат обрывался, было несколько несчастных случаев. Тогда один священник предсказал, что только канат, сплетенный из женских волос, будет настолько крепок, что с его помощью можно будет продолжать работу. И вот тысячи женщин пожертвовали для этой цели своими волосами, и притом в количестве, гораздо большем, чем нужно было. Разве у нас, в Германии, найдутся женщины, которые решились бы на подобную жертву? Разве не правы все путешественники, поющие хвалебные гимны японкам?

В храмах Киото больше, чем где-либо, можно изучать внутреннюю жизнь японцев, направление их ума, их суеверия и т. п.; кроме того, здесь такая масса достопримечательностей, что один перечень их мог бы составить целую книгу.

Будда

Подобно тому как храмы днем, так множество чайных домов Гиона ночью дают возможность познакомиться с нравами японцев.

Гион – это специальный квартал города. Чайные дома по наружному виду значительно уступают богатой Иошиваре в Токио или Йокогаме: это невзрачные низенькие домики, над входными дверьми которых по вечерам горят белые бумажные фонари с обманчивыми надписями.

Но зато внутри идет веселье. Но можно и на улице видеть это веселье, особенно летом, когда Камагава высыхает и население Киото располагается в его большом каменистом русле, или же во время бесчисленных празднеств, когда все население, одетое в пестрые праздничные костюмы, высыпает на улицу. Тогда только убеждаешься, что Киото еще живет и что население его так же беззаботно и неизменно, каким было во времена сёгунов.

Япония – страна праздников, и ни одна другая страна не сравнится с ней в этом отношении.

Здесь каждую неделю бывает какой-нибудь праздник, и все – не такие, как у нас: например, Новый год, табельные дни и т. п. Здесь бывают праздники цветов, детский праздник, праздник жатвы, праздник рек и лесов, но больше всего религиозных праздников.

В них принимает участие все население от мала до велика; все дома, улицы, сады, площади и храмы в праздничном убранстве, точно так же и народ, высыпающий целыми семьями наружу.

Если иностранцу случится приехать в Японию в такой день, то ему покажется, что он попал на какую-нибудь другую планету, – так чужды ему и вместе с тем так оригинальны живые и пестрые картины, которые он видит здесь на каждом шагу, картины, не изменившиеся в течение всех столетий, потому что внешняя сторона европейской культуры усвоена лишь небольшим кругом населения, а на внутренней жизни народа она или совсем не отразилась, или же отразилась крайне слабо.

В японском календаре, как я уже говорил выше, больше всего религиозных праздников, буддийских и синтоистских, хотя низший слой населения, при своем полном неведении и равнодушии к религиозным вопросам, даже не понимает настоящего значения этих праздников. С него довольно и того, что наступает мацури (праздник) и можно воспользоваться случаем повеселиться, провести весь день на улице, нарядиться в лучший костюм и пображничать с родными и знакомыми.

Единственный праздник, значение которого понимается всем населением, это праздник мертвых, или то, что называется у нас поминовением усопших.

Хоти новое японское правительство официально восстановило древнюю религию страны – синтоизм, но народ еще не отрешился от буддийских верований, господствовавших в Японии в течение многих столетий, вплоть до реставрации.

По верованию буддистов, души мертвых возвращаются на землю ежегодно в августе месяце и пребывают на ней три дня, причем посещают свои семьи, родину и любимые места и только на третий день вечером возвращаются к себе в другой мир.

Этих духов нужно, по понятиям японцев, принять получше, и поэтому ни один праздник не празднуется так торжественно, как праздник мертвых, особенно здесь, в древнем Киото.

Когда в средних числах августа я снова приехал в Киото после продолжительного путешествия по другим местами, то глазам моим представился уже не прежний однообразный город, а совсем другой, каких-то волшебных красок.

На улицах, по всем направлениям, виднелись пестрые флаги, знамена и фестоны: фасады домов были разукрашены длинными рядами пестрых фонариков разных величин и форм, терраса каждого дома была декорирована цветами. Цветы и бумажные гирлянды особенно роскошны были на таких домах, где в истекшем году был смертный случай.

Заглянув в маленькие домики с раздвинутыми тонкими стенами, я увидел перед небольшими фамильными алтарями, посвященными памяти умерших, благовонные светильни, легкий дым которых струился тонкими нитями, и рядом с ними – маленькие фарфоровые чашечки с рисом и рисовой водкой – пищей и питьем для мертвых. В богатых яшики (дворцах), равно как и в бедных хижинах, в задних комнатах лавчонок, в мастерских – везде душам умерших ставится такое угощение, и при этом не заметно было и признака набожности или печали.

По улицам двигался народ в длинных праздничных нарядах; мужчины – в темных кимоно, в виде халатов, женщины – с пестрыми зонтиками и веерами, девушки – в светлых платьях и красных нижних юбках, напудренные и нарумяненные так, что их лица похожи на кукольные: маленькие, еще пестрее наряженные ребятишки в большом количестве бродили среди взрослых.

Когда, сидя в своей двухколесной тележке, я поворачивался на перекрестке в какую-нибудь улицу, то общий вид ее представлял собою необыкновенно красивую картину.

Солнечные лучи освещали всю эту массу красных, желтых, синих и зеленых зонтиков. Тысячи таких же пестрых халатов, двигающихся взад и вперед, играли на цветочных гирляндах и веерах, колыхающихся в тысячах рук. Эта разноцветная толпа двигалась между рядами домов, точно огромный цветник. Когда я въезжал в эту толпу, то всюду встречал только веселые лица, старики весело смотрели, молодые девушки, эти очаровательные мусмэ, хихикали, а нарядные дети смеялись, прыгали и плясали, как будто происходило какое-нибудь веселое торжество, а не праздник мертвецов.

Большинство публики направлялось к кладбищу. Там, между длинными рядами совершенно одинаковых надгробных плит, воткнуты были, возле каждой могилы, бамбуковые шесты, стволы которых увешаны были свежими цветами.

В этой жизнерадостной толпе незаметно было ни благоговения, ни страха к этому месту упокоения ближних. Смеясь и весело болтая, бродили они там, заменяя кое-где увядшие цветы свежими, привязывали пестрые фонарики к шестам или ставили масляные лампочки на надгробные плиты, потому что вечером этого третьего дня праздника мертвых душам умерших надо было осветить дорогу в мрачную страну вечности.

Как только смерклось, все кладбища, так же, как улицы и дома, осветились яркими разноцветными огнями сначала слабо, а потом сильнее и сильнее. Сотни тысяч бумажных фонарей горели вдоль домов, которые также казались большими фонарями благодаря своими бумажным стенам. К этому присоединились еще фонари в руках гуляющей по улицами публики и те, которые были прикреплены по обеим сторонам бесшумно двигающихся ручных тележек. Вся эта давка представляла собою нечто особенное, фантастическое: отсутствие на улицах экипажей и лошадей; своеобразные звуки хлопающих по земле деревянных туфель: освещенные красным, синим или желтым цветом фонарей фигуры с странными чертами лица: белые, раскрашенные, как маски, лица женщин – все это производило впечатление, будто все эти люди воплощали в себе те души, которые пришли из другого мира и проводили на земле последние часы перед возвращением в неведомый мир души, в нирвану: мне казалось, будто Киото из живого города превратился в город привидений.

Мне стало как-то жутко среди этой многочисленной толпы, среди которой я был единственным европейцем, и я велел везти себя домой, в отель «Киото», чтобы из окна моей комнаты в верхнем этаже полюбоваться общим видом города.

Когда я пришел к себе, то из окна увидел огонек, мерцающий на черном утесе, возвышающемся как башня в восточной части города, за Маруямой. Этот далекий огонек колебался, как огромный факел на крутом обрыве Даймондзи-ямы; затем появился другой, третий и, наконец, целые дюжины их, точно блуждающие огоньки, замелькали то здесь, то там в вышине, словно освещали дорогу на тот свет. Все эти огни, мерцающие и колеблющиеся от дуновения ветра, то потухая, то опять зажигаясь, скоро соединились в правильные ряды и линии, которые соединялись и скрещивались и, наконец, образовали китайское слово «дай» (немного похожее на закрученную букву А), состоящее из огромных огненных линий на высокой горе.

В то время как там составлялось это огненное слово, на других горах появлялись во мраке другие огненные фигуры в виде зигзагов молнии, джунков, пагод, букв, арок и т. п. Дальше к западу, вероятно, на черных склонах Арамиями, появилась огромных размеров арка, или, как ее называют в Японии, тори с высокими огненными столбами и перекладинами почти такой длины, как мост. Куда ни взглянешь, везде гигантские сверхъестественные огненные изображения: на всех высотах, окружающих лежащий в глубокой котловине город, и на его улицах, – всюду длинные линии целых мириад разноцветных огней пересекаются другими, точно это действительно души умерших, спешащих к этим огненным воротам. И над всем этим нависала темная беззвездная ночь.

И только тогда, когда мои глаза освоились с этим странным морем огней, я заметил, что на окружающих крышах домов, на храмах и пагодах стояли темные молчаливые фигуры, точно смертные оболочки тех душ, которые ходят внизу по улицам. Но когда зажглись огни гигантской «тори» и когда засияло слово «дай», тогда из груди этих людей, все время наблюдавших эту феерию с крыш, вырвался крик восторга, подхваченный кишащей на улице толпой; энтузиазм этой экспансивной толпы прорвался и разразился громовыми восклицаниями.

Спустя полчаса многие огни начали бледнеть и гаснуть, длинные линии опять разделились на отдельные огоньки, яркое сияние превратилось в красный догорающий жар, как струящаяся по склонам вулкана лава, потом и это погасло, оставив только кое-где, в виде светящихся точек, маленькие огоньки, точно не поспевшие за другими души, застрявшие где-нибудь на дороге.

Потом опять наступила темная ночь, но перед моими глазами долго еще стояли эти огненные знаки; то же самое бывает, когда долго смотришь на солнечный диск; его видишь потом даже с закрытыми глазами.

Воистину эти жирные, ленивые, предприимчивые буддийские бонзы знают народ и умеют поддерживать в нем интерес к великолепию храмов. Целые столетия монахи находящихся на окружающих Киото горах монастырей заставляли все безобидное население окрестных деревень таскать в течение круглого года поленья дров и складывать их по склонам гор так, чтобы из них составились определенные фигуры. Можно себе представить, какую массу дров надо было перетаскать, когда каждая из длинных линий слова «дай» равняется двум третям километра…

Я снова вышел на улицу и смешался с толпой, направлявшейся к широкому руслу Камогавы. Камогава, представляющая собой в жаркое время года безводное, каменистое русло реки в самом центре Киото, в то же самое время служит местом сборищ и увеселений. На этот раз в середине русла протекал довольно значительный ручеек, так что веселая толпа народа могла наслаждаться гуляньем и на воде и на суше.

Когда я вышел из длинной и переполненной народом улицы на мост Камогавы. то невольно остановился ослепленный зрелищем русла этой реки. Мне казалось, что передо мной огромный бальный зал, в котором происходит веселый маскарад, гораздо живее, блестящее и великолепнее, чем европейские балы в сезон карнавала.

На обоих берегах реки почти непрерывно тянулись ряды чайных домов, ресторанов, лавок, театров, более или менее открытых со стороны реки и освещенных бесчисленным количеством разноцветных фонарей. Такие же балаганы, почти сплошь усеянные фонарями, находились и в самом русле реки, и между этими балаганами и теми, которые расположены на берегу, висели арки из фонарей; даже вдоль самого ручья протянуты были цепи фонарей; фонарями украшены также открытые эстрады, на которых подвизаются танцовщицы, актеры и фокусники, фонари болтаются на лодках, в которых катается публика по реке, и мелькают в руках гуляющей публики; всюду жизнь, краски, свет, движение, смех, пение, музыка, и все это – на протяжении квадратного километра.

Но это еще не все.

Медленно пробирался я через мост к самой веселой улице святого японского города, к Терамати-дори, где каждый дом посвящен веселью. Над всей улицей висят бамбуковые циновки, прикрепленные к лесам, и с этих потолков и с карнизов домиков спускается множество керосиновых ламп, стеклянных и бумажных фонарей, так что на улице светло, как днем. Чайные дома, переполненные актерами, гейшами, певцами и танцовщицами, и в будни привлекают к себе жизнерадостный народ, а тем более сегодня, в день великого мацури – праздника мертвых! Каждое заведение, каждый чайный дом, каждое местечко было переполнено веселыми людьми, пришедшими полюбоваться представлениями артистов.

Ни в одном японском городе нет таких красивых гейш, таких хороших танцовщиц и таких ловких акробатов и фокусников; и все эти тысячи артистов исполняют сегодня свои лучшие номера.

Японцы очень любят пикники: и вот несколько семейств соединились вместе, чтобы в русле Камогавы провести вечер на свежем воздухе; они пригласили гейш, чтобы те увеселяли их танцами и пением. Такие живописные группы попадались тут на каждом шагу. Зрители усаживаются на земле на корточках в кружок; с ними и одетые по-праздничному дети (даже самые маленькие должны быть в таких случаях); они едят палочками сласти, рисовые пряники и засахаренные фрукты, попивая в то же время саке или покуривая маленькие трубки; среди них сидят молоденькие, фантастически одетые девушки с японской гитарой, флейтой и барабаном, и, в то время как они играют, здешние знаменитые гейши танцуют «Бон одори», т. е. религиозный танец, заключающийся, главным образом, в движениях корпуса и перемене поз, по всей вероятности буддийского происхождения. Такие картины попадаются здесь на каждом шагу; кое-где, образуя круг, танцуют и зрители вместе с гейшами. Всюду пение, треньканье гитары, барабанный бой, звон стаканов, смех, движение.

Между тем хорошенькие японские девушки в живописных праздничных нарядах, с цветами и бабочками в волосах, прогуливаются под руку взад и вперед, шутят со знакомыми, осыпают цветами проезжающие мимо лодки; дети окружают разносчиков со сластями, восхищаются ловкостью фокусников и смеются подчас слишком бесцеремонным шуткам рассказчика сказок. Среди этих десятков тысяч японцев не было ни одного европейца и даже ни одного японца, одетого в европейское платье; это был вполне японский языческий праздник, и, кто имел случай видеть этот или какой-нибудь другой японский праздник даже в открытых европейцам городах, у того сложится своеобразное понятие о «европейской» культуре. Неужели же вся европейская культура заключается в железных дорогах и пушках? Не относятся ли к ней и христианство и нравственность?

Но в числе всех японцев, веселившихся в широком русле Камогавы, не было ни одного христианина; о нравственных понятиях и говорить нечего.

Правда, легкомысленные, распущенные гейши были покрыты одеждой с головы до пят, но танцы их по временам были очень безнравственны, и хуже всего то, что они проделывали все это в присутствии семейных людей и что это видели молодые девушки и дети! И все они внимательно смотрели такие представления, наивно улыбаясь всякой бесцеремонной выходке. В характере этого странного племени есть еще немало варварства, и хотя их празднества очень красивы, блестящи и живописны и восхищают европейцев, но все-таки при этом ярко бросается в глаза та бездна, которая лежит между нами, христианами Запада, и этими восточными язычниками. Пройдет еще немало времени, пока эта бездна исчезнет.

Вот уж действительно веселые женщины!

Насмешливые, кокетливые, красивые и нежные, это очаровательнейшие создания, точно созданные для того, чтобы услаждать мужчинам жизнь.

Если вы спросите любого всемирного путешественника, какая страна нравится ему больше всего, то он наверняка ответит вам: «Конечно, Япония!» Если же вы спросите его, что ему больше всего понравилось в Японии, то он непременно скажет: «Несомненно, здешние женщины».

Оригинальнее всего то, что путешественник знакомится здесь, в сущности, с самым незначительным процентом японок. Как в других азиатских странах, так и здесь женщины высших классов живут вне общественной жизни; они очень редко показываются на улице или в обществе, и те из них, с которыми знакомятся европейцы, занимают какое-нибудь официальное положение: это жены министров, аристократов и придворных сановников; но эти женщины, большей частью, примкнули к «европейской» Японии; они франтят в шляпках с перьями и корсажах, носят башмаки на каблуках, говорят на иностранных языках и танцуют вальс и кадриль.

Европеец может прожить целые годы в разных местах этой прелестной страны, но познакомится он только с женщинами из народа: с продавщицами и лавочницами, с хозяйками и служанками чайных домов, с певицами, танцовщицами и др. Если какой-нибудь японец из высшего общества приглашает его на обед, то он устраивает его не у себя дома, а в каком-нибудь чайном доме, и вместо хозяйки дома и ее дочерей их развлекают девушки, которых нанимают на часы; они принимают гостей, ухаживают за ними и развлекают их шутками, пением и танцами. В сущности, японки должны быть очень благодарны этим изящными девицам, так как неизвестно еще, пользовались ли бы они в Европе такой лестной репутацией, если бы знакомство с ними было и тут так же доступно, как, например, с женщинами всех классов в Америке. Может быть, мнение европейца о них изменилось бы, если бы японцы, в подражание европейцам, допустили в магазины, отели и чайные дома пожилых женщин, порядочных, солидных хозяек дома и неопытную деревенскую прислугу. Но во всех этих учреждениях европейца встречают исключительно молодые изящные девушки в возрасте от десяти до семнадцати, а самое большее – до двадцати лет; они такие же воздушные и хорошенькие, как фарфоровые фигурки, с тою только разницей, что щедрая судьба наделила их жизнью.

Вся Япония, с ее провинциальными гостиницами и чайными домами, похожа на один огромный пансион для девиц, и нужно быть самым безнадежным, сухим и ученым педантом, чтобы не закружиться в этом водовороте веселья и игривой болтовни. Как только вы приезжаете в какую-нибудь провинциальную гостиницу, к вам сейчас же подбегают три, четыре или пять маленьких смешных девушек и бросаются перед вами на пол. С неподражаемой грацией опускаются они на колени и откидываются корпусом назад, т. е. попросту садятся прямо на икры и затем кланяются так низко, что носики их почти касаются пола. Затем они быстро встают, с очаровательной улыбкой отбирают у приезжего его багаж и все вещи и пододвигают ему мягкую подушку, на которую он должен сесть. Снова к его ногам опускается одна из девушек и снимает с него сапоги. Даже совестно, что такие крохотные ручки берут эти тяжелые, неуклюжие и грязные сапоги! Но тут уже не поможет никакое сопротивление. Лукаво посмеиваясь, ведут они гостя по блестящим, вычищенным циновкам или по деревянному полу, отполированному, как крышка рояля, сдвигают в четырехугольник несколько деревянных рам с натянутой белой бумагой, и вы в своей комнате.

Японки-музыкантши

Конечно, тут нет ни дверей, ни номера, ни замка, ни вообще какого-нибудь запора. Эти ширмы ежеминутно раздвигаются маленькими, вечно улыбающимися девушками. Девица Солнечный свет приносит кимоно, этот удобный, общий для всех костюм; другая девица, которую зовут Маковым цветом, готовит постель, третья – Весна – готовит ванну и даже помогает раздеваться. Что за наивность!

Одиссей на своем острове не был так хорошо обставлен, как приезжий в Японии: можно себя вообразить единственным мужчиной в царстве молодых прекрасных женщин.

Когда после купанья вы закутываетесь в кимоно, то вам сервируют завтрак. Одна из девиц приносит «табакомон» с «хибаджи», т. е. ящичек с пылающими угольями и пепельницу, потому что здесь предполагается, что все курят. Затем вам приносят крошечный, низенький столик со всевозможными японскими яствами и с неизбежным чаем (по-японски: ча). Столов, стульев и кресел, как у нас, конечно, не полагается: зато имеется множество мягких подушек, разбросанных по полу, и надо научиться сидеть на своих собственных икрах. Маленькие мусмэ бесшумно двигаются взад и вперед, поправляют белоснежные палочки, которые здесь употребляют вместо ножей, ложек и вилок, наливают из фарфоровых графинчиков теплое саке в чашечки и вообще всячески стараются быть полезными.

Ничего нельзя сделать без того, чтобы при вас не была какая-нибудь мусмэ, – даже в таких случаях, когда нужно быть одному.

Они ходят по вашим пятам, как тень Петера ІІІлемиля[20].

– Не угодно ли вам послушать музыку?

– Конечно, с удовольствием.

– Аригато (спасибо).

Тотчас же появляются две хорошенькие молодые девушки, одна другой лучше и наряднее. Они усаживаются у бумажной стены, берут в руки сямисэн и кото (цитру) и беспрестанно перебирают струны.

– Не угодно ли вам посмотреть танцы?

– С удовольствием.

Являются танцовщицы, фантастически одетые в богатые, сверкающие платья и танцуют.

Наступает ночь.

Отуманенные любезным приемом, улеглись мы, наконец, на жесткие матрацы между четырьмя бумажными стенами и положительно пробуем себя ущипнуть, чтобы убедиться в том, что все это не сон, что эта привольная жизнь – действительность.

Снаружи, на веранде, в цветном фонаре горит огонь; издалека доносятся пение, веселый смех и звуки сямисэна; временами на просвечивающих ширмах мелькает какая-нибудь тень.

Кто это спит в соседней комнате?

Стоит только слегка раздвинуть ширмы, чтобы увидеть. Впрочем, можно обойтись и без этого, так как бумагу легко проткнуть пальцем.

Так и есть, нас предупредили.

Послышался треск прорванной бумаги, в отверстии показался пальчик, потом исчез, а вместо него оттуда смотрит блестящий, черный, любопытный глаз.

Крак!

Еще одно отверстие, еще один глаз.

Как, однако, любопытны эти японки!

С другой стороны, из смежной комнаты, послышались вздох и легкое постукиванье, точно капельмейстер стучит своей палочкой по пюпитру. Легкий запах табаку проникает к нам через щели. Нас также разобрало любопытство.

Кто бы там был?

Осторожно и бесшумно прорезаем мы перочинным ножом небольшое отверстие в самом низу, у пола, и видим мусмэ, сидящую на корточках перед своим матрасом в самом легком костюме; перед сном она курит крохотную трубку, величиной не больше карандашика, с насаженным на него наперстком. Она раз, другой потянет, потом вытряхнет ее, постукивая о жаровню, и затем опять вкладывает в наперсток табак, свернутый пальцами в горошину. Таким образом выкуривает она пять-шесть трубок, потом ложится на свой матрац, предварительно осторожно подложив себе под затылок деревяшку вместо подушки, чтобы не испортить старательно сделанной прически, и, наконец, натягивает на свое крохотное тело толстое цветное одеяло.

Спокойной ночи! Подозревает ли она, что подле нее находится европеец? Слышала ли она его вздох? Ведь не все японки любопытны. Она уснула.

На следующий день утром та же история.

В Японии не принято стучать в дверь и дожидаться позволения войти. В самый неудобный момент вашего одеванья ширмы раздвигаются, и к вам, вместе с ласкающими лучами солнца, входит улыбающаяся девица Весна. Ванна, завтрак и все прочее готово. В это время матрасы сворачиваются и уносятся, ненужные принадлежности костюма и другие вещи прячутся в чемоданы, ширмы раздвигаются, пол чистится и полируется, как зеркало, и нигде не видать ни пылинки.

Обедаем мы вместе с японцами и японками. «Чау» (т. е. кушанья) подаются среди комнаты на маленьких столиках с глубокими, церемонными поклонами, точно все гости – коронованные особы.

Большая, низкая комната со всех сторон открыта; спереди видна улица, сзади – садик с тщательно расчищенными дорожками, зеленым дерном и странно подрезанными деревьями. В середине его, как раз перед нашим «табльдотом», расположен небольшой бассейн с чистой водой, окруженный искусственными скалами. В то время как мы обедаем, является японец, направляется через сад прямо к бассейну, сбрасывает с себя кимоно и совершенно голый входит в воду. Окунувшись несколько раз, он вылезает опять на землю, становится в присутствии женщин, девушек и четырнадцати-пятнадцатилетних мусмэ и вытирает полотенцем свое мокрое тело.

Сколько было бы возгласов: «Ах! Shocking!» Сколько обмороков и сколько потребовалось бы нюхательных солей, носовых платков и пр., если бы такой казус произошел у нас в Европе!

Здесь же никто не обращает на него внимания; на него смотрят так же равнодушно, как на деревья, на небо, и никто не останавливает на нем своего взгляда; ни одна пара глаз не опускается стыдливо. И когда купальщик, наконец, присоединяется к нам, чтобы принять участие в «тиффине» (tiffin – второй завтрак), то обменивается со всеми церемонными поклонами.

Мы собираемся уйти из гостиницы. Перед приподнятым полом большого зала (который, собственно, и есть гостиница), среди множества гэта, т. е. японских деревянных башмаков, стоят и наши сапоги.

Маленькие девушки услужливо подбегают к нам, чтобы помочь нам надеть нашу обувь, и, когда мы собираемся уходить, они опять бросаются на пол и с поклонами и улыбками говорят вам вслед: «Сайонара, сайонара» («До свиданья!»).

Эти мусмэ – одни из наиболее скромных женщин, с которыми европейцу приходится встречаться в Японии. Следующий высший разряд – «майко» и «гейши».

Больше всего их в Токио и Киото, т. е. в новой и старой столицах, а самые искусные и знаменитые в стране находятся в Осаке и Нагое. Они не подвизаются в определенных театрах, клубах, чайных домах и других увеселительных заведениях, как наши народные певицы, балерины, субретки и т. д.; они также не соединяются в товарищества, странствующие труппы, дающие представления в театрах-варьете, в кафе-шантанах и пр., но живут в разных частях города у своих учителей или родителей, и их приглашают лишь на определенные часы к какому-нибудь торжеству.

Самые молоденькие из них – майко (танцовщицы), и только после того как они в течение нескольких лет подряд веселят мужчин своими танцами, майко становятся гейшами (певицами).

В этой роли они пребывают до двадцати или самое большее – до двадцати пяти лет, а потом исчезают, чтобы уступить место другим, помоложе.

Майко и гейши составляют исключительную особенность Японии. Я видел подобных, хотя и не таких очаровательных, профессиональных увеселительниц в Китае и Корее, но больше ни в каком месте земного шара. Без них нельзя себе представить Японии.

В то время как в отелях и чайных домах разные мусмэ заботятся о личных удобствах посетителей, майко развлекают их танцами и драматическими представлениями, а с гейшами можно очень приятно провести время в разговорах и шутках, так как они очень интеллигентны и получаюсь классическое образование. К тому же все три разряда этих девиц, т. е. мусмэ, майко и гейши, отличаются молодостью и красотой.

Гейша, по понятиям европейцев, как они в последние годы привыкли видеть ее на сцене в оперетке такого же названия, совсем не такова, какой она бывает у себя на своей прекрасной родине.

У них нет ничего общего, кроме одинакового названия.

На европейской сцене нельзя даже приблизительно изобразить этих изящных, хорошеньких куколок, услаждающих жизнь мужчин у себя на родине, помогающих им проводить самым приятным образом вечера, заменяющих им при трапезах жен и везде служащих олицетворением ума, красоты, веселья, молодости и остроумия!

Если бы наши гейши на сцене хотели верно изобразить свои японские модели, то, прежде всего, ни одна из них не должна была бы быть выше нашей самой маленькой субретки, ни одна не должна была бы быть старше двадцати лет и весить больше самого легкого парнишки.

Японские певицы

Самые маленькие дамы нашего театрального мира, которые хоть до некоторой степени похожи на японских гейш, это ученицы кордебалета, пока они еще не выступали на сцене; но и они похожи на них только молодостью и фигурой, но все, чему они учатся, чтобы грациозно исполнять всякие движения на сцене и за кулисами, их японские коллеги давно оставили позади себя. Разве какая-нибудь европейская певица выступает публично раньше восемнадцати лет? А, между тем, в Японии в этом возрасте она думает уже о том, что ей пора уйти со сцены.

В то время как наши гейши должны петь по нотам и декламировать разученные диалоги, японская гейша должна блистать находчивостью, остроумием, она должна играть, кокетничать не по программе или по правилам какого-либо кодекса, а так, как ей подскажет ее живой, шаловливый темперамент. Даже в вопросах любви и всего, что ее касается, обе эти гейши совсем не схожи.

Говорят, что язык любви везде одинаков и всем равно понятен. Это можно сказать про Европу, но не про Восточную Азию. Европейская гейша способна на истинную любовь и преданность, а японская способна на преданность, но не на истинную любовь. У этих куколок странное сердечко; оно не больше и не меньше, чем у наших актрис, но в нем нет ничего, как в пустом кошельке; если в него положить монеты, оно звенит. Если же гейша получает деньги, она поет, поэтому ее сердце не знает иной любви, кроме такой, за которую платят деньги; но и эта любовь здесь не такая, как у нас.

Какое огромное значение имеет у нас взгляд, незаметное рукопожатие! Какой-нибудь маленькой гейше в Токио или Киото можно подмигивать сколько угодно, можно очень крепко жать ей руки, но все это напрасно: она ничего не поймет.

Она даже не понимает значения поцелуя, и если какой-нибудь усатый европеец хочет прикоснуться к ее губам, то ей кажется, что он сотрет с ее губ краску. Тут нет ни веселой пикировки, ни любовного воркования; она вообще не признает ничего вполовину.

В оперетке также принимается во внимание непонимание японцами значения поцелуя (например, в красивом дуэте), но тут все-таки гейша и ее возлюбленный-европеец обнимаются, как будто в Японии все это делается так же, как в других странах. Но в Японии нет объятий, точно так же, как нет поцелуев и рукопожатий.

Во всей японской литературе, как поэтической, так и прозаической, не упоминается ни о чем подобном, даже там, где идет речь о самой горячей любви. Когда муж с женой, дети с родителями, жених с невестой свидятся после долголетней разлуки, то их любовь и радость свидания никогда не выражается таким образом.

Любовь не выражается там и словами, как мы беспрестанно слышим в оперетке. В японском языке совсем нет таких ласкательных слов, как например, «милая», «душечка», «голубушка» и т. п., которыми так изобилуют европейские языки.

Даже интонация голоса не меняется у влюбленных, когда они бывают вместе.

В одной японской балладе, называемой «Сантоку Мару», которая здесь так же любима и популярна, как любовные поэмы наших великих поэтов, я нашел очень своеобразное выражение нежности.

Речь идет о двух разлученных жестокой судьбой влюбленных, которые странствуют по всей стране во взаимных поисках и наконец неожиданно находят друг друга в храме Кюмидзу. Какой поэт не заставит своих влюбленных броситься друг другу в объятья в экстазе счастья, со слезами на глазах, причем они не в силах будут оторваться друг от друга в течение нескольких минут, если, впрочем, от волнения они не упадут в обморок или совсем замертво! В японской же балладе влюбленные сначала молча смотрят друг другу в глаза, зачем садятся на икры и слегка… гладят друг друга.

Но если Японии не знакома любовь со всякими нежностями, то почему же все европейцы, приезжающие в Японию, так восхищаются гейшами? В оперетке этот недостаток проявлений нежности заменили европейскими, и это выходит очень мило, но все же это не по-японски.

Японские девушки

Чем же берет японская гейша?

Японца она очаровывает своим умом, живостью, литературными познаниями, музыкой и пением. Европейцу ее живость и ум непонятны, потому что лишь в редких случаях владеет он ее языком; музыка, которую гейша производит на своей гитаре, страшно скучна и нехороша, а что касается ее пения, то оно может довести до слез. Такое мяуканье даже со стороны самой красивой гейши производило бы на европейской сцене впечатление кошачьего концерта.

Европейца подкупают, таким образом, не ее выученные познания, а ее естественные совершенства, т. е. молодость, нежность, живость. Если она даже не так красива, все же в ней есть какая-то притягательная сила. Она производит на европейца такое глубокое впечатление еще потому, что в Японии он почти не видит других женщин, даже при продолжительном пребывании в стране.

Японцы прячут своих жен и дочерей; если вы приходите к японцу в гости, то вас принимают исключительно мужчины, но если вы с ними часто видаетесь и будете интимнее, то может случиться, что когда-нибудь вам представят жену или даже дочь. Но после нескольких слов приветствия женщины опять удаляются и показываются только при прощанье, чтобы броситься перед гостем на четвереньки.

Длинных бесед с ними вести не полагается, и если вы вздумаете сказать женщине комплимент насчет ее наружности или костюма, то это сочтется большой обидой.

Впрочем, беседа с ними не принесла бы ничего, кроме разочарования, потому что японские женщины высших классов до недавнего времени, да и теперь еще в провинциях, удаленных от городов, в которые проникла европейская культура, были совершенно в стороне от общественной жизни. Они рождаются, учатся в детстве, наряду с умением хозяйничать, разве только составлять букеты из цветов, вышивать и готовить чай с «церемонией». Они выходят замуж, в двадцать пять лет отцветают и умирают верными, преданными женами и хорошими матерями, но ум у них остается неразвитым, у них нет никаких познаний, и поэтому они не могут блистать в обществе разговорами и у себя дома удовлетворять в этом отношении мужей.

Этот-то недостаток и пополняют гейши. По своей профессии они развлекают и увеселяют публику за известную плату в час, днем или вечером.

Если какой-нибудь японец после целого дня работы захочет вечером развлечься, то он приглашает гейшу; если он хочет устроить друзьям ужин, то в нем принимают участие не его жена и дочери или женщины из семьи какого-нибудь приглашенного гостя, а опять-таки гейши: он приглашает за плату несколько гейш с их прислужницами и проводит вечер со всем этим обществом в каком-нибудь чайном доме.

Маленькие, изящные мусмэ (прислужницы) чайного дома на четвереньках встречают гостей у входа и приводят их в зал, где все приготовлено к ужину. Если среди гостей есть европейцы, то они снимают с них своими нежными пальчиками обувь. Когда все общество в сборе, все усаживаются в обычные свои позы (на икры) на полу среди комнаты, где нет ни столов, ни стульев, и мусмэ приносят кушанья и напитки, ставят их перед гостями на маленькие столики, уносят всю грязную посуду – словом, исполняют все обязанности лакеев. Затем выходят молоденькие майко (танцовщицы) и наконец гейши. Они перебирают струны своих гитар, поют, изображают разные драматические танцы или сцены из исторических драм, совершенно ненатуральные и непонятные европейцу, как их пение и музыка. В антрактах же эти наемные девицы подсаживаются к гостям, угощают их рисовым вином, шутят и болтают с ними и блистают своим умом, живостью, весельем и красотой, но совсем не той красотой, какую мы привыкли видеть у наших балерин в коротеньких юбочках или певиц из кафе-шантана. Тут вы не увидите оголенных рук и шеи, ни даже ножки в атласной туфельке и шелковом трико; у японских гейш остаются открытыми только их накрашенные и напудренные личики. Их фигурки тонут в просторных, длинных, расшитых золотом кимоно, а если при быстрых движениях оконечности бывают видны, то эти тоненькие ручки, кривые, голые бедра и ноги, одетые в неуклюжие короткие шерстяные чулки и обращенные пальцами внутрь, производят очень невыгодное впечатление.

Их платье также играет немаловажную роль в танцах. Гейши умеют необыкновенно ловко придать им живописный вид какими-нибудь красивыми складками; они как будто вселяют в них жизнь и выражение, подходящее к данному положению.

Таким образом, проходит день и часть ночи, и когда подвыпившее общество поднимается наконец с места, то хозяину пира подается счет, т. е. кусок бумаги шириною в один фут и длиною в два-три фута, где высчитано все до мелочей. В этом счете решительно ничего не забыто, и иногда он бывает очень курьезен. Стоимость парадного обеда простирается до 300–400 марок (120–160 р.). При этом вручается значительное вознаграждение и гейшам. Эти девицы почтительно падают ниц перед присутствующими, почти касаясь носиками пола, и уезжают на своих рикшах по домам.

На следующий день их приглашают на такой же пир в какой-нибудь другой чайный дом; и так, изо дня в день, проходят у этих профессиональных японских прелестниц недели, месяцы и целые годы. Их искусство, в конце карьеры, достигает совершенства, но их молодость, а с нею и красота проходит, и если гейша в течение своей недолговременной славы не сумела найти себе мужа, то она удаляется в частную жизнь и занимается обучением маленьких девочек всем искусствам гейш.

Но гейши часто выходят замуж; японцы гораздо снисходительнее к прошлому этих особ, чем европейцы. На японских свадьбах вы не увидите ни флер-д’оранжевых, ни миртовых венков. Японцы выбирают себе жен по своему желанию. При этом они ничем не рискуют, и им совсем непонятна известная поговорка восточных народов, что надо три раза подумать, прежде чем выбрать себе жену. Ведь после двух пробных месяцев муж может вернуть ее родителям.

При таких условиях гейша является очень желанной женой. Вместо того чтобы играть и петь по чьему-нибудь найму ежедневно в течение нескольких часов, она играет и поет исключительно для своего мужа. Она занимает его своим искусством, в котором упражнялась несколько лет в разных чайных домах и которое достигло у нее некоторого совершенства, и он очень доволен. Притом же ведь не всякая гейша грешница. Правда, в одной известной песне гейши сами говорят о себе.

Но, несмотря на такое красноречивое признание, среди них есть очень много таких, которые не следуют всякому «дуновению любви», и поэтому очень понятно, что часто гейша становится женой какого-нибудь генерала или даже министра, хотя еще накануне она танцевала и пела в обществе мужчин в каком-нибудь клубе. Тут ей может очень пригодиться ее искусство.

Если после нескольких лет службы гейша настолько отцвела, что перестает быть привлекательной, то она бросает свою шумную жизнь и, как выше было сказано, обучает своему искусству маленьких девочек. В этой благословенной стране в таких ученицах нет недостатка. Если в семье много дочерей, то их очень трудно всех выдать замуж: занятия в различных учреждениях или коммерческих предприятиях им недоступны, так что родителям ничего больше не остается, как сделать самых красивых и талантливых дочерей своих гейшами, если не продать их для других целей.

Если какому-нибудь предпринимателю нравится маленькая семи- или восьмилетняя мусмэ, то он выплачивает за нее родителями известную сумму денег и на свои средства обучает ее искусствам гейши. С этого времени для маленькой девочки наступает тяжелая жизнь, потому что пройдет несколько лет, прежде чем она обучится традиционным танцам, пению, стихами, мимике и игре на любимых инструментах: сямисэне и кото.

Но, кроме этого, ей надо обучиться еще очень многим искусствам, о которых в Европе и понятия не имеют. Например, ей надо научиться трудной и сложной чайной церемонии (чаною), искусству связывать цветы в букеты и гирлянды, разным фокусам и игре в карты, а главным образом ей надо научиться очаровывать и заинтересовывать мужчин.

В Киото, старой столице Японии, где так же, как в Токио, самые красивые и знаменитые гейши, имеется специальная школа танцев, но я там не был, так как для меня она не представляла такого интереса, как небольшие школы гейш, которых такое множество в Киото.

Спящие японки

Доступ в эти заведения очень труден, и для того чтобы проникнуть сюда, пришлось вести долгие переговоры и делать денежные подношения содержательницам этих учреждений. Наконец, в одно прекрасное утро мой драгоман, который вел эти переговоры, доложил мне, что я могу посетить школу госпожи Серебряной луны.

По дороге туда я по его совету накупил для маленьких учениц, чтобы расположить их к себе, два бумажных мешка разных сластей, которые очень дешевы в Японии.

Мы явились, таким образом навьюченные в низенький решетчатый домик, где живет госпожа Серебряная луна.

Сквозь заклеенные бумагой окна доносились однообразные звуки гитары. Мой драгоман счел нужным предупредить о моем приходе. Спустя некоторое время он пригласил меня войти. Едва закрылась за мной входная дверь, как появились три молоденькие, хорошенькие девушки, одетые в пестрые кимоно (слегка наброшенные, так как было жаркое время года), и, по обычаю, бросились передо мною ничком, касаясь лбом пола; потом они, хихикая, принялись снимать с меня обувь. Затем они взяли меня за руки и повели, как слепого, в танцевальный зал, бумажная стена которого была отодвинута.

Пол, устланный нежными соломенными циновками, был приблизительно на аршин выше входа. Маленькие девочки ловко вскарабкивались туда и, беспрестанно хихикая, старались помочь мне, точно я, чувствовавший себя среди этих крошечных созданьиц Гулливером, сам не мог бы этого сделать. В глубине этой низенькой, совершенно голой комнаты возвышались подмостки, вышиной в один фут, на которых стояло около дюжины молоденьких девушек, а перед ними в зале на циновках помещалась сама госпожа Серебряная луна.

Как только они увидели меня, то все с торжественными лицами бросились ничком на пол и в таком положении оставались в течение нескольких минут; у нас так бывает только в церкви на богослужении. Конечно, и я должен был стать на четвереньки, что в европейском платье было и неудобно, и небезопасно для последнего.

Наконец, мой драгоман дернул меня за фалду сюртука в знак того, что можно встать. Сама начальница уже несколько раз поднимала голову, взглядывала украдкой, лежу ли я на четвереньках, и всякий раз опять принимала ту же позу.

Когда я наконец поднялся на колени, все сделали то же самое. По наставлению моего драгомана я осведомился о здоровья хозяйки дома: сейчас же все снова уткнулись носами в пол. Затем я спросил, как поживают ее родители, и все хлопнулись на пол: потом настала очередь хозяйки задавать мне подобные общеупотребительные вопросы, и всякий раз все присутствующие кидались на пол.

Наконец обмен этих приветствий окончился. Театральная мамаша и ее девочки уселись на полу в обычных позах японцев; я должен был последовать их примеру, потому что японская обстановка не признает ни стульев, ни кресел, ни диванов; две девочки подложили мне, впрочем, пару тонких подушек.

Между тем мой драгоман передал девочкам пакеты со сластями, и хотя они то и дело поглядывали на них и, наверное, с удовольствием полакомились бы, но сдерживали свои желания, как того требовали правила приличия.

Самой старшей из всех учениц было не больше шестнадцати лет. Это был прелестный ребенок с красивым личиком. Она сидела у стены по-европейски, вытянув ноги. Другие были в возрасте от семи до пятнадцати лет; лица у всех были напудрены, губы и щеки накрашены, а на нижней губе, кроме того, были еще три золотые точки. Они были одеты в пестрые кимоно, и некоторые – в очень богато расшитые, из очень дорогих материй. Меня крайне удивило, что такие маленькие девочки, и притом из небогатых семей, так роскошно одеты (только настоящие гейши получают в подарок такие наряды), но начальница объяснила мне, что среди девочек есть дочери богатых родителей, отданные сюда для обучения танцам и пению.

В честь чужеземного гостя девочки разоделись в свои лучшие платья. Настоящие гейши были отданы Серебряной луне на полный пансион антрепренером, который платит ей за них по два доллара в неделю (10 франков, или 3 руб. 75 коп.). Но, кроме того, он должен был по таксе платить правительству за каждую ученицу полдоллара в месяц. Как только девушка начинает выступать публично, эта пошлина увеличивается до целого доллара ежемесячно.

Но вот начались танцы.

Милые девочки протанцевали подряд все самые смелые и трудные танцы, и все – парами или группами по четыре. Японские танцы не похожи на наши балетные или бальные танцы: последние вообще совсем неизвестны японцам, и немногие благоприобретения европейской культуры кажутся им такими смешными, бессмысленными и неприличными, как наш вальс или полька. Еще безумнее им кажется порхание балерин в коротеньких платьицах с глубоким вырезом, их ломанье и танцы на пальцах ног. Японские майко во время танцев закутаны с головы до пят, а в танцах они обыкновенно изображают какие-нибудь события из истории или из повседневной жизни; но их танцы, в сущности, нельзя назвать танцами в нашем смысле. Это большей частью только позы, движения верхней части туловища и рук, которым только искусный язык веера придает смысл и выражение.

Поэтому я страшно удивлен, когда в заключение две самые старшие девочки, совершенно расцветшие, несмотря на свою молодость, протанцевали настоящую тарантеллу. Маленькие ножки с удивительной легкостью скользили по полу, нежные фигурки быстро вертелись, так что полы их кимоно приняли почти горизонтальное положение: при этом они то и дело потряхивали головками и хлопали в ладоши. Но затем они, совершенно неожиданно для меня, упали на руки, стали головами на пол и вытянули вверх ноги.

– Это – манцай, – гордо сказала мне директриса, когда танцовщицы уселись на свои места. – Нравится вам?

Я выразил ей свое восхищение.

– Это единственный европейский танец, которому я обучаю своих уважаемых учениц.

По всей вероятности, какой-нибудь шутник-европеец позволил себе когда-нибудь показать в Киото такую неприличную глупость, как заключительная поза манцая, и теперь она вошла в программу всех школ для гейш.

Но не в одном этом заметно влияние европейцев. Оно уже настолько велико, что грозит даже существованию самой профессии гейши. Благодаря организации женских школ и тому, что прекрасному полу открылись другие поприща, наконец, благодаря перемене нравственных понятий у японцев там вскоре должно уменьшиться число гейш. Быть может, со временем в Стране восходящего солнца появятся наши балеты и кафе-шантаны.

Мисс Алиса Бэкон, бывшая много лет воспитательницей в лучших домах Японии и имевшая возможность ближе присмотреться к жизни местных женщин, говорит, между прочим, в своей книге, которую я уже неоднократно цитировал:

«Гейша не должна быть обязательно дурной, но в ее жизни ведь так много соблазнов: благодаря этому на одну порядочную гейшу приходится очень много таких, нравственный уровень которых очень низко пал. Но они так соблазнительны, блестящи и умны, что многие из них сделались женами высокопоставленных лиц и теперь занимают почетное место в высшем обществе…»

Один из глубоких почитателей Японии, сэр Эдвин Арнольд, также отдает должное веселым женщинам Дай-Ниппона. но относительно их нравственности выражается в своей книге «Japanese ways and thoughts» следующим образом:

«В Японии буддизм внушил презрение к земной любви, учение Конфуция еще усилило это презрение, а грубой натуре мужчин она служит только приятным времяпрепровождением. Японские женщины в теории усвоили этот ограниченный взгляд на взаимоотношение полов и поэтому, в течение многих веков, они предпочитают верность сердца чистоте тела…

Конечно, в высших слоях общества существует правило, в силу которого дочери до самого своего замужества должны находиться под чьим-нибудь наблюдением и руководством, но эти молодые девушки так свободно выражаются о мусмэ и гейшах, что сейчас же можно заметить разницу во взглядах европейцев и японцев на взаимоотношения полов…»

Дуглас Сладен в своей книге «The Japs at home» так характеризует, например, гейш:

«Если гейша ловка, остроумна, весела, а главное, хороша собой, то она сейчас же становится знаменитостью в городе. Молодые японские щеголи очень польщены, если их поддразнивают ею: ее приглашают за несколько дней вперед, ее можно видеть на самое короткое время. На ее руках появляются драгоценности, в волосах – жемчуг, она становится гордой, по временам бросает блестящие, выразительные взгляды, и вот в один прекрасный день она исчезает. Нас приглашают на торжественный пир, но ее там нет. Мы осведомляемся о ней у ее друзей, но никто не может нам ничего сказать.

Теперь уже нечего сомневаться в том, что она достигла своей цели. Какой-нибудь богатый военный влюбился в нее и, желая иметь гейшу только для себя, выкупил ее у импресарио. Она следует за своим новым господином в его дом на время или навсегда, и вот та самая гейша, которая в молодости кружила головы стольким мужчинам, становится почтенной полковницей такой-то или женой министра».

Как часто родители выдают здесь своих дочерей замуж на время за денежную плату! Но кто не читал прелестной книги Пьера Лоти «Madame Chrisanthéme»? То же, что было с Пьером Лоти, происходило, конечно, и с другими европейцами в Японии, ведь здесь так легко развестись! Но разве европейцы, берущие себе временных подруг жизни, не так же безнравственны, как веселые женщины Дай-Ниппона? Что если в один прекрасный день в ответ на книгу Пьера Лоти «Madame Chrisanthéme – par Pierre Loti» появится другая, под заглавием «Pierre Loti – par Madame Chrisanthéme»? Быть может, маленькая, милая японочка тоже могла бы порассказать много смешного о своем временном супруге.

Пожалуй, даже больше, чем он о ней.

На улицах больших японских городов мне не раз бросались в глаза – особенно во время народных праздников – отдельные, крупные фигуры. людей, отличающихся от обыкновенных, невзрачных и маленьких японцев не только высоким ростом, но и крайней толщиной и удивительно развитой мускулатурой. Мне сказали, что это профессиональные борцы, играющие в народной жизни Японии такую же значительную роль, как гладиаторы в старом Риме, тореадоры в Испании или боксеры в Англии и Америке.

Во времена феодализма, в пятнадцатом и шестнадцатом столетиях, всякий член привилегированной военной касты, самурай, знал в совершенстве всякого рода спорт, особенно фехтованье и борьбу. Но здесь, так же, как у нас, эти упражнения мускулов насчет крепости всего организма под влиянием течений нового времени почти совсем упразднены и даже борьбу изучают только профессиональные борцы или, как их здесь называют, сумотори, составляющие в Японии особенную корпорацию со строгими законами и выработанными долголетней практикой правилами своего искусства.

Если бы их не выдавала наружность, то один взгляд на прическу объяснил бы, что это члены общества борцов; подобно тому как испанские тореадоры заплетают свои волосы в косу, падающую ниже затылка, точно так же сумотори сворачивают свои волосы в толстые жгуты и перетягивают их наперед бумажными шнурами. Такую прическу когда-то носили все японцы, и еще во время моей поездки по Средней Японии я видел многих пожилых мужчин с косами, с тою только разницей, что у них волосы сбриты до темени.

Если в каком-нибудь месте Японии устраивается народный праздник, то борцы на нем обязательно присутствуют, и никакой театр, никакие акробаты, фокусники и т. д. не собирают вокруг себя такой массы зрителей, как сумотори. Чем значительнее праздник, тем больше борцов, а в Токио, Киото и Осаке случается так, что борются одновременно двадцать или тридцать пар сумотори, так что их представление длится иной раз целый день.

Но нет более терпеливой публики, чем японцы. Чем дольше длится представление, тем оно приятнее им. С чадами и домочадцами с утра забираются они в театр, забирают с собой провизию, усаживаются на циновках, пьют, едят и даже немного спят; матери курят трубки точно так же, как мужчины и молодые девушки.

Борцы редко сами берутся устраивать свои представления. Обыкновенно их нанимают за известную плату антрепренеры; они же строят театр и собирают входную плату с стремящейся сюда массами публики. Чем большим успехом пользуется сумотори, тем больше в нем заискивает антрепренер и тем лучше платит ему. С самой ранней юности живут они исключительно своей профессией. Если в какой-нибудь семье один из мальчиков отличается силой и высоким ростом, то отец часто предназначает его к карьере сумотори и отдает его к нему в обучение. По достижении известного совершенства в этом искусстве он вступает в корпорацию сумотори, обязуясь, предварительно, повиноваться всем правилам этой корпорации. Тут, наряду с клятвой в целомудрии, есть клятвы, относящиеся к его искусству, и многие другие, имеющие отношение даже к его питанию. Один сумотори, с которым я познакомился в Киото, рассказывал мне, что его ежедневная пища состоит из разваренного до мягкости риса и только в исключительных случаях из мяса, – доказательство, что мясное питание не обязательно для развития мускулов. В сорок лет карьера борца кончается; он получает тогда из кассы своего общества пенсию, но зато обязан обучать своих преемников тайнам борцовского искусства.

Специальных театров или арен для борцов в Японии нет. Если предполагается устроить борьбу, то в определенных местах: как напр., в Киото, в большом высохшем русле Камогавы, или в Токио, недалеко от храма Экоин, в предместье на противоположном берегу Сумидагавы, устраиваются балаганы вроде наших цирков, только парусину там заменяют плетеные циновки. Такой балаган, называемый «сумо», можно узнать даже издали благодаря огромному скоплению публики. По обеим сторонам его стоят ряды склоненных друг к другу бамбуковых шестов, с верхушки которых висят голубые, красные и желтые полосы материй длиною от шести до восьми метров и шириною в один метр; все они покрыты большими надписями. Перед самым входом возвышаются бамбуковые подмостки, на которых барабанщик трещит изо всех сил. Поблизости на видном месте разложены призы от публики победителю.

Зажиточный японец охотно разыгрывает из себя покровителя искусств, и, подобно тому как у нас артистам делают подношения из цветов и венков, здесь им подносят почетные знамена, куски материи, а чаще всего – бочонок саке. Обыкновенно на больших афишах обозначены имена борцов. Чем большей знаменитостью является выступающий сумотори, тем большими буквами пишется его имя – словом, все как у нас.

У входа вам дают, за плату в четверть или полдоллара, билет в виде деревянной дощечки, с надписью; билет этот внутри балагана отбирается служителем. Японцы обязаны при входе снять свою обувь, подобно тому как мы оставляем шляпы и зонтики, так как внутри балагана весь пол устлан тонким и мягким войлочным ковром, и ходить по этому ковру в тяжелых деревянных башмаках, какие в употреблении даже у японских дам аристократического круга, было бы так же немыслимо, как если бы у нас кто-нибудь, придя в дом с визитом, начал вдруг ходить по гостиной мебели.

На особых подставках тут стоят длинными рядами сотни нар деревянных башмаков, и можно себе представить, какая бывает здесь давка, когда, после окончания представления, вся эта толпа в чулках является за своей обувью.

Внутри балагана, на правой стороне его, находится уборная артистов. Здесь сидят на корточках или лежат, растянувшись на циновках, сумотори – крепкие, мясистые фигуры, с телом огромных размеров, обыкновенно совершенно голые; ловкие служители расчесывают им волосы, туго стягивают косы, растирают тело или одевают им единственную принадлежность туалета, которую они носят во время борьбы, – шелковый шарф на живот. Этот широкий и очень тугой шарф бывает обыкновенно голубого цвета и отделан длинной бахромой. Он оборачивается несколько раз вокруг бедер, а потом пропускается между голых ног.

Вокруг внутреннего, обыкновенно четырехугольного зрительного зала тянется галерея, вышиной в половину человеческого роста, где находятся самые дорогие места.

Однажды в Осаке я пошел на подобное представление борцов и взял билет на галерею: но, подойдя к ней и не видя никакого способа проникнуть туда (ни дверей, ни лесенки), я собрался уже просто-напросто перелезть через барьер, как ко мне подошел один из служителей с лестницей. Отобрав у меня мой деревянный билет, он приставил лестницу к галерее, и когда я пробрался по ней наверх, то снова убрал ее. Мне невольно закрался в душу страх при мысли о пожаре, который здесь очень возможен, благодаря тому что все беспрерывно курят и ежеминутно вытряхивают из трубок еще не потухший пепел: но японцы об этом не беспокоятся. Главная цель достигается тем, что лестница принимается. т. е. безбилетные зрители не проберутся на галерею. Если же кто-нибудь желает сойти оттуда во время представления, то он призывает к себе служителя хлопаньем в ладоши.

Как на галерее, так и внизу все места заняты любопытными. В самой середине зала находится окруженная публикой эстрада, диаметр которой равняется приблизительно трем метрам: это собственно и есть арена для борцов. По углам ее стоят бамбуковые столбы, на которые натягивается полотняная крыша. Пол арены посыпан землей, а по краям она обложена пучками соломы.

Руководит борьбой обыкновенно гёдзи, т. е. жюри [судья], знакомый со всеми правилами борьбы, также бывший в молодости сумотори.

Одетый в старинный пестрый японский наряд, держа в руках знак своего достоинства – веерообразный тутчива [гумбай], обвешанный шнурами и кистями, торжественным шагом направляется он к эстраде, стучит двумя деревяшками, чтобы привлечь внимание публики, и затем фистулой выкрикивает имена выступающих сейчас борцов. Борьбу обыкновенно начинают молодые, менее опытные борцы.

Эти жирные и голые (за исключением бедер) фигуры не отличаются особенной привлекательностью.

Начинается борьба. Прежде всего, борцы берут из стоящей вблизи кадочки глоток воды и поливают ею свое тело, потом берут в рот щепотку соли, отрывают от висящей тут же пачки с бумагой клочок и вытирают им руки; затем, в присутствии стоящего сбоку эксперта, борцы становятся друг перед другом в особую позу, при которой ноги борцов должны быть как можно больше растопыренными. После этого они опускаются на икры, ударяя себя ладонями по бокам, и, наконец, упираются вытянутыми руками в землю. Едва приняли они эту, далеко не живописную, позу, как сразу испускают крик, прыгают, точно подтолкнутые невидимой пружиной, и с яростью бросаются друг на друга.

Цель такой борьбы заключается в том, чтобы повалить соперника на землю, соблюдая при этом все установленные на сей случай правила.

Толчки, удары, бокс и разные хитрости, вроде того, чтобы подставить ногу и т. п., строго воспрещены: впрочем, тут никогда и не бывает таких случаев, или очень редко, и то – только с каким-нибудь молодым борцом от волнения: но в таких случаях борьба моментально прекращается, и виновный немедленно изгоняется.

Члены этого атлетического общества так осваиваются с традиционными приемами борьбы, что только их они и пускают в ход. Когда я присмотрелся к этим приемам у разных борцов, то вспомнил о таких же состязаниях борцов, ежегодно устраивающихся в Швейцарии. Но там в них принимают участие не профессиональные борцы, а горные пастухи, гимнасты и просто городские любители. Там также главная цель – поднять соперника высоко над головой и перебросить его через себя назад, чтобы он упал на спину.

У швейцарских борцов, вместо повязки, надеты штаны из крепкой материи, за которые они хватают друг друга. Между тем японский борец избегает того, чтобы соперник схватил его за повязку. Вообще их правила, при равной задаче, гораздо строже, чем у швейцарцев. Земли можно касаться только подошвами ног; становиться на колени, упираться ногами или локтями считается равносильным поражению, точно так же, как и перейти границу арены в восемь или десять квадратных метров.

Эксперты неустанно следят за ходом борьбы, подбадривают борцов восклицаниями, предостерегают их, если видят, что они отступают от правил, или если они приближаются к пучкам соломы, окружающим арену. Если один из борцов носком перешагнул границу, то он считается побежденным.

На представление, которое давалось в Осаке, этом японском Бирмингеме, я попал в тот момент, когда на арену выступили самые знаменитые борцы, и внимание публики было так занято ими, что никто и не заметил прихода европейца. Тысячи глаз были устремлены исключительно на их огромные тучные фигуры; женщины забыли о еде, мужчины – о своих трубках, даже дети умолкли и внимательно смотрели на арену. Во всем этом большом помещении не слышно было ни единого звука, ни единого движения, точно все это своеобразное сборище окаменело. Но какая-то незаметная уловка одного из борцов, оставшаяся мне совершенно непонятной, послужила сигналом для громовых аплодисментов, раздавшихся сразу, как по команде. Тут волнение массы начало расти все больше и больше; борцы крепко обхватили друг друга, пот градом струился с их жирных тел, жилы у них вздулись, мне даже слышно было их короткое, прерывистое дыхание, и все же они несколько минут оставались неподвижными: одно едва заметное движение снова вызвало энтузиазм публики, и снова раздались аплодисменты, умолкнувшие так же внезапно, как и раздались. Каждый прием одного борца для поражения другого был отпарирован последним; наконец, один начал как будто поддаваться, другой, не чувствуя препятствия, подался вперед, и его противник быстро воспользовался этой слабостью, чтобы головой и плечами удариться в низ живота своего противника и так перебросить его через себя, как это сделал бы и бык, что он упал на арену на четвереньки.

Трудно описать, что тут произошло; волнение, крик и хлопанье без конца. Обыкновенно спокойные и вежливые японцы в таких случаях легко переходят в экстаз: шляпы, платки, веера, трубки, мешочки с табаком – все летело на арену к ногам низко кланяющегося во все стороны победителя. Служители заботливо подняли брошенные вещи; все эти вещественные доказательства восторга по окончании представления возвращаются обладателям за более или менее значительную сумму денег или обмениваются на какой-нибудь подарок. Все это принадлежит победителю.

В последнее время японская молодежь опять принялась за телесные упражнения, и во всех школах здесь начали старательно обучать гимнастике по европейскому образцу.

Первое, что ввели в своей стране японцы сейчас же после революции, – это железные дороги. В настоящее время большинство японских городов соединены друг с другом рельсами, и всякое сообщение ведется теперь посредством их.

Всякого путешественника, несомненно, удивит, с какою быстротой японцы освоились с этим европейским способом передвижения. Все железнодорожное дело находится исключительно в руках японцев; японцы же изготовляют вагоны, отчасти и рельсы и всякие другие материалы; японцы проектируют и строят новые линии, служат в качестве кондукторов и машинистов, и среди всего железнодорожного персонала, заключающего в себе несколько тысяч человек, вы не найдете ни одного европейца.

Как с другими европейскими предприятиями, так и с железнодорожным делом, японцы поступили одинаково: сначала они пригласили европейских инженеров на постройку железной дороги, соединяющей столицу страны Токио с главным портом страны Йокогамой. Эта дорога, длиною в 27 километров, начала строиться в 1870 г., а в 1872 г. была уже сдана в эксплуатацию, и с тех пор она служит как бы образцом для огромной теперь сети железных дорог на самом большом острове Японии – Ниппоне.

Европейские инженеры показали японцам, как надо все делать, и получили отставку. Все другие железные дороги Японии строились по образцу первой, и поэтому они очень мало отличаются от европейских. Вокзалы, надстройки, двигатели и устройство сигналов в общем все такие же, как и у нас.

Все-таки невольно удивляешься, когда видишь, как хорошо функционируют железные дороги в Японии; можно подумать, что они существуют здесь уже не первое десятилетие; нет только у них точности во времени прибытия и отхода поездов. Если японцы объявляют, что уже «тадейма» или «сугуни», т. е. что уже «пора», то поезд все-таки стоит еще некоторое время, прежде чем двинется в путь; неудивительно поэтому, если поезда здесь зачастую опаздывают. При всем том японцы решительно ни в чем не стеснили себя; наоборот, все подчинили они своим обычаям и нравам, не поступившись решительно ни одной особенностью своей природы.

Когда я впервые собрался ехать по японской железной дороге из Йокогамы в Токио, то курума привез меня в своей удобной рикше на вокзал, который был ничуть не хуже любого европейского, с тою только разницей, что здесь не было ресторана, как и вообще на всех японских вокзалах.

У входа в помещения всех трех классов стояли японцы и покупали проездные билеты: кассиры говорят довольно хорошо по-английски, чтобы объясняться с европейскими путешественниками. Но, прежде чем получить билет, я должен был показать полицейскому в мундире мой японский паспорт. Если бы в нем не был обозначен Токио, то я не получил бы билета.

До отхода поезда пассажиры разместились в залах трех классов, устроенных так же, как у нас; там были столы, стулья и скамейки вдоль стен. В зале первого класса на столах даже лежали более значительные столичные газеты для чтения пассажиров.

Мужчины, женщины и дети, одетые все в свои национальные кимоно, устроились на сиденьях по-своему: вместо того чтобы сидеть, как мы, с опущенными ногами, они сбрасывали с себя свои неуклюжие сандалии и, подобрав под себя ноги, усаживались, по своему обыкновению, на корточки.

В слишком большой непринужденности японцев (где коснется их обычаев) я имел случай лично убедиться здесь, в этом городе, где живет такая масса европейцев и где влияние их сказалось так сильно. Так, здесь произошел очень курьезный случай.

Среди женщин и детей в зале второго класса сидел пожилой японец, которого, по-видимому, мучил японский бич – блоха. Не обращая внимания на присутствие публики, он снял с себя кимоно, затем нижнее платье и очутился перед всем честным народом совершенно голый. Внимательно осмотрев себя всего, он тщательно вытряхнул все платье, надел его и снова уселся.

В багажном отделении вещи принимаются и записываются так же, как у нас, но только на квитанциях написаны по-японски место назначения и номер.

Когда наступило время отхода поезда, то вся публика в количестве нескольких сот душ двинулась к ожидавшему поезду. Только очень немногие пассажиры носили европейское платье и обувь; они занимали вагоны первого класса; больше всего было таких, которые носили смешанный костюм, т. е. вместе с темным кимоно, в виде халата, европейскую шляпу или белый пробковый шлем (от солнца), затем башмаки и зонтики европейского изделия; полуяпонцы предпочитали занять вагоны второго класса, но большая часть совсем по-японски одетых пассажиров ехали в третьем классе. Это разделение я видел потом не раз во время моих путешествий по стране. В очень редких случаях я видел японца в национальном костюме едущим в первом классе; и то он входил в вагон в европейском костюме, а тут только заменял его более удобным кимоно, не обращая внимания на других пассажиров.

На такую, выражаясь деликатно, бесцеремонность всегда нужно рассчитывать как при поездках по железными дорогам, так и в деревнях и городах.

Гораздо безвыходнее в таких случаях положение бедных европейских дам, потому что они не имеют возможности убежать из вагона.

Некоторые вагоны первого класса разделены на отделения, но есть много таких, которые, точно так же, как и вагоны второго класса, представляют собою одно общее отделение, вдоль стен которого стоят диваны, а посредине свободное пространство, где стоит стол с ледовой водой. В вагонах третьего класса также есть отделения, но перегородки доходят только до половины спины сидящего пассажира. В некоторых отделениях лучших вагонов написано по-японски и по-английски «для некурящих», но на эту надпись решительно никто не обращает внимания в этой стране, где мужчины и женщины – все без исключения – курят и постоянно носят при себе свои трубки.

Что касается чистоты и удобств, то только первый класс удовлетворяет этим требованиям, но зато тут европеец не имеет возможности наблюдать интересных и своеобразных черт из народной японской жизни, как например, во втором и третьем классах. Поэтому я всегда выбирал для своих поездок второй класс, где день и ночь я делил свое внимание между прекрасными ландшафтами, мимо которых мчался поезд, и препровождением времени моих японских спутников. Спальные вагоны, вагоны-рестораны и буфеты совершенно неизвестны Японии.

При более или менее продолжительных путешествиях японцы обыкновенно берут с собою свое домашнее платье, дорожные одеяла, провизию и проч. и, как только они входят в вагон, низко кланяясь своим спутникам, сейчас же устраиваются как можно удобнее на длинных и узких сиденьях. Выходные кимоно заменяются легкими домашними костюмами из светлой материи, и так как японцы не носят нижнего белья, то это, в сущности, то же самое, как если бы мы стали менять белье в наших наполненных народом вагонах.

Передовые японцы, у которых европейская культура проникает снизу, отличаются тем, что носят модные башмаки или сапоги; но они снимают их, входя в вагон, и остаются во все продолжение пути в одних носках. При очень сильной жаре путешественники обоих полов откидывают кимоно и обмахивают обнаженные груди постоянно находящимися у них в руках бумажными веерами.

Если детям нужно исполнить естественную потребность, то они проделывают все тут же, на полу, особенно если это в вагоне третьего класса. Дорожные сумки и сундуки, вроде наших, очень мало распространены в Японии; японец низшего класса обыкновенно связывает свои вещи в пестрый носовой платок, специально для этого предназначенный; для сморканья же он прибегает к бумажкам.

Даже если японка приобретает себе в каком-нибудь европейском магазине, в Токио или Йокогаме, кожаную сумку, то она и ее заворачивает в носовой платок и несет, как отдельный узелок. Что же это за путешественница без узелка?

Свои платья и прочие вещи японцы обыкновенно возят в янаги-гори, или, как тут сокращенно называют, кори, состоящем из двух продолговатых корзин, которые своими отверстиями вдвигаются одна в другую и связываются веревками. Они лучше наших дорожных сундуков в том отношении, что гораздо вместительнее их: по мере того как увеличивается количество багажа, корзины выдвигаются одна из другой. Живущие в Японии европейцы также пользуются этими практичными кори: если бы они были сделаны из кожи и снабжены замками, то их смело можно было бы рекомендовать в Европе.

Для тех путешественников, которые не взяли с собой провизии, продается на некоторых больших станциях разная еда, как например, пряники, яйца, фрукты и даже целые обеды. Для этой цели берутся небольшие ящички из нового дерева, величиной и формой подходящие к нашим ящикам от сигар: они носят название бенто и стоят несколько сен. Сняв с ящика обертку, вы прежде всего находите маленькую бумажную салфетку, потом деревянную лучину, служащую вместо ложки, и две палочки, заменяющие наши вилки и ножи, длиною и толщиною в обыкновенный карандаш, расколотые на три четверти своей величины, в знак того, что они ни разу не были в употреблении. Под ними находятся всякие яства японской кухни; в одной стороне ящика лежат разные варенья, коренья, засахаренные фрукты, сырая и соленая рыба, но никогда нет ни кусочка мяса, а по другой стороне – превосходный белоснежный рис. Палочки служат ножом и вилкой, а ящик – тарелкой: при этом на станциях продаются бутылки с очень хорошим японским пивом, лимонад, и для охлаждения всего этого даются кусочки льда.

Но самый употребительный напиток у японцев все-таки чай. Маленькие мальчики продают хорошенькие чайники с горячим чаем и маленькими чашечками к нему, и все вместе стоит три или четыре сена: когда после нескольких часов пути поезд приходит на какую-нибудь большую станцию, то первая работа станционного служителя, обязанного приводить в порядок вагоны, это выбросить все скопившиеся здесь чайники и чашки.

Впрочем, чайники находят иногда и другое применение, как я в этом убедился однажды, когда ехал из Токио в Осаку в обществе нескольких европейских дам и многих японцев. Один из японцев напился чаю из чайника, а когда ему понадобилось выйти в другое отделение, то он решил лучше не трудиться, а подставил в нужный момент под себя чайник и потом выбросил его через окно. Этот же самый джентльмен. прибыв к цели своей поездки, удалился из вагона, почтительно и низко кланяясь нам, – доказательство того, что он даже не подозревал неприличия своего предыдущего поступка.

До 1898 г. европейцы не могли свободно передвигаться по японским железным дорогам; для каждой отдельной поездки им нужно было брать у правительства паспорт, где на японском языке подробно перечислялись все те города, в которых они собирались остановиться. На каждой станции, даже в самых глухих и маленьких местечках, японские полицейские с рысьими глазками строго следили за всяким проезжающим, и, как выше было упомянуто, ни один европеец не мог купить себе проездного билета, прежде чем его паспорт не был тщательно освидетельствован полицейским. Если бы европеец явился в какой-нибудь город, не упомянутый в его паспорте, то мог бы подвергнуться серьезным неприятностям. Как в России, так и здесь без паспорта он не мог бы остановиться ни в одном отеле. Благодаря этим паспортным строгостям чуть было совсем не расстроилась моя поездка в Корею (летом 1894 г.).

Последний пассажирский пароход, отходивший перед Японско-китайской войной в Страну утреннего покоя, должен был в известный день выйти из порта Кобе, а мой паспорт еще не прибыл в Мияношиту, где я находился в это время. Чтобы не опоздать на этот последний пароход, я решился прибегнуть к хитрости. В рикше, которую везли два быстрых «курума», я уселся сам и поместил весь свой багаж, в котором был уложен, между прочим, и полный японский костюм; мы двинулись с гор к станции Кодзу в вечер самого последнего дня.

Я заехал в чайный дом, находящийся против вокзала, закусил там и, дав щедрый джадай (на чаек), попросил одну из маленьких прислуживавших мне незан купить мне билет на проезд в Кобе.

По счастливой случайности полицейского не было у кассы, и она беспрепятственно взяла билет и принесла его мне. Пользуясь сумерками, я забрался в бамбуковую чащу, быстро сорвал с себя европейский костюм, накинул на себя кимоно, повязал голову красным платком, надел темные очки и спрятал свое европейское платье в дорожный мешок.

Дождавшись остановки приближавшегося поезда, я вскочил в вагон так быстро, насколько мне позволяли мои деревянные туфли, и, закрыв лицо платком, как будто от зубной боли, промчался между полицейскими и железнодорожными служащими.

В течение всей ночи показался, к счастью, только один полицейский в вагоне, где я растянулся на скамье, представившись спящим. Мой маскарад и мрак спасли меня от опасности, и я благополучно прибыл в Кобе, открытую европейцам гавань, где немало смеялись над моим японским нарядом. Я попал на пароход, а паспорт мой, как я впоследствии узнал, прибыл в Мияношиту через два дня после моего отъезда.

Японские железные дороги дают стране очень хороший доход. По официальным сведениям, в 1896 г. железнодорожная сеть достигла 3000 километров длины. Это, конечно, немного, потому что Япония по величине равна всей Северной Германии, исключая тюрингские провинции, и притом население ее равняется 42 миллионам человек, т. е. на 9 миллионов больше, чем в Северной Германии, а между тем в последней железнодорожная сеть равняется 30 000 километров, т. е. в десять раз больше. Но зато здесь теперь строится еще 1500 километров рельсовых путей. В 1895 г. правительство разрешило строить 26 временных дорог, составляющих, в общем, 1350 километров с капиталом в 40 миллионов иен, и 5 постоянных дорог, составляющих 390 километров с капиталом в 10½ миллионов иен.

Японские железные дороги все – узкоколейные, не то что у нас; ширина колеи, вместе с рельсами, равняется 1 метру 15 сантиметрам, поэтому быстрота скорых поездов оставляет желать многого. Но зато здесь проезд очень дешев: в первом классе взимается 6 пфеннигов за километр, во втором – 4, а в третьем – 2 пфеннига. За исключением таких коротких расстояний, как от Кобе до Осаки, Токио и Йокогамы, все японские дороги однопутные.

В 1895 г. в Японии было 880 километров рельсовых путей с 127 станциями и 3000 вагонов; доход равнялся 7½ миллионам иен, а расход – 4 миллионам, так что основной капитал в 40 миллионов иен давал 8 % дохода; в 1896 г. он давал только 6 %.

80 миллионов иен вложено здесь также в частные железнодорожные предприятия, общая длина путей которых равнялась в 1895 г. 2300 километрам. У японцев было 273 паровоза и 5000 вагонов. Их доходы равнялись 8¾ миллионов, а расходы – 4 миллионам, и так как всего уплачено 60 миллионов иен, то образуется, при чистой прибыли в 4¾ миллиона, довольно хороший дивиденд.

Число пассажиров в течение 1895 г. дошло до 22 миллионов, из которых 20½ миллионов приходилось на третий класс, 75 000 – на второй, и только 50 000 ехали первым классом; остальные же пассажиры – железнодорожные служащие, ездившие по служебным делам.

От несчастных случаев погибли 135 пассажиров и ранены были 38.

В 1898-м правительственные железные дороги равнялись 1065 километрам длины, частные – 3682 километрам, итого вместе – 4747 километрам.

Вместе с возрастанием количества железных дорог в Японии растет и число конок, как в городах, так и в деревнях; японцы даже опередили немцев в этом отношении, так как они могут похвалиться таким конно-железным путем, которому, наверное, нет равного на всем земном шаре.

Когда летом 1894 г. я ездил вдоль чудной бухты Одавара, южнее Йокогамы, в купальный курорт Атами с его знаменитым гейзером, то мне еще пришлось обратный путь совершить в рикше. Но с тех пор находчивые японцы придумали устроить железную дорогу с рикшами и с людьми в качестве локомотивов. Вместо запряженной одним кули ручной тележки по этой дороге ходят четырехместные коляски, которые тянутся двумя кули.

В Японии, кажется, имеется общество покровительства животным. Не целесообразнее ли было бы устроить здесь общество покровительства людям? Подъемы для этих поездов так трудны, особенно когда в коляску садятся шесть пассажиров вместо четырех, что бедные кули насилу одолевают их; точно так же они не могут умерить скорости движения колясок при спусках; в короткое время существования этой оригинальной железной дороги было немало несчастных случаев.

Благодаря значительному количеству железных дорог удобное сообщение, конечно, повело к тому, что прежние дороги Японии опустели; но, кто хочет изучить страну и ее обитателей, тот все-таки, должен пользоваться еще этими дорогами. Самая старая из них, знаменитая дорога Наказендо, идет от Киото по всей средней части Ниппона к восточной части его; вторая ведет оттуда же к северу, третья – на северо-восток к святому городу Никко, но в последнее десятилетие, до проведения железных дорог, самая оживленная дорога была Токайдо, между Киото и Эддо; это была главная дорога прежних феодальных князей, когда они, в сопровождении многочисленной свиты, иногда до нескольких тысяч человек, отправлялись ежегодно поклониться сёгуну. Движение по этой самой значительнейшей дороге Японии было такое оживленное, что ни одна улица большого города не могла сравниться с нею; даже теперь еще по Токайдо ежедневно двигаются тысячи людей разными способами: пешком, в экипажах, в рикшах или японских носилках (каго).

К сожалению, правительство, увлеченное железными дорогами, обращает мало внимания на состояние шоссейных дорог. Частые наводнения и землетрясения с каждым годом причиняют все больше и больше опустошений на этих дорогах, и местами они стали совсем непроходимы. Еще лет двадцать тому назад они были окаймлены чудными тенистыми вековыми криптомериями, и мне еще пришлось местами, как например, возле Никко или озера Хаконе, ехать в моей рикше между двумя длинными рядами этих удивительных деревьев, напоминавших мне своей горделивой величавостью знаменитые секвойи в Йосемитском округе Калифорнии. Но в своем стремлении к мнимой европейской культуре японцы начали беспощадно истреблять эти величественные остатки древней Японии. На расстоянии многих верст деревья были вырублены, чтобы уступить место телеграфным столбам, и только вмешательство дипломатов и шум, поднятый иностранными газетами, образумили этих вандалов.

Большинство японских дорог содержатся так плохо, так изрыты водой и в дождливую погоду представляют собою такое болото, что всем этим напоминают китайские дороги; только местами возможно сообщение по ним на рикшах, и только благодаря этому японцы еще пользуются до сих пор носилками, этим мучительным экипажем, остатком старых времен.

Этим каго пользуются, главным образом, женщины, и при взгляде на них меня всегда удивляло, как могли эти нежные создания много дней подряд проводить в этих жалких носилках. Каго представляет собою сиденье не больше нашего кресла, привязанное спереди и сзади веревками к бамбуковому шесту, концы которого лежат на плечах несущих его кули. На этом кресле путешественник сидит на икрах, так как каго слишком низок, чтобы сидеть на нем, выпрямившись, как следует, и спустить ноги, и слишком короток для того, чтобы вытянуть их.

При этом, благодаря низкому росту японцев, расстояние между сиденьем и шестом так мало, что только маленькие женщины могут держать голову прямо; я же, всякий раз, как поднимал голову, ударялся об шест. Правда, для облегчения страданий на сиденье кладется подушка, а на бамбуковый шест – горизонтальный предохранительный колпак из материи на случай палящих лучей солнца или дождя; но все-таки ехать в каго очень мучительно. Поэтому в последние годы здесь введены были, главным образом для европейцев, переносные стулья, какие в большом употреблении в Китае, преимущественно в Гонконге. Они состоят из удобного плетеного кресла с висящей на веревке скамеечкой для ног; вместо того чтобы быть привешенным к бамбуковому шесту, как каго, к каждой стороне этого кресла на высоте сиденья прикреплены эластичные бамбуковые шесты, в несколько метров длиною, концы которых покоятся на плечах у двух или четырех кули.

Нельзя не удивляться силе и выносливости сухожилых кули при виде того, как они справляются с рикшами, каго и переносными креслами; но еще больше удивляет небольшой размер платы, которой они удовлетворяются. Правда, их потребности более чем скромны; они спят в жалких лачугах или в устроенных местами по Токайдо или Наказендо сторожках: они питаются рисом и овощами, а что касается костюма, то внутри страны, вдали от полицейского надзора, он состоит летом только из белого пояса, перетянутого вокруг бедер.

Только в более модных местах кули присоединяют к этому еще синюю, спереди открытую куртку и иногда позволяют себе роскошь надеть туго обтянутые панталоны до колен.

Таких кули в Стране восходящего солнца – до двух миллионов человек.

Благодаря Японско-китайской войне Европа начала уделять Восточной Азии очень большое внимание. Неоднократно говорили и писали о тех опасностях, какие грозят европейской промышленности со стороны соперничающей с нею промышленности азиатских стран и преимущественно со стороны Японии, которая за последние десятилетия стала вполне самостоятельной в этом отношении и даже успешно выступает со своими произведениями не только на азиатских рынках, но и на европейских.

Где же главный центр молодой и уже могущественной промышленности этой далекой страны? В отдельных городах и областях вся Япония превращается постепенно в небольшую восточноазиатскую Вестфалию? Поездивши по Японии, вы скоро будете достаточно осведомлены об этом.

Когда вы ездите по Европе, то можете узнать близость городов по пропитанному дымом воздуху, по куполам церквей, по высоким трубам и большим фабричными постройкам; в Японии же вы только тогда видите город, когда вы в него совсем въехали. Сады и высокие деревья скрывают от взоров низенькие и одноэтажные домики, и воздух в этих городах так же прозрачен и чист, а небо такое же голубое, как в деревнях. Японцы берут для отопления только древесный уголь, а для этого не нужны трубы, которые, к счастью, совершенно неизвестны городам Южной Японии.

Поэтому путешественника очень удивляет, когда на своем пути вдоль восточного берега, между Йокогамой и Кобе (на расстоянии часового пути до Кобе), он видит на восток густые облака дыма, точно от большого пожара. Подъехав ближе, он видит в далекой равнине множество обширных фабрик, красные многоэтажные дома с множеством окон и высоко вздымающимися трубами – зрелище, которое он привык видеть в Вестфалии и Саксонии, но которое здесь кажется ему странным. Затем он подъезжает к прокопченной дымом, темной и оживленной станции, и кондуктор объявляет, что поезд прибыл в Осаку.

Осака – это японский Бирмингем; это молодая гордость молодой же японской промышленности и главный фабричный пункт Восточной Азии. Вместе с этим Осака – второй в стране город, по своей величине, по числу жителей и богатству уступающий место только Токио.

Перед вокзалом, среди тысячи деловых людей, теснятся сотни курума с запряженными в них кули.

Я сажусь в одну из курума, говорю своему вознице: «Иядия “Джиютай”!» – и через десять минут быстрой езды по искривленным улицам Осаки я уже нахожусь в единственной полуевропейской гостинице этого города.

Отель «Джиютай» и примыкающие к нему другие постройки находятся на узком и длинном острове, покрытом красивыми садами. Этот остров находится посреди реки Иодогавы, ширина которой здесь такая же, как ширина Рейна близ Кельна.

Остров Никоносима соединяется с городом широким мостом, постоянно запруженным народом; по реке ходят взад и вперед бесчисленные пароходы, грузовые барки и сампаны; берега густо застроены живописными, многоэтажными домами, фасады которых стоят в воде на сваях и в каждом этаже которых находится обращенная к реке веранда, украшенная цветами, фонарями и флагами. В домах, на верандах, на мосту и на реке – везде кипит жизнь. Всюду, куда ни взглянешь, масса людей, и все исключительно японцы, очевидно, еще не тронутые европейской культурой.

За несколько дней моего пребывания в Осаке я не встретил ни одного европейца. В прежние годы, когда японцы еще только устраивали свои фабрики, тут было много европейских мастеров, приглашенных японцами в качестве руководителей. Но когда их миссия была окончена, т. е. когда японцы изучили европейское искусство, то европейские мастера были уволены. Теперь же все эти большие фабрики, появившиеся в этом старинном японском городе в течение последних двух десятилетий, находятся почти исключительно в японских руках; эти фабрики построены на японские деньги, все нужные европейские или азиатские сырые материалы обрабатываются исключительно японцами посредством японских же машин и в готовом виде поставляются на рынок при посредстве японских торговых фирм, страхуются от всякого рода несчастий в японских страховых обществах и, наконец, японскими же пароходами развозятся по разным портам не только своей страны, но и Китая, Индии, Австралии и даже Европы.

В последнее время одно большое японское общество пароходства «Ниппон-Юзен-Кайша», установило правильные пароходные сообщения: одно – через Тихий океан в Америку и другое – через Суэцкий канал в Европу, так что большое количество осакских изделий проникает в Европу, не давая ни гроша заработка самим европейцам.

Но где же, однако, все фабрики этого так быстро выросшего японского Бирмингема?

Вокруг всей широкой реки и внутри города нет ни одной фабрики, и кто ожидает увидеть здесь телеги для перевозки тяжестей или повозки, машины, рельсовые пути, набережные с элеваторами, на которых работают прокопченные рабочие, словом, все то, что можно встретить в любом европейском фабричном городе, тот будет приятно разочарован.

Река, бесчисленные каналы, улицы внутренней части города до самой крепости – все представляет собою чисто японскую картину прежних времен, и можно сказать, что ни Токио, ни Киото, ни какой-либо другой город Японии, посещаемый иностранцами, не сохранился таким.

Токио переделывается правительством, выражаясь фигурально, на европейский лад, точно так же и Йокогама, Кобе, Хиого, отчасти Киото и Нагасаки. Но зато Осака покорила европейскую культуру японскою, она усвоила из нее все, ей необходимое, но все усвоенное приноровила к японскому характеру; и по наружному виду своих улиц, домов и людей, живущих в них, она осталась, очевидно, с намеренной настойчивостью, совершенно японским городом прежних времен.

Японцы во время путешествия по Токайдо

За все время моего путешествия по Японии я не видел ни одного города, где нравы жителей остались бы такими неприкосновенными и где было бы столько жизни, как в Осаке.

В этом отношении это самый интересный и достойный внимания город во всей Японии. Казалось бы, что все европейские мастерства, развивавшиеся здесь с такой быстротой, должны были отразиться на жизни, костюмах и на всем характере жителей. Но, между тем, как раз наоборот. Все японское нигде не сохранилось в такой неприкосновенности, как здесь. Нигде не остались так верны старым предрассудкам, идолопоклонству и процессиям, как здесь, в Осаке: празднование мацури не сохранило такого колорита, как в Осаке; осакские гейши славятся как самые красивые и самые талантливые, и нигде в другом месте не сохранились в такой неприкосновенности старояпонские танцы, песни и музыка.

Город расположен на обоих берегах широкой реки Иодогавы, вытекающей из озера Бива, и с давних времен считается гаванью прежней столицы Японии, Киото, с которым она соединена ныне железной дорогой и пароходным сообщением по Иодогаве.

В настоящее время Осака не может считаться портовым городом, потому что она почти на три километра удалена от тинистого устья реки в глубокую бухту, так что морским пароходам здесь невозможно пристать.

Против Осаки, в западной части бухты, которая не шире пятнадцати километров, расположились города-близнецы, Хиого и Кобе, и они, с своей стороны, представляют собой осакский порт; все ее произведения нагружаются здесь на пароходы и, как в дореволюционное время Киото создал гавань Осаку, так в новейшие времена Осака создала и довела до расцвета гавань Кобе.

Кобе – совсем европейский город, с улицами, домами, консульствами, театрами, концертными залами и клубами еще более на европейский лад, чем Йокогама, которую она в скором времени совсем перещеголяет; но зато Осака осталась совсем японским городом.

Это, впрочем, бросается в глаза с первого же взгляда, стоит только прокатиться в рикше по улицам этого прелестного города. Он распланирован по-американски, в виде шахматной доски: широкие, прямолинейные улицы пересекаются под прямыми углами и, в свою очередь, прорезываются такими же прямыми каналами, через которые перекинуты горбатые деревянные мосты. Тут как будто смешались два города вместе, причем один из них состоит из каналов, соединяющихся почти тремя с половиною тысячами мостов.

Какой же из этих двух городов интереснее? Днем, конечно, – город, находящийся на суше, с его кипучей жизнью и движением, с бесчисленными магазинами, которые тянутся в некоторых улицах на расстоянии целых верст один возле другого, точно каждая из 162 000 семей города имеет свой собственный магазин.

В июле 1896 г. в городскую черту Осаки были включены 28 городов и деревень, так что благодаря этому население ее увеличилось на 125 000 человек. Таким образом, общее число жителей в нем равняется 752 000 человек, т. е. на 300 000 человек больше, чем в Бирмингеме.

Везде, вверх и вниз по улицам, мелькают широко открытые магазины, так что, гуляя по улице, можно видеть не только выставленный товар, но и все, что делается внутри.

Осака – не только рынок, но и фабричный город; тут фабрикуются не только европейские изделия, но также и изделия японских фабрик.

На улице – торговля, а внутри магазинов – мастерские. Эти мастерские, особенно те, в которых делаются японские вещи, остались по-прежнему кустарными. Каждая семья работает в маленькой, низенькой, но открытой с двух сторон доступу свежего воздуха лавочке; семьи работают самостоятельно, а в редких случаях приглашают одного или нескольких подмастерьев со стороны. Тут зачастую можно видеть, как в знойное время года маленькие трудолюбивые японцы работают почти голые, руками, а иногда и ногами. Тут можно видеть, как разрисовываются маленькие веера, как режутся их бамбуковые ребрышки и соединяются вместе. Этот маленький предмет вывозится по всему миру в количестве сотен миллионов, и именно из Осаки, и приносит не один миллион барыша жителям города. Здесь можно видеть, как плетутся нежные, красивые циновки, как красятся посредством индиго заготовленные на фабриках материи, как ткутся прелестные шелковые материи и золотая парча, как изготовляются зонтики из бамбука и бумаги; здесь можно наблюдать выделку маленьких деревянных безделушек, ящичков и шкатулок разных размеров, но совершенно одинаковой формы, так что они легко вкладываются одни в другие; тут же фабрикуются миллионы кукол и разных других игрушек, бронзовых фигурок, чашечек и сотен других годных для продажи вещей, которые выделяются на европейских рынках, нравятся нам и заставляют нас раскошеливаться.

За вышиванием ширм

Целыми часами бродил я по этим кварталам, где господствует кустарная промышленность, и не переставал удивляться ловкости и простым приспособлениям японских ремесленников. Что касается изящества и тонкости работы, то ни одна нация не может соперничать с ними, если они только постараются.

Благодаря огромному сбыту в Европе и Америке фабрикующихся в Осаке безделушек спрос на них так возрос, что кустари завалены заказами и не хватает подростков для подмастерьев; и так как трудоспособность японцев после шестнадцатичасового рабочего дня сильно ослабляется, то за последние годы в производстве стала, к сожалению, замечаться рутина.

Осака – нечто вроде японского Чикаго с его погоней за деньгами. Зарабатывай деньги, но зарабатывай их честным трудом, если же так не можешь, то все-таки зарабатывай…

Только небольшое число художественных производств уцелело от легкомысленного к ним отношения со стороны мастеров – именно фабрикация бронзовых и фарфоровых изделий. В магазинах редкостей в Кобе и Йокогаме часто предлагали мне прелестные вещицы этого рода. Бронза с инкрустированными или выкованными фигурами, орнаментами, с необыкновенно нежной эмалью – все вещи прелестной формы и тончайшего изделия. Или показывали мне прелестные маленькие вазочки, чашки, пепельницы из тончайшего фарфора, разрисованного узорами, изящество, миниатюрность и сочетание цветов которых недостижимы в Европе.

Творцами этих произведений, как мне тогда сказали, были знаменитые фирмы в Осаке. Когда я посетил эти фирмы, чтобы познакомиться на месте с способом производства этих художественных вещиц, то увидел, что они помещаются в скромных деревянных домиках, но у них не было тут же открытой лавки, как у их менее значительных коллег.

На запертых домах, похожих на обыкновенные частные дома, не было ни вывесок, ни каких-либо других обозначений фирмы.

Даже когда меня впустили внутрь, я не заметил там никакой выставленной вещи. Только после долгой беседы и после того как я выпил несколько чашек чаю, открылись сундуки и появились на свет Божий маленькие художественные вещицы, завернутые в бумагу и шерсть. Их церемонно поднесли показать мне, точно это были бриллиантовые украшения. Когда я спросил, где находится мастерская, то мне показали крутую узкую лестницу, ведущую на первый этаж, где на полу сидели двое молодых рабочих и разрисовывали маленькие фарфоровые вазы и чашки. Это-то и была знаменитая фабрика.

В Европе мастер, рисующий так прелестно на фарфоре, наверное, был бы профессором, сидел бы в прекрасной мастерской и получал бы большой оклад. Здесь же эти артисты – скромные молодые люди, работающие по шестнадцати часов в день, сидя почти нагишом на корточках на полу и получающие поденную плату в одну иену (1 рубль). Очень немногие получают больше, а большая часть рабочих, находящих применение своего искусства в мелких мастерских Осаки, получают не больше двадцати – двадцати пяти копеек в день. И таких рабочих мастеров насчитывается в Осаке больше шестидесяти тысяч. Лучшие механики получают здесь по рублю в день, вышивальщики, надзиратели, рисовальщики, резчики по дереву – 50 копеек; фабричные рабочие, средним числом – от двадцати до двадцати пяти копеек в день, поденные рабочие – тридцать пять копеек.

Но еще меньшую плату получают работницы. Больше всего платят вышивальщицам и рисовальщицам; они получают по двадцати копеек в день; за ними следуют надзирательницы и лучшие работницы из других отраслей промышленности, получающие по пятнадцати копеек в день; затем обыкновенные работницы – с платой по десяти копеек в день и, наконец, ученицы, получающие от пяти до пятнадцати копеек в день.

Как мы видим, рабочая плата в Японии составляет четвертую или пятую часть того, что получают рабочие в Европе, и если принять во внимание, что Япония по отношению к Азии – то же, что Англия по отношению к Европе и что она соединена с различными гаванями азиатских стран собственными пароходными путями, что расстояние этих стран от Японии в три или пять раз меньше, чем расстояние между ними и Европой, что составляет большую экономию в перевозке и страховке, если мы примем все это во внимание, то нам станет понятным развитие Японии как промышленной страны и переполнение азиатских рынков японскими изделиями и товарами.

Поразительные успехи японской промышленности нигде так не бросаются в глаза, как в Осаке. Местного населения здесь давно уже не хватает для выполнения всех работ, и поэтому деревенские жители стремятся сюда со всех провинций в поисках за работой, которая в городе все же лучше оплачивается, чем в деревне, как это заметно и в европейских промышленных странах.

В последние годы застроились совершенно новые части города, и жалкие деревянные домишки снимаются раньше, чем их успевают выстроить. Ценность строительных материалов в этом разрастающемся городе возросла до того, что превышает теперь втрое стоимость их в Токио, а соответственно этому возросли и квартирная плата, и шишикин. Всякий квартиронаниматель перед переселением в квартиру обязан внести домовладельцу известную сумму в обеспечение исправного платежа – это и есть шишикин. Если дом сгорел, то шишикин делается целиком собственностью домовладельца; по окончании срока найма квартиры двадцать процентов этой суммы домовладелец получает во всяком случае: надо только удивляться, каким образом японцы при своих ограниченных средствах в состоянии вносить шишикин.

Больше всего мастеров Осаке доставляет западная провинция Хиросима, население которой главным образом состоит из потомков покоренного японцами народа айнов; это мирный, трудолюбивый и нетребовательный народ, который дал из своей среды большой контингент рабочих для японских колоний в Австралии, Новой Каледонии, на Гавайях и т. д. Тысячи бедных молодых девушек в нежном возрасте от восьми до двенадцати лет находят себе работу на фабриках Осаки, и многие фабриканты устроили для этих беспомощных молодых работниц общежития, где они получают стол, ночлег и где они иногда учатся читать и писать. Из своей незначительной поденной платы в шесть копеек они должны платить за свой пансион около четырех с половиной коп. При найме они получают 1 р. 50 к. на обмундировку и плату на проезд в Осаку, но зато их законтрактовывают на три года; остатки их жалованья откладываются в особые сберегательные кассы, и по окончании срока найма им выдается скопившаяся за все время сумма. Первая фабрика, где впервые был введен этот способ вознаграждения, была прядильня Канегафудзи в Токио, где работало больше двух тысяч маленьких девочек.

Эбису, предместье Осаки

Но где же большие фабрики Осаки?

На оживленных улицах этого большого города их не видно. Они помещаются, главным образом, за городом, над грязными, скверно пахнущими каналами; это огромные, совершенно европейские постройки, устроенные по новейшим образцам, где работают самые лучшие европейские машины, многие из которых немецкого происхождения. Две самые большие фабрики принадлежат казне – именно арсенал и монетный двор. По мнению знатоков, эти учреждения нисколько не уступают таковым же в Европе. Австрийский наследник престола, эрцгерцог Франц-Фердинанд, дает в своем дорожном дневнике такой отзыв о японском арсенале:

«Больше всего поражает то, в какой короткий промежуток времени японцы освоились со всеми касающимися этой промышленности усовершенствованиями. Арсенал снабжен машинами лучших конструкций, так что стволы ружей, являющиеся в сыром виде из плавильных мастерских, бывают совершенно готовы в самом непродолжительном времени. Во многих обширных залах можно видеть производство ядер в большом размере; само собою разумеется, тут нет недостатка в побочных мастерских, как то: мастерских для починки, столярных, каретных и седельных. Японский арсенал получает теперь заказы даже из-за границы; так, например, Португалия заказала здесь себе горные орудия».

Как арсенал, так и монетный двор ведутся исключительно японцами. Благодаря удивительному таланту в подражании эти маленькие, приветливые и предупредительные японцы во время своих научных поездок в Европу прямым или косвенным путем изучили методы нашего производства и, вернувшись к себе домой, прежде всего постарались устроить такие же учреждения у себя, чтобы не прибегать к европейским рынкам.

То же самое можно сказать и относительно крупных шерстопрядильных фабрик, где скрипят сотни шестерней и делают пряжу из австрийской, индийской и даже египетской шерсти; эта пряжа во всей Восточной Азии, даже в Индии, вытеснила европейские продукты. То же можно сказать и о ткацком деле, пивоварении, кожевенных фабриках, стеклянных и т. п.

Во время моих прогулок по Осаке я наткнулся даже на фабрику европейских зонтиков, стальные прутья для которых получали из Германии, на мыловаренные заводы, на фабрики, изготовлявшие обувь, зубные щетки и даже карманные часы. Хотя часовая фабрика и теперь, много лет спустя, все еще работает в убыток, но пройдет еще немного времени, и она достигнет таких же результатов, как спичечные фабрики, окончательно вытеснившие значительный ввоз этого предмета в Восточную Азию.

Правительство всеми силами поощряет отечественную промышленность и вполне полагается на методы, перенятые у европейцев.

В центре города находится роскошный промышленный музей, подобного которому нет, к сожалению, во многих больших европейских городах. Такой музей, называемый хакуранквей, имеется в каждом японском городе, но из всех, которые мне пришлось видеть, самый полный – в Осаке.

Заплатив за вход незначительную плату в несколько копеек, я вошел в большой нарк с группами деревьев и цветниками, в котором раскинуто было множество построек, совсем как на любой промышленной выставке в Европе, с тою только разницей, что в Осаке она постоянная.

В этих зданиях размещены в систематическом порядке все производства города. Все предметы распределены с большим уменьем; на всякой, даже самой маленькой вещице есть ярлычок, на котором обозначена ее цена, и ее можно сейчас же приобрести и унести с собой.

Вечером парки ярко освещается электричеством, на эстраде играет военная музыка, и тысячи японцев посещают эту выставку, точно и эта выставка, и электрическое освещение, и венский вальс и проч. – нечто туземное, прирожденное, давно знакомое, а не совершенно чужое, только несколько лет тому назад привившееся здесь.

Японцы, вместе со своей промышленностью, усвоили себе и европейское военное искусство и применили его к старой крепости, возвышающейся в восточной части города над полноводной и быстрой Иодогавой.

Великий японский полководец Гидейоши построил ее в 1583 г., и его дворец, находившийся внутри этой сильной крепости, был самым роскошным и дорогими во всей Японии. Первый сёгун из рода Токугава, знаменитый Иэясу, овладел в 1615 г. этими дворцом и крепостью, и с и тех пор они оставались во владении сёгунов до 1858 г. Здесь же был окружен войсками микадо последний сёгун вместе с остатками своего войска, а 22 февраля того же года пала и эта японская Гаэта.

Сёгун бежал на американское военное судно, его приверженцы подожгли этот роскошный, дорогой дворец, и огонь, уничтоживший его, был как бы могилой древнеяпонской феодальной системы, но вместе с тем и колыбелью власти императора в наступившей новой эре.

В настоящее время в этой крепости находятся казармы и квартиры офицеров японской дивизии. Проходя через входные ворота мимо часовых, я с удивлением смотрел на огромные стены, построенные триста лет назад по приказанию Гидейоши. Каменные глыбы длиною в шесть или семь метров и весом больше трехсот тонн, соперничающие по своей многочисленности с каменными колоссами Баальбека и Карнака, лежали нагроможденные одна на другую в виде огромных стен, и, как там, так и здесь, я невольно удивлялся, как могли древние японцы, со своими примитивными средствами и без знания нашей механики, притащить сюда эти глыбы и нагромоздить их одну на другую.

Они, впрочем, вызывают удивление и у самих японцев, которые снабдили их разными названиями. По углам и теперь еще возвышаются на этих стенах своеобразные японские сторожевые будки с несколькими крышами одна над другой, но в остальном и все устроено согласно требованиями современного военного дела.

Везде, где только возможно, японское правительство, очевидно, стремится уничтожить все старое и применить все новое, принесенное с Запада. Но сам народ со своими нравами, религией и костюмом остался прежним.

Когда мы двое, т. е. я и Иосиф Шиттенгельм из Вены, добрались до высот крутого ущелья Отомето, то нашим глазам открылась во всем своем величии цель нашего путешествия – высокая Фудзияма.

Резко выделяются ее коричневые отвесные склоны и снеговые вершины на ясном, голубом небе Японии, как это изображено на миллионах рисунков, но как в действительности нечасто бывает летом. Обыкновенно вершина Фудзиямы скрывается в густых облаках, и очень многие путешественники, пробывшие в царстве микадо даже несколько недель, совсем не могли видеть этой священной горы.

Когда я был еще маленьким мальчиком, то я, помню, видел изображение вулканического конуса на бумажном японском веере; позже я видел его на фарфоровых вазах, на тарелках, в смешных японских книжках с картинками. Я видел там золотые изображения Фудзиямы на бронзовых и серебряных сосудах – словом, на всех тех бесчисленных вещицах, которыми японцы запружают наши рынки.

Действительно, Фудзи считается символом японцев, чем-то вроде божества, олицетворением Коноханасакуя-химэ, т. е. той принцессы, которая бутоны деревьев превращает в цветы.

Мог ли я тогда предполагать, что мне придется наяву увидеть эту красивейшую из гор и что завтра я буду на ее вершине!

Собственно говоря, это совершенно бессмысленное предприятие, бесцельная, трудная и утомительная забава.

Японцы совершают подъем на Фудзияму для искупления своих грехов, поэтому летом здесь можно видеть несколько тысяч пилигримов, идущих сюда изо всех мест страны. В Японии, особенно среди сельского населения, существуют паломнические общества, члены которых ежегодно вносят определенную сумму; эти общества дают своим членам возможность совершать каждый год паломничество в Фудзизан. Наша христианская религия не требует восхождения на горы как искупления грехов. Но меня подзадорило то, что десять лет тому назад я был на вершине Попокатепетля, высочайшей горы Северной Америки; почему же мне теперь не взобраться на высочайшую гору Восточной Азии?

Наши кули быстрыми шагами пронесли нас среди действительно райских мест вниз к Готембе, подножию Фудзи.

Мы сидели в переносных стульях, которые очень удобны, пока находятся в спокойном состоянии. Но, как только длинные шесты из эластичного бамбука поднимутся на плечи носильщиков и эти последние идут скорым шагом, начинается беспощадная тряска. На каждом шагу нас то высоко подбрасывает вверх, то так безжалостно швыряет вниз на жесткое сиденье, что мы были совершенно разбиты и измучены, когда прибыли в Готембу, одну из деревушек, лежащую у Токайдо.

Мы пообедали в чайном доме, где нам прислуживали две миловидные незан, разочли своих кули и после непродолжительного отдыха снова пустились в путь по направлению к Субашпри.

Мой спутник ни за что не хотел воспользоваться переносным креслом. С другой стороны, нас не особенно прельщала перспектива подняться пешком по твердой лаве на протяжении целых шести километров, особенно если принять во внимание предстоящий нам подъем на гору; мы решили нанять единственный нашедшийся в Готембе экипаж – какой-то жалкий ящик, запряженный заморенной клячей. Но оказалось, что мы, что называется, попали из огня да в полымя, потому что дорога от Готембы до Субашпри оказалась самой ужасной, которую я когда-либо испытал; вся она была в глубоких рытвинах и состояла из обломков камней и глыб лавы, так что за время этого путешествия нас еще больше растрясло, чем прежде в носилках.

Субашпри – одна из самых интересных деревень Японии.

Был как раз сезон паломничества, и в многочисленных отелях и чайных домах, из которых состоит это местечко, было, наверное, тысячи две паломников. В то время как мы отдыхали на террасе чайного дома Ионеяма, мимо нас проходили группы паломников в шесть, восемь, двадцать и тридцать человек: старых и молодых, бедных и богатых, но все исключительно мужчины – ни одной женщины среди них, так как женщинам запрещено всходить на эту гору. Все они были одеты совершенно одинаково: в белые куртки, белые же обтянутые панталоны, белые носки с соломенными сандалиями на ногах и с огромными соломенными шляпами на головах; у каждого была на плечах для предохранения от дождя, солнца и холода плетеная соломенная циновка величиною в квадратный метр; ночью она служила им подстилкой. В правой руке у каждого паломника был длинный посох вроде наших альпенштоков, а в левой – колокольчик, в который паломники беспрестанно звонили.

Паломники были на всех верандах, открытых со всех сторон домов; одни отдыхали, другие играли, курили или бесцеремонно совершали свой туалет. На покрытом циновками полу нашего чайного дома одна группа принялась ужинать. Японцы, мужчины и женщины, среди которых были совсем молодыя девушки, уселись в кружок на икры и ловко управлялись палочками, кладя в рот рис и от времени до времени беря из стоящей посредине большой миски кусочек рыбы или какой-нибудь зелени.

Хитрый хозяин, должно быть, хотел заработать у нас за ночлег, так как он сильно отговаривал нас подняться на Фудзи еще сегодня вечером: и погода, дескать, испортится, и лошадей больше нет, чтобы довезти нас через равнины лавы и обломки камней к Умагайши, последней станции священной горы, доступной верховым. Но когда мы все-таки настояли на своем и когда мне удалось даже достать пару верховых лошадей, то он натравил на нас полицию. У нас потребовали для осмотра наши паспорта, но так как они выданы были правительством в Токио и были совсем в порядке, то стражи закона оставили нас в покое и даже разогнали окруживших нас ребятишек, разглядывавших нас во все глаза.

Около семи часов вечера мы уже сидели на скверно оседланных клячах и скакали по живописной деревенской дороге по направлению к огромной и темной массе вулкана, величественно возвышавшегося перед нами. Вся деревня кипела жизнью, точно во время ярмарки: перед домами тянулись длинные ряды лотков, где разложены были для продажи лакомства, освежительные напитки, маленькие вещицы на память о Фудзи и проч.; на каждом доме развевались флаги и полотенца, которые берут все паломники с собою и на которых ставят клейма различных мест, где им пришлось быть, на память о своем паломничестве. Посреди широкой улицы шумно протекает полноводный ручей по направлению к Сакагаве, а на его берегах выставлена была масса маленьких гидравлических колес и механических игрушек, отчасти – для детской забавы, отчасти – для того чтобы этими двигающимися аппаратами разгонять мух в лотках с фруктами и сластями.

Огненно-красное солнце закатилось, и на небе засиял бледный месяц, освещая нам дорогу, ведущую вверх по пустынным грудам обломков и сплошным пространствам лавы. После двухчасового пути мы въехали в темный лес с высокими деревьями, где должны были крепко держаться за поводья лошадей и где кули освещали нам дорогу факелами, чтобы мы не могли наткнуться на торчащие всюду пни и корни.

Мой спутник очень сердился на меня за мою безумную выдумку подняться на Фудзи ночью, вместо того чтобы сделать это днем, как другие люди, так как мы рисковали в темноте сломать себе шеи и ноги. Но я знал, что мы сейчас опять выйдем из темного леса на дорогу, освещенную лунным светом; притом же было гораздо лучше карабкаться теперь, чем при палящих лучах солнца.

Я намеревался подняться как можно выше, провести остаток ночи в какой-нибудь сторожке и на следующее утро подняться до самой вершины вулкана. При здешней непостоянной погоде всегда можно было ожидать, что гора вдруг окутается густыми облаками, и тогда все наше путешествие было бы бесцельным.

Вскоре мы увидели среди темного леса огни и услышали звон колокольчиков пилигримов. Мы достигли уже Умагайши, жалкого чайного домика с примыкающим к нему навесом, под которым отдыхали на деревянных нарах около полусотни паломников, возвращающихся с Фудзи. Все эти фигуры, одетые в белое, лежащие в разных позах, казались во мраке леса, при мерцании сосновых лучин, какими-то привидениями. Они почти не обратили на нас никакого внимания, когда мы подъехали и, выпив чаю, отправились дальше.

Но наши кули запротестовали.

«Умагайши» в переводе значит «оставить лошадей», т. е. это было место, где паломники слезали с лошадей и продолжали подъем на гору пешком.

Но я слышал, что лошади могли еще пройти отсюда расстояние по крайней мере в два километра, а так как нам хотелось сберечь силы, то я взял из рук у кули факел и погнал свою лошадь вперед. Мой спутник последовал за мной, и, хотя нам пришлось проехать несколько опасных мест, все же мы, быть может, первые приехали верхом к станции Тшуджикиба.

Здесь мы оставили лошадей, распорядившись, чтобы на следующий день к вечеру их опять привели сюда. Мы прошли через ворота одного храма и купили у старого священника альпенштоки, а наши кули накупили целую кучу соломенных сандалий – пар двадцать. Я думал, что они исполняют поручение кого-либо из сторожей, живущих в будках на горе, и не прекословил им.

Сначала все шло хорошо, и мы подвигались вперед довольно успешно. Лес перемежался болотами и лужайками, и только когда мы достигли вышины в две тысячи метров, то деревья стали заметно тоньше, сосны сделались маленькими и искривленными, и, наконец, нам стали попадаться только местами суковатые лиственницы-карлики и колючие кустарники, рвавшие наше платье. Но луна продолжала светить. Несмотря на то что на Фудзияму приходят многие тысячи паломников ежегодно, здесь, после первых двух тысяч метров, нет никакой дороги, и мы карабкались частью по твердым базальтовым или покрытым лавою скалам, а частью шли вброд по вулканическому пеплу или песку, где утопали на каждом шагу. Японцы верить, что этот песок, сдвигаемый в долину паломниками, ночью опять переносится сверхъестественной силой на гору. Но мы этого, конечно, не заметили.

Для облегчения подъема в различных местах горы устроены шалаши. Со стороны Субашпри их целых десять штук на расстоянии одного километра и на высоте трехсот метров друг от друга.

Вскоре после того как мы прошли по уединенной дороге мимо первого шалаша, стало гораздо холоднее: облака окутали над нами отвесы гор и заслонили от нас луну: ветер усилился и, наконец, превратился в такой ураган, что мы с трудом добрались до второго шалаша. Если бы не наши кули, то мы прошли бы мимо, не заметив его, так как он устроен на площадке, высеченной в лаве, со стенами из глыб той же лавы; стволы деревьев, с наваленными на них обломками скал, составляют крышу, и в единственном отверстии, служащем одновременно окном и дверью, были столбы и рамы. На стук нам открыли дверь, и мы очутились в низенькой комнате с дощатым полом, среди которого на каменной плите скалы потухал костер.

При свете коптящей керосиновой лампы мы увидели, что над очагом висел большой котел. Вокруг очага несколько десятков паломников лежали на соломенных циновках, между тем как другие сидели у теплой золы, чтобы согреться. Когда мы вошли, навстречу нам поднялся хозяин гостиницы «Четырех ветров» и начал молча устраивать для нас ночлег в углу, потому что при этой страшной буре, свистящей в щели нашего приюта, нечего было и думать о дальнейшем путешествии.

Он достал несколько тонких стеганых шерстяных одеял, разостлал их на полу и перед сном подал нам котелок с горячим чаем. Мы завернулись в плащи и при той усталости, которую мы чувствовали, мы моментально уснули бы мертвым сном, если бы… да, если бы!

Япония – царство блох. И даже в таких фешенебельных отелях, как европейский отель в Мияношите, они беспощадно мучают усталого путника. Но в японских гостиницах и чайных домах эти насекомые являются настоящим бичом. Поэтому мне так хотелось избежать ночлега в Субашире, но, к несчастию, это мне не удалось. Никакая температура для них не слишком холодна, ни одна гора не слишком высока, ни одно расстояние не велико, и ни один человек не является для них священной особой.

С чисто республиканским равноправием и братством блохи присасываются ко всему, что живет и имеет мясо, кожу и кровь. Не знаю, были ли эти дьявольские создания предуведомлены о нашем прибытии, или они нас почуяли, но, через пять минут после того как мы улеглись, началось невыносимое кусание, зуд и щекотанье; напрасны были бы наши усилия вступить в борьбу с легионом этих мучителей. Если бы они хоть медленнее двигались! После двадцатичасового пути по железной дороге, в коляске., верхом, пешком; после тряски в носилках и после того как наши пальцы окоченели от холода, мы уже не обладали той ловкостью, которая нужна для охоты за этими насекомыми. Но мы все-таки не хотели дешево продать свою кровь. Я знал, что мне предстоит неравная борьба с этими кровожадными тварями, и поэтому запасся маслом «Penny Royal». Мы и раньше натерли им тело, но это ни к чему не привело, поэтому мы вылили все содержимое бутылок на свое белье; это, наконец, помогло, и мы крепко уснули от усталости. Однако, когда мы проснулись в четыре часа утра, чтобы продолжать путь, то наши тела оказались усеянными красными точками. Это блохи растатуировали нас во время нашего сна.

Буря и дождь все еще не унялись, так что мы решили пробыть еще два часа в этом приюте. Но погода не прояснилась ни в шесть, ни в восемь, ни в десять часов утра.

Настало обеденное время, и мы стали уже бояться, что с нами будет то же, что было с другими, которым пришлось два-три дня прожить в шалаше среди этой пустыни из лавы, питаться рисом и скверным чаем; но тут погода прояснилась. Ветер дул с такой силой, что мы насилу держались на ногах, и мой спутник выразил даже намерение непременно вернуться назад. Но мы так далеко зашли, что надо было подниматься дальше.

Итак, вперед! Мы подвигались с трудом и медленно, но все же подвигались. Мы дошли до третьего, четвертого, пятого шалаша, потом до шестого, седьмого и восьмого. Мой спутник совсем выбился из сил. Я уступил ему своих проводников, они обвязали его поясом и стали тянуть вверх, трое других подталкивали его сзади, и таким образом он следовал за мной, останавливаясь возле каждого шалаша, чтобы подкрепиться глотком взятого с собою коньяка.

Священная гора Фудзияма

Во всех этих пещерах мы находили утомленных паломников, множество блох, высокие цены, но очень мало пищи и напитков – больше всего риса, сушеной рыбы и макарон, висевших длинными нитями по стенам вместе с синими и красными полотенцами, оставленными на память набожными паломниками. Стены, столбы, даже потолки задрапированы были этими оригинальными визитными карточками; многие оставили полосы бумаги с написанными на них именами, и среди последних я видел немало английских и американских имен.

Чем выше поднимались мы, тем чаще попадались нам снежные поляны в ущельях конусообразного купола вулкана; снег не исчезает здесь в течение круглого года. Между ущельями тянутся крупные выступы твердой лавы; одним таким выступом мы воспользовались для подъема вверх. Благодаря резкой перемене температуры масса лавы дала в нескольких местах трещины, которые послужили опорой нашим ногам, когда мы карабкались вверх.

Достигнув шестого шалаша, мы миновали холодный, густой слой тумана, окутывавшего гору, и перед нашими глазами ясно вырисовался конус вершины, казавшейся нам такой близкой, что мы думали, что достигнем ее через полчаса.

Однако мы карабкались еще три часа кряду, и, чем выше мы поднимались, тем выше казалась нам гора. Справа от нас, т. е. на южной стороне горы, между двумя выступами из лавы, виднелась огромная отлогость с обломками и рыхлой золой на таком большом протяжении, какого я никогда не видел. Она тянется с самой вершины горы на расстоянии многих верст вниз до леса, окаймляющего Фудзи на высоте полутора тысяч метров, и на этой отлогости виднелось несколько десятков паломников, которые спускались бегом, опираясь на свои альпенштоки и погружаясь в мусор на каждом шагу.

Наконец, в пятом часу вечера мы очутились у подножия огромной лестницы, ступеньки которой высечены в ровной массе круто спускающейся лавы, чтобы сделать возможным подъем на вершину. С большим трудом, точно наши ноги налиты были свинцом, поднялись мы, со ступеньки на ступеньку, вверх и, совершенно выбившись из сил, к шести часам вечера достигли краев кратера.

На узком плато, между внешним краем горы и кратером, диаметр которого равен почти одной версте, стоят несколько домиков, построенных из лавы, где живут священники и хозяева харчевен, в которых продаются съестные припасы и разные сувениры с священной горы.

Один из этих домиков превращен в храм; и у его входа мы уселись отдохнуть и выпить остатки имеющегося у нас кокосового вина.

Благотворное влияние кокосового вина я испытал на себе еще в американских Кордильерах и с тех пор всегда беру его с собой, когда поднимаюсь в горы.

Своего спутника я никак не мог уговорить прогуляться вокруг кратера или пройти к его подошве, находящейся на глубине тысячи метров. Так как мы не собирались тут ночевать, то должны были немедленно двинуться в обратный путь. И поэтому я один поспешил по суживавшемуся кверху краю кратера к павильону, стоящему на самом высоком месте его, и оттуда заглянул в наполненное парами, дымящееся жерло, стены которого состояли из потрескавшихся глыб лавы, фантастически нагроможденных одна на другую. Из многих трещин и расселин со свистом струится горячий пар – признак того, что высочайший вулкан Восточной Азии только дремлет.

А что если он как раз теперь проснется от своего двухсотлетнего сна? Зрелище было бы, без сомнения, грандиозное, но я не особенно радовался бы этому. Одна мысль об этом приводила меня в ужас.

Мой проводник отговаривал меня спускаться в кратер, потому что пора было пуститься в обратный путь.

Мы попросили священников храма выжечь на наших альпенштоках изображение вершины Фудзи, еще раз оглядели все окружающее, посмотрели вниз, где облака закрывали от наших взоров вид моря и места, лежащие у наших ног, и пустились в путь.

Когда мы достигли подножия крутой лестницы, то проводники настояли на том, чтобы сверх башмаков мы надели соломенные сандалии, а мне они вручили еще три пары, так как я обыкновенно шел впереди нашего каравана. Вместо того чтобы спуститься по той дороге, по которой мы поднялись, мы повернули направо по необозримой отлогости с мусором; ноги тонули до щиколоток в рыхлом, остром песке, выброшенном кратером в большом количестве в прежние времена, и наши башмаки, наверное, были бы изрезаны в первые полчаса, если бы поверх них не были надеты соломенные сандалии. Вот причина, почему наши проводники запаслись двумя дюжинами сандалий.

Во время нашего спуска мы меняли их несколько раз, потому что каждые полчаса они висели на наших ногах в виде лоскутьев. Вся отлогость была усеяна изорванными сандалиями, так что из них одних можно было бы составить маленькую Фудзияму, ведь на священную гору взбираются ежегодно, быть может, тридцать тысяч паломников, которым бывает нужно по крайней мере полтораста тысяч пар сандалий; и это тянется уже много столетий!

Быстро прошли мы отлогость. Чтобы подняться на вершину, нам понадобилось десять часов, а спустились мы, опять к краю леса, то бегом, то прыгая, то скользя вниз в рыхлой золе, меньше чем через три часа.

Между тем стало совершенно темно, и мы должны были пробираться лесом при свете факелов опять к Умагайши; в десять часов вечера мы были уже там. Лошади были готовы, но мы все-таки остались на часок прилечь среди усталых японских паломников, чтобы набраться сил для дальнейшего путешествия. Ведь уже целых сорок часов мы были в пути!

С удовольствием остались бы мы здесь ночевать, но одна мысль о блохах погнала нас дальние. Лучше проездить всю ночь верхом, чем подвергнуться нападению этих кровожадных насекомых.

Моего спутника подняли еле живого на лошадь, но, как только он очутился в седле, он пришел в себя, и мы весело направились в Субашири. Там я также не решился остановиться отдохнуть, потому что мой бедный спутник не в состоянии был бы снова усесться на лошадь. Поэтому мы проехали деревню по мертвой и тихой дороге и, наконец, в четыре часа утра счастливо добрались до Готембы как раз вовремя, так что поспели на ранний поезд, уходящий в Коцу, а оттуда мы опять поехали к своим, в Мияиошиту, куда прибыли в 9 часов утра.

Нам очень обрадовались, так как беспокоились, не захватит ли нас тайфун, свирепствовавший здесь, пока мы были на Фудзияме, и уничтоживший массу кораблей, разрушивший несколько деревень и вообще натворивший массу бед в стране.

Правда, вверху, на вершине высочайшей горы Восточной Азии, мы избежали тайфуна, но я все-таки согласился бы лучше попасть в тайфун, чем подняться еще раз на Фудзияму.

Япония, со своими тремя тысячами восемьюстами пятьюдесятью (3850) островами и островками, несомненно, самая вулканическая страна на всем земном пиаре. Здесь и теперь еще действует целый ряд вулканов, и к нам ежегодно доходят известия о страшных опустошениях, произведенных извержениями вулканов или землетрясениями. Но хотя вулканы производят много бед, зато вытекающие из их жерл минеральные источники приносят исцеление страждущему человечеству. Япония очень богата источниками, содержащими в себе железо, серу, мышьяк, соль и соду, и вокруг этих источников образовались курорты, куда японцы ездят лечиться уже много веков подряд.

Известнейшие из местных источников – Унцен вблизи Нагасаки, Кузатяу и Юмото вблизи старинного японского города храмов – Никко, Мияношита, самое фешенебельное и любимое европейцами место в округе священной горы Фудзиямы, и, наконец, Икао, находящийся среди гор острова Ниппона.

Икао раскинулся в стороне от главного тракта странствующих европейских туристов, поэтому он мало посещается ими и еще не испорчен ищущими развлечений англичанами и американцами. К этим благословенным горячим источниками еще не проложена ни обыкновенная шоссейная проезжая дорога, ни перенесенная сюда, вместе с культурой далекого европейского Запада, железная дорога, и всякий желающий познакомиться с неподдельным, оживленным, интересным и богатыми развлечениями курортом должен побывать в Икао – этом японском Карлсбаде.

После всего, что я пережил в Стране утреннего покоя, Корее, откуда я незадолго перед этими вернулся, я мог себе позволить небольшую поездку для отдыха. И я решили избрать местом для него Икао.

Дорога к находящейся близ Икао железнодорожной станции Таказаки (близ города того же названия) – одна из самых приятных. Вся местность к северу от столицы, которою вы мчитесь в течение трех часов в удобных вагонах, похожа на чудный сад. Каждый клочок земли обработан трудолюбивыми японцами; везде виднеются маленькие поля, фруктовые сады, тенистые рощи, бамбуковые плетни; дороги и тропинки расчищены так тщательно, что можно подумать, будто хозяева всего этого края – богатые люди, занимающиеся земледелием и садоводством только для развлечения. При этом в этой идеальной картине все так гармонирует, точно какой-нибудь садовник-декоратор, вроде Пюклера Мюскау, нарочно устроил здесь холмы и засадил их большими деревьями, точно они распределили все оттенки зелени и насадили в одном месте кустарники бамбука, в другом – высокие темные криптомерии и оригинальной формы сосны нарочно для распределения цветов и для декорации, но никак не для каких-либо практических целей. Самые большие деревья растут на небольших холмах, возвышающихся там и сям на поверхности, богато орошенной реками и источниками; из их зеленой чащи кое-где виднеются небольшие храмы и пагоды, к которым ведут сплошные аллеи. Перед некоторыми храмами стоят по несколько десятков странно приподнятых ворот, окрашенных в светло-красную краску. Фоном этих прелестных ландшафтов служат лесистые цепи гор в три, четыре и пять рядов, словно театральные кулисы: позади них возвышаются кое-где конусы вулканов, поднимающиеся к голубому небу на высоту двух или трех тысяч метров.

Исполнитель на сямисэне

Таказаки, хорошенький, оживленный городок, очень гармонирует с окружающей его обстановкой и представлял собою при моем приближении центр богатой красками картины.

Был праздничный день, и поэтому на улицах по всем направлениями виднелись триумфальные арки из ветвей и цветов; гирлянды цветов тянулись от одного дома к другому; к этому еще присоединялись разноцветные фонари, а над крышами развевались целые леса японских флагов (белого и красного цвета). Каждая фура, каждая рикша, даже вагоны конки, пересекающей Таказаки, – все было увешано фонарями. На улицах кишмя кишели пестро одетые люди, точно бабочки в огромном цветнике. Как ни были они увлечены весельем и развлечением, все же присутствие европейца возбудило их внимание, и вскоре я был окружен любопытными девочками и мальчиками. Они удивленно, но доверчиво смотрели на меня, ощупывали мое платье и перчатки и громко рассмеялись, когда я попытался на японском языке разузнать у них некоторые подробности предстоявшей мне дальнейшей поездки по конке, которая идет от Таказаки в горы, на расстояние двадцати пяти километров, до Сибукавы и устроена так же, как наши европейские конки: такие же вагоны, кучера и кондукторы в таких же мундирах; но обращаются с лошадьми они гораздо лучше, чем их европейские коллеги; они стараются не переполнять вагонов публикой и каждые полчаса останавливаются, чтобы полить лошадям водой рот и живот.

Я не знаю, кто в ком во время нашего переезда по конке возбуждал большее удивление: я – в японцах или они – во мне. Лошадки так медленно двигались вперед, что мы имели достаточно досуга наблюдать друг за другом. Я полагаю, что мои наблюдения были интереснее. Был вечер, и жара была невыносимая, так что японцы и японки без всякого стеснения сидели, в буквальном смысле этого слова, в костюмах Адама и Евы. В некоторых дворах, мимо которых мы проезжали, вся семья купалась в узких деревянных чанах или же нагишом разгуливала по двору, чтобы обсохнуть на свежем воздухе. Чем позднее становилось, тем яснее я мог видеть все то, что делалось в домашнем обиходе всех домиков, мимо которых мы проезжали. После купающихся семей я видел, как другие семьи ужинали, кушая неизбежный рис при помощи палочек; некоторые расстилали на высоком полу своих квартир соломенные циновки и тонкие матрацы на ночь; наконец, попадались и спящие семьи: мужчины, женщины, дети – все вместе, совершенно голые, отделенные от внешнего мира только большой сеткой, прикрепленной к потолку.

К десяти часам вечера вагон конно-железной дороги, нанятый мною для себя и моих спутников-европейцев, прибыл в Сибукаву – небольшую и очень бедную деревушку. Среди жителей ее поднялось волнение. Они вскочили с своих постелей в более чем легких костюмах, чтобы узнать, в чем дело, так как хозяин чайного дома, находящегося против станции, очень хотел, чтобы мы у него переночевали. Он говорил, что дорога в Икао слишком плоха, чтобы ехать по ней в темноте, а между тем у него имеются прекрасные постели и хорошенькие молодые незан, которые услаждали бы наш сон. Но я настоял на том, чтобы ехать дальше; на улице светила луна, а маленькие незан нисколько не привлекали нас. После долгих переговоров мы сторговались за сравнительно высокую цену поехать дальше в рикшах.

Впереди каждой из них шли по четыре здоровых, мускулистых кули, и мы двинулись в гору по направлению к Икао. Несколько бумажных фонарей в руках кули скудно освещали эту действительно скверную, кочковатую дорогу. После двухчасовой езды наши кули, кряхтя и стеная, карабкались на последний откос по направлению к конечному пункту нашей поездки, признаками которого являлось пока множество тускло светящихся фонарей как раз среди дороги. Когда мы подъехали к ним, то я увидел, что их несли несколько десятков человек, почтительно повалившихся нам в ноги, как того требовал японский обычай; тут же были хозяин гостиницы, несколько кули, хорошенькие прислужницы, – словом, весь персонал гостиницы Мурумацу. Мы заказали себе комнаты, так как в прекрасном путеводителе Мюррея по Японии (удивительно, что тут нет еще Бедекера!) эта гостиница рекомендуется как вполне европейская.

Гостиница находилась совсем близко: это было первое европейское здание знаменитого купального курорта. В темноте можно было только рассмотреть, что оно было вышиной в два этажа и что внизу находились столовая и биллиардная. Но когда хорошенькие незан повели нас по лестнице в верхний этаж, то оказалось, что этот европейский отель, в сущности, совершенно японский дом, потому что вместо отдельных спален весь этаж представлял собою одну большую комнату, покрытую тонкими циновками, из которой посредством бумажных ширм можно было составить отдельные спальни. Две из этих ширм, затянутые тонкой, прозрачной бумагой, были сдвинуты, и я очутился в своей спальне. Все, что здесь было европейского, это кровать, умывальник и стул: больше внутри ширмы, т. е. в моей комнате, никакой мебели не было.

Хорошенькая незан усердно прислуживала мне и очень неохотно удалилась отсюда. После ее ухода я сдвинул ширмы и очутился один. С одной стороны, бумага отделяла меня, должно быть, от спящей женщины, насколько я мог судить по дыханию, а с другой, по-видимому, от спящего мужчины: его выдавал громкий храп. Хорошо испытанного против этого в Европе средства – швырянья сапог в стену – нельзя было здесь применить, потому что они могли прорвать бумагу и упасть храпящему на голову. Поэтому я прибег к более деликатному способу, т. е. начал свистеть, и это помогло. Но еще в продолжении целого часа я не мог успокоиться, потому что малейший шорох, производимый при раздеванье моими спутниками, доносился ко мне даже из самых дальних углов. На следующее утро меня разбудили маленькие горничные, бесцеремонно раздвинувшие мои ширмы и, беспрестанно улыбаясь и кланяясь, под всяким предлогом вертелись тут; они проводили меня в купальный павильон, выходивший на улицу и почти совсем открытый. Замков, задвижек, занавесок, купальных костюмов в японских купальных курортах не полагается, и кто хочет купаться, должен безропотно выносить общество посторонних людей.

В столовой все-таки были тарелки и стаканы, ножи и вилки, столы и стулья для сиденья; отсюда и явилось название «европейского отеля». Тут даже имелась налицо книга для записи гостей, и в ней я прочел, что за последние три года в отеле было три немца.

С веранды нашего дома, находящегося на самом выступе горы на высоте почти девятисот метров над уровнем моря, открывается восхитительный вид; перед моими глазами развертываются настоящие швейцарские виды; недостает только снеговых вершин, чтобы дополнить воспоминание об этой альпийской стране. Налево тянется лесистое ущелье вплоть до самой равнины, а на противоположном плато виднеется великолепный японский дворец, похожий на императорский дворец в Токио или на дворец сёгуна в Никко или Киото, окруженный роскошными садами. Современная Япония создала в последние два десятилетия людей с еще большими средствами, чем ранее в эпоху феодального режима, и сказочный дворец в Икао принадлежит председателю правления самого крупного туземного общества пароходства «Ниппон-Юзен-Кайша».

Само Икао, начиная с отеля Мурумацу, к которому примыкают десятки других, спускается по склону ущелья круто вниз, и поэтому главная улица местечка представляет собою лестницу длиною в километр, по сторонам которой находятся деревянные домики в несколько этажей. Каждый дом – отель, а при каждом отеле – купальня или чайный дом. Чтобы видеть все Икао насквозь, мне вовсе не нужно уходить с моей террасы, потому что во всех этажах окружающих меня домов раздвинуты ширмы, открыты двери и веранды, так что мне насквозь видна вся внутренность домов. Жители их с любопытством поглядывают на европейца, но это, однако, не мешает им заниматься своими обычными делами.

Одетые и раздетые они или играют на сямисэне, едят, пьют, работают, читают, причесываются, или занимаются более интимным делом – и притом без всякого стеснения, точно я для них не человек, а комнатная собачка или канарейка. Я с удовольствием перевел бы сюда каким-нибудь волшебством чопорную старую деву из Германии, чтобы она пожила в японском отеле и проделала курс лечения в каком-нибудь японском купальном курорте. Она беспрестанно падала бы здесь в обморок. Это же самое, впрочем, случилось бы и с нашими купальными комиссарами и похвальной полицией нравов, если бы они сопровождали меня во время моей первой прогулки вверх и вниз по Икао.

Игральные карты

Старинные многоэтажные дома со множеством веранд, вышек, лестниц, выступов с красивыми цветами, фонарями и флагами на фронтонах и с пестрыми базарами внизу, на улице, где продаются разные мелочи, очень красиво выделяются и даже имеют отдаленное сходство с потемневшими от непогоды коричневыми швейцарскими шале в бернском Оберланде. Но что за жизнь, что за дела на улицах, в садах и купальнях! Наши изображения первых людей рисуют их гораздо более одетыми, чем здешние мужчины и женщины в банях и вне их. На них нет ни единого лоскутка величиною в почтовую марку!

Вода, содержащая в себе большое количество серы и железа, имеет температуру в 45° Цельсия, бьет из источника и посредством целой сети бамбуковых труб проведена в отдельные бассейны, расположенные позади домов и под ними. С большой лестницы, составляющей улицу, к каждому дому проложен проход к принадлежащей ему купальне, и в этом бассейне, открытом со всех сторон, в течение целого дня забавляется целое общество купающихся, состоящее из стариков, мужчин, старух и молодых девушек. По японским правилам этого курорта приезжими принимаются несколько раз в день горячие ванны, и многие из купальщиков не трудятся даже одеваться в промежутках между ними. После ванны японцы усаживаются на находящиеся перед домами скамейки или же прямо на землю, совершенно голые, покуривая трубки, разглядывая прохожих, играя в карты или домино. Затем они опять лезут в ванну, и через две недели курс лечения окончен. Дамы принимают в ванне посетителей, вежливо раскланиваются друг с другом, смеются и балагурят самым непринужденным образом, точно у карлсбадского Шлоссбрунена.

Когда я заходил в какую-нибудь купальню, то все веселое общество бросало на меня любопытные взгляды, но, в общем, их спокойствие не нарушалось ни на йоту; молодые девушки, в довольно сомнительных позах, сидели на ступеньках, растирали себе тело, бросались вплавь или лежали в воде на спине; только некоторые из них, вероятно приезжие из открытых для европейцев портов, складывали свои руки так же, как очаровательная Венера из Капитолия, но это и всё.

Японцы обыкновенно посещают Икао летом – так же, как и мы свои лечебные места; они приезжают сюда не только всей семьей с чадами и домочадцами, но привозят с собой свою постель, белье, посуду и проч. и даже (кому это позволяют средства) гейш для увеселения.

Здешние гостиницы разделяются на три разряда; в перворазрядных гостиницах плата за помещение и полное содержание немного больше 50 копеек в сутки с каждой персоны. Конечно, в японской кухне нет мяса, и поэтому живущие в гостиницах получают утром только рис и немного супа из бобов; к обеду опять рис со свежей или соленой рыбой, при этом еще овощи, коренья, что-нибудь мучное и фрукты; вечером, конечно, опять рис, рыбный суп и т. п. В промежутках – сколько угодно чаю. Цены во второразрядных отелях простираются до 40 копеек в сутки и в третьеразрядных – до двадцати пяти – тридцати копеек за все. В этот же счет идут и ванны; только в первоклассных гостиницах желающие могут, за особую плату, брать отдельные ванны.

Икао богато прекрасными окрестностями для прогулок; лучшие из них – к шумящему источнику Иосава с горячей водой цвета охры, вверх по реке к лечебному источнику Юмото или к идиллическому озеру Гаруна, или же, наконец, к крутому, но богатому видами вулканическому конусу Сомайама.

Туземная улица

Золотушными больными посещается, главным образом, источник Кузатсу, находящийся на расстоянии одного дня езды от Икао. Кузатсу находится в прекрасной горной области Центральной Японии, и в нем горячие, как кипяток, железистые, мышьяковистые и сернистые источники. Даже сами японцы, которые так любят кипятиться в ванне, теряют мужество, когда они стоят у дымящегося бассейна главной купальни Кузатсу – Нетсуною, и нужна установленная правительством дисциплина, чтобы заставить их войти в бассейн.

В книге Мюррея о Японии я нашел следующее описание сцен, происходящих у этого источника:

«На рассвете раздается трубный звук, которым созывается такое количество больных, какое может вместить в себе бассейн. В руках у каждого имеется черпак в виде ложки, и, по команде заведующего купальней, каждый купающийся зачерпывает воду ложкой сто раз подряд и обливает себя ею для избежания прилива крови. Сторожа зорко наблюдают за всеми, потому что бывают случаи обмороков. В продолжение следующего за этим купанья, продолжающегося 3½ – 4 минуты, заведующий и купающиеся поют хоровую песню, чтобы сохранить бодрость духа. По истечении одной минуты заведующий громко объявляет: “Еще две минуты”, – и купающиеся, которым минута, проведенная в горячей воде, показалась вечностью, повторяют хором: “Еще две минуты”; потом объявляется “еще одна минута”, “еще полминуты”, – и всякий раз купающиеся все веселее отвечают тем же. Наконец, заведующий объявляет: “Готово”, и вся толпа красных, кипяченых тел появляется на поверхности воды, и купальщики с такою быстротой выскакивают оттуда, что всякий, видевший, как они медленно и робко лезли в воду, очень удивится этому. Вскоре после этого раздается другой трубный сигнал, и следующая группа больных подвергается той же процедуре».

Обыкновенный курс лечения в Кузатсу требует, чтобы было принято сто двадцать ванн в течение четырех недель, и можно себе легко представить, что эти купанья доставляют гораздо меньше удовольствия, чем ванны в Икао.

В Европе не должны приходить в ужас от того, что здесь открыто купаются в смешанных для обоих полов купальнях. То же самое было и в европейских купальных курортах много десятков лет назад. Когда я наблюдал непринужденное поведение в открытых смешанных купальнях японских городов и лечебных мест, то мне не раз вспоминалась одна большая картина, писанная масляными красками, находящаяся в знаменитом историческом музее в Базеле, на которой изображена купальня в швейцарском Бадене: мужчины, женщины и девушки барахтаются в воде в общем бассейне, такие же голые, как современные японцы, и довольно подозрительно заигрывают друг с другом. А посреди бассейна на большом столе стоят наполненные вином бокалы, и веселое общество пирует во время купанья. Правда, эта картина написана в начале семнадцатого столетия.

«Nikko wo minai utschi wa, Kekko to yu na!» («Кто не видал Никко, тот не может судить о прекрасном!»)

Этой поговоркой, известной всем жителям царства микадо, японцы как бы объясняют великолепие своего самого знаменитого, больше всего посещаемого паломниками города. Что касается природы, то японцам можно верить на слово, так как нет другого народа даже в Европе, который был бы так чуток к внешним красотам и так понимал бы ту природу, среди которой он живет. Это, по-моему, самая лучшая черта характера японцев, и это одинаково относится к обитателям всей страны.

Можно подумать, что большинство маленьких городов и деревень, так красиво расположенных у подножия лесистых горя, у шумящих рек и источников или среди красивых ландшафтов, построено именно тут не для практических целей, а из-за красоты местоположения, как, например, мы устраиваем наши летние убежища. B японских садах, на плантациях и полях – всюду видно, что японцы посвящают им много труда и заботы, и в этом отношении они напоминают только Голландию.

Японский архипелаг так усеян горами, что только двенадцатая часть империи годна для какой-нибудь культуры, но и эта двенадцатая часть похожа на сад. Даже в лесистых горах главного острова заметна любовь японцев к природе, особенно в горном округе Никко, который находится в ста километрах к северу от Токио и тянется на одинаковом расстоянии от обоих морских берегов.

Среди дремучих лесов, шумящих рек и бушующих водопадов, у пустынных темно-синих озер и высоких вулканов с давних пор стояли посвященные разным богам храмы, куда стремились на богомолье набожные японцы. Это романтическое место очаровывало впечатлительный народ. Большая часть японских народных сказок и преданий начинается следующими словами: «Однажды в горах священного Никко…» Действительно, когда я сам бродил по этим единственным по своей красоте горным местам, то мне казалось, что их населяют сказочные духи и феи. И так как я начитался всяких сказок, то мне казалось, что те немногие путники, которые попадались навстречу, – гномы, а хорошенькие девочки, собирающие в лесу ягоды и хворост, – феи из другого мира, каких встречали во время своего странствования Гензель и Гретель. Этому способствовало своеобразие окружающей природы.

Напрасно старался я припомнить какую-нибудь страну, которая могла бы сравниться с этой. Я перебирал в своей памяти Шварцвальд, Зальцкаммергут с его озерами, но Никко, да и вообще вся Япония – совсем в другом роде, и мне по временам казалось, что я нахожусь на другой планете. Нигде не чувствовал я себя более удаленными от европейской культуры и более одиноким и удовлетворенным, как в этих тенистых, безмолвных лесах с их огромными фантастическими соснами и криптомериями, упирающимися в небо, и странными лиственницами, а между тем я находился на расстоянии всего нескольких минут ходьбы от европейских гостиниц. Над этим клочком земли витают какие-то особые чары, с чем не может не согласиться всякий чуткий и впечатлительный человек, побывавший в Никко.

Эта выдающаяся по своим красотам провинция, нужно полагать, совершенно очаровала великого сёгуна из рода Токугава, тайкуна Иэяси, потому что когда этот великий человек, этот Юлий Цезарь Японского архипелага, умирал (в семнадцатом веке), то приказал похоронить себя именно в Никко.

Его преемники воздвигли ему здесь великолепную гробницу, а императорский дом, которому Иэяси оказал такие огромные услуги, почтил память умершего государственного человека, героя и объединителя империи, тем, что причислил его к лику богов и дал ему название высочества первого разряда, света Востока, благородного воплощения Будды.

Это было в 1617 г., и с тех пор Никко сделалось самой знаменитой и самой священной целью паломничества для японцев. А храмы, построенные в честь Иэяси, к которым приезжают император, князья и весь народ уже много поколений подряд, представляют собою лучшие произведения японского искусства, достигшего во времена Иэяси своего расцвета. Таким образом, этот японский Цезарь возбуждал удивление, и после своей смерти он дал возможность старинным японским мастерам и художникам проявить себя в полном блеске, и благодаря ему мы еще и теперь можем любоваться всем тем, что было создано в блестящую эпоху японской культуры.

Эти храмы служат памятниками не только Иэяси, но и тем художникам, которые их строили.

Внутренние двери в храме Иемитсу в Никко

С большим сожалением покинул я Никко и уселся в Утсуномийе в поезд – в этот прозаический поезд железной дороги, который должен был в знойный августовский день везти меня и целую толпу европейских туристов в горы. Я сожалел о покинутой местности, которая была гораздо величественнее и красивее, чем эти сверкающие на солнце рельсы, которые имеют для европейца ту особенность, что, где бы они ни находились, всегда кажется, что они ведут в Европу. Рельсы – это поистине разрушители всего первобытного и своеобразного; они, как ланцет, врезываются в чужую культуру, и в образовавшиеся раны вторгается будничная европейская жизнь.

Рядом с железнодорожным полотном, то ближе, то дальше, пролегает старинная японская дорога, ведущая к гробнице Иэяси, и во всю ее долину, т. е. на расстоянии двадцати пяти километров, она была усажена роскошными тенистыми криптомериями. Эти остроконечные деревья высятся над поверхностью земли, как огромные башни: возбудить удивление может уже одно такое дерево, а их тут несколько тысяч; все они посажены много веков тому назад одним пилигримом, который был слишком беден, чтобы поставить в память национального святого фонарь, как это в обычае в Японии. Его жертва оказалась, однако, лучше всех фонарей, вместе взятых. К счастью, железная дорога не доходит до самого Никко, лежащего на высоте 700 метров над уровнем моря и остаток пути приходится проезжать в удобных двухколесных рикшах. Все время приходится ехать в них между двумя рядами гигантских деревьев, которые тянутся на всем протяжении дороги в Никко и своими соединившимися вверху вершинами образуют как бы свод готического собора.

Под именем Никко известен весь горный округ, вплоть до выдохшегося вулкана Нантай-сан (Нантай-яма), высочайшей горы этой части Японии. У подножия этого вулкана находится обрамленное лесом живописное озеро Чузенджи, и из него вытекает, образуя на своем пути многочисленные водопады, шумная Даягава. В ее живописной долине расположились две деревни – Хадзи-Идзи и Иримадзи, а между ними в чаще огромных криптомерий находятся великолепные гробницы сёгунов. В Хадзи-Идзи имеется только одна улица в два километра длиною, и когда я быстро промчался по ней, то мне показалось, что здесь каждый дом представляет собою или отель, или лавку редкостей, или чайный дом. Здесь ежегодно бывают десятки тысяч паломников, чтобы поклониться праху Иэяси и двинуться затем в дальнейший путь по направлению к Тшуценджи, а оттуда взобраться на Нантай-сан.

В верхней части этой растянувшейся в одну линию деревни, которая, благодаря большому количеству лавок и сильному оживлению, имеет очень живописный вид, находится большой отель «Кинайя», устроенный совершенно по-европейски, где я встретил около ста европейцев. Когда я спустился вечером к табльдоту, то освещенная столовая с элегантно одетыми дамами и мужчинами в строго выдержанных вечерних туалетах представляла собою зрелище, достойное, правда, любого европейского курорта, показавшееся донельзя странным здесь, в сердце старой Японии.

Высокое положение этого места в горах, чудные леса, прохлада и свежесть, которая бывает здесь летом (или должна была бы быть; в продолжение моего пятидневного пребывания здесь я не чувствовал ее совсем), сделали из Никко нечто вроде восточноазиатской Швейцарии. Японцы ездят сюда для поклонения праху Иэяси, а живущие в Восточной Азии европейцы бегут сюда от невыносимой жары из Токио, Кобе, Шанхая, Гонконга, даже из Сингапура и Бангкока. Иностранные дипломаты, живущие в Токио, также спасаются здесь от летнего зноя, и на всех свободных площадках между священными башнями старой Японии раздается шум от игры в крокет и лаун-теннис, нарушающий молитвенное настроение паломников. Лаун-тенниса тут никто не может избежать.

Ужасным мучением является в Никко бесчисленное множество комаров и черных жуков, которых притягивает в комнаты отеля электрический свет ламп (о, святой Иэяси!). Чтобы распугать их, зажигают большие костры с подветренной стороны отеля и в огонь бросают сырые листья, так что воздух временами пропитывается удушливым запахом и дымом. Но комары и жуки влетают в отель с другого хода.

На следующее утро я прежде всего отправился в рощу из огромных криптомерий, где находились храм, посвященный Иэяси, и его гробница.

Через полноводную, шумливую Даягаву переброшено два моста. Один, из красного лакированного дерева, заперт и открывается только для самого микадо, когда он приезжает к здешнему храму, а другой открыт для простых смертных. По другую сторону Даягавы тянется аллея из криптомерий вплоть до самого плато, на котором находится храм. Лучшего места для своей гробницы Иэяси не мог бы найти даже здесь.

Оба берега Даягавы представляют собою настоящий швейцарский ландшафт с величественными, смело вздымающимися горами, растянувшимися густыми лесами, зелеными лужайками и журчащими ручьями; сквозь огромные стволы криптомерий виднеется верхняя часть долины с идиллической деревней Иримадзи и несколькими европейскими постройками, среди которых выделяется большой отель «Никко»; ближе к дороге храмов, среди огромного сада, возвышается царский дворец, где обыкновенно живет летом японский наследный принц, а невдалеке отсюда сквозь зелень деревьев сверкает пятиэтажная пагода из красного лакированного дерева. Еще дальше вверху стоят два несколько скромных здания, где живет местное духовенство, а на противоположной стороне находятся окруженные стенами храмы.

Все здания, ворота, часовни, пагоды для жертвоприношений, раки, находящиеся здесь в нескольких дворах перед храмом-гробницей, не отличаются ни особенной вышиной, ни заметной величиной. Было бы вообще ошибочно предполагать, что в Никко, как и вообще в Японии, можно видеть что-нибудь, похожее на наши церкви или на храмы арабов, персов и индусов. Ни своей архитектурой, ни красотой форм, ни величиной и материалом, из которого построены, они не имеют даже отдаленного сходства с теми и даже представляют собою полную противоположность им. Здешние храмы малы, приземисты, низки, сооружены сплошь из дерева и относительно так же некрасивы, как японские жилые дома, так что их наружный вид очень разочаровывает иностранцев. В Никко это разочарование еще сильнее, так как японцы применяют здесь весьма оригинальные средства для предохранения храмов от пожаров и от влияния непогоды.

Так, каждое отдельное здание окружено здесь огромными проволочными сетками, похожими на наши проволочные колпаки, которыми покрывают масло для защиты от мух. Некоторые храмы окружены забором из выветрившихся досок, так что если смотреть на них снаружи, то они напоминают наши деревенские амбары. Таким образом, невозможно рассмотреть постройку и архитектуру их в целом; только тогда, когда вы подниметесь по невысокой лесенке на окружающую всякий храм веранду и очутитесь, таким образом, между дощатым забором и наружными стенами храма, можно видеть хоть что-нибудь; но и тогда производит впечатление лишь старательное сплачиванье (фуговка) деревянных рам, красивая, красная, белая или золотая лакировка, которою он покрыт, но цельности впечатления все-таки нет.

Главную заботу японцы отдают внутреннему убранству тесных помещений, где сосредоточено много искусства и богатства, и если бы они не были так темны, то можно было бы рассмотреть чудеса, которые могли бы соперничать с лучшими сокровищами искусства в Европе. Описать их нельзя никаким пером, и ни один художник не изобразит их кистью. Единственно, с чем можно сравнить помещения храмов с их прелестной позолотой, резьбой и живописью, – это с нашими византийскими постройками, с капеллами в соборе Св. Марка в Венеции или с королевской капеллой в Палермо, и можно, пожалуй, отдать предпочтение японским украшениям.

Храмовые ворота в Никко

До великой революции храм Иэяси был еще больше разукрашен; но, после того как скромная религия синто сделалась опять господствующей в стране и вытеснила любящий пышность буддизм, отсюда удалили массу ценных мелочей, священных даров, изображений идолов – словом, всю живописную выставку буддизма; теперь здесь можно любоваться только стенными украшениями храмов, потолками и прекрасными воротами, соединяющими отдельные дворы храмов. Лучшими воротами, по справедливости, считаются Ио-мей-мон из белого лака с золотыми украшениями и с чудным резным потолком. Тут видно (как и во многом другом), какого искусства достигли японцы в архитектуре.

Позади храма, где находится постоянно запертая рака Иэяси, возвышается, среди густой и яркой зелени, надгробный памятник герою – стоящая на прочном каменном цоколе бронзовая урна, в которой находятся его смертные останки. Для европейца находящийся в соседнем здании музей, где собраны все сокровища храма, представляет гораздо больше интересного; здесь собраны и выставлены для публики самые ценные образцы японского искусства и, кроме того, платье, оружие, доспехи Иэяси и все предметы, бывшие у него в употреблении; на всех этих вещах находятся изображения трех листьев, т. е. герб рода Токугава. Несколькими неделями раньше я проходил через пустынное ущелье по дороге в Хаконе мимо того места, где когда-то на Иэяси напал неприятель, от которого он спасся каким-то чудом. Здесь же я увидел носилки, в которых он тогда находился, с дырой в стенке, пробитою стрелой; если бы она пролетела на один дюйм дальше, то храмы в Никко никогда не были бы выстроены. Этот музей открыт теперь для публики только благодаря посещению австрийского эрцгерцога Франца-Фердинанда д’Эсте. Раньше эта сокровищница храма была неприступна; ее открыли только в честь эрцгерцога, и с того времени она составляет главную приманку для европейских туристов.

Здесь, как и при всяком синтоистском храме, имеется в одном из дворов открытая эстрада, на которой жрица танцует священные танцы. Она одета в белую мантию и красную юбку (признак непорочности); в одной руке у нее веер, а в другой – палочка с бубенчиками; весь танец заключается в том, что она проходит несколько шагов босыми ногами сначала в одну, а потом в другую сторону, обмахивается веером, несколько раз кланяется и снова опускается на корточки. Несмотря на всю свою несложность, этот танец производит некоторое впечатление, чему способствуют наружность танцовщицы, ее костюм и белое напудренное лицо с сбритыми бровями.

Недалеко от храма Иэяси находятся достойные внимания храмы внука и второго преемника его, сёгуна Иемитсу, где еще сохранилось все великолепие буддийского храма. Японцы и сюда ездят на поклонение и платят жрецам, бросая перед каждой молитвой на пол храма несколько маленьких монет, называемых рин[22]; этой монеты вы не увидите в обращении нигде в Японии; зато пожертвования храму дают, главным образом, этой монетой, которую, очевидно, берегут только для таких случаев.

Дальше вверх по долине реки Даягавы нет уже больше ни храмов и никаких вообще любопытных мест, вплоть до находящегося в шести часах езды, среди центральных горных цепей, озера Чузенджи.

Богатая чудными видами дорога ведет вдоль журчащей Даягавы к лежащему на высоте 1400 метров над уровнем моря горному озеру, над которым вздымается голая, величественная вершина Нантай-сана. На узкой полосе между горой и берегом озера раскинулась японская деревушка Чузенджи, состоящая почти исключительно из гостиниц и чайных домов, построенных наполовину над озером, с террасами, на сваях. Маленькие, вечно улыбающиеся незан заботятся здесь о нуждах приезжих; чудная семга для стола ловится прямо в озере, рис здесь ослепительной белизны, и, кто привык к легким бумажным японским гостиницам, может приятно провести здесь несколько недель; не следует только приезжать сюда в первых числах августа, как мы это сделали, потому что в это время в этом маленьком местечке скопляются десятки тысяч и паломников; вдоль берега озера, на священной земле, обозначенной громадным каменным тори, находятся длинные, одноэтажные казармы, построенные специально для богомольцев, и все места в них были заняты одетыми во все белое людьми, которые еще до восхода солнца ушли, чтобы подняться на священную гору Нантай-сан.

Надгробный факел на гробнице Иэяси

Железные ворота запирают выход на широкую лестницу, ведущую к находящейся на высоте трех тысячи метров вершине, и, кто хочет подняться на нее, должен уплатить четверть иены священникам, живущим в синтоистском храме вблизи ворот. Но так как я незадолго до этого поднимался на вершину высочайшей горы Восточной Азии Фудзиямы, в сравнении с которой Нантай-сан – карлик, то меня уже не прельщало подняться на него. Зато я прошел вдоль живописного тихого озера, мимо уединенных дачных домов немецкого и английского посланников. к маленькому купальному курорту Юмото, где под навесами купается на улицах масса мужчин и женщин всех возрастов, и все вместе.

На что досыта не наглядишься в горном округе Никко, это на удивительную природу, роскошнее которой не увидишь во всей Восточной Азии! Но при этом не мешало бы быть хорошей погоде, а она бывает очень редко в Никко. Тут такие же частые дожди, как в Зальцбурге.

Многое изменилось за последнее время в Стране восходящего солнца; некоторые обычаи, к сожалению, окончательно принесены в жертву новейшей культуре, которой подчинились японцы, но все же многие национальные черты и особенности сохранились еще до сегодняшнего дня и, пожалуй, сохранятся еще на долгое время.

Путешественнику, попадающему в эту прекрасную страну островов Великого океана, нетрудно заметить эти черты и особенности, так как с ними сталкиваешься здесь на каждом шагу. Главная черта японцев: любовь к природе и ее украшениям – цветам. Нигде в мире цветы не пользуются такой любовью, пониманием, нигде не посвящают им столько времени и искусства, как здесь. Начиная с императора и его супруги и кончая последним нищим, – все обожают и почитают цветы: мужчины и женщины, старики и дети ухаживают за ними и холят их с большой нежностью.

Куда бы я ни приехал вовремя моих странствований по Японии, везде я видел дома, положительно усыпанные цветами.

В императорском дворце в Токио они красовались в ценных вазах, а в бедных деревянных и бумажных лачугах землепашцев они стояли в бамбуковых сосудах, как единственное украшение убогого помещения. Если я оставался в какой-нибудь японской гостинице на несколько дней, то в моей бумажной комнате обязательно появлялись каждое утро цветы, приносимые нежными девичьими ручками; полуголые кули, возившие меня по стране в своих легких рикшах, закладывали себе за ухо цветок; по улицам городов бродят продавцы цветов, которыми наполнены корзины, висящие на бамбуковом шесте, и ни один нищий не может отказаться от того, чтобы не приобрести за несколько рин какого-нибудь цветка.

Но это еще не все. Весь японский календарь состоит из цветочных праздников; вместо того чтобы называть месяцы и времена года, как у нас, японцы дают им названия цветов, расцветающих в соответствующие месяцы, Своих дочерей японцы называют именами цветов, и они, как все японские женщины, одеваются соответственно тому, какой цветок в данное время расцветает.

Когда цветет вишня, японки носят кимоно, на которых вышиты вишневые цветы; когда вишня отцветает, то и в природе и в туалетах японок появляются азалии: и т. д. до ноября, когда наступает время самого прекрасного цветка Японии, хризантемы.

Даже стенные украшения в комнатах соответствуют цветам. Японцы вешают на голые бумажные стены какемоно, т. е. длинные полосы бумаги, на которых нарисованы цветы и разные другие предметы; когда цветут глицинии, пионы или лотос, тогда и в домах вешаются какемоно с такими же нарисованными цветами, а перед ними – вазы со свежими букетами.

Мы, европейцы, также, конечно, любим цветы, и многие из нас выращивают их и ухаживают за ними с такою же любовью, как японцы; но что касается составления букетов, гирлянд и проч., то мы сильно отстали от японцев, и только немецкие садоводы до некоторой степени способны изощряться на манер японцев. Но какими неизящными и грубыми кажутся те букеты, которые продаются на еженедельном цветочном рынке возле церкви Св. Мадлены в Париже! Несколько десятков роз одного цвета связывают вместе, и весь этот букет втискивается в бумажную воронку. Если бы японцы видели это, то они пришли бы в ужас. Здесь каждый цветок, когда он даже срезан, охорашивают так, как будто он находится еще в саду. Японец придает не столько значения аромату или окраске цветов, как его форме и искусному расположению цветка, стебля и листьев. Если листья сами по себе некрасивы, то они во всяком случае своим ансамблем подчеркивают красоту самых цветов. Уменье распределять цветы, как срезанные, так и сидящие на стеблях, считается в Японии одним из изящных искусств и входит в программу воспитания японской женщины; без таких знаний оно считается незаконченным.

При такой любви и даже страсти японцев к своей родной флоре нечего, конечно, удивляться, что цветы составляют главный сюжет для туземной живописи и скульптуры при выделке бронзовых изделий и фарфора и что японская аристократия избрала их для своих фамильных гербов.

Как у каждого японца в отдельности, так и у всего народа любовь к цветам выражается многочисленными празднествами, в которых принимают участие решительно все. Подобно тому как у нас есть праздники Рождества, Пасхи и Троицы, в Японии есть праздник вишневого цвета, праздники азалий и хризантем. Даже на Новый год дома украшаются, за неимением цветов, плющом, соснами и бамбуком. Но уже с наступлением весны, при согревающих лучах солнца, распускаются бутоны вишневого цвета, и тогда вся страна окутана розовато-красным цветом, точно с неба спустились маленькие облака, чтобы пробыть несколько недель среди деревьев в садах. Кто хоть раз имел счастье видеть необычайно пышный цвет вишневых деревьев в Японии, тому станет понятна любовь японцев именно к этим цветам, и тот найдет вполне естественным, что японцы культивируют вишневые деревья только ради цветов, так как японские вишни не годятся для еды. Их розоватый снег, окутывающий деревья, действует особенно сильно после холодного времени года. Поэтому любимый цветок японцев – не хризантема, как думают у нас в Европе, а вишневый цветок.

Незадолго до наступления времени полного расцвета вишневых цветов во всех ежедневных газетах появляются своеобразные бюллетени, отмечающие малейшее событие в этой области. Со всех мест страны шлют радостные телеграммы, что в том или другом месте вишня почти уже расцвела, а в отделе городских новостей можно прочесть, что принц Сандзё или министр-президент граф Ито уехали на три дня в Пару или Киото, чтобы полюбоваться на цветущую вишню. Наконец, вишневые деревья пышно расцветают и в столице.

Кто пойдет в первой половине апреля в вишневые рощи парка Уэно или Мукодзимы на берегу Сумидагавы, тот увидит огромные деревья, достигающие высоты старых сосен, сплошь покрытые цветами величиной в центифолию. На каждой ветке, на каждом сучке их по несколько штук, тесно прижатых друг к другу, так что одни ветви заслоняют другие; а позади них возвышаются могучие темно-зеленые криптомерии, эти самые красивые хвойные деревья на Востоке. От цветов идет нежный аромат: странные птицы поют и щебечут в густых розовато-красных венках цветов, отражающихся в тихих прудах, поросших лотосами.

Наконец, наступает день расцвета вишневых деревьев, национальный праздник японцев.

В течение всей ночи в больших аллеях и по боковым дорожкам, точно так же и вдоль узких, тенистых лесных дорожек, появляются сотни балаганов, в которых нарядные японцы и японки продают разного рода мишурные безделушки. Через каждые три дома находится чайный дом, в котором продается саке, и сотни семейств с чадами и домочадцами, разодетые в шелк, разгуливают по розовато-красному лесу, останавливаются перед каким-нибудь особенно красивым деревом, чтобы с видом знатоков полюбоваться им или же чтобы прикрепить к стволу стихи, восхваляющие его великолепие. Каждый владелец сада справляет в этот день праздник вишневых цветов и рассылает всем своим знакомым большие пригласительные картонки с нарисованными на них цветами вишен; даже при дворе устраивается гулянье в саду (garden party), на которое приглашается вся аристократия и дипломатический корпус: это гулянье устраивается обыкновенно в прекрасных садах Хамарикю.

Но если кто хочет ближе изучить народный быт, тот должен отправиться в Мукодзиму (в юго-восточной части Токио). Там во времена могущества сёгунов рода Токугава были посажены вишневые деревья, достигшие в настоящее время огромных таких размеров, что их ветви на верхушке сплелись и образуют розовато-красный свод. Это – главное место для ганами, т. е. для семейных пикников, которых дети ждут целый год.

Еще задолго до наступления праздника несколько семейств сговариваются соединиться вместе. Они являются сюда пешком, в лодках и в рикшах, каждая группа – с какой-нибудь особой приметой; у одних головы повязаны пестрыми платками, у других – одинаковые шейные платки, у третьих – общий пестрый знак на кимоно. Мужчины, женщины, девушки, дети – все одеты в самые пестрые кимоно, с пестрыми же ширмами над глазами и с пестрыми веерами в руках. В каждой лодке раздается веселье, смех, пение, удары бубна и игра на сямисэне; это настоящий весенний карнавал!

Девушки играют в разные игры, мужчины пляшут, как сатиры, поэты декламируют оды и сонеты, посвященные деревьям; канатные плясуны, акробаты, рассказчики, сказочники, борцы забавляют публику. Все это, в соединении с длинными костюмами и своеобразными ландшафтами, переносит вас за две тысячи лет назад, точно вы очутились среди сатурналий Петрония.

С наступлением сумерек появляются тысячи пестрых бумажных фонарей на деревьях, на лодках, в реке, вокруг лавок с саке и чайных домов.

Но вот наступает время ужина. Отдельные семьи и целые общества усаживаются в кружок, смеясь и шутя, едят при помощи палочек, попивая в то же время из маленьких фарфоровых чашечек саке и слушая пение и игру на сямисэне.

Хорошенькие майко и гейши, одетые в прелестные наряды, с раскрашенными лицами и с целым лесом булавок в виде бабочек в черных как смоль волосах, танцуют и изображают разные сцены. Всем становится особенно весело тогда, когда внезапный порыв ветра охватит деревья, оборвет листья с цветов и осыпает ими все общество.

Внутренность гробницы сёгуна Иемитсу в Никко

Но, к сожалению, вишня очень быстро отцветает. Вслед за нею, даже когда ее цветы еще не успели опасть, следуют азалии, а за ними пионы, но не такие, какими мы привыкли их видеть у себя, а необычайной величины, красоты и в таком изобилии, какое бывает только в Восточной Азии.

Мне случалось видеть в Японии азалии и пионы в человеческий рост с несколькими тысячами цветов, а в монастырском саду Хиа-хунгтиен, на восточной границе немецкого Китая, я видел дерево – азалию, толщина ствола которого равняется половине метра в диаметре и на верхушке которого, вышиной в дом, красовалось, наверное, не меньше двадцати тысяч цветов. Пионы, известные в Японии под названием ботан, расцветают в начале мая роскошным цветом. За ними следуют в июне чудные цветы ириса, покрывающие лиловым ковром пруды и наполненные водою рвы: как тюльпаны в Голландии, так здесь ирисы красуются на широких полях на пространстве нескольких моргенов; когда, спустя несколько дней, расцветают глицинии (по-японски – фудзи), то во многих местах весь ландшафт окрашен в лиловый цвет. В невероятном изобилии вьются они вдоль дачных построек, на дворцах и лачугах, на чайных домах и искусственных беседках; при этом еще бедняки часто насаживают ирис на верхушку крыши своего дома, так что он в июле бывает весь покрыт лиловыми цветами ириса. Самая знаменитая достопримечательность – это трехсотлетняя глициния (Wistoria chinensis) в саду монастыря Камэйдо, куда весною стекается масса народа, чтобы полюбоваться ее ветвями в несколько метров длиною, усеянными множеством цветов. Глицинии образуют здесь тенистые крытые аллеи, покрывают своей цветочной крышей чайные дома и тянутся далеко над маленьким озером, в неподвижной воде которого отражаются их чудные цветы. Множество народа сходится и к другой глицинии, которой от роду пятьсот лет и которая находится в Кацукабе, к северо-востоку от Токио; это удивительное растение, усики которого, в виде гроздей, образуют беседку площадью в 400 квадратных метров!

Следующий цветочный праздник в году – празднество в честь красивых, белых лотосов, которые, после вишен и хризантем, являются самыми любимыми цветами японцев и считаются символом чистоты, добродетели и полезности. Чистоты – потому что их нежные белые лепестки возвышаются над тиной болот и луж, добродетели – из-за их чуть заметного аромата, полезности – потому что их семена съедобны. В течение всего августа можно видеть эти огромные цветы во всей Японии: во рвах, окружающих старинные дворцы даймё, в прудах и озерах, вдоль каналов и рек. В Токио, в парке Уэно, все озеро Синобазу буквально запружено ими, и в это время все население города отправляется смотреть на эту роскошь на маленькие островки и в чайные дома, находящиеся там. По мне больше понравился маленький пруд позади пагоды в парке Сиба; окруженный могучими криптомериями, он дремлет в их густой тени; посреди него находится островок с маленьким храмом, и поверхность воды так густо усеяна цветами лотоса, что можно принять их за белый ковер.

Но самым большим культом пользуется в Японии последний летний цветок, хризантема, красующаяся в гербе императорского дома. В течение многих столетий все профессиональные садовники только и изощряются в том, чтобы возможно больше облагородить этот цветок и всякими, им одним известными способами, разнообразить его цвет и форму. Целые состояния уходят на хризантемы, но такие же состояния и выигрываются благодаря этому цветку. Йокогамские садоводы владеют пятьюстами садами, занимающими площадь в двести моргенов, и в них разводятся от шестисот до восьмисот разных сортов хризантемы! В Токио садоводы владеют еще большим количеством садов в предместье Дангоцака, и лучшие их цветы выставляются в императорских садах в Акасаке во время праздника хризантемы. Одни эти сады с их огромными кедрами и криптомериями, с тенистыми аллеями, зеленым дерном, с холмами, увенчанными киосками и храмами, с озерами, островами и горбатыми мостиками – все это достопримечательности Японии, которые, к сожалению, доступны взору немногих избранных. Я с удивлением оглядывал это убежище императрицы, носящей подходящее для нее имя – Императрицы Весны. Всему большому парку искусные садовники придают в ноябре совершенно весенний вид, и если кто будет удостоен приглашения императрицы на этот праздник, то поймет восторг и увлечение японцев царскими цветком кику (хризантема).

Здесь, в этом роскошном саду, цветут различными цветами, наверное, десятки тысяч прекрасных хризантем; вдоль всех дорожек устроены навесы из бамбука с лиловыми газовыми занавесками, на которых вышиты белые цветы хризантемы. Под каждым навесом устроена выставка хризантем, различных по цвету, величине, форме и даже по виду самого растения. Некоторые цветы больше наших тарелок, и каждый из них сидит на отдельном стебле; другие, со свернутыми внутрь лепестками, похожи на большие снежные шары; еще другие, с сотнями лепестков, висящих в виде длинных нитей, или же с такими, которые твердо стоят, как у подсолнечника. Особенно хороши целые кусты хризантем, покрытые разноцветными цветами. Но самый лучший образец садоводческого искусства представляют собою отдельные кусты, где на одном стебле растет дюжина цветов разной величины и разного цвета.

Дальше, внутри парка, видны большие пространства, покрытые буквально коврами из хризантем: в одном месте – белый ковер, в другом – красный или лиловый: все цветы каждого ковра совершенно одинаковы по форме и находятся в одинаковом периоде расцвета, так что все они одновременно увядают и отцветают.

Среди этих цветников поднимаются гигантские растения, на длинных стеблях которых (в два метра и больше) находится до шестисот цветков. На каждом экземпляре имеется ярлычок, на котором написано по-японски название данного сорта: так, например, есть такие названия, как «белый дракон», «золотой канат», «фонарь рыбака», «одежда из перьев» или «десять тысяч усыпанных золотом» и т. п.

Одновременно с празднеством, устраиваемым в честь хризантемы в императорском саду и в других частях империи, а больше всего в Токио, также устраиваются торжества в честь этого цветка.

Все население, от мала до велика, отправляется в Дангоцаку – в квартал садоводов, где устраиваются веселые пикники (ханами). Каждый садовод сооружает отдельный бамбуковый навес, в который он впускает за небольшую плату (в несколько пфеннигов) всякого, желающего полюбоваться лучшими образцами своего искусства. Но сюда привлекают празднично-настроенную толпу не столько сами хризантемы, сколько те причудливые фигуры и ландшафты, которые составляются из них. Поэтому внутри балаганов устроены зрительная зала и сцена, на которой красуются все эти фигуры и целые картины из хризантем. Сюжетами для них служат исторические эпизоды, сцены из мифологии и на современные темы, народные герои, знаменитые актеры в своих лучших ролях, сцены из популярных театральных пьес – все это изображается здесь и представляет собою такой же паноптикум, как у мадам Тюссо в Лондоне или у Кастана в Берлине, с тою только разницей, что платье и все принадлежности костюма сделаны исключительно из хризантем.

Лица, руки и ноги очень тщательно и натурально сделаны из воска, но костюмы и виды со скалами, горами, водопадами, храмами сделаны исключительно из цветов хризантемы и листьев, так искусно связанных, что они даже напоминают гладкую поверхность материи; причем эти цветы даже не сорваны со своих стеблей; они все тут с стеблями и корнями; кто рассматривает украшенные вышивками кимоно или вооружение старояпонского воина, тому это кажется невероятным; но если вы зайдете в Дангоцаку рано утром, то можете иногда случайно увидеть в каком-нибудь балагане, как меняют увядшие цветы на свежие. Для этого небольшие пучки цветов развязывают, и тогда видно, что эти фигуры состоят из бамбукового остова, за которым прячут растения с корнями, вкопанными в сырую землю, с нужными для фигуры или картины цветами, сплетенными друг с другом и притянутыми к наружной стороне.

Утром и вечером эти растения поливаются водой, и благодаря протянутой над ними циновке, образующей крышу балагана и оберегающую их от солнечных лучей, они сохраняются в течение целого месяца, как если бы находились в саду.

Для жизнерадостных японцев праздник хризантемы служит прощаньем с прекрасным теплыми временем года; это последний цветочный праздник, и уже по одному этому всякая семья и каждый отдельный японец, до последнего нищего, принимает в нем участие. Когда хризантемы отцветают, то ландшафт разнообразится только покрасневшими и пожелтевшими осенними листьями клена, и, любуясь ими, японцы все же считают недели, отделяющие их от следующего весеннего праздника – праздника вишневых цветов.

Овладев островом Формозой (ныне Тайвань), японцы приобрели самостоятельную китайскую провинцию величиной в тридцать четыре тысячи квадратных километров, с населением в три с половиною миллионов жителей – территорию, на которую они давно уже заглядывались, так как она имела огромное значение для их торговых и политических интересов. В будущем они, по всей вероятности, сделают ее не только еще более независимой от европейской торговли, но, несомненно, и более опасной, чем она была до сих пор.

А между тем для китайцев принесенная ими жертва не имела особенного значения, потому что значение Формозы было для них до этих пор очень проблематично, и притом, рано или поздно, им все равно пришлось бы уступить эту самую маленькую из своих провинций какой-нибудь державе.

При одиннадцати миллионах квадратных километров, которые занимает Китайская империя, Формоза составляла только трехсотую часть ее, но при этом только одна половина ее была покорена в течение минувшего столетия. Восточная часть Формозы даже в настоящее время принадлежит еще первым аборигенам острова, малайцам, которых китайцы, несмотря на беспрестанную борьбу, не могли покорить и никогда не покорили.

Японцы также не сразу победят дикое и отважное племя, живущее в горах и первобытных лесах восточной части Формозы.

Этот остров попал во владение китайцев только два с половиной столетия тому назад. Первыми его обладателями были португальцы, устроившие здесь свой торговый пункт и давшие острову вполне заслуженное название Формозы, т. е. прекрасной.

Но это португальское владение, как и большинство прочих владений этого слабого государства, вскоре попало в другие руки. В 1643 г. Формоза занята была голландцами, прочно засевшими здесь и построившими вблизи северной его оконечности крепость (часть ее и теперь еще существует), которая долгое время была резиденцией английского консула. В 1661 г. китайцы уполномочили начальника пиратов, Когсуйгу, изгнать чужестранцев, что, конечно, принесло только пользу этому чудному острову, который в руках какой-нибудь европейской державы, наверное, скоро превратился бы в цветущую колонию.

До Франко-китайской войны 1884 г. Формоза составляла часть соседней провинции Фокии; в то время китайский генерал Ли Минг Туань был послан на Формозу с войском в сорок тысяч человек, чтобы изгнать оттуда французов, и, должно быть, в награду за все поражения, которые он терпел до заключения мира, он был назначен первым генерал-губернатором новоиспеченной провинции; теперь он мог присваивать лично себе все те деньги, которые выжимались прежде у народа губернатором Фокии. До 1885 г. губернатор Фокии исполнял одновременно должность фу, т. е. префекта Формозы, с обязательством посещать остров каждые три года. В то время было в порядке вещей, что при этих посещениях подчиненные чиновники острова должны были подносить префекту подарки деньгами или натурой, и мандарины обыкновенно возвращались из этой поездки домой с полными кошельками.

Ли Минг Туань был, впрочем, очень хорошим губернатором. Это был Ли Хунчжан в миниатюре, и японцы, к которым перешел этот остров, многим обязаны Ли Минг Туаню; он даже построил на острове железную дорогу, вторую в пределах Знамени дракона. Во время его правления дикие племена также были спокойнее, чем раньше. Ли отлично понимал, что китайцы неспособны покорять народы при помощи оружия; поэтому он старался ладить с враждебными предводителями племен и, следуя старинному учению, он посылал предводителям платки, одеяла, трубки, ножи, оружие и т. п. вещи, на которые те смотрели как на дань. Во всяком случае, из благодарности они сдерживали свои племена от разбойничьих набегов на западную часть острова, где жили китайцы, у которых они раньше разоряли целые города и деревни.

Плавучий мост через р. Ганда

Тем не менее предводители не могли помешать своим подчиненными в одном удовольствии: отрубать китайцам головы. Коренные жители Формозы любят этот спорт так же, как даяки – острова Борнео. У некоторых племен молодой человек не может жениться, пока не поднесет главе племени хоть одну голову китайца.

Но они отрубают головы не во время открытого боя. Молодые люди выслеживают путешествующих китайцев, нападают на них сзади и, отделив голову от туловища, бросаются бегом к своему лагерю, держа в руках кровавый трофей. Там прежде всего все исполняют военный танец, в то время как счастливый жених берет свою невесту и ведет ее в свой дом, построенный из древесной коры. Здесь приходят к невесте все члены рода. Будет ли у этих островитян такое же пристрастие к головам японцев, как к головам китайцев, покажет будущее. Во всяком случае, японцам не мешает обращать большее внимание на свои головы.

У японцев и жителей Формозы гораздо больше расового родства, чем у последних с китайцами. Эти племена так же, как и японцы, покрывают свое тело татуировкой – обязанность, которую здесь исполняют женщины. У некоторых воинов изображена на теле вся жизнь. Женщины перед выходом замуж также татуируются, а в день свадьбы должны еще вырвать себе глазные зубы. У этих дикарей существует также своеобразный обычай хоронить мертвых на том самом месте, где они умерли; если это случилось дома, то покойников погребают под полом. Воинам кладут в могилу вместе с провизией все вооружение.

Потребности этих сильных и рослых дикарей очень скромны; их костюм так же несложен, как у малайцев, а пищу они добывают охотой и рыбной ловлей. Таким образом, мы видим, что японцы не могут рассчитывать на них как на покупателей своих товаров, но зато на Формозе так много природных богатств, что японцы, несомненно, очень скоро пожелают протянуть к ним свои цепкие руки. Конечно, это не обойдется без кровавых битв, потому что быстроногие дикари живут или в непроходимых первобытных лесах, или в неприступных горах, вершины которых достигают трех тысяч метров вышины. На Формозе находятся большие залежи угля, железа, меди и золота, которые при правильной эксплуатации могут давать огромные доходы: девственные леса состоят преимущественно из камфарных деревьев, которые особенно прельщают японцев.

Для русских и американских рынков важно то, что на Формозе имеются нефтяные источники. До сих пор Россия ежегодно ввозила в Китай десять миллионов галлонов нефти, а Америка – сорок миллионов. Япония же платила этим двум странам за керосин от двух до трех миллионов иен ежегодно. Если нефтяные источники на Формозе действительно окажутся обильными, то ввозу этого продукта из других стран будет нанесен сильный удар.

Но между тем как минеральные богатства Формозы совершенно не эксплуатировались до сих пор, китайцы, переселившиеся сюда из соседних провинций континента, с обычным своим усердием обрабатывали плодородную западную часть Формозы и вскоре превратили ее в чайные, рисовые и сахарные плантации. В 1887 г. вице-королю Ли удалось покорить несколько племен дикарей. По крайней мере, я прочел в одной пекинской газете (от 26 июня 1887 г.) длинное сообщение Ли о том, что дорога, ведущая с запада к востоку и пересекающая Формозу от Чжанхуа до Ху Вэя, окончена. Благодаря этому китайские войска могли пробраться к восточному берегу и присоединить к китайским владениям восемьдесят девять местечек с 21 000 жителей. Последние подчинились китайскому владычеству и даже ввели у себя китайский календарь, и теперь они уже носят китайское платье и косы на голове; они больше не занимаются охотой и рыбной ловлей и превратились в мирных землепашцев. Благодаря этому подверглось культуре несколько сот тысяч десятин земли. Многочисленные потомки, происшедшие от смеси туземцев с китайцами, по своему типу и характеру приближаются скорее к последним и представляют собою трудолюбивых и интеллигентных земледельцев. При всей своей медлительности и несмотря на плутовство чиновников, китайцы, в общем, за те двести лет, в течение которых они владели Формозой, достигли гораздо большего, чем испанцы на Филиппинах за триста лет.

Самым важным предметом экспорта был прежде рис: но благодаря покорению множества туземцев, питавшихся охотой и рыбной ловлей, благодаря многим переселенцам и многочисленным войскам, присланным на Формозу из Китая, потребность в рисе на самом острове возросла до того, что нечего было и думать об экспорте его в другие места. Вместо риса главным предметом экспорта на севере сделался чай, а на юге – сахар. Чай с Формозы (улун) вывозится, главным образом, в Америку: в Европу же он доставляется в очень небольшом количестве и в смеси с китайским чаем. Сахар вывозился прежде в Европу и Австралию. Но так как цены на сахар сильно пали, то не стоило вывозить его на европейские и австралийские рынки, и теперь большая часть сахара с Формозы идет в Японию и на китайский материк. Таким образом, мы видим, что продукты Формозы имеют для Японии огромную ценность сами по себе, притом же благодаря им Япония может соперничать в экспорте своих продуктов с европейскими государствами. Те самые предметы, которые она с таким успехом доставляет на китайские рынки, вывозятся и на Формозу, и так как этот остров перешел совсем в руки японцев, то ввоз европейских товаров, ценность которого достигла в последние годы пятнадцати двадцати миллионов марок и (7½ – 10 млн рублей), скоро совсем прекратится.

Главный обмен товаров между Формозой, Японией и Китаем совершался посредством германских кораблей; но и они в ближайшем будущем, несомненно, заменятся японскими. До сих пор пароходы одного из самых больших в мире пароходных обществ (японской компании «Ниппон-Юзен-Кайша») совершали правильные рейсы на соседние острова Луджо и в китайские порты Амой и Футчау, находящиеся против Формозы, но к самому острову они еще не подходили. Но уже через месяц после заключения мира общество «Юзен-Кайша» решило установить правильные пароходные рейсы на Формозу. Если пароходное сообщение будет развиваться в Японии и дальше так же успешно, как теперь, то и другие немецкие пароходы, как например, так называемые Tramp-Steamers, должны будут прекратить свое плавание в Восточной Азии. Японцы и теперь уже установили под своим флагом правильное пароходное сообщение с Кореей, Китаем, Филиппинами, Индией, Явой, Австралией и даже с портами Индийского океана.

Японский почтальон

Первым предприятием Японии на Формозе будет, конечно, шелководство, что не удавалось китайцам, несмотря на все их старания. И в настоящее уже время Япония по производству шелка занимает первое место после Китая и, благодаря вывозу своего шелка, делает ежегодный оборот в шестьдесят миллионов иен, т. е. почти столько же, сколько Франция и Италия, вместе взятые. Формоза увеличит производство сырого шелка, а японские фабрики будут его обрабатывать; и при всей дешевизне рабочей платы в Японии, которая делает конкуренцию с ней немыслимой, вывоз шелковых материй из Японии, достигающий ныне семнадцати миллионов иен, возрастет до огромных размеров. Германия, Франция и Италия очень заинтересованы в этом, потому что из Германии ежегодно вывозится на 160 000 марок шелка. Восточноазиатская конкуренция сделается, таким образом, в следующие десятилетия грозным вопросом существования для миллионов.

Благодаря присоединению Формозы к Японии производство камфары также как бы монополизировано Японией, так как этот важный продукт, применяемый в медицине и во многих ремеслах, добывается на южных островах Японии и на острове Формоза.

Мне случалось видеть отдельные камфарные деревья на Зондских островах, в Сиаме, Малакке, Андалузии и Вест-Индии, но целые плантации и леса этих ценных деревьев имеются только на Японских островах вплоть до тридцать пятого градуса широты, и весь цивилизованный мира снабжается камфарой только отсюда. До последнего времени большая часть сырой камфары отправлялась на кораблях в Европу (главным образом, в Лондон и Гамбург) и в Северную Америку и там обрабатывалась для употребления. С Формозы большое количество камфары доставлялось на рынок Гонконга, и поэтому цена на японскую сырую камфару стояла довольно низкая. Но теперь, благодаря тому что Формоза перешла во владение Японии, она не только господствует на рынке, но даже должна была обложить высокой пошлиной вывоз сырой камфары, чтобы этим поднять местную обработку ее.

Японцы наверное упразднят обе теперешние гавани Формозы, Тамсуй и Тайнан, и вместо них выберут третью Келунг. Тамсуй и Тайнан открыты были европейцам с 1858 г., и там есть много европейских, а среди них и немецких фирм. Европейцам дорого стоило устройство товарных складов и контор, и после многолетних трудов они довели, наконец, торговлю до такого состояния, что она стала приносить некоторый доход. Но этому, вероятно, скоро будет положен конец; европейцы принуждены будут удалиться и уступить место японцами. Их, конечно, не удалят силой, но японцы возьмут их, что называется, измором.

К обеими гаваням, Тамсую и Тайнану, корабли не могут приставать; они должны оставаться в открытом рейде и во время юго-восточных муссонов, дующих здесь с большой силой, не говоря уже о частых тайфунах, часто случается, что корабли, не бросая якоря, отправляются к Пескадорам или даже в Амой или Футчау. В Келунге же, лежащем в тридцати километрах к востоку от Тамсуя, у северной оконечности Формозы, глубина воды даже у самых верфей достаточна для больших военных кораблей, и притом еще эта гавань защищена от бурь лежащим перед нею островом. Кроме того, вблизи Келунга находятся большие склады угля, снабжавшие до этого времени углем Южный Китай, и особенно Футчау. Поэтому Келунг может считаться будущей гаванью Формозы, а в Тамсуй и Тайнан будут приходить только китайские джонки.

Как Тамсуй, так и Тайнан не представляют собою одно целое, как другие китайские гавани. Оба они – только имена собирательные для нескольких местечек. Пятнадцатью километрами южнее берегового пункта, называемого Тамсуем, в северной оконечности Формозы находится лежащий при реке Тайпей главный город острова такого же имени. В Тамсуе имеются только таможня, несколько товарных складов и старая голландская крепость с необходимыми постройками. Европейские купцы живут, большой частью, в Туатутиа, в нескольких километрах вверх по реке, недалеко от Тайпея, а еще дальше по верхнему течению реки находится китайский город Банка, на границе рисового округа Формозы.

Тайпей – создание генерал-губернатора Ли; он распланировал город по образцу американских, на манер шахматной доски, с широкими улицами, с дорогой в Туатутиа, осветил город электричеством и выстроил прекрасный ямынь (официальный дворец); он даже ввел здесь японских дженерикш.

Как Тамсуй, так и южная гавань, Тайнан, состоит из трех городовь. Тайнан, или Тайван-фу, – это китайский город, основанный кантонцами, находящийся на расстоянии шести километров от берега и соединенный с настоящей гаванью Тайнана, Анпингом, каналом, по которому могут проходить только джонки.

На некоторых ландшафтах лежащий на сорок пять километров южнее Такао обозначается как главная европейская гавань, но это неверно. В прежние годы Такао действительно был главной гаванью для кораблей, но он, как было уже сказано, находится на расстоянии сорока пяти километров от Тайнан-фу и соединен с ним жалкой сухопутной дорогой. Кроме того, европейским купцами вреден был здешний климат, несмотря на чудную растительность в Такао и Ап-Гилле (Обезьянья гора). Поэтому все купцы, а с ними и Торговое сообщение и пароходное, перешли в Анпинг, сделавшийся местопребыванием консульств.

Такими образом, на географических картах вместо Такао должен быть обозначен главной гаванью Анпинг. Точно так же вместо Тайваня на картах нужно бы отметить Тайван или Тайван-фу, потому что Тайвань – это совершенно другое место, находящееся в середине острова и предназначавшееся губернатором Ли для главного города острова.

Не только Формоза, но и некоторые другие гавани Восточной Азии отличаются тем, что корабли не могут пристать прямо к берегу, а вынуждены бросать якорь на расстоянии нескольких километров; но нигде нет такого сильного прибоя, как здесь, особенно когда дует южный муссон и нагоняет сильные волны с Южно-Китайского моря[23]. Поэтому во время муссонов нельзя пристать к берегу даже в маленьких шлюпках, и приходится прибегнуть к помощи катамарана, т. е. парома, сделанного из двенадцати бамбуковых труб, длиною в семь метров каждая, среди которых привязано нечто, похожее на ванну. В нее садятся пассажиры, и их приносит волнами к берегу, конечно, почти всегда промокшими насквозь. Таким же способом привозятся сюда товары, и поэтому понятно, почему японцы предпочтут для порта Келунг.

Японцы в непродолжительном времени приступят к постройке давно проектированной китайцами железной дороги, которая, протянувшись от севера к югу, соединит Келунг и Тамсуй с Анпингом и будет эксплуатироваться на расстоянии тридцати английских миль.

Предприимчивый Ли еще в 1887 г. уполномочил европейских инженеров построить эту линию, но потом возложил исполнение этого сооружения на китайские войска. Находящуюся между Тамсуем и Келунгом горную цепь нужно было прорезать тоннелем; но китайскому генералу это не понравилось, и он велел прорезать горную цепь в середине. После многих лет бесполезного труда этот проект признан был неосуществимым, и все-таки прибегли к тоннелю, но китайцы очень боялись въезжать в эту темную дыру, и еще несколько месяцев после открытия дороги между Тамсуем и Келунгом поезда останавливались у входа в тоннель, и пассажиры с трудом перелезали через горы, в то время как поезда порожняком проходили тоннель. Но мало-помалу китайцы привыкли к нему.

Почта доставляется здесь скороходами, и плата за письмо на расстоянии между Дилингом и Тамсуем равняется 200 каш, т. е. 25 копейкам. Эти «каши», которые находятся в обращении на Формозе, – самые худшие деньги в Китае; они продырявлены во многих местах и сделаны из железа. На Формозе нет банков, и так как при здешнем большом ввозе и вывозе бывают в обороте большие суммы, то китайские гонги (торговые дома) складывают в один сверток пятьдесят мексиканских долларов или японских иен и на обертке ставят свой штемпель. Если гонг пользуется доверием, то его свертки принимаются в обращение нераспечатанными и в таком виде переходят из рук в руки, пока не распадутся. Тогда только видно, из какой коллекции разнообразных монет они составлены. Впрочем, все фальшивые монеты обмениваются гонгами, выдавшими эти свертки, на настоящие.

Японцы для блага страны и ее обитателей, конечно, пытались внести порядок в эту денежную систему, но до сих пор это им не удается. Туземцы сильно сопротивляются влиянию новых хозяев, так что нельзя предположить, чтобы на острове скоро водворился полный мир.

В немецкой печати недавно высказано было мнение, что Япония, вероятно, никогда не будет промышленной страной, а скорее останется страной земледельческой и поэтому будет потребительницей иностранных производств. На чем основано это мнение, трудно угадать, но надо предположить, что поводом для него служили те условия, в которых Япония находилась до 1870 г. Тогда она была, действительно, земледельческой страной; но стоит только присмотреться к различным отраслям национальной деятельности, чтобы заметить, что в последние тридцать лет эта страна окончательно превратилась из земледельческой в промышленную. С каждым годом эта метаморфоза становится все заметнее, и если оставить в стороне главные продукты Японии – чай, шелк и рис, то в будущем мы будем иметь дело с Японией, как с страной исключительно промышленной, могущественное влияние которой на вывоз товаров из Европы в Восточную Азию все возрастает и гавани которой на берегах Тихого океана с каждыми годом все больше дают себя знать.

Благодаря поощрению и поддержке правительства и увеличению населения, возросшего за последние двадцать лет на 25 процентов, благодаря пробуждению и напряжению национальной деятельности, земледелие также сделало большие успехи, которые объясняются только лучшим удобрением почвы и лучшим уходом за полями, потому что площадь засеянных полей не особенно увеличилась. Например, в последние пятнадцать лет площадь рисовых полей увеличилась на 8½ %, а производительность риса повысилась на 25½ %; площадь хлебных полей увеличилась на 20 %, а производительность их – на 58 %. Приращение чая и шелка еще значительнее, потому что чай увеличился на 240 %, а шелк – даже на 300 %.

Благодаря присоединению Формозы к земледельческим произведениям Японии присоединилась еще камфара, а главное – сахар. До этого времени Япония получала сахар из-за границы, и потребность ее в этом продукте, очень важном для германского экспорта, увеличилась с 28 миллионов килограммов (в 1872 г.) в пять раз, т. е. до 150 миллионов килограммов (в 1898 г.), и уплатила она за него иностранным государствами 58 миллионов марок. Собственное производство сахара достигло в Японии уже в 1894 г. 50 миллионов килограммов, и условия для увеличения сахарных плантаций в Японии так благоприятны, что ввозу сахара из-за границы будет скоро положен конец.

Названные отрасли сельскохозяйственной культуры существовали у японцев уже тогда, когда они открыли европейской торговле доступ в свою страну, и теперь только больше развились. Но что касается промышленности Японии, то многие отрасли ее возникли только недавно, и ее благосостояние и вся грядущая роль Японии на всем азиатском Востоке приписывается развитию ее промышленности. Все условия благоприятствуют ей: у нее есть свой уголь, железо, медь, золото, серебро, удобные и дешевые водные и сухопутные пути сообщения и, наконец, большие места сбыта на близком расстоянии. К этому надо прибавить поддержку и поощрение правительства, дешевизну рабочих рук, которая составляет третью, а иногда пятую часть нашей платы, и, наконец, уверенность в том, что со времени возникновения торговых ь договоров с европейскими державами туземные продукты, благодаря повышению ввозной пошлины, еще больше сохраняются и развиваются.

Промышленное развитие Японии не имеет ничего подобного себе в истории, и его размеры и опасность, угрожающая благодаря ему европейским рынкам и в Восточной Азии, собственно говоря, недостаточно принимаются во внимание.

В первоклассных промышленных странах мира отношение экспорта данной страны к общему производству таково: английские фабрикаты составляют 82 %, швейцарские – 75 %, германские – 65,9 %, французские – 55,6 %, бельгийские – 37,4 %, из Австро-Венгрии вывозится 27,2 %, из Швеции – 16,4 %, из Америки – 9 %.

В Японии, откуда еще тридцать лет тому назад ничего не вывозилось, в настоящее время экспорт товаров равняется 38 %, и таким образом Япония занимает в числе других стран пятое место и даже перещеголяла Бельгию. В последние годы вывоз японских фабрикатов увеличился втрое, между тем как вывоз сырых продуктов почти не изменился. В 1872 г. стоимость японского экспорта равнялась едва нескольким миллионам рублей, в 1899 г. она достигла 90 миллионов рублей. Главные покупатели японских товаров – это, естественно, азиатские страны, куда в последние двадцать лет экспорт достиг 65 % и в настоящее время равняется стоимости в 75 миллионов рублей. Австралия до 1880 г. не покупала никаких японских продуктов, а теперь они составляют ценность в 2½ миллиона рублей ежегодно.

Очень интересно присмотреться к развитию отдельных отраслей промышленности в Японии. Развитие их, естественно, находится в связи с добыванием дешевого топлива, т. е. с разработкой богатых каменноугольных копей, которые находятся на острове Кюсю. В 1886 г. было добыто 2 миллиона тонн каменного угля, в 1897-м – 6 миллионов; таким образом, в течение десяти лет разработка его увеличилась втрое. Цены на уголь за это время увеличились больше чем вдвое. В настоящее время японский уголь конкурирует с английским даже в Бомбее. Внутри самой страны потребление фабрик за это время удесятерилось.

Второй по значению продукт – железо – еще в 1862 г. ввозился в очень незначительном количестве (33 000 килограммов); в 1880 г. ввоз равнялся 6 миллионам килограммов, в 1891 г. – 14 миллионам, в 1894 г. – даже 40 миллионам: с 1872 г., таким образом, приращение достигло 12 000 %.

Потребность Японии в европейском железе стоимостью в 8 миллионов рублей (1894 г.) была, конечно, очень полезна для европейских стран, из которых оно вывозилось. Но теперь в самой Японии открыты большие залежи железа, и в непродолжительном времени этот материал будет добываться на месте. Цена ввозимого в Японию железа равняется 62 иенам за тонну, а в самой стране, по точной оценке, тонна должна стоить от 15 до 20 иен. В морском арсенале в Йокосуке, близ Йокогамы, добывается уже несколько лет подряд, посредством нового метода, прекрасная сталь, и прекращение ввоза железа в Японию – только вопрос времени. Уже в 1898 г. железа было ввезено только на 5 миллионов рублей, и среди него, в ущерб европейскому ввозу, было и китайское железо.

Посадка риса

Японские рудники определяются в 70 млн тонн. В последнее время правительство устроило на свои средства в Бамстамуре роскошный железоделательный и сталелитейный завод стоимостью в 18 миллионов марок, с двумя доменными печами и 200 коксовыми: ежегодное производство его равняется 90 000 тоннам готового продукта.

Восточноазиатский Ллойд публикует следующие статистические данные о японских фабриках: в 1883 г. все 84 фабрики Японии обладали в общем 1700 лошадиными силами; в 1893 г. было 1163 фабрики с 35 000 лошадиных сил, из которых 31 165 добывались паром, а 4142 – водяной силой.

В течение одного десятилетия сила пара повысилась на 2226 %, а сила воды – на 2134 %. При этом последняя еще только в зародыше. Сотни водяных течений могут принести пользу промышленности, так что добывание продуктов обойдется еще дешевле, а цены за труд повысятся не особенно сильно, на шерстяных ткацких фабриках заработная плата рабочих повысилась в 1899 г. на 37 %, и в 1898 г. мужчины получали 24 копейки, а женщины – 14 копеек в день. В других мастерствах рабочим платят следующим образом: поденные рабочие получают 38 копеек в день, носильщики – от 70 до 75 копеек, столяры – от 55 до 60 копеек, кровельщики – 60 копеек, драпировщики – от 55 до 60 копеек, плетельщики циновок – 55–60 копеек.

Электричество также в последние годы применяют как двигательную силу, и с 1890 г. в Японию ввозятся электромоторы стоимостью в 2½ миллиона рублей. Со временем они будут изготовляться в самой стране, точно так же, как теперь изготовляются телефонные и телеграфные аппараты. В Осаке устроена электрическая станция, где применяется водяная сила, равная 15 000 лошадиных сил. На осакских фабриках, по последним известиям о местных производствах, общая сумма равняется 25 000 лошадиных сил, и собственники электрических учреждений считают экономию, получаемую от применения электричества вместо паровой силы, в один миллион иен ежегодно!

Осака – это место, где сосредоточиваются шерстопрядильные фабрики, т. е. та промышленность, которая сделала там самые большие успехи. Начало свое это производство берет с 1871 г., когда князь Садзумы Симадзу ввел в Японии несколько прядильных машин. Революция помешала развитию этой отрасли промышленности, и только в 1880 г. правительство опять вмешалось в дело, устроив пять прядилен. Этот пример нашел себе подражателей в народе, и уже в 1886 г. в Японии было 65 000 веретен; в 1891 г. число их возросло до 354 000, в 1894 г. – до 664 000, в 1896 г. их уже было свыше 800 000 и в 1899 г. – 1 125 000. Количество производства разных тканей равнялось в 1883 г. 2 ¹/₃ млн метров, в 1891 г. – уже 45 млн метров и в 1895 г. – 65 млн метров. Потребность в сырой шерсти в течение одного десятилетия увеличилась в двадцать пять раз. В 1885 г. в Японию было ввезено сырой шерсти больше чем на 1½ млн рублей, а в 1898 г. ввезено ее было на 47 млн рублей. Ввоз шерстяной пряжи из Европы достиг самых больших размеров в 1888 г.: именно 31 млн килограммов, исключительно из Англии. В 1894 г., т. е. через шесть лет, ввоз ее уменьшился до десяти млн килограммов, а ныне уже Япония, со своей стороны, в прошлом году вывезла в Китай 2 ¹/₃ млн килограммов. Таким образом, Япония в отношении шерстяной пряжи и материи почти перестала зависеть от Европы. Последствия этого очевидны: в Ланкашире работали в 1895 г. около 100 прядильных фабрик в убыток, тогда как японские получили дивиденд от 10 до 25 %. Чувствительнее всего было развитие японских прядильных фабрик для Индии. В 1880 г. оттуда вывезено было в Японию 4500 кип шерстяной пряжи, а в 1897-м – только 750, а с тех пор вывоз еще уменьшился.

Такого же развития достигли производство и фабрикация шелка, хотя японский шелк по своей добротности далеко не может сравниться с китайским. В 1889 г. производство шелка простиралось до 3½ млн килограммов, из которых вывезено было 2¾ млн килограммов стоимостью свыше 50 млн рублей; в 1894 г. производство было свыше 10 млн килограммов, а вывезено было 6¼ млн килограммов стоимостью в 85 млн рублей. Это относится только к шелку-сырцу. Но шелковые материи также вывозятся в изобилии, особенно из провинции Фукуи, где в 1890 г. было только 2200 веретен с 3000 рабочих. В 1894 г. их было уже 12 500 с 12 000 рабочих, главным образом девушек, которые получали за каждую штуку шелка по 50 иен и в течение месяца ткали 5—10 штук. В 1885 г. вывезено было шелку на 108 000 рублей, а в 1898 г. – на 17½ млн рублей.

Храм в Нагойе

Производство ковров в Сакайе, маленьком городке недалеко от Осаки, занимает собою больше 16 000 рабочих. В 1890 г. из Японии вывезено было 27 000 ковров, в 1898 г. – 800 000, а в настоящее время японские ковры нашли себе сбыт даже в Англии, не столько благодаря своему качеству, сколько из-за красивых рисунков, похожих на восточные, и своей необычайной дешевизны, составляющей третью или даже четвертую часть стоимости восточных ковров.

Весьма любопытна статистика развития целого ряда производств, из которых большая часть не существовала даже десять лет тому назад. Так, например, общий вывоз на рынки стоил в 1889 г. 140 млн, в 1899 г. – 428 млн. Товары распределялись следующим образом:

В числе других крупных продуктов, которыми трудолюбивые японцы хотят вытеснить такие же европейские продукты, надо еще упомянуть о пиве. Самый значительный пивной завод в Токио «Нихон-Бакуоса-Кайша» (в переводе «Японское пивоваренное общество») еще несколько лет тому назад стоял на краю гибели: в 1895 г. он, однако, продал уже 7515 коку (около 13 500 гектолитров) пива, его акции поднялись от 40 до 80 иен. Не хуже развиваются и другие пивоваренные заводы в Японии, так что понятно, почему вывоз немецкого пива в английскую и голландскую Индию, в Японию, Китай, Филиппины, вообще в Восточную Азию, за промежуток времени от 1891 г. до 1895 года вместо прежних 90 000 гектолитров дошел до 81 000 гектолитров[24].

Самое замечательное в развитии японской промышленности – это разнообразие продуктов. За исключением ограниченного количества специальных предметов, особенно химического производства, все теперь производится в самой Японии, и если качество продуктов оставляет желать многого, то, во всяком случае, все они доходны. Одними из главных продуктов считаются, например, точилки, бумажные обои (подражание тисненой коже), искусственные цветы, фонари, занавесы из стеклянных бус, черепаховые изделия. В Японии теперь есть три большие фабрики, где выделывается фланель, для которой шерсть привозится из Австралии. На фабрике в Осаке имеется 250 прядильных машин и 2000 веретен, привезенных из Германии и Англии: затем в Осаке имеются фабрики стенных и карманных часов, зубных щеток, нижнего белья из бумаги; фабрики, рафинирующие сахар, другие, где льют шрифт, мастерские бумажных мельниц – в общем, 2600 промышленных учреждений с 16 000 рабочих и 20 000 работниц. В машиностроении также сделано много успехов: японцы строят паровозы, железнодорожные вагоны, и даже свои большие броненосцы.

Вместе с развитием промышленности, естественно, улучшаются и способы перевозки: одно с другим связано. Число железных дорог за 27 лет увеличилось на 12 250 %, вместительность японских пароходов за 24 года увеличились на 1380 %. В 1898 г. Япония обладала 970 пароходами с 273 000 тонн вместимости, при этом парусных кораблей вместимостью 45 000 тонн, построенных по японскому образцу, было 17 000.

Неожиданный и беспримерный рост японской промышленности, разумеется, не мог не отразиться на внутренней жизни страны. Цены на все сильно поднялись; предметы роскоши, как напр., шелк, повысились в цене от 30 до 40 %, и в одной японской газете был напечатан перечень 22 предметов, продажная цена которых повысилась в последние несколько лет до 24 %. Среди них находятся такие предметы первой необходимости, как, напр., рис, ячмень, соль, сахар, топливо, металлические изделия, шерстяные товары.

В следующие годы японская промышленность будет развиваться так же, как теперь, но все-таки со временем на восточноазиатских рынках появится очень опасный конкурент даже для Японии, именно Китай.

Правда, пройдет еще много десятилетий, пока это сбудется, и за это время Япония получит громадные выгоды от китайской торговли – гораздо больше других государств, потому что она находится у входа в китайскую империю и знакома с условиями, особенностями и потребностями китайского народа, как ни одна другая промышленная страна. И в конце концов будет то, что европейские державы будут, как и теперь они зачастую это делают, таскать для Японии каштаны из огня. Но тут уже ничего не поделаешь!

Железнодорожная багажная квитанция

Японское слово джиу-джитсу знакомо, наверное, очень немногим.

Даже люди, жившие в Японии много лет, и те, быть может, никогда его не слыхали. О нем не упоминается ни в одной из известных мне книг о Японии, и единственное сочинение, в котором оно упоминается, это «Transactions of the Asiatic society».

Написал его Кано Дзигоро – один из величайших учителей джиу-джитсу.

Но это странное, незнакомое слово очень скоро станет, вероятно, известным и в Европе, потому что джиу-джитсу – это ключ к уразумению характера японского народа в его отношениях к чужим странам: в этом слове – тайна успеха этой удаленной за тысячи миль от Европы страны.

Джиу-джитсу значит «победить подчинением».

В то время как многочисленные здания Токийского университета выстроены в новейшем европейском стиле, среди них виднеется один домик совершенно японского стиля, с тою только разницей, что вместо бумажных окон, раздвигающихся в горизонтальном направлении, окна сделаны в нем из стекла. Над дверьми этой длинной, низенькой постройки красуется китайская надпись «цуи-хо-кван», т. е. «зал нашей священной страны».

Войдя внутрь этого здания, вы очутитесь в просторной комнате без всякого убранства, только приподнятый пол покрыт толстыми, мягкими циновками. Иногда эта комната наполняется студентами. В середине комнаты на мягких циновках располагаются десять или двенадцать молодых людей, весь костюм которых состоит только из одного пояса; двое из них, очевидно, борются друг с другом. Их окружают группы студентов, внимательно следящих за всеми движениями борцов. Но лица их точно окаменели. На них не заметно ни веселья, ни сочувствия, и они все время хранят упорное молчание. Как только единоборство двух кончается, двое других начинают его, в свою очередь, и так до конца – при той же гробовой тишине.

В этой комнате преподается джиу-джитсу.

Описанная сцена представляет собою совсем не то, что мы видим у нас или в Англии, Америке, Швейцарии, и совсем не похожа на борьбу японских профессиональных борцов; это древнее искусство самураев (военного класса Японии) – бороться без оружия. Во время своих путешествий или в лагерях самураи часто бывали среди ночи застигнуты врасплох врагами, и случалось при этом, что у них не было при себе никакого оружия, чтобы отразить нападение врага. Тогда они применяли джиу-джитсу, и благодаря этому им случалось побеждать сильнейших врагов, наносить им опасные раны, если не убивать совсем.

Для джиу-джитсу совсем не требуется особенной мускульной силы; для этого нужны лишь долголетняя практика, хладнокровие, спокойствие и знание строения человеческого тела. Самураи еще мальчиками начинали упражняться в этом искусстве, но даже для самых сильных и крепких из них требовалась непрерывная практика в течение семи лет, чтобы вполне овладеть искусством джиу-джитсу. Тайны этого искусства ревниво охранялись самураями, и ныне их последователи, по-видимому, дают клятвенное обещание сохранять в тайне все тонкости этого искусства, поэтому о нем очень мало известно посторонней публике.

Настоящий мастер этого искусства никогда не истощает в борьбе своих собственных сил, он старается истощить силы своего соперника, чтобы легче победить его. Он заставляет противника делать резкие нападения и ловко уворачивается от них; он иногда вынуждает его всеми силами вытянуть руки: у нас такое движение встретило бы сильное сопротивление, а между тем опытный борец системы джиу-джитсу ловко и сразу отступает, противник не встречает препятствия и, повинуясь закону инерции, подается вперед за своими руками. Для всякого положения, для каждого нападения имеются известные тонкие приемы сопротивления, основанные на ловкости и знании строения человеческого тела; если их применять умеючи, то последствием будет или вывих, или перелом кости, или же разбитый затылок. Знаток джиу-джитсу побеждает не нападением, а отступлением, как самое слово означает; он не только отступает, но ловким и рассчитанным движением нападает так, что никакая сила не может сопротивляться ему.

Я нахожусь в большом затруднении подобрать пример, подходящий к нашим понятиям. Испанский тореадор также применяет джиу-джитсу и благодаря ему побеждает быка тем скорее, чем сильнее и больше сам бык. Если он хочет нанести ему смертельный удар, то он принуждает раненого зверя броситься на красное сукно, находящееся в левой руке; сам он ловко отскакивает в сторону, так что животное не успевает последовать за ним, и вонзает ему кинжал в спину. Это то же джиу-джитсу, но далеко не такое утонченное, ловкое и искусное, как у японцев; в вышеупомянутом единоборстве применяется только самое небольшое количество приемов. Джиу-джитсу рассчитывает не только на сопротивление против нападения; оно представляет собою целую науку для слабого против сильного, т. е., как говорит Кахсадио Неачи в одной из своих книг, это система философская, экономическая и этическая. Она учит, что силе нужно противопоставить не силу, а нужно ловко направлять чужую силу для своей пользы; она учит, в противоположность учению европейцев действовать прямым путем, действовать, прибегая к кривым путям (учение восточных народов), и поэтому джиу-джитсу выражает расовый дух, который должен стать понятным державам, интересующимся Восточной Азией и желающим успешно выступить против Японии.

Как каждый самурай прибегал в нужных случаях к джиу-джитсу, так и все японцы, вместе взятые, прибегают к нему: их отношение к иностранцам – не что иное, как джиу-джитсу. В течение последних десяти лет это было основным тоном всей японской политики, и если Япония до сих пор успешно выходила из своего политического, экономического и культурного кризиса, то только благодаря применению джиу-джитсу японскими государственными людьми.

Какой почитатель японцев (а в Европе их немало) не предполагал двадцать лет тому назад, что Япония не усвоит целиком западной культуры – не только промышленности, путей сообщения и науки, но и нравственных понятий и, главное, христианства? Кто не рассчитывал на то, что японцы, вместе с европейским платьем, усвоят себе европейские нравы, откроют европейцам свою страну, что они притянут к себе европейские капиталы, обставив их выгодными условиями для развития своих естественных богатств? Японцев считали такими умными, интеллигентными, такими прямыми и честными, что надеялись увидеть со временем в Восточной Азии вполне культурное государство; им помогали bona fide (зд. «с добрыми намерениями». – Ред.) во всех отношениях, им, так сказать, держали лестницу, по которой им легко было бы вскарабкаться. Но все это, в сущности, было только джиу-джитсу, игра слабого с сильным, беспощадное пользование силами сильного для своих национальных выгод, скрытая борьба восточных людей с европейцами, в которой последних просто водили за нос. Хорошо было бы разоблачить это во всех мелочах, чтобы оно послужило предостережением в будущем. Особенно важно было бы принять это во внимание Германии, занявшей теперь прочное положение в Восточной Азии и сделавшейся соседкой Японии не только в Китае, но и в Тихом океане.

Стоит только ближе присмотреться к тому, как образовалась современная Япония: она всюду посылала своих с виду таких скромных, любезных и доверчивых послов для изучения промышленности, науки и военного искусства; все приписывали это их желанию подняться в культурном отношении до высоты Европы. Один из лучших знатоков Восточной Азии, прежний английский посланник сэр Гарри Паркс, говорил даже своему правительству, что Япония делает все это из подражания, без всяких серьезных целей, и что из нее со временем разовьется нечто вроде южноамериканских республик!

Что же оказалось на самом деле? Япония усвоила себе все наши новейшие изобретения и открытия, испытала все системы, какие она нашла в Европе, и применила их у себя не точно в таком виде, нет, она применила их настолько, насколько это нужно было для укрепления ее сил. Она воспользовалась Европой, как лестницей, по ступенькам которой она взобралась на вершину Дальнего Востока. Таким образом, современная Япония, по соседству с которой находятся восточноазиатские колонии европейских государств, не европейская культурная страна, как это думали; она, несмотря на свою новую армию, несмотря на железные дороги, телеграф и машины, осталась прежней старой Японией, восточной страной, какой она была много веков подряд. В борьбе, которую ведут европейские державы с самостоятельными государствами других частей света, эти последние всегда проигрывали; одной Японии посчастливилось воспользоваться силами могущественных стран и самой выйти сильной из борьбы; она просто применила свою удивительную, ей одной свойственную систему самозащиты – джиу-джитсу.

В течение последних лет я не раз (па страницах газет и в докладах и) говорил о том, что Япония изменилась, не меняя, в сущности, основных черт своего характера. Япония осталась тем, чем была, и впредь останется такою же. Мне возражали, например, относительно платья, что правительство, все-таки, ввело европейский костюм, император сам подал этому пример, а он пользуется такой властью и авторитетом, что японцы вскоре последуют его примеру. На Японию рассчитывали, как на большой рынок для сбыта платья, башмаков, шляп, белья и проч., и я сам получал многочисленные запросы от купцов и фабрикантов относительно наступающей «большой торговли». Но все это было только джиу-джитсу, только показное. Европейское одеяние для японца невозможно и немыслимо. Японцу пришлось бы втиснуть в тесный башмак не только свои ноги, но и, так сказать, весь образ жизни, ему пришлось бы для этого разрушить сверху донизу весь свой домашний строй, устройство своего дома. Его национальный халат, кимоно, позволяет ему сидеть на полу; и потому он не нуждается в стульях и столах; его костюм греет его и зимою, так что ему не надо строить у себя печей. Легко снимающиеся деревянные сандалии дают ему возможность ходить у себя дома в одних носках, и он благодаря этому покрывает весь пол своей квартиры мягкими белыми циновками. Если бы он вдруг начал носить башмаки, то ему прежде всего пришлось бы ввести паркет или дощатые полы, а если бы он стал одеваться в европейский костюм, то надо было бы устраивать у себя печи для отопления комнат, что было бы невозможно благодаря легковоспламеняющемуся материалу, из которого строятся здесь дома.

Европейские брюки не позволяют садиться на корточки; поэтому во всех домах понадобились бы стулья и столы. Все это сопряжено было бы с перестройкой, вернее, с разрушением теперешних домов и с постройкой и устройством новых. Но где же все эти сорок пять миллионов японцев, – в общем, бедный народ – возьмут средства для нового платья и новых домов? Кто примет все это во внимание, тот поймет, как нелепы надежды японофилов в этом отношении.

Но даже все служащие при дворе и в правительственных учреждениях носят европейские костюмы только в официальных случаях. Когда я удостоился быть принятым императором в частной аудиенции, то мне говорили, что он только для этого случая надел европейское военное платье и что до и после аудиенции он был в кимоно, как обыкновенно в своей частной жизни. Министр иностранных дел принял меня в своем бюро в сюртуке европейского покроя: когда же я встретил его несколько часов спустя в клубе, то он носил кимоно. Когда я уезжал в Корею, со мною сели на пароход несколько кавалерийских японских офицеров в сапогах со шпорами, с саблями на боку, с револьвером за поясом; они ехали, чтобы присоединиться к своим армейским корпусам. Через полчаса они явились на палубу, одетые в кимоно прямо на голое тело, и в деревянных сандалиях на босу ногу. В столице чиновники носят европейский костюм только в своих устроенных по-европейски учреждениях; дома и в частной жизни не только они, но и все генералы, адмиралы и полицейские комиссары одеваются по-японски. Кроме них, европейское платье носят врачи, студенты и немногие ревностные последователи реформы. Большая же часть японцев, в числе 999 на тысячу, осталась приверженцами старой Японии. Когда я осведомился, почему это во всех правительственных учреждениях служащие носят европейское платье, то мне ответили, что это делается для того, чтобы произвести хорошее впечатление в сношениях с дипломатами, иностранцами и пр. Таким образом, здесь тоже джиу-джитсу.

Японцы придерживаются своих костюмов не только из экономических соображений, или для своего удобства, а еще из национальной гордости и презрения, чтобы не сказать ненависти к иностранцам. Не будь этого, можно было бы все-таки видеть в открытых европейцам гаванях – Йокогаме, Нагасаки. Кобе – одетых по-европейски японцев и выстроенные в европейском стиле частные дома. Но и там только фабрики, арсеналы, заводы, почтамт и таможня волей-неволей находятся в европейских домах, все же остальное, несмотря на совместное пребывание с европейцами и постоянное общение с ними, осталось совершенно японским: постройка, костюмы, религия, празднества, нравы и обычаи.

Так же пошло дело с распространением среди них нравственных понятий. Мы считаем моногамию неразрывно связанною с европейской культурой. Японцы же заимствовали у этой культуры то, что им нужно было. Моногамия не подходила к их нравам, и они остались полигамными, начиная с самого императора. Гейши, Ёсивара, продажа дочерей родителями – все осталось по-прежнему. Единственное, что японцы сделали хорошо, это то, что они отдали Ёсивару под надзор полиции и санитаров; им это показалось удобным.

Как растяжима «европейская культура» в Японии, особенно где коснется вопросов нравственности, указывает следующая заметка, обежавшая в 1897 г. все европейские газеты: «Японское правительство публикует теперь разрешение, данное им бедным родителям продавать своих дочерей, чтобы на вырученные деньги можно было купить семье пищу. Свирепствующий в настоящее время в Японии голод дошел до таких размеров, что правительство даже поощряет эту постыдную торговлю. Жертвовать всем для родителей, чтобы избавить их от нужды и лишений, – самое обычное явление в Японии. Девушка продается богатому японцу в качестве второй жены. Она должна быть не моложе двадцати лет. Покупная цена равняется теперь 25 франкам, а в обычных условиях – тысяче франков. Контракт совершается законным порядком. Через три года покупатель должен дать свободу девушке, если родители внесут ему потраченную им сумму; через шесть лет она по закону свободна без всякого выкупа».

Мы, европейцы, не можем себе представить европейской культуры не только без нравственных правил, но и без христианства. Но японцы относятся к этому враждебно и во всяком случае равнодушно; вообще это не религиозный народ, несмотря на буддизм и синтоизм. Когда в 1549 г. один из величайших апостолов католицизма, св. Франциск Ксаверий, высадился в Каюсиме на острове Кюсю, то можно было предположить, что ему удастся обратить японцев в католичество, так как усердию и убеждениям этого миссионера нельзя было противостоять; к тому же предводители двух значительных войск даймё, Минамото и Таира, воспользовались христианством для своих политических целей, и известный исследователь Японии Эрнест Сатов приводит исторический документа даймё Ямагудзи, в котором он дает католическим миссионерам разрешение «проповедовать религию Будды», так как в своем неведении японцы принимали иногда христианство за высшее учение буддизма.

Страшная резня христиан в семнадцатом веке всем известна, и с тех пор христианство больше не распространялось в Японии. В Японии после того была разрешена свобода религий, но это делалось из расчета. Правительство не могло в этом отношении создавать препятствий европейским державам, если оно хотело считаться правительством культурной страны; кроме того, оно могло спокойно впустить в страну миссионеров, так как оно знало, что христианское учение не найдет отклика у японцев уже потому, что оно, напр., учит, чтобы муж покинул для жены отца и мать; это находится в таком противоречии с основными понятиями японской культуры, что нечего было бояться влияния нового учения. Опять джиу-джитсу, т. е. покорность победила. Правительство верно рассчитало. Только католичество, с его 92 миссионерами, имеет относительный успех, так как, несмотря на ограниченные средства, находящиеся у них в распоряжении, они имеют 50 000 последователей в стране. Если бы правительство действительно намеревалось сделать из Японии европейскую культурную страну, то оно ввело бы христианство как господствующую религию страны: но вместо европейской религии оно ввело древнеяпонскую языческую религию синто в качестве господствующей и заставляет весь народ поклоняться, как божеству, не только самому императору, но и его изображениям.

Как в отношении религии японцы, по-видимому, уступали европейским державам и их посланникам в Токио, причем их собственное положение укрепилось, так было и с открытием их страны доступу европейской торговли и промышленности. Все только джиу-джитсу, в котором играет роль не только расчетливый политический прием, но и расовый инстинкт.

Люди, увлекающиеся Японией, торжествуют по поводу видимого распространения европейской культуры. Во всякой стране, там, где эта культура господствует, само собой разумеется, что эта страна открыта для туристов, купцов и промышленников и даже для их предприятий. Разве можно себе представить, чтобы в Англии или во Франции внутренняя часть страны была закрыта доступу иностранцев и чтобы там было только пять или шесть гаваней, где жили бы иностранцы и где они вели бы торговлю? Но это сделала Япония, причем она все-таки сумела убедить всех в своей культурности, ее эмиссары, студенты, чиновники свободно и беспрепятственно путешествуют по всем странам, но внутренняя часть их собственной страны осталась все-таки закрытой для внешнего мира. Причиной этого был, как уже было сказано, расовый инстинкт, который проявляется и у нас, но только по отношению к подчиненным народам. Так сделала Америка и Австралия, чтобы помешать иммиграции китайцев к ним, потому что китайцы уступали народам кавказской расы в их жизненных условиях и при беспрепятственном переселении могут составить им конкуренцию снизу. Но японцы повернули копье другим концом. Кавказская раса стоит выше японцев относительно условий жизни и соперничает с ними сверху; благодаря своему богатству, знанию и энергии, благодаря вообще своим положительным качествам, она достигает господства. Это угадали японцы и боялись этого; благодаря своей национальной гордости они отодвинули в сторону все другие соображения и выгоды, как напр., открытие, при помощи европейцев, вспомогательных источников, поднятие национального богатства, увеличение доходов и т. под. Японцы видели, что если европейцы проникали в какую-нибудь неевропейскую страну и пользовались там свободой, то эта страна рано или поздно теряла свою самостоятельность; поэтому они до тех пор держали свою страну взаперти, пока жители ее стали самостоятельнее в политическом, торговом и промышленном отношении и могли, так сказать, взять книги в руки. Во всем этом помогали им европейские мастера, и, когда японцы узнали все то, что им нужно было знать, они отпустили европейских мастеров и выпроводили их из своей страны.

После этого уже можно было поддаться давлению держав и открыть свою страну, но тут также было джиу-джитсу, превратившее эту уступку Японии в выигрыш для нее. Страна открыта, иностранцы могут в ней жить и вести торговлю, но должны подчиняться японскими судебным властям. Все прежде уступленные им земли в открытых гаванях возвращаются Японии; они не имеют права приобретать в собственность недвижимости, а могут только арендовать ее на известное число лет, а после смерти арендатора, если срок аренды даже еще не окончился, вся недвижимость переходит в казну. Им не разрешена береговая торговля даже с открытыми раньше гаванями, и все иностранные товары облагаются высокой пошлиной.

При этих условиях пребывание европейцев в Японии не представляет собою ничего привлекательного; это соглашение точно нарочно сделано для того, чтобы изгнать европейцев оттуда. Их торговля с Японией приносила им доход только благодаря их прочному положению и благодаря тому, что они стояли под защитой своих, европейских законов. Теперь им надо подчиняться японским судьям. Кто на это согласится? Япония, действительно, открыла свою страну европейцам, но так, что в будущем она их у себя не увидит. Тут опять джиу-джитсу.

На этот раз Англия первая дала себя надуть, а за нею последовали и другие государства, хотя нужды в этом не было никакой.

Шестнадцать держав с шестнадцатью уполномоченными заключали договор с японцами, но джиу-джитсу помогло японцам выйти из затруднения и дало им полную независимость и равноправие с первыми державами мира, без всякой жертвы с их стороны; даже, наоборот, они вернули себе все потери и убытки от прежнего договора.

Эти политические победы усилились благодаря успешной войне с Китаем: она внушила японцам доверие к своей военной организации, перенятой ими у европейцев, она подняла национальное чувство, соединила партии, враждебные чужестранцам, так что теперь Япония уже рассчитывает на дальнейшие приобретения в Азии и собирается тверже выступить против европейских держав. Это ясно видно из речи бывшего министра иностранных дел, графа Окумы, которую он в то время держал:

«В европейских державах заметны признаки упадка, и наступающее столетие будет свидетелем разрушения их устройства и распадения их владений. Если это даже не случится, то, во всяком случае, их средства иссякнут благодаря бесплодным попыткам к колонизации. Кто же будет их наследниками, если не мы? Какое государство, исключая Германии, России, Франции, Австрии и Италии, в один месяц составит войско в 200 000 человек? Что касается интеллектуальных сил японца, то в этом отношении он не только сравнялся с европейцем, но даже перещеголял его. Разве японцы не осуществили усовершенствования изобретения, которого тщетно добивались европейцы в течение многих лет? Наш народ удивляет своей работой даже первый трудящийся народ в мире – французов. Правда, наш народ мал ростом, но превосходство телесных сил заключается не в высоком росте, а в сложении. Как только окончится пересмотр договора и Япония победит Китай, мы сделаемся одной из могущественных держав мира, и ни одна держава уже не предпримет ничего, не спросив раньше нас. Япония может тогда быть для Европы представительницей восточной расы».

Эти фразы дают пищу для размышления, тем более что все невыгодные для Европы условия договора осуществились, и война с Китаем доставила Японии первенствующее положение в Восточной Азии. Начинается даже движение (на которое Окума намекает в своей речи) в пользу объединения восточных рас (желтой расы), так как до нас, в Европу, недавно дошли известия о том, что Япония старается заключить союз с Китаем. Это устранено пока благодаря вмешательству России, но уже одна попытка к этому должна заставить европейца призадуматься. Многие выдающиеся ученые уже не раз выражали мнение, что весь земной шар никогда не будет в руках европейцев и что будущее принадлежит желтой расе, и кто знает последних, особенно китайцев и японцев, тот не отнесется пренебрежительно к этому мнению. В том, что европейцы гораздо умнее восточных народов, нет никакого сомнения, но последние гораздо живучее. У них гораздо больше жизненной силы, чем у европейских народов; они усвоили себе все наши открытия и изобретения, стоившие нам стольких трудов, не затратив при этом своих сил, и в то же время применяют их у себя, не имея даже приблизительно наших потребностей. Наши жизненные потребности и условия жизни слишком дорого обставлены, чтобы мы могли рассчитывать в будущем победить и теперь уже более многочисленных обитателей Востока. В наших искусственных и дорогих условиях жизни, связанных с нашим неблагоразумием, и заключается наша слабость. Правда, нам на это могут ответить, что чем больше японцы подчиняются нашей культуре, тем больше и у них развиваются наши потребности, как доказывают факты в Японии. Но разве мы останавливаемся в этом отношении? Разве наши потребности не увеличиваются еще больше? Стоит только оглянуться на то, как жили наши отцы, чтобы убедиться в том, насколько наши жизненные условия улучшились, но вместе с тем и вздорожали; то же самое, вероятно, будет и с нашими потомками.

Благодаря тому что европейцы, по договору с японцами, уравнены в правах с последними: благодаря тому что европейцы подчиняются законам Японии; благодаря увеличению торговых сношений с Восточной Азией и постоянно увеличивающейся промышленной деятельности Запада и потребности в новых рынках для сбыта, благодаря приобретению колоний в Индии и в Тихом океане и опасному соседству такого государства, как Япония, благодаря всему этому вышеуказанные вопросы становятся все настоятельнее.

Не только вся Восточная Азия выдвинулась вперед, но и ее обитатели, и поэтому не мешает лишний раз забить тревогу. Было бы гораздо благоразумнее, если бы жителям Восточной Азии оказывали меньше доверия.

До сих пор все очень заняты были изучением восточноазиатских стран, но совсем не изучали своеобразного, замкнутого, загадочного характера их обитателей.

Имеется в виду книга «Госпожа Хризантема» П. Лоти, впервые изданная в 1887 г. и основанная на дневниковых записях автора (настоящее имя Луи Мари-Жюльен Вио). До сих пор переиздается и пользуется популярностью. – Ред.

Сямисэн – японская гитара.

Мусмэ по-японски – «молодая девушка».

Кимоно – запахивающийся спереди халат, перетянутый у талии поясом.

Крупнейшие военные феодалы средневековой Японии. – Ред.

В настоящее время носит название Внутреннее Японское море. – Ред.

Имеется в виду Революция Мэйдзи. – Ред.

Сочинение это имеет много сходного и по замыслу, и по значению, и по своему содержанию с нашим «Домостроем». – Прим. ред. 1-го изд.

Заботливость и нежность японских родителей к своим детям – бесспорно, самая характерная черта местного населения, единогласно подтверждаемая всеми путешественниками. Японки вообще очень быстро и искренно привязываются к детям, что уже давно оценено русскими, живущими на Русском Дальнем Востоке, в семьях которых няньками являются почти исключительно японки. Даже в отношении к совершенно чуждым им русским детям японские няни проявляют такую любовь и столько мягкости, что им могли бы многие позавидовать. – Прим. ред. 1-го изд.

Европейцу, путешествующему по Японии, бросается между прочим в глаза на улицах местных городов и деревень какая-то особенная, свойственная только местным детям, благовоспитанность их. В значительном большинстве случаев вы видите здесь только детей-малышей, которых их сестренки таскают у себя на спилах, или группы малолеток, мирно играющих или плещущихся у фонтанов. Детей школьного возраста вы встретите здесь только за каким-нибудь делом, и зато вы вовсе не увидите здесь буйных «уличных мальчиков», не услышите здесь шума и гама подростков, шатающихся без дела. Проявление дурных и вредных наклонностей, дурного поведения среди детей здесь почти неизвестно. Все скрадывается и смягчается какой-то удивительною благовоспитанностью, свойственною вообще туземному населению, от мала до велика. – Прим. ред. 1-го изд.

Это утверждение г. Гессе-Вартега нуждается в серьезной поправке. Со времени вступления в 1868 году на путь реформ Япония подвергла коренным преобразованием также и дело народного образования. Здесь введено обязательное обучение, вся страна покрыта сетью низших и средних школ, в столице страны, Токио, открыт университет. Особенно выиграла от этой реформы народная школа, преобразованная по типу американских как дающих самые скорые результаты; заменив собою существовавшие долгий ряд лет и застывшие в оковах ки-тайского классицизма низшие школы, она сделалась и народной и доступной (см. мою книгу «Япония и японцы», СПб., 1895 г., с. 480–508). – Прим. ред. 1-го изд.

Тогда это женщина, которая носит брюки! – Ред.

Район города Йокогама, где во второй половине XIX века размещалось компактное поселение выходцев из Европы и Америки. – Ред.

Действующих вулканов еще и в настоящее время в Японии насчитывается больше пятидесяти, бывают года, когда число землетрясений доходит до одной тысячи (например, в 1889 году)!

Постоянные театры существуют почти во всех мало-мальски значительных городах Японии со своими посто-янными труппами. По незначительным же городам, деревням и местечкам представления даются странствующими и бродячими труппами актеров, акробатов и фокусников.

При всем том исполнение пьесы японскими актерами поражает резко выдающимся реализмом. Здесь на сцене проделывается буквально все, что происходит в жизни: харакири с распарыванием живота и выпадением ки-шок, разрешение от бремени и т. под. По свидетельству д-ра Корсакова, в большом почете здесь пьесы комического содержания, и изредка нравоучительного. Любопытно, например, содержание пьесы, изображающей влияние пьянства, доводящего человека до гибели: в местный трактир пришел японец, одетый в черный кири-мон: на лице маска, придающая ему выражение отвратительного и злого дьявольского лица: на голове волосы не острижены, а торчат в беспорядке; вся фигура этого человека расстроенная, неспокойная. Выходит прислуга-японка и предлагает пришедшему чаю, затем еду, сласти, но пришлец от всего отказывается. Тогда прислуга предлагает принести японской водки (саке), на что пришедший радостно кивает головой и залпом выпивает принесенную ему большую чашку водки. После этого занавес задергивается и делается коротенький антракт. Когда сцена после перерыва опять открывается, то посетитель стоит один, но вид его стал еще ужаснее: он выше ростом, маска на лице выражает много свирепости, а волосы на голове страшно взъерошены. Снова выходит слуга и в прежнем порядке предлагает угощение, от которого посетитель отказывается, пока не доходит до предложенной ему водки. Слуга приносит водку, которую посетитель жадно выпивает и жестом требует еще. После каждой чашки выпитой водки, а он выпивает одну за другой четыре чашки, лицо его становится все свирепее и злее, все темнеет и принимает, наконец, после четвертой чашки, темно-бурый цвет, волоса сваливаются с головы (парик ловко и постепенно сдергивается после каждой чашки водки), и вырастают рога, на пальцах вырастают длинные когти, одежда также вся сваливается, и перед зрителями предстает в полном своем безобразии дьявол, каким рисуют его японцы. Обратившись в дьявола, пьяница все требует водки, но слуга обращается уже к публике и говорит: «Вот до чего доводит человека водка!» На этом возгласе занавес задергивается, и яркая картина остается нарисованной надолго перед зрителями. Вообще же надо сказать, что японцы менее трезвы, нежели китайцы, и пьяного японца можно встретить нередко. Во хмелю японцы придирчивы, буй-ны, лезут в драку и пускают в ход, что под рукой. – Прим. ред. 1-го изд.

Мы отнюдь не можем разделить скорби Гессе-Вартега о том, что японские книги времен старого режима отошли уже в область преданий. В Гессе-Вартеге, как и в большинстве путешественников, говорит, в данном случае, чувство личной эгоистической неудовлетворенности тем, что современная японская литература не представляет в настоящее время интереса новизны и не заключает в себе местного колорита и специфического интереса для случайно попадающего в страну иноземца. Если бы Гессе-Вартег принял во внимание интересы самой Японии, то он, конечно, судил бы иначе, и для него было бы ясно, что ряд реформ, проведенных в жизнь в последнее 25-летие и изменивших весь строй государства и общества, не мог не вызвать самой горячей поддержки среди мыслящей и лучшей части японского общества и что именно глубокое понимание ее нужд и интересов побудило лучших представителей этой нации взяться за популяризацию западноевропейских идей и знаний. – Прим. ред. 1-го изд.

Отдел этой главы о японском флоте написан редактором 1-го издания Д.И. Шрейдером.

Канди – священное для буддистов место на Цейлоне, на вершине Адамова пика, где, по преданию, находился рай – местопребывание наших прародителей. Адама и Евы. – Прим. ред. 1-го изд.

Петер Шлемиль – герой повести А. Шамиссо «Удивительная история Петера Шлемиля» (1813). В XIX в. слово по смыслу сблизилось с русским «бедолага». Повесть рассказывает о том, как бедный молодой человек заключил сделку с дьяволом и что из этого вышло. Образ стал популярным в европейской литературе, нередко встречается в других произведениях. – Ред.

Гейша – свободная певица-музыкантша, необходимая и неизбежная принадлежность всяких обедов и пиров как туземного, так и европейского общества. Распространенное о них в Европе мнение далеко не верно. Нам ни разу не приходилось ни видеть, ни слышать во время наших странствований по Японии, чтобы настоящая гейша, будучи всегда непременным членом всякого веселья, не сохраняла в то же время своего женского достоинства! Как справедливо выразился о них наш соотечественник д-р Корсаков, гейша столь же честно зарабатывает свой кусок хлеба данным ей от Бога талантом, как и собратья ее по искусству, разгоняя и утешая людскую печаль, заставляя задумываться беспечную молодость, воскрешая пред нею величавые образы витязей родной страны, отводя хоть на время людей зрелого возраста от их гнетущего злободневного труда и засасывающего болота жестокой действительности… О гейшах см. также главу «В царстве веселых снов» в моей книге «Япония и японцы», с. 526–543. – Прим. ред. 1-го изд.

Рин – почти пятая часть копейки.

Малодоступностью, а порой (во время сильных ветров) даже неприступностью отличается особенно береговая линия острова Сахалин. Пишущему эти строки пришлось однажды крейсировать у его берегов почти целую неделю, прежде чем удалось улучить момент, удобный для высадки с парохода. Формоза едва ли превосходит в этом отношении Сахалин. – Прим. ред. 1-го изд.

Развитием и процветанием своей промышленности Япония обязана в равной мере как энергии и способностям своего населения, так и поощрению и поддержке правительства. Судьбы промышленного образования, которое даже в иных европейских странах до сего времени находится только в зародыше, давно уже составляют предмет исключительных забот юного японского правительства, и в настоящее время эта страна, всего только на днях приобщенная к европейской цивилизации, обладает уже стройной системой школьного образования, в которой на обучение прикладным знаниям обращено преимущественное внимание. Увлечение классицизмом (китайским) уже отошло в область преданий, и, не в пример большинству европейских стран, реальное образование, отвечающее насущным потребностям нации, является здесь преобладающим. Вот самые последние дошедшие до нас известия о положении реального образования в стране. Прежде всего нужно отметить, что уже в большинстве народных училищ преподаются ныне элементарные сведения из реальных наук. Но это вообще. В частности же система специально реального образования представляется в следующем виде. В Японии существуют: а) школы для мастеровых, с курсом, продолжающимся, в зависимости от предметов обучения, от 5 месяцев до 4 лет; б) низшие промышленные училища с отделениями земледельческим, техническим и коммерческим; в) реально-промышленные училища (в каждом окружном городе); г) высшее земледельческое училище с 4-летним курсом с отделами земледельческим, инженерным и лесным; д) высшее коммерческое училище и е) политехникумы (в Киото и Осаке). При каждом из высших училищ существует отделение, имеющее целью подготовку преподавателей для низших школ по предметам земледелия, техники и коммерции, на постановку реально-промышленного образования японское правительство, судя по бюджету 1901 года, тратит более трети всех ассигнований по министерству народного просвещения. Характерно, между прочим, то, что парламент не упускает случая ставить каждый раз на вид правительству необходимость все большего и большего развития в стране реального образования. На современное состояние японской промышленности, несомненно, оказывает некоторую долю влияния и то, что университетская молодежь по окончании высших учебных заведений отдает свои силы в значительном большинстве случаев не государственной службе (кстати, весьма скудно оплачиваемой в Японии), не либеральным профессиям, а отечественной промышленности. Явление это в последние 10 лет, по сообщению г. Фусата Судзуки, сделалось настолько преобладающим, что, например, японский министр юстиции в начале текущего (1902) года счел необходимым уведомить ректоров японских университетов, что им назначен известный срок поступления на государственную службу для окончивших курс студентов-юристов; по истечении же этого срока они не будут приниматься на государственную службу, хотя бы и были свободные вакансии. – Прим. ред. 1-го изд.