На исходе семнадцатого столетия средь полудурков и пижонов лондонских кофеен обреталась голенастая, нескладная каланча по имени Эбенезер Кук, амбициозная более, чем одарённая, и всё же более одарённая, нежели благоразумная; верзила этот, подобно его товарищам по дурости, нашёл звучание английской молви-матери достойным не трудов, но забав, а потому вместо того, чтобы применить себя к тяготам ученичества, овладел трюками стихоплётства и пачками штамповал на злобу дня куплеты, припудренные «Юнонами» и «Юпитерами», обвешанные тенькающими рифмами и до предельной тугости обтянутые метафорами.

Как поэт сей Эбенезер был не лучше и не хуже своих дружков, из которых никто не оставил после себя ничего, кроме личного потомства, однако четыре вещи отличали его. Первой была наружность: белёсые волосы и белёсые же глаза, кожа да кости, впалые щёки – таким он высился – нет, гнулся – на девятнадцать ладоней[7]. Платье было добротного сукна и скроено хорошо, но висело на его остове, как рейковый парус. Цапля в людском обличии, с тощими членами и длинным клювом, он ходил и сидел в состоянии расслабленности суставов; каждая поза его преподносила сюрприз в смысле угла; каждый жест выглядел наполовину болтанкой. Вдобавок, и в лице его была несогласованность, как будто плохо сочетались черты: клюв от цапли, лоб от овчарки, подбородок торчком, челюсть туда же, водянисто-голубые глаза и жёсткие светлые брови – все они были себе на уме, вели себя как вздумается и принимали странные позы, которые часто не имели отношения к тому, что казалось его настроением. И все эти конфигурации были недолговечны, ибо черты лица, подобно непоседливым уткам, успокаивались не раньше, чем ха! зарумянятся и хи! задрожат, и никому не удавалось понять, что за этим кроется.

Вторым отличием был его возраст: если большинству подельников Эбенезера едва перевалило за двадцать, то самому ему к началу этой главы было около тридцати, но это не сделало его ни на йоту умнее, однако лет на шесть-семь извиняло меньше, нежели их.

Третьим было происхождение: Эбенезер уродился американцем, хотя с малых лет не видел места своего появления на свет. Его отец, Эндрю Кук Второй из прихода Сент-Джайлс-ин-Филдс графства Мидлсекс – краснорожий, белобрысый, заскорузлый старый потаскун со стеклянным взглядом и сухой рукой – провёл молодость в Мэриленде, будучи, как и его родитель, агентом английского промышленника и обладая острым чутьём на товары и острейшим – на людей; к тридцати годам он прибавил к угодьям Куков около тысячи акров доброго леса и пахотных земель на реке Чоптанк. Мыс, на котором всё это находилось, он назвал Кук-Пойнтом, а небольшой особняк, там построенный – Молденом. Женился он поздно и зачал близнецов, Эбенезера и его сестру Анну, мать которых (как будто столь неординарная отливка надломила форму) скончалась на сносях. Когда близнецам было всего четыре года, Эндрю вернулся в Англию, оставив Молден в руках смотрителя, и с этих пор занимался купеческим ремеслом, направляя на плантации собственных факторов. Дела его процветали, и дети были хорошо обеспечены.

Четвертым отличием Эбенезера от его кофейных клевретов были манеры: хотя никто из последних не был благословлён талантом в мере большей, чем нуждался, все приятели Эбенезера преисполнялись великого гонора, когда собирались вместе – декламировали свои вирши, чернили известных поэтов-современников (а также всех членов собственного кружка, которым случалось отсутствовать), похвалялись амурными победами вкупе с перспективами неминуемого успеха и в остальном вели себя так, что, не будь все прочие столы в кофейне заняты такими же хлыщами, рисковали бы выставиться презлокозненными нарушителями общественного порядка. Однако сам Эбенезер, хотя его внешность исключала какую бы то ни было незаметность, склонялся к неразговорчивости. Он был даже холоден. За исключением редких приступов болтливости, неохотно вступал в беседу, но казалось, что большей частью ему доставляло удовольствие просто наблюдать, как охорашиваются другие пташки. Некоторые принимали эту отстранённость за презрение, а потому она либо пугала, либо злила – в зависимости от уровня их личной самоуверенности. Другие видели в ней скромность, третьи – застенчивость, ещё кое-кто – творческую или философическую отрешённость. Будь дело в чём-то из перечисленного, то и говорить было бы не о чем, однако правда заключалась в том, что сия манера нашего поэта выросла из чего-то намного более сложного, и это оправдывает подробный рассказ о его детстве, приключениях и финальном крахе.

Эбенезер и Анна росли вместе. Поскольку других детей в Сент-Джайлском имении не случилось, им было не с кем играть кроме как друг с другом, а потому они необычайно сблизились. Оба забавлялись одними играми и изучали одни предметы, так как Эндрю был достаточно богат, чтобы обеспечить им наставника, но недостаточно для раздельного обучения. До десяти лет они даже делили спальню – не потому, что в лондонском доме Эндрю на Пламтри-стрит или позднее, в Сент-Джайлсе, не хватало места, а потому что старая экономка миссис Твигг, бывшая сколько-то лет им гувернанткой, оказалась поначалу до такой степени захваченной фактом их близнячества, что поставила целью держать обоих вместе, а впоследствии, когда их увеличившиеся размеры и предполагаемая осведомлённость о порядке вещей начали её смущать, они до того полюбили общество друг дружки, что до поры ей приходилось уступать их сочетанным протестам при любом упоминании отдельных покоев. Когда же – по приказу Эндрю – разделение в итоге состоялось, оно свелось лишь к обустройству смежных комнат, дверь между которыми обычно держалась открытой, что позволяло беседовать.

В свете всего приведённого не удивляет, что даже после созревания между детьми было мало разницы, не считая телесных проявлений их полов. Оба были жизнерадостны, разумны и хорошо воспитаны. Анна казалась менее робкой, и даже когда Эбенезер естественным образом стал выше и физически крепче, она по-прежнему отличалась бо́льшим проворством и лучшей координацией, а потому обычно побеждала в играх, в которые они играли: то были волан, пятёрки или paille maille[8]; сквейлз[9], Мэг Меррилиз[10], бирюльки и «засунь полпенни»[11]. Оба были заядлыми книгочеями и любили одни и те же книги: из классики – «Одиссею» и «Метаморфозы», «Книгу мучеников» и «Жития святых»; из романов – «Валентина и Орсона»[12], «Бевиса из Хэмптона»[13] и «Ги из Ворвика»[14]; легенды о Робине Гуде, Терпеливой Гризельде и Лесных Найдёнышах, а из сочинений новейшего времени – «Символ для детей» Джейнуэя, «Образец девственности» Батчилера и «Мудрую деву» Фишера, а также «Наследье пагубных пристрастий», «Предостерегающее наставление младому племени», «Книгу весёлых загадок» и, вскоре после их публикации, «Путешествие Пилигрима», а также «Войну с дьяволом» Кича. Наверное, будь Эндрю менее поглощён торговлей, а миссис Твигг – религией, подагрой и властью над остальной прислугой, Анна осталась бы при своих куклах и рукоделии, а Эбенезера отправили осваивать искусство охоты и фехтования. Но они вообще редко получали какие-либо предписания, а потому не слишком различали между занятиями, подобающими маленьким девочкам, и таковыми для маленьких мальчиков.

Их излюбленной забавой были игры в кого-то. Дома ли, снаружи, за часом час перевоплощались они в пиратов, солдат, святош, индейцев, августейших особ, великанов, мучеников, лордов и леди или любых иных существ, которые захватывали воображение; сценарии и диалоги выдумывали по ходу игры. Иногда эти роли держались по несколько дней, иногда – лишь считанные минуты. Эбенезер достигал особых высот в сокрытии вымышленной идентичности в присутствии взрослых, одновременно с достаточной наглядностью демонстрируя её Анне каким-нибудь невинным жестом или ремаркой – к её вящему восторгу. Так, они могли провести осеннее утро за игрой в Адама и Еву в саду, а если отец за обедом воспрещал им туда возвращаться – мол, грязно, Эбенезер понимающе кивал: «Грязь не самая беда, я видел ещё и змею». А маленькая Анна, отдышавшись, заявляла: «Меня-то она не испугала, а вот у Эбенезера лоб до сих пор мокрый», – и передавала брату хлеб. С наступлением ночи как до, так и после разделения комнат они либо продолжали разыгрывать роли (поневоле ограничиваясь диалогом, вести который в темноте нашли делом само собой разумеющимся), либо играли в слова, и этих забав существовало великое множество, от простеньких «Сколько слов начинается на „с“?» или «Сколько слов рифмуется с вокабулой „постник“?» до сложных шифров, обратного произнесения и вымышленных языков в более позднем детстве.

В 1676-м, когда им исполнилось десять, Эндрю нанял для детей нового наставника по имени Генри Берлингейм III – жилистого, кареглазого, чернявого юнца немногим старше двадцати: энергичного, напористого и недурного собой. Сей Берлингейм по необъяснённым причинам не закончил бакалавриат, однако размахом и глубиной способностей немногим уступал Аристотелю. Эндрю обнаружил его в Лондоне безработным и недокормленным, а потому, будучи всегда деловым человеком, сумел за мизерную плату обеспечить отпрыскам наставника, способного петь партию тенора в мадригалах Джезуальдо[15] так же запросто, как препарировать полевую мышь или проспрягать глагол «быть» по-гречески. Близнецы мгновенно расположились к нему, а он, в свою очередь, всего за несколько недель так привязался к ним, что Эндрю позволил ему – без повышения жалования – преобразовать маленький летний павильон, что находился на земле Сент-Джайлского поместья, в помесь жилья с лабораторией и даровать подопечным своё полное внимание.

Тот обнаружил, что оба учатся стремительно, проявляя особую склонность к естественной философии, литературе, сочинению и музыке; меньшую – к языкам, математике и истории. Он обучал близнецов даже танцам, хотя Эбенезер к двенадцати годам был уже слишком неуклюж, чтобы преуспеть. Сперва он показывал Эбенезеру, как сыграть мелодию на клавикордах; затем, под аккомпанемент Эбенезера, наставлял в шагах Анну, пока та их не усваивала; далее, он сменял Эбенезера за инструментом, чтобы Анна преподала брату шаги, и, наконец, когда танец был разучен, Эбенезер помогал Анне освоить клавикорды. Помимо её очевидной эффективности, эта система согласовывалась со вторым из трёх педагогических принципов господина Берлингейма, а именно: лучший способ чему-нибудь научиться – преподавать это дело самому. Первый принцип соответствовал одному из тройки обычных мотивов к познанию вещей, как то надобность, честолюбие и любопытство – простое любопытство наиболее заслуживало развития, являясь «чистейшим» (в том смысле, что ценность того, что оно побуждает нас изучать, скорее ограничена, нежели имеет решающее значение), самым благоприятным для учения изнурительного и непрерывного в отличие от поверхностного или урезанного, с наивысшей вероятностью способным сделать труд школяра отрадным. Третий принцип, тесно сопряжённый с остальными, заключался в том, что этот спорт в виде преподавания и учёбы ни в коем случае не должен оказаться связанным с конкретными часами и местами, иначе и учитель, и сходным образом ученик (а в берлингеймовой системе они были едва ли не взаимозаменяемы) приобретут дурную привычку выключать активность всегда и везде, за исключением этих самых мест и часов, следствием чего станет вредоносное различение между учёбой и другими разновидностями естественного поведения.

Таким образом, обучение близнецов продолжалось с утра до ночи. Берлингейм охотно присоединился и к их лицедействам, а если бы осмелился испросить разрешения, то с ними бы и ночевал, руководя играми в слова. Пускай его системе недоставало дисциплины Локка, который всех своих учеников принуждал погружать ноги в холодную воду, зато она была куда веселее: Эбенезер и Анна любили своего учителя, и все трое были закадычными друзьями. Преподавая историю, Берлингейм разворачивал их актёрство к событиям историческим; желая укрепить интерес к географии – выдавал фолианты с экзотическими картинками и рассказами о приключениях; стремясь отточить их логическое мышление – разбирал с ними парадоксы Зенона на манер загадывания загадок, а скептицизм Декарта преподносил так живо, как будто поиск правды и ценностей во вселенной были игрой «Кнопка, кнопка, у кого же кнопка?» Он научил их замирать перед листом тимьяна, нотной линейкой Палестрины, созвездием Кассиопеи, чешуёй сардинки, звучанием слова «неистомчивый»[16], изяществом соритов[17].

Результатом такого образования стало то, что близнецы сделались глубоко очарованными миром – особенно Эбенезер, ибо Анна, примерно с тринадцатого дня рождения, посерьёзнела и охладела к бурному выражению чувств. Зато его могло пробрать до дрожи пикирование ласточки, до взрыва смеха – узор паутины или рёв органных педальных нот, а до внезапных слёз – остроумие Вольпоне[18], упругость скрипичного футляра или истинность теоремы Пифагора. К восемнадцати годам Эбенезер достиг предела роста и неуклюжести; он был нервозным, нескладным юнцом, который, хотя к тому времени далеко превзошёл сестру в силе воображения, весьма отстал от неё в физической привлекательности, ибо Природа, пусть близнецами они и имели почти идентичные черты, сочла уместным путём тонких изменений превратить Анну в миловидную молодую женщину, а Эбенезера – в пучеглазое пугало: так умный автор пародирует высокий стиль, прибегая к аккуратным поправкам.

Жаль, что Берлингейм не смог сопроводить Эбенезера в Кембридж, когда юноша, достигший восемнадцати лет, оказался готов туда поступать, ибо хотя хороший учитель будет учить знатно несмотря на то, что он страдает от теории, а также при том, что Берлингейм мог выглядеть на редкость привлекательным педагогом, всё-таки безупречного педагогического метода не существует, и приходится признать, что вследствие его наставничества – по крайней мере, отчасти – Эбенезер получал от истории удовольствие абсолютно того же рода, что от греческой мифологии с эпической поэзией и мало или вовсе не различал между, скажем, географией, представленной в атласах, и географией из сказок. Говоря вкратце, поскольку учёба являлась для него столь приятной игрой, он был не в состоянии рассматривать факты, например, зоологии или нормандского завоевания с должной серьёзностью; не мог он и заставить себя подолгу выполнять скучные задания. Даже его богатое воображение и увлечённость миром не были беспримесными добродетелями, когда сочетались со вздорными шатаниями, ибо они, приводя Эбенезера к острому ощущению самочинности конкретного реального мира, не наделяли его соответствующим осознанием его завершённости. Так, ему было отлично известно, что «Франция имеет форму чайника», но он едва ли принимал то обстоятельство, что на самом деле сию секунду действительно существует такое место, как Франция, где люди говорят по-французски и поедают улиток, думает он о них или нет, и что, вопреки поистине бесконечному числу воображаемых форм, этой Франции придётся во веки веков напоминать чайник. И опять же, хотя вся эта греко-римская история была безусловно восхитительна, он находил нелепым, почти немыслимым тот факт, что она имела место только таким образом; едва он вообще об этом задумывался, как начинал нервничать и раздражаться.

Быть может, под дальнейшим надзором своего наставника со временем он сумел бы преодолеть эти несовершенства, но одним июльским утром 1684-го Эндрю запросто объявил за завтраком:

– Сегодня тебе незачем идти в летний домик, Эбенезер. Урокам твоим конец.

Дети удивлённо подняли на него глаза.

– Вы хотите сказать, сэр, что Генри намерен покинуть нас? – спросил Эбенезер.

– Именно это и хочу, – ответил Эндрю. – Вообще, если не сильно ошибаюсь, он уж отбыл.

– Но как же так? И даже не простился? Он не обмолвился ни словом, что оставляет нас!

– Спокойнее, полно, – сказал Эндрю. – Нешто будете плакать о простом учителе? На этой неделе или на следующей – велика ли разница?

– Ты что-нибудь знала об этом? – вопросил Эбенезер Анну. Она покачала головой и вылетела из комнаты. – Отец, это вы его отослали? – неверяще осведомился он. – Почему так внезапно?

– Такова жизнь! – заорал Эндрю. – И скатертью дорога, в твои годы я спрыснул бы это дело, а не поднимал такой шум! Молодчик закончил работу, и я уволил его, на этом всё! Если он почёл за лучшее удалиться сразу, то это его забота. Не могу не признать, что это более мужской поступок, чем весь этот переполох.

Эбенезер немедленно направился в павильон. Почти всё там осталось точно таким, как прежде: на рабочем столе распласталась наполовину рассечённая, пришпиленная к буковой доске лягушка; на письменном столе лежали бумаги и раскрытые книги; даже чайник стоял на каминной решётке наполовину полный. Но Берлингейм и вправду исчез. Пока Эбенезер застыл столбом, не веря в произошедшее, к нему присоединилась Анна, она утирала глаза.

– Дорогой Генри! – возопил Эбенезер, глаза у которого тоже были на мокром месте. – Поистине, гром с Небес! Что нам без него делать?

Анна не ответила, но подбежала к брату и обняла его.

По этой ли причине или по другой, в дальнейшем Эбенезер, когда вскоре после простился с отцом и Анной и обосновался в колледже Магдалины в Кембридже, показал себя плохим студентом. Он отправлялся в библиотеку за лекциями Ньютона «De motu corporum»[19], а вместо них четыре часа читал «Историю буканьеров» Эксквемелина[20] или какой-нибудь латинский бестиарий. Он редко участвовал в студенческих проделках и спортивных состязаниях, завёл мало друзей и оставался незамеченным профессурой.

Шёл второй год обучения, когда, хотя он этого сразу не понял, его ужалил поэтический овод. Конечно, в то время он не считал себя поэтом, но вышло так, что, наслушавшись, как его педагоги изысканно и подолгу дискутируют, скажем, о философском материализме, он покидал лекционную залу, имея в тетради лишь следующее:

Или:

Как можно было ожидать, чем прочнее овладевал им этот недуг, тем больше страдали его штудии. Совокупная история стала в его голове не более чем основанием для метафор. От философов своей эпохи – Бэкона, Гоббса, Декарта, Спинозы, Лейбница – он научился немногому; от её учёных – Кеплера, Галилея, Ньютона – и того меньше; от теологов – лорда Герберта, Кудворта, Мора, Смита, Гленвилла – ничему. Зато «Потерянный рай»[22] знал вдоль и поперёк, «Гудибраса»[23] – от и до. На исходе третьего года он, к своему великому огорчению, провалил несколько экзаменов, и перед ним замаячила перспектива ухода из университета. Но как же быть? Эбенезер и думать не мог о возвращении в Сент-Джайлс пред очи грозного родителя; придётся тихо удалиться, скрыться с глаз и поискать фортуны на мировых просторах. Да вот в каком качестве?

Здесь, при его затруднении с ответом на этот вопрос, проступили серьёзнейшие эффекты дружеской педагогики Берлингейма: воображение Эбенезера возбуждалось любым субъектом, которого он встречал либо в книгах, либо вне книг, и который умел с умом и сноровкой делать неважно, что; его одинаково приводили в восторг сокольники, учёные, каменщики, трубочисты, проститутки, адмиралы, карманники, парусные мастера, подавальщицы, аптекари и канониры.

«Ах, Боже, – писал он Анне об этом периоде, – как просто было бы выбрать Призвание, имей человек всё возможное Время для жизни! Я был бы пятьдесят лет Барристером, пятьдесят – Лекарем, пятьдесят – Клириком, пятьдесят – Солдатом! Да, и пятьдесят – Вором, а пятьдесят – Судией! Все Пути суть Пути прекрасные, о возлюбленная Сестра, один ничем не хуже другого, и вот с одной-единственной Жизнью на расходование я – Босяк у Портного с Наличностью лишь на пару Рейтуз, или Учёный в Книжной Лавке с Деньгами на одну Книгу: выбрать десяток – не Беда, выбрать одну – невозможно! Всякая Торговля, все Ремесла, все Профессии отменны, но ни одна не лучше остальных. Милая Анна, я не могу выбрать: моё Седалище падает наземь промеж двух Стульев!»

Другими словами, по складу он вовсе не склонялся к какой-либо карьере и, что хуже (как будто мало было этого прискорбного отрицания), не выглядел устойчивой личностью: то разнообразие темпераментов и характеров, которое он наблюдал в Кембридже и литературе, завораживало его не меньше, чем изобилие жизненных стезей, с таким же трудным выбором. Он равно восхищался сангвиником, флегматиком, холериком, меланхоликом, ипохондриком и человеком уравновешенным, дураком и мудрецом, энтузиастом и занудой, болтуном и молчуном и, самое досадное, людьми последовательными и непостоянными. Сходным образом ему казалось, что быть тучным настолько же замечательно, как и стройным, невысоким – как рослым, невзрачным – как симпатичным. В довершение его затруднений – и это, возможно, последствие вышеперечисленного – Эбенезера можно было убедить (по крайней мере, теоретически) любой мировой философией, даже любым более твёрдым мнением, сформулированным поэтически или выраженным привлекательно, поскольку чувствами он не был, похоже, предрасположен к какой-либо точке зрения вообще. Представление, будто мир создан из воды, как заявлял Фалес, было для него таким же приемлемым, как мнение Анаксимена, считавшего, что тот создан из воздуха, или огня – à la[24] Гераклит, или из всех трёх субстанций и грязи в придачу, как заверял Эмпедокл; что всё это материя, как утверждал Гоббс, или сознание, как полагали некоторые последователи Локка – перечисленное казалось нашему поэту одинаково вероятным, а что до этики, то существуй возможность быть всеми тремя, а не только одним, он был бы рад единожды умереть святым, единожды – устрашённым грешником, а в промежутке – чуть тёплым[25].

У человека этого (если вкратце), благодаря и Берлингейму, и природной предрасположенности, шла кругом голова от красоты возможного; ослеплённый, он воздевал руки, когда оказывался перед выбором, и, удовлетворённый наполовину, плыл по течению, подобно никчёмному плавучему мусору. Хотя сессия закончилась, он остался в Кембридже. На протяжении недели он просто томился в своих комнатах, отрешённо читая и выкуривая табак, к коему пристрастился, трубку за трубкой. Со временем чтение сделалось невозможным, курение тоже превратилось в докуку, и он беспокойно бродил по комнате. Казалось, что с минуты на минуту придёт головная боль, однако не приходила.

Наконец, настал день, когда он не соизволил ни одеться, ни поесть, а сидел, застыв в ночной рубашке у окна, и глазел на улицу, не в силах выбрать движение даже несколько часов спустя, когда простодушный мочевой пузырь подсказал ему оное.

На его счастье (иначе он покрылся бы мхом, где сидел), вскоре после обеда Эбенезера вывел из диковинного транса сильнейший стук в дверь.

– Эбен! Эбен! Молю, впусти меня живо!

– Кто там? – выкрикнул Эбенезер и в тревоге вскочил: у него не было друзей в колледже, которые могли его выкликивать.

– Отвори и увидишь, – хохотнул визитёр. – Только поторопись, заклинаю!

– Обождите минуту. Мне нужно одеться.

– Что? Не одет? Святые угодники, ну и лодырь! Неважно, малыш, сейчас же впусти меня!

Эбенезер узнал голос, который не слышал три года.

– Генри! – вскрикнул он и распахнул дверь.

– И никто иной, – рассмеялся Берлингейм, сжимая его в объятиях. – Подумать только, каким ты вымахал увальнем! Добрых шесть футов! И до сих пор в постели в этот час! – Он пощупал лоб юноши. – Однако никакой лихорадки. Что тебя гложет, дружок? А, ладно, неважно. Минуту… – гость подскочил к окну и осторожно глянул вниз. – А, вот он, негодяй! Сюда, Эбен!

Эбенезер поспешил подойти.

– Что такое?

– Вон он, вон! – Берлингейм указал на улицу. – Идёт мимо пивной! Знаешь этого джентльмена с ореховой тростью?

Эбенезер узрел длиннолицего человека средних лет, облачённого в мантию дона[26] – тот шёл по дороге.

– Нет, он не из Магдалины[27]. Незнакомое лицо.

– Тогда позор тебе, и запомни его хорошенько. Это сам Исаак из колледжа Святой Троицы.

– Ньютон! – Эбенезер всмотрелся с обострённым интересом. – Я не встречал его раньше, но сказывают, что через месяц Королевское Общество выпустит его книгу, которая объяснит механизм всей вселенной! Не мешкая, благодарю за спешку я! Но я не ослышался, ты назвал его негодяем?

Берлингейм вновь рассмеялся.

– Ты ошибаешься в причине моей торопливости, Эбен. Молю Бога, чтобы за эти пятнадцать лет моё лицо изменилось, ибо я уверен, что брат Исаак заметил меня близ твоего порога.

– Возможно ли, чтобы ты его знал? – спросил Эбенезер, весьма впечатлённый.

– Знал? Однажды он меня чуть не снасильничал. Стой! – Он отпрянул от окна. – Следи за ним и скажи, куда мне бежать, если он явится к твоей двери.

– Ничего трудного: дверь из этой комнаты ведёт на наружную лестницу, где задний фасад. Ради всего святого, Генри, что происходит?

– Не тревожься, – сказал Берлингейм. – Это прелестная история, и я тебе скоро всё расскажу. Он на подходе?

– Минутку… Он прямо напротив нас. Вон там. Не, обожди… он приветствует другого дона. Старого Бэгли, латиниста. Теперь снова двинулся.

Берлингейм вернулся к окну, и оба пронаблюдали, как великий муж удаляется по улице.

– Больше не жду ни секунды, Генри, – объявил Эбенезер. – Сейчас же скажи, что за тайна скрывается за этими прятками и за твоим жестоким, поспешным отъездом три года назад – или же я помру от любопытства!

– О да, непременно скажу, – ответил Берлингейм, – сразу после того, как ты оденешься, отведёшь нас выпить и перекусить, а также дашь полный отчёт о себе. Потому как я не один, кому придётся оправдываться.

– Как! Значит, тебе известно о моём провале?

– О да, и я пришёл выяснить, что к чему, и, может статься, вколотить в тебя немного здравомыслия.

– Но как такое возможно? Я же никому не говорил, кроме Анны.

– Погоди, клянусь, ты услышишь всё. Но ни единого слова, пока я не откушаю баранины с хересом. Не позволяй, дружок, волнению искажать твои ценности – идём же!

– Ах, будь благословен, Генри, ты истинно грек из «Илиады», – промолвил Эбенезер и приступил к одеванию.

Они отправились в трактир по соседству, где за послеобеденной кружечкой пива Эбенезер, как сумел, объяснил свой провал в колледже и последовавшие метания.

– Суть, видимо, в том, – заключил он, – что я не в силах принять никакого важного решения. Клянусь пресвятой Девой Марией, Генри, как я нуждался в твоём совете! От каких мучений ты мог меня спасти!

– Нет! – воспротивился Берлингейм. – Ты прекрасно знаешь, Эбен, что я тебя люблю и все твои горести ощущаю, как собственные. Но клянусь, совет – негодное снадобье от твоей болезни, и по двум причинам: во-первых, логика затруднения такова, что в какой-то момент тебе всё равно придётся выбирать, так как ежели я посоветую ехать со мною в Лондон, ты будешь вынужден решить, следовать ли моему совету, а если я далее посоветую последовать моему первому совету, ты будешь должен решить, последовать ли второму – и так до бесконечности, в никуда. Во-вторых, даже ежели ты решишь последовать моему совету, это никакое не лекарство, а просто костыль опереться. Задача – поставить тебя на ноги, а не сбивать с них. Это дело серьёзное, Эбен, оно беспокоит меня. Какие у тебя самого мысли насчёт твоей неудачи?

– Вынужден признаться, что у меня их нет, – сказал Эбенезер, – хотя напридумывать могу множество.

– А эта нерешительность… Что по поводу неё?

– Пресвятая Мария, не знаю! Полагаю, я просто чудной.

Берлингейм нахмурился и спросил трубку табака у виночерпия, трудившегося рядом.

– Ты был воплощённой апатией, когда я тебя нашёл. Ужель тебе не жаль, не досадно упустить степень бакалавра, когда подобрался так близко?

– В какой-то мере – наверное, – улыбнулся Эбенезер. – Но разве не обошёлся без неё человек, которого я уважаю превыше всех?

Берлингейм рассмеялся.

– Мой дорогой друг, я вижу, пора порассказать тебе о многом. Станет ли тебе утешением узнать, что и я страдаю от твоего недуга, и так продолжается с малых лет?

– Нет, быть того не может, – сказал Эбенезер. – Не видывал я ни разу, чтобы ты колебался, Генри. Ты наглядная антитеза нерешительности! Именно на тебя взираю я с завистью и отчаянием, не надеясь достичь такой уверенности в себе.

– Позволь мне быть твоим упованием, а не отчаянием, ибо как лёгкое обременение оспой хотя и оставляет рубцы, но навеки предохраняет человека от смерти вследствие этой напасти, так и неустойчивость, коловратность, периодические подвижки в увлечениях – пусть недостатки, но они могут защитить от калечащей нерешительности.

– Коловратность, Генри? – поразился Эбенезер. – То, что ты нас покинул, объясняется коловратностью?

– Не в том смысле, в каком ты понимаешь, – сказал Берлингейм. Он извлёк шиллинг и заказал ещё две большие кружки пива. – Послушай, ты знал, что я был сиротой?

– Ну так да, – удивлённо ответил Эбенезер. – Сейчас, когда ты это упоминаешь, мне сдаётся, что знал, хотя не припомню, чтобы ты хоть однажды обмолвился. Возможно, мы просто принимали это за данность. Поистине, Генри, все эти годы мы знали тебя, но в действительности не знали ничего, ведь так? Я понятия не имею, когда ты родился, где воспитывался и кем.

– И почему так нелюбезно исчез, и откуда узнал о твоём провале, и почему сбежал от великого мистера Ньютона, – подхватил Берлингейм. – Замечательно, коли так, хлебни со мной, и я раскрою тайну. Давай же, будь молодцом!

Они хорошенько приложились к кружкам, и Берлингейм начал рассказ.

– Я не имею ни малейшего представления о том, где родился, и даже когда, хотя, должно быть, это произошло примерно в 1654-м. Ещё меньше я знаю о женщине, которая меня выносила, как и о мужчине, который меня ей заделал. Меня растили морской капитан из Бристоля и его жена; они были бездетны, а потому я подозреваю, что родился либо в Америке, либо в Вест-Индии, так как самые ранние воспоминания относятся к плаванию через океан, когда мне было не больше трёх лет. Их звали Салмон – Эйвери и Мелисса Салмон[28].

– Я удивлён! – заявил Эбенезер. – Мне и присниться не могло столь необычное ваше происхождение! Но как же вышло тогда, что ты стал зваться Берлингеймом?

Берлингейм вздохнул.

– Ах, Эбен, в точности, как ты был до сих пор безразличен к моему прошлому, так относился к нему и я, пока не стало поздно. Берлингеймом я был с самых ранних пор, какие помню, и мне, как свойственно детям, ни разу не приходило в голову этим заинтересоваться, пусть даже по сей день мне не встречался никто с такой фамилией.

– Тот, от кого получил вас капитан Салмон, и был твоим родителем! – сказал Эбенезер. – Или, быть может, каким-нибудь родственником, который знал имя.

– Дорогой Эбен, неужели ты думаешь, я не отдал бы руку за пятиминутную беседу с моим бедным капитаном или милой Мелиссой? Но мне придётся придержать любопытство до Судного дня, ибо они оба в могиле.

– Бедняга!

– Все детские годы, – продолжил Берлингейм, – моей единственной целью было ходить по морю, как капитан Салмон. У меня не было игрушек, кроме лодок, и не было друзей, кроме матросов. На мой тринадцатый день рождения я отправился в плаванье буфетчиком на судне капитана; оно направлялось в Вест-Индию, и жизнь моряка настолько меня пленила, что я всей душой отдался ученичеству. Мы не успели достичь Барбадоса, а я уже карабкался на реи наравне с лучшими, чтобы взять стаксель или просмолить стоячий такелаж, и с фидом[29] управлялся не хуже любого матроса. Эбен, Эбен, что за жизнь для мальца – даже сейчас, стоит вспомнить, меня пробирает озноб! Я поджарился, как кофейное зерно, и был проворен, как обезьяна; прежде, чем начал меняться мой голос и прежде, чем мои причиндалы покрылись волосом – в возрасте, когда большинство мальчишек ещё хранит на себе запах утробы и мечтает о путешествии в соседнее графство, я нырял за морскими губками на Больших Багамских банках и сражался с пиратами в заливе Пария. Сверх того, вооружившись рыбным ножом и защитив на полубаке мою невинность от старого похотливого уроженца острова Мэн, который предложил мне за это самое дело два фунта, я проплыл милю средь акул от нашей стоянки близ Кюрасао, чтобы одним прекрасным августовским вечером на берегу промотать эти денежки с девчонкой-мулаткой. Едва тринадцать ей было, Эбен – наполовину голландка, наполовину индианка, гибкая и робкая, аки восьмимесячная лошадка, но, заполучив от меня маленькую латунную подзорную трубу, к которой буквально прикипела тем утром в деревне, она со смехом задрала юбки, и я дефлорировал её под померанцевыми деревьями. Мне не было и пятнадцати.

– Боже мой!

– Никто на свете не любил своё занятие сильнее, чем я, – продолжил Берлингейм, – и никто не надрывался усерднее; я был отрадой для капитана и, полагаю, быстро достиг бы высокого ранга.

– Но как тогда, Генри, это вяжется с моей неудачей? В рассказе твоём я не зрю ничего, помимо поразительного трудолюбия и целеустремлённости, и будь я проклят, если сравняюсь с тобой наполовину.

Берлингейм улыбнулся и допил своё пиво.

– Непостоянство, друг любезный, непостоянство. Та самая целеустремлённость, что вознесла меня над ребятами с корабля, погубила мою мореходную стезю.

– Как такое возможно?

– Всего я совершил пять путешествий, – сказал Берлингейм. – И в пятом – том, в котором потерял невинность – мы как-то раз умиротворённо стояли в штилевых широтах у Канарских островов, и я совершенно случайно, оглядываясь в поисках занятия, среди пожитков товарища наткнулся на экземпляр «Дон Кихота» Моттё[30]; я провёл с ним остаток дня, ибо хотя матушка Салмон научила меня читать и писать, то была первая настоящая небылица, которую я осилил. Я был настолько заворожён великим Ламанчцем и его верным оруженосцем, что потерял счёт времени и получил от капитана Салмона нагоняй за опоздание к коку.

С того дня я превратился из моряка в студиозуса. Я прочитывал каждую книгу, какую сыскивал на борту корабля или в порту – менял на них одежду, брал под залог вне зависимости от содержания и перечитывал вдоль и поперёк, когда не находил новых. Всё остальное шло побоку, любую мою работу я выполнял рассеянно и в беспечной спешке. Я приобрёл привычку прятаться в лазарете или тросовой кладовой, где удавалось без помех читать около часа, пока меня не обнаруживали. Кончилось тем, что терпение капитана Салмона лопнуло: он приказал помощнику конфисковать все тома на борту, за исключением карт, вахтенного журнала, а также навигационных таблиц, и скормить их акулам Порт-о-Пренса; затем устроил мне такую баню за мои грехи, что бедная моя задница ещё две недели горела, и запретил впредь прочитывать на борту его судна хотя бы печатную страницу. Это настолько воспрепятствовало моим планам и так меня огорчило, что в следующем порту (им оказался Ливерпуль) я соскочил с корабля и навсегда расстался и со стезей, и с благодетелем, не простившись и не поблагодарив людей, которые с младенчества меня кормили и одевали.

Денег не было вовсе, а из еды – лишь здоровый кусок чёрствого сыра, который удалось стянуть у кока, потому очень скоро мне пришлось голодать. Я был вынужден стоять на перекрёстках и зарабатывать на ужин пением: парнишка я был ладный, песен знал много и, когда исполнял «Что есть любовь?» для леди или «Жила-была милая уточка» для джентльменов, редко случалось, чтобы они прошли мимо, не улыбнувшись и не одарив меня двухпенсовиком. Спустя какое-то время бродячий цыганский табор, державший путь из Шотландии в Лондон, услышал моё пение и предложил присоединиться, так что следующий год я работал и жил с этими занятными людьми. То были ремесленники, лошадники, прорицатели, корзинщики, танцоры, трубадуры и воры. Я одевался на их манер, ел, пил и спал с ними, а они научили меня всем своим песням и хитростям. Дорогой Эбен! Увидь ты меня тогда, ты ни на миг не усомнился бы, что я из их племени!

– Я теряю дар речи, – объявил Эбенезер. – Это величайшее приключение, о каком я слыхивал!

– Мы двигались медленно, с многочисленными отклонениями, от Ливерпуля через Манчестер, Шеффилд, Ноттингем, Лестер и Бедфорд, ночуя в фургонах, когда случалось ненастье, или под звёздами в ясные ночи. В труппе из тридцати душ я один умел читать и писать, а потому оказался им крайне полезен во множестве отношений. Как-то, к их великому восторгу, я прочёл им новеллы Боккаччо – эти люди любят и слушать, и рассказывать истории – и их до того потрясло, что в книгах содержатся такие восхитительные приятности, о чём никто из них даже не подозревал, что они принялись красть для меня все издания, какие попадались: в тот год мне редко недоставало чтения! Однажды им подвернулся букварь, и многих я научил их буквам, за что они были невообразимо признательны. Невзирая на то, что я был «горджио» (так у них зовутся не-цыгане), они посвятили меня в большинство сокровенных тайн и выразили величайшее желание женить меня в своей компании, чтобы я странствовал с ними вечно.

Однако в конце 1670-го мы прибыли из Бедфорда в Кембридж. Студенты и некоторые преподаватели проявили к нам недюжинный интерес и, хотя слишком вольничали с нашими женщинами, отнеслись исключительно сердечно – даже привели в свои комнаты петь и играть. Так мои глаза впервые открылись на мир ученичества и учёности, тогда я мгновенно осознал, что моя цыганская интерлюдия кончена. Я решил дальше никуда не идти, сказал моим спутникам последнее прости и остался в Кембридже, полный решимости скорее голодать на перекрёстках, нежели покинуть это волшебное место.

– Пресвятая Мария, Генри! – воскликнул Эбенезер. – Твоя отвага доводит меня до рыданий! И что же ты предпринял?

– Что ж, как только у меня заурчало в брюхе, я остановился, где был (вышло возле колледжа Христа) и затянул «Лейтесь слёзы мои» – самую жалостную вещицу из всех, что я знал. И когда допел последний куплет…

…когда я закончил, то вот тебе на, в соседнем окне возник сухощавый дон, который, хмурясь, вопросил, что же я за каинит такой, коли считаю счастливыми тех, кто обречён вечно жариться в адском пламени? А другой, подошедший к окну и вставший рядом, пузан этакий, осведомился, известно ли мне, где я нахожусь? На что я ответил: «Я знаю не сверх того, добрые господа, что пребываю в городе Кембридже и рискую с голода околеть!» Тогда первый дон, который без моего ведома за мой же счёт развлекался, сообщил, что я нахожусь в колледже Христа, а он и все его товарищи – могущественные духовные лица и колесовали людей за меньшие богохульства. Мне было всего шестнадцать, и я ничуть не испугался, так как прочёл достаточно, чтобы едва ли поверить их байке, однако знал, что они способны нанести мне то или иное увечье, пусть даже и без колеса. Поэтому я униженно взмолился о прощении и поклялся, что то была всего-навсего пустая песенка, в слова которой я не вникал, а потому если они узрели в ней какое-либо кощунство, то пусть терзают не певца, а сочинителя Доуленда, из коего, благо он давно мёртв, сатана уже вытопил все грехи своими упражнениями, на том и делу конец! На это, думалось мне, весёлые доны должны были расхохотаться, но они состроили мины ещё суровее и приказали мне войти к ним. Там они продолжили меня распекать, утверждая, что если моё первое преступление было достаточно тяжким в смысле преуменьшения адских мук, то эта последняя реплика явственно пахнет костром. «Как это так?» – спросил я. А тощий вскричал: «Да ведь считать, как считаешь ты, что тот, кто увековечивает чужой грех, пускай и бездумно, сам по себе непорочен, означает отрицать саму доктрину первородного греха, ибо кто такие Ева и Адам, как не Джон Доуленд в каждом из нас, а его греховную песню обречено напевать всё человечество – и умереть за это?» «Мало того, – заявил дон тучный, – отрицая тайну первородного греха, ты глумишься и над тайной заместительного искупления, ибо в чём смысл спасения для тех, кто не потерян?»

«Нет же, нет! – сказал я и перешёл к всхлипыванию. – Пресвятая Мария, господа, то было просто праздное замечание! Молю, не обращайте внимания!»

«Праздное замечание?! – отозвался первый и схватил меня за руки. – Раны Господни! Ты глумишься над двумя главнейшими церковными таинствами, которые, подобно равным столпам, несут на себе всё здание христианства; ты всё равно что обозвал распятие вульгарным Мэйфейрским балаганом, да в придачу расцениваешь столь чудовищные кощунства как праздные замечания! Это грех ещё страшнее! Так или иначе – откуда ты взялся?»

«Из Бедфорда, – ответил я, безумно напуганный, – с цыганским табором». Услышав это, доны изобразили крайний ужас и заявили, что ежегодно в это время цыгане, поскольку они язычники, пересекают Кембридж с единственной целью: причинить духовным лицам какой-нибудь вред. Годом раньше, сказали они, один из моих дружков прокрался в Троицкую пивоварню и отравил бочку пива, в результате чего ещё до заката скончались три старших преподавателя, четыре богослова и пара непутёвых студентов. Затем они спросили, каков мой замысел? А когда я ответил, что надеялся пристроиться к кому-нибудь из их братии в качестве мальчика на побегушках – лучший способ укрепить мой разум, они заключили, что я прибыл с целью отравить их в большем числе. Говоря так, доны тут же раздели меня донага, несмотря на мои протесты, и под предлогом поиска пузырьков с ядом принялись ощупывать мою особу дюйм за дюймом, прихватывая и поглаживая меня в тревожных местах. Ну что ж, вынужден признать, что они возложили на меня блудливые руки и вскорости учинили надо мной насилие, но их занятие было прервано ещё одним доном – стареющим, похожим на святого джентльменом, явно их главным, который велел тем двоим отойти и выбранил за домогательство. Я пал ему в ноги, и он, подняв меня и оглядев с головы до пят, вопросил: как вышло так, что я остался без одежды? Я ответил, что только лишь спел песню, чтобы доставить этим джентльменам удовольствие, они же назвали её богохульством и столь обстоятельно обыскали меня на предмет склянок с отравой, что мне ещё неделю мучиться от запора.

Тогда престарелый дон потребовал, чтобы я немедля спел эту песню, а он рассудит, много ли в ней богохульства, так что я взял гитару, играть на которой научили меня цыгане, и, приложив все усилия (ибо я плакал и дрожал от страха), ещё раз исполнил «Лейтесь слёзы мои». По ходу мой спаситель улыбался мне ласково, как ангел, а когда я закончил, он, не сказав ни слова о богохульстве, поцеловал меня в лоб, приказал одеться и, ещё раз попеняв моим мучителям, которые в крайней степени устыдились того, что были застигнуты за своей злой шалостью, велел мне отправиться с ним в его покои. Более того, подробно расспросив о моём происхождении и положении, выразив удивление и удовольствие по поводу размаха моего чтения, он там и тогда причислил меня к прислуге, чтобы я служил ему лично, и разрешил свободно пользоваться его великолепной библиотекой.

– Я должен знать, кто был этот святой человек, – перебил Эбенезер. – Моё любопытство хлещет через край!

Берлингейм с улыбкой воздел палец:

– Я скажу тебе, Эбен, но ты не должен произносить ни слова из услышанного по причинам, которые сейчас узнаешь. При всех своих недостатках он поступил со мной благородно, и я не хочу, чтобы кто-нибудь чернил его имя.

– Не бойся, – заверил Эбенезер. – Это все равно что ты нашепчешь его себе самому.

– Что ж, хорошо. Я сообщу тебе только, что он был платоником до мозга костей, а Тома Гоббса[31] ненавидел так же, как ненавидел дьявола, и был вдобавок настолько сосредоточен на предметах духовных – сущностном сгущении, неразделимости, метафизическом расширении и тому подобных вещах, которые все были так же реальны для него, как камни или коровьи лепёшки – что едва ли вообще проживал в этом мире. И если этих подсказок недостаточно, то знай, наконец, что он в то время написал выдающийся трактат, направленный против материалистической философии, и в следующем году напечатал его под заглавием «Enchiridion Metaphysicum»[32].

– Святые угодники! – прошептал Эбенезер. – Мой дорогой друг, неужто ты пел для самого Генри Мора? Сдаётся, это повод похваляться, а не стыдиться!

– Обожди, пока я закончу историю. Я в самом деле жил у великого Мора! Никто не знает его благородный характер лучше меня, и никто не остаётся в большем долгу перед его щедростью. Мне было семнадцать, что ли: я всеми силами старался быть образчиком ума, хороших манер и прилежания; вскорости старик не подпускал к себе никого из прочих слуг. Он с превеликим удовольствием беседовал со мной сперва о моих приключениях на море и у цыган, а в дальнейшем – о философских материях и теологии, с которыми я особо потрудился познакомиться. Ясно, что он горячо полюбил меня.

– Верой клянусь, ты везучий тип! – вздохнул Эбенезер.

– Нет, выслушай же меня. Со временем он перестал обращаться ко мне словами «дорогой Генри», «мой мальчик» – скорее, он говорил «сынок» и «дорогуша», а затем – «дражайший», и наконец, последовательно – «штучечка», «драгоценный парнишечка» и «мой цыганёночек». Короче говоря, как вскоре я догадался, его влечение ко мне было афинским, как и его философия – смею ли я сказать тебе, что он не однажды ласкал меня, называл своим маленьким Алкивиадом[33]?

– Я поражён! – произнёс Эбенезер. – Мошенник спас тебя от других негодяев лишь ради собственной противоестественной похоти!

– О-ля-ля, Эбен, это совсем другое. Тем было за тридцать, они лопались (как выразился сам мой хозяин) от скверны и нечистой тинктуры телесности. Мору же, в его очередь, было около шестидесяти – милейшая душа, он, осмелюсь сказать, едва ли осознавал себя и природу своей страсти; я ничуть его не боялся. И здесь должен признаться, Эбен, в постыдном деянии: мне так хотелось поступить в университет, что вместо того, чтобы оставить служение Мору, как только это позволит такт, я не упускал случая поощрить его безобразное кукование. Я присаживался на подлокотник его кресла, словно бесстыжая девка, и читал через плечо, или шалил, прикрывая ему глаза, или скакал по комнате, как обезьяна, зная, что он в восторге от моих энергии и грации. Прежде же всего играл ему на гитаре и пел: многими вечерами – я заливаюсь краской, говоря это! – позволяя надвинуться на меня как бы случайно, я смеялся и краснел, а потом, якобы стремясь превратить всё это в забаву, брал гитару и затягивал «Лейтесь слёзы мои».

Нужно ли говорить, что бедный философ был попросту очарован? Его страсть настолько возобладала над прочими занятиями, он так влюбился в меня, что после того, как я осчастливил его кое-какими пустячными услугами, которых старик, как я знал, давно жаждал, но едва ли на них надеялся, он чуть ли не все свои скудные сбережения потратил на то, чтобы выставить меня сыном графа и зачислить в колледж Троицы.

Здесь Берлингейм раскурил очередную трубку и вздохнул, вспоминая.

– Поверь, я был необычайно начитан для юноши моих лет. За два года в обществе Мора я овладел латинским, греческим и ивритом, целиком прочёл Платона, Цицерона, Плотина и всеразличных других древних, а также проштудировал большинство обязательных трудов по естественной философии. Мой благодетель не делал секрета из желания видеть меня мыслителем столь же видным, как Герберт из Чербери[34], Джон Смит[35] или он сам, и кто знает, кем бы я стал, прими события счастливый оборот? Но увы, Эбен, то самое бесстыдство, которым я достиг моей цели, принесло мне фиаско. Поэзия как она есть.

– Умоляю, что же стряслось?

– Я не был силён в математике, – ответил Берлингейм, – а потому положил много сил на изучение этого предмета и потратил на общение с математиками столько времени, сколько смог – особенно с блистательным молодым человеком, который всего двумя годами ранее сменил Барроу в должности Лукасовского профессора математики[36] и занимает её по сей день…

– Ньютон!

– Да, великолепный Исаак! Ему тогда было двадцать девять или тридцать[37], как мне сейчас, и лицо у него казалось, как у породистого жеребца. Он был строен, силён и восхитительно энергичен, весьма подверженный настроению; в нём имелась надменность, которая часто сопровождает великий дар, но в остальном же он держался скромно и редко выказывал спесь. Он мог быть безжалостным к чужим теориям, но сам оставался необычно чувствительным к критике. Он испытывал такую неуверенность по отношению к своим талантам, что с величайшей неохотой позволял публиковать хоть что-то из собственных открытий, однако отличался таким тщеславием, что малейшее подозрение, будто кто-то его обошёл, чуть не сводило его с ума от ярости и ревности. Невозможный, прекрасный малый!

– Пресвятая Мария, он пугает меня, – сказал Эбенезер.

– Теперь тебе нужно знать, что Мор и Ньютон в то время недолюбливали друг друга, а причиной их взаимной неприязни был французский философ Рене Декарт.

– Декарт? Как такое возможно?

– Не знаю, сколь хорошо ты внимал наставникам, – произнёс Берлингейм, – но возможно, тебе известно, что все эти джентльмены-платоники из колледжей Христа и Эммануила имеют обыкновение петь Декарту хвалу ввиду того, что напоказ он ковыряется в математике и движении небесных тел, как какой-нибудь Галилей, но в то же время, в отличие от Тома Гоббса, признаёт существование Бога и души, а это им бесконечно приятно. Тем паче что многие из них – протестанты, и это прославленное отрицание учения своего времени, которым Ренатус[38] похваляется в своём «Рассуждении о методе»; это копание в своих кишках ради его аксиом – не в том ли первый принцип протестантизма? Так и выходит, что декартова система преподаётся по всему Кембриджу, а Мор, в унисон с остальными, превозносил его и клялся им, словно святым последних дней. Скажи-ка мне, Эбен, отчего, по-твоему, планеты движутся своим курсом?

– Как же, – ответил Эбенезер, – потому что космос наполнен мелкими частицами, которые движутся вихрями, из коих каждый сосредоточен на звезде; неуловимые тяговые усилия и толчки этих частиц в нашем солнечном вихре суть причина того, что планеты скользят по своим орбитам – разве не так?

– Так речёт Декарт, – улыбнулся Берлингейм. – А ты не помнишь, часом, какова природа света?

– Если я правильно понимаю, – молвил Эбенезер, – это аспект вихрей – давления внутренних и внешних сил в них. Под этим давлением небесный огонь рассылается от частиц через космос, что придаёт связующее движение маленьким световым глобулам…

– …Которые Ренатус любезно припас для этого случая, – перебил его Берлингейм. – А сверх того он позволяет своим глобулам и линейное, и вращательное движение. Если при ударе глобул о нашу сетчатку имеет место лишь первое, то мы видим белый свет; если то и другое – цвет. И, словно мало ещё волшебства – mirabile dictu![39] – когда вращательное движение перекрывает линейное, мы видим синее, когда наоборот – красное, а когда они равны – видим жёлтое. Какая фантастическая чушь!

– Полагаешь, это неправда? Должен сказать, Генри, что мне это кажется разумным. Поистине, в этом есть зерно поэзии, сему присуще изящество.

– Да, оно обладает всеми достоинствами, но есть один небольшой изъян, а именно: вселенная так не работает. Мнится мне, Пресвятая Дева, что нет преступления в том, чтобы преподавать его скептическую философию или аналитическую геометрию – от обеих много пользы – но его космология нереальна, оптика – вздорна, и первый, кто это доказывает – Исаак Ньютон.

– Потому и вражда? – спросил Эбенезер.

Берлингейм кивнул.

– К тому моменту, как Ньютон стал Лукасовским профессором, он уже угробил картезианскую оптику своими опытами с призмами – а как они мне памятны по лекциям! – и занимался тем, что громил теорию вихрей при помощи математики, хотя ещё не обнародовал собственные космические гипотезы. Но его неприязнь к Декарту имеет ещё более глубокие корни: причина кроется в различии их темпераментов. Декарт, как ты знаешь – умный писатель и обладает своего рода даром убедительно иллюстрировать дичайшие предположения. Он великий мастер подстраивать космос под свою теорию. Ньютон, с другой стороны – блестящий экспериментатор, свято чтущий факты природы. И с тех самых пор, как его лекции «De motu corporum» и статьи о природе света появились в свободном доступе, Декарт стал неизменным объектом его критики.

Из этого ясно, что никакая любовь между Ньютоном и Мором не погибала, они фактически вполне себе враждовали годами. А когда в центре этой вражды очутился я, их неприятие друг друга перелилось через край.

– Ты? Но ты же был простым студентом? Да два таких великана уж точно никогда не пригнутся, чтобы сражаться со своими студентами.

– Позволь-ка, Эбен, нарисовать картину, – сказал Берлингейм. – Я был готов изучать природу вселенной у Ньютона, но он, зная, что я протеже Мора, держался со мною холодно и замкнуто. Я применил все стратегии, какие знал, чтобы устранить сей барьер, и увы, выиграл больше, чем ставил целью – говоря простым английским, Эбен, Ньютон влюбился в меня так же, как Мор, с той лишь разницей, что в его страсти не было ничего платонического.

– Не знаю, что и думать! – возопил Эбенезер.

– И я не знал, – подхватил Берлингейм, – хотя одно мне было ведомо хорошо: помимо безличного уважения, которое я питал к этой паре, никто из них не стоил для меня и пердка. Мудрость, Эбен, в том, чтобы не смешивать одну симпатию с другой. Итак, сэр, шли месяцы, и каждый из моих ухажёров осознал страсть второго, и оба разожглись ревностью, как «Ревнивец из Эстремадуры» Сервантеса. Они предались бесстыдному флирту и вдвоём угрожали мне крахом в университете, если я не брошу другого. Что до меня, то я уделял обоим внимание не свыше необходимого, зато в колледжские библиотеки нырял, что твой дельфин в набегающую волну. Такой работы мне хватало, чтобы помнить о надобности есть и спать, гораздо меньше – на выполнение миллиона мелких обязанностей, которые я, по их мнению, им задолжал. Ей-ей, красивая парочка!

– Чем же всё кончилось, умоляю?

Берлингейм вздохнул.

– Я стравливал их около двух лет, пока Ньютон, наконец, не перестал это терпеть. К тому времени Королевское Общество опубликовало его опыты с призмами и зеркальными телескопами, и против него повёл огонь Роберт Гук, у которого имелись свои теории света; а также голландец Христиан Гюйгенс, приверженец линзового телескопа; французский монах Пардье и бельгиец Линус. Сочетание этой критики и ревности довело Ньютона до того, что он в один и тот же день поклялся впредь никогда не оглашать свои открытия и схлестнулся с Мором в доме последнего, намереваясь вызвать того на смертельный поединок, дабы покончить с их соперничеством раз и навсегда!

– Ах, какая потеря для мира, в чём бы ни было дело, – заметил Эбенезер.

– Вышло так, что кровь не пролилась, – сказал Берлингейм. – История заканчивается счастливо для них обоих, пусть и не для рассказчика. После многих слов Ньютон обнаружил, что положение соперника столь же неопределённо, сколь и его собственное, а я, похоже, в равной степени равнодушен к обоим – каковой вывод в той мере, в какой он касается конкретных вещей, что были у них на уме, солиден не меньше, чем любой другой в «Принципах»[40]. Вдобавок Мор показал Ньютону «Enchiridion Metaphysicum», где отчётливо выразил своё растущее недовольство Декартом, а Ньютон заверил Мора, что хотя орбитальным движением планет управляет вселенская гравитация, а не ангелы с вихрями, для Божества, как первопричины вращения космических колёс, остаётся достаточно дел – даже в утверждении старого Ренатуса. В конечном счёте, преизрядно удалившись от смертельной дуэли, они настолько убедили друг дружку, что по прошествии нескольких часов диалога – который я весь пропустил, будучи занят в библиотеке – слёзно обнялись и порешили порвать со мной, не оставив ни пенни; устроить исключение меня из колледжа и обосноваться в одном жилище, где – так они заявили – сплетут красоты физического мира со славой идеала и будут, очарованные, внимать музыке сфер! Этого последнего они так и не сделали, но их связь длится по сей день, и, судя по всему тому, что я слышу, Мор полностью отрёкся от старого Декарта, а Ньютон впал в дурацкое увлечение теологией и стремится объяснить Апокалипсис, применяя свои законы флюксий и бесконечных рядов. Что касается двух первых намерений, то они выполнили задуманное неукоснительно – вытурили меня на улицу голодать и так настроили всех и каждого, что мне было даже шиллинга не выпросить, и не поесть в долг. Так что я отправился в Лондон, когда между мною и степень бакалавра оставалось меньше года. Вот и вышло, что в 1676-м меня нашёл твой отец; я же, изменив учёной музе, обратил на тебя и твою дорогую сестру весь пыл, который приберегал для изысканий. Обучение вас стало моей Первой Благостыней, моей Первопричиной, которая задала порядок и форму всему остальному. А коловратность моя всеохватна и всепроникающа: я ни на миг не пожалел об образе моей жизни и ни разу не затосковал по Кембриджу.

– Дорогой, дорогой Генри! – вскричал Эбенезер. – Как же меня трогает твоя история, и как же мне стыдно, что в праздности утратил я то, чего с таким великим и напрасным трудом стремился добиться ты! Пошли мне, Господи, вторую попытку!

– Нет, Эбен, боюсь, что учёный из тебя никакой. Может статься, тебе присуща любовь схоласта к учёности, но только не терпение, не находчивость, не – опасаюсь я – тот особый нюх на важное, та мирская хватка, которая отличает мыслителя от сумасброда. В тебе есть нечто, некие задатки, которые оставят тебя простаком, даже если в мозгу твоём сосредоточатся все библиотеки Европы. Нет, о бакалавриате забудь; я прибыл сюда не с тем, чтобы поддержать тебя в новой попытке или выбранить за провал, а с намерением на время забрать с собой в Лондон и выждать, пока ты не прозришь отчётливо свой жизненный путь. Это была идея Анны, которая любит тебя больше себя, и я считаю эту мысль мудрой.

– Дражайшая Анна! Откуда она узнала, где ты обретаешься?

– Ну-ну, – рассмеялся Берлингейм, – это уже совсем другая история и до поры подождёт. Поехали в Лондон, и я поведаю её в экипаже.

Эбенезер заколебался.

– Это серьёзный шаг.

– Это серьёзный мир, – ответил Берлингейм.

– Мне страшно представить, что сказал бы отец, услышь он об этом.

– Мой дорогой друг, – ответил Берлингейм, – мы сидим на тупом булыжнике, который мчится в пустоте, все мы опрометью несёмся к могиле. По-твоему, тем червям, что в скором времени употребят тебя в пищу, будет важно, чем ты занимался – вздыхал, без парика прозябая в своей каморке, или грабил золотые города Монтесумы? Глянь: день клонится к ночи, он мчится во весь опор, дабы кануть в вечность. Мы набили кишки обедом, когда ещё длился мой рассказ, а вот они уж заново бурчат, требуя добавки. Мы умирающие люди, Эбенезер, и времени нет ни на что, кроме смелых решений!

– Ты придал мне отваги, Генри, – молвил юноша, вставая из-за стола. – Давай-ка убираться отсюда.

Той ночью Берлингейм спал в комнате Эбенезера, а на следующий день они сели в экипаж и отправились из Кембриджа в Лондон.

По пути молодой человек сказал:

– По-моему, ты так и не поведал мне, почему столь внезапно покинул Сент-Джайлс, и откуда Анна узнала, где ты находишься?

Берлингейм вздохнул.

– Это простая загадка, хоть и печальная. Дело в том, Эбенезер, что твой отец воображает, будто я лажусь к твоей сестре.

– Нет! Невероятно!

– Ах, полно, если на то пошло – не так уж невероятно: Анна девушка умная, милая и на редкость хороша собой.

– Однако подумай о ваших годах! – воскликнул Эбенезер. – Какая нелепость со стороны отца!

– По-твоему, это нелепо? – спросил Берлингейм. – Ты откровенный малый.

– Ах, прости, – рассмеялся Эбенезер, – замечание было грубое. Нет, это вовсе не нелепо: тебе всего за тридцать, Анне же – двадцать один. Осмелюсь добавить, что я накинул тебе лет, потому что ты был нашим учителем.

– Сдаётся мне, не будет абсурдом подозревать, что на Анну с любовью воззрится любой мужчина, – заявил Берлингейм, – и я действительно годами любил вас обоих и продолжаю любить, сей факт мною никогда не скрывался. Меня угнетает не это, мне огорчительна идея Эндрю, будто я подкатывал к девушке с гнусными целями. Святый Боже, да если и существует нечто невероятное, то это способность столь чудесного создания, как Анна, благосклонно взирать на педагога без гроша за душой!

– Нет, Генри, мне не раз доводилось слышать, как она заявляла – мол, по сравнению с тобой, никто из её знакомцев не заслуживает учтивого обращения.

– Анна так говорила?

– Именно так, в письме, которому нет и двух месяцев.

– А, ладно, как бы там ни было, Эндрю принял моё внимание к ней за развратное намерение и в один прекрасный день пригрозил, что если я не уберусь до утра, он пристрелит меня, как собаку, а заодно выпорет кнутом милую Анну. За себя я не боялся, но, не желая причинить ей вред, немедленно отбыл, пусть это и разбило мне сердце.

Эбенезер сидел ошарашенный этим откровением.

– Как она плакала тем утром! Но ни она, ни отец ничего не сказали мне!

– Не говори и ты, – предупредил Берлингейм, – потому что Анну это только смутит, согласись? А гнев Эндрю распалится заново, так как в семье не существует срока давности. Не думай его разубедить, он уверен в своей правоте.

– Полагаю, что да, – с сомнением произнёс Эбенезер. – Значит, Анна с тех пор состояла с тобой в переписке?

– Не так регулярно, как мне бы хотелось. Чёрт возьми, как я жаждал вестей о тебе! Я поселился на Темз-стрит между Биллингсгейтом и Таможней – жалкое подобие летнего павильона в Сент-Джайлсе, сам увидишь! – и нанимался в наставники, когда только представлялся случай. Я не мог связаться с Анной больше двух лет, опасаясь, что ваш отец об этом прознает, но несколько месяцев назад мне повезло устроиться учителем французского к мисс Бромли с Пламтри-стрит, которая помнила тебя и её по детским играм ещё до вашего переезда в Сент-Джайлс. Через мисс Бромли я сумел сообщить Анне, где проживаю, и, хотя не осмеливаюсь сам писать ей, она изловчилась и пару-тройку раз прислала мне письма. Так я узнал о положении твоих дел и был несказанно рад последовать её предложению забрать тебя из Кембриджа. Она замечательная девушка, Эбен!

– Мне не терпится её увидеть! – сказал Эбенезер.

– И мне, – вторил Берлингейм, – ибо я почитаю её так же глубоко, как тебя, а с нашей последней встречи минуло три года.

– Ты думаешь, она сможет навестить нас в Лондоне?

– Нет, боюсь, это исключено. Эндрю такого не допустит.

– Но я не смирюсь с перспективой никогда не увидеть её! А ты, Генри?

– Я так далеко не загадываю, – ответил Берлингейм. – Давай, подумаем лучше, чем ты займёшься в Лондоне. Тебе нельзя бить баклуши, иначе снова истомишься и впадёшь в оцепенение.

– Увы, – отозвался Эбенезер, – у меня нет отдалённых целей, ради которых стоит трудиться.

– Тогда последуй моему примеру и поставь отдалённой целью успешное достижение целей ближайших, – посоветовал Берлингейм.

– Но у меня и ближайших нет.

– Так вскорости появятся, когда в животе заурчит, а денег не будет.

– Скорбный день! – рассмеялся Эбенезер. – У меня нет навыков ни в ремёслах, ни в торговле. Мне даже не сыграть на гитаре «Лейтесь, слёзы мои».

– Тогда очевидно, что быть тебе учителем, как я.

– Святые угодники! Это всё равно что слепцу вести слепца!

– Да ладно, – улыбнулся Берлингейм. – Кто лучше понимает тяготы незрячести, чем тот, кто лишился глаз?

– Но чему же учить? Я знаю кое-что о многом, и достаточно – ни о чём.

– Верой клянусь, тогда поле открыто, и можешь пастись, где нагнёшься.

– Учить вещам, о которых я ничего не знаю? – воскликнул Эбенезер.

– И получать за это вознаграждение, – кивнул Берлингейм, – ибо учить тому, что знаешь, нетрудно, но вот преподавать то, о чём не знаешь ничего – это требует определённого усердия. Выбери предмет, которому отчаянно хочешь обучиться, и прямо объяви себя профессором в этой области.

Эбенезер покачал головой.

– Всё равно невозможно. Мне интересен мир в целом, а выбрать я не смогу.

– Прекрасно, коли так, я нарекаю тебя Профессором Природы Мира. Таким образом мы будем тебя преподносить. О чём в этом смысле пожелают узнать твои ученики, тому ты их и научишь.

– Генри, ты шутишь!

– Если это шутка, – изрёк Берлингейм, – то во благо, клянусь, ибо именно так я все эти три года набивал брюхо. Боже, чему я учил! Великое дело – всегда учить кого-нибудь чему-нибудь, и плевать, чему и кого. Тут нет ничего хитрого.

Не важно, что подумал об этом предложении Эбенезер, в нём не было ресурсов для отказа: по прибытии в Лондон он сразу обустроился в покоях Берлингейма на реке и получил статус полноценного партнёра. Через несколько дней Берлингейм привёл к нему первого заказчика: оболтуса-портного с Кратчед-Фрайерс-стрит, который блаженно желал научиться не большему, чем азбуке, так что и несколько месяцев Эбенезер зарабатывал на жизнь в качестве педагога. Он проводил занятия по шесть-семь часов в день как у себя, так и в домах учеников, а большую часть свободного времени посвящал отчаянной подготовке к урокам завтрашним. Отдыхал же Эбенезер в тавернах и кофейнях средь нескольких знакомцев Берлингейма, главным образом – праздношатающихся поэтов. Впечатлённый их очевидной уверенностью в своих талантах, он тоже предпринял несколько попыток писать стихи, но всякий раз бросал, так как не знал, о чём.

По его настоянию через мисс Бромли, ученицу Берлингейма, была организована тайная переписка с сестрой, и спустя два месяца Анна изловчилась навестить их в Лондоне под предлогом болезни тёти, старой девы, которая проживала близ Лиденхолла. Близнецы, как легко представить, пришли в неописуемый восторг от встречи, поскольку, хотя после отъезда Эбенезера из Сент-Джайлса три года тому назад беседа задалась не сразу, в каждом жили – по крайней мере, абстрактно – величайшие любовь и уважение друг к другу. Анна выразила немалое, но подобающе благопристойное удовольствие при виде и Берлингейма. С тех пор, как Эбенезер лицезрел её в последний раз, она немного изменилась: каштановые волосы чуть поблёкли, а лицо, хоть и по-прежнему нежное, стало тоньше и не таким девчоночьим, как ему помнилось.

– Моя дорогая Анна! – повторил он в четвёртый или пятый раз. – Как отрадно вновь услышать твой голос! Скажи, каким ты оставила отца? Здоров ли он?

Анна помотала головой.

– Боюсь, он держит путь в Бедлам или гонит туда меня. Дело в твоём исчезновении, Эбен, оно и злит его, и пугает. Он не знает причины, не знает, прочесать ли пределы твоего обитания или отречься от тебя. По десять раз на дню он вопрошает меня, не известно ли мне, где ты ходишь, или набрасывается – дескать, я что-то скрываю. Отец стал крайне подозрителен ко мне и при этом порою спрашивает о тебе так жалобно, что впору прослезиться. Он здорово постарел за последние недели и, хотя бушует, как прежде, его сердце не на месте, и это истощает силы.

– Ах, Боже, мне больно такое слышать!

– И мне, – сказал Берлингейм, – потому что хоть старый Эндрю не питает ко мне особой любви, я не желаю ему зла.

– По-моему, – обратилась к Эбенезеру Анна, – ты должен утвердиться в каком-то призвании и, как найдёшь место, связаться с отцом напрямую, ибо несмотря на то, что он точно обрушит на тебя свой гнев, ему облегчит душу знание, что ты жив-здоров и хорошо устроен.

– И мне облегчит, когда я её облегчу, – кивнул Эбенезер.

– Пресвятая Мария, но это всё-таки твоя жизнь! – нетерпеливо воскликнул Берлингейм. – Будь проклята сыновняя любовь, во мне разливается желчь при виде того, как вы трепещете перед надутой сволочью!

– Генри! – попеняла ему Анна.

– Вы должны извинить меня, – сказал Берлингейм, – я не имею никакого злого умысла. Но посмотри же, Анна, страдает не только здоровье Эндрю. Ты сохнешь, чахнешь, а я отрезвляю твой дух. Ты тоже должна бежать из Сент-Джайлса в Лондон в качестве тёткиной компаньонки или вроде того.

– Я зачахла и приуныла? – мягко переспросила Анна. – Быть может, Генри, это попросту возраст: в двадцать один год ты уже не беспечное дитя. Но умоляю, не проси меня покинуть Сент-Джайлс, это всё равно что призвать отцовскую смерть.

– Или там у неё завёлся ухажёр, – сказал Берлингейму Эбенезер. – Я угадал, Анна? – поддразнил он. – Какой-нибудь сиволап, быть может, который покорил твоё сердце? В двадцать один не дитя, зато какая жёнушка, разве нет? Гляди, Генри, девица зарделась! Похоже, я попал в точку!

– Везучий был бы пентюх, – заметил Берлингейм.

– Нет, братец, – сказала Анна, – и больше не насмехайся надо мной.

Она пришла в такое расстройство, что Эбенезер мгновенно взмолил о прощении за свою выходку.

Анна чмокнула его в щёку.

– Как же мне выйти замуж, когда негодник, которого я обожаю, позволяет себе быть моим братом? Что пишут в кембриджских книгах, Эбен? Была ли на свете девица менее удачливая?

– Воистину, нет! – рассмеялся Эбенезер. – Ты проживёшь и умрёшь девой, ежели не найдёшь мне подобного! Но всё же я призываю тебя обратить внимание на моего товарища, стоящего прямо здесь, который хоть и несколько перезрел годами, поёт приличным тенором и водится с самим сатаной!

Не успев договорить, Эбенезер осознал бестактность своих слов в свете того, что Берлингейм неделями раньше сообщил о подозрениях Эндрю; оба мужчины мигом покраснели, но Анна спасла ситуацию, клюнув бывшего наставника в щеку так же, как поцеловала брата, и непринуждённо заявила:

– Не столь плохая партия, говоря откровенно. Он грамотен?

– Какая разница? – спросил Берлингейм, поддерживая шутку. – Если мне чего-то недостаёт, этот малый меня научит – или он только похваляется?

– Силы небесные, совсем забыл, – вскинулся Эбенезер. – Мне нужно сию минуту бежать на Тауэр-Хилл и дать юному Фармслею первый урок игры на альтовой флейте! – Он схватил инструмент с каминной полки. – Живее, Генри, как в эту штуковину дуть?

– Незачем так спешить, потише, – откликнулся Берлингейм. – Учиться искусству слишком быстро – прискорбная ошибка. Фармслею ни в коем случае не следует выдувать ни ноты, пока он не потратит час на поглаживание инструмента, научится правильно его держать, разбирать и собирать. И никогда, никогда не должен мастер демонстрировать своё собственное умение, дабы учащийся не отчаялся, увидев, сколь долгий путь ему предстоит пройти. Нынче вечером я покажу тебе ноты для левой руки, а завтра ты сыграешь ему «Les Bouffons»[41].

– Тебе непременно нужно идти? – спросила Анна.

– Да, иначе придётся питаться в воскресенье чёрствым хлебом, потому что у Генри на этой неделе нет своих учеников. До моего возвращения вверяю тебя его заботе.

Анна провела в Лондоне неделю, при первой возможности сбегая от одра тётушки, чтобы навестить Эбенезера и Берлингейма. К концу срока, когда тётя достаточно оправилась, чтобы позаботиться о себе, Анна объявила о намерении вернуться в Сент-Джайлс, а Эбенезер, к изрядному удивлению и огорчению Берлингейма, заявил, что поедет с ней, и никакие увещевания не заставили его передумать.

– Добра из этого не выйдет, – приговаривал юноша, качая головой. – Я не учитель.

– Будь я проклят, если ты не бежишь от ответственности! – вскричал Берлингейм.

– Напротив. Если бегу, то не от неё, а к ней. Скрываться от отцовского гнева – трусость. Я попрошу прощения и сделаю все, чего он потребует.

– Чума на его гнев! Я говорю вовсе не об ответственности перед ним, а о твоей ответственности перед самим собой. Да, повиниться и принять наказание розгами как мужчина – поступок благородный, но это не более чем предлог бросить вожжи собственной жизни. Раны Господни, намного мужественнее поставить цель и проглотить последствия!

Эбенезер мотнул головой.

– Называй это как угодно, Генри, а я должен ехать. Может ли сын стоять и смотреть, как его отец прежде времени сходит в могилу?

– Генри, не думай об этом дурно, – взмолилась Анна.

– Ведь ты же не считаешь с ним заодно, что это разумный шаг? – вопросил Берлингейм, не веря ушам.

– Я не могу судить о его разумности, – ответила она, – но в нём определённо нет ничего неправильного.

– Пресвятая Мария, с меня довольно вас обоих! – воскликнул Берлингейм. – Хвала Небесам, что я не знаю собственного отца, если это такие оковы!

– Скорее, я молю Небеса, чтобы ты когда-нибудь его нашёл или хотя бы получил какие-то сведения о нём, – спокойно ответила Анна. – Отец – связующее звено между человеком и его прошлым, нить от него к миру, в который он рождён.

– Тогда я вторично благодарю Небеса за то, что избавлен от моего, – сказал Берлингейм. – Я свободен и ничем не обременён.

– Воистину, Генри, так или иначе, – проговорила Анна с некоторым волнением.

Когда настал час отъезда, Эбенезер спросил:

– Генри, когда мы увидимся вновь? Мне будет мучительно недоставать тебя.

Но Берлингейм лишь пожал плечами и сказал:

– Так оставайся, раз такое мучение.

– Я буду приезжать, как только смогу.

– Нет, не рискуй навлечь на себя отцовское неудовольствие. К тому же я могу уехать.

– Уехать? – слегка встревожилась Анна. – Куда, Генри?

Тот снова пожал плечами.

– Меня здесь ничто не держит. Мне начхать на учеников, они лишь помогают скоротать время, пока меня не захватит что-нибудь новое.

После прощания, которое вышло неловким из-за обиды их друга, Эбенезер и Анна наняли экипаж до Сент-Джайлс-ин-Филдс. Небольшое путешествие, пусть и не отмеченное событиями, обоим понравилось, ибо несмотря на тот факт, что Анна была – то и дело до слёз – расстроена реакцией Берлингейма, а Эбенезера всё сильнее беспокоила перспектива предстать перед отцом, езда в экипаже стала первой за долгое время возможностью близнецов потолковать приватно и вволю. Прибыв же, наконец, в имение Куков, они, к своей тревоге, обнаружили, что Эндрю уже три дня как слёг и лежит по указанию своего врача, а за ним, как за инвалидом, ухаживает экономка миссис Твигг.

– Господи, помилуй! – вскричала Анна. – А я всё это время пробыла в Лондоне!

– Ты не виновата, дорогая, – сказала миссис Твигг. – Он велел не посылать за тобой. Впрочем, я уверена, ему пойдёт на пользу тебя увидеть.

– Я тоже пойду, – заявил Эбенезер.

– Нет, не сейчас, – возразила Анна. – Позволь мне взглянуть, в каком он состоянии и насколько это его потрясёт. Согласись, что лучше его подготовить?

Эбенезер согласился с некоторой неохотой, так как опасался, что храбрость изменит ему, если он слишком надолго отложит сей шаг. Однако в тот же день имение навестил врач Эндрю, который оценил положение и заверил Эбенезера, что отец его слишком слаб, чтобы устроить сцену. Лекарь взял на себя обязанность как можно тактичнее известить пациента о возвращении сына.

Затем он доложил Эбенезеру:

– Он желает видеть вас сей же час.

– Сильно ли он гневается? – спросил тот.

– По-моему, нет. Ему подняло настроение возвращение вашей сестры, а я напомнил притчу о блудном сыне.

Эбенезер поднялся в родительскую опочивальню – комнату, куда входил не более трёх раз в жизни. Он узрел фигуру, решительно не похожую на ту, которой боялся: без парика, худой, отец выглядел, скорее, на семьдесят, чем на пятьдесят; щёки запали, глаза поблекли, волосы побелели, голос стал ворчливым. При виде его Эбенезер напрочь забыл ту коротенькую речь, которую приготовил в качестве извинения; глаза его наполнились слезами, и он опустился на колени подле постели.

– Поднимись, сынок, поднимись, и дай взглянуть, каким ты стал, – вздохнул Эндрю. – Клянусь, отрадно видеть тебя вновь.

– Возможно ли, чтобы вы не ярились? – с трудом произнёс Эбенезер. – Моё поведение того заслуживает.

– Верой клянусь, моя душа больше к этому не лежит. В любом случае, ты мой сын, и сын единственный, и если я вправе пожелать лучшего, то и ты можешь желать себе лучшего отца. Быть хорошим – дело нелёгкое.

– Я задолжал вам пространное объяснение.

– Долг погашен, ибо у меня всё равно нет на это сил, – ответил Эндрю. – Скверному дитяти приличествует покаяние, а скверному отцу – прощение, и делу конец. Теперь постой, мне есть что сказать тебе, а воздуха, чтобы выговорить, маловато. Вон в том столе лежит бумага, которую я набросал вчера, когда мир выглядел чуток мрачнее, чем нынче. Будь добр, притащи её сюда.

Эбенезер сделал, как ему велели.

– Сейчас, – продолжил отец, держа бумагу так, чтобы Эбенезеру не было видно, – пока я не показал тебе это, ответь честно: готов ли ты покончить с метаниями и влачить мужскую долю, как подобает мужчине? Если нет, то можешь положить, где взял.

– Я сделаю всё, что пожелаете, сэр, – здраво ответил Эбенезер.

– Пресвятая Мария, это почти чересчур, чтобы надеяться! Миссис Твигг частенько твердила, что английским младенцам нельзя брать французскую титьку, и видит корень твоего мотовства в том, что французское молоко и английская кровь перетягивают канат. И всё ж я всегда надеялся и продолжаю надеяться, что рано или поздно узрю тебя мужчиной, истинным Эбенезером[42]нашего дома.

– Прошу прощения, сэр! Вынужден признаться, что утратил нить с этим французским молоком и Эбенезерами. Ведь мать моя никак не была француженкой?

– Нет-нет, тебя зачали по-английски и ожеребились тобою тоже по-английски, будь уверен. Чёрт бы побрал того доктора, всяко! Дай мне трубку и сядь рядом, малыш, я разом выложу тебе всю историю и дело, которым я наиболее озабочен.

– Разумно ли вам надрываться? – осведомился Эбенезер.

– Ба! – высмеял его Эндрю. – По той же логике и жить-то глупо. Нет, вскорости я отдохну в могиле.

Он чуть приподнялся в постели, принял у Эбенезера трубку и, опробовав её в своё удовольствие, повёл речь:

– Где-то летом 1665-го, когда я прибыл в Лондон из Мэриленда уладить одно дельце с купцом Питером Паггеном у замка Байнардс, я повстречал Энн Бойер из Бассишоу, твою матушку, и женился на ней. Ухаживание было недолгим, и мы, спасаясь от Великой Чумы[43], мигом отплыли в Мэриленд на бриге «Цитадель» с грузом мануфактуры и скобяного товара. С того дня, как мы обогнули мыс Лизард, начались шторма и встречные ветра от Флореса до Кейп-Кода; четырнадцать недель шли мы наперерез, а когда наконец в декабре ступили на берег в Сент-Мэри-сити, бедная Энн уже три месяца как вынашивала дитя! Это было несчастливое обстоятельство, ибо ты должен знать, что всякий новичок на плантациях переживает период привыкания, приспособления к климату, и бывало, что не выдерживали души покрепче Энн. Она была маленькая, хрупкая, и вышивать ей больше подобало в гостиной, чем между палуб; мы не пробыли в Сент-Мэрисе и недели, как простуда, которую она подхватила на борту, превратилась в ужасную лихорадку. Мне пришлось сразу переправить её через Залив в Молден, и комната, которую я построил как брачные покои, стала больничной палатой – слабая, вся в жару, Энн страдала там ради сохранения беременности.

Эбенезер внимал, обуреваемый сильными чувствами, но что сказать – придумать не мог. Отец снова присосался к трубке.

– Весь мой дом, – продолжил он, – как и сам я, ждали, что при таком здоровье у Энн случится выкидыш или она родит мёртвое дитя. Тем не менее я взял на себя труд поискать кормилицу на случай, если оно выживет, так как отлично понимал, что несчастная Энн никогда не сможет кормить. Случилось так, что одним февральским днём я стоял на причале там, где сейчас Кембридж, и торговался с плантаторами, как вдруг услышал позади, в Чоптанке, прегромкий всплеск и обернулся вовремя, чтобы увидеть, как под лёд уходит голова молодой леди.

– Боже!

– В те времена я был неплохим пловцом, несмотря на руку, и, поскольку никто вокруг, похоже, не соблазнялся принять холодную ванну, я прыгнул за нею – в завитом парике и так далее, и удерживал её на плаву, пока другие нас вытаскивали. Думаешь, мне хоть спасибо сказали за мучения? Девка не успела оклематься, как принялась сокрушаться о своём спасении и костерить меня за то, что не дал ей утонуть. Сие бесконечно удивило нашу толпу, ибо она была прехорошенькая малютка не старше шестнадцати-семнадцати лет.

«Как можно желать закончить то, что едва началось? – вопросил я. – Многие весёлые сказки начинаются скверно».

«Причина не важна, – ответила она. – Поистине, мне не за что благодарить вас: спасши меня от быстрой смерти через утопление, вы приговорили меня к медленной от холода или ещё медленнее – от голода».

Я хотел поднажать и выяснить причину, но тут случайно подметил то, что поначалу от меня ускользнуло: худющие лицо и руки, да откровенно раздутый живот.

«А, теперь понимаю, – сказал я. – Видно, твой хозяин послал тебя проверить табак – достаточно ли просох для бочек, а какой-то работник тебе в сушильне и засадил».

Я вроде как поддразнил её, поскольку по драному платью и чумазой коже сообразил, что она из прислуги. Девица же не ответила, только покачала головой, да ещё пуще расплакалась.

«Тогда увы, – сказал я ей, – если не работник, то сам хозяин, и не в сушильне, а в бельевом шкафу или в коровнике. Клянусь, такое пузо не нагуляешь в церкви! И теперь, готов поспорить, плантатор не намерен возлежать подле своего урожая».

После кое-каких дальнейших расспросов она призналась, что и вправду, как свойственно юным, откушала прежде, чем священник благословил, но только единожды и не насильно в руках слуги, а под воздействием уговоров плантаторского сынка, который поклялся ей в любви. Никак не была она и глупой дояркой, ибо являлась Роксанной Эдуар, сиротой видного французского джентльмена Сесиля Эдуара из Эдуардина, что вверх по реке от Кук-Пойнта. После кончины родителей её воспитывал в Чёрч-Крике, в глубинке, богатый дядя, который так беспокоился за её благородную кровь, что запрещал принимать знаки внимания от местных юношей. Девицу угораздило влюбиться в старшего сына дядиного соседа, тоже плантатора, а тот, в свою очередь, так ею увлёкся, что умолял выйти за него замуж. Она была достаточно послушным ребёнком, чтобы не обручаться с молодым человеком против желания опекуна, но не настолько послушным, чтобы сперва не дать ему залезть на неё на дне пиро́ги, на реке. После же она решила с ним более не видеться, и юный болван так расстроился, что отказался от отцовского состояния и отправился в море простым матросом, чтобы впредь о нём и не слыхивали. Вскоре она обнаружила, что ждёт ребёнка, и напрямую выложила всё дяде, который мгновенно выставил её за дверь.

– Как! – вскричал Эбенезер. – Вот уж действительно, хороша опека! Храни Небеса детей от такой заботы! Я не могу это постичь!

– Как и я, – сказал Эндрю, – но так уж оно произошло, или так я слыхал. Более того: он пригрозил насилием любому, кто её примет, и вскорости несчастная Роксанна очутилась в тяжелейшем положении. Она пыталась устроиться служанкой, но хозяева не были расположены брать прислугу, которой ещё много месяцев самой придётся прислуживать. Все знали о ней и её беде, многие мужчины из тех, кого прежде заворачивали от дядиной двери за простейшую сердечность, теперь, когда удача ей изменила, делали грязнейшие предложения.

– Силы небесные! Неужто подлецы не сжалились, видя, в каком она состоянии?

– Нет, чрево и здесь её подвело, ибо не то чтобы отваживало их, но даже больше разжигало, чем чётче обозначалось. Разве ты сам не наблюдал… – Он глянул на сына. – Ладно, не важно. Короче говоря, она не узрела впереди ничего, кроме проституции и презрения с одной стороны, или насилия и голода с другой. Стыдясь первого и страшась последнего, взамен обоих путей выбрала третий – броситься в Чоптанк.

– Прошу, скажите, и что же она сделала после того, как вы её спасли? – спросил Эбенезер.

– Что за странный вопрос: со всем усердием вознамерилась прыгнуть снова – что же ещё? – ответил Эндрю. – Наконец мне пришло в голову пригласить её к себе, поскольку похоже было, что она разрешится от бремени на неделю раньше бедной Энн. Я согласился беречь её и обеспечить уход при условии, что она вместе с собственным младенцем будет кормить и нашего, если тот выживет. Она кивнула, мы набросали договор, и я отправил её обратно в Молден.

Твоей же матушке, упокой её Господь, становилось всё хуже. Она была протестантка до мозга костей, прикипевшая к Библии, и всякий раз, когда я выказывал сочувствие, ответствовала: «Не бойся, муж, Создатель нам поможет».

– Благословенна будь она! – произнёс Эбенезер.

– В гордыне собственной, – продолжил Эндрю, – она считала свои немногие слабости вражеским войском и вот уже просила меня читать ей из Ветхого Завета о военных вмешательствах Бога на стороне израильтян. А потому, когда лихорадка сошла на нет, не умертвив её (пускай и прискорбно ослабив), она возгордилась, подобно любому генералу, который видит, как опрокидывается вражеский фланг, и заявила, вторя пророку Самуилу при бегстве филистимлян: «До сего места помог нам Господь!»[44] Наконец, настал её срок, и после устрашающих потуг она произвела на свет Анну, восьми с половиной фунтов. Она назвала её в честь собственной матери и вновь сказала мне: «До сего места помог нам добрый Господь!» Ни одна душа не усомнилась тогда, что её испытания кончены, и даже я, не протестант и не католик, возблагодарил Бога за это разрешение от бремени. Но не прошло и часа, как схватки возобновились, и после многих воплей и корчей она произвела на свет тебя, почти такого же крупного, как сестра. В целом она сбросила семнадцать фунтов детей с… ну, с каркаса столь хрупкого, что простейшее вздутие причиняло ей боль. Неудивительно, что она впала в бесчувствие ещё до того, как вылезли твои плечи, и не оправилась от него! Той же ночью её не стало, а поскольку погода была не по сезону жаркой для мая, назавтра я снёс её вниз и похоронил под большой ладанной сосной со стороны Залива, где она и покоится по сей день.

– Помоги мне Бог! – всхлипнул Эбенезер. – Я не достоин этого!

– Да простит меня Господь, но было бы нечестно отрицать, что точно так подумалось тогда и мне, – сказал Эндрю. – Даже во время поминальной службы я слышал ваш парный писк, долетавший из дома, а когда водрузил на песчаную могилу булыжник (на время, пока каменщик не справит подобающий камень) мне вспомнились стихи из Книги Самуила, где Бог поражает филистимлян, а Самуил нарекает символ Его вмешательства – камень, который евреи назвали Эбенезером. Вот так, малыш, в святотатстве и горечи, я дал тебе имя: прежде, чем Роксанна остановила меня, я сам окрестил тебя опивками грушевого сидра и объявил сообществу Молдена: «До сего места помог нам Господь!»

– Ах, дорогой отец, не корите себя больше за это, – взмолился Эбенезер, хотя тот не выразил никаких особенных чувств. – Я понимаю и прощаю!

Эндрю выколотил трубку о плевательницу, что находилась подле кровати, и после минутного отдыха продолжил рассказ.

– Так или иначе, – сказал он спокойно, – вы с сестрой никогда не лишались материнской заботы. Девица Роксанна родила своё родное дитя, дочь, за восемь дней до события, но младенец был удушен пуповиной, не успев издать первого крика, поэтому невзирая на тот факт, что вас было двое вместо одного, ртов для кормления насчиталось не больше, чем грудей для оного, а молока хватало на всех. Она оказалась здоровой бабёнкой, как напиталась – румяная, полногрудая и бойкая, что твоя доярка, несмотря на всю её благородную кровь. Четыре года по договору она растила вас, как родных. Миссис Твигг заявила, что из смешения французских сосцов и английской крови добра не выйдет, однако вы росли упитанными и весёлыми, как все младенцы в Дорсете.

В 1670-м, в последний год служения Роксанны, я решил отбыть из Молдена в Лондон. Во-первых, меня утомила фактория; во-вторых, я не видел возможности улучшить моё табачное достояние, и, хотя для моего сердца Кук-Пойнт остаётся самым драгоценным из всех мест на земле, а также моим первым и наиболее крупным владением, мне причиняло неизменную боль вдовое прозябание в доме, который я построил для суженой. Кроме того, я должен признать, что после смерти бедной Энн моё положение по отношению к Роксанне стало несколько деликатным. То, что она не думала обо мне дурно, я принимал как само собой разумеющееся, ибо она оказалась привязанной ко мне как благодарностью, так и законом. Я же, в свою очередь, был немало обязан ей в том, что она не только выкормила вдвое больше детей, чем была официально должна, но сделала это с материнской любовью, а также взяла на себя бо́льшую часть обязанностей миссис Твигг как гувернантки из чистого расположения к вам. Я уже сказал, что она была необычайно хороша собой, а я в то время был дюжим лбом тридцати трёх лет, преуспевающим и, быть может, не уродом; лбом, который по причине болезни и смерти бедной Энн волей-неволей спал в одиночестве и неухоженный с момента прибытия в Провинцию. Посему неудивительно, что скудоумные сплетники вообразили, будто Роксанна заполняет место твоей бедной матушки не только в детской, но и в опочивальне – тем паче, что сами некогда волочились за ней. Я усвоил, что людям свойственно приписывать другим грехи, которые они не могут совершить сами за неимением храбрости или средств.

– Пресвятая Дева Мария, какая зловредная чушь!

– Воистину, – молвил Эндрю, – однако всё едино – быть грешником или слыть им. Миру нет дела до того, каков человек в глазах Господа. С учётом всех обстоятельств я подумал, что неплохо бы её отпустить, но никак не мог отправить несчастную обратно на смерть или бесчестие, а потому стало приятной неожиданностью, когда однажды на том же месте, где я её встретил, ко мне подошёл человек, который представился дядей Роксанны, и с крайней заботой осведомился о племяннице.

– Молюсь, к тому времени этот тип умерил свой гнев.

– Умерил, – кивнул Эндрю, – до точки, когда одна мысль о былом бессердечии доводила его до слёз. Когда же я поведал ему о последовавших невзгодах Роксанны и смерти её младенца, он чуть не вырвал себе волосы от раскаяния. Его благодарности за то, что я спас и выходил её, не было предела; он заявил, что желает искупить свою лютость, и принялся умолять, чтобы я убедил Роксанну вернуться к нему. Я напомнил, что именно его неразумие в отношении ухажёров для племянницы привело её к былому позору, а он ответил, что, будучи весьма далёк от оного неразумия, в данный момент держит в уме превосходную партию – состоятельного соседа, который всегда взирал на неё приязненно.

Можешь представить удивление Роксанны, когда она обо всём этом узнала. Она была рада слышать о перемене в дядиной душе, и всё же расстаться с тобой и Анной казалось сродни прощанию с родными детьми. Она плакала и стенала, как свойственно женщинам при любых серьёзных переменах в их положении, и умоляла меня взять её с собой в Лондон, но мне представилось, что сохранение нашей связи станет плохой услугой для вас, тем паче что дядя заготовил для племянницы солидного жениха. Так вышло, что в тот же день, когда я отдал Роксанне мою половину договора, заверяя конец её услужения, в лёгкой повозке приехал дядя и забрал её. Тем дело и кончилось. Не прошло и двух недель, как я сказал последнее прости Молдену, навсегда покинув Мэриленд. Не думай, что это было легко: поистине, редкость, когда Жизнь дарит тебе подлинный выбор! Она чаще норовит устроить дела так, что предпочтённый путь омрачится, причиняя тебе боль. Eheu![45] Я мыкался и отклонялся, пока не надломился! Держи, – сказал он, вручая Эбенезеру документ, которым играл и размахивал по ходу повествования. – Прочти, пока я перевожу дух.

Исполненный любопытства и тревоги, Эбенезер взял бумагу, в которой, среди прочего, прочёл:

– Видишь это, малец? – вопросил Эндрю. – Улавливаешь, о чём это, чёрт тебя побери? Это Кук-Пойнт, это мой милый Молден, где вы двое узрели дневной свет, а ваша мать покоится по сей день! Да, есть и этот дом, и место на Пламтри-стрит, но сердце моё отдано Кук-Пойнту. Молден – моё сокровище, которое я воздвиг в дикой глуши. Это твоё наследие, Эбен, твоё достояние, это твой личный кусок огромного мира, чтобы плодиться и размножаться – и благородное наследие, клянусь! «В равных долях», но управлять имением – мужская работа, не женская. Для этого я зачал, взрастил и выучил тебя, и ради этого ты должен трудиться и крепиться, будь ты проклят, дабы стать достойным его, и больше не играйся в «буду, не буду»!

Эбенезер залился краской.

– Я сознаю, что был нерадив, и мне нечего сказать в оправдание кроме того, что в Кембридже меня подвела не тупость, а беспомощная нерешительность. Слава Богу, что дорогой Генри Берлингейм вразумил меня и направил!

– Берлингейм! – вскричал Эндрю. – Тьфу! Он подобрался к степени бакалавра не ближе, чем ты. Нет, мне сдаётся, что это твой обожаемый мерзавец Берлингейм загубил тебя, не научив работать. – Он помахал черновиком завещания. – Думаешь, твой Берлингейм имел бы хоть когда-нибудь Молден, чтобы передать по наследству? Плевать на этого негодяя! Прошу, впредь не называй при мне его имени, иначе меня хватит удар!

– Простите, – молвил Эбенезер, который нарочно упомянул имя Берлингейма, чтобы оценить отцовскую реакцию: теперь он заключил, что будет неблагоразумно хоть в каких-то подробностях описывать своё пребывание в Лондоне. – Не знаю, как показать вам, насколько ваше великодушие стыдит меня за мой неуспех. Если желаете, отошлите меня обратно в Кембридж, и я клянусь не повторить прежних ошибок.

Эндрю побагровел.

– В жопу Кембридж! Твоим Кембриджем будет Мэриленд, а табачное поле – библиотекой! А вместо диплома, быть может, если потрудишься, повесишь в рамке переводный вексель за десять тысяч фунтов ороноко[47]!

– Значит, вы желаете послать меня в Мэриленд? – напряжённо спросил Эбенезер.

– Именно так, возделывать землю, которая тебя породила, но ты пока ни в коей мере для этого не годишься: боюсь, университет настолько испортил и расслабил тебя, что ты не башка, чтобы управлять имением, и не хребет, чтобы в нём пахать. Понадобится кое-что сделать, чтобы выбить из тебя Берлингейма и колледж, но мужчина должен походить, прежде чем побежать. В чём ты нуждаешься, так это в честном ученичестве: я намерен незамедлительно отправить тебя в Лондон – в приказчики к купцу Питеру Паггену. Познай азы плантаторской торговли, как сделали я и мой отец до меня, и ручаюсь, что ко времени, когда ты займёшь своё место в Молдене, это принесёт тебе больше пользы, чем всё, чего ты наслушался в Кембридже!

Сей жизненный путь, однако, не представлялся тем, который выбрал бы сам Эбенезер, но та же история была и с любым другим. Более того, поразмыслив, он не остался слеп к определённой привлекательности жизни плантатора в том виде, в каком её воображал: наследник прозревал, как инспектирует поля верхом на любимом коне; курит табак, который приносит ему богатство; пьёт айвовый или грушевый сидр с собственной винокурни в обществе благородных компаньонов; коротает бесхлопотные вечера на балконе своего особняка; подмечает диких уток на реке и, может быть, временами слагает стихи в достоинстве и покое.

Поэтому он нерешительно, но без уныния молвил:

– Как пожелаете, отец. Я постараюсь справиться.

– Ба, хвала Небесам за это! – возгласил Эндрю и даже изобразил тонкую улыбку. – До сего места помог нам Господь! Теперь оставь меня, пока я не помер уже от самой усталости.

Эндрю откинулся в постели, повернулся к стене и больше не произнёс ни слова.

По причине великого тогдашнего волнения в стране, вызванного конфликтом между Яковом II и Вильгельмом Оранским, Эбенезер, по совету отца, не возвращался в Лондон до зимы 1688-го, когда Вильгельм и Мария благополучно утвердились на английском троне. Наверное, год, проведённый в Сент-Джайлсе праздно, явился для Эбенезера, хотя тогда он никак не мог этого осознать, его ближайшим приближением к состоянию счастья. Ему было нечем заняться, кроме как читать, бродить на природе или в окрестностях Лондона вне его стен, да вволю беседовать с сестрой. Пусть он не мог с энтузиазмом заглядывать в будущее, но был хотя бы освобождён от обязанности выбирать его самостоятельно. Весной же и летом, когда погода наладилась, Эбенезера охватило беспокойство слишком сильное даже для чтения. Он чувствовал, что готов взорваться от плохо определённых возможностей. Частенько ему доводилось просиживать всё утро в тени грушевого дерева за домом, беря аккорды на теноровой блокфлейте, секреты которой он узнал от Берлингейма. Спорт его не интересовал, он даже видеть никого не желал, кроме Анны. Воздух, пропитанный солнцем и ароматом клевера, лишал его душевного равновесия. Несколько раз чувства настолько переполняли Эбенезера, что он боялся потерять сознание, если не освободится от них. Но зачастую, стоило ему засесть за стихосложение, как даже не удавалось начать: фантазия не задерживалась на стансах и метафорах. Тёплые месяцы он проводил в своеобразной нервической экзальтации, которая порой досаждала больше, нежели радовала, к концу дня оставляя во рту сладковатый привкус. По вечерам он нередко, до головокружения наблюдал за тем, как слетают по небу метеоры.

И хоть опять-таки тогда не мог он этого знать, сей бездеятельный период даровал ему подлинное единение с сестрой, которое стало последним на много лет. Даже при том их общение принимало формы большей частью безмолвные; где-то, на каком-то отрезке пути они утратили навык разговоров по душам. Из тем безусловно важных для каждого они вообще не касались провала Эбенезера в Кембридже и его будущего путешествия; сомнительной былой связи Анны с Берлингеймом и её нынешней изоляции от кавалеров любого сорта, равно как и полного отсутствия к ним интереса. Однако они подолгу гуляли вдвоём, и как-то в жаркий предполуденный час в августе, когда близнецы устроились под платаном близ каменистого ручейка, что бежал через поместье, Анна стиснула его правое плечо, уткнулась лбом и несколько минут прорыдала. Эбенезер успокоил её, как мог, не спрашивая о причине: он полагал, что сестру томили некие чувства по отношению к их зрелости. Тогда, на двадцать втором году жизни, Анна выглядела несколько старше брата.

Эндрю, как только дела его сына представились улаженными, постепенно окреп и к осени смог снова похвастаться блестящим здоровьем, хотя весь остаток дней казался старше своих лет. В начале ноября он объявил, что политическая ситуация утряслась достаточно, чтобы стал возможен отъезд юноши; через неделю Эбенезер простился с домашними и отбыл в Лондон.

Первым, что он сделал после того, как подыскал себе пристанище в пансионе на Пудинг-лейн – зашёл по адресу Берлингейма проведать, насколько старый друг преуспел. Но, к своему удивлению, обнаружил, что место занято новыми жильцами – галантерейщиком и его семейством, и что никто из соседей понятия не имеет о местонахождении Генри. Потому тем вечером, присмотрев за размещением своих пожитков, Эбенезер отправился в таверну «Локетс» в надежде найти там если не самого Берлингейма, то хотя бы кого-нибудь из общих знакомых, кто мог бы знать о нём новости.

Он застал троих из компании, которой Берлингейм его представил. Одним был Бен Оливер, тучный поэт с глазами-бусинками и чёрными кудрями, отпетый распутник, о котором поговаривали, что он еврей. Вторым – Том Трент, желтушный юнец-коротышка из колледжа Христа, тоже поэт – его отправили готовиться к пастырству, но он проникся к этой идее таким отвращением, что с целью выразить презрение к своему призванию подцепил от шлюхи, каковую держал у себя, французскую болезнь и был в итоге исключён, поскольку заразил своего наставника и, как минимум, двух профессоров, питавших к нему дружеские чувства. С тех пор он возымел сильнейший интерес к религии: не жаловал никаких поэтов, кроме Данте и Мильтона, соблюдал истинный целибат, а с пьяных глаз имел в своей компании обыкновение мощным басом реветь стихи из Писания. Третий, Дик Мерриуэзер[48], был, несмотря на фамилию, пессимистом, вечно обдумывал самоубийство и писал исключительно элегии на собственную кончину. Однако, невзирая на несходство темпераментов, все трое жили в одном доме и почти всегда заставались вместе.

– Богом клянусь, да это же грамотей Эбен Кук! – воскликнул Бен при виде Эбенезера. – Распей с нами бутылочку, дружище, и научи Истине!

– Мы думали, ты мёртв, – сказал Дик.

Том Трент не произнёс ничего: его не трогали приветствия и прощания.

Засвидетельствовав своё почтение в ответ, Эбенезер выпил с ними, объяснил своё возвращение в Лондон и осведомился о Берлингейме.

– Мы уже год его не видели, – сообщил Бен. – Он покинул нас вскоре после тебя, и я сказал, что вы небось нашли какое-нибудь дельце на пару.

– Припоминаю, доходили слухи, будто он снова вышел в море, – сказал Дик Мерриуэзер. – Наверное, обитает теперь на дне или плавает во чреве кита.

– Погодите, – сказал Бен. – Сейчас, по размышлении, разве я не слышал от Тома, который вон он тут, что Генри вернулся в колледж Троицы за степенью бакалавра?

– Мне так говорила Джоан Тост, а ей – Генри в последний вечер перед его отъездом, – безразлично ответил Том. – Признаюсь, мне мало дела до сплетен о приходах и уходах, потому может статься, я её недопонял.

– Её разыскивать незачем, – рассмеялся Бен. – Это всего-навсего поддатая местная шлюха, и в скором времени ты сможешь спросить о чём угодно, когда она заявится искать пару на ночь.

Эбенезер дождался девицы и узнал лишь то, что Берлингейм поделился намерением пару недель порыться в библиотеках Кембриджа – с какой целью, она не знала. Дальнейшие расспросы по всему питейному заведению также не пролили свет на его планы и местопребывание. Всю следующую неделю Эбенезер не упускал возможности выспросить о друге, но когда стало ясно, что никаких ключей не найти, он нехотя отказался от попыток, написал Анне горестную записку с новостями и в последовавшие месяцы и годы почти напрочь забыл о существовании Генри, хотя, бесспорно, остро переживал утрату при любом упоминании имени.

Пока же он представился в доме купца Питера Паггена и, по предъявлении писем от отца, был посажен за бухгалтерские счета вместе с младшими учениками, для чего ему выделили крохотный стол среди многих других в просторной комнате. До его понимания довели, что если Эбенезер выкажет прилежание и хоть какие-то способности к делу, то через неделю или около того его повысят до должности, с которой он яснее узрит тонкости плантаторской торговли (мистер Пагген вёл на широкую ногу дела в Мэриленде и Виргинии). Увы, это повышение не состоялось. Прежде всего, как бы Эбенезер ни старался, ему не удавалось сосредоточиться на счетах. Он начинал складывать столбик совершенно бессмысленных цифр, а через пять минут осознавал, что упёрся взглядом в жировик на шее впереди сидящего юноши, или проигрывает в уме реальную, а то и воображаемую беседу с Берлингеймом, или чертит лабиринты на клочке бумаги для заметок. По той же причине, хотя Эбенезер ни в коей мере не обладал темпераментом бедокура, неуёмная фантазия многократно приводила его к обвинениям в безответственности: однажды, к примеру, едва ли отдавая отчёт в своих действиях, он полностью погрузился в игру с чёрным муравьишкой, который полз по странице. Правило изобретённой им забавы, сравнимой по неумолимости с законом природы, заключалось в том, чтобы всякий раз, когда муравей бездумно заползал на цифры 3 или 9, Эбенезер закрывал глаза и трижды энергично, вразнобой тыкал в страницу острием пера. Хотя его роль по Deus civi Natura[49] исключала милосердие, чувства юноши недвусмысленно находились на стороне муравья: с усердием, от коего лоб покрывался по́том, он старался силою мысли направить бедолажное создание прочь от опасных цифр; после каждой серии тычков он открывал глаза, наполовину страшась взглянуть на страницу. Игра была глубоко волнующей. Минут через десять-пятнадцать муравью не повезло, и по нему, в полудюйме от девятки, ударила капля чернил, что запустило бомбометание: слепо мечась, несчастный прочертил крошечный след прямо назад к злосчастной цифири и на сей раз, будучи огорожен двумя первыми каплями, был точно поражён третьей. Эбенезер глянул вниз и нашёл его свернувшимся и умирающим в петле девятки. На глаза навернулись слёзы сострадания, умягчённые абсолютным пониманием и принятием полноты жизни, а также неколебимости законов вселенной; гениталии напряглись. Наконец, муравей скончался. Внезапно придя в себя, Эбенезер посмотрел по сторонам – не заметил ли кто его, и все, кто сидел в комнате, расхохотались: они видели представление целиком. С того дня его начали считать не просто странным, а более или менее помешанным; однако, к счастью Эбенезера, сослуживцы поверили в некую особую его связь с работодателем, мистером Паггеном, а потому огласка не вышла за пределы их круга.

Но не было бы справедливо полагать, будто Эбенезер нёс полную ответственность за своё тупиковое положение. В первый год он несколько раз ухитрился-таки выполнить работу удовлетворительно, даже с умом, но прошли недели, а о переводе на обещанную должность не было сказано ни слова. Лишь раз ему достало храбрости спросить; мистер Пагген ответил расплывчато, каковой ответ Эбенезер принял с энтузиазмом, стремясь завершить интервью, и впредь уж о том не заговаривал. Его вполне устраивало томиться средь младших учеников, он освоил профессию и страшился перспективы осваивать другую. Кроме того, Эбенезер счёл, что город подходит его блаженному бессилию; свободные часы он проводил с друзьями в кофейнях, тавернах и театрах. Вновь и вновь без особых успехов он посвящал воскресенья письменному столу и в целом совершенно забыл, чем, собственно, был должен заниматься в Лондоне.

То был занятный период его жизни. Рутина, если и не доставляла большого удовольствия, ни в коем случае не была неприятной, и Эбенезер дрейфовал в ней, как беспокойный спящий в тёплом море снов. Зачастую он, подобно хамелеону, являлся лишь отражением собственной ситуации – случись компаньонам бравировать шаткостью своего положения, он в приступе товарищества заявлял: «Узнай старый Энди о моей ситуации – быть мне в Мэриленде, господа, как пить дать!» Столь же нередко он лез вон из кожи, чтобы отличиться от них, и до известной степени воздыхал по поводу бодрящей жизни на плантациях. Иной же раз он сидел днями напролёт, словно чучело аиста, ни слова не говоря. Вот так, в один день – кичливый, в другой – робкий; то бесстрашный, то малодушный; сейчас – щеголеватый маклер, через секунду – взъерошенный поэт, и, чёрт возьми, в какой бы оттенок ни окрасился, он с недоумением взирал на остальной спектр. Что есть красное для радуги?

Выражаясь, если угодно, точнее, поскольку быть в его случае значило являться Джонни-пришёл-в-пятницу[50], хотя он был Джоном с четверга, сей Эбенезер Кук не мог считаться за человека вообще. Что касается Эндрю, то тот, по всей вероятности, не интересовался жизнью своего мальчика в Лондоне, а может быть, полагал, что хорошая должность стоит долгой выдержки. Идиллия длилась не один год, но пять или шесть, а то и до 1694-го – в марте которого, когда катастрофическое пари внезапно положило ей конец, и начинается наш рассказ.

Сутенёром в Эбенезеровом кругу был некий жилистый, рыжий, веснушчатый выходец из Дублина по имени Джон Макэвой двадцати одного года и без школьного образования, столь же энергичный и оборотливый, сколь не имевший престижа и денег, который дни проводил в постели, вечерами сводничал для привилегированных товарищей, а большую часть ночей сочинял мелодии для лютни да флейты, и который из мира вещей, ценимых людьми, признавал всего три: свою любовницу Джоан Тост (бывшую не только шлюхой, но его возлюбленной, а также сожительницей), свою музыку и свою свободу. Джоан – не грошовая попрыгунья, а курочка на две гинеи, вполне достойная золота за постель, что было известно среди них каждому, кроме Эбенезера; она любила своего Джона за то, что тот был ей сутенёром, а он её – тоже искренне, за то, что она была его шлюхой, ибо нет мужчины, который был бы просто сутенёром, как нет и женщины, которая была бы просто потаскухой. Вообще, они казались преданной и ревнивой парой.

Воплощённая живость, воображение и смелый взгляд карих глаз, тонкая кость, полная грудь с упругой кожей (хоть, честно говоря, с крупноватыми порами, свалявшимися волосами и зубами не ахти), эта Джоан Тост поступала на ночь в распоряжение любому, кто мог заплатить две гинеи, чтобы унижать её, как угодно; она возмещала золото сторицей и даже сверх того, ибо получала удовольствие от собственного занятия, словно, напротив, будучи покупателем, который общается с продавцом; однако наступало утро, и Джоан становилась холодна, как рыба, возвращалась к своему Джонни Макэвою, и если бы ночной любовник удосужился хоть подмигнуть ей при свете дня, то для него ни за какие деньги Джоан Тост более не существовало.

Конечно, сколько-то лет Эбенезер лицезрел её по мере того, как она и его друзья погружались в распутство, а из разговоров в кофейне, из вторых рук до него доходило о ней множество сведений насчёт вещей, которые его личная неорганизованность мешала познать из первых. Когда в моменты, подобающие мужчине, он вообще задумывался о Джоан, она представлялась ему лишь курвой, которую, случись проявить достаточную целеустремлённость, было бы приятно нанять, дабы она наконец-то посвятила его в таинства. Ибо вышло так, что в возрасте почти тридцатилетнем Эбенезер оставался девственником, а причина того разъяснена в предыдущих главах – то, что он вовсе не был личностью. Ему ничего не стоило вообразить любого мужчину, берущего женщину – как отважного, так и робкого; как чистого зелёного юнца, так и седого блудника – и мысленно проговорить все подобающие каждому случаю речи, произносимые в любых обстоятельствах. Но поскольку кем-то одним из оных он чувствовал себя не больше, чем другим, а восхищался всеми, постольку в подходящей ситуации не мог выбрать, предпочесть какую-то роль остальным, которые знал, в итоге он неизменно либо упускал шанс, либо, что бывало чаще, неуклюже ретировался в смущении, пусть и не всегда позорно. А стало быть, женщины, как правило, не задерживали на нём взгляд повторно, и не потому, что Эбенезер был дурён собой – ему было хорошо известно, что некоторые из величайших соблазнителей имеют наружность козлов и манеры ящериц – а потому, что после того, как женщина оценивала его невыгодную внешность, ей было больше не на что обратить внимание.

Он и впрямь мог сойти в могилу невинным, так как есть настоятельные потребности, которые будут удовлетворены если не одним, то волей-неволей другим способом, и та же самая костлявая рука, что писала ему куплеты, не нуждалась в ухаживаниях для кратковременного превращения в подругу – но той мартовской ночью 1694-го он был замечен Джоан Тост следующим образом: кавалеры, по своему обыкновению, сидели кружком в таверне «Локетс», пили вино, балаболили и похвалялись победами как над музой, так и над шлюхами помельче. Присутствовали Дик Мерриуэзер, Том Трент и Бен Оливер, уже изрядно накачавшиеся, Джонни Макэвой с Джоан Тост в поисках клиента и Эбенезер – безучастный.

– Хей-хо! – вздохнул Дик, когда в разговоре возникла пауза. – В мире жилось бы неплохо, последуй богатство за умом, ибо злато – лучшая наживка для милых заек, а мы, поэты, стали бы грозными звероловами!

– Не нужно злата, – ответил Бен, – важно сразу понять, чего женщинам хочется. Что делает тебя хорошим любовником, если не страсть и вычуры? А для кого страсть и вычуры – расходная монета, как не для нас, поэтов? Из чего ясно, что среди всех мужчин поэт – самый желанный любовник: если его возлюбленная красива, то именно его глаз наиболее усладится красотой; если нет – его воображение наилучшим образом скроет недочёты. Если она разочарует его, и он в скором времени от неё избавится, то она хоть на время получит лучшее, на что может рассчитывать женщина; если понравится, он, может быть, навеки запечатлеет её красоту в стихах, где оную не тронут ни возраст, ни дурная болезнь. А поскольку поэты как класс предпочтительны в этом смысле перед другими парнями, то лучший поэт оказывается и лучшим любовником; будь женщины разумны в своих интересах, они бы жизнь положили на его поиски, а найдя, сразу бы с трепетом возлагали свои дары ему на колени – нет, на самый письменной стол – и умоляли одарить их добрым взглядом!

– Возлагай, раз так! – обратился Дик к Джоан Тост. – Бен правильно говорит, и это ты нынче ночью должна заплатить две гинеи мне! Пресвятая Мария, не будь я беден, как церковная мышь, и не будь сочтены мои дни, ты не купила бы бессмертие так задёшево! Советую тебе уцепиться за сделку, пока не поздно, потому что поэты в этом мире не задерживаются.

На что Джоан бесстрастно возразила:

– Тьфу! Когда бы кто-то из вас умел рифмовать так же легко, как болтать, или совокупляться не хуже, чем павлиниться, то клянусь, ваши стихи были бы в Лондоне у каждого на устах, а ваши задницы – в каждой постели! Но болтовня не окупается, и я не собираюсь тешить ни ухо, ни зад ни с кем из вас, окромя моего славного Джона, который не пыжится и не заливает, но приберегает слова для песен, а силы – для постели.

– Ха! – зааплодировал Бен. – Хорошо сказано!

– Только не ко времени, – добавил Джон Макэвой, чуть нахмурившись на неё. – Давай-ка, любимая, не ставить этаких мнений между тобой и двумя гинеями нынешней ночью, иначе у славного Джона не будет завтра ни сил, ни песен, а только урчание в брюхе.

– Святые мощи! – равнодушно заметил Том Трент. – Если леди Джоан рассуждает правильно, то среди нас есть тот, кто куда больше достоин её милости, нежели ты, Макэвой, ибо коли одно твоё слово стоит двух наших, то одно евонное – десяти твоих: я говорю о тебе, Эбенезер, который за неимением вокабул есть первейший и поэт, и ёбарь и в этой, и в любой другой таверне – Джон Мильтон и Дон Хуан Тенорио[51] в одной шкуре!

– Воистину, это возможно, – провозгласила Джоан, которая, случайно усаженная рядом с Эбенезером, потрепала его по руке.

– Во всяком случае, – улыбнулся Макэвой, – у меня нет доказательств, что он не поэт, поскольку я не слышал ни строчки из его сочинений.

– Как и у меня, что он не кто-то иной, – энергично подхватила Джоан, – а это похвальнее в обоих отношениях, чем я могу похвалить остальных. – Затем она чуть покраснела и добавила, – Должна признаться, что слышала, как говорят: «Выходи замуж за толстого, но люби тощего», потому как дружок упитанный чаще бывает весёлым и терпеливым мужем, зато костлявый – длинный везде и прыткий в постели. Правда, у меня нет доказательств.

– Проклятье, ну так ты его получишь! – вскричал Бен Оливер. – Размер – это не только длина. Когда под рукой у субъекта оказывается инструмент любви, то умоляю, не забывай о диаметре, ибо именно диаметр придаёт инструменту вес – в руке или в субъекте, если на то пошло! Нет, малышка, я уж останусь с моим жиром, как он остался при мне. Пухлый петушок – диавол курятника, а потому говорят: он топчет их полномочно!

– Это слишком серьёзный вопрос, чтобы оставить его неразрешённым, – объявил Макэвой. – Что думаешь, Том?

– Меня не интересуют дела плотские, – ответил Том, – но я наблюдал, что женщины, как и мужчины, получают наивысшее наслаждение от вещей запретных и не ценят побед, отрадных для священников или святых. Сверх того, полагаю, что трофей им вдвое милее по той причине, что его, для начала, непросто зацапать, а когда он добыт, он крепок и свеж, как выдержанный бренди, так долго протомившийся укупоренным в бутылке.

– Дик?

– Не вижу в этом смысла, – сказал Мерриуэзер. – Мужчину делает любовником не вес, а совокупность обстоятельств. Думаю, что наилучший любовник – мужчина в конце своих дней, который совершаемым актом прощается с этим миром и в миг наивысшего напряжения переходит в следующий.

– Что ж, – изрёк Макэвой, – вы в долгу перед Англией и должны дать ответ. Я предлагаю следующее: сегодня ночью каждый из вас обязуется, так сказать, приложить все усилия, а с проигравшего Джоан возьмёт восемь гиней. Таким образом, победитель получает славу для себя и себе подобных, а также сношение в придачу; проигравшие тем не менее получают сношение – двойное, да! – а мы с моей доброй женщиной – отбивные вместо котлет. Лады?

– Не со мной, – сказал Том. – Это жалкое состязание. Похоть, которая превращает мужчину в слюнявое животное, когда он обнимает любовницу, а после – в унылый овощ.

– И не со мной, – вторил Дик, – потому что будь у меня восемь гиней, я взял бы трёх потаскух и бутылку мадеры для последней пирушки перед тем, как закончить жизнь.

– Пресвятая Мария, что касается меня, то лады, – сказал Бен, – да с радостью, потому что твоя Джоан ни разу за последние два месяца не отведала старого Бена.

– И не отведаю, – жизнерадостно поклялась Джоан, – потому что вы потный вонючка, сэр. Вашим достижением послужит моё воспоминание о нашем последнем разе, когда я ушла в синяках и поруганная, как сука спаниеля из загона для борова, и мне понадобились многие притирания, чтобы избавиться от болей, и многие горячие ванны, чтобы вытравить запах. А по поводу пари: «да» или «нет» – остаётся решить мистеру Куку.

– Ну, пусть будет так, – пожал плечами Бен, – хотя если бы я знал тогда, что буду осуждён за мои тычки, ты сочла бы меня скорее быком, нежели боровом, а то и Минотавром. Что скажешь ты, Эбенезер?

Эбенезер уже внимательно следил за этой шуточкой и принял бы, наверное, в ней участие, но его переполненный гардероб не позволил выбрать подходящий фасон. Затем, когда Джоан Тост прикоснулась к нему, в руке, до которой она дотронулась, возникло покалывание словно под действием гальванических токов, и Эбенезер моментально ощутил ответный душевный подъём. Разве Бойль[52] не показал, а Берлингейм не преподал, что электрическое притяжение возникает в вакууме? Ну так в данном случае Бойль проявился в пустом поэте: нахальная девка вызвала в нём некое странное влечение, высекла искру из пустоты его характера и привела во внезапный ажиотаж.

Но придал ли ему идентичности этот укол? Напротив, едва Эбенезер увидел, какой оборот приняло словоблудие, и услышал, как Макэвой предлагает пари, он ещё сильнее воспламенился, пуще смешался; его рассудок принялся неистово метаться, словно загнанная крыса, и не сумел включиться в ситуацию. Чувства вздыбились, он ощутил близость момента, когда все взгляды сойдутся на нём с неким вопросом, на который от него захотят ответа. Это ожидание вкупе с покалыванием от прикосновения Джоан Тост и спешным поиском лица, с которым принять пари, произвели в нём тошноту, когда уши услышали вопрос Бена: «Что скажешь ты, Эбенезер?» – а два глаза встретились с десятью, ждавшими ответа.

Что же сказать? Что сказать? От избытка альтернатив перехватило горло, но стоило исторгнуть какую-то одну подобно пенной отрыжке, как остальные высасывали из неё газ. Взгляды становились всё насмешливее, оттенок улыбок изменился. Эбенезер побагровел, но не от смущения, а от внутреннего давления.

– Что тебя гложет, дружище? – Макэвой.

– Говори же, братишка! – Бен Оливер.

– Страсти Господни! Он лопнет! – Дик Мерриуэзер.

У Кука задёргалась бровь. Дрогнул уголок рта. Он сцепил и расцепил кисти, губы тоже, его чуть не вырвало от напряжения, но всё это было всухую, ложные потуги – личность не родилась. Он хватал воздух ртом и потел.

– Ох, – произнёс Эбенезер.

– Святая кровь! – Том Трент. – Он болен! Это газы! Парню нужен клистир!

– Ох, – повторил Эбенезер и после этого застыл – не произнёс больше ничего, не дрогнул ни одним мускулом.

К этому времени его поведение заметили другие завсегдатаи таверны, и несколько любопытных окружили его на месте, где тот сидел теперь неподвижный, как статуя.

– Эй, очнись! – потребовал один и пощёлкал пальцами прямо перед лицом Эбенезера.

– Его небось пришпилило вино, – предположил шутник и ущипнул поэта за нос, вновь без толку. – Точно, – подтвердил он, – малый замариновался им. Узрите, эта участь ожидает каждого из нас!

– Как вам будет угодно, – осклабился Бен Оливер. – Я скажу, что это обычный случай парализующего страха, и объявляю себя заведомым победителем, на том и кончено.

– Да, но тебе-то какая выгода? – спросил Дик Мерриуэзер.

– Какая же ещё, если не Джоан Тост ночью? – рассмеялся Бен, припечатывая к столу три гинеи. – Взываю к твоей чести как судьи, Джон Макэвой – ты мне откажешь? Проверь мои монеты, дружок, они звенят не хуже, чем у любого другого, а всего их три.

Макэвой пожал плечами и вопросительно глянул на свою Джоан.

– Хрена с два, – фыркнула та, вскочив со стула, затем подмигнула компании, обвила руками шею Эбенезера и погладила его по щеке.

Но тот сидел неподвижно и недвижимо.

– Тебя ожидает не сальце, – сказал Бен. – Это самый вертел!

– Ах! Ах! – возопила Джоан как бы в ужасе, взгромоздилась Эбенезеру на колени и зарылась лицом в его шею. – Я дрожу и трепещу!

Компания загалдела от восторга. Джоан сграбастала большие уши Эбенезера по одному в руку и притянула его носом к носу.

– Унеси меня! – вострубила она.

– На вертел! – призвал зевака. – Спрысни шалаву подливкой!

– Слушаюсь, – сказал Бен и поманил её пальцем. – Иди же сюда, конфетка.

– Коль скоро вы мужчина и поэт, Эбен Кук, – заорала Джоан в ухо Эбенезера, вскакивая на ноги, – предоставляю вам уравнять золото этого гада с вашим собственным и покончить с этим. А если не заговорите и не поступите по-мужски, то я достанусь Бену, и будьте вы прокляты!

Эбенезер чуть дрогнул и неожиданно встал, моргая, будто только что поднялся с постели. Его черты исказились, и он попеременно то краснел, то бледнел, открывши рот с намерением говорить.

– У меня есть пять гиней, посыльный доставил их от отца аккурат утром, – произнёс он слабо.

– Дурак ты, – сказал Дик Мерриуэзер. – Она просит всего три, а если бы заговорил раньше, обошлось бы и в две!

– Бен, накинешь ему две? – спросил Джон Макэвой, безмятежно наблюдавший за действом.

– Как же, сейчас! – гавкнула Джоан. – Это что, конный аукцион, а я кобыла, которую объедет богатый покупщик? – Она с пылом взяла Эбенезера за плечо. – Уравняйте три гинеи Бена, голубчик, и больше ни слова. Ночь на носу, и меня тошнит от этой похабной веселухи.

Эбенезер выпучил глаза, сглотнул и переступил с ноги на ногу.

– Я не могу уравнять здесь, – молвил он, – потому что в кошельке только крона. – Он дико огляделся. – Деньги у меня дома, – добавил он, шатаясь, как перед обмороком. – Идёте со мной и получите всё.

– Эй, а парень-то не глуп! – сказал Том Трент. – Кое в чём соображает!

– Святая кровь, как есть еврей! – согласился Дик Мерриуэзер.

– Лучше синица в руке, чем журавль в небе, – хохотнул Бен Оливер и звякнул своими тремя гинеями. – Это обман и надувательство, соблазнять и разорять честных женщин! Что скажет твой отец, Эбенезер, если прознает? Позор, позор!

– Не слушайте эту жопень, – сказала Джоан.

Эбенезер вновь качнулся, и несколько человек из компании хихикнули.

– Клянусь вам… – начал он.

– Позор! Позор! – снова выкрикнул Бен, к восторгу общества грозя пухлым пальцем.

Эбенезер попытался ещё раз, но смог лишь поднять руку и уронить её.

– Осторожно! – предостерёг кто-то с тревогой. – Он опять цепенеет!

– Позор! – проревел Бен.

Эбенезер секунду таращился на Джоан Тост, а затем рванул через комнату и вылетел из таверны.

После таких потрясений Эбенезер обычно сидел в своей комнате неподвижно, часами предаваясь рефлексии. У него была привычка (так как оцепенение, подобное тому, что возымело место в таверне «Локетс», не было ему в новинку) по ходу выздоровления сидеть за письменным столом с зерцалом в руке и рыбьими глазами взирать на своё лицо, которое оставалось спокойным только под действием таких чар. Однако на сей раз, хотя он исправно впитывал своего визави, лик, который он рассматривал, казался каким угодно, только не бездеятельным: напротив, там, где он обычно видел выражение пустое, как у совы, сейчас нарисовалась стая ласточек, кружащая вокруг печной трубы; если в прочих случаях в его голове звучал исключительно космический треск, будто череп был не череп, а выброшенная на берег морская раковина, то ныне он потел, краснел и прозревал два десятка разорванных грёз. Эбенезер изучил уши, к которым прикасалась Джоан Тост, как будто в намерении восстановить штудиями зуд, а когда не преуспел ни в малейшей степени, с тревогой признал, что теперь её руки возложены на его сердце.

– Увы мне, Господи, я пошёл на пари! – вскричал он вслух.

Мужественное звучание собственного голоса захватило его. Более того: он впервые заговорил сам с собой и ничуть не смутился.

– Будь у меня ещё один шанс, – заявил себе Эбенезер, – словить момент не составило бы труда! Боже, в какое брожение погрузили меня эти глаза! В какой жар – эти перси!

Он снова взял зерцало, состроил гримасу и вопросил:

– Кто ты теперь, странный малый? Эй, я вижу кипение в твоей крови, суматоху в твоей душе! Джоан Тост отведает мужчины что ни на есть мужественного, окажись девка здесь, чтобы попробовать!

Ему пришло в голову вернуться в «Локетс» на её поиски – вдруг она не уступила домогательствам Бена Оливера. Но ему не хотелось представать перед друзьями так скоро после побега – это, во-первых, а во-вторых…

– Будь проклят я за мою невинность! – ругнулся он, ударяя кулаком по каким-то бумагам. – Что мне известно о таких вещах? Допустим, она пошла бы со мной. Святые угодники! Дальше-то что?

– Однако теперь или никогда, – сказал он себе мрачно. – Эта Джоан Тост видит во мне то, чего раньше не видела ни одна женщина, да и я сам: мужчину, подобного другим мужчинам. И судя по тому, что я знаю, она сотворила его из меня, ибо когда ещё я разговаривал сам с собой? Когда ещё я чувствовал такую мощь? В «Локетс», – скомандовал он себе, – или девственником – в могилу!

Тем не менее он не встал, а предался похотливым, замысловатым грёзам о спасении и благодарности; о кораблекрушении или чуме и выживании обоих; о похищении, побеге и свирепом насилии; о самом сладком, наконец: о растущей славе и вре́менных послаблениях. Осознав же в итоге, что вовсе не собирается в «Локетс», он ударился в самоедство и в отчаянии вернулся к зеркалу.

При виде в нём лица он успокоился.

– Эй там, чудак! Ооо-ооо! Приветик! Тра-ля-ля!

Он ухмылялся и кривлялся в стекло, пока глаза не наполнились слезами, и после, выбившись из сил, заключил физиономию в свои длинные руки. Вскоре он уснул.

Спустя какое-то время во входную дверь, что с улицы, постучали, и не успел Эбенезер очнуться достаточно, чтобы озадачиться этим, как слуга его, Бертран, направленный к нему отцом всего несколькими днями раньше, распахнул дверь в комнату. Сей Бертран был узколицый, широкоглазый бобыль под пятьдесят, коего Эбенезер вообще едва знал, так как Эндрю нанял его, когда юноша ещё находился в Кембридже. С собой, прибыв из поместья Сент-Джайлс, он привёз от отца поэта запечатанный воском конверт с запиской следующего содержания:

Невзирая на то, что жалованья от Питера Паггена, которое не менялось с 1688 года, Эбенезеру едва хватало на самого себя, он принял услуги Бертрана – по крайней мере, на те три месяца, в которые они не будут стоить ничего. К счастью, смежная комната пустовала, и удалось договориться с хозяином о вселении Бертрана туда, где он был всегда досягаем.

И вот этот человек шагнул в комнату, облачённый в ночную рубаху и колпак, весь сияя и, подмигнув, со словами: «К вам леди, сэр» – к великому изумлению Эбенезера, препроводил внутрь Джоан Тост собственной персоной.

– Удаляюсь, – объявил он, подмигнув вторично, и покинул их прежде, чем поэт достаточно оправился, чтобы протестовать. Эбенезер был крайне смятен и немало встревожен перспективой остаться с нею наедине, но Джоан, ничуть не взволнованная, приблизилась к нему, так и сидевшему за письменным столом, и клюнула в щеку.

– Не говорите ничего, – приказала она, снимая шляпу. – Я отлично знаю, что припозднилась, и прошу за это прощения.

Эбенезер сидел в онемении, слишком удивлённый для слов. Джоан жизнерадостно устремилась к окнам, задёрнула занавеси и принялась раздеваться.

– Во всем виноват ваш дружок Бен Оливер со своими тремя гинеями, и со своими четырьмя гинеями, и со своими пятью гинеями, и со своими лапами-клешнями, которыми вцепился в меня! Но шиллинга сверх вашей пятёрки у него не нашлось, или он не захотел его найти, а раз вы предложили первым, я с чистой совестью ушла от этого хамла.

Эбенезер пялился на неё, в голове бушевал пожар.

– Давай же, котик, – позвала Джоан и повернулась к нему раздетая полностью. – Выложи свои гинеи на стол, и пойдём в постельку. Ей-богу, ну и дубак сегодня! Бррр! Прыгай скорее, ну!

Она заскочила в кровать и уютно устроилась, натянув одеяло до подбородка.

– Иди сюда! – повторила чуть резче.

– Боже, я не могу! – сказал Эбенезер. На лице у него был написан восторг, в глазах стояло безумие.

– Ты – что? – вскричала Джоан, откидывая одеяло и в тревоге садясь.

– Я не могу вам заплатить, – объявил Эбенезер.

– Не можешь заплатить! Что за шутки, сэр, выставлять меня на посмешище, когда я отказалась от Бена Оливера и его пяти золотых гиней? Выкладывайте денежки, мистер Кук, скидывайте штаны и больше не шутите со мной шуток!

– Это не шутка, Джоан Тост, – сказал Эбенезер. – Я не могу заплатить ни пять гиней, ни четыре гинеи, ни три. Мне не дать вам и шиллинга. Нет, даже фартинга.

– Как это так! Выходит, вы бедны? – Она схватила его за плечи, словно желая встряхнуть. – Пресвятая Мария, сэр, откройте пошире эти ваши коровьи глаза, я их выцарапаю! Думаете меня обдурить? – Она махом свесила ноги с постели.

– Нет, леди, нет! – воскликнул Эбенезер, падая пред ней на колени. – Нет, у меня есть пять гиней и больше. Но как оценить бесценное? Как покупать Небеса за обычное золото? Ах, Джоан Тост, не просите ценить вас так дёшево! Разве за золото среброногая Фетида разделила ложе с Пелеем[54], родителем Ахиллеса? По-вашему, Венера и Анхис предавались любви, имея в уме пять гиней? Нет, любезная Джоан, мужчина не ищет на рынке милостей богини!

– Пусть заграничные сводни ведут дела, как им вздумается, – заявила Джоан чуть спокойнее. – Ночь стоит пять гиней, и деньги вперёд. Если считаете, что это дёшево, то и радуйтесь сделке, мне всё едино. Давайте их сюда, а свои выкрутасы приберегите до утра для любовного сонета.

– Ах, Боже милостивый, Джоан, как вы не понимаете? – отозвался Эбенезер, всё так же стоя на коленях. – Я вожделею вас не для обычной забавы: такое распутство оставлю заурядным прожорливым блудягам вроде Бена Оливера. Того, что я жажду в вас, невозможно купить!

– Ага, – улыбнулась Джоан, – значит, дело в причудливых вкусах? Я бы не догадалась, глядя на вашу порядочную физиономию, но не спешите думать, будто о том и речи нет. Я хорошо знаю, что в лесную чащу ведёт не одна тропинка, и если дело не кончится сильной или долгой болью, то и ладно, сэр, для меня вопрос лишь в цене. Назовите игру, и я пересмотрю стоимость.

– Джоан, Джоан, оставьте этот разговор! – выкрикнул Эбенезер, качая головой. – Разве не видите, что он разрывает мне сердце? Что было, то прошло; мне невыносимо думать об этом, тем паче – слышать из ваших милых уст! Дражайшая дева, сейчас же клянусь, что являюсь девственником, и как пришёл к вам чистым и непорочным я, так в мыслях моих пришли ко мне и вы. Что бы ни происходило раньше, не говорите об этом. Нет! – предостерёг он, поскольку у Джоан отвисла челюсть. – Нет, ни слова, ибо с этим покончено. Джоан Тост, я люблю вас! А, это пугает! Да, я клянусь Небесам, что люблю вас и желал вашего прихода, чтобы это сказать. Не заговаривайте больше о своём ужасном промысле, ибо я люблю ваше милое тело несказанно, а дух, который оно столь явно содержит – невообразимо!

– Нет, мистер Кук, с вашей стороны непозволительно называть себя девственником, – с сомнением молвила Джоан.

– Господь мой свидетель, – побожился Эбенезер. – До этой ночи я не знал женщины ни в плотском смысле, ни в любовном.

– Но как же это? – вопросила Джоан. – Ну да, когда я была малявкой, когда мне и четырнадцати не стукнуло, и я в невинности не знала мирового зла – помню, как однажды расплакалась за столом: что за странное кровотечение и чем я больна? Скорее пошлите за пиявками! А все захохотали и принялись делать странные жесты, но никто не сказал, в чём причина. Потом мой юный холостой дядя Гарольд тайком подошёл и поцеловал меня в губы, а также погладил по голове, и сообщил, что мне нужна не обычная пиявка, поскольку крови вылилось уже много; как только это дело прекратится, я должна тайно явиться к нему, ибо он держит дома огромного пиява, какой меня прежде не кусал, и его достоинство в том, что приятными вливаниями он восстановит то, что я потеряла. Я без сомнений поверила во всё, что услышала, потому что он был мой любимец – больше брат, нежели дядя, и я, стало быть, никому ничего не сказала, а сразу, как только проклятье отпустило меня, отправилась к нему в спальню, как он предписал. «Где же огромный пияв?» – спросила я. «Я подготовил его, – сказал он, – но пияв боится света и трудится только в темноте. Подготовься и ты, а я запущу пиява куда следует». «Хорошо, Гарольд, – ответила я, – но ты должен объяснить, как приготовиться, потому что мне ничего не известно о лечении пиявками». «Разденься и ляг на кровать», – велел он.

И вот я, простая душа, разделась совсем прямо у него на глазах и легла, как он сказал, на кровать – тощий детёныш, ещё без грудей и шерсти, – а он задул свечу. «Ах, дорогой Гарольд! – крикнула я. – Прошу, ложись рядом, я в темноте боюсь укуса твоего огромного пиява!» Он не ответил, но быстро присоединился ко мне в постели. «Что такое? – воскликнула я, ощутив его кожу. – Ты тоже поставишь пиява? И у тебя шла кровь?» «Нет, – рассмеялся Гарольд, – это всего лишь способ применить пиява. Он у меня готов, дорогуша, а ты готова?» «Нет, дорогой Гарольд! – заплакала я. – Мне страшно! Куда он укусит? Будет ли больно?» «Укусит, куда надо, – сказал Гарольд, – больно же будет всего минуту, а потом довольно приятно». «Ах, ладно, – вздохнула я, – давай тогда поскорее минуем боль и поторопим удовольствие. Но прошу, держи меня за руку, иначе я закричу, когда эта тварь вопьётся». «Не закричишь, – сказал Гарольд, – потому что я тебя поцелую».

И он немедленно обнял меня, запечатал поцелуем рот, и, пока мы целовались, я вдруг почувствовала страшный укус огромного пиява и перестала быть девицей! Сперва я расплакалась – не только от боли, о которой он предупредил, но ещё от тревоги насчёт того, что узнала о природе пиява. Однако боль, как обещал Гарольд, вскоре улетучилась, а его огромный пияв всё кусал и кусал почти до рассвета, когда, хотя я ничуть не устала от лечения, у моего Гарольда не стало пиява, которым пиявить, и остался лишь жалкий таракан или простой муравей, для работы не годный, который сбежал при первых лучах солнца. Тогда-то я и познала странное свойство этого животного: оно кусает, как блоха, и чем больше чешешься, тем сильнее хочется чесаться ещё, а потому, коль скоро это создание меня укусило, я томилась по новым укусам, навсегда прикипев к бедному Гарольду и его пияву, как поедатель опиума – к своему фиалу. И хоть с тех пор я страдала от пиявок всех сортов и размеров, средь коих не было страшнее и ненасытнее, чем у моего милого дружка, томление мучает меня до сих пор, пока не пробирает дрожь при мысли об огромном пияве!

– Заклинаю, остановитесь! – взмолился Эбенезер. – Я больше не могу это слушать! Подумать только, вы называете его «дорогим дядей» и «бедным Гарольдом»! Ах, негодяй, подлец – так обмануть вас, любившую его и доверявшую ему! Он устроил не вам лечение, а себе истечение, и навеки уложил девичье тело в постель разврата! Я проклинаю его и ему подобных!

– Вы говорите со смаком, – улыбнулась Джоан, – как тот, кто сделает то же самое с огнём в глазах и испариной на заднице, коли сам найдёт такое же любящее дитя, как я. Нет, Эбенезер, не трогайте бедного дорого Гарольда, который вот уже несколько лет как упокоился под землёй от лихорадки, что подцепил по причине неистовых совокуплений в холодной комнате. Я так скажу: в природе пиявки – кусать, а в природе укушенного – желать укуса, и для меня загадка и удивление, ибо если так многие жаждут пиявить, а лучшего пиява так легко насытить, то почему же ваш, как вы заявляете, голодал тридцать лет?! Кто вы, сэр – просто закоренелый лентяй? Или вы того странного сорта, что томится лишь по своему полу? Непостижимое дело!

– Ни то и ни другое, – ответил Эбенезер. – Я человек не сугубо духовный, но и телесный, и моя невинность – не всецело мой собственный выбор. Прежде я был вполне готов, но перемалывание зёрен любви требует не только пестика, но и ступки; ни один мужчина не танцует моррисданс[55] в одиночку, и до этой ночи ни одна женщина не взирала на меня благосклонно.

– Пресвятая Мария! – рассмеялась Джоан. – Разве овца гоняется за бараном или курица за петухом? Разве поле идёт за плугом для пахоты или ножны – за шпагой для укрытия? Вы шиворот-навыворот понимаете мир!

– Это я допускаю, – вздохнул Эбенезер, – но мне ничего не известно об искусстве соблазнения. И терпения для этого тоже нет.

– Тьфу! Укладывать женщин в постель – труд невеликий! Потому что чаще всего, клянусь, всё, что мужчине нужно, это – подумать только! – учтиво и просто попросить.

– Как это так? – в изумлении воскликнул Эбенезер. – Неужели женщины настолько развратны?

– Нет, – сказала Джоан. – Не думайте, что мы ежеминутно жаждем простого сношения, как свойственно мужчинам – для нас в этом часто удовольствие, но редко – страсть. Как бы то ни было, по той причине, что мужчины вечно западают на нас, как гончие на солонину, и молят позабыть о чести и положить на них глаз; да вдобавок презирают как шлюх и растрёп, если мы так и поступаем; или предлагают нам быть верными мужьям, но сами не упускают случая наставить закадычным друзьям рога; или заставляют хранить целомудрие и в то же время покушаются на него со всех сторон в любом переулке, экипаже и гостиной; или же быстро пресыщаются нами, если мы не даём жару, когда сношаемся, но если даём – выставляют в проповедях грешницами; изобретают морали с одной стороны и насилуют с другой, в целом призывая нас к добродетели и одновременно подталкивая к пороку – в придачу к этому всему мы, женщины, скажу я вам, постоянно пребываем в растерянности, смятённые и разрывающиеся между тем, что должны, и тем, что совершим; до того сбиты с толку, что никогда не знаем, как понимать происходящее или сколько вольностей позволять в ту или иную минуту; поэтому если мужчина со стояком прибегает к обычным щипкам и поглаживаниям, мы можем отшвырнуть его (если он не уложит нас на пол и не возьмёт силой), а если он оставляет нас в покое, то настолько радуемся передышке, что не смеем пошевелиться; однако стоит мужчине приблизиться с чисто дружескими намерениями и взглянуть на нас глазами не жеребца племени людей, увидеть не одни груди и задницы; а затем, после какой-нибудь приятной беседы, сердечно предложить совокупиться, как предлагают сыграть в вист (не зазывают же на вист так же распутно, как в постель) – если, знаете ли, мужчина научится спросу в подобной манере, то ложе его рухнет под весом благодарных женщин, а он раньше времени поседеет! Но такому и в самом деле не бывать, – заключила Джоан, – не то вы получите сотоварища, а не вассала; мужчина вожделеет не просто забавы, а захвата – иначе бабники были бы редки, как чума, а не обычными, как сифон. Попросите, Эбенезер, сердечно и учтиво, как попросили бы о мелкой услуге близкого друга, и в том, чего просите, отказано будет редко. Но попросить должны вы, иначе мы, испытывая великое облегчение от того, что избежали сурового нажима, попросту пройдём мимо.

– В самом деле, – признал Эбенезер, качая головой, – мне до сих пор не приходило в голову, насколько печален женский удел. Какое же мы зверьё!

– А, полно, – вздохнула Джоан, – когда не думаю, меня это мало заботит: шлюха не лишается сна от подобных милых вопросов. Коль скоро мужчина имеет в кошельке мою награду, а пахнет от него чуть приятнее, чем в дубильне, и утром он оставляет меня в покое, я не скажу ему «нет» и не отпущу недовольным покупкой. А девственников я люблю, как дитя любит нового щенка: встань и проси или ляг и умри. Итак, поднимайтесь с колен и марш в постель, пока не заработали на сквозняке четырёхдневную лихорадку[56]!

Сказав так, она простёрла к нему руки, и Эбенезер, мгновенно взопревший и покрывшийся мурашками от борьбы между пылом и мартовским сквозняком, на котором он простоял четверть часа, страстно обнял её.

– Боже милостивый, неужто это правда? – вскричал он. – Как удивительно вдруг получить всё, о чём давно мечтал в безумных сновидениях! Какое потрясение, любовь моя! Нет слов! Руки мне изменяют!

– Пусть не изменит кошелёк, а о прочем я позабочусь, – заметила Джоан.

– Но перед Богом клянусь, что я люблю вас, о Джоан Тост! – простонал Эбенезер. – Как же вы можете думать о презренном кошельке?

– Заплатите мои пять гиней, пока не начали, – сказала Джоан, – а потом любите меня перед Богом ли, человеком – мне всё едино.

– Вы доведёте меня до Бедлама своими пятью гинеями! – заорал Эбенезер. – Я люблю вас, как ни один мужчина не любил женщину, и клянусь, что скорее удавлю или удавлюсь сам, чем превращу любовь в обычный блуд этими распроклятыми пятью гинеями! Я буду вашим вассалом; я облечу с вами земные пределы; я вложу вам в руки тело и душу ради самой любви, но, покуда дышу, не приму вас шлюхой!

– Так значит, всё-таки обман и надувательство! – вскричала Джоан, сверкнув глазами. – Думаешь одурачить меня своими «О, Джоан» и лепетом о любви и целомудрии! Сказано тебе, Эбен Кук: плати, или я уйду навсегда сию минуту, а ты не раз проклянёшь собственную скаредность, когда об этом услышит мой Джонни Макэвой!

– Не могу, – ответил Эбенезер.

– Тогда знай, что я презираю тебя как прощелыгу и дурака! – Джоан соскочила с постели и сгребла одежду.

– И вы знайте, что я люблю вас за спасение и вдохновение! – откликнулся Эбенезер. – Ибо до того, как вы пришли ко мне в эту ночь, я был не мужчиной, а слюнявым олухом и пижоном; и до того, как вы меня обняли, был не поэтом, а пошлым фатом и рифмоплётом! С вами, Джоан, каких бы только ни совершил я деяний! Каких бы ни написал стихов! Нет, даже если в своём заблуждении вы будете меня укорять и больше никогда на меня не взглянете, я всё равно не перестану любить вас и черпать из любви силу и смысл. Ибо она так сильна, что даже будучи безответной сохранится и вдохновит меня. Однако если Бог дарует вам ум для её понимания, принятия и волей-неволей ответа, то весь мир услышит такие стихи, что его потрясение будет беспримерным, а наша любовь выступит образцом на все времена! Корите меня, Джоан, и я буду блистательным олухом, Дон Кихотом, склоняющимся перед его невежественной Дульсинеей, но здесь я призываю: ежели есть в вас достаточно жизни, огня и смекалки – любите меня искренне, как люблю вас я, и тогда я дам бой настоящим великанам и сокрушу их! Любите меня, и клянусь вам, я стану Поэтом-Лауреатом[57] Англии!

– Сдаётся мне, что ты уже в Бедламе, – фыркнула Джоан, застёгивая платье. – Что до моего невежества, то лучше уж я буду дурой, чем мошенницей, и лучше мошенницей, чем полоумной; а ты, я в этом не сомневаюсь, сочетаешь в себе первое, второе и третье. Может, я достаточно бестолочь, чтобы не понять ту великую страсть, о который ты всё твердишь, но мне хватает мозгов уразуметь, когда меня надувают. Мой Джон узнает об этом.

– Ах, Джоан, Джоан! – взмолился Эбенезер. – Неужто вы и впрямь недостойны? Ибо заявляю торжественно: ни один мужчина не предложит вам такой любви.

– Предложи мне положенную плату, и я ни слова не скажу Джону, а остальное предложение засунь в свою шляпу обратно.

– Итак, – вздохнул Эбенезер, оставаясь в восторженном состоянии, – вы действительно недостойны! Значит, быть посему: я люблю вас не меньше за это и за страдания, которые с радостью приму во имя ваше!

– Пострадай от французской болезни, скотина! – ответила Джоан и в ярости покинула комнату.

Эбенезер едва ли заметил её уход, так переполнила его любовь; он возбуждённо бросился в спальню, сцепив за спиной руки, обдумывая глубину и силу нового чувства.

– Очнулся ли я для мира после тридцатилетнего сна? – спросил он себя. – Или только сейчас погрузился в сон? Конечно, никто из бодрствующих никогда не ощущал такой головокружительной мощи, и никто из спящих – такой кипучей жизни! Эге-гей! Песня!

Он подбежал к письменному столу, схватил перо и без больших затруднений записал следующую песнь:

Покончив с сочинительством, он начертал внизу страницы: «Эбенезер Кук, Джент., Поэт и Лауреат Англии», – исключительно с целью проверить, как оно выглядит, и увиденным остался доволен.

– Теперь это вопрос лишь времени, – возликовал он. – Да, редкий мудрец знает, кто он есть: не будь я твёрд с Джоан Тост, запросто мог не открыть этого знания! В таком случае, сделал ли я выбор? Нет, потому что не было никакого меня! Это выбор меня сделал: благородный выбор поставить мою любовь выше похоти, а благородный выбор означает благородство выбравшего. Что я? Что я? Девственник, сэр! Поэт, сэр! Я девственник и поэт, меньше и больше смертного, не человек, но лик Человечества! Я расценю мою невинность как символ силы, доказательство призвания, и пусть достойный попробует его отобрать!

Тут в дверь аккуратно постучал слуга Бертран, он вошёл со свечой в руке прежде, чем Эбенезер успел заговорить.

– Мне удалиться, сэр? – осведомился тот и, подмигнув неимоверно, добавил, – или будут ещё посетители?

Эбенезер залился краской.

– Нет, нет, иди спать.

– Очень хорошо, сэр. Приятных снов.

– Это как?

Но Бертран с очередным чудовищным подмигиванием затворил дверь.

«И правда бесцеремонный тип!» – подумал Эбенезер. Он вернулся к стихотворению и, хмурясь, перечитал его несколько раз.

– Жемчужина, – признал поэт, – но не хватает последнего штриха…

Он рассмотрел строку за строкой; на «Не являли, дорогая Джоан, любви, моей к тебе равной!» задержался, наморщил свой огромный лоб, поджал губы, прищурил глаза, притопнул ногой и почесал пером подбородок.

– Хм, – сказал Эбенезер.

После некоторого размышления он окунул перо в чернила, вычеркнул «Джоан» и вставил «Сердце». Затем перечитал всё целиком.

– Мастерский штрих! – объявил поэт удовлетворённо. – Произведение совершенно.

Покончив с пересмотром стихотворения, Эбенезер положил оное на ночной столик, разделся, лёг в постель и вскоре возобновил сон, прерванный визитом Джоан Тост, ибо дневные события донельзя утомили его. Однако сон опять оказался прерывистым – на сей раз не от отчаяния, а от волнения, и, как и прежде, длился недолго: Эбенезер пробыл под одеялом не больше часа, после чего вновь проснулся от громкого стука в дверь, которую забыл запереть после ухода Джоан.

– Кто там? – окликнул он. – Бертран! Кто-то стучит!

Раньше, чем Эбенезер зажёг свет и даже встал с постели, дверь резко распахнулась, и в комнату ворвался Джон Макэвой с фонарём в руке. Он остановился подле кровати и посветил Эбенезеру прямо в лицо. Бертран, очевидно, спал, так как к лёгкому огорчению поэта не появился.

– Будьте добры, мои пять гиней, – спокойно потребовал Макэвой, протягивая свободную руку.

Эбенезера мигом покрыл проливной пот, но он сумел хрипло спросить с ложа:

– С чего же я должен вам деньги? Не помню, чтобы что-нибудь у вас покупал.

– Этим вы только подтверждаете своё незнание мира, – заявил Макэвой, – потому что первый принцип проституции гласит: мужчина покупает у шлюхи не столько её корму, сколько волю и время; когда вы нанимаете мою Джоан, то ни ей, ни мне дела нет до того, как вы ею воспользуетесь, покуда платите. Вышло так, что вы предпочитаете сношению разговоры; это дурацкий выбор, но валять дурака – ваше право, если угодно. Теперь же, сэр, гоните мои пять гиней!

– Ах, друг мой, – произнёс Эбенезер, мрачно напомнив себе о своей идентичности, – будет справедливо сказать вам, если Джоан этого не сделала: я её безумно люблю!

– Это всё одно, платите, – ответил Макэвой.

– Я не могу этого сделать, – молвил Эбенезер. – Ваши собственные рассуждения не позволяют мне так поступить. Потому что если правда, как вы заявляете, что женщину делает шлюхой аренда её воли и времени, то оплата вам времени, которое она провела здесь, превратит её в шлюху, хотя я не прикасался к ней в плотском смысле. А делать её моей шлюхой я не стану – нет, на такое меня не подвигнуть! Я не желаю вам зла, Макэвой, и вы не должны думать обо мне плохо: у меня достаточно золота, и я не боюсь с ним расстаться.

– Тогда заплатите, – сказал Макэвой.

– Дорогой мой человек, – улыбнулся Эбенезер, – не возьмёте ли вы пять – нет, шесть гиней просто в подарок?

– Пять гиней в качестве платы, – повторил Макэвой.

– Какая вам разница, если я назову сумму подарком, а не платой? Уверяю, на рынке она не уменьшится!

– Если разницы нет, – ответил Макэвой, – то и назовите это платой за проституцию Джоан Тост.

– Не думайте, что разницы нет для меня! – сказал Эбенезер. – Для меня тут ещё какая разница! Ни один мужчина не сделает шлюху из женщины, которую любит, а я люблю Джоан Тост, как никакой мужчина никогда не любил женщину.

– Пустое! – презрительно усмехнулся Макэвой. – Все, что вы говорите, показывает, что вы ничего не смыслите в любви. Не воображайте, будто любите Джоан Тост, мистер Кук: вы любите свою любовь, а это всё равно что себя, а не мою Джоан. Однако не важно – люби́те её или имейте её, но всё равно плати́те. Ни для кого, кроме меня, она не может быть кем-то помимо шлюхи; я человек ревнивый, сэр, и хоть вы можете купить волю и время моей Джоан как клиент, вам не следует ухлёстывать за нею как любовнику.

– Святые угодники, весьма необычная ревность! – воскликнул Эбенезер. – Никогда о такой не слыхивал!

– Из этого вновь следует, что вы ничего не знаете о любви, – повторил Макэвой.

Эбенезер покачал головой и заявил:

– Я не могу этого понять. Силы небесные, божественное создание, образ всего прекрасного в женщинах, сия Джоан Тост – ваша возлюбленная! Как же вы позволяете мужчинам класть на неё глаз, не говоря уже…

– Не говоря уже о много большем? До чего же очевидно, что вы любите не её, а себя! В ней нет ничего божественного, друг мой. Она – смертный прах, и в Джоан имеется своя доля изъянов, как и в каждом из нас. Что же касается этого самого образа, о котором вы толкуете, то вы и люби́те образ, а не женщину. Иначе и быть не может, потому что никто из вас, кроме меня, её даже не знает.

– И тем не менее вы её сутенёр!

Макэвой рассмеялся.

– Я скажу вам кое-что о вас, Эбен Кук, и вы, быть может, нет-нет, да и попомните мои слова: вы ничего не знаете не только о любви, вам ничего не ведомо обо всём огромном реальном мире! Ваши чувства подводят вас; ваша кипучая фантазия лжёт вам и забивает голову глупыми картинами. Вещи не таковы, какими кажутся, дружок; мир – запутанный клубок, и узелков там больше, чем мнится. Вы ничего не понимаете в жизни: продолжать не стану. – Он вынул из кармана документ и вручил Эбенезеру. – Прочтите поскорее и заплатите положенное.

Эбенезер развернул бумагу и с возрастающим ужасом приступил к чтению. Заглавие гласило: «Эндрю Куку 2-му, Джент.» и предваряло следующее:

Далее в письме сообщалось, что Эбенезер проводит дни и ночи в тавернах, кофейнях и театрах, где пьянствует, развратничает и пишет доггерелы[58], и что он не прилагает никаких усилий к приобретению, как было велено, полезной в будущем должности. Заканчивалась депеша так:

– Силы небесные, тогда мне конец! – пробормотал Эбенезер, дочитав письмо.

– Да, если отправить, – согласился Макэвой. – Заплати́те, и оно ваше, можете уничтожить. А иначе я его отошлю немедля.

Эбенезер закрыл глаза и вздохнул.

– Вам это настолько важно? – улыбнулся Макэвой.

– Да. А вам?

– Да. Это должны быть деньги за проституцию.

В свете фонаря Эбенезер заметил своё стихотворение. Черты его лица пустились в привычный пляс, а затем, успокоившись, он развернулся к Макэвою.

– Этому не бывать, – сказал он. – Таково моё последнее слово. Отправляйте вашу ябеду, если угодно.

– Отправлю, – пообещал Макэвой и поднялся, готовый уйти.

– И присовокупите вот это, если не трудно, – добавил Эбенезер. Оторвав подпись «Эбенезер Кук, Джент., Поэт и Лауреат Англии», он протянул Макэвою стихотворение.

– Как смело, – улыбнулся гость, изучая его. – Что это такое? «А Федра любила милого Ипполита, усыновлёна»? Вы рифмуете «Эндимиона» и «усыновлёна»?

Эбенезер оставил критику без внимания и сказал:

– По крайней мере, это опровергнет ваше обвинение в написании доггерелов.

– «Эндимиона» и «усыновлёна», – повторил Макэвой, состроив гримасу. – Говорите, опровергнет? Пресвятая Мария, сэр – безоговорочно подтвердит! На вашем месте я бы расплатился за шлюху, а «Эндимиона», «усыновлёна» и письмо предал огню. – Он вернул Эбенезеру стихотворение. – Не передумаете?

– Нет.

– Отправитесь из-за шлюхи в Мэриленд?

– Я ради шлюхи и улицу не перейду, – отрезал Эбенезер, – но ради принципа пересеку океан! Быть может, для вас Джоан Тост и шлюха, а для меня она – принцип.

– Для меня она женщина, – сказал Макэвой. – А для вас – галлюцинация.

– Что же вы за художник, если не в состоянии разглядеть умопомрачительную любовь, которая воспламеняет меня? – упрекнул его Эбенезер.

– Что за художник вы, если не в состоянии видеть сквозь неё? – парировал Макэвой. – И правда ли вы девственник, как божится Джоан Тост?

– А также поэт, – заявил Эбенезер с новоприобретённой беспечностью. – Теперь же будьте добры удалиться. Творите ваше чёрное дело!

Макэвой в удивлении почесал нос.

– Сотворю, – пообещал он и вышел, оставив хозяина в кромешной темноте.

На протяжении разговора Эбенезер оставался в постели по трём, как минимум, причинам: во-первых, после ухода Джоан Тост он улёгся, облачённый в ночную рубашку не теплее, чем его собственная кожа, и, не столько из благоразумия, сколько из застенчивости, не желал обнажаться перед другим мужчиной, даже перед собственным слугой, хотя и не всегда (как мы увидим) – перед женщиной; во-вторых, пусть дело и обстояло иначе, Макэвой не дал ему возможности встать; и в-третьих, бедой Эбенезера была обеспеченность нервной системой и умственным ресурсом, которые действовали независимо друг от друга подобно двум лондонцам с абсолютно разными темпераментами, коим случилось поселиться в одном помещении, но которые беззаботно ведут себя каждый по-своему, не думая о соседе: не важно, сколь тверда была его решимость в отношении Джоан Тост и своих новоприобретённых сущностей – любая сильная эмоция пропитывала его по́том, лишала если не голоса, то мышечной силы и вызывала тошноту. Так что даже при наличии и намерения, и возможности он едва ли смог бы сесть.

Постельное белье было мокрым от пота; в желудке бурлило. Когда Макэвой ушёл, Эбенезер соскочил с постели, чтобы запереть дверь во избежание новых визитёров, но, выпрямившись, сразу испытал сильнейшую тошноту и был вынужден метнуться через всю комнату к стульчаку. Он скользнул в ночную рубашку, как только сумел это сделать, и кликнул Бертрана, который на сей раз явился почти мгновенно – без парика и в халате. В одной руке слуга держал восковую свечу, в другой – увесистый оловянный подсвечник.

– Этот тип ушёл, – сказал Эбенезер. – Можешь не бояться. Всё ещё испытывая слабость в коленях, поэт сел за письменный стол и взялся за голову.

– Ему повезло, что сдержался! – мрачно проговорил Бертран, потрясая канделябром.

Эбенезер улыбнулся.

– Ты, наверное, собирался постучать в стену, чтобы он не шумел?

– По его наглой башке, сэр! Я всё это время стоял под вашей дверью, опасаясь, что он набросится на вас, а к себе нырнул только когда он почесал прочь – побоялся, что он меня выследит.

– Действительно, побоялся! Разве ты не слышал, как я тебя звал?

– Уверяю, что нет, сэр, и прошу за это прощения. Если бы он постучал внизу, как подобает джентльмену, то ни за что, клянусь, не прошёл бы мимо меня по такому-то поводу! Меня разбудили ваши голоса, а когда я уловил, к чему клонится дело, то не посмел ни вмешаться, боясь показаться дерзким, ни уйти, боясь, что он на вас нападёт.

– Пресвятая Мария, Бертран! – сказал Эбенезер. – Ты образцовый слуга! Значит, ты слышал всё?

– Я и в мыслях не имел подслушивать, – возразил тот, – но было невозможно не уловить сути. Какой же подлец и мошенник этот сутенёр – требовать пять гиней за проститутку, с которой вы не провели и двух часов! Да я за пять гиней набью шалавами всю постель!

– Нет, это не мошенничество. Макэвой – такой же честный человек, как я. Тут состоялось столкновение принципов, а не торг. – Эбенезер пошёл за одеждой. – Не разведёшь ли огонь, Бертран, и не заваришь нам чаю? Я вряд ли нынче усну.

Бертран зажёг от свечи лампу, подложил в камин свежих дров и раздул угли.

– Чем этот злодей может вам навредить? – спросил он. – Маловероятно, чтобы сутенёр обратился к закону!

– Суды ему не нужны. Достаточно сообщить о случившемся моему отцу, и я отправлюсь в Мэриленд.

– За простую историю с потаскушкой, сэр? Пресвятая Дева, но вы не ребёнок, а господин Эндрю – не духовное лицо! Прошу прощения, сэр, но ваш дом не монастырь, да будет мне позволено так выразиться! Там происходит много такого, о чём не знаете ни вы, ни мисс Анна, ни старая Твигг, сколько бы она ни вынюхивала и ни шпионила.

– Как это понимать? – нахмурился Эбенезер. – Что ты имеешь в виду, дружок, ради всего святого?

– Нет-нет, умерьте ваш гнев; клянусь девой Марией – я никому не уступлю в уважении к вашему родителю, сэр! Я не имел в виду ничего, кроме того, что господин Эндрю – живой человек, как мы с вами, если вы понимаете, о чём я; он крепкий мужчина, несмотря на возраст, и – не хочу проявить неуважение – давно уже вдовый. Слуга-то, сэр, постоянно подмечает то одно, то другое.

– Слуга подмечает мало, а фантазирует много, – резко осадил его Эбенезер. – Ты намекаешь, что мой отец – распутник?

– Силы небесные, сэр, ничего подобного! Он великий человек, честный при том, и я горжусь его доверием все эти многие годы. Господин Эндрю не случайно выбрал меня для отправки к вам в Лондон, сэр: я до сих пор проворачивал для него кое-какие важные дела, о которых миссис Твигг ничего не известно при всей её спеси.

– Послушай, Бертран, – вопросил заинтригованный Эбенезер, – не хочешь ли ты сказать, что был для отца сводником?

– Я больше ничего не скажу об этом, сэр, если вам будет угодно, потому что мне кажется, вы не в духе и неправильно толкуете мои слова. Я имел в виду только то, что на вашем месте не дал бы и фартинга за все письма этого негодяя к вашему отцу. Мужчина, который скажет, что никогда не покупал сношения – либо педераст, либо castrato[59], если не лжец, а господин Эндрю – ни то, ни другое и ни третье. Пускай мерзавец на вас наговаривает; я поклянусь, что это, насколько мне ведомо, был первый случай, когда вы привели шлюху. В этом нет ничего постыдного.

Он подал Эбенезеру чашку чая и встал у камина, чтобы выпить свою.

– Пожалуй, нет, даже будь это правдой.

– Я в этом убеждён, – сказал Бертран, приобретая уверенность. – Вы отымели вашу девку, как мог любой, и делу конец. Её сутенёр затребовал больше, чем она стоила, и вы выставили наглеца за дверь. Советую вам не платить ни фартинга за всё его громыхание, а господин Эндрю со мной согласится.

– Похоже, ты неверно расслышал сквозь дверь, Бертран, – заметил Эбенезер. – Я не совокуплялся с девушкой.

Бертран улыбнулся.

– Ах, полно, это было умно для разговора с сутенёром, если учесть, что он поднял вас, не дав собраться с мыслями, но господин Эндрю не поверит ни на минуту.

– Нет, это обычная правда! И даже если бы я это сделал, то не заплатил бы ему ни гроша. Я люблю эту девушку и не собираюсь покупать её как блудницу.

– А вот в этом уже просматривается нечто серьёзное, – заявил Бертран. – Это достойно умнейшего кренделя в Лондоне! Но, выступая вашим советником…

– Моим советником?! Ты – мой советник?

Бертран неловко переступил с ноги на ногу.

– Да, сэр – в некотором роде, насколько вы понимаете. Как уже сказано, я горд тем, что ваш отец доверяет мне…

– Отец специально прислал мне тебя в качестве гувернёра? Ты сообщаешь ему о моих делах?

– Нет, нет! – успокаивающе произнёс Бертран. – Я лишь имел в виду, как и говорил ранее, что он явно неспроста выбрал меня, сэр, а не кого-то другого вашим служителем. Я горжусь тем, что это свидетельствует о его доверии к моим суждениям. Просто позвольте отметить, что умно было заявить сутенёру, будто вы любите его шлюху и не хотите её унизить, но если повторить такую байку господину Эндрю, то лучше пояснить, дабы он не встревожился, что это было хитростью.

– Так ты не веришь этому? И в то, что я девственник?

– Вы первостатейный шутник, сэр! Я лишь сомневаюсь, что розыгрыш поймёт ваш отец.

– Вижу, тебя не убедить, – сказал Эбенезер, качая головой. – Полагаю, это не так важно. Однако меня погубит история не с пятью гинеями, а другая.

– Другая? Пресвятая Мария, какой негодяй!

– Нет, не с другой девкой, само дело другое. На случай, если тебе интересно как моему советнику: в кляузе Макэвоя сообщается, что моё положение у Питера Паггена не улучшилось за эти пять лет.

Бертран поставил чашку.

– Мой дорогой сэр, выдайте ему его проклятые гинеи.

Эбенезер улыбнулся.

– Что? Позволить злодею одержать верх надо мной?

– Сэр, у меня отложены две гинеи, спрятаны в шкатулке для пуговиц, она в моём сундучке. Они ваши в уплату долга. Только позвольте мне сбегать к нему и заплатить, пока он не отправил своё проклятое письмо.

– Бертран, меня радует твоя щедрость и твоя забота тоже, но принцип остаётся прежним. Я не стану платить.

– Господи, сэр, тогда мне придётся идти к еврею за остальными тремя и платить самому, хотя он возьмёт в залог мои потроха. Господин Эндрю меня убьёт!

– Это ничего тебе не даст. Макэвой хочет не просто пять гиней, а пять гиней из моих рук за шлюху.

– Тогда я пропал, ей-богу!

– Почему же?

– Когда господин Эндрю узнает, как плохо вы справились с его распоряжением, он непременно уволит меня в наказание вам. Чем утешиться советнику? Если дела идут хорошо – хвалят студента; если плохо – честят советника.

– Это и впрямь неблагодарное занятие, – сочувственно молвил Эбенезер. Он зевнул и потянулся. – Давай-ка спать и предадим забвению сальдо ночи. Твои речи – замечательное снотворное.

Бертран не выказал понимания ремарки, но встал, готовый уйти.

– Значит, вы скорее стерпите моё увольнение, чем уплатите долг?

– Сомневаюсь, что такого бесценного советника уволят, – ответил Эбенезер. – Вероятно, он отправит тебя со мною в Мэриленд – советовать.

– Премного благодарен, сэр! Вы насмехаетесь!

– Вовсе нет.

– Силы небесные! Погибнуть от рук несчастных дикарей!

– А, ну что до этого, так вдвоём сражаться лучше, чем одному. Доброй ночи.

Сказав так, Эбенезер отослал устрашённого Бертрана и попытался заснуть. Но его фантазия была слишком занята вариантами неминуемого столкновения с отцом, чтобы позволить нечто большее, чем беспокойная дрёма – вариантами, подробности которых он изменял и шлифовал с бесстрастной тщательностью художника.

Оказалось, что никакого столкновения не будет, хотя до Сент-Джайлса было рукой подать. Вечером второго после угрозы Макэвоя дня к Эбенезеру явился посыльный (а поэт, совсем покинув Питера Паггена, два дня не показывал носа из дома) с двенадцатью фунтами наличными и коротким письмом от Эндрю:

Эбенезер онемел больше, чем оцепенел, так как предвидел такого рода ультиматум.

«Пресвятая Мария, это уже через неделю!» – сообразил он с тревогой.

Перспектива расстаться с товарищами в тот миг, когда, определив свою суть, он ощутил готовность общаться с ними в своё удовольствие, расстроила его совершенно; зыбкая привлекательность колоний растаяла вмиг из-за неизбежности отправиться туда на самом деле.

Он показал письмо Бертрану.

– Так я и думал, ваши принципы погубили меня. Не вижу здесь приглашения на мою прежнюю должность в Сент-Джайлсе.

– Быть может, оно ещё придёт, Бертран, со следующим гонцом.

Но слуга был безутешен.

– Будь я проклят! Назад к старой Твигг! Я уже почти готов сразиться с несчастными дикарями.

– Я не допущу, чтобы ты из-за меня пострадал, – заявил Эбенезер. – Выплачу тебе апрельское жалованье, и можешь уже сегодня начинать поиски нового места.

Лакей едва смог поверить в подобную щедрость.

– Благослови вас Бог, сэр! Вы джентльмен до мозга костей!

Эбенезер отпустил его и вернулся к собственной проблеме. Как же быть? Большую часть того дня он заполошно изучал свои разные лица в зерцале; большую часть следующего – сочинял стансы к Унынию и Меланхолии в манере «II Penseroso»[61] (хотя лаконичнее и, как он счёл, иного воздействия); третий провёл в постели, вставая лишь для того, чтобы поесть и облегчиться. От услуг Бертрана, которые тот временами предлагал, Эбенезер отказывался. С ним произошла перемена: борода не брита, исподнее не сменено, ноги грязны. Как можно плыть в дикие неотёсанные колонии теперь, когда он осознал себя поэтом и готов воспламенить своим искусством Лондон? Но и в Лондоне – как ему перебиться без поддержки, без единого пенни, не повинуясь отцу и ценой наследства?

«Что мне делать?» – спросил он себя на четвёртый день, лёжа неухоженным в постели. Было туманное, хотя солнечное и тёплое мартовское утро, сверкающая дымка снаружи вызывала головную боль. Чистыми больше не были ни постельное белье, ни ночная сорочка. Камин давно остыл и переполнился пеплом. Пробило сначала восемь, потом девять, но Эбенезер не мог решиться встать. В качестве простого опыта он задержал дыхание, желая проверить, сумеет ли заставить себя умереть, ибо не видел альтернативы, но через полминуты неистово втянул воздух и больше не пробовал. Желудок бунтовал, сфинктеры заявляли о дискомфорте. Он не мог придумать причину ни подняться с постели, ни остаться в ней. Пробило десять, и время потекло дальше.

Около полудня, в сотый раз за утро окинув взглядом комнату, он приметил нечто, чего прежде не замечал: клочок бумаги на полу возле письменного стола. Узнав его, он без раздумий вылез из постели, подобрал и прищурился на свету.

Остаток эпитета был оторван, но несмотря на его утрату или, возможно, именно из-за неё Эбенезер вдруг исполнился такой приятной решимости, что мигом воспрял духом, и трёхдневная тоска улетучилась, как зимнее ненастье от дуновения мартовского ветра. По хребту пробежал озноб, лицо вспыхнуло. Наткнувшись на листок почтовой бумаги, он составил приветственное обращение непосредственно к Чарльзу Калверту, Третьему Лорду Балтимору и Второму Лорду-Собственнику Провинции Мэриленд. «Ваше Превосходительство…» – начертал он рукой столь же уверенной, что и днями прежде:

И после совсем недолгого обдумывания он отважно добавил к своему имени единственное слово: «Поэт», посчитав бессмысленной скромностью отрицать или скрывать своё естество.

– Клянусь небесами! – воскликнул Эбенезер, оглядываясь на недавний внутренний раздрай. – Я чуть не рухнул в Преисподнюю снова! Сдаётся мне, к опасности сей я склонен: это моя Немезида, и она отличает меня от других людей, как Фурии – бедного Ореста! Значит, так тому и быть: по крайней мере, я знаю собственных Эриний[62], как они есть, а, следовательно, смогу заранее заметить их приближение. Сверх того, спасибо Джоан Тост! Теперь мне известно ещё и как защититься от их нападок. – Эбенезер обратился к своему зеркалу и после нескольких неудачных попыток всё-таки отразился в нём. – Жизнь! Я должен броситься в Жизнь, бежать в неё, как Орест – в храм Аполлона. Действие да будет моей скинией! Инициатива – щитом! Я стану сражаться, покуда не буду сражён; схвачу Жизнь за рога! Покровитель поэтов, твой храм – Весь Огромный Реальный Мир, куда я побегу с распростёртыми руками: может быть, это убережёт меня от Пропасти, и пусть мои Эринии сгинут в вихре, от которого я спасаюсь, и превратятся в милостивых Эвменид[63]!

Затем Эбенезер перечитал письмо.

– Да, – молвил он, – прочти и возликуй, Балтимор! Не каждый день твоя провинция благословляется поэтом. Но наконец! Уже двадцать седьмое число! Я должен сейчас же доставить депешу лично.

Исполненный решимости, Эбенезер кликнул Бертрана и, не обнаружив того в доме, сбросил зловонную ночную рубаху и начал одеваться самостоятельно. Не озаботившись потревожить кожу водой, он натянул своё лучшее льняное исподнее – короткое, без штрипок, густо надушенное – и чистую белую сорочку из ворсистого полотна, просторную и мягкую, с узким воротом и дутыми рукавами, которые перехватывались на запястьях чёрной сатиновой лентой, и с короткими, умеренно украшенными манжетами. Далее он натянул неотделанные бриджи чёрного бархата, тесные в бёдрах и широкие в седалище, а также прочные, белого шёлка чулки, которые, следуя новейшей моде, оставил скатанными выше колен, чтобы выставить на обозрение чёрные подвязки, державшие их. Продолжил, взявшись за туфли – полмесяца как купленные, из мягчайшей чёрной испанской кожи, с тупыми носами, на высоких каблуках, с пряжками и язычками, наподобие купидоновых луков, завёрнутыми вниз, чтобы показывать очаровательную красную выстилку. Уважая как теплоту, так и моду дня, он оставил жилет висеть, где висел, и надел верхнее платье из сливовой саржи с прюнелевой серо-серебристой подкладкой – без ворота, тесное в плечах и широкополое, которое не стал застёгивать от воротника до подола, чтобы демонстрировать сорочку и шейный платок. Последний был из белого муслина, длинные концы подвесок были отделаны кружевом. Эбенезер повязал его свободно, скрутил подвески, словно верёвки, и пропустил в левую пуговичную петлю распахнутого платья, вышло вроде стейнкерка[64]. За этим последовала сабелька в украшенных лентами ножнах, которая низко свесилась по левой ноге с узорчатого ремня, а после всего перечисленного наступил черёд туго завитого белого парика с длинными прядями, который он щедро напудрил и тщательно расправил на темени, в его естественном состоянии голом, как яйцо. Теперь осталось лишь увенчать парик широкополой, отделанной перьями, чёрной касторовой шляпой с круглой тульёй, натянуть перчатки оленьей кожи с крагами, прошитые золотом и серебром (краги обмётаны белым кружевом и выстланы жёлтым шёлком), прихватить длинную трость (обмотанную сливово-белыми лентами, как на ножнах) и оценить в зерцале готовый продукт.

– Побери меня чёрт! – вскричал он в восторге. – Каков мошенник! En garde[65], Лондон! Смотрись живее, Жизнь! Защищайтесь!

Но времени восторгаться отражением было мало: Эбенезер поспешил на улицу, оплатил услуги цирюльника и чистильщика сапог, основательно закусил и незамедлительно нанял экипаж до лондонского дома Чарльза Калверта, лорда Балтимора.

К немалому удивлению и крайнему восторгу Эбенезера, через считанные минуты после того, как он представился в особняке лорда Балтимора и передал своё послание через слугу, его уведомили, что Чарльз примет посетителя в библиотеке, и вскоре Эбенезера препроводили к великому человеку.

Лорд Балтимор сидел у камина в огромном кожаном кресле и, хотя не поднялся, чтобы приветствовать визитёра, жестом дружелюбно предложил ему расположиться напротив. Он был стар, весьма тонкой кости и с тугой, несмотря на возраст, кожей; с выдающимся носом, седыми усиками и большими, необычно яркими карими глазами; Эбенезеру пришло в голову, что он похож на состарившегося и облагороженного Генри Берлингейма. Одет лорд был официальнее и богаче, чем гость, но – как последний отметил сразу – не столь модно: по факту, отстал от поветрий лет на десять. Парик повидал виды – плотный, но не слишком длинный; тугие локоны заканчивались, не достигая плеч, обвислыми спиральными самотыками; льняной шейный платок, обмётанный кружевом, был повязан свободно; розовый парчовый камзол на белой шёлковой подкладке «алямод»[66] был просторнее в талии и короче в подоле, чем предпочитала современность, а карманы без клапанов прорезаны не вертикально, но горизонтально и расположены слишком низко. Рукава, почти достигнув запястий, возвращались на несколько дюймов, чтобы явить белую подкладку, шитую серебром, и откидывались на манер округлых собачьих ушей. По краям достигавших бёдер боковых прорезей тянулись серебряные пуговицы и бутафорские петли, а правое плечо щеголяло бантом из закольцованных серебряных лент. Под камзолом находились шёлковый жилет цвета индиго, который он носил застёгнутым наглухо, и шёлковые бриджи в тон: из всей сорочки виднелись лишь изящные манжеты белого батиста. Более того, подвязки прятались под скаткой чулок, а язычки туфель были высокими и квадратными. Лорд держал в руке письмо Эбенезера и щурился на него в тусклом свете окон с тяжёлыми шторами, как будто перечитывая.

– Значит, Эбенезер Кук? – произнёс он в качестве начала беседы. – Из Кук-Пойнта, что в Дорчестере?

Голос его, вполне ещё зычный, содержал в себе ту неуверенную дрожь, которая выдаёт наступление дряхлости. Эбенезер чуть поклонился в знак признательности и сел в указанное хозяином кресло.

– Сын Эндрю Кука? – спросил Чарльз, сверля его взглядом.

– Он самый, сэр, – ответил Эбенезер.

– Я знавал Эндрю Кука в Мэриленде, – изрёк лорд. – Если память мне не изменяет, это было в 1661-м, когда отец поставил меня губернатором Провинции, и я выдал Эндрю Куку лицензию на торговлю там. Но не видел его уже много лет и, возможно, я не узнал бы его сейчас, как и он меня. – Чарльз вздохнул. – Жизнь – борьба, которая калечит нас всех, победителей и побеждённых.

– Это так, – с готовностью подхватил Эбенезер, – но основа жизни – сражение с нею и взятие её штурмом, и ваш славный солдат носит свои шрамы с гордостью, победил он или проиграл, ибо они получены за отвагу в честном бою.

– Не сомневаюсь, – пробормотал Чарльз и вернулся к письму. – Как это понимать: «Эбенезер Кук, Поэт»? Что бы это значило, скажите на милость? Вы зарабатываете на хлеб виршами? Или вы, так сказать, менестрель, который бродит по глубинке, клянчит и декламирует? Признаюсь, я мало знаком с этим ремеслом.

– Поэт аз есмь, – зарумянился Эбенезер, – и никак не мелкий, но этим я не заработал и не заработаю ни пенни. Муза любит того, кто ухаживает за нею ради неё одной, и отвергает человека, который торгует ею ради своего кошелька.

– Да-да-да, – сказал Чарльз. – Но разве не принято, чтобы человек цеплял к своему имени некий флажок, дабы размахивать им, как вымпелом на общественном ветру, тем самым заявляя о своём призвании и расхваливая его перед миром? Итак, если бы я прочёл здесь: «Эбенезер Кук, Лудильщик», то нанял бы вас чинить мои горшки; если «Эбенезер Кук, Лекарь» – направил бы к вам домочадцев для чистки и укрепления много чего; если «Эбенезер Кук, Эсквайр» – решил бы, что нанимать вас не следует, и позвонил бы слуге, пусть принесёт вам бренди. Но «Поэт» – извольте: «Эбенезер Кук, Поэт». Что у вас за ремесло? Какие с вами имеют дела? Какую поручают работу?

– Именно об этом я и хочу поговорить, – ответил Эбенезер, ничуть не смущённый колкостями. – Знайте, сэр, что служение музе не работа для кого угодно, но призвание для некоторых, а потому я не бездумно присовокупил к имени титул «Поэт»: это не то, чем я занят; это то, что я есть.

– Как подписываются «Джентльменом»? – уточнил Чарльз.

– Совершенно верно.

– Значит, вы обратились ко мне не за местом? Вы не ищете работы?

– Места я не ищу, – подтвердил Эбенезер. – Ибо как любовник не жаждет от возлюбленной ничего, кроме её благосклонности, что само по себе для него достаточная награда, так и поэт жаждет от своей музы не больше, чем счастливого вдохновения; и как плодом трудов любовника становится новобрачная, а знаком их – обагрённая простыня, так призом для поэта является складное стихотворение, а знаком – отпечатанная страница. Бесспорно, если возлюбленная принесёт некое приданое, то это не возбраняется, и так же следует относиться к пенсу, который получит за публикацию поэт. Однако всё это простые случайности – приятные, но не взыскуемые.

– Что ж, – молвил Чарльз, беря с каминной полки две трубки, – полагаю, мы можем считать установленным, что вы здесь не ради места. Давайте выкурим по трубке, и попрошу изложить ваше дело.

Мужчины набили их и закурили, после чего Эбенезер вернулся к своей теме.

– Место меня не заботит, – повторил он, – но что касается работы, то это совсем другой вопрос и самая суть, таков предмет моего визита. Какой у поэта промысел и к какому труду его приспособить? Ради ответа позвольте спросить вас, сэр, простите: знал бы мир что-нибудь об Агамемноне, или неистовом Ахиллесе, или умелом Одиссее, или рогоносце Менелае, или обо всём том цирке, устроенном кичливыми греками и троянцами, если бы великий Гомер не сложил свои стихи? Сколько, по-вашему, сражений более важных сгинуло в пыли истории за неимением поэта, который воспел бы их в веках? Очень многие Елены единожды расцветают весной и нисходят к червям, забытые, но дайте Гомеру живописать её, и кровь закипит от её красоты на двадцать столетий! В чём величие государя, спрошу я вас? В победах на поле боя или на мягком ложе любви? Да хватит поколения, чтобы навсегда забыть о том и другом! Нет, я считаю, что величие не в деяниях, а в рассказах об оных. И кто же о них расскажет? Не историк, ибо он дьявольски дотошен и подмечает, сколько пехотинцев было у Эпаминонда, когда он разбил спартанцев при Левктрах, или какое было крестильное имя у цирюльника Шарлеманя, но его не читает никто, кроме коллег-хроникёров и студентов – одни из зависти, другие по необходимости. Однако поместите деяния и деятеля в руки поэта, и что получится? Гляньте-ка: крючковатый нос выпрямляется, тощая голень обрастает мясом, французская болезнь превращается в пролежень, тёмные дела замутняются, яркие становятся ярче, и целое складывается в гармоничную поэзию, ошеломительную метафору и волнующий стихотворный размер, так что западает в голову подобно «Зелёным рукавам»[67], а сердце трогает, как Писание!

– Ясно, как день, что поэт – полезный член государевой свиты, – сказал Чарльз с улыбкой.

– А то, что верно для государя, верно и для государства, – продолжил Эбенезер, воодушевлённый собственным красноречием. – Чем были бы греки без Гомера, а Рим без Вергилия? Кто воспел бы их славу? Герои умирают, статуи крошатся, империи рушатся, но «Илиада» хохочет над временем, а стих Вергилия по-прежнему поёт ту же истину, что в день, когда был отчеканен. Кто сообщает добродетели привлекательность, а пороку – неприглядность, единолично являя и наставление, и пример? Кто ещё нагибает природу, дабы она соответствовала его фантазии, и ради цели своей изображает людей лучше или хуже? Что поёт, как лирика, восхваляет, как панегирик, скорбит, как элегия, ранит, как гудибрастик[68]?

– Ничто из известного мне, – сказал Чарльз, – и вы вполне убедили меня, что поэт – полезнейший друг и страшный враг для человека. Прошу же, дорогой мой, воздержитесь от продолжения преамбулы и просто изложите ваше дело.

– Отлично, – ответил Эбенезер, утвердив трость меж колен и крепко сжав её рукоять. – Сказали бы вы, сэр, что Мэриленд может похвастаться избытком поэтов?

– Избытком поэтов? – повторил Чарльз и задумчиво пососал трубку. – Ну что же, коли вы спрашиваете, то полагаю, что нет. Нет, поистине я должен признать, entre nous[69], что в Мэриленде не наблюдается избытка поэтов. Ни в малейшей мере. Помилуйте, можно исходить Сент-Мэри-сити майским днём вдоль и поперёк и не встретить ни одного поэта, настолько они редки.

– Как я и предполагал, – заключил Эбенезер. – Зайдёте ли вы так далеко, чтобы допустить даже то, что мне, возможно, когда я обоснуюсь в Мэриленде, будет трудно сыскать четырёх или пятерых таких же плантаторов, с которыми удастся посоперничать в песенных стихах или обменяться поэтическими сочинениями?

– Такое допущение не кажется невозможным, – признал Чарльз.

– Так я и думал. А теперь, сэр, если позволите: окажется ли чрезмерной самонадеянностью и тщеславием с моей стороны предположить, что я стану абсолютно первым, ведущим, беспримерным и подлинно оригинальным поэтом, нога которого ступит на почву Terra Mariae[70]? Наипервейшим, кто окажет внимание Мэрилендской Музе?

– Не собираюсь отрицать, – ответил Чарльз, – что если там существует такая девица, как эта Мэрилендская Муза, то вы вполне сможете претендовать на её девственность.

– Именно! – радостно вскричал Эбенезер. – Только подумайте! Провинция, целый народ – и ничто не воспето! Какие деяния забыты! Какие галантные мужчины и женщины канули в небытие! Святые угодники, мне дурно от этого! Валились деревья, поднимались города, само государство укоренилось в диком краю! Основатели, борцы, триумфаторы! Да это работёнка для Вергилия! Подумайте, милорд, только подумайте: благородный дом Калвертов, баронов Балтиморских – строителей государств, провозвестников света, оплодотворителей глуши! Блистательный дом, и его история всё ещё не прославлена на радость всему миру! Пресвятая Мария, это девственная территория!

– О Мэриленде можно сказать немало хорошего, – согласился Чарльз. – Но откровенно говоря, боюсь, что девственницы там такая же редкость, как поэты.

– Не насмехайтесь, прошу! – взмолился Эбенезер. – Мир ещё не знал такой эпической поэмы! «Мэрилендиада», ей-ей!

– Это как же? – При всей своей иронии Чарльз впал в некоторую задумчивость по ходу взрывных откровений Эбенезера.

– «Мэрилендиада», – повторил тот и продекламировал как бы с заглавной страницы, – «…Эпопея о неэпической эпопее: история благородного дома Чарльза Калверта, Лорда Балтимора и Лорда-Собственника Провинции Мэриленд, относящаяся к героическому основанию сей провинции! Отвага и стойкость поселенцев в борьбе с варварской природой и ужасными туземцами, чтобы вырвать территорию из дикости и превратить её в рай земной! Величие и просвещённость её собственников, которые, как королевские садовники, заронили нежные семена цивилизации в грубую почву и возделывали её так, чтобы плодом явился Мэриленд неописуемой красоты; в густой листве, плодородный, процветающий и культурный; населённый храбрыми мужчинами и добродетельными женщинами – здоровыми, прекрасными и утончёнными; короче говоря, Мэриленд блистательный в прошлом, величественный в настоящем и славный в будущем, ярчайший бриллиант в чистой короне Англии, принятый во владение и управляемый к обоюдной пользе семейством, которому нет равных в известной истории подлунного мира – вся изложенная в героических песенных стихах, отпечатанная на холсте, забранная в кожу, тиснёная золотом…» – тут Эбенезер поклонился, взмахнув касторовой шляпой, – «…и посвящённая Вашему Лордству!»

– И подписанная? – спросил Чарльз.

Эбенезер встал и просиял, возложив одну руку на трость, а другую – на пояс.

– Подписанная: «Эбенезер Кук, Джентльмен, Поэт и Лауреат Провинции Мэриленд!»

– А, – сказал Чарльз, – теперь «Поэт и Лауреат»: вы добавляете к своему знамени нечто новенькое.

– Только представьте, как это поспособствует укреплению репутации Вашего Лордства, – настойчиво произнёс Эбенезер. – Такой ранг одним ударом возвысит авторитетность и благодатность вашего правления, поскольку наличие достойного лауреата, воспевающего Провинцию и запечатлевающего в стихах её великие свершения, придаст ей колорит королевства и утончённость двора; что же касается самой «Мэрилендиады», то она обессмертит баронов Балтиморских и сделает из всех них Энеев[71]! Более того, она изобразит Провинцию в её нынешнем состоянии такими роскошными красками, что соблазнит осесть там самые блистательные семейства Англии; она сподвигнет поселенцев на труд и добродетель, дабы картина соответствовала моему описанию; короче говоря, она послужит к улучшению и качества, и значимости колонии, а потому пропорционально облагородит, усилит и обогатит того, кто ею владеет и правит! Разве не впечатляющая череда достижений?

Тут Чарльз разразился таким хохотом, что подавился трубочным дымом, прослезился и едва не потерял своего собеседника; двум камердинерам, стоявшим рядом, пришлось энергично колотить лорда по спине, дабы вернуть в душевное равновесие.

– О Боже, – простонал он наконец, промокая глаза платком. – Действительно, достижение – облагородить и обогатить того, кто правит Мэрилендом! Мне жаль, Господин Поэт, но у этого малого уже имеется лауреат, чтобы его воспевать! Облагородить его превыше нынешнего статуса невозможно, а что касается обогащения, то осмелюсь сказать, что я уже вложился в это дело даже сверх того! О Боже! О Боже!

– Как это? – спросил потрясённый Эбенезер.

– Вы что, дорогой мой, вчера родились? Вы ничего не знаете о подлинном положении дел в мире?

– Конечно же, это ваша провинция! – воскликнул Эбенезер.

– Конечно же, она была моей, – поправил Чарльз с сухой улыбкой, – а бароны Балтиморские чаще являлись, чем нет, её Истинными и Абсолютными Лордами-Собственниками с момента основания и вплоть до дня, наступившего три года тому назад. Я всё ещё получаю мой особый налог, а также жалкую часть портового дохода, но в отношении остального – с тех пор, сэр, это провинция не моя, а короля Вильгельма и королевы Марии. Почему бы вам не предложить свои услуги Короне?

– Пресвятая Дева, я ничего об этом не знал! – сказал Эбенезер. – Могу я спросить, по какой причине ваше Лордство отказалось от правления? Быть может, вы пожелали спокойно встретить закат ваших дней? Или из чистой преданности Короне? Какая широта натуры, чёрт побери!

– Стоп, стоп, – вскричал Чарльз, вновь сотрясаясь от смеха, – иначе мне снова придётся звать человека, чтоб тот вышиб из меня дух! Хэй! Ха! – Он глубоко вздохнул и похлопал себя по груди. Восстановив контроль, лорд молвил: – Я вижу, вы пребываете в невинном неведении относительно истории Мэриленда и вторгаетесь в область, о которой не знаете ни что да как, ни кто есть кто. Вы пришли оказать мне услугу, как заявляете, и – Господи, помилуй! – облагородить и обогатить меня: отлично, тогда позвольте мне оказать ответную, которая, возможно, в другой раз сэкономит вам впустую проведённый час – если позволите, мистер Кук, я коротко расскажу вам историю этого Мэриленда, который, как дар спасения, был сначала пожалован, а потом отнят. Желаете выслушать?

– Для меня это радость и честь, – ответил Эбенезер, который, правда, был слишком расстроен, чтобы насладиться уроком истории.

– Правду говорят, – начал Чарльз, – что «нет покоя голове в венце»[72], ибо Ненасытному всё мало. Мэриленд мой по праву, однако его история – повесть о борьбе моей семьи за его удержание и о кознях бесчисленных подлецов с целью отнять его у нас, среди которых главные – Чёрный Билл Клейборн и воплощённой антихрист по имени Джон Куд, досаждающий мне поныне.

Мой дед Джон Калверт, как вам, быть может, известно, был представлен ко двору Якова I как личный секретарь сэра Роберта Сесила, а после смерти этого великого человека – назначен клерком в Тайный совет и в придачу – инспектором в Ирландию. Его посвятили в рыцари в 1617-м, а когда сэра Томаса Лейка уволили с поста Государственного секретаря (из-за длинного языка его жены), деда поставили ему на замену, несмотря на тот факт, что герцог Бекингемский – фаворит Якова – хотел отдать эту должность своему другу Карлтону. У меня есть основания полагать, что Бекингем счёл сей шаг оскорблением и стал первым серьёзным врагом нашего дома.

Сколь неудачное время быть Государственным секретарём! Помните, что на дворе стоял 1619 год: Тридцатилетняя война только началась, Яков опустошил нашу казну, у нас не было ни единого сильного союзника! Приходилось выбирать между Испанией и Францией, а предпочтение одной означало вражду с другой. Бекингем склонился к Испании, и дед его поддержал. Казалось, что могло быть разумнее, позвольте спросить? Женитьба принца Чарльза на инфанте Марии навеки связала бы испанцев с нами; приданое Марии наполнило бы казну, а дед, сыгравший на руку королю и Бекингему, доказал бы преданность первому и заклеймил неприязнь второго! Союз, конечно, не имел популярности среди протестантов, и деду дали гнуснейшее поручение (полагаю, с подачи Бекингема) настойчиво отстаивать его перед враждебным Парламентом. Но то была частичная прозорливость, так как никто не мог предвидеть предательства короля Филиппа и его посла Гондомара, подбившего нас поссориться с Францией, поссориться с германскими принцами-протестантами, поссориться даже с зятем Якова Фредериком[73] и нашей же Палатой Общин лишь с тем, чтобы в последнюю минуту сорвать переговоры и оставить нас совершенно беспомощными!

– Он был негодяй, этот Гондомар, – учтиво согласился Эбенезер.

– Разумеется, всё это в совокупности с переходом в Римскую Церковь положило конец дедовой карьере. Несмотря на горячие просьбы короля об обратном, он покинул свой пост, а в награду за верность Яков даровал ему титул барона Балтиморского в Королевстве Ирландия.

С тех пор и до самой смерти он посвятил себя колонизации Америки. В 1622-м Яков пожаловал ему юго-восточный полуостров Ньюфаундленда, а дед, обманутый лживыми сообщениями об этом месте, вложил добрую часть состояния в поселение под названием Авалон и сам переехал туда. Однако климат оказался невыносимым. Более того, французы, с которыми, благодаря государственной мудрости Бекингема, мы находились в состоянии войны, постоянно захватывали наши суда и нападали на рыбаков; вдобавок, словно мало было бед, некоторые пуритане распространили в Тайном Совете слух, будто папские священники пробираются в Авалон с целью подорвать там влияние английской Церкви. Наконец, мой дед обратился к королю Карлу[74] с мольбой даровать ему землю южнее, в доминионе Виргиния. В ответном письме монарх повелел забыть о своих планах и вернуться в Англию, но прежде, чем депеша пришла, дед успел перебраться с семьёй и четырьмя десятками колонистов в Джеймстаун. Там его встретили губернатор Потт и его Совет (включая подлеца Уильяма Клейборна), все настроенные враждебно, как дикари. Они желали выставить деда прочь из страха, что Карл пожалует ему всю их Виргинию. Губернатор сотоварищи заставили его поклясться клятвой превосходства[75], отлично зная, что он не откажется, будучи добрым католиком. Такого не требовал даже король, но они настояли и были готовы нанять головорезов, если дед не подчинится.

– Скотство! – сказал Эбенезер.

– Свинство, – уточнил Чарльз. – Они так на него насели, что пришлось ему оставить семью в Джеймстауне и, после недолгого исследования побережья, вернуться в Англию и попросить у Карла Каролину. Хартию подготовили, но не успели вручить, как в Лондоне – вот те на! – объявляется господин Клейборн собственной персоной, который сходу начинает интриговать против этого документа. Желая избежать раздора, дед благородно отказался от Каролины и испросил взамен земли севернее Виргинии, что расположены с обеих сторон Чесапикского Залива. Карл тщетно уговаривал его спокойно обосноваться в Англии и впредь уж не искать концессий или колоний, но деду претила подобная праздность, потому он в итоге уговорил короля выделить ему область, которую он назовёт «Кресценцией», но король нарёк её Terra Mariae, или Мэри-Ленд, в честь королевы Генриетты Марии.

– Великодушный поступок.

– После этого подписали хартию – беспримерную по размаху и даруемым полномочиям со стороны английской Короны. Моему деду выделялись все земли от реки Потомак на юге до сороковой параллели на севере, и от побережья Атлантики на западе до меридиана истока Потомака на востоке. Чтобы возвысить эту территорию над всеми прочими областями, Мэриленд назвали Провинцией, палатинатом, а поставлены над нею были бароны Балтиморские, объявленные истинными и абсолютными Лордами и Собственниками. У нас было право распределять бенефиции церквей; мы обладали властью издавать законы и для их соблюдения создавать манориальные суды, а также судебные приказы; мы могли карать злоумышленников вплоть до отнятия жизни или членов; имели право жаловать звания и титулы…

– Ах, – сказал Эбенезер.

– … могли набирать армии, вести войны, взимать налоги, раздавать земельные патенты, торговать с заграницей, строить города и порты…

– Боже милостивый!

– Короче говоря, – заявил Чарльз, – ценою пары индейских стрел в год Мэриленд был в нашем свободном владении и пользовании. Мало того, хартия гласила, что будь оспорено в ней какое-то слово, пункт или предложение, истолкованию надлежит состояться к нашей наибольшей выгоде!

– Поистине, голова идёт кругом!

– Да, это был могучая хартия. Но не успела она встретиться с Большой Государственной Печатью, как дед скончался в возрасте всего лишь пятидесяти двух лет, и документ распространился на Сесила, моего дорогого отца, который, таким образом, в 1632 году, когда ему было всего двадцать шесть, стал Вторым лордом Балтимором и Первым Лордом-Собственником провинции Мэриленд. К вящим стенаниям и воплям Билла Клейборна, он немедленно начал подготовку судов и набор колонистов! К какому зубовному скрежету и выдиранию волос членами Старой Виргинской Компании, чью хартию давно аннулировали! Они кричали в Лаймхаусе, что «Ковчег» и «Голубь»[76] снаряжаются для перевозки в Испанию монашек, а в Кенсингтоне клялись, что отец экипирует их для переброски испанских солдат. Враги были настолько многочисленны и изобретательны, что батюшке пришлось остаться в Лондоне, дабы защитить свои права, а странствие доверить моим дядьям Леонарду и Джорджу, которые выступили из Грейвзенда в Мэриленд в октябре 1633-го. Но прежде, чем «Ковчег» поднимает якорь, один из шпионов Клейборна в надежде погубить нас бежит в Звёздную Палату[77] и докладывает, что, дескать, мы не прошли таможню, а наш экипаж не принёс клятву верности. Секретарь Коук посылает нарочных к адмиралу Пеннингтону в проливы у Сануиджа, и нас возвращают в Лондон.

– Попустительство!

– После месяца страстных речей отец очистился от ложных и злонамеренных обвинений, и мы выступили вновь. Чтобы впредь не давать поводов Клейборну, погрузили наших протестантов в Грейвзенде, взяли с них клятву невдалеке от Тилбери и устремились по Каналу к острову Уайт, дабы принять на борт наших католиков и пару священников-иезуитов.

– Весьма разумно, – произнёс Эбенезер уже с меньшей уверенностью.

– Затем, хвала Небесам, мы наконец отплыли в Мэриленд с инструкциями от отца не выставлять напоказ наше полчище, не вступать в религиозные споры с протестантами, не бросать якорь в зоне поражения виргинских орудий в Порт-Комфорте и держаться взамен Аккомака на Восточном побережье, а также на протяжении первого года не иметь никаких дел с капитаном Клейборном и его людьми.

С дикарями, народом Пискатауэев мы не ссорились, ибо они были достаточно рады заручиться нашей поддержкой против своих врагов – племён Сенека и Саскуэханнок; беспокойство причинял наш недруг Клейборн! Сей Клейборн был фактором – торговцем – «Клоберри и компании», а также государственным секретарём доминиона по назначению Карла I, которого без труда ввели в заблуждение. Главным интересом Клейборна являлся остров Кент, что на полпути вверх по Чесапику, где находился его торговый пост: Билл скорее бы отдал руку, чем остров Кент, хотя тот со всей очевидностью пребывал в нашем владении.

– Что же он сделал? – спросил Эбенезер.

– «Почему, – говорит он себе, – хартия Балтимора не передаёт мне землю hactenus inculta – „до сих пор не возделанную“? Тогда я должен получить остров Кент, поскольку мои торговцы опередили его!» С этим Клейборн обратился к Лордам-Комиссионерам по плантациям. Но имейте в виду: проклятое hactenus inculta подразумевалось, как простое описание земли; это обычный язык хартий, а не условие дарения. И правду сказать, торговцы Клейборна не возделывали остров: они меняли свои товары на зерно для прокорма и на меха для «Клоберри и компании». Лорды-Комиссионеры отвергли его притязания, но он не собирался отдавать остров Кент. Мэрилендцы высадились там в марте 1634-го – пятьдесят девять лет назад, считая с этого месяца – обосновались в Сент-Мэри и уведомили Клейборна, что остров принадлежит им; он не присягает Собственнику, но и не принимает у него титула Кента, а спрашивает у Виргинского Совета, как ему быть. Будьте покойны, он не сообщает им о решении Лордов-Комиссионеров, а новости из Тайного Совета идут до Америки очень долго, так что ему рекомендуют обороняться, как он и поступает, настраивая всех, до чьих ушей в состоянии дотянуться, против моего отца.

В Сент-Мэри дядя Леонард даёт Клейборну год льготы, после чего требует либо признать отцовские права, либо подвергнуться тюремному заключению и конфискации острова. Король Карл велит губернатору Виргинии Харвею защитить нас от индейцев и разрешить свободную торговлю между колониями, но в то же время, обманутый агентами Клейборна, повелевает считать остров Кент выведенным за рамки патента и приказывает отцу Клейборна не трогать! Ну, Харвей был вполне добропорядочный христианин, желавший жить сам и давать жить другим, а потому наш Клейборн давно вёл интригу с целью сместить беднягу и выдавить его из колонии. И вот, когда Харвей, повинуясь королевскому приказу, сообщает о своей готовности торговать с Мэрилендом, виргинцы в ярости восстают против него и заявляют, что скорее перебьют свой скот, чем продадут его нам.

После этого началась открытая война. Дядя Леонард захватывает пинас[78] Клейборна на реке Патаксент и арестовывает его капитана Томаса Смита за торговлю без лицензии от отца. Клейборн вооружает шлюп и уполномочивает капитана атаковать все мэрилендские суда, какие встретятся. Дядя Леонард высылает к нему на бой два пинаса, и после сражения на реке Покомок шлюп сдаётся. Две недели спустя ещё одно судно Клейборна под командованием всё того же Тома Смита отбивает его в покомокской гавани. К этому времени несчастный губернатор Харвей оказывается под таким огнём своего Совета, что бежит спасаться в Англию.

Между тем дядя Леонард полностью отрезает островитян Кента, а поскольку земля там совершенно inculta[79], они начинают голодать. Отец указывает на сей факт «Клоберри и компании» и так убеждает их далее не претендовать на Кент, направить в Мэриленд нового стряпчего с полномочиями сместить Клейборна. Дьявол сдаётся, наконец, но только просит эту новую фигуру, Джорджа Эвелина, не отдавать остров мэрилендцам, однако Эвелин отказывается пообещать это, и Клейборн убирается в Лондон, где привлекается к суду Клоберри и обвиняется в мятеже губернатором Харвеем. Помимо этого, Эвелин приступает к передаче всей собственности Клейборна в Виргинии «Клоберри и компании».

– Поделом, – сказал Эбенезер.

– Тот понимает, что временно мы одержали верх, и применяет новую тактику: покупает у своих приспешников Саскуэханноков остров Палмер, что находится в месте, где их река впадает в Чесапикский Залив, и открывает там новый торговый пост, прикидываясь, будто действует вне нашего патента. Затем обращается с петицией к Карлу, прося запретить отцу докучать ему впредь, и далее выпрашивает – с невинным видом! – всю землю на двенадцать лиг по обоим берегам реки Саскуэханны, простирающуюся вдоль залива до океана на юг и до озера Гранд в Канаде на север!

– Ничего себе! – в тревоге вскричал Эбенезер, хотя не имел ни малейшего представления об упомянутой географии.

– Да, – кивнул Чарльз. – Он был безумен! Это дало бы ему полоску Новой Англии в двадцать четыре лиги шириной и почти триста в длину плюс весь Чесапикский Залив и три четверти Мэриленда! Он рассчитывал обмануть короля вновь, как уже делал в прошлом, но Лорды-Комиссионеры выкинули его петицию. Затем Эвелин признал отцовское право на Кент, а дядя Леонард поставил его управителем острова. Он попытался убедить местных жителей обратиться к отцу за правом собственности на их землю, и мог бы склонить этих людей на свою сторону, не окопайся там тот самый негодный Том Смит с зятем Клейборна заодно. Делать было нечего, как только покорить их раз и навсегда. Дядя Леонард лично возглавил две экспедиции на острова, одержал верх, засадил в тюрьму клейборнову родню и конфисковал всю его собственность в Провинции.

– Уверен, что это отрезвило мерзавца!

– На время, – ответил Чарльз. – В 1638-м он обзавёлся островом на Багамах, и мы не видели его четыре или пять лет. Что касается его родственников, то их мы посадили, да, но поскольку Ассамблея ещё не собиралась – у нас не было ни присяжных, чтобы выдвинуть обвинение, ни суда, чтобы приговорить!

– Как же вы справились? – спросил Эбенезер. – Умоляю, не говорите, что отпустили их!

– Ну почему же, мы созвали Ассамблею для большого расследования, дабы вынести обвинение, а затем превратили её в суд, чтобы рассмотреть дело и признать узников виновными. Затем дядя Леонард приговаривает их к повешению, суд снова превращается в Ассамблею и преобразует свой приговор в акт (поскольку у нас не было закона для рассмотрения дела), а дядя Леонард смягчает приговор, чтобы исключить всякую несправедливость.

– Гениальный манёвр! – изрёк Эбенезер.

– То было начало наших невзгод, – сказал Чарльз. – Не успела Ассамблея собраться, как затребовала право издавать законы, хотя в хартии это право чёрным по белому закреплялось за Собственником и запрашивалось лишь одобрение граждан. Отец сколько-то сопротивлялся, но вскоре, желая избежать бунта, согласился – по крайней мере, тоже на время. С того дня начиная, Ассамблея была с нами не в ладах, предавала нас и не упускала случая урезать нашу власть, укрепляя собственную.

Он вздохнул.

– И словно мало было непотребства, примерно тогда же мы узнали, что миссионеры-иезуиты, которые десятками обращали Пискатауэев, всё это время забирали взамен большие участки земли во имя Церкви; и вот в один прекрасный день они заявляют нам, что намерены сохранять эту огромную территорию независимой от Собственников! Им было известно, что отец – католик, а потому они объявили, что каноническое право имеет полную силу в Провинции, и в соответствии с Папской буллой «In Coena Domini»[80] эти миссионеры со своими обманом приобретёнными землевладениями не подпадают под общее право!

– Ах, Господи! – простонал Эбенезер.

– О чём они пребывали в неведении, – продолжил Чарльз, – так это о том, что прежде, чем принять католичество, дед достаточно насмотрелся на иезуитов в Ирландии, куда Яков направил его расследовать волнения. Желая успеть, пока, с одной стороны, иезуиты не захватили всю Провинцию, а с другой, протестанты не воспользовались этим инцидентом как поводом к антипапистскому восстанию, отец обратился к Риму с просьбой отозвать иезуитов и прислать священников из белого духовенства; после нескольких лет дебатов Пропаганда[81] распорядилась так и поступить.

Затем подоспела беда с индейцами. Саскуэханноки к северу и Нантикоки на Восточном побережье постоянно нападали на другие племена, будучи не фермерами, а охотниками. Но после 1640-го они начали там и сям атаковать плантации в Провинции, и разошёлся слух, будто те подбивают наших друзей Пискатауэев присоединиться к ним в массовой резне. Некоторые говорили, что за всем этим стоят французы, другие утверждали, что это работа иезуитов, но я считаю, что тут не обошлось без коварной руки Билла Клейборна.

– Клейборна! – сказал Эбенезер. – Как же так? Ведь если я не ослышался, Клейборн укрылся на Багамах!

– Так и было. Но из-за неприятностей с иезуитами, и трений с индейцами, а также кое-каких распрей в колонии в связи с гражданской войной между Карлом и Парламентом, дядя Леонард вернулся в Лондон в 1643-м, чтобы обсудить дела Провинции с отцом, и не успел он отчалить, как Клейборн тайно двинулся по Заливу, созывая островитян Кента на бунт. Примерно тогда же некий Ричард Ингл – морской капитан, атеист и предатель – вторгается в Сент-Мэри на торговом судне под названием «Реформация», напивается пьян и объявляет во всеуслышание, что король – не король, а сам он снимет голову любому роялисту, который посмеет ему перечить!

– Измена! – воскликнул Эбенезер.

– Так сказал и наш Джайлз Брент, бывший губернатором к возвращению дяди Леонарда. Он упёк Ингла за решётку и конфисковал его судно. Но едва мы заковываем негодяя в кандалы, как его освобождают по приказу члена нашего же Совета, капитана Корнуэйлиса, сажают негодяя на корабль и отпускают свободным, словно рыба.

– Я поражён.

– Дело в том, что этот Корнуэйлис был воином, и в последнее время возглавлял экспедиции с целью заключения мира с Нантикоками и изгнания Саскуэханноков. Когда мы вынесли ему обвинительный приговор за то, что он выпустил Ингла, в его оправдание было сказано, что Корнуэйлис выбил из мерзавца обещание поставить нам бочку пороха и четыре центнера ядер для защиты Провинции. Конечно, в скором времени негодяй возвращается, бранясь и нападая на всех встречных, он предъявляет оружие как гарантию от будущего суда. Но не успеваем мы оглянуться, как он отплывает вновь, похваляясь таможенным сертификатом и портовой пошлиной, а также взяв пассажиром своего дружка Корнуэйлиса.

Скоро стало ясно, что Ингл и Клейборн – два наших злейших врага – объединились с целью прикончить нас, используя в качестве алиби Гражданскую войну в Англии. Клейборн высадился на острове Кент, предъявил фальшивую хартию и поклялся, что править островом ему поручил король. Одновременно круглоголовый[82] Ингл штурмует Сент-Мэри, имея боевой корабль и собственную фальшивую хартию; он берёт город, вынуждает дядю Леонарда бежать в Виргинию и так, при содействии Клейборна, предъявляет претензию на весь Мэриленд, который два года страдает от полной анархии. Он грабит там, ворует тут, захватывает собственность, крадёт даже затворы и петли с дверей; он умыкает саму Большую Государственную Печать Мэриленда, потому что в ней доброго серебра на сорок фунтов. Он не спотыкается даже на пороге дома своего спасителя Корнуэйлиса и грабит его наряду с остальными, а потом заточает последнего в лондонскую тюрьму как своего должника и к тому же предателя! В качестве финального фортеля он клянётся Палате Лордов, что сделал всё это ради спокойствия совести, ибо Корнуэйлис и прочие его жертвы суть паписты и злодеи!

– Мне этого не постичь, – повинился Эбенезер.

– В 1646-м дядя Леонард при содействии губернатора Беркли собрал отряд и вернул Сент-Мэри, а вскоре и весь Мэриленд – остров Кент покорился последним. Провинция вновь стала нашей, хотя мучения дяди вознаградились скверно, так как он умер через год.

– Ничего себе! – вскричал Эбенезер. – Какая борьба! Всем сердцем надеюсь, что типы наподобие Клейборна вас больше не беспокоили, и вы наслаждались вашей Провинцией в гармонии и мире!

– Ей-богу, таков был наш долг. Но не прошло и трёх лет, как котёл мятежа и распрей вновь закипел.

– Мне горестно это слышать.

– Виновником стал, главным образом, Клейборн, который на сей раз объединился с Оливером Кромвелем и протестантами, хотя ещё недавно был напыщенным роялистом. Несколькими годами ранее, когда англикане выгнали из Виргинии пуритан, дядя Леонард разрешил им основать на реке Северн город под названием Провиденс, поскольку в Мэриленде никого не преследовали за веру. Однако эти протестанты презирали нас, католиков, и не собирались присягать отцу. Когда Карла I обезглавили, а Карла II вынудили отправиться в изгнание, отец не протестовал и признал власть Парламента; он даже позаботился, чтобы католика Томаса Грина, бывшего губернатором после кончины дяди Леонарда, заменили протестантом и парламентским ставленником Уильямом Стоуном, чтобы не дать бунтарям из Провиденса повода к восстанию. За эту мудрость его отблагодарили тем, что Карл II, осевший на острове Джерси, объявил его Круглоголовым и даровал управление Мэрилендом сэру Уильяму Давенанту, поэту.

– Давенанту! – воскликнул Эбенезер. – Ах, до чего правильный и благородный образ – поэт-король! Но я краснею за моё ремесло, коль скоро награда досталась ему настолько несправедливо.

– Далеко он с нею не ушёл, так как не успел отплыть в Мэриленд, как Парламентский крейсер подстерёг его у Лендс-Энда, и там ему настал конец. Виргиния же, к вашему сведению, оставалась роялистской до конца, и, когда она объявила Карла II королём сразу после казни его родителя, Парламент снарядил флотилию для её покорения. Как раз тогда, в 1650-м, наш губернатор Стоун поспешил в Виргинию по делам и до возвращения передал полномочия своему предшественнику Томасу Грину. То было глупое решение, поскольку сей Грин оставался уязвлённым своим смещением. Едва получив эти полномочия, он вместе с Виргинией ратует за Карла II, а губернатор Стоун мчится назад и гонит его прочь, однако вред уже причинён! Подлец Дик Ингл так и гулял на воле в Лондоне; как только он прознал о происходящем, то бросился в комиссию, ответственную за покорение Виргинии, и заставил тамошних добавить в патент Мэриленд. Но отец уловил, куда ветер дует, и до отплытия флотилии подал петицию на тот предмет, что заявление Грина было сделано без его, отцовского, одобрения и ведома; он настоял, чтобы Мэриленд вычеркнули из патента. Посчитав, что этого довольно, батюшка отступил; немедленно появляется паскудный Билл Клейборн и, опираясь, как обычно, на то, что комиссия ни бельмеса не смыслит в географии Америки, устраивает дело так, что патент переписывается и включает «все плантации в пределах Чесапикского Залива» – то есть весь Мэриленд! Более того, он добивается назначения себя альтернативным комиссионером Парламента, чтобы отплыть вместе с флотилией. Комиссионеров было три – все разумные джентльмены, пусть и обманутые – и два альтернативных: Клейборн и ещё одна скотина, Ричард Беннетт, который укрылся в нашем Провиденсе, когда Виргиния изгнала своих пуритан.

– Пресвятая Мария! – возопил Эбенезер. – Я никогда прежде не слыхивал о таком предательстве!

– Погодите, – сказал Чарльз. – Клейборн и Беннетт, недовольные своим статусом альтернатив, позаботились в плавании, чтобы двоих комиссионеров поглотила морская пучина, после чего сошли на берег в Пойнт-Комфорте полновластными хозяевами Виргинии и Мэриленда!

– Этот человек – настоящий Макиавелли!

– Они подчиняют Виргинию; Беннетт назначает себя губернатором, а Клейборна – государственным секретарём; затем они берутся за Мэриленд, где негодяи из Провиденса встречают их с распростёртыми объятиями. Добрый губернатор Стоун смещён, католики лишены всяческих прав, и власть моего отца полностью украдена. Нанося последний удар, Клейборн и Беннетт побудили старую Виргинскую Компанию ходатайствовать о полном стирании Мэриленда с карты и восстановлении древних границ Виргинии! Отец изложил своё дело комиссионерам плантаций и, покуда оно варилось, напомнил Кромвелю, что Мэриленд, соседствующий с роялистами, остался верным Английской республике. Кромвель выслушал его, а в дальнейшем, когда распустил Парламент и нарёк себя Лордом-Протектором, заверил родителя в своём расположении.

Тем временем вернулся губернатор Стоун, и отец приказал ему объявить Протекторат вкупе с тем, что власть комиссионеров кончилась. Клейборн и Беннетт собирают собственное войско и свергают Стоуна вновь стараниями пуританина Уильяма Фуллера из Провиденса. Отец опять взывает к Кромвелю, Кромвель направляет Беннетту и Клейборну приказ прекратить сопротивление, а батюшка командует Стоуну поднять отряд и выдвинуться на Фуллера в Провиденс. Однако у Фуллера больше стволов, так что он вынуждает людей Стоуна сдаться, посулив им пощаду. Едва захватив их, он убивает на месте четверых из военачальников Стоуна, а его самого, тяжело раненного, бросает в тюрьму. Затем громилы Фуллера завладевают Большой Государственной Печатью, конфискуют имущество, чиня́т разбой и выдворяют из Провинции всех католических священников; Клейборн со своей сворой опять поднимает вой по поводу плантаций и обращается к комиссионерам, но всё это тщетно, так как в 1658-м Провинция, наконец, возвращается отцу, а управление передаётся Иосии Фендаллу, которого батюшка после того, как Стоун отправился за решётку, выбрал в качестве своего представителя.

– Слава Богу! – сказал Эбенезер. – «Всё хорошо, что хорошо кончается!»[83]

– И плохо, когда кончается плохо, – договорил Чарльз, – ибо в том же году Фендалл обернулся предателем.

– Это уж слишком! – вскричал Эбенезер.

– Это банальная правда. Иные говорят, будто он был орудием Фуллера и Клейборна, но как бы там ни было, при том, что Кромвель умер, а сын его оказался тряпкой, Фендалл убедил Ассамблею объявить независимость от права собственности, отменил всю конституцию Провинции и полностью узурпировал отцовскую власть. Для нас настали бы печальные времена, не вернись в скором времени на трон Карл II. Бог знает как, отец помирился с ним и заручился монаршими письмами, которые предписывали всем поддержать его правление, а Беркли в Виргинии – ему содействовать. Губернатором объявили дядю Филиппа Калверта, и весь заговор рухнул.

– Смею ли я надеяться, что на этом ваши злоключения закончились? – спросил Эбенезер.

– Какое-то время восстаний не было, – признал Чарльз. – Я прибыл в Сент-Мэри как губернатор в 1661-м, а в 1675-м, когда скончался отец, стал третьим лордом Балтимором. В ту пору нашими единственными серьёзными неприятностями были вылазки индейцев, а также попытки голландцев, шведов и других захватить нашу землю посредством старой уловки hactenus inculta. Голландцы незаконно поселились на реке Делавэр, и губернатор д'Инойосса из Нью-Амстела настроил против нас индейцев Джонадо[84], Синаго и Минго. Я думал пойти на него войной, но не решился, опасаясь, что король Карл (который уже попрал множество моих привилегий по хартии) воспользуется шансом захватить весь Делавэр. Я всяко потерял его в 1664-м, он перешёл к его брату герцогу Йоркскому, и мне не удалось возразить ни словом.

В год, когда я стал лордом Балтимором, индейцы Синаго (которых французы называют Сенеками) обрушились на Саскуэханноков, а те, в свою очередь, наводнили Мэриленд и Виргинию. Последовавшие бесчинства явились оправданием восстанию Бэкона в Виргинии и причиной многих волнений в Мэриленде. За какое-то время до этого я, стремясь укротить несогласных в Ассамблее, оставил право голоса за лучшим классом граждан и удлинил сессии заседаний во избежание новых выборов, но даже это не привело к спокойствию. Враги интриговали против меня со всех сторон. На сцене возникает даже старый Клейборн, хотя ему уже было порядком за восемьдесят, он вновь выставляет себя роялистом, строчит королю петиции против меня – безуспешно, к счастью, и мне доставило неописуемое удовольствие скорое известие о смерти негодяя в Виргинии.

– Теперь и мне приятно об этом услышать, – заявил Эбенезер, – поскольку я начал бояться, что мерзавец бессмертен!

– Меня обвиняли во всём от папизма до махинаций с королевской рентой, – продолжил Чарльз. – Когда Нат Бэкон повёл свою частную армию на Виргинского губернатора Беркли, пара скотов по имени Дэвис и Пейт сделала попытку поднять похожий мятеж в графстве Калверт, подстрекаемая, полагаю, оборотнями Фуллером и Фендаллом, которые втайне шлялись по провинции. Я был тогда в Лондоне, но как только услышал о происходящем, немедленно приказал моему заместителю повесить обоих. Однако не прошло и четырёх лет, как предатель Фендалл сговаривается с очередным злодеем устроить новый бунт: то был лжесвященник Джон Куд, о котором я говорил и который даже хуже Чёрного Билла Клейборна. Я вовремя раскусил их игру и Фендалла изгнал навсегда, хотя Куда лукавая Ассамблея отпустила свободным, словно птица, чтобы тот причинил ещё больше неприятностей в дальнейшем.

После этих интриг и невзгод наступило великое потрясение. В 1681-м король Карл, желая уплатить частный долг, дарует большу́ю территорию к северу от Мэриленда Уильяму Пенну – да вытопят в аду его квакерское сало! – и мне тотчас приходится защищать мою северную границу от его махинаций. В моей хартии говорилось, что северная граница Мэриленда – сороковая параллель, а я, чтобы обозначить её, давно распорядился построить блокгауз против Саскуэханноков. Пенн согласился со мной в том, что граница должна пролегать севернее блокгауза, но когда появилась его дарственная грамота, в ней не было ни слова об этом. Взамен там была череда несуразиц, способных запутать любого законника; Пенн же, намереваясь подстраховать свою схему, пригласил лживого землемера с неисправным секстантом. В итоге он объявил, что его южная граница проходит восемью милями южнее моего блокгауза, и прибегнул ко всем возможным увёрткам и трюкам, чтобы избежать обсуждения этого злодейства со мной. Когда мы, наконец, загнали его в угол и предложили произвести совместные замеры, он сослался на поломку секстанта, а когда наш собственный инструмент показал истинное местонахождение границы, обвинил меня в подрыве королевского авторитета. Уж так Пенну хотелось, чтобы межа пролегла, где ему нужно, что он пошёл на чёртову уйму хитростей. «Отмерьте севернее мысов Кейпс[85], – говорит, – не добирая шестьдесят миль до градуса; опустите вашу южную границу на тридцать миль, – говорит, – и заберите землю у виргинцев; отмерьте, – говорит, – на два градуса севернее Уоткинс-Пойнт». Тогда я спрашиваю: «Зачем все эти измерения и отъём земли? Почему не взять секстант и раз и навсегда не найти сороковую параллель?» Наконец, он соглашается, но только при условии, что если граница пройдёт севернее того места, где ему хочется, то я должен продать ему разницу «по джентльменской цене».

– Я не в состоянии в это проникнуть, – признался Эбенезер. – Мне дурно от всех этих секстантов и параллелей.

– Дело было в том, – сказал Чарльз, – что Пенн поклялся своему Торговому обществу, будто его грамота охватывает верховья Залива, и он полон решимости обладать ими. Когда всё прочее не удалось, он начал сговариваться со своим дружком-соседом герцогом Йоркским, а когда, к моему огорчению, герцог взошёл на трон как Яков II, Пенн снова наплёл ему про эту напасть под названием hactenus inculta и получил-таки всю территорию Делавэра, которая не принадлежала ни ему, ни Якову, чтоб жаловать, а со всей очевидностью – мне.

Дела приняли такой оборот, что я опасался хоть на минуту оставить Провинцию на откуп врагам, но выхода не было, и в 1684-м мне пришлось отплыть в Лондон, чтобы дать отпор проискам Пенна. Какое-то время на мне висело ложное обвинение в том, что я позволил контрабандистам ловчить с королевскими портовыми сборами и не сумел помочь сборщикам налогов – мне пришлось даже уплатить за это штраф. Не успел я бросить якорь в Лондоне, как мой родственник Джордж Талбот в Сент-Мэри позволяет сборщику налогов, твари канальской, разозлить себя и закалывает подлеца насмерть. Дурацкий поступок, но мои недруги тотчас за это ухватились. Вопреки всем законам они отказываются судить его в Провинции и доставляют к Эффингему, тогдашнему губернатору Виргинии – который, между прочим, впоследствии сговорился с Тайным Советом о даровании ему всего Мэриленда! – и на том закончилось всё, что я мог сделать ради спасения его шеи. Вскорости убили ещё одного таможенника, и пусть это была частная ссора, мои враги объединили оба случая, чтобы выставить меня предателем Короны. Пенн между тем возбудил quo warranto[86] против всей моей хартии, а коль скоро на троне сидел его друг, я особо не сомневался в исходе. Однако получилось так, что именно в тот момент английский народ применил, так сказать, своё quo warranto против короля Якова, и игра Пенна была временно загублена революцией.

– Я не в силах выразить, какое облегчение это слышать! – заявил Эбенезер.

– Я проиграл в любом случае, – вздохнул Чарльз. – Когда Яков был на троне, мои враги обвиняли меня в нелояльности к нему; когда же он отправился в изгнание, а в Англии высадился Вильгельм, все они позаботились вспомнить, что и Яков, и я – католики. И в это время, в наихудший возможный момент, мой дурак-заместитель находит уместным заявить Ассамблее о своей вере в божественное право королей и – глупость из глупостей! – официально возвещает рождение сына Якова, католика!

– Я трепещу за вас, – сказал Эбенезер.

– Как только Вильгельм занял трон, я, разумеется, направил в Совет Мэриленда указание провозгласить его правление. Но от естественных причин или, как я подозреваю, стараниями моих врагов, гонец скончался на корабле и был похоронен в море, а его поручение – вместе с ним, и потому Мэриленд безмолвствовал даже после того, как прозвучали Виргиния и Новая Англия. Я сразу направил второго гонца, но вред был уже причинён, и те, кто не кричали: «Папист!» – вопили: «Якобит!» В 1689-м вслед за этой бедой мои враги в Англии поставили меня вне закона в Ирландии, обвинив в совершении там измены против Вильгельма в интересах Якова, хотя нога моя никогда не ступала на ирландскую землю и в тот момент я самым явным образом находился в Англии, сопротивляясь попыткам Якова и Пенна отобрать у меня Мэриленд! В довершение к этому в марте того же года они распустили по Мэриленду слух, будто бы девять тысяч католиков и индейцев, состоя в заговоре, заполонили Провинцию с целью перебить всех протестантов: людям, направленным в Маттапани, что в устье Потомака, рассказывали о резне в верховье реки, а они, устремившиеся туда на помощь, застают поселенцев за сбором оружия против таких же точно зверств, о которых наслушались с другой стороны! И сколько бы мои соратники ни твердили, что это беспочвенные страхи и поклёп, вся провинция вооружается против католиков.

– Слепцы! Слепцы!

– Не хуже, чем антипапизм здесь, в Лондоне, – заметил Чарльз. – В то чёрное время меня радовало лишь то, что лживый квакер Пенн сам был арестован и посажен в тюрьму как иезуит!

– Верой клянусь, меня это тоже воодушевляет!

– Заговорщикам не оставалось более ничего другого, как нанести coup de grâce[87]. Они сделали это в июле под предводительством лжесвященника Куда. Он марширует на Сент-Мэри с вооружённым отрядом, производит себя в генералы и при том, что привык быть католиком сам, вопит: «Паписты!» и «Иезуиты!» – пока весь город не сдаётся. Президент и Совет бегут в Маттапани, где Куд осаждает их в крепости, пока те не передают ему бразды правления. Затем, именуя себя Протестантскими Ассоциаторами, они умоляют короля Вильгельма забрать у них эти бразды себе!

– Конечно же, король Вильгельм повесил его! – сказал Эбенезер.

Чарльз, прежде говоривший быстро и отрешённо, как будто читал болезненную молитву, теперь, казалось, впервые с начала повествования заметил своего гостя.

– Мой дорогой Поэт… – Он тонко улыбнулся. – Вильгельм воюет с королём Людовиком: во-первых, кто знает – война может захватить Америку, и ему отчаянно хочется взять под контроль все колонии, чтобы этого не допустить. Во-вторых, война – дело дорогое, а мои доходы помогают платить его солдатам. В-третьих, он держит корону благодаря антипапистской революции, а я папист. В-четвертых, правительство Мэриленда умоляло его спасти Провинцию от гнёта католиков и индейцев…

– Довольно! – выкрикнул Эбенезер. – Меня страшит, что он принял бразды! Но по какому законному праву…

– О, это было на диво законно, – сказал Чарльз. – Вильгельм предписал Генеральному атторнею оспорить мою хартию посредством scire facias[88], но осознав позднее, сколько времени займёт подобное разбирательство, а также острую потребность казны в пополнении, да ещё возможность для суда решить дело в мою пользу, он попросил Верховного судью Холта подыскать ему способ отобрать мой Мэриленд с меньшей затратой сил. Холт размышляет, пока не вспоминает, что jus est id quod principi placet[89] и заявляет со всей серьёзностью, что было бы лучше, конечно, отобрать хартию после надлежащего дознания, однако коль скоро дознания не было, а король лично объявил дело срочным, то он думает, что правитель может забрать бразды правления немедленно, а расследование провести потом.

– Как? – поразился Эбенезер. – Это всё равно что повесить человека сегодня, а расследовать его преступление завтра!

Чарльз кивнул.

– В августе 1661-го милорд сэр Лайонел Копли стал первым королевским губернатором Мэриленда, колонии короны, – заключил он. – Мой титул понизился с пфальцграфа, имевшего власть над жизнью и смертью подданных, до простого лендлорда с правом взимать особый налог на землю, портовый сбор в четырнадцать пенсов за тонну с иностранных судов и табачный налог в один шиллинг за хогсхед[90]. Комиссионеры Малой Государственной Печати, к их чести, оспорили вердикт Холта, и в действительности, когда quo warranto дали ход, все обвинения против меня рассыпались за отсутствием доказательств, и никакого решения найдено не было. Но Вильгельм, разумеется, потому и напрыгнул не глядя, что предвидел в точности это: уж будьте покойны, он вцепился в Мэриленд и держит его до сих пор, как любовник – возлюбленную, ибо владение – девять пунктов закона[91] так или иначе, а с королём – парламент, конституция и зал суда заодно! Правду говорят: «Милость королевская не наследуется» и «Король обещает всё и соблюдает, что хочет».

– И «тот, кто ест королевского гуся, подавится перьями»[92], – добавил Эбенезер.

– Что? – злобно вскинулся Чарльз. – Никак, молодой человек, вы надо мной насмехаетесь? По-вашему, Мэриленд был хоть когда-то гусем короля Вильгельма?

– Нет-нет! – возразил Эбенезер. – Вы неправильно поняли пословицу! Она всего лишь означает, что «большое приданое – постель, полная репьев», разве не знаете? «Великий человек и большая река – плохие соседи», или «королевская щедрость – палка о двух концах».

– Достаточно, я уловил суть. Итак, приятель, вот вам ваш Мэриленд. Полагаете, он годится для «Мэрилендиады»?

– Верой клянусь, он больше подходит для иеремиады[93]! – ответил Эбенезер. – Я не встречал ни в жизни, ни в литературе этакой тьмы заговоров, интриг, убийств и махинаций, как в вашей истории!

– И может так статься, что это вдохновит ваше перо? – улыбнулся Чарльз.

– Ах, Боже, каким же хамом и олухом, должно быть, меня считает ваше лордство! Ворваться к вам с грандиозными мыслями о двустишиях и дифирамбах! Клянусь, что сожалею об этом и сейчас же откланяюсь.

– Стойте, стойте, – молвил Чарльз. – Призна́юсь, что эта ваша «Мэрилендиада» не лишена для меня интереса.

– Нет, – сказал Эбенезер, – вам следует выбранить меня в наказание.

– Я старик, – заявил Чарльз, – и у меня осталось мало времени на земле…

– Боже упаси!

– Нет, это чистая правда, – заверил Чарльз. – Лучшие годы жизни и даже сверх того я положил на алтарь процветающего, ухоженного Мэриленда, который был доверен мне моим дорогим батюшкой, а ему – его отцом, дабы я возделывал и улучшал имение, которое сам мечтал передать собственному сыну многократно преумноженным благодаря моему правлению.

– Пресвятая Мария, у меня слёзы!

– И нынче на склоне лет я обнаруживаю, что этому не бывать, – продолжил Чарльз. – Мало того, я слишком стар и слаб, чтобы ещё раз пересечь океан, а потому обречён умереть здесь, в Англии, так и не бросив последнего взгляда на землю, которая дорога моему сердцу не меньше, чем телу – жена, похищение и бесчестье которой жалит меня, как Менелая – исчезновение Елены.

– Я больше не в силах слушать! – всхлипнул Эбенезер и осторожно высморкался в платок.

– Власти у меня нет, – подытожил Чарльз, – и я не могу, как прежде, раздавать звания и титулы. Но объявляю вам следующее, мистер Кук: поспешайте в Мэриленд, выбросьте из головы его историю и прикуйте взор к непревзойдённым достоинствам. Изучите их, запечатлейте хорошенько! Затем, если сможете, преобразуйте увиденное в стихи, обратите в музыку для мировых ушей! Сложите мне такие вирши, Эбен Кук! Сотворите мне Мэриленд, которого у меня не отнимут ни время, ни интрига; тот, который я смогу передать сыну, и сыну моего сына, и всем векам мира! Спойте мне эту песню, сэр, и я клянусь, что в глазах и сердце Чарльза Калверта, а также каждого христианина, почитающего Справедливость и Красоту, вы будете истинным Поэтом и Лауреатом Провинции! А если когда-нибудь – о чём я вопреки всяческим надеждам и чаяниям еженощно возношу молитвы Деве Марии и всем святым – случится так, что положение дел изменится, и моя милая Провинция вновь вернётся к её владельцу, то, клянусь Небесами, я удостою вас титула, каковой будет начертан на овчине, украшен атласом, подписан мною лично и проштампован на изумление миру Большой Государственной Печатью Мэриленда!

Сердце Эбенезера было слишком полно, чтобы он вымолвил хоть слово.

– До этого же, – продолжил Чарльз, – я, если вам будет угодно, хотя бы уполномочу вас написать поэму. Нет, ещё лучше: составлю черновик документа, который удостоит вас звания Лауреата, и если Бог когда-нибудь пожалует мне назад мой Мэриленд, сей документ возымеет обратную силу вплоть до нынешнего дня.

– Святые угодники! Это невероятно!

Чарльз приказал слуге принести бумагу, перо, чернила и в духе лица, привыкшего к языку власти, быстро начертал следующее:

– Готово! – воскликнул он, вручая законченный черновик Эбенезеру. – Дело сделано, и я желаю вам счастливого плавания.

Эбенезер прочёл предписание, пал перед лордом Балтимором на колени и в благодарность прижал к губам тот самый почтенный подол. Затем, перетаптываясь и бормоча, он спрятал документ в карман, простился и выбежал из дома на шумные улицы Лондона.

– В «Локетс»! – крикнул Эбенезер кучеру и запрыгнул в экипаж, взмахивая конечностями, как разболтанная марионетка. С какой внезапностью вознёсся он на вершину Парнаса, тогда как его товарищи копошились у подножия! Выхватив предписание, он вторично прочёл сладкое слово «Лауреат» и перечень достоинств Мэриленда.

– Славный край! – воскликнул он. – Беременный песнью! Твой избавитель на подходе!

Он осознал, что выдал изощрённую метафору, достойную сохранения: «избавитель», к примеру, допускал двойное толкование – тут и повитуха, избавляющая от бремени, и спаситель… Он пожалел, что не имеет ни пера, ни бумаги помимо предписания Балтимора, которое, поцеловав, спрятал за пазухой.

– Куплю тетрадь, – решил поэт. – Жаль, если такие розаны умрут не сорванными. Я более не вправе печься лишь о своём восторге, ибо лауреат принадлежит миру.

В скором времени экипаж достиг «Локетс», и Эбенезер, вознаградив кучера, поспешил на поиски коллег, которых не видел с вечера пари. Однако внутри он зашагал медленнее, с достоинством, в согласии со своим положением, и зигзагом проследовал меж многолюдных столов к месту, где высмотрел друзей.

Дик Мерриуэзер заметил его первым.

– Силы небесные! – заорал он. – Гляньте-ка вон туда, кто к нам идёт! Может, я хереса перебрал, или Лазарь восстал из мёртвых?

– Ничего себе! – подхватил Том Трент. – Никак ты, братец, растаял на весеннем ветру? Я боялся, ты уж навеки окостенел.

– Растаял? – подмигнул Бен Оливер. – Полно, Том, как мог заледенеть такой пылкий любовник? Я думаю, он только теперь восстановил силы после могучей схватки в ночь нашего пари и вернулся сразиться со всеми подряд.

– Полегче, Бен, – упрекнул его Том Трент и глянул на Джона Макэвоя, который, однако, был полностью погружен в рассматривание Эбенезера и ничего, как будто, не расслышал. – Это не по-товарищески, таить злобу из-за такой ерунды.

– Нет-нет, – упёрся Бен. – Что может быть приятнее и полезнее, позволь спросить, чем выслушать о великих деяниях из уст самого деятеля? Сюда, Эбенезер. Распей с нами кубок и поведай без обиняков, как принято у мужчин: что думаешь ты теперь об этой Джоан Тост, которую отымел? То есть какова она в постели и какую жуткую сделку ты заключил за свои пять гиней, коль скоро мы целую неделю не видели ни тебя, ни её? Пресвятая Мария, ну и мужчина!

– Придержи свой злой язык, – решительно произнёс Эбенезер, садясь. – Ты знаешь историю не хуже меня.

– Ого! – воскликнул Бен. – Какая смелость! Да неужели ты ничего не скажешь ни в оправдание, ни в защиту, когда тебя поносит конченая шалава?

Эбенезер пожал плечами.

– Она придёт к величию, и это произойдёт скоро, как никогда.

– Боже правый! – вскричал Том Трент. – Кто этот незнакомец с бесстрашными речами? Лицо мне знакомо, и голос тоже, но бьюсь об заклад, это не прежний Эбен Кук!

– Нет, – согласился Дик Мерриуэзер, – это какой-то фанфарон-самозванец. Тот Кук, которого я знал, всегда был скромным малым, немного задубелым в суставах и не особенно понимающим в шутках. Не знаешь, где он обретается? – спросил Дик у Эбенезера.

– Да, – улыбнулся Эбенезер, – я отлично его знаю, ибо единолично наблюдал, как он умер, а я написал ему погребальную песнь.

– И что же его скосило, сэр, молю ответить? – осведомился Бен Оливер со всем сарказмом, какой сумел сохранить при недавнем замешательстве. – Быть может, боль от безответной любви?

– Правда в том, господа, – ответил Эбенезер, – что в ночь пари он скончался в родах, так и не узнав, что муки его были родовыми схватками – тем более сильными, что плод он вынашивал с детства и разродился необычайно поздно. Как бы то ни было, мирозданию повезло, ведь при нём оказалась умелая повитуха, которая произвела на свет зрелого мужа, коего вы наблюдаете перед собой.

– Будь я проклят! – заявил Дик Мерриуэзер. – Я совершенно потерял тебя из виду в этом пышном дворце метафор! Изволь же выразиться буквально хотя бы одним предложением и просто объясни, что означает весь этот разговор о смерти, повитухах и прочие аллегории.

– Объясню, – улыбнулся Эбенезер, – но хочу, чтобы и Джоан Тост послушала, так как именно она сыграла роль повитухи, сама о том не ведая. Приведите её, Макэвой, дабы весь мир узнал, что я не гневаюсь на вас обоих. Пускай вы действовали злонамеренно, однако гласит пословица: «В саду растёт много того, чего не сеяли»[94], – или даже: «Бывает, что счастье человеку приносят его завистники». Плоды, которые дало ваше зло, превосходят самые смелые мои мечтания! Вы, помнится, заявляли, будто я ничего не смыслю в жизни, и это, быть может, так, но вам придётся продолжить, сказав, что дураки спешат туда, куда мудрецы боятся ступить[95], а крепость, которая не падёт под осадой, сдастся при штурме. У меня удивительные новости, это факт. Позовёте её?

С момента появления Эбенезера Макэвой сидел молча, даже угрюмо. Теперь же он поднялся, прорычал: «Зови её сам, будь ты проклят!» – и покинул таверну в подавленном настроении.

– Что с ним? – спросил Эбенезер. – Он хотел меня задеть или его всё ещё гложет, что он остался без денег? Я вежливо спросил; будь мне известно, где искать Джоан, то позвал бы сам.

– Как и он, без сомнения, – добавил Бен Оливер.

– О чём ты говоришь?

– Не тебе ли сказано, что за последние три дня о твоей Джоан не было ни слуху, ни духу? – спросил Том Трент.

– Я принял это за насмешку, – ответил Эбенезер. – Она и правда исчезла?

– Да, – подтвердил Дик, – шлюшка скрылась с глаз, и ни Макэвой, никто другой понятия не имеют, где она. В последний раз её видели на следующий день после пари. Она была в страшной досаде…

– Честное слово, – вставил Бен, – с этой бабой никто не разговаривал!

– Мы решили, что она дуется, – продолжил Дик, – поскольку ты… так сказать…

В последней попытке излить презрение Бен заявил:

– Она пренебрегла четырьмя гинеями от хорошего человека, а взамен не получила ни гроша, кроме проповеди от…

– От Эбенезера Кука, друзья мои, – докончил Эбенезер, не будучи больше в силах утаивать новости, – которого в этот самый день лорд Балтимор поименовал Поэтом и Лауреатом всей Провинции Мэриленд! Так вы говорите, с тех пор девицу не видели?

Но никто не услышал вопроса: все переводили взгляды друг с друга на Эбенезера.

– Чёрт побери!

– Боже мой!

– Это правда? Ты – Лауреат Мэриленда?

– Да, – сказал Эбенезер, который в действительности сообщил лишь то, что был поименован Лауреатом, но прояснять среди прочего это недоразумение казалось запоздалым делом. – Через несколько дней я отплываю в Америку управлять поместьем, где родился, и исполнять для колонии обязанности Лауреата по поручению лорда Балтимора.

– Неужто и предписание есть? – подивился Том Трент.

Эбенезер не растерялся.

– Предписание Лауреата – в процессе создания, – пояснил он, – но мне уже поручено сочинить поэму. – Эбенезер притворился, будто рыскает по карманам, потом извлёк документ и для пущего эффекта пустил его вкруг стола.

– Господи помилуй, да это правда! – благоговейно сказал Том.

– Лауреат Мэриленда! Я потрясён! – произнёс Дик.

– Признаться, я никогда не думал, что такое возможно, – сказал Бен. – Но ничего не попишешь! Вот вам кубок, господин Лауреат! Эй, кабатчик, по пинте всем! Давай, Том! Эй, Дик! Пьём за здравие! Надеюсь, мне можно так говорить, – продолжил он, приобнимая Эбенезера за плечи, – ибо многие вечера Эбен добродушно воспринимал мои выпады, которые обозлили бы душонку помельче. Для меня честь поднять тост за твоё здоровье, дружище, как и заплатить по счёту! Даруй мне её, и это станет подтверждением благородства, соразмерного твоему таланту!

– Твоя похвала льстит мне тем больше, что я знаю – отлично знаю! – ты не льстец, – сказал Эбенезер. – Тостую ответно, и долгих лет жизни тебе!

К этому времени подавальщик доставил пинты, и все четверо подняли их.

– Эй там, забулдыги и рифмоплёты! – прокричал Бен на всю таверну, запрыгнув на стол. – Оставьте вашу болтовню и выпейте за здравие, как никогда не пили под этими балками!

– Не надо, Бен! – воспротивился Эбенезер, дёргая его за полу.

– Внимание! – крикнуло несколько завсегдатаев, поскольку Бен был у них заводилой.

– Уберите того костлявого пижона и поднимите стаканы! – прокричал кто-то.

– Лезь сюда, – приказал Бен, и Эбенезера, хотел он того или нет, вознесли на стол.

– За долгую жизнь, доброе здоровье и неувядающий талант Эбенезера Кука, – провозгласил Бен, и все в помещении подняли стаканы, – ибо он, пока мы, мелкие мальчишки, тратили свои силы на бахвальство, сидел в стороне и занимался своими делами, и не был вороном, зная себя орлом; не заботился о том, что думают о нём птицы на птичьем дворе; и вот, пока все мы, петухи, обречены рыться в навозных кучах, он расправил крылья и воспарил неведомо к какому недосягаемому гнезду! Я представляю вам, ребята, Эбенезера Кука, дразнимого и униженного каждым, а мною пуще всех, который нынче произведён в Поэты и Лауреаты Провинции Мэриленд!

Помещение облетел гул, сопроводившийся бумом учтивых поздравлений, и это ударило Эбенезеру в голову, как вино, будучи первым подобным опытом в его жизни.

– Благодарю вас, – молвил он глухо. – Мне больше нечего сказать!

– Ура! Ура!

– Стихотворение, сэр! – призвал кто-то.

– Да, стихотворение!

Эбенезер взял себя в руки и жестом остановил балаган.

– Нет, – изрёк он, – муза не менестрель, поющий в тавернах за кубок; к тому же у меня при себе нет ни строчки. Это место для тостов, не для поэзии, и мне доставит великое удовольствие, если вы присоединитесь к моему тосту за моего великодушного покровителя Балтимора…

Вознеслось несколько стаканов, но не много, так как в Лондоне были сильны антипапистские настроения.

– За Мэрилендскую Музу… – добавил Эбенезер, оценив слабость реакции, и получил ещё несколько рук.

– За Поэзию, изящнейшее из искусств… – вверх взлетело ещё немало стаканов. – …А также за каждого поэта и доброго товарища в этой таверне, которой нет равных в полушарии по числу развесёлых и одарённых завсегдатаев!

– Ура! – отсалютовала толпа, и все выпили.

Была почти полночь, когда Эбенезер наконец вернулся в свои покои. Он впустую позвал Бертрана и начал неуклюже раздеваться, всё ещё ошеломлённый успехом. Но то ли из-за стоявшей в комнате тишины по сравнению с шумом и гамом «Локетс», то ли по убогому виду постели, так и не застеленной с момента его ухода утром – простыни сбиты и пропитаны четырёхдневными отчаянием – а может быть, по неким более тонким причинам, весёлость покинула его вместе с одеждой; когда спустя какое-то время он освободился от обуви, исподнего, рубашки, парика, то остался стоять посреди комнаты в чём мать родила, с голым черепом, мутной головой, потухшим взором, в неуверенной позе. Большой успех первого решительного действия по-прежнему возбуждал его, но это волнение перестало быть исключительно приятным. С желудком было неладно. Всё, что поведал ему об истории Мэриленда Чарльз, вспоминалось, словно дурной сон, и Эбенезер, погасив лампу, поспешил к окну, чтобы глотнуть свежего воздуха.

Несмотря на поздний час, внизу во тьме ерепенился Лондон; время от времени доносились то возглас пьяницы, то проклятие извозчика, то смех прохожего, то лошадиное ржание. Сырой весенний бриз колыхал Темзу и выдыхал на Эбенезера: там, на реке, поднимали и вывешивали на кат якоря, расправляли и крепили паруса, устанавливали координаты, замеряли глубину, и тёмные корабли устремлялись по течению на выход из чёрного Канала, а потом дальше – в бескрайний океан, взмывая и падая под луной. В глубинах колыхались и скользили огромные беспокойные существа, светло-серые морские птицы описывали круги и пронзительно кричали на ночном ветру или бездумно планировали против его порывов. Возможно ли предположить, что где-то далеко под звёздами действительно находится Мэриленд, о длинные песчаные берега которого пенится чёрное море? Что в этот самый момент, быть может, какой-нибудь обнажённый индеец крадётся в поросших тростником дюнах или выслеживает свою жертву под шёпот лесных крон?

Эбенезер вздрогнул, отвернулся от окна и хорошенько задёрнул занавеси. С желудком творилась совершенная беда. Он лёг в постель и попытался заснуть, но без толку: дерзость его беседы с Чарльзом Калвертом и всё, что за нею последовало, заставляли его ворочаться до боли в мышцах и жжения в глазах от нехватки сна. Призраки Уильяма Клейборна, Ричарда Ингла, Уильяма Пенна, Иосии Фендалла и Джона Куда – их чуждая и ужасная энергия, их интриги и мятежи повергали его в озноб и тошноту, но сопротивлялись изгнанию из головы. Вдобавок он не мог прервать припоминание и повторение своего титула даже после того, как повторы лишили эпитет всякой отрады и смысла, превратив его в кошмарную цепочку звуков. Слюна потекла свободно, близилась рвота. Поэт и Лауреат Провинции Мэриленд! Пути назад не было. В ночи его караулили Мэриленд и одинокий смертный жребий.

– Ах, господи! – всхлипнул он наконец и спрыгнул в холодном поту с постели. Подбежав к горшку, Эбенезер сорвал крышку и изверг туда вино своего триумфа. Избавленный от него, он отчасти успокоился: вернулся в кровать, притянул колени к груди, чтобы утихомирить возбуждённый желудок, и, изловчившись, после бессчётных нервозных вздохов впал в подобие сна.

Какие бы тревоги и влажные ночные сомнения не нарушали покой Лауреата, наутро, когда над Лондоном взошло солнце, все они рассеялись вместе с туманом, что покрывал Темзу. Он проснулся в девять, освежённый душой и телом, а стоило ему вспомнить события предыдущего дня и свою новую должность, как Эбенезер преисполнился восторгом.

– Бертран! Эй, Бертран! – позвал он, спрыгивая с постели. – Ты там, приятель?

Слуга мгновенно появился из соседней комнаты.

– Хорошо ли вы спали, сэр?

– Как безмозглый младенец. Что за утро! Оно меня очаровывает!

– Мне показалось, вас ночью рвало.

– Боже, да это, наверное, кислое пиво в «Локетс» или кружка зелёного эля, – беззаботно ответил Эбенезер. – Подай-ка рубашку, а? Вот молодец. Что может быть лучше, чёрт побери, свежевыглаженного и чистого белья?

– Чудо, что вы её сбросили прямо такой. Но сколько слышалось стонов и завываний!..

– В самом деле? – Эбенезер рассмеялся и начал неторопливо одеваться. – Нет, не эти, сегодня из вязаного хлопка. Говоришь, завываний? Без сомнения, мне снился какой-то кошмар, я не помню его. Ничего такого, чтобы посылать за лекарем или попом.

– За попом, сэр?! – воскликнул Бертран с некоторой тревогой. – Значит, они правду говорят?

– Может быть, да, а может и нет. Кто «они» и о чём рассуждают?

– Кое-кто сказывает, сэр, – без запинки ответил Бертран, – что вы поступили на службу к лорду Балтимору, который всему свету известен как знаменитый папист, и что должность он вам дал лишь при условии, что вы обратитесь в римскую веру.

– Однако! – Эбенезер обернулся к нему, не веря ушам. – Какая гнусная клевета! Где ты этого наслушался?

Бертран зарделся.

– Прошу прощения, сэр, вы могли обратить внимание, что я, пусть и холостяк, не вполне лишён интереса к дамам, и, говоря откровенно, у нас с одной юной горничной снизу имеется, так сказать…

– Понимание, – нетерпеливо докончил Эбенезер. – По-твоему, мошенник, я об этом не знаю? Думаешь, я не слышал, как по ночам вы двое ворочаетесь и обжимаетесь в твоей комнате, когда считаете, что я сплю? Да вы мёртвого разбудите, ей-богу! Если моя жалкая отрыжка не дала тебе час поспать, то это даже не сотая доля того, чем я обязан вам двоим! Это она наплела тебе небылиц?

– Да, – признал Бертран, – но придумала не сама.

– Тогда откуда всё пошло? К делу, приятель! Печально, когда поэт не может принять почести без того, чтобы немедленно не пострадать от клеветы завистников, или подпустить безобидную метафору без того, чтобы его слуга не завопил о папизме!

– Молю о прощении, сэр, – сказал Бертран. – То было не обвинение, а лишь забота: я счёл своим долгом сообщить вам о россказнях ваших врагов. Дело в том, сэр, что моя Бетси – малышка пылкая и страстная – имеет несчастье быть замужем, причём за холодным сухарём, у которого из страстей только амбиции да скаредность, и который пусть даже приносит домой дополнительный грош, на ласки скуп так же, как на монеты. Такой уж он добытчик, что после дня работы на таможне подмастерьем клерка ради лишней кроны полночи играет потом на скрипке в «Локетс», а дома оправдывается – мол, это на чёрный день, когда Бетси окажется с ребёнком. Но святые угодники – это отнимает столько времени, что он едва её видит, и столько сил, что елдак не поднять, когда всё-таки видит! Мне показалось, что грешно понапрасну тратить время, взирая, с одной стороны, на бедную Бетси – одинокую и томящуюся по мужчине, а с другой – на её муженька Ральфа, который бесцельно копит деньги, потому я, как праведный самаритянин, сделал для них обоих всё, что мог: Ральф водил своим смычком, а я – своим.

– Как это, негодяй? Для обоих?! Невелика услуга мужу – наградить его рогами! Какое злодейство!

– Ах, сэр, совсем наоборот, если позволите так выразиться: я сделал для него двойное благо не только тем, что вспахал его поле, которое иначе пропало бы, но и засеял его, и по всем признакам урожай окажется щедрым. Судите сами, сэр, прежде чем называть меня чудовищем: парень только и знал, что тянуть неблагодарную лямку, не находя в том никакой радости, кроме удовлетворения от заработка. Он приходил домой к жене, которая придиралась, бранила его за недостаток любви и собиралась бросить, что стало бы для него смертельным ударом. Теперь же Ральф трудится усерднее, чем прежде, и горд, как павлин, что на подходе сынок, а его делопроизводство и скрипичная игра превратились из обыденного труда в королевский спорт. Что касается Бетси, то раньше она только пилила мужа и гавкала на него, а нынче сделалась прямо сахарная головка и вскакивает по любому мужнину капризу или причуде; она не бросит его даже ради герцога Йоркского. И он, и она стали куда счастливее.

– А ты – богаче на любовницу, которая не стоит тебе ни фартинга, – добавил Эбенезер, – и от которой ты можешь безнаказанно получить целый выводок ублюдков!

Бертран, поправляя господину шейный платок, пожал плечами.

– Выходит, да, – признал он, – хотя я слышал присловье, что добродетель – награда сама себе.

– Так значит, историю сочинил этот скрипач-рогоносец? – вопросил Эбенезер. – Я отведу негодяя в суд!

– Нет, это просто сплетня, которую он давеча ночью передал Бетси, а она – мне с утра. Он услышал её от пропойц в «Локетс» после того, как тосты закончились, а вы ушли.

– Вопиющая злокозненность и зависть! – вскричал Эбенезер. – Ты веришь этому?

– Боже упаси, сэр, не моё дело, каких убеждений вы придерживаетесь. Признаюсь, после слов Бетси я задался вопросом, не были ли все эти ночные стоны и завывания вашей схваткой с собственной совестью или каким-нибудь странным папистским обрядом, потому что знаю – у них таких выше крыши на каждый день. Но поистине, думаю-с, для него будет просто выгодной сделкой согласиться на суеверные клятвы, если таково условие получения должности. Всем нам рано или поздно приходится договариваться с миром. Всё имеет свою цену, а ваша была небольшой, ибо ни милорд Балтимор, ни любой другой иезуит не умеют читать в вашем сердце. Все, что от вас требуется – напевать ему его песенки, когда окажется рядом, а что до остального мира, то никого не касается ни пост, который вы занимаете, ни чего он вам стоил, ни кто вас на него назначил. Помалкивайте об этом, получайте жалование, а Папу и мир пошлите к чёрту.

– Создатель, да вы послушайте этого циника! – ответствовал Эбенезер. – Говорю же тебе, Бертран, я не заключал с лордом Балтимором никакой сделки, равно как не заключал никаких взаимовыгодных обменов. Сегодня утром я не больше папист, чем был на прошлой неделе, а что до жалованья, то моя должность не принесёт мне ни шиллинга.

– Это солиднейшая отговорка, если кто-нибудь спросит, – понимающе кивнул Бертран.

– Это всего лишь правда! И я настолько далёк от того, чтобы держать моё назначение в тайне, что собираюсь объявить о нём всем и каждому – с поправкой на скромность, конечно.

– Ах, боюсь, вы пожалеете об этом! – предостерёг Бертран. – Если сами расскажете о должности, то будет бесполезно отрицать, что вы перешли в паписты, дабы её заполучить. Мир верит тому, что ему нравится.

– И ничто его не влечёт, кроме клеветы, злобы и фантастических обвинений?

– Это не такая уж фантастическая история, – заметил Бертран, – хотя учтите, я не называю её правдивой. История больше творится тайными рукопожатиями, нежели сражениями, декларациями и воззваниями.

– Нет! – воспротивился Эбенезер. – Такие наветы – оружие посредственностей против талантов. Эти хлыщи из «Локетс» клевещут на меня ради самоутешения! Что же касается твоей циничной философии, которая усматривает заговор в любом продвижении по службе, то мне сдаётся, это принятие желаемого за действительное, та черта бытового ума, что приписывает всему миру те драмы и тёмные страсти, которых не обнаруживает в собственной деятельности.

– Вся эта философия выше моего понимания, – сказал Бертран. – Я знаю только то, что говорят.

– Папизм, воистину! Боже правый, меня тошнит от Лондона! Достань мой дорожный парик, Бертран, я больше не вынесу здесь ни дня!

– И куда вы отправитесь, сэр?

– В Плимут, к полуденной карете. Позаботишься упаковать и погрузить мои сундуки? Боже милостивый, как мне выдержать ещё хоть утро в этом порочном городе?

– Так скоро – и в Плимут, сэр? – переспросил Бертран.

– Чем скорее, тем лучше. Ты нашёл место?

– Боюсь, что нет, сэр. Моя Бетси говорит, что сезон неподходящий, а место нужно брать не первое попавшееся.

– Ах, ладно, невелика беда. Эти комнаты сняты до апреля, можешь свободно пользоваться. Жалованье выплачено вперёд, и я найду тебе ещё крону, если багаж поспеет к плимутской карете вовремя.

– Благодарю, сэр. Клянусь, мне не хотелось бы, чтобы вы ехали, но можете на меня положиться, ваше имущество будет погружено в карету. Пресвятая Мария, не скоро же я найду столь галантного господина!

– Хороший ты парень, Бертран, – улыбнулся Эбенезер. – Если бы не скудное довольствие, я взял бы тебя в Мэриленд.

– Ей-богу, сэр, кишка у меня тонка против медведей и дикарей! Уж пожалуйста, я останусь, и пусть моя Бетси утешает меня после потери вас.

– Тогда удачи, – сказал Эбенезер на выходе, – и пусть твой сын будет крепким малым. Сюда я не вернусь: собираюсь провести всё утро в поисках тетради для путешествия. Быть может, увижу тебя на почтовой станции.

– Всего вам доброго, сэр, и прощайте! – ответил Бертран.

Навет вероломных друзей раздражал, но он вылетел из головы, едва Эбенезер шагнул через порог. День был слишком хорош, настроение слишком приподнято, чтобы сильно переживать из-за обычной зависти. «Оставим мелкие мысли мелким умам», – сказал он себе и так перестал брать случившееся в расчёт.

Куда более важным было дело насущное: выбор и покупка тетради. Вчерашний превосходный образ, который он хотел увековечить для будущих поколений, успел изгладиться из памяти; сколько же других пролетели в его сознании за годы, как милые женщины через комнату, и сгинули навсегда? Такое впредь недопустимо. Пусть рифмоплёты и дилетанты пестуют ту беспечную плодовитость, которая глумится над записями и тетрадями: художник зрелый и целеустремлённый поступает иначе, он сохраняет каждую жемчужину, что исходит из материнского кладезя воображения, а на досуге просеивает каменья и отделяет алмазы крупные от тех, что помельче.

Он отправился в заведение некоего Бенджамина Брэгга, в «Знак Ворона» на Патерностер-роу – то был печатник, книготорговец и продавец канцелярских товаров, у которого исправно бывали и Эбенезер, и его товарищи. Лавка представляла собой координационный центр для литературных сплетен; сам Брэгг – нервозный человечек под сорок, с медовым голосом и ясноглазый, о котором ходили слухи, будто он содомит – знал в городе буквально каждого субъекта с литературными претензиями и, хотя был, в конечном счёте, обычным торговцем, его расположения искали многие. Эбенезер чувствовал себя там неуютно с момента первого представления владельцу и клиентуре несколькими годами раньше. До вчерашнего дня он неизменно придерживался, как минимум, двух мнений о собственном таланте, как и вообще обо всём: с одной стороны, был уверен (благодаря стольким экстазам до мурашек и стольким наплывам вдохновения!) в том, что благословлён величайшим со времён слепого Джона Мильтона[96] даром и обречён единолично взять литературу за ягодицы и поставить на дыбы; с другой стороны, он с той же убеждённостью (из-за стольких эпизодов уныния, часов бесплодной тупости и полного застоя!) считал, что и таланта лишён начисто, не говоря уж о гениальности – мямля, бестолочь, безмозглый позёр, подобный многим другим. Визиты же к Брэггу, чьи уравновешенные завсегдатаи в мгновение ока низводили Эбенезера до невнятного бормотания, исправно склоняли его к мнению второму, хотя в иных обстоятельствах он мог истолковать их сметливость к своему преимуществу. Так или иначе, Эбенезер привык скрывать смущение под маской застенчивости, и Брэгг вообще редко обращал на него внимание, потому его немалому удовлетворению послужило то, что на сей раз, когда он вошёл в лавку и осторожно попросил одного из учеников показать ему какие-никакие тетради, хозяин лично отослал мальчугана прочь и покинул невысокого, без парика покупателя, с которым болтал в намерении обслужить персонально.

– Дорогой мистер Кук! – вскричал он. – Вы просто обязаны принять мои поздравления с вашим выдвижением!

– Что? Ах, да, в самом деле, – скромно улыбнулся Эбенезер. – Как вы узнали так скоро?

– Так скоро! – пропел Брэгг. – Об этом говорит весь Лондон! Я услышал вчера от дорогого Бена Оливера, а сегодня – от двух десятков других. Лауреат Мэриленда! Скажите, – молвил он с подчёркнутым простодушием, – чьё это распоряжение – лорда Балтимора или короля? Бен Оливер заявляет, будто Балтимора, и клянётся, что перейдёт в квакеры и получит такое же в Пенсильвании от Уильяма Пенна!

– Мне оказал честь лорд Балтимор, – сухо ответил Эбенезер, – который хотя и папист, джентльмен столь же приличный, как любой другой мне известный. Вдобавок, он отлично чувствует поэзию.

– Я в этом уверен, – согласился Брэгг, – хотя ни разу с ним не встречался. Поведайте же, сэр, как он прознал о ваших трудах? Мы все сгораем от нетерпения прочесть вас, однако сколько я не ищу, мне так и не удаётся найти ни одного вашего отпечатанного стихотворения, и остальные, кого ни спрошу, не слышали ни строчки. Пресвятая Дева, призна́юсь: нам едва ли было известно, что вы вообще хоть что-нибудь написали!

– Муж может любить свой дом, но не седлать конёк крыши, – заметил Эбенезер, – и может оставаться поэтом, не объявляя об этом на каждом постоялом дворе и в каждой харчевне, а также не штампуя свои креатуры, чтобы ими, словно каштанами, торговали на Лондонском мосту.

– Славно сказано! – возликовал Брэгг, ударил в ладоши и покачался на каблуках. – О, едко изложено! Это будут две недели повторять за всеми столами в «Локетс»! Ах, мастерски подано! – он промокнул глаза платком. – Скажите, мистер Кук, если вопрос не слишком нескромен, как именно оказал вам эту честь лорд Балтимор – в виде рекомендации для короля Вильгельма и губернатора Мэриленда, чтобы они одобрили, или это всё ещё во власти Балтимора – создавать и раздавать официальные должности? Вчера здесь по сему поводу разгорелись небольшие дебаты.

– Ну, ещё бы, – сказал Эбенезер. – Мне повезло, что пропустил их. Вы намекаете, будто лорд Балтимор способен сознательно превысить свои полномочия и осуществить права, которых не имеет?

– Боже упаси! – воскликнул Брэгг, широко распахнув глаза. – Поверьте, это просто вежливый вопрос! Никакого неуважения!

– Быть посему. Теперь покончим с вопросами, пока я не опоздал на плимутскую карету. Не покажете ли тетради?

– Непременно, сэр, сию секунду! Какого рода тетрадь вы имели в виду?

– Какого рода? – повторил Эбенезер. – Значит, тетради бывают разного? Я не знал. Не важно – думаю, подойдет любого рода. Это всего-навсего для записок.

– Пространных записок, сэр, или коротких?

– Как? Что за вопрос! Откуда мне знать? Полагаю, для тех и других!

– Ага. А эти самые пространные и короткие записки, сэр, вы будете делать дома или в пути?

– Проклятье, какая вам разница? Наверное, и там, и там. Всё, чего я требую – простая дурацкая тетрадь.

– Терпение, сэр, я лишь хочу убедиться, что продаю вам именно то, что нужно. Тот, кто знает, что ему нужно, получает то, что он хочет, а тот, кто не знает, у того мысли всегда вверх дном, и он винит в этом ни в чём не повинный мир.

– Заклинаю, довольно мудрости, – нервно произнёс Эбенезер. – Продайте мне тетрадь, пригодную для пространных или коротких заметок, дома, а также на улице, и покончим с этим.

– Отлично, сэр, – сказал Брэгг. – Мне только нужно прояснить ещё один малюсенький вопрос.

– Воистину, экзамен в Кембридже! Что ещё?

– Где вы собираетесь делать эти заметки – неизменно за столом, дома ли, на улице, или везде, где они придут в голову – на ходу, верхом или лёжа? И если последнее, то вы их пишете для всеобщего обозрения или к чёрту публику, вы будете писать, где захочется? А если второе, то пожелаете ли предстать человеком, чей вкус засвидетельствован всем, чем он владеет; тем, кто, с вашего позволения, пребывает в любви с миром? Джеффри Чосером? Уиллом Шекспиром? Или пусть лучше вас примут за стоика, коему наплевать на эту юдоль несовершенств, но взгляд которого всегда прикован к Вечным Красотам Духа – за Платона, то есть, или за Джона Донна? Мне обязательно нужно это выяснить.

Эбенезер треснул кулаком по прилавку.

– Побери вас чёрт, приятель, вы морочите мне голову! Может, пари заключили вон с тем джентльменом, что выставите меня дураком? Пресвятая Мария, ведь я пришёл сюда, ведомый тошной ненавистью к лицемерам и шутникам, дабы провести последнее утро в Лондоне уединённо среди орудий моего ремесла, как солдат в арсенале или моряк у шипчандлера[97], но и здесь не найти простого убежища. Небом клянусь, мне думается, что даже львов Нерона не допускали в темницы, где молились и укреплялись мученики, и львы должны были смирять голод, пока несчастных не выводили, как положено, на арену. А вы откажете мне в таком малом утешении перед тем, как я отчалю в дикие края?

– Потерпите, сэр, пожалуйста, потерпите, – взмолился Брэгг, – и не думайте ничего дурного о том джентльмене, с которым я совершенно не знаком.

– Хорошо. Но объяснитесь сейчас же, а также продайте мне обычную тетрадь, которая устроит как поэта стоика, так и эпикурейца.

– Я только этого и жажду, – заявил Брэгг. – Но мне необходимо знать, ин-фолио или ин-кварто[98] вам угодно иметь. Размер ин-фолио, доложу я, хорош для поэтов, так как всё стихотворение помещается на развороте, и вы лицезреете его целиком.

– Вполне разумно, – признал Эбенезер. – Пусть будет ин-фолио.

– С другой стороны, ин-кварто легче брать с собой, особенно если идёте пешком или едете верхом.

– Верно, верно, – согласился Эбенезер.

– Аналогичным образом картонный переплёт дёшев и прост, но кожа прочнее в пути, приятнее на ощупь, и обладать ею – большее удовольствие. Сверх того, могу предоставить вам нелинованные листы, которые освобождают фантазию от земных оков, подходят к руке любых размеров и, будучи исписаны, превращаются в изысканные страницы; а могу дать линованные, которые экономят время, удобны при письме в экипаже или на борту корабля и держат страницы в отменном порядке. Наконец, вы можете выбрать тетрадь тонкую, которую легко носить, но она быстро исписывается, или толстую, обременительную в путешествии, но вмещающую мысли за много лет под одной обложкой. Какая же станет тетрадью Лауреата?

– Чёрт побери! Голова идёт кругом! Восемь видов обычной тетради?

– Шестнадцать, сэр, шестнадцать, с вашего позволения, – гордо уточнил Брэгг. – У вас может быть тетрадь

тонкая простая в картонном переплёте ин-фолио,

тонкая простая в картонном переплёте ин-кварто,

тонкая простая в кожаном переплёте ин-фолио,

тонкая линованная в картонном переплёте ин-фолио,

толстая простая в картонном переплёте ин-фолио,

тонкая простая в кожаном переплёте ин-кварто,

тонкая линованная в картонном переплёте ин-кварто,

толстая простая в картонном переплёте ин-кварто,

тонкая линованная в кожаном переплёте ин-фолио,

толстая линованная в картонном переплёте ин-фолио,

толстая простая в кожаном переплёте ин-кварто,

тонкая линованная в кожаном переплёте ин-кварто,

толстая линованная в картонном переплёте ин-кварто,

толстая простая в кожаном переплёте ин-кварто,

толстая линованная в кожном переплёте ин-фолио или

толстая линованная в кожаном переплёте ин-кварто.

– Хватит! – взвыл Эбенезер, мотая головой. – Это полный кошмар!

– Могу ещё добавить, что жду на неделе чудесный полусафьян, и если нужно, достану бумагу лучше или дешевле той, что припасена сейчас.

– К бою, содомит! – крикнул Эбенезер, обнажив свою сабельку. – Либо вы, либо я, потому что ещё одно ваше сатанинское предложение – и мне конец!

– Мир! Мир! – заголосил печатник и нырнул под прилавок.

– «Дыр-дыр» будет, когда я до вас доберусь, – пригрозил Эбенезер, – не просто пара дырок, а все шестнадцать!

– Постойте, господин Лауреат, – вмешался невысокий покупатель без парика; он пересёк лавку от места, где с интересом прислушивался к обсуждению, и взялся за рабочую руку Эбенезера. – Умерьте ваш гнев, пока не лишились должности.

– А? Ох, да, конечно, – вздохнул Эбенезер и в некотором смущении зачехлил шпагу. – Сражаться – задача солдат, разве нет, а дело поэта – их воспевать. Но Боже правый, кто осмелится именоваться мужчиной, если не дерётся за свой рассудок?

– А кто осмелится именоваться рассудительным, если настолько поддаётся страстям, что поднимает оружие на беззащитного лавочника? – парировал незнакомец. – Это ведь ваше затруднение, если я правильно понимаю: то, что у всех этих тетрадей разные достоинства, и ни одна не годится, поскольку ваши цели противоречивы.

– Вы совершенно правы, – признал Эбенезер.

– В таком случае согласитесь, что бедный слуга ни капли не виноват, предлагая вам выбор? Его, скорее, следует похвалить, нежели выбранить. Укротите вашу злость, ибо «гнев начинается безумием и кончается раскаянием»[99]; он делает богача ненавистным, а бедняка – презираемым, и никогда не разрешает трудностей, но только множит их. Лучше следуйте за славным светом Разума, который, как путеводная звезда, направляет мудрого кормщика в порт через бушующие моря страстей.

– Вы отрезвляете меня, дружище, – сказал Эбенезер. – Всё кончено с вами, Бен Брэгг, и не бойтесь, я снова владею собой.

– Святые угодники, для поэта вы малый горячий! – воскликнул Брэгг, вынырнув из-под прилавка.

– Простите меня.

– Вот теперь молодец! – сказал незнакомец. – «Гнев заглядывает в сердце мудрого, но остаётся лишь в груди глупца». Внемлите только голосу Разума и никакому другому.

– Добрый совет, благодарю вас, – ответил Эбенезер. – Но сознаюсь, что это за пределами моего понимания, как сам Соломон примирял противоположности и умел сделать невзрачную тетрадь изящной или толстую – тонкой. Вся логика Аквината не в силах того постичь!

– Тогда гляньте дальше, до самого Аристотеля, – улыбнулся незнакомец, – и там, где найдёте противоположные крайности, всегда ищите Золотую Середину. Таким образом, Разум диктует: выбирайте компромисс, мистер Кук, выбирайте компромисс. Adieu[100].

С этими словами он удалился, не дав Эбенезеру возможности ни поблагодарить, ни даже спросить его имя.

– Кто этот джентльмен? – осведомился тот у Брэгга.

– Некто Питер Сэйер, – ответил печатник, – и он лишь поручил мне отпечатать несколько афиш, больше я ничего не знаю.

– Бьюсь об заклад, он не коренной лондонец. Какой удивительно мудрый человек!

– И с натуральной шевелюрой! – вздохнул Брэгг. – Что вы думаете о его совете?

– Он достоин Главного судьи, – заявил Эбенезер, – и я намерен сейчас же ему последовать. Принесите мне тетрадь не слишком толстую и не слишком тонкую, не самую простую и не самую роскошную. Вот и получится по Аристотелю от и до!

– Извините, сэр, – возразил Брэгг, – но я уже перечислил всё, что есть на складе, и Золотой Середины там нет. Однако думаю, вы можете купить тетрадь и переделать её по своему вкусу.

– Как же это, скажите на милость, – ответил Эбенезер, нервно глядя на дверь, за которой скрылся Сэйер, – ведь я знаю об изготовлении тетрадей не больше, чем книготорговец о поэзии?

– Сжальтесь, сжальтесь! – призвал Брэгг. – Помните о голосе Разума.

– Пусть так, – сказал Эбенезер. – Каждому своё[101], как говорит Разум. Вот вам фунт за тетрадь и переделки. Приступайте немедля и не давайте взору ни на миг уклониться от путеводной звезды Разума.

– Отлично, сэр, – отозвался Брэгг, пряча деньги. – Теперь же согласитесь – разумно считать, что длинную доску можно распилить до короткой, но вытянуть короткую доску нельзя? И толстую тетрадь таким же образом можно утончить, но невозможно нарастить тонкую?

– Ни один христианин не сможет не согласиться, – кивнул Эбенезер.

– В таком случае, – молвил Брэгг, снимая с полки красивый толстый нелинованный том ин-фолио, – возьмём этого здоровенного крепыша, раскроем его вот этак и приведём к компромиссу! – Прижав развёрнутую тетрадь к прилавку, он выдрал несколько пригоршней страниц.

– Тпру! Стойте! – вскричал Эбенезер.

– Далее, – продолжил Брэгг, не обращая на него внимания, – поскольку Разум подсказывает нам, что можно истрепать дорогой наряд, но нельзя улучшить дешёвый, мы лишь подвергнем компромиссу вот этот сафьян там и тут… – Он схватил лежавший поблизости канцелярский нож и принялся кромсать кожаный переплёт.

– Остановитесь! Боже, моя тетрадь!

– Что касается страниц, – гнул своё Брэгг, сменив нож на гусиное перо и чернильницу, – то вы можете разлиновывать их, как угодно, руководствуясь Разумом: в ширину, – он беззаботно исчёркал полдесятка страниц, – в длину, – он наскоро нацарапал на тех же страницах несколько вертикальных линий, – или как пожелаете! – печатник кое-как располосовал всю тетрадь.

– Боже! Мой фунт!

– И остаётся размер, – заключил Брэгг. – Он должен быть меньше ин-фолио, но больше ин-кварто. Чу! Похоже, голос Разума подсказывает мне…

– Компромисс! – прокричал Эбенезер и с такой силой рубанул по искалеченной тетради клинком, что не отступи Брэгг назад, дабы окинуть взором своё творение, он точно окинул бы взором своего Творца. Переплёт распался, прошивка лопнула, страницы разлетелись во все стороны. – Вот ваша чёртова Золотая Середина!

– Сумасшедший! – завизжал печатник и выбежал на улицу. – На помощь, ради всего святого!

Времени не было: Эбенезер зачехлил сабельку, схватил первую попавшуюся тетрадь, которой случилось лежать рядом, на кассе, бросился вглубь лавки, через печатную мастерскую (где двое учеников оторвались от работы и в изумлении подняли глаза), и выбежал вон через заднюю дверь.

Хотя до отправления ещё оставалось несколько часов, Эбенезер направился от Брэгга прямиком на почтовую станцию, съел ранний обед и принялся беспокойно потягивать эль в ожидании Бертрана с сундуком. Никогда ещё перспектива поездки в Мэриленд не выглядела столь приятной: ему не терпелось отбыть! Во-первых, после приключения в лавке печатника он более чем когда-либо преисполнился отвращения к Лондону; во-вторых, весьма опасался, что Брэгг, при котором он упомянул плимутскую карету, вышлет за ним погоню, хотя не сомневался, что фунт был более чем достаточной платой за обе тетради. И существовала причина третья: сердце ещё колотилось при воспоминании о фехтовальном упражнении часом раньше, а лицо вспыхивало.

«Какой жест! – восторженно думал он. – „Вот ваша чёртова Золотая Середина!“ Хорошо сказано и хорошо сделано! Как испугался негодяй! Отличное начало!» Эбенезер положил тетрадь на стол: она была ин-кварто, примерно в дюйм толщиной, в картонном переплёте и с кожаным корешком. «Не то, что выбрал бы я сам, – подумал поэт с сожалением, – но добыто с мужеством и сгодится, сойдёт».

– Буфетчик! – крикнул он. – Перо и чернила, будьте любезны!

Заполучив письменные принадлежности, Эбенезер раскрыл тетрадь, чтобы надписать её: к своему удивлению, он обнаружил, что на первой странице уже имеется надпись: «Б. Брэгг, „Знак Ворона“, Патерностер-роу, Лондон, 1694», а на второй, третьей и четвертой присутствует следующее: «Бэнгл и сын, стекольщики, за оконные стекла, 13/4» и «Сев. Истбери, трфрт. печать, 1/3/9».

– Святая кровь! Это бухгалтерская книга Брэгга! Обычный учётный журнал! – Вникая далее, Эбенезер обнаружил, что гроссбух использован только на четверть: последняя запись, датированная тем же днём, гласила: «Полк. Питер Сэйер, афиши, 2/5/0». Остальные страницы не были тронуты. – Ну и ладно, – улыбнулся он и вырвал использованные листы. – Не я ли собирался вести строгий учёт моего общения с музой?

Окунув перо, он начертал на новой первой странице: «Эбенезер Кук, Поэт и Лауреат Мэриленда», – и тут заметил (книга предполагала двойную запись), что имя угодило в столбец «дебет», а титул – в «кредит».

– Нет, так не пойдёт, – решил он, – ибо если моё звание – приобретение, то сам я – задолженность перед званием. – Эбенезер вырвал страницу и написал наоборот. – Однако «Поэт и Лауреат Эбен Кук» – тоже неправильно, – рассудил он, – ибо я надеюсь быть в долгу перед званием, но звание ни в коей мере не в долгу передо мной. Вернее будет занести всё в столбец кредита, сбоку и сверху вниз, дабы подчеркнуть взаимную выгодность титула и носителя. – Но прежде, чем вырвать вторую страницу, Эбенезер сообразил, что слово «кредит» не имеет смысла кроме как в качестве заёма кому-то, а всё, что он заносит для его получения, становится задолженностью. На миг он пришёл в бешенство.

– Стоп! – скомандовал себе поэт, обливаясь потом. – Беда не с природой мира, а с категориями Брэгга. Я просто наклею мою грамоту на всю титульную страницу.

Он спросил клея, но, когда обшарил карманы на предмет грамоты от лорда Балтимора, не обнаружил ничего.

– Проклятье! Она в верхнем платье, в котором я был вечером в «Локетс», и Бертран упаковал её!

Эбенезер отправился искать лакея по всей почтовой станции – безуспешно. Однако на улице, где готовили экипаж, он с удивлением увидел никого иного, как свою сестру Анну.

– Пресвятая Дева! – вскричал он и поспешил обняться. – В последние дни люди исчезают и появляются, словно в комедии Друри-Лейн[102]! Что ты делаешь в Лондоне?

– Провожаю тебя в Плимут, – ответила Анна. Голос её больше не был девчачьим, в нём появилась жёсткая, тусклая нотка, и ей хотелось дать, скорее, тридцать пять, нежели двадцать восемь. – Отец запретил, но сам не поехал, и я улизнула, а он пошёл к чёрту. – Она отступила и смерила брата взглядом. – Ах, господи, Эбен, ты похудел! Я слышала, что для путешествия за океан правильнее нагулять жиру!

– У меня была всего неделя на это, – напомнил Эбенезер. За время службы у Паггена ему доводилось видеть Анну не чаще раза в год, и брат был глубоко тронут переменами в её внешности.

Она потупилась, и он покраснел.

– Я ищу этого моего слугу, великого циника, – бодро сообщил Эбенезер, отворачиваясь. – Ты ведь его не видела?

– Ты о Бертране? Я отослала его меньше пяти минут назад, когда он погрузил в карету твой багаж.

– Ах, жаль. Я обещал ему крону за это.

– А я и дала, из отцовских денег. Думаю, он вернётся в Сент-Джайлс, потому что у миссис Твигг разжижение крови и долго она не протянет.

– О нет! Милая старушка Твигг! Какая жалость её лишиться.

Близнецы стояли в неловкости. Вертясь по сторонам, чтобы не смотреть сестре в глаза, Эбенезер приметил субъекта с непокрытой головой из книжной лавки, Питера Сэйера, который праздно маячил на углу.

– Бертран рассказал о моём повышении? – спросил он жизнерадостно.

– Да, говорил. Я горжусь. – Анна держалась отрешённо. – Эбен… – Она стиснула его руку. – Это правда, в письме?

Эбенезер рассмеялся, слегка задетый отсутствием у Анны интереса к его лауреатству.

– То, что я за все эти годы не преуспел у Питера Паггена – правда. И да, у меня была женщина.

– И ты её обманул? – тревожно спросила сестра.

– Да, – ответил Эбенезер.

Анна отвернулась и прерывисто вздохнула.

– Постой! – воскликнул он. – Всё было не так, как ты думаешь. Я обманул её в том, что она была шлюхой и пришла отработать за пять гиней, но я влюбился в неё и не стал ни укладывать, ни платить.

Сестра утёрла глаза и посмотрела на него.

– Это правда?

– Да, – рассмеялся Эбенезер. – Возможно, Анна, ты перестанешь видеть во мне мужчину, но клянусь – я такой же девственник, как в день нашего рождения. Почему, ты снова плачешь?!

– Но не от горя, – и сестра обняла его. – Видишь ли, братец, с тех пор, как ты отправился в колледж Магдалины, я начала думать, что больше мы друг друга не знаем, но, может быть, ошибалась.

Эбенезер был растроган этим заявлением, но немного смутился, когда Анна сжала его ещё крепче, прежде чем отпустить. Прохожие, включая стоявшего на углу Питера Сэйера, оглядывались на них, без сомнения принимая за прощающихся любовников. Однако Эбенезер устыдился своего смущения. Не желая, чтобы непонимание усугубилось, он передвинулся ближе к карете и взял сестру за руку, хотя бы отчасти с целью предотвратить дальнейшие объятия.

– Ты думаешь о прошлом? – спросила Анна.

– Да.

– Вот было времечко! Помнишь, мы часами болтали после того, как миссис Твигг гасила лампу? – К её глазам вновь подступили слёзы. – Поистине, я скучаю по тебе, Эбен!

Тот потрепал её по руке.

– А я по тебе, – произнёс он искренне, но неловко. – Помню, однажды, когда нам было тринадцать, ты слегла с лихорадкой, а мы с Генри отправились осматривать Вестминстерское Аббатство. Это был мой первый полный день без тебя, и к обеду я так стосковался, что умолял Генри отвести меня домой поскорее. Но вместо этого мы пошли в Сент-Джеймс-парк, а после ужина – в Театр Герцога на Линкольнс-Инн-Филдс, и дома оказались далеко за полночь. После дневного приключения я повзрослел на десять лет и, хоть убей, не понимал, как пересказать тебе всё. Впервые трапезничал вне дома, впервые побывал в театре и впервые попробовал бренди. Мы неделями говорили только о том дне, но я всё равно вспоминал мелочи, о которых забыл тебе рассказать. Думать о них было мучительно, и со временем я стал жалеть, что вообще отправился туда, о чём и сообщил Генри, поскольку казалось, что после того дня ты меня так и не нагонишь.

– Я вспоминаю наши разговоры, как будто это было на прошлой неделе, – сказала Анна. – Сколько раз я гадала, не позабыл ли ты. – Она вздохнула. – И я не нагнала! Как ни пыталась, так и не сложила историю целиком. Ужасная правда в том, что меня-то там не было!

Эбенезер со смехом её перебил:

– Святая Мария, я даже сейчас припоминаю кое-что, о чём не сказал! В тот день после ужина в какой-то таверне на Пэлл-Мэлл я полчаса просидел за столом один, пока Генри зачем-то был наверху… – Он умолк и зарделся, вдруг – через пятнадцать лет – сообразив, зачем, по всей вероятности, отправился наверх Генри Берлингейм. Однако Анна, к его облегчению, ничем не выказала понимания.

– Вино ударило мне в голову, и всё представлялось причудливым не меньше, чем я сам. Тогда-то я и сложил моё первое стихотворение, в уме. Небольшой катрен. Нет, должен признаться, что это не память меня подвела, я просто держал его в секрете – Бог знает, почему. Могу теперь прочесть:

Ба, забыл остальное. Святое сердце, – молвил он, с удовольствием, вознамерившись записать стишок в тетрадь, как только погрузится в карету, – и сколько лет с тех пор мы провели врозь! Какие потрясения и приключения выпали на долю каждого из нас, о чём не догадывается другой! И всё же жаль, что в тот день у тебя была лихорадка!

Анна покачала головой.

– У меня, Эбен, тоже был секрет, который знала миссис Твигг, и Генри о нём догадался, но только не вы с отцом. Я слегла не с лихорадкой, а с первыми месячными невзгодами! Тем утром я стала женщиной, и меня, как многих женщин, перекорёжило.

Эбенезер сжал её руку, не зная, что сказать. Настало время садиться в карету: лакеи с возницей занимались последними мелочами.

– Я долго тебя не увижу, – сказал он. – Верно, станешь солидной матроной с полудюжиной ребятишек!

– Только не я, – ответила Анна. – Меня ждёт участь миссис Твигг, когда она умрёт: старая дева-экономка.

– Ты соблазн для лучших представителей рода мужского! – фыркнул Эбенезер. – Сумей я найти тебе ровню, недолго бы оставался девственником или холостяком.

Он поцеловал её на прощание, засвидетельствовал почтение к отцу и нацелился в экипаж.

– Постой! – порывисто сказала Анна.

Эбенезер помедлил, не понимая её намерений. Сестра сняла с пальца серебряное кольцо с печаткой, хорошо знакомое поэту, так как оно было единственной памятной вещью от матери, которой близнецы никогда не видели; Эндрю купил его в ходе непродолжительного ухаживания, а через несколько лет подарил Анне. Через равные промежутки по печатке шли буквы «A N N E B», что означало Энн Бойер, его невесту, а в центре, пересечённая и объединённая перекладинкой, располагалась пара узорных «А», означавшая связь Энн и Эндрю. Законченная печатка выглядела так:

– Пожалуйста, возьми его, – молящим голосом произнесла Анна и задумчиво взглянула на кольцо. – Мне… хочется как-то изменить его значение… впрочем, неважно. Вот, позволь надеть. – Она поймала его левую руку и плавно вставила его мизинец в кольцо. – Обещай мне… – начала она, но не договорила.

Эбенезер рассмеялся и, чтобы покончить с неловкой ситуацией, пообещал привести Молден к процветанию, коль скоро её доля составляет крупную часть приданого.

Пора было ехать. Он ещё раз поцеловал сестру и сел в карету, выбрав место, откуда мог видеть Анну. В последнюю минуту напротив устроился субъект без парика – Питер Сэйер. Лакей захлопнул дверь и занял свою позицию – других пассажиров явно не предвиделось. Кучер хлестнул лошадей, Эбенезер помахал одинокой фигурке у двери почтовой станции – своей близняшке, и карета покатила прочь.

– Нелёгкое это дело, покидать любимую женщину, – завёл разговор Сэйер. – Наверное, ваша жена или возлюбленная?

– Ни то и ни другое, – вздохнул Эбенезер. – Это моя сестра-близнец, которую я увижу теперь Бог знает когда. – Он повернулся к спутнику. – Вы мой спаситель из лавки Бена Брэгга – мистер Сэйер, если не ошибаюсь?

На лице Сэйера написалась некоторая тревога.

– Ах, вы меня знаете?

– Только по имени, от Бена Брэгга. – поэт протянул руку. – Я Эбенезер Кук, следую в Мэриленд.

Его спутник настороженно ответил рукопожатием.

– Вы из Плимута, мистер Сэйер?

Тот всмотрелся в лицо попутчика и спросил:

– Вы правда не знаете полковника Питера Сэйера?..

– Да вроде нет, – неуверенно улыбнулся Эбенезер. – Я польщён вашим обществом, сэр.

– …Из графства Талбот в Мэриленде?

– Мэриленд! Мой Бог, какое странное совпадение!

– Не такое уж странное, – сказал Сэйер, – потому что первой отходит Флотилия Курильщиков. Все, кто сейчас следует в Плимут, наверняка направляются на плантации.

– Что ж, путешествие будет приятным. А графство Талбот далеко от Дорчестера?

– Право слово, сэр, вы насмехаетесь надо мной?! – вскричал Сэйер.

– Уверяю, что нет, я ничего не знаю о Мэриленде. Это мой первый визит с четырёхлетнего возраста.

Сэйер всё ещё смотрел недоверчиво.

– Мой дорогой друг, мы с вами соседи, и нас разделяет только Великий Чоптанк.

– Святые угодники, до чего же замечательно тесен мир! Вы обязаны как-нибудь навестить меня, сэр: я буду управлять нашими делами в Кук-Пойнте.

– И писать стихи, если я правильно расслышал мистера Брэгга.

Эбенезер покраснел.

– Да, собираюсь набросать пару строк, если сумею.

– Полно, оставьте вашу скромность, господин Лауреат! Брэгг рассказал о чести, которой вас удостоил лорд Балтимор.

– Ну, что до этого, то он, скорее всего, неправильно понял. Моя задача – написать Мэриленду панегирик, но я не стану лауреатом до того дня, пока Балтимор не вернёт себе провинцию.

– О каковом дне, полагаю, мечтаете вы и ваши друзья якобиты? – спросил Сэйер.

– Постойте! – встревожился Эбенезер. – Я лоялен, как и вы.

Сэйер коротко улыбнулся, но произнёс серьёзно:

– Тем не менее вам угодно, чтобы король Вильгельм лишился своей провинции в пользу паписта?

– Я – поэт, – заявил Эбенезер, чуть не добавив по привычке «и девственник». – Я ничего не знаю о якобитах и папистах, и мне нет до них дела.

– Как и о Мэриленде, похоже, – подхватил Сэйер. – Насколько хорошо вы знакомы с вашим покровителем?

– Вообще не знаком, мне известно лишь, что он великий и благородный человек. Я беседовал с ним лишь раз, но история провинции в его изложении убеждает меня, что он подвергся прискорбной несправедливости. Это всё негодяи, которые его обобрали и оклеветали! Уверен, что король Вильгельм знает не всю правду.

– Но вы-то знаете?

– Я этого не говорю. Но подлец всё равно подлец! Этот тип Клейборн, о котором я слышал, и Ингл, и Джон Куд, возглавивший последний мятеж…

– Разве он не нанёс сильнейший удар по папистам, выступая за веру? – осведомился Сэйер.

Эбенезер начал чувствовать себя неуютно.

– Не знаю, на чьей стороне ваши симпатии, полковник Сэйер; быть может, вы полковник ополчения Куда и заточите меня в тюрьму, как только мы сойдём в Мэриленде…

– В таком случае, разве не благоразумнее было бы следить за своими словами? Учтите, я не говорю, что являюсь другом Куда, но вам известно, что я могу им быть.

– Да, это и впрямь благоразумно, – согласился Эбенезер, слегка напуганный. – Можно сказать, что не всегда благоразумно быть справедливым, и не всегда справедливо быть благоразумным. Я не проримский католик, сэр, а также не антипапист, и мне любопытно, кто и с кем борется в Мэриленде – паписты с протестантами или мерзавцы с мужественными людьми, независимо от вероисповедания.

– За такие речи там можно угодить за решётку, – улыбнулся Сэйер.

– Тогда это доказывает их несправедливость, – объявил Эбенезер, ничуть не озаботясь. – Я ни на чьей стороне. Лорд Балтимор восхищает меня как человек мужественный, и это всё. Возможно, я ошибаюсь.

– Нет, не ошибаетесь, – рассмеялся Сэйер. – Я лишь испытывал вашу лояльность.

– Но помилуйте, к кому? И каков ваш вывод?

– Вы человек Балтимора.

– За это меня посадят в тюрьму?

– Возможно, но не с моей подачи, – улыбнулся Сэйер. – В этот самый миг я числюсь в Мэриленде под арестом за крамольные высказывания против Куда и нахожусь в таком положении с прошлого июня.

– О нет!

– Да, вместе с Чарльзом Кэрролом, сэром Томасом Лоуренсом, Эдвардом Рэндольфом и ещё полудюжиной отличных малых, которые выступили против мерзавцев. Я и не папист, но Чарльз Калверт – мой старый добрый друг. Пусть день, когда я побоюсь выступить против презренных трусов, станет последним в моей жизни!

Эбенезер заколебался.

– Откуда мне знать, что вы испытывали меня тогда, а не испытываете сейчас?

– Ниоткуда, – ответил Сэйер, – особенно в Мэриленде, где друзья меняют окрас, как древесные лягушки. Да известно ли вам, что барристер Боб Голдсборо из Талбота, мой давний друг и сосед, свидетельствовал против меня перед губернатором Копли? Последний, в ком я мог заподозрить оборотня!

Эбенезер покачал головой.

– Человек продаст сердце, чтобы спасти шею. Верой клянусь, ужасная картина!

– Но это означает, – продолжил Сэйер, – что выбор ясен: держите язык за зубами при всех, если только совесть или нечто иное не подаст голос, и принимайте последствия – осмотрительность улетучивается, и та же история с компромиссом.

– Это Голос Разума так говорит? – спросил Эбенезер.

– Нет, это Голос Действия. Компромисс хорош, когда ни одна крайность не даёт вам желаемого, но есть вещи, которых люди не должны желать. Какое утешение в сохранной шкуре, если смертельно ранена душа? Именно я написал Балтимору его первый полный отчёт о бунте Куда и, не желая жить под властью его лже-Ассоциаторов, покинул свой дом, земли и прибыл в Англию.

– Почему же вы возвращаетесь? Разве вас не закуют в кандалы?

– Такое не исключено, – сказал Сэйер. – Хотя вряд ли. Копли умер в сентябре, а Балтимор лично участвовал в назначении Фрэнсиса Николсона ему на замену. Знаете Николсона?

Эбенезер признался, что нет.

– Что ж, у него имеются недостатки – в основном, буйный нрав и тяга к власти – но он держался правильных взглядов, и ему мало пользы от субъектов вроде Куда. До этого назначения Николсон водился в Новой Англии с Эдмундом Андросом, а выкурило его восстание Лейслера в Нью-Йорке – точная копия мятежа Куда в Мэриленде. Нет, я не жду неприятностей от него.

– Тем не менее решение смелое, – дерзнул заметить Эбенезер.

Сэйер пожал плечами.

– Жизнь коротка, и времени хватает только на смелые решения.

Поэт вздрогнул и остро взглянул на спутника.

– Что такое?

– Ничего, – сказал Эбенезер. – Просто в точности так говаривал мой большой друг. Я все эти шесть или семь лет не видел его.

– Возможно, он сам принял какое-то смелое решение, – предположил Сэйер. – Впрочем, это легче посоветовать, чем сделать. Вы последовали его совету?

Эбенезер кивнул.

– Отсюда и моё странствие, и лауреатство, – ответил он и, поскольку путь предстоял долгий, поведал спутнику о провале в Кембридже, непродолжительном союзе с Берлингеймом в Лондоне и длительном – с Питером Паггеном, о пари в таверне и аудиенции у лорда Балтимора. Движение кареты развязало ему язык, ибо Эбенезер значительно углубился в детали. Когда он поделился под конец решением проблемы с выбором тетради и показал бухгалтерскую книгу Брэгга, Сэйер так расхохотался, что вынужден был взяться за бока.

– А! Ха! – вопил он. – Вот она, ваша золотая середина! О, проклятье! Клянусь, ваш наставник гордится вами!

– То был мой первый шаг в качестве Лауреата, – улыбнулся Эбенезер. – Я усмотрел в этом своего рода кризис.

– Святая Дева, и преотлично справились! Итак, вы здесь: девственник и поэт! По-вашему, эта парочка уживётся под одной крышей и не станет денно и нощно препираться?

– Напротив, они пребывают не только в гармонии, но и во взаимном вдохновлении.

– Но о чём же петь девственнику? Что у вас там, в гроссбухе?

– Ничего, кроме моего имени, – признал Эбенезер. – Я хотел наклеить грамоту, которую набросал Балтимор, но её упаковали в сундук. Правда, в памяти есть два стихотворения, я их запишу, как только смогу. Об одном я уже рассказал – том, что написал в ночь пари: оно на тему моей невинности.

По просьбе спутника Эбенезер прочёл стихотворение.

– Очень хорошо, – сказал Сэйер, когда поэт кончил. – Сдаётся мне, оно вполне толково доносит ваши взгляды, хотя я и не критик. Но для меня остаётся загадкой, о чём вы будете петь помимо невинности. Прошу, прочтите второе.

– Нет, это всего-навсего глупый катрен, который я сочинил в детстве – самый первый, какой зарифмовал. И помню-то всего три строчки.

– Жаль. Первая песнь Лауреата: держу пари, настанет день, когда вы прославитесь на весь мир, и она будет стоить немалых денег. Может быть, угостите тем, что помните?

Эбенезер замялся.

– Вы часом не дразните меня?

– Нет! – заверил его Сэйер. – Ведь согласитесь, что простое естественное любопытство понуждает взглянуть, как летал птенцом нынешний могучий орёл? Разве не восхищаемся мы древними историями Плутарха о юном Алкивиаде, который простёрся перед возницей, или Демосфене, обрившем полголовы, или Цезаре, насмехавшемся над киликийскими пиратами? И неужели вы сами не умилитесь, услышав детскую строку Шекспира или могучего Гомера?

– Умилюсь, право слово, – согласился Эбенезер. – Но вы же не станете по ребёнку судить о мужчине? Мне кажется, что важно лишь нынешнее стихотворение, а не его истоки. Произведение должно выстоять или пасть в силу собственного достоинства, вне зависимости от создателя и возраста.

– Несомненно, несомненно, – проговорил Сэйер, равнодушно отмахиваясь, – хотя для меня это словечко «достоинство» – полная загадка. Я говорил об интересе, и ваш «Гимн невинности», хорош он или плох сам по себе, безусловно представляет интерес больший для того, кому известна история его автора, нежели для того, кто ни бельмеса не смыслит в обстоятельствах, давших ему рождение.

– Ваш довод имеет свои достоинства, – признал Эбенезер, немало впечатлённый столь изящным рассуждением в устах табачного плантатора.

– Эти ваши достоинства не стоят пердка! – рассмеялся Сэйер. – Мой довод заключает в себе интерес, может статься, для тех, кто знает спорщика и историю подобных дебатов со времён Платона.

– Тем не менее «Гимн» безусловно имеет некоторую степень достоинства, которая не прибывает и не убывает, кто бы его ни читал – кембриджский ли дон, глупый ли лакей или, на худой конец, никто.

– Может быть, – пожал плечами Сэйер. – Это сильно напоминает школьный вопрос, со стуком ли падает дерево на пустынном острове, если некому услышать звук. У меня нет мнения на сей счёт, хотя противоречие не лишено интереса: оно дре́внее и с многими серьёзными глубинными смыслами.

– Сей интерес – основа вашего словаря, тогда как достоинство, похоже – основа моего, – заметил Эбенезер.

– По крайней мере, это допускает беседу, – улыбнулся Сэйер. – Не скажете, кто получит от вашего «Гимна» больше удовольствия: лакей, который не отличит Приама от доброго короля Венцеслава, или же дон, знающий древних по прозвищам? Индеец-дикарь, который никогда не слышал о целомудрии, или христианин, увязывающий чистоту с нетронутыми плевами?

– Святая Мария! – воскликнул Эбенезер. – Друг мой, ваши аргументы весомы, но признаюсь, меня отталкивает муза, поющая лишь для профессоров! Не о них я думал, когда писал эту вещь.

– Нет, вы меня неправильно поняли, – сказал Сэйер. – Дело не в простой учёбе, хотя толика образования никому не вредит. Я имею в виду людской опыт: знание мира как описанного в книгах, так и познанного из сурового текста жизни. Ваше стихотворение – родник, господин Лауреат. Боже правый, если на то пошло, то не родник ли всё нами встреченное? Чем больше чаша, с которой мы приходим к нему, тем больше зачерпываем, и чем из больших родников пьём, тем больше становится наша чаша. Если я противлюсь вашему мнению, то потому, что подобное мышление грабит банк человеческого опыта, где у меня солидный депозит. Я не стану пить с тем, кто вынудит меня отшвырнуть чашу. Короче говоря, сэр, хоть я не критик, не поэт и даже не заурядный Artium Baccalaureus[103], а лишь простой табачный плантатор, прочитавший в своё время пару книг и немного повидавший свет, я глубоко убеждён, что ваше стихотворение для меня значит больше, чем для вас.

– Как! И при этом вы не девственник и не поэт?

Сэйер кивнул.

– Что касается первого, то я им некогда был и ныне взираю на это дело с выгодной позиции опыта, чего не делаете вы. Что до второго, то речь идёт лишь об иной точке зрения, которую вы приобретаете как автор. Да и я не самый тупой читатель: вполне ценю, например, игру слов в вашем первом четверостишии.

– Игру слов? Какую игру слов?

– Ну, как же: «благонравная Пенелопа» – вот вам раз, – сказал Сэйер. – Отличный же каламбур для жены, которую двадцать лет осаждали женихи? Толковый выбор!

– Благодарю вас, – пробормотал Эбенезер.

– А «непоседа-дитятя» Андромахи, – продолжил он, – которого сбросили со стен Илиона…

– Нет, это гротеск! – воспротивился поэт. – Я не имел в виду ничего подобного!

– Не такой уж гротеск. Здесь есть шекспировская соль.

– Вы думаете? – Эбенезер переосмыслил фразу. – Возможно, оно и так. Во всяком случае, вам удалось вычитать больше, чем я вложил.

– Приходится признать, – сказал Сэйер, – что я вычитал больше, чем вы, о чём и говорил. Ваше стихотворение для меня значительнее и глубже.

– Клянусь, я не хотел опровергать ваши слова! – заявил Эбенезер. – Но если вы – подлинный образчик моих товарищей-плантаторов, сэр, то Мэриленд должен быть заповедником муз и раем для поэтов! В вас я вижу воплощённые глас и дыхание Разума, и для меня честь быть вашим соседом. Моя чаша переполнена.

– Возможно, она хочет увеличиться? – улыбнулся Сэйер.

– Сейчас она больше, чем была, когда я покинул Лондон. Вы учитель не из середнячков.

– В таком случае, если я ваш наставник, то в качестве жалованья можете расплачиваться виршами, – ответил Сэйер. – Давайте теперь три строчки, с которых начались наши дебаты.

– Как вам будет угодно, – рассмеялся Эбенезер, – хотя одному Господу известно, что вы в них сыщете! Я сложил их некогда в таверне на Пэлл-Мэлл после первого в жизни стакана малаги, когда весь мир предстал причудливым и чуждым.

Он откашлялся и прочёл:

– Правду сказать, строк всего две с половиной, и я не помню, что было дальше, но смысл заключался в том, что мы слишком нелепы, чтобы делать честь Высшему Разуму. И никаких, насколько я могу знать, каламбуров и словесных игр.

– Это преходящее циничное воззрение отрока, – сказал Сэйер.

– Такими и я лишь видел вещи в моих чашах. Проклятье, та последняя строчка так и просится на язык!..

Сэйер огладил бороду и украдкой глянул в окно. Чумазый сельский паренёк лет двенадцати-тринадцати, который бездумно брёл по дороге, отступил в сторону и помахал им.

– «Странные лица повсюду, ей-ей, не БОГ создавал их для мира людей», – процитировал Сэйер, развернулся и коварно улыбнулся Эбенезеру. – «А беспокойная шалунья Природа из глины слепила эту породу». Я правильно помню, Эбен?

– Господи, нет! – Эбенезер заморгал, затряс головой и подался вперёд, будто выискивая сообщение на лице спутника.

– Да, это я. Позор тебе – ни ты не узнал, ни Анна.

– Но Генри, святое сердце, ты так изменился, что мне и теперь тебя не узнать! Без парика, с бородой…

– За семь лет человек меняется, – улыбнулся Берлингейм. – Сейчас мне сорок, Эбен.

– Даже глаза! – поразился поэт. – И манера речи! И сам голос другой, и повадки! Кто ты – Сэйер, прикидывающийся Берлингеймом, или Берлингейм, замаскированный под Сэйера?

– Это не маскировка, что подтвердит любой, кто знает настоящего Сэйера.

– Зато я знал настоящего Генри Берлингейма, – сказал Эбенезер, – и если бы тебе не был известен мой катрен, я не смог бы утверждать, что ты это он! Я никому, кроме Генри, не читал этого стихотворения, да и то прошло целых пятнадцать лет.

– Когда я волок тебя домой из Сент-Джеймс-парка, – добавил Генри. – Время было за полночь, и малага развязала твой язык. Но ты заснул, положив голову мне на плечо, не успели мы доехать до Сент-Джайлса – припоминаешь?

– Пресвятая Мария, так оно и было! Я забыл. – Эбенезер схватил Берлингейма за руку. – Боже, подумать только – я нашёл тебя, Генри!

– Значит, веришь, что это я?

– Прости за сомнения, я никогда не видел, чтобы люди так менялись, и не думал, что такое возможно.

Берлингейм по-учительски поднял палец:

– Мир, Эбен, может полностью переменить человека, или тот может измениться сам, до самой своей сердцевины. Не порешил ли ты клятвенно, что не только был, но с этих пор будешь девственником и поэтом? Нет, в своём полёте к могиле человек волей-неволей обязан меняться; он – река, бегущая к морю, которая час от часу не бывает одной и той же. Что осталось в мэрилендском Лауреате от юноши, которого я умыкнул из колледжа Магдалины?

– Чем меньше, тем лучше! – ответил Эбенезер. – Однако я по-прежнему Эбен Кук, хотя, наверное, не тот же самый, как Темза остаётся Темзой, сколь бы быстро не текла.

– Не остаётся ли лишь имя? И была ли она Темзой со дня творения?

– Проклятье, Генри, ты всегда был мастером загадывать загадки! Получается, человека делает форма, как берега делают реку, независимо от имени и содержания? Нет, я уже знаю возражение: форма не вечна. С годами люди делаются тучными или горбатым, а бегущая вода подтачивает и оформляет берега.

Берлингейм кивнул.

– Изменения происходят слишком медленно, чтобы человек заметил их, разве что в ретроспекции. Согбенный старец вспоминает свою весну, а записи – или камни для тех, кто понимает их язык – рассказывают, где в старину протекала та река, которая ныне течёт иначе. Разве не грубость восприятия заставляет нас говорить о Темзе и Тигре, или даже о Франции и Англии, а особенно обо мне и тебе, как будто то, что в прошлом бытовало под этими наименованиями имеет какую-то связь с нынешним объектом? Поистине, если на то пошло, почему мы вообще говорим об объектах, если не в силу нашего ущербного видения, которое не различает их изменений? Мир и правда – поток, как заявлял Гераклит: сама вселенная есть не что иное, как метаморфоза и движение.

Эбенезер внимал этой речи с тревогой, но вдруг просветлел.

– Не упустил ли ты Путь, созерцая Пропасть? – осведомился он.

– Не понимаю твою метафору.

– Как же тебе удалось убедить меня, что ты – Генри Берлингейм, коли сменились и форма, и имя? – Эбенезер рассмеялся, довольный своим остроумием. – Нет, возьмём эти самые перемены и поток, на которых ты так настаиваешь: разве можно говорить о них в принципе, медленных или быстрых, если не помнить прежнего положения дел? Твоей верительной грамотой послужила память, согласен? Вот он, дом Идентичности, обитель Души! Твоя память, моя память, память расы: это константа, от которой мы отсчитываем изменение, солнце. Без неё везде воцарился бы Хаос.

– Тогда, если подытожить, ты есть твоя память?

– Да, – согласился Эбенезер. – Или лучше: благодаря памяти я знаю, не что я такое, а что я на самом деле существую и существовал. Это струна, которая пронизывает все бусины и образует ожерелье, или же, как нить, данная Ариадной неблагодарному Тесею, помечает мой путь в лабиринте Жизни, соединяя меня с отправной точкой.

Берлингейм улыбнулся, и Эбенезер отметил, что зубы его, прежде неизменно белые, пожелтели и прогнили – не хватало, как минимум, двух.

– Ты изрядно возносишь эту самую память, Эбен.

– Призна́ю, что до сих пор не обдумывал её важность. Тебе не кажется, что это – пища для сонета или двух?

Берлингейм только пожал плечами.

– Полно, Генри, я обошёл твою ловушку, но ведь тебя это не задело!

– Дай Бог, чтобы обошёл, – сказал Берлингейм. – Я только боюсь, что ты растлён метафорами, как это было с Декартом.

– Помилуй, о чём ты? Ты можешь меня опровергнуть?

– Да чем же лучше опровергнуть сие божество по имени Память, как не тем фактом, что ты забываешь всякое?

– Что… – Эбенезер осёкся и вспыхнул, когда до него дошёл смысл сказанного другом.

– Ты не вспомнил, как спал на моём плече по пути с Пэлл-Мэлл, – напомнил Берлингейм. – Это указывает на первый изъян твоей душеспасительной нити: в ней есть разрывы. Имеются ещё три.

– Если так, – вздохнул Эбенезер, – то я опасаюсь за свой аргумент.

– Ты сказал, что тем мы вечером пили малагу.

– Да, это я помню отлично.

– А я помню, что это была мадера[104].

Эбенезер рассмеялся:

– В этом случае я больше доверяю своей памяти, потому что выпил вина впервые и вряд ли забуду его название.

– Справедливо, – согласился Берлингейм, – если только ты сразу уловил его правильно. Но я тоже запомнил, что за вино стало для тебя первым, и умел отличить малагу от мадеры, в то время как тебе эти слова были в новинку и ничего не значили, а потому легко перемешались.

– Такое возможно, но я всё равно уверен в малаге.

– Не важно, – заявил Берлингейм. – Фактом является следующее: если воспоминания расходятся, то зачастую невозможно разрешить спор, и в этом второй изъян. Третий же, что по прошествии времени мы припоминаем то, что хотим, и забываем всё остальное. Я, например, пока ты не выдал этот катрен, не вспомнил бы, как сбегал наверх к шлюхе, покуда ты его сочинял. Стыд за то, что бросил тебя одного в первую очередь вытеснил из головы именно это.

– Воистину, моя путеводная звезда несёт меня на скалы! – посетовал Эбенезер. – Каково же четвёртое возражение?

– Такое, что даже если воспоминания сохраняются, они окрашиваются в иной цвет, – ответил Берлингейм. – Как если бы на каждом повороте Тесей сматывал нить и выкладывал заново узором посимпатичнее.

– Боюсь, твои аргументы фатальны, – сказал Эбенезер. – Они как четыре чёрные вороны, склёвывающие горошины Гретель, которыми та отметила путь через лес[105].

– Нет, это всего-навсего недостатки, а не смертельные раны, – возразил Берлингейм. – Они не перекрывают тропу, а только затуманивают её, лишая нас уверенности. – Он улыбнулся. – Впрочем, имеется и пятый, который в одиночку справится с делом.

– Святые угодники, так выпусти каналью из клетки и дай нам хорошенько её рассмотреть.

– Память моя, как ты выразился, послужила мне верительной грамотой, – сказал Берлингейм. – Размытая, несовершенная от беспечного использования в сочетании с такой же твоей; тем не менее на пару они достаточно поладили, чтобы убедить тебя: да, я – Берлингейм, хотя и не могу этого доказать никак иначе. Но предположим, что нить теряется полностью, как иногда бывает. Допустим, я совсем не помню прошлого?

– Тогда бы ты безоговорочно оставался для меня полковником Сэйером, – ответил Эбенезер. – А если бы назвался моим Генри, ничем того не подкрепив, я бы ни за что не поверил в твою сказку. Но разве не редкость столь полная потеря памяти? А отсутствие иных доказательств идентичности – невидаль ещё большая?

– Несомненно. Но предположим опять же, что я похож на того человека, который утащил тебя в Лондон, и одеваюсь так же, и говорю, и даже был принят за Берлингейма Трентом, Мерриуэзером и жирным Беном Оливером. Более того, представь, я при свидетелях подписался Берлингеймом так, как это сделал бы он. Затем вообрази, что в один прекрасный день мне приходится клятвенно признаться, что я вовсе не Берлингейм и знать не знаю о его местонахождении; что я лишь ловкий актёр, который научился подделывать подписи и шутки ради выдал себя за Генри.

– У меня голова идёт кругом от твоих допущений! – вскричал Эбенезер.

– Сколь бы ни были прочны убеждения в твоей голове, – продолжил Берлингейм, – ты никогда не получишь доказательств того, что я им был.

– Вынужден признать твою правоту, хотя она ранит меня.

– Теперь возьмём другой переплёт…

– Прибери свой переплёт, ради Бога! – сказал Эбенезер. – Я и так уже весь попал в переплёт.

– Нет, это к делу. Предположим, сегодня я заявил, что при всём моём изменении являюсь Берлингеймом, и досочинил строчку к твоему катрену, а может и целую историю жизни, которая не совпадает с твоими воспоминаниями, а когда ты её оспорил, я поставил под сомнение твою собственную личность и превратил в ловкого самозванца тебя. В лучшем случае ты останешься без доказательств, а сейчас они есть?

– Нет, – признал Эбенезер, – кроме личной уверенности. Но меня окрыляет то, что бремя доказательства будет возложено на тебя.

– В данной ситуации – да. Но я же сказал: «В лучшем случае…» Однако стоит покопаться мне в твоём прошлом, несоответствия удалось бы приписать твоей плохой игре, а если потом я выставил бы кого-то весьма похожего на тебя внешне, то весьма вероятно, что бремя доказательства легло бы уже на тебя. А если ввести в игру твоих приятелей или даже старого Эндрю и сестру, то держу пари, ты и сам усомнишься в собственной подлинности.

– Пощады, пощады! – взвыл Эбенезер. – Хватит хрупких гипотез, пока я не рехнулся! Я удовлетворён тем, что ты – Генри; я клянусь, что сам являюсь Эбенезером, и больше ни слова! Такие казуистические рассуждения ведут только в Пропасть.

– Справедливо, – добродушно сказал Берлингейм. – Я просто хотел показать, что все утверждения о тебе и мне, даже в отношении себя самого, суть акты веры, которые невозможно подтвердить.

– Я признаю́ это, признаю́. Это установлено, как… – он неуверенно взмахнул рукой. – Проклятье, твой разговор разорил мой запас сравнений: я ничего теперь не знаю наверняка!

– Это первый шаг на пути в Небеса, – улыбнулся Берлингейм.

– Возможно, или в Преисподнюю, – сказал Эбенезер.

Генри вскинул брови.

– Это одна и та же дорога, иначе славный Данте – лжец. Ты полностью согласен, что я – Берлингейм?

– Полностью, клянусь!

– А ты – Эбенезер?

– Никогда в этом не сомневался, и по-прежнему – твой ученик, как показала эта поездка.

– Хорошо. Я потом ещё спрошу, что означают я и ты, но не сейчас.

– Нет, чёрт возьми, не сейчас, потому что у меня к тебе тысяча вопросов!

– А у меня ответов, – сказал Берлингейм. – Но история настолько фантастична, что перво-наперво я усомнился в твоём доверии, а потому счёл нужным затеять весь этот софистический спор.

Наконец, карета остановилась в Олдершоте, ибо время ужина давно прошло, а путешественники так и не ели. Поэтому Берлингейм по обыкновению своему отложил все дальнейшие разговоры, пока они с Эбенезером насыщались холодным каплуном и картофелем. После, будучи уведомлены возницей, что предстоят два часа ожидания лошадей и кучера, который отвезёт их в Солсбери, Эксетер и Плимут, они, по предложению Берлингейма, расположились у камина, вооружившись трубками и квартой бристольского шерри. Снаружи стемнело, зачастил мелкий дождь. Эбенезер в нетерпении ждал рассказа, но Берлингейм, когда его трубка была раскурена, а стакан наполнен, удовлетворённо вздохнул и буднично осведомился:

– Как поживает твой батюшка, Эбен?

– Будь он проклят, мой батюшка! – вскричал Эбенезер. – Я знать не знаю, жив он или помирает, и не особенно забочусь о нём, потому что ещё не выслушал твою историю!

– Но ты же знаешь, кто он – живой или мёртвый? И в этом смысле, если не в ряде других, тебе известно, кто ты сам.

– Умоляю, забудем о старом Эндрю, как он забыл обо мне, – взмолился Эбенезер. – Где ты был, что делал и что повидал? Откуда взялись имя Питера Сэйера и твои удивительные метаморфозы? Рассказывай, а старому Эндрю – шиш!

– Как же о нём забыть? – спросил Берлингейм. – Ведь это он положил начало моей истории, когда избавился от меня.

– Что? Ты говоришь о той чуши про тебя и Анну? Какое отношение она имеет к твоей истории?

– Какой могучий гнев! – сказал Берлингейм. – Какой убийственный переполох! Боже ты мой, его ненависть – я до сих пор обмираю!

– Я так и не простил его за это, – отрезал Эбенезер.

– Твое право как сына. Но я, Эбен, простил его сразу – нет, восхитился им. Пожелай он меня прикончить – да и ладно, неважно.

Поэт покачал головой.

– Это вне моего понимания. Но скажи, должен ли я оставить надежду услышать твой рассказ?

– Ты уже слушаешь, – заметил Берлингейм. – Это опора, на которой покоится вся история; ведущая партия лютни.

– Хорошо, пусть. Но я боюсь, что она окажется для сюжета таким набалдашником, что голова перевесит туловище. Итак, ты простил его?

– Больше того, полюбил за содеянное и с позором поплёлся прочь.

– Но обвинение было ложным и злонамеренным!

Берлингейм пожал плечами.

– Что касается этого, то меня восхитило не его правосудие, а великая забота о дочери.

– Да уж, распрекрасная забота, – сказал Эбенезер. – Он нас погубит своей заботой! Допустим, он высечет её до крови, как, по твоим словам, грозился: можно ли не восхититься и не оценить подобную опеку?

– За это я убью его, но буду любить не меньше, – ответил Берлингейм.

– Боже, ты проделал причудливый путь от Лондона, где я тебя покинул! Почему же ты не обрадовался моему решению отправиться с Анной домой, зная, что его подстегнуло сугубо сыновнее беспокойство?

– Ты заблуждаешься на мой счёт, – сказал Берлингейм. – Я по-прежнему против, а Анна склоняется перед каждым его чихом. Будь его сыном я, он бы давно отрёкся от меня за бегство от его заботы, но до чего же это бесценный приз, Эбен! Каким богачом я стал бы, откажись от такого сокровища! Человек томится в постели, скорбя о потере тебя; он диктует тебе, как жить, чтобы сделать достойным потомком! А кто, скажи на милость, оплакивает меня или волнуется, кем я стану – философом или пшютом? Кто назначает мне цели, чтобы я их отверг, или задаёт ценности, чтобы в ответ я показал нос? Короче говоря, сэр, какие-такие дела у меня в мире? Откуда мне улепётывать? Какими верительными грамотами гнушаться? Будь у меня дом, я бы наверняка покинул его; будь живая или мёртвая родня – я, вероятно, пренебрёг бы ею и колесил чужаком по чужим городам. Но что за горе и бремя быть чужаком в мире вообще, не имея связи с историей! Всё равно, как если бы я возник de novo[106], словно личинка из мяса, или свалился с неба. Владей я наречием ангелов – и то не сумел бы передать, какое это одиночество!

– Мне его не постичь, – заявил Эбенезер. – Неужели это тот же человек, который стоял на Темз-стрит и благодарил Небеса за то, что ничего не знает о своих предках?

– То была минута отчаяния, и так бедняк обличает греховность богатства, – улыбнулся Берлингейм. – Лишившись вас двоих, я ощутил одиночество, как никогда прежде, и затосковал по капитану Салмону и милой Мелиссе, вырастившим меня. Помнишь, ты спросил в Кембридже, как я стал зваться Генри Берлингеймом Третьим?

– Да, и ты ответил, что так тебя нарекли при рождении.

– Я сколько-то часов просидел у себя, ворча и брюзжа, – сказал Берлингейм, – а потом осознал, что сие помпезное имя – моя главная драгоценность. Кто пожаловал его мне? Почему Берлингейм Третий, а не просто Берлингейм?

– Святое сердце, я вижу, куда ты клонишь! – произнёс Эбенезер. – Имя связывает тебя с предками, и ты, выходит, возник не совсем ex nihilo[107]! Это своего рода ключ к загадке!

Берлингейм кивнул.

– Не я ли представлялся исследователем? – Он вновь наполнил стакан бристольским шерри. – Везде и всюду я клялся себе узнать имя и личность моего отца, обстоятельства рождения и, быть может, момент, а также подробности отцовской кончины; ни одно занятие я не ставил выше, чем рыскать по всей планете, пока не найду ответы или не умру в поисках. Ей-богу, все эти семь лет я искал. Таково дело моей жизни.

– Тогда я должен, чёрт побери, услышать об этом рассказ, которого уж слишком долго жду. Допивай своё шерри и приступай, и я не потерплю отклонений, пока не кончишь.

– Как угодно, – сказал Берлингейм.

Он допил вино, набил трубку и поведал следующее:

– Откуда человеку знать о родителях, когда он понятия не имеет, где и как появился на свет, и даже не может сказать, подлинно ли его имя? Так что не думай, Эбен, будто я не осознавал возможной призрачности своей надежды: какие у меня были основания считать, что моё имя не явилось шуткой или случайностью, или не было дано какими-то другими опекунами, которые нянчились со мной с младенчества, пока не подвернулся капитан Салмон? Можно поклясться построить мост, но одной клятвой его никогда не построить. Для начала я пораскинул умом и в итоге отправился в Бристоль, где хотел разыскать кого-нибудь, кто знал хотя бы моего капитана и помнил его подопечного-сироту; признаюсь, что в тайне я лелеял надежду найти его старого и верного друга или родственника, кому могла быть известна вся история моего происхождения. Нет ничего невозможного, рассуждал я, в том, что капитан мог рассказать её, как минимум, паре человек, если только речь не идёт о каком-то страшном грехе.

– Например? – нахмурился Эбенезер. – Человек, которого ты описывал, никогда не опустился бы до похищения.

Берлингейм поджал губы, вскинул и уронил руки.

– Насколько мне известно, у него не было детей, а жажда обзавестись сыновьями может далеко завести мужчину и женщину. Кроме того, это не так уж трудно: многие подобны якорям, что бросают в сумерках и поднимают до восхода солнца. Но думал я, главным образом, не о похищении, хотя не стал бы его исключать – скорее, если уж он приобрёл меня недостойно, то забрал у какой-нибудь любовницы в порту захода.

– Нет, – возразил Эбенезер. – Я и правда читал, что в силу своего занятия моряки – преизрядные гуляки, а то и двоеженцы, но капитан Салмон, каким он мне представлется, был слишком стар и не такого нрава, чтобы пойти на подобное преступление, тем паче что он служил не простым матросом, а командовал судном. Столь же маловероятно, чтобы такой человек обременился ублюдком – это так же немыслимо, как Соломон, болтающий чушь, или еврей, заключающий честные сделки.

– Что означает: сие не исключено, – улыбнулся Берлингейм. – Придерживайся, если угодно, Горация, когда пишешь стихи – flebilis Ino, perfidus Ixion[108], и так далее – но не думай, что живые люди настолько просты. Многие евреи лишались последней рубашки, а святые тайком совокуплялись с мальчиками-слугами. Алчный бывает щедрым, и даже муравей может искать отмщения. Опять же, хоть и маловероятно, чтобы капитан Салмон распутничал, он вполне мог, окажись его делянка бесплодной, поискать более плодородное поле. Мелисса даже могла настоять на этом.

– Жена склоняет мужа к измене?

– По-моему, это не тот случай, когда уместно говорить о неверности. Так или иначе, не важно: во-первых, я счёл наиболее вероятным, что он обрёл меня не столь зловещим образом, а просто прибрал сиротку, как поступил бы любой человек с христианским сердцем; во-вторых, мне было совершенно всё равно, каким образом меня заполучили – лишь бы я знал об этом, а также знал личность приобретателя.

– И тебе удалось?

Берлингейм мотнул головой.

– Я нашёл трёх-четырёх стариков, которые были знакомы в Салмоном и помнили его неблагодарного подопечного: один, когда я назвался, сообщил, что скорбь по мне убила капитана, а скорбь по нему – Мелиссу. Мне не хочется верить этому рассказу из опасения, что совесть ещё пуще обвинит меня в бегстве от столь ужасной ответственности; однако душа привыкает превращать прошлое в театральную пьесу, принимать разумное за случившееся и восседать, подобно Радаманту[109], в непрекращающемся осуждении. Нехотя говорю тебе, что сей человек был именно из таких. Во всяком случае, никто ничего не знал о моём происхождении, кроме того, что капитан Салмон привёз меня откуда-то домой на своём судне. Тогда я спросил, кто был ближайшим другом капитана, а кто – Мелиссы? И все мужчины объявили себя первыми, а женщины – последними. Наконец, я поинтересовался: может, кто скажет, как звали помощника на тогдашнем корабле Салмона, но Бристоль – оживлённый порт, где люди меняют корабли от плавания к плаванию, и никого уже не припомнят через год, не говоря уж о тридцати. Однако, как часто случается, расспрашивая других, я натолкнулся на ответ сам, или, если даже не на ответ, то хотя бы на свежую надежду: человек по имени Ричард Хилл был первым помощником во всех пяти рейсах, которые я провёл с капитаном Салмоном, и у меня не на пустом месте, а по манере их общения сложилось впечатление, что сколько-то лет они друг с другом уже так работали и прежде. То, что он был помощником в плавании десятилетней давности, не было невозможным, хотя шанс казался призрачным, а если и правда был, то наверняка Хилл знал о предмете лучше меня. Конечно, насколько я понимал, он мог давно лежать в могиле, да и найти его было не легче, чем моего отца…

– Позволь-позволь! – вмешался Эбенезер. – Будь ласков доверить мне оценку твоих затруднений без их перечисления, оставь их для предисловия, и быстро скажи, удалось ли их преодолеть. Ты нашёл этого Хилла? И имелось ли ему что сообщить?

– Ты должен вникнуть в обстоятельства, – возразил Берлингейм, – иначе уподобишься беотийцу[110], который читает «Илиаду» не дальше инвокации, где просто пересказано окончание. Вышло так, что никто из моих информаторов не вспомнил наверняка об этом Ричарде Хилле, но двое, которые всё ещё бродяжничали по причалам, заявили, что он присутствовал в табачной флотилии. Однако, сказали они, хотя порой Хилл и заглядывал в Бристоль, он не был ни бристольцем, ни даже англичанином, а являлся мэрилендцем или виргинцем; не служил он и помощником, будучи капитаном собственного судна.

Я расценил эти новости скорее как добрые, нежели скверные, и, удовольствовавшись тем, что больше ни капитана Хилла, ни новых сведений о нём в Бристоле не сыскать, поспешил назад в Лондон.

– Не на плантации? – спросил Эбенезер, прикидываясь разочарованным. – На тебя не похоже, Генри!

– Нет, я был вполне готов отплыть в Америку, – ответил Берлингейм, – но разумнее справиться на каретном дворе, чем опрометью мчаться по дороге. Лондон – душа торговли дурманом; у меня заняло всего полдня разузнать, что капитан Хилл – действительно мэрилендец из графства Энн-Эрандел и хозяин корабля «Надежда», каковой в этот самый момент разгружается на Темзе вместе с другими судами флотилии. Я исправно побежал на пристань и с некоторым трудом (так как денег у меня не было) добился беседы с капитаном Хиллом. Мне не пришлось даже задавать мой судьбоносный вопрос, так как он, едва услышав моё имя, осведомился, не мальчонка ли я Эйвери Салмона, соскочивший с корабля в Ливерпуле. Когда мы вдоволь насетовались на мою молодую глупость и напелись похвал моему отчиму (который, правда, скончался от опухоли, а не от горя), я изложил цель визита и попросил поделиться любыми сведениями в связи с делом.

«Помилуй, Генри, – заявил он, – я не был помощником Эйвери в те времена. Знаю то, что знаю, и не сверх того».

«И что же это, молю?»

«Ничего такого, о чём ещё не ведаешь ты, – сказал он. – Тебя, как краба, выловили из вод Чесапикского Залива».

– Постой! – воскликнул Эбенезер. – Генри, ты ни разу об этом не говорил!

– Для меня это явилось такой же новостью, как для тебя, – сказал Берлингейм. – Твоё удивление я выразил в десятикратной степени и засыпал капитана Хилла вопросами. Когда спустя некоторое время я убедил его в полном незнании дела, он объяснил, что всё произошло в начале 1654-го или 1655-го, если ему не изменяет память, во время перехода по Чесапикскому Заливу от Пискатауэя к острову Кент, где судну капитана Салмона встретилось пустое, гонимое ветром каноэ. Матросы предположили, что его унесло у какого-то дикаря-индейца, и были готовы забыть о нём, но с приближением различили странные вопли, доносившиеся оттуда. Доложили капитану Салмону, который приказал лечь в дрейф и выслать шлюпку.

– Боже мой, Генри! – произнёс, обмирая, Эбенезер. – Это был ты?

– Да, малец двух-трёх месяцев от роду, совершенно голый и готовый замёрзнуть насмерть. Руки и ноги были связаны ремнём из сыромятной кожи, а на мне самом, как матросская татуировка, мелкими красными буквами было написано: «Генри Берлингейм III». Меня подняли на борт…

– Постой, умоляю! Я должен переварить эти чудеса, которыми ты сыплешь с лёгкостью, словно гусиным помётом! Голый и татуированный, чёрт побери! И до сих пор видно?

– Нет, надпись давно выцвела.

– Но как ты там очутился? Явно какое-то злодейство!

– Никто не знает, – ответил Берлингейм. – Каноэ и путы указывали на варварство, но грамотных дикарей в тех краях, насколько мне известно, нет, а кожа и скальп были в целости и сохранности.

– Силы небесные! – вскричал Эбенезер. – Какое существо способно причинить такое зло несмышлёному младенцу – приговорить не просто к смерти, а к смерти долгой и мучительной?

– Это загадка до сих пор. Так или иначе, капитан Салмон упёк меня в собственную каюту, где я, укутанный одеялами, болтался десять дней между жизнью и небытием; кормил же он меня свежим козьим молоком. В итоге лихорадка отступила, и я выздоровел; капитан Салмон проникся ко мне чувствами и ещё до возвращения судна в Бристоль решил, что я стану ему сыном. Добавить к этому капитану Хиллу было нечего, но я, хотя знал теперь стократ больше, чем когда-либо, оставался так далёк от утоления любопытства, что подбил его на следующее: не сходя с места, я предложил взять меня в команду «Надежды» для путешествия обратно в Мэриленд, где намеревался перерыть все болота, но получить ответ.

– Отчаянное решение, да? – улыбнулся Эбенезер. – Тем паче, что ты не знал, ни откуда принесло каноэ, ни где его обнаружил корабль.

– Это правда, – согласился Берлингейм, – однако отчаянное решение иногда приводит к успеху. Во всяком случае, выбор был прост: или так, или прекратить поиски. У меня оставалось две недели до отплытия «Надежды», и я, как порядочный исследователь, прошерстил таможенные бумаги. На сей раз мне хотелось установить всех Берлингеймов в Мэриленде, так как я намеревался, попав в провинцию, добраться до каждого праведно или неправедно, дабы выяснить искомое.

– Ну и как, нашёл? – спросил Эбенезер.

Берлингейм мотнул головой.

– Насколько я знаю, в провинции ни сейчас, ни вообще с момента её основания нет ни мужчин, ни женщин с таким именем. Затем я решил аналогичным образом разыскать записи о прочих провинциях южнее и севернее Мэриленда. Задача осложнилась многолетними переменами в дарственных и хартиях, а пуще – страхом гражданской войны, который всегда наносит удивительный вред вере таможенника в своего ближнего. Я начал с Виргинии, отматывая срок от года тогдашнего, но прежде, чем одолел правление Кромвеля, мои две недели истекли, и я отбыл в Мэриленд. – Берлингейм улыбнулся и выбил трубку. – Не будь попутного ветра ещё пару недель, я обнаружил бы нечто, способное неимоверно воспламенить мои надежды. А так мне пришлось прождать почти два года.

– Что же это было? Новости об отце?

– Нет, Эбен – об этом джентльмене я знаю сегодня не больше, чем тогда, как и о матери, и о себе.

– Ах, лучше бы ты мне этого не говорил, – Эбенезер поцокал языком. – Это портит рассказ. Какое удовольствие в поиске или повествовании о нём, если уже наперёд известно, что всё впустую?

– Дальше не рассказывать? – спросил Берлингейм. – Просто новости касались моего деда, или, по крайней мере, я так считаю – о том субъекте кое-что мне удалось узнать.

– Ах, значит, ты меня дразнишь!

Берлингейм кивнул и встал.

– Мне известно об отце не больше, чем прежде, но это не означает, что я не приблизился к знанию. Тем не менее рассказ придётся прервать.

– Как! Ведь ты не обиделся, Генри?

– Нет-нет, – отозвался Берлингейм. – Но я слышу, как во дворе наш возница готовит упряжку. Разомни, братец, ноги и облегчись, а потом мы пойдём.

– Но ты ведь продолжишь историю? – моляще спросил Эбенезер.

Берлингейм пожал плечами.

– Ты бы лучше поспал, если сможешь. А если нет, то что же, за рассказом неплохо дожидаться рассвета.

В эту секунду в дверь ввалился новый возница, проклиная дождь; он велел путешественникам приготовиться к отъезду. Соответственно, они вышли наружу, где резкий мартовский ветер расхлёстывал ливень в пыль.

Усевшись в карету, дабы одолеть второй перегон путешествия, Эбенезер и Берлингейм попытались уснуть, но нашли дорогу слишком тряской. Несмотря на усталость, полчаса падений и взлётов убедили их в тщетности попыток, и оба сдались.

– Тьфу на это, – вздохнул Эбенезер. – В могиле отдохнём, как говорит отец.

– Справедливо, – согласился Берлингейм, – хотя, чем дольше откладывать отдых, тем скорее там окажешься.

По предложению Эбенезера они набили и зажгли трубки. Затем поэт заявил:

– Что до меня, то я приветствую отсрочку. Даже будь мой пузырь полон не бристольского шерри, а летейской росы, я всё равно не забыл бы твоей истории и не надеялся бы уснуть, не выслушав её до конца.

– Она тебе не наскучила?

– Наскучила! Да я никогда не слышал о таких чудесах, не считая лишь истории твоих странствий с цыганами, которую ты поведал мне в Кембридже годы тому назад. Слава богу, мне известно, что ты чужд выкрутасов, а иначе было бы трудно поверить в такие небылицы.

– Я думаю, лучше завязывать с этим, – сказал Берлингейм, – ибо никто не знает чужого сердца наверняка, а всё, уже мною сказанное – всего лишь настройка струн.

– Прошу, настрой же их, не откладывая, и позволь мне поверить тебе.

– Прекрасно. Рассказ не такой уж убийственно длинный, но должен признать, что изрядно запутанный, со многими отступлениями и целым войском имён для запоминания.

– На извитой лозе виноградин не меньше, – ответил Эбенезер, и Берлингейм без дальнейших прелюдий возобновил повествование:

– Дик Хилл был бы рад оставить меня в команде, ибо неделя на борту заставила вспомнить всё моё матросское мастерство, в котором я не упражнялся больше пятнадцати лет. Но в Мэриленде я покинул его судно и, не желая привязываться преподаванием к какому-то одному месту, занял пост на плантации Хилла.

– Разве это не такое же ярмо? – спросил Эбенезер.

– Ненадолго. Я начал с ведения его книг, потому что редкий плантатор толком умеет считать. Вскоре же настолько вошёл к нему в доверие, что он поручил мне всё управление табачными владениями на Северне, заявив, что хотя предприятие слишком важное, чтобы махнуть рукой, он любит его не особо и предпочитает плавание.

– Передо мной, чёрт возьми, табачный плантатор из Мэриленда! Мне необходимо послушать, как ты справился.

– В другой раз, – ответил Берлингейм, – потому что здесь рассказ поднимает парус и снимается с якоря. Шёл 1688 год, и волнения в провинциях были не меньше, чем в Англии из-за папистов и протестантов. Обстановка особенно накалилась в Мэриленде и Новой Англии: сам Балтимор и большинство членов Совета Мэриленда являлись католиками, а губернатор и вице-губернатор Новой Англии – сэр Эдмунд Андрос и Фрэнсис Николсон – тоже, как знали всюду, не были врагами королю Якову. Предводителем мэрилендских мятежников был некий Джон Куд…

– Да, я слышал это имя от Балтимора, – сказал Эбенезер. – Он лжесвященник, захвативший власть.

– Исключительный тип, Эбен, клянусь! Ты вряд ли с ним встретишься, он всё ещё в бегах. В Нью-Йорке таким же был Джейкоб Лейслер, который вынашивал коварные замыслы против Николсона. Той зимой вышло так, что сей Лейслер пожаловал в Мэриленд для объединения с Кудом. Лишь только дошёл слух о высадке короля Вильгельма, и оба решили ударить вместе: один в Сент-Мэри, другой в Нью-Йорке. Говоря вкратце, капитан Хилл прознал об этом и в январе направил меня в Нью-Йорк предупредить Николсона, пока не вернулся Лейслер.

– Значит, капитан Хилл – папист?

– Не больше, чем мы с тобой, – ответил Берлингейм. – В Мэриленде дело не в вероисповедании. Старый Куд жалует Вильгельма не больше, чем Якова: он жаждет самой власти и всё равно какого порядка! Лейслер – ничтожество рядом с ним.

– Хоть бы никогда не встречаться с этим Кудом! – сказал Эбенезер. – Ты добрался до Нью-Йорка?

– Да, и Николсон выдал залпы ругани, что твой пушечник, когда я сообщил новости. Сам он прибыл к Андросу в 1686-м как командир отряда ирландских папистов, а в Нью-Йорке отпраздновал рождение сына Якова; ему было отлично известно, что бунтовщики пометили его как католика и не упустят случая сместить. Он тщетно попытался попридержать новости и, коль скоро Дик Хилл предоставил меня в его распоряжение, отослал твоего покорного слугу в Бостон предупредить Андроса. Я заручился доверием обоих и, по моей собственной просьбе, провёл несколько месяцев в качестве их тайного посыльного – моим достоинством было то, что я не входил ни в чей ближний круг и мог свободно перемещаться среди повстанцев. Нет, признаюсь, что я не раз был принят там за своего и потому мог при случае сообщать губернатору об их действиях.

– А ты бесстрашен, Генри!

– А? Да ладно, бесстрашен или нет, я мало помог наведению порядка. Той же весной мятежники, как только прослышали о продвижении Вильгельма, схватили Андроса и заточили в бостонскую тюрьму. В Нью-Йорке они распустили слух, будто Николсон собирался сжечь город, и Лейслер, опираясь на эту байку, собрал достаточно войска, чтобы взять гарнизон.

– Что насчёт Николсона? Он бежал?

– Да, – сказал Берлингейм. – В июне он бежал морем в Лондон и вернулся благополучно, несмотря на то, что Лейслер назвал его приватиром[111].

– Благополучно! – воскликнул Эбенезер. – Разве не из огня, да в полымя – бежать от Лейслера в руки Вильгельма?

Берлингейм рассмеялся.

– Нет, Эбен, старый Ник не такой дурак, как ты со временем увидишь.

– Ну, а ты, Генри? Вернулся в Мэриленд?

– И снова нет, потому что вот это и правда вышло бы в полымя! Куд сделал свой ход в июле, а к августу осадил губернаторский Совет в маттапанском блокгаузе. Нет уж, я остался в Новой Англии – сначала в Нью-Йорке, а потом, когда Николсон успешно отбыл – в Бостоне. Моей целью было вызволить сэра Эдмунда Андроса из касл-айлендской тюрьмы.

– Будь я проклят! – произнёс Эбенезер. – Эта история будто из Эксквемелина!

– Во многих смыслах, не в одном, – с улыбкой ответил Берлингейм. – В бостонской гавани стоял английский фрегат, «Роза», призванный охранять местные суда от пиратов. Его капитан Джон Джордж был достаточно дружен с Андросом, чтобы повстанцы держали его в заложниках, а то ещё обстреляет город ради освобождения губернатора. Моим намерением было сделать, если понадобится, именно так – похитить его и вывезти на борту «Розы» во Францию.

– Тебе так или иначе это удалось?

– Нет, хотя не план был тому виной. Я нашёл друга капитана Джорджа, картографа и лоцмана по имени Томас Паунд, который готов был за плату показать свою преданность Андросу. Губернатор бежал, а через пять дней мы выскользнули из гавани в Массачусетский залив, притворились пиратами и напали на рыболовецкую флотилию.

– Силы небесные!

– Мы намеревались так досадить им, чтобы они, наконец, выслали фрегат «Роза» с капитаном Джорджем утихомирить нас; потом мы поплыли бы на Род-Айленд, забрали Андроса и взяли курс на Францию. Но прежде, чем нам удалось довести их до такого бешенства, до нас дошла весть, что Андроса уже вызволили и переправляют в Англию.

– В любом случае, попытка достойная, – заметил Эбенезер.

– Наверное, да – поначалу, – ответил Берлингейм. – Но когда Том Паунд узнал, что всё это впустую, он угодил в неприятное положение: не мог отправиться в Бостон – его бы там повесили за пиратство – не мог и выдвинуться во Францию из-за нехватки продовольствия. В итоге мы всерьёз занялись тем, что прежде делали понарошку.

– Господи, нет!

– Да, и мы поступили именно так: стали пиратами и принялись рыскать по северному побережью в поисках добычи.

– Но Боже, Генри – и ты был с ними?

– Либо так, Эбен, либо рыбам на корм. Да, я сражался вместе с остальными и не могу сказать, что нехотя, хотя чувствовал, что поступаю нехорошо. В беззаконии есть прелесть, о которой мало мечтает порядочный человек… Это хмель…

– Молюсь, чтобы ты захмелел ненадолго! – сказал Эбенезер. – Пойло-то, похоже, опасное.

– Признаюсь, да, не кашка для сосунков. Паунд разбойничал и грабил два полных месяца, хотя за всю головную боль ему редко доставалось что-либо помимо солонины и свежей воды. В октябре он был атакован бостонским шлюпом с Мартас-Винъярда, и все до единого на борту были кто ранен, кто убит. Я, слава Богу, сбежал за несколько недель до того в Виргинию и, поскольку в Новой Англии взял себе новое имя, не слишком опасался разоблачения. Воспользовавшись этим с наибольшей выгодой, мне удалось вернуться в Мэриленд и в Энн-Эранделе я воссоединился с Диком Хиллом, который давно считал меня покойником. Мне тем более не терпелось расстаться с Паундом, что пресловутый Джон Куд почитал капитана Хилла за врага и, несомненно, планировал вскорости причинить ему какой-нибудь вред. Была и другая причина – возможно, более эгоистичная, но не менее актуальная: до меня дошла весть, что в Виргинии были Берлингеймы!

– Великолепно! – вскричал Эбенезер. – Твоя родня?

– Я не знал ни этого, ни живы ли они; известно было только то, что Берлингейм – на самом деле, Генри Берлингейм – был в числе самых первых поселенцев в том доминионе, и я хотел найти повод отправиться туда, чтобы навести справки.

– Но как ты вообще об этом прослышал, если скитался по океану туда-сюда? Похоже на чудо!

– Никакого чуда, или его сотворил престранный Бог. Сия история не привлекает краткостью, Эбен.

– Тем не менее она должна быть рассказана, – настоял поэт.

Берлингейм пожал плечами.

– Всё произошло, когда я был с Паундом, на пике его пиратства. Нашей обычной добычей становились мелкие купцы и каботажные суда. Мы тщательно их обыскивали, забирали то, что нравилось, и отпускали, не причиняя вреда никому, кроме тех, кто сопротивлялся. Но однажды, когда северо-восточный ветер угнал нас в Виргинские воды, мы наткнулись в устье реки Йорк на древний пинас, направлявшийся в Чесапикский залив. Мы выгрузили всю его команду, чтобы пограбить, и оказалось, что там ещё три пассажира: неотёсанный тип лет пятидесяти; его жена, на несколько лет моложе; и их дочь – девица, которой не было и двадцати. Она была необычайно аппетитна с виду, темноволосая и бойкая, да и мамаша – немногим хуже. При виде их наши мужчины забыли про грабёж, который был, правду сказать, не особенно урожайным, и принялись так и сяк приходовать обеих. Опасаясь бунта, капитан Паунд не посмел возразить, хотя сам был противником насилия – бандиты совершенно обезумели, не видя женщин с тех пор, как отплыли от Бостона. Дёрнись остановить их я, они мгновенно отправили бы меня к рыбам!

Грубияны мигом раздели их и привязали к лееру. Пираты, знаешь ли, всегда волокут пленников к лееру – перегибают навзничь или перекидывают и приторачивают руки к ногам. Мой товарищ видел однажды, как тринадцать разбойников отымели девицу таким способом: притиснули задом к лееру так, что в итоге сломали хребет и опрокинули через ограждение. Полагаю, они поступают подобным образом для пущего зверства: капитан Хилл как-то рассказал мне о старом французском злыдне, с которым познакомился на Мартинике; тот клялся, что получал удовольствие исключительно в случаях, когда женщина глазела на акул, которым она достанется после насилия, и что он, единожды вкусив таких яств, уже не мог жарить полюбовниц на суше.

– Ни слова больше, прошу! – взвыл Эбенезер. – Я жажду рассказа не о варварстве, а о несчастных жертвах!

– Тогда ты слишком нетерпелив, – мягко парировал Берлингейм. – Для тех, кто алчет познаний, даже самое злое деяние содержит в себе урок. Где я, впрочем, оставил женщин?

– У леера, с их честью in extremis[112].

– Да, правда, то выпал неудачный час быть женского пола, так как шестнадцать мужчин выстроились в очередь насиловать их. Супруг всё это время вымаливал пощаду для себя, ни словом не поминая дам, а жена сопротивлялась изо всех сил, но девица, узрев намерения пиратов, быстро затараторила по-французски, чего не понимал на борту никто, кроме меня; потом она спокойно, с французским акцентом спросила матросов по-английски, что им нужнее – её девственность или по сотне фунтов на нос? Сперва слова девушки проигнорировали, настолько они были захвачены её наготой. Но всю дорогу до леера она твердила своё, или скорее излагала предложение холодным и деловым тоном. Девица заявила, что происходит из французской аристократии, и мать её такая же, потому если бандиты нанесут им телесные повреждения, то всю команду непременно повесят, но если отпустят целыми и невредимыми, то каждый на борту в течение недели получит по сотне фунтов.

Тут я узрел возможность помочь им, если мне удастся ненадолго придержать вожделение пиратов. Для этого мне пришлось присоединиться к ласкам, учиняемым над ними – я даже кое-кого оттолкнул и сам погнал её к лееру, как бы намереваясь стать первым, но затем помедлил и, когда девица повторила предложение, крикнул: «Назад, ребята, давайте послушаем стерву, пока не отконопатили. За сотню фунтов мы наберём много шлюх!» Далее я напомнил им о нашем плане добраться, когда закончим с пиратством, до Франции, и спросил, разумно ли так рисковать тамошним приёмом. Моим главным намерением было задержать их хотя бы чуток и заставить подумать, ибо раздумье – известный враг насилия, и тот, кто насилует по здравому размышлению, поистине зверь! В этой мере уловка сработала: мужчины принялись высмеивать и бранить предложение, но с места какое-то время не двигались.

«Что ж вы, придворные дамы, плаваете в этаком нужнике?» – осведомился один, и дочь ответила, что они не богаты, но средств им хватит аккурат на выплату обещанного, после чего они впадут в нищету. Второй хамски спросил о матери: какого чёрта благородная особа не нашла своей жопе лучшего применения, чем повенчать её с этаким соплежуем-муженьком? Я подумал, что такой вопрос поострее, поскольку тот и впрямь выглядел грубым, заурядным торговцем. Однако дочь затараторила по-французски, и леди ответила, что супруг её происходит из благороднейшей виргинской фамилии. К чему девица добавила: «Если вам непременно нужно знать, то это был брак по расчёту», – а по сути дела заявила, что в точности как отец выкупил честь её матери своим имением, так и она теперь выкупит её у нас обратно за то же имение. Ребята восприняли это весело и засыпали насмешками мужа, который готов был от страха обделаться на палубе. Теперь им вполовину хотелось сношаться, а вполовину – заполучить сто фунтов, но оставалось не ясно, верить ли рассказу женщин.

Теперь ты уже знаешь, что при встрече с любым незнакомцем я спрашивал, не знавал ли он человека с фамилией Берлингейм. И пояснял, что у меня был друг, которого звали Генри Берлингейм Третий, и которому отчаянно хотелось доказать, что он не бастард. На борту все привыкли к моему вопросу и взяли привычку острить промеж себя в адрес Генри Берлингейма Третьего, как видной фигуры, которую все обязаны знать. Поэтому, когда леди произнесла свою речь, один наш остроумец сказал: «Если он знатный виргинский джентльмен, то уж наверняка водится с сэром Генри Берлингеймом, благороднейшим виргинцем из всех, кто когда-либо срал на табачном поле». И добавил, что если они такого не знают, то являются самозванцами, и к лееру их. Тут я решил, что игра проиграна, поскольку сия проверка на вшивость велась для оправдания харева. Но девица ответила, что действительно знает Генри Берлингейма из Джеймстауна, который прибыл туда с первыми поселенцами и назвался рыцарем; для убедительности она добавила, что в её кругу сильно сомневаются в благородности его происхождения.

Все преизрядно удивились, не меньше меня самого, и я решил рискнуть, если понадобится, жизнью, чтобы спасти женщин и продолжить расспросы. Мне ничего не оставалось, кроме как объявить, что всё, сказанное девкой о Берлингейме – чистая правда, а я со своей стороны верю и остальному, так что готов обменять её девичество на сотню фунтов. Теперь, когда изначальный ажиотаж поутих, большая часть пиратов была, похоже, готова поступить так же – тем паче, что до сих пор толку от нашего пиратства было чуть. Капитан Паунд повёл речь о заложниках, и было решено, что один из них останется до выдачи выкупа и поплатится жизнью, а также честью, если оного не будет. На этот счёт мать и дочь перебросились парой слов по-французски, после чего каждая принялась упрашивать оставить её, чтобы не пострадал отец.

– Какая заботливость! – возопил Эбенезер. – Подлец не заслужил такой любви!

Берлингейм рассмеялся.

– Так показалось всей команде, кроме меня, ибо я следил за их словами. Видишь ли, Эбен, эти милые женщины были отважными мошенницами. Дочь придумала хитрость и передала её матери на французском. Когда заговорили о заложниках, мать сказала: «Моли Бога, чтобы они взяли Гарри, тогда мы избавимся от него и ни на пенни не обеднеем». А девушка храбро ответила: «Ясно же, что если мы не убедим их в его ценности, они возьмут для забав тебя или меня». «Тьфу! – вскричала мать. – Эта тварь и bouc-merde не стоит!» – что в переводе означает испражнения козла. На что дочь заявила, что считает точно так же, и единственное спасение – предлагать себя и молить о его освобождении, надеясь на нашу доверчивость.

Команда сперва не заглотила наживку, и тогда я осведомился у дам: откуда подобная преданность такой скотине, не выказавшей и тени заботы о них, а всхлипывающей лишь о себе всё время, пока мы готовились их отжарить? На что девица ответила, что хотя он действительно плюёт на них и предпочтёт расстаться с обеими, чем лишиться десяти крон, они восхищаются им, как подобает глупым бабам, и умрут, если увидят его покалеченным. Муж был настолько изумлён этой речью, что сначала не мог слова вымолвить от ужаса, а также ярости, и прежде, чем он взял себя в руки, я заявил, что ему никак нельзя верить, окажись он на суше, потому пусть он станет нашим заложником, а дамы отправятся за выкупом, так как их преданность гарантирует возвращение. Ребятам отчаянно не хотелось отпускать баб, но капитан Паунд оценил мои доводы и отдал приказ. Муженька в кандалах отправили в трюм, дамы извлекли из баулов новые платья, и к переправке на берег приготовили лодку, но прежде, чем она пустилась в путь, я отозвал капитана в сторонку и стал упрашивать отправить меня с ними, чтобы обеспечить их возвращение, так как я понимаю их язык, о чём они не подозревают, и предотвращу любое предательство. Он не хотел меня отпускать, но я наконец убедил его и уплыл с дамами на баркасе. План заключался в том, что Паунд воздержится на несколько недель от пиратства и вернётся к Виргиния Кейпс, где я присоединюсь к нему в конце сентября. Кроме того, стремясь приглушить подозрения команды и зависть к моему жребию, я вдобавок пообещал, что заставлю женщин собственноручно принести выкуп на борт, и тогда их можно будет преспокойно иметь, покуда леер не лопнет!

– Генри! – воскликнул Эбенезер. – Неужели…

– Помолчи, пока я не дорассказал, – перебил его Берлингейм. – Нас высадили близ Аккомака на восточном побережье Виргинии, откуда нам предстояло отправиться в путешествие к дому леди. Мы сошли на берег в темноте, ибо опасались быть обнаруженными, и решили не выступать до рассвета, а для сугрева разжечь костёр. Увидев, как пираты подняли парус и в лунном свете двинулись прочь, обе женщины залились слезами радости, и мать по-французски сказала: «Благослови тебя Бог, Генриетта, ты одним махом избавила нас и от пиратов, и от своего папаши!» Девушка ответила: «Пусть лучше благословит этого малого, который глуп до того беспробудно, что поверил моему вранью». «В самом деле, – сказала мать, – кто бы мог подумать, что под такой красивой шкурой окажется этакий болван?» Тут они посмеялись над своей храбростью, ничуть не подозревая, что мне понятно каждое слово, и девушка, чтобы продлить потеху, заявила: «Да, матушка, он хорош собой, и с таким ни я, ни ты ещё не проводили ночь». «И не довелось бы, – подхватила вторая, – не избавься мы от Гарри. Должна признать, что если бы мне угрожал он один, я бы позволила совершить насилие и сберегла деньги. Но я не хотела, чтобы тронули тебя». «Ой, ладно, – ответила девица, – не думай, что я собираюсь терять хоть пенни: красавец-подлец скоро уснёт, и мы сбежим или уделаем его насмерть. А что касается моей девственности, то для меня это просто пробка в бутылке шампанского, которой неплохо бы стрельнуть до того, как начнутся приятности». И, глядя мне в глаза, поддразнила: «Что скажешь, дружок: veux-tu être mon tire-bouchon? Eh? Veux-tu me vriller avant que je te tue?[113]»

– Я не знаю языка, – сказал Эбенезер, – но звучит это вовсе не благочестиво.

– Значит, позор тебе, раз не выучил, – упрекнул его Берлингейм. – Это волшебный язык для охмурёжа. Не передать, как славно было услышать такую похабщину, произнесённую столь очаровательно. «Poinçonne-tu mon petit liège…[114]» – клянусь, я до сих пор слышу это, и потею, а также вздрагиваю! Не видя надобности продолжать обман, я им ответил на безупречном парижском французском: «Почту это за честь, mademoiselle et madame[115], и незачем убивать меня после, ибо ваша радость в связи с побегом от этих бандитов не превосходит мою». Они чуть не кончились на месте от изумления и стыда, особенно девушка, но когда я объяснил, каким образом очутился среди пиратов и что ищу, дамы быстро умиротворились – нет, исполнились сердечности, и даже более, чем сердечности. Они без устали благодарили меня, и мы, видя, что шила в мешке уже не утаить, провели ночь в развлечениях на песке.

– И правда, симпатичная история, хотя и не целомудренная, – сказал Эбенезер. – Но узнал ли ты что-нибудь о том старом Берлингейме, ради которого спас дам?

– Да, – кивнул Берлингейм. – Той же ночью я спросил девицу, не выдумка ли это, насчёт Берлингейма. И она ответила, что вовсе нет, что её отец – великий обманщик по части знатности, и он, в действительности будучи бастардом, чрезвычайно озабочен прославлением своего рода, а потому постоянно гоняется за старинными документами, которые его дочери приходится шерстить на предмет родового имени. Именно ради этого они и отправились в Джеймстаун, где в ворохе пыльных бумаг ей удалось обнаружить нечто похожее на страницы журнала, писанные неким Генри Берлингеймом. Однако она просмотрела их лишь наискосок, видя, что её семейство там не упоминается, и запомнила только, что речь шла о каком-то путешествии, вроде, из Джеймстауна; что вожаком был капитан Джон Смит, причём между ним и автором журнала существовала, похоже, какая-то неприязнь. Помимо этого, она не прочла ни строки и больше ничего не помнила. Довольно скоро я покончил с милованиями, ибо в тридцать пять лет нельзя похвастаться особой выносливостью в таких делах, и заснул у костра. Утром, когда меня разбудило солнце, я обнаружил, что женщины исчезли, и больше я их не видел. Полагаю, деликатность погнала их прочь, покуда я не проснулся – многие дела благоухают в сумраке ночи и смердят на дневной жаре. К тому же их репутация не пострадала, ибо с момента захвата они ни разу не назвались и не сказали, где живут, за исключением того, что это место на восточном побережье Мэриленда.

– И ты отправился оттуда в Джеймстаун?

– Нет, в Энн-Эрандел к капитану Хиллу. Мне не терпелось выяснить, не навредил ли ему Куд, и вдобавок у меня не было ни фартинга на пропитание. Мой план был немного поработать на Хилла, а после продолжить поиски, так как, должен признаться, тамошняя политика не была мне безразлична, и я был готов к новой миссии вроде той, с которой вернулся.

– Ты жаден до приключений, – заметил Эбенезер.

– Возможно, а скорее – жаден до большого мира, который мне никогда не познать и даже не увидеть в достаточной мере.

– Уверен, капитан Хилл был удивлён и рад, когда ты появился!

– Да, так и было, поскольку после восстания Лейслера в Нью-Йорке он ничего обо мне не слышал и опасался, что я мёртв. Хилл сообщил, что находится в крайне опасном положении, так как Куд со своими людьми дни напролёт опустошали поместья своих недругов, а его пощадили либо по блажи, либо от неуверенности во влиянии капитана в Англии. Куд возымел наглость назваться Мазаньелло[116] в память о восстании в Неаполе; полковник Генри Джоулз из графства Калверт, начальник его штаба, изобразил графа Скамбурга; полковник Ниниан Бил – герцога Аргайлского, а Кенелм Чезелдайн, спикер Ассамблеи, стал спикером Уильямсом. Пока они в такой манере забавлялись в правлении, фанфаронили и занимались грабежом в Сент-Мэри, я провёл зиму за приведением в порядок поместья Хилла. Когда это представлялось полезным, я разъезжал по провинции и разжигал протесты в ряде графств, и вот весной Куд, прознав об этом, решил с нами покончить. Он козырнул обвинением в изменнических речах и отрядил не менее сорока человек уничтожить нас. Они захватили корабль «Надежда», на обустройство которого к плаванию капитан Хилл потратил семьсот фунтов, разграбили поместье, и нам попросту повезло укрыться в лесах ради спасения жизней.

Сперва я отправился к нескольким другим морским капитанам, друзьям Хилла и врагам полковника Куда…

– «Полковника»?! – встрял Эбенезер. – Мне казалось, он был священником?!

– Человек является тем, кем предпочитает именоваться, – ответил Берлингейм. – Он не признавал над собой власти помимо собственной и бунтовал как против людей, так и против Бога. В любом случае, от этих господ я узнал, что Фрэнсис Николсон, низложенный Лейслером как якобит, ныне значится вице-губернатором Виргинии (то есть главным официальным лицом, поскольку сам губернатор живёт в Англии), и это по приказу непосредственно короля Вильгельма! Похоже, монарха мало заботит, как называют человека его враги, коль скоро он хорошо справляется с делом, а старина Ник и впрямь при всех своих недостатках чертовски хорош как губернатор. Эти речи усладили мой слух, поскольку Николсон мог защитить нас наилучшим образом, а Джеймстаун был тем самым местом, куда мне хотелось попасть. Я попросил друзей Хилла отправить Николсону письма с историей варварств Куда, а также просьбой об убежище для капитана и его присных, так что ещё до конца июня мы очутились в Джеймстауне. «Мазаньелло» и его команда поочерёдно умоляли Николсона и угрожали ему, требуя нашей выдачи, но это чёрта с два на него подействовало. И грех, и достоинство Виргинии в том, что там постоянно находят приют беженцы из Мэриленда.

– Но ты отыскал тот драгоценный журнал? – спросил Эбенезер. – Или это попросту байка, которой девка угостила тебя на берегу? Заклинаю, не посвящай меня более в обстоятельства дела; я должен знать, принесла ли плоды этакая одиссея!

Берлингейм рассмеялся:

– Не надо так торопиться дойти до конца, Эбен, это сбивает с ритма и перемешивает фигуры. Когда и где одиссея приносила плоды?

– Хватит дразниться! – вскричал Эбенезер.

– Ладно, господин Лауреат, я и правда завладел журналом – тем, что от него осталось; более того, мне удалось снять с него копию, дотошно переписав письмо за исключением пары скучных пассажей, которые резюмировал. Копия здесь, за пазухой, и утром ты её прочтёшь. Сейчас же довольно сказать, что я уверен: это действительно журнал сэра Генри Берлингейма, а вот мой ли он предок – сие покамест недоказуемо.

– Чёрт побери, я рад, что ты его нашёл, и теперь не дождусь рассвета! Хорошо, что рассказ ещё не закончен, иначе трудно переваривать часы. О каких чудесах ты поведаешь дальше?

– На сегодня – всё, – объявил Берлингейм. – Дорога выровнялась, а ночь почти на исходе. Остальное подождёт до Плимута.

Сказав так, он не пожелал слушать протесты Эбенезера, вытянул сколько мог ноги и мгновенно уснул. Поэт, однако, был менее удачлив: как ни старался, ему не удавалось даже держать веки сомкнутыми, а уж тем более – спать, хотя голову распирало от усталости. Его сознание вновь переполнилось именами – теми, что он впервые услышал от Балтимора, а теперь нагулявшими плоть благодаря рассказу Берлингейма; фигуры, ужасные в их энергии и целеустремлённости, шныряли в воображении, и первым среди них выдавался его друг и наставник.

Когда рассвело и путешественники остановились позавтракать в Йовиле, Эбенезер немедленно возжелал увидеть документ, о котором рассказывал Берлингейм, но наставник отказался и слушать об этом, покуда они не поедят. Потом на тёплом и ясном солнце путники расположились снаружи перекурить и вытянуть ноги, тогда Берлингейм извлёк из кармана несколько сложенных листков. В верхней части первого поэт прочёл: «Приватный журнал сэра Генри Берлингейма».

– Поясняю: заглавие – моё, – сказал Берлингейм. – Как видишь, журнал представляет собою фрагмент, но путешествие, которое в нём описано, освещено в «Общей истории» Джона Смита[117]. Дело было в январе 1607-го, в первую зиму колонии, тогда поселенцы отправились по реке Чикахомини в поисках города Поухатана, Императора индейцев[118]. Капитана Смита сильно недолюбливали в Джеймстауне: одних тревожили его махинации с целью смещения президента Уингфилда и президента Рэдклиффа; другие обвиняли его в пренебрежении инструкциями Лондонской Компании – дескать, не слишком усердствовал в поисках золота и речного пути на Восток[119]; третьи просто хотели кушать и думали, что он договорится с Поухатаном о торговле. Понятно, что путешествие по Чикахомини было удачным предприятием, поскольку сулило разрешить все эти неурядицы: начать с того, что капитан надолго выпадет из политики; некоторые заявили, будто Чикахомини и протекала через запад на Восток; вдобавок, поселение Императора почти наверняка находится всего в паре миль вверх по реке. В своей «Истории» Смит рассказывает, как один из лейтенантов Поухатана по имени Опеканкануг взял его в плен, и смерти удалось избежать только благодаря магическим трюкам с компасом. Далее он клянётся, что был доставлен к Поухатану, приговорён к казни и спасён лишь вмешательством дочери Императора. Его версию событий я изложил здесь.

Эбенезер прочёл короткую запись:

– Святый Боже, – промолвил Эбенезер, – это чудесное спасение!

– Чудесная выдумка, – поправил Берлингейм, – ибо из содержания «Журнала» следует, что этот Берлингейм засвидетельствовал всё действо, которое было не столь замечательно героичным. Большего не скажу и предоставлю тебе, не откладывая, прочесть кусок.

Сказав так, Берлингейм удалился в гостиницу, а Эбенезер, найдя на солнышке лавку, уселся поудобнее и вычитал в «Журнале» следующее:

[Подают новые блюда и разновидность индейского спиртного; Смит поглощает и то, и другое в огромных количествах. Автор уклоняется по причинам, указанным ранее. Королева лично обслуживает Смита, омывает ему руки и промокает их пучками перьев дикой индейки.]

[На этом наличествующая часть журнала обрывается.]»

– На самом интересном месте, чёрт побери! – воскликнул Эбенезер, дочитав рукопись, и поспешил на поиски Берлингейма. – Там больше не было, Генри?

– Ни слова, клянусь, так как я перевернул город, чтобы найти остальное.

– Но Боже, нужно же выяснить, чем кончилось дело – преуспел этот гнусный Смит в своём хвастовстве или твой несчастный предок лишился жизни.

– Ну, это-то мы знаем, – ответил Берлингейм, – они оба сбежали, потому что Смит в тот же год отправился исследовать Чесапикский Залив, а Берлингейм, по крайней мере, записал эту историю. К тому же, если я не бастард, то впоследствии он был должен обзавестись женой, поскольку здесь о таковой не сказано. Господи, Эбен, не передать, как мне охота узнать остальное!

– И мне, – хохотнул Эбенезер, – потому что эта Покахонтас, хотя и вряд ли поэт, была вдвойне невинной против меня!

К удивлению Лауреата, Берлингейм густо покраснел.

– Я не то имел в виду.

– Отлично понимаю, что не то, тебя волнует твоё происхождение. Но здесь не вульгарное любопытство, здесь иное: падение девственников всегда поучительно, и мир не устаёт о нём слушать. И чем тяжелее падение, тем лучше.

– В самом деле? – улыбнулся Берлингейм, восстановив самообладание. – А будь-ка любезен сказать, какой урок оно преподаёт?

– Странно, что мне приходится быть учителем, а тебе учеником, – заметил Эбенезер, – но я признаю́, что предмет близок моему сердцу и мне довелось уделить ему немалое внимание. Мой вывод таков: человечество извлекает две морали из подобных историй – падение невинности или падение гордыни. Первое восходит к Адаму, второе – к Сатане. В первом нет муки трагедии, которая имеется во втором: девственница чистая и бесхитростная, как Покахонтас, не хороша и не плоха от своей плевы; падшие только завидуют ей, как Адаму. Они втайне радуются её поруганию, как бедняки улыбаются, когда грабят богача – даже опустившийся праведник не способен испытывать к ней ничего выше абстрактного сожаления. Второе же падение – настоящая драма, ибо гордец зачастую вызывает в нас восхищение; мы живём, если можно так выразиться, посредством его побед, а очищаемся и учимся посредством его краха. Не себя ли браним мы, понося Сатану, за то, что втайне восторгаемся его Небесным мятежом?

– Всё это кажется основательным, – заметил Берлингейм, – ведь из сказанного вытекает, что ты, когда выражаешь отвращение к капитану, в таком же духе распекаешь себя или ту свою часть, которая желает ему успеха?

– Сие неоспоримо верно, если критик сам из числа павших, – согласился Эбенезер. – Что до меня, то это всё равно, что дева приободряла бы насильника или мой господин Балтимор поддерживал Джона Куда.

– Думаю, то и другое не является невозможным, но замнём. Раз так, скажу, что твоё личное падение, когда случится, должно стать ослепительным, ибо ты и невинен, и горд.

– В чём же горд-то? – откровенно опешил Эбенезер.

– В самой своей невинности, которую ты возносишь выше простой случайности и превращаешь в особую добродетель. Клянусь, ты почитаешь её поистине на христианский манер!

– В некотором смысле, – признал Эбенезер, – хотя твои христиане, за исключением святого Павла, не сильно почитают мужское целомудрие. Оно ценимо как знак – нет, двойной знак, ибо восходит к Еве и Марии. В этом его отличие от главных добродетелей, которые не опираются ни на что помимо себя: по-моему, смертным грехом в Божьей заповеди выставляется не столько прелюбодеяние, сколько измена.

– Тогда выходит, что девственность – добродетель второстепенная, и восхищаться ею следует меньше, чем верностью? Сам Мор, полагаю, не поспорил бы с этим.

– Но вспомни, – упёрся Эбенезер, – я же сказал, что разделяю христианские чувства лишь в некотором смысле. Мне кажется, что добродетели рода людского бывают двух основных видов…

– Да, мы это в школе проходим, – сказал Берлингейм, готовый, похоже, закончить дискуссию. – Прикладные, если они ведут нас к какой-то цели, и абсолютные, если мы любим их как таковые. Школьное пустословие.

– Нет, – возразил Эбенезер, – я другое имел в виду: по-моему, эти наименования мало что значат для христианина, который, с одной стороны, надеется всеми своими добродетелями достичь Небес, но в то же время клянётся, что добродетель сама в себе и по себе – награда. Я же хотел сказать, что многие добродетели являются, скажем за неимением лучшего выражения, обыкновенными, но некоторые – значимыми. Среди первых – честность в речах и деяниях, верность, почитание отца и матери, щедролюбие и тому подобное; костяк же вторых состоит из таких вещей, как поедание рыбы в пятницу, отдых в субботний день и нисхождение невинным в могилу или на брачное ложе в зависимости от обстоятельств; все они сами по себе не значат ничего, как постукивание и царапанье, которые мы называем письмом – их достоинство в том, что за ними кроется. Далее, первые, специально установленные или нет, касаются общественного устройства и потому присущи людям праведным, язычники они или верующие. Вторые имеют мало отношения к праведности, будучи всего лишь знаками, и различаются в зависимости от вероисповедания. Первые социальны, вторые религиозны; первые направляют в жизни, вторые суть формы церемонии; первые практичны, вторые загадочны или поэтичны…

– Я улавливаю принцип, – сказал Берлингейм.

– Тогда, – объявил Эбенезер, – из этого следует, что сия вторая разновидность некоторым образом чище, и в этом отношении вовсе не ниже, а наоборот.

– Надо же, у тебя сердце схоласта, – с отвращением произнёс Берлингейм. – Я не вижу тут никакой чистоты за исключением того, что выхолощен всякий смысл, а оставшееся – бессмыслица.

– Как угодно, Генри – я защищаю не христианство, а только мою невинность, которая для меня если и лишена смысла, то не потому, что бессмысленна, а потому, что представляет собой самую сокровенную суть. Я признаю её как знак того же рода, что у христиан, однако указует он не на Эдем или Вифлеем, а на мою душу. Я ценю её не как добродетель, но как эмблему моего «я», и когда именую себя девственником, а также поэтом, то похваляюсь не больше, чем когда говорю, что принадлежу к мужскому полу или являюсь англичанином.

– Тем не менее, – изрёк Берлингейм, – твоё падение, когда ты споткнёшься, будет достойно созерцания.

– Я не собираюсь падать.

Берлингейм пожал плечами.

– Что делает верхолаз? В твоём случае это более вероятно, ибо ты путешествуешь будто во сне – твой приятель Макэвой был не дурак, хоть и сухарь. Но может быть, падение откроет тебе глаза.

– Я думал, ты больше мне друг, Генри, но сейчас ты груб, как тогда, прежде, в Лондоне, когда я отправлялся с Анной в Сент-Джайлс. Ты забыл, на каком перепутье нашёл меня в Кембридже? Или о зле, про которое я рассказывал давеча и от которого страдал в таверне? Ты думаешь, я был бы не рад действительно стать верхолазом, спотыкание которого повергало бы людей в ужас и жалость? – говорил Эбенезер, распаляясь всё сильнее. – Я не взбираюсь, а просто иду по дороге, и, споткнувшись, не упаду, а лишь перестану идти или дрейфовать неприписанным к порту кораблём, подвластным всем течениям, или, быть может, просто покроюсь мхом, как камень. В таком событии я не вижу ни зрелища, ни наставления.

Берлингейм не стал развивать беседу и извинился перед Эбенезером за резкость. Тем не менее он, как и поэт, ещё несколько часов оставался не в духе, и доброе настроение они восстановили вполне лишь незадолго до прибытия в Плимут. Тогда Берлингейм, по настоянию Эбенезера, вновь приступил к рассказу о своих приключениях, который прервал на обнаружении фрагмента журнала.

– Та часть «Приватного журнала», которую ты прочёл, – сказал Берлингейм, – была настолько далека от того, чтобы остудить мой поисковый пыл, что только распалила его, как можешь представить сам, ведь там утверждалось, что Генри Берлингейм существовал, но ничего не говорилось ни о его потомках, ни о том, числился ли среди них мой отец. Надежды и спекуляции питались одним обстоятельством: в аккурат тем летом капитан Джон Смит выдвинулся исследовать Чесапикский Залив, где почти полувеком позднее был найден в свободном плавании я. Однако в «Истории» он ни разу не упоминает ни Берлингейма, ни того, что это жалкое существо состояло в отряде. Я перерыл старинные документы колонии и расспросил Джеймстаун вдоль и поперёк, но больше ничего не узнал. Тогда мне пришлось набраться смелости спросить у самого Николсона, не известно ли ему чего-то о других записях в Доминионе. И он ответил, что пробыл там не так долго, потому едва запомнил, где находится нужник, но добавил, что в провинциях отмечалась вопиющая нехватка бумаги, а потому государственные чиновники нередко выискивали старые листы, исписанные с лицевой стороны, чтобы далее использовать их с оборотной для собственных нужд. Сам он такую практику порицал, потому что предан делу познания, но спасения нет, пока в провинциях не возведут свои бумажные мельницы.

Мне показалось весьма вероятным, что мой «Журнал» постигла такая участь, поскольку бумага была хорошая, английского производства, а автор использовал только лицевую сторону. Я отчаялся найти остальное и осенью 1690-го отправился с капитаном Хиллом в Лондон. Мы намеревались оспорить выдвинутые против него обвинения в подрывных речах и, если удастся, расправиться с полковником Кудом и его сообщниками. Момент был подходящий, поскольку сам Куд и его спикер Кенелм Чезелдайн тоже выплыли в Лондон и не располагали своими громилами для защиты. Я устроил так, чтобы ряд его недругов появился в Англии тогда же, и полагал, что если мы всем скопом дадим против него показания, то либо свалим его, либо, по крайней мере, задержим на время, пока будем строить дальнейшие планы. Для этого я прежде отплытия совершил тайную поездку в Мэриленд с намерением незаметно проскользнуть в Сент-Мэри-сити и выкрасть судебные документы Куда или подкупить кого-нибудь, кто стащит их, ибо лучшего доказательства его продажности нельзя было и придумать. Однако он, как часто бывало, предвосхитил мои намерения: я выяснил, что они с Чезелдайном забрали все документы с собой.

Так или иначе, наш замысел пришёл в действие. В ноябре, не успели мы пришвартоваться в Лондоне, как Лорды-Комиссионеры по торговле и плантациям вызвали Куда к себе, чтобы он ответил на те самые веские обвинения в присутствии лорда Балтимора. Одновременно ходатайство против Куда выдвинул полковник Генри Курси из графства Кент, так же поступили Джон Ливингстон, настоятель прихода Святого Павла в графстве Талбот и ещё десять душ, все известные протестанты, ибо главным доводом, которым Куд оправдывал свой мятеж, было то, что он боролся с варварами-папистами. Наконец, своё собственное заявление подал Хилл, и даже наш друг капитан Берфорд с «Авраама и Фрэнсиса», который как-то помог нам бежать к Николсону, и на его корабле позднее переправлялись мерзавцы. Он показал в Плимуте под присягой, что Куд при нём проклинал лорда Балтимора и клялся растратить присвоенную в Провинции ренту.

Какое-то время казалось, что мы его окончательно прижали, но он – изворотливый дьявол, располагавший безупречным щитом против наших нападок. Годом раньше, перед самым восстанием, некто Джон Пейн, собиравший налоги Его Величества на реке Патаксент, был застрелен не то на борту, не то возле увеселительного шлюпа, принадлежавшего майору Николасу Сьюэллу. Куд обвинил в предумышленном убийстве самого Сьюэлла и ещё четверых, находившихся на шлюпе. До мятежа Ник Сьюэлл был заместителем губернатора Мэриленда, но сверх того являлся племянником Чарльза Калверта, сыном самой леди Балтимор. Мятежники взяли его в Сент-Мэри как заложника и в любой момент могли предать суду Неемии Блэкистоуна, приспешника Куда, который наверняка вздёрнул бы его. Таким образом, у нас оказались связаны руки и план рухнул, тем паче что не было документов для доказательства. В декабре Лорды-Комиссионеры оправдали капитана Хилла, а также полковника Генри Дарнелла, агента лорда Балтимора, которого – агента – обвиняли в предательских речах и подстрекательстве индейцев Чоптико к резне протестантов на Восточном побережье. Однако тронуть Куда по требованию лорда Балтимора они не смогли или, возможно, не стали трогать.

Я не видел для себя никакой пользы в дальнейшем общении с капитаном Хиллом, он был свободен, мог вернуться на Северн, а склонность к политике утратил. Зато мой интерес к Джону Куду почти затмил недавнее желание вести поиски, которые зашли в тупик. Сей тип заинтриговал меня своими хитростью и смелостью, чередованием ролей министра и священнослужителя, а главное – мотивами: похоже, он не искал должностей и не имел никаких, за исключением таковой в ополчении графства Сент-Мэри; он разбойничал больше для забавы, чем из алчности, был готов рискнуть всем ради умного хода. Клянусь, этот малый любил интриги сами по себе, и мог сместить губернатора для потехи! Спустя какое-то время мне захотелось помериться с ним мозгами, и я предложил свои услуги лорду Балтимору в качестве некоего агента с особыми полномочиями в делах Мэриленда. Лорды-Комиссионеры по торговле и плантациям были тогда расположены к Балтимору, поскольку отлично знали, что Джон Куд – негодяй, а у короля Вильгельма прав на провинцию не больше, чем у нас с тобой. Поэтому, когда настал срок назначить королевского губернатора, они предоставили милорду некоторое право выбора, и он предпочёл исключительного олуха сэра Лайонела Копли, который не отличал прощелыгу от святого. Тут до меня дошёл слух, что губернатор прислушивается к Куду, а тот из чистого желания напакостничать сказал ему, будто на его место, не успеет он покинуть Лондон, готовят Фрэнсиса Николсона из Виргинии. Я был уверен, что он сделал это с единственной целью породить трения между губернаторами, так как не любил Николсона и хотел ослабить в Мэриленде исполнительную власть, чтобы развязать себе руки. Подобная его стратегия вооружила меня своей, а именно: предложить Балтимору назначить Николсона вице-губернатором Мэриленда, поскольку говаривали, что в Джеймстауне его собираются заменить никем иным, как самим сэром Эдмундом Андросом; далее, пусть он назначит Андроса главнокомандующим Провинции с полномочием принять власть в случае смерти Николсона и отсутствия Копли. Это была фантастическая конфигурация, так как Копли не доверял Николсону, Николсон же не любил Андроса, а Куд не жаловал обоих! Моим намерением было добиться такого несоответствия между ними, что их правление превратится в фарс, и тогда, быть может, Вильгельм в один прекрасный день вернёт власть Балтимору.

Милорд одобрил план, когда я его изложил, и, видя, что мне доверяют и Николсон, и Андрос, пожаловал испрошенную должность с одним лишь условием: да будет она секретной. Николсона и Андроса назначили в 1692-м, и Куд, едва о том прознав, запаниковал: он хорошо понимал, что Копли слишком туп, чтобы распознать его коварство, и слишком слаб, чтобы навредить ему, если распознает, Андрос же будет чересчур занят в Виргинии, чтобы его проглотить, зато Николсон не глуп, не слаб и ему уже известно, что Куд – негодяй. Он поспешно написал инструкции агенту в Сент-Мэри: выкрасть и уничтожить журнал Ассамблеи за 1691 год, так как там была выставлена на всеобщее обозрение вся история его руководства. От друзей я услышал, что к флотилии присоединился некий Бенджамин Рико, и я, зная его как посыльного Куда, немедленно выдвинулся следом. Мне повезло, что он воспользовался кораблём «Бейли», потому что его хозяин, Перегрин Браун из графства Сисил, был другом Хилла и Балтимора, да и я сам хорошо его знал. Вдобавок там нашлось ещё много наших людей. Мы изловчились обыскать пожитки Рико и перехватить письмо, которое я передал Балтимору.

Решив незамедлительно отбыть в Мэриленд, я уговорил лорда дозволить мне плыть на одном корабле с Копли. В правительстве у нас имелся могущественный союзник – сэр Томас Лоуренс, который как Его Величества секретарь Провинции обладал доступом ко всем печатям и бумагам. Мой замысел заключался в том, чтобы он выкрал журнал Ассамблеи, пока его не уничтожили, затем передал его Николсону, который, в свою очередь, переправит журнал нам во благо в Лондон. Мне тем более не терпелось завладеть им, поскольку в охоте за сим документом сошлись воедино обе мои разные цели: поиски отца и поиски способов низвергнуть Куда!

– Как это? – спросил Эбенезер, который внимал предшествующему в безмолвной оторопи. – Я совершенно не понимаю тебя!

– Всё дело в перехваченной депеше, – ответил Берлингейм. – Сперва мы не поняли её важности, ибо там было сказано всего-навсего: «Эбингтону: такую пакость, как книга капитана Джона Смита, лучше предать огню». Мы знали, что Эбингтон – это Эндрю Эбингтон, субъект из Сент-Мэри, коего Куд назначил сборщиком налогов после убийства Джона Пейна, но остального не поняли. Потом я откровенно подкупил Рико – он был малый скользкий – и тот объяснил, что «книга Джона Смита» это журнал Ассамблеи за 1691 год, который вели, используя оборотную сторону некой старой рукописи. Насколько я знал, это мог быть всего лишь черновик «Истории», читанной мною в печатном варианте, но тем не менее я едва сдержал радость и взмолился, чтобы там содержались сведения о моём тёзке. На этом везение не закончилось, ибо сама записка была начертана на старой бумаге, вроде той, на которой написан джеймстаунский «Приватный журнал». Вдобавок от Рико я узнал, что Куд часто бывал в Виргинии и имел там родню, и что после восстания он передал Чезелдайну и Блэкистоуну кипу старых документов, украденных в Джеймстауне для нужд Ассамблеи и суда Сент-Мэри. Значит оставшаяся часть «Приватного журнала» могла храниться где-то в Мэриленде!

По прибытии в Сент-Мэри-сити я сразу представился сэру Томасу Лоуренсу и разъяснил замысел лорда Балтимора. Ему предстояло выкрасть журнал Ассамблеи и передать его Николсону, который тут же изыщет повод посетить Лондон. Помимо этого, я хотел дискредитировать как можно больше сообщников Куда и с этой целью убедил Лоуренса склонить их к коррупции. Полковник Генри Джоулз, например, являлся членом губернаторского совета и полковником ополчения: мы устроили так, что он без труда набил карманы деньгами, незаконно им взысканными в качестве клерка графства Калверт. Друг Балтимора Чарльз Кэрролл, стряпчий-папист из Сент-Мэри, проделал то же самое с Неемией Блэкистоуном, свояком Куда, который был президентом Совета и правой рукой Копли. А самым большим наглецом оказался Эдвард Рэндольф, королевский инспектор Его Величества, который обожал провоцировать и оговаривать несчастного старину Копли, открыто высказываясь в поддержку короля Якова. Наконец, мы запугали многих из них рассказами о том, что французы и канадские Голые Индейцы готовятся к большой бойне. В июне, когда не прошло и месяца с нашей высадки, Копли уже жаловался на Рэндольфа Лордам-Комиссионерам по торговле и плантациям. В июле Лоуренс выкрал журнал, но Николсон переправил его в Лондон прежде, чем я сумел на него взглянуть. В октябре мы изобличили полковника Джоулза, который в результате был низложен как полковник, советник и чиновник. В декабре Копли снова пожаловался на Рэндольфа, поклявшись Лордам-Комиссионерам, что Николсон выполняет в Лондоне какое-то зловещее поручение – это письмо весьма порадовало нас, ибо мы намеревались использовать его к своей выгоде, когда Николсон сам станет губернатором.

Так мы допекли старого Копли, не понимавшего, что происходит, вплоть до февраля, когда Лорды-Комиссионеры обвинили во взяточничестве Блэкистоуна. Тут, слишком поздно, он раскусил наш план и весною прошлого года арестовал-таки Кэрролла, самого сэра Томаса, Эдварда Рэндольфа и прорву других людей, в том числе Питера Сэйера из Талбота, которым я прикинулся в лавке Бена Брэгга. Сэра Томаса, как и Кэрролла, отправили за решётку, да ещё и привлекли к каторжному труду; Рэндольфа схватил шериф графства Сомерсет на Восточном побережье Виргинии, но прежде, чем его вывезли с Аккомака, я замолвил за него словечко Эдмунду Андросу в Уильямсберге, который был собутыльником Рэндольфа со старых деньков в Бостоне, и Андрос благополучно переправил его домой.

– Но получается, что твоё дело всё равно пострадало? – спросил Эбенезер.

– Моё дело? – улыбнулся Берлингейм. – Оно и твоё, разве нет, коль скоро мы работаем на одного и того же человека? Давай лучше скажем, что наше дело на время расстроилось; мы хорошо понимали, что старый Копли не сможет долго продержать такую публику, и хотели видеть этих людей на свободе не только ради их собственного удобства, но и из опасения, что без них Джон Куд явится и заручится поддержкой Копли. Оказалось, мы боялись напрасно, поскольку в сентябре и губернатор, и его жена умерли – думаю, они так и не приспособились к Мэриленду. Смерть Копли подсказала мне чудесную проказу…

– Силы небесные, Генри, ты и сам вылитый заговорщик Куд!

– Вспомни, я говорил, что лорд Балтимор сделал Андроса главнокомандующим Провинции, и назначение вооружило его всей полнотой власти в случае смерти Николсона и при отсутствии Копли. Тут до меня дошло, что хотя мёртв был Копли, а отсутствовал Николсон, я всяко мог произвести большой переполох, а потому я спешно направился в Уильямсберг, чтобы сообщить Андросу новости и внушить ему, что его полномочия в силе. Тот был готов усомниться в этом, но знал меня как агента лорда Балтимора; более того, хотя он о том не упомянул, ему не претило украсть лавры Николсона, так сказать, спасая закон и порядок в Мэриленде, ибо сам Андрос испытывал неудобства от преследования Николсона в Виргинии. Короче говоря, он вошёл в Сент-Мэри-сити, затребовал правительство Мэриленда, распустил Ассамблею, отстранил Блэкистоуна, освободил Лоуренса и взял его с отрядом обратно в Уильямсберг, оставив Провинцию на откуп дружелюбному ничтожеству по имени Гринберри. Андрос планировал вернуться этой весной и сделать Лоуренса председателем Совета, но поступил ли он так, мне пока не известно.

После этого я не нашёл для себя срочных дел в Провинции, а потому к январю отправился сюда, в Лондон. Не прошло и двух недель с прибытия, как я, к моему отчаянию, узнал, что журнала Ассамблеи не было ни у Николсона, ни у Балтимора, опасавшихся агентов Куда. Лорд Балтимор заявил, что для надёжности он разделил его на три части и спрятал их в Мэриленде, откуда я только что приехал! Я принялся умолять его открыть имена доверенных лиц, но он отказался, и Николсону, похоже, было известно не больше, чем мне. Однако через несколько дней Балтимор сказал, что имеет для меня задание столь важное, что больше его некому доверить, а я ответил, будто, мол, разумеется, не достоин такого доверия, коль скоро он не отваживается назвать мне хранителей журнала. На что тот улыбнулся и заявил: дескать, да, я его подловил; куски журнала, признался он, находятся в руках ряда верных особ с фамилией Смит по причинам, о которых мне незачем спрашивать, и под величайшим секретом назвал их имена. Я поблагодарил его и сказал, что готов выполнить любое поручение, а Балтимор рассказал, что тем самым днём к нему явился молодой поэт, и лорд уполномочил его создать труд во славу Мэриленда и права собственности – по его мнению, такое произведение, если написать его достойно, могло помочь отыграть Провинцию лучше, чем десяток интриг.

– Святые угодники, до чего замечательно тесен мир! – вскричал Эбенезер. – И как же я рад, что он возлагает на поэзию такие надежды! Но скажи, какое это было поручение, если он пошёл на такую уступку?

– Балтимор спросил, известен ли мне поэт Эбенезер Кук? У меня ёкнуло в груди, так как все эти семь лет я ничего не знал о вас с Анной, но ему я ответил только, что слыхал о поэте с таким именем. Тогда он рассказал о твоём визите и предложении, а также о своём поручении, и заявил, что я должен сопроводить тебя в Мэриленд, поскольку ты никогда не покидал Англию, чтобы быть тебе и защитником, и проводником. Можешь представить, с какой охотой я согласился и немедленно тебя разыскал!

Прежде сие продолжительное повествование вызывало у Эбенезера столько ахов, «святых угодников», «сил небесных» и «верой клянусь», что заключительную часть он просидел, в основном, безмолвно с разинутым ртом и бровями, вздёрнутыми в устойчивом «Боже!», по мере того, как одно потрясение наступало на пятки другому. В конце он растрогался достаточно, чтобы без тени стеснения обнять Берлингейма, и вынужден был добавить скверный запах изо рта к той уйме перемен, что произошла с его другом за это семилетнее приключение: причиной были, без сомнения, гнилые зубы.

– Ах, господи! – воскликнул он. – Вот бы Анна услышала твой рассказ! Генри, зачем тебе понадобилась роль Питера Сэйера? Почему ты не открылся хотя бы в Лондоне перед нашим отъездом – пусть она бы разделила мою радость!

Берлингейм вздохнул и после паузы ответил:

– По ряду причин, вытекающих из моей деятельности, я предпочитаю пользоваться чужими фамилиями – позаимствованными или выдуманными. Куду незачем знать ни моё имя, ни даже о моём существовании. Более того, я могу запутать и его самого, и его агентов: у Брэгга, например, я представился Сэйером только потому, что Куд думает, будто тот находится в Плимуте с флотилией. Таким же образом я притворялся как друзьями, так и врагами Балтимора – к вящей пользе его дела. Однажды, признаюсь, в тот самый раз на корабле Перри Брауна «Бейли» я, чтобы перехватить те письма, прикинулся самим Кудом перед несчастным болваном Беном Рико. Правда в том, Эбен, что никто, кроме Ричарда Хилла, лорда Балтимора и тебя не знал моего имени, начиная с 1687-го, когда я впервые включился в игры правительств, а сами эти игры произвели во мне такие перемены, что никто из прежних знакомцев не узнает меня сейчас – и хорошо. Пусть лучше считают пропавшим.

– Но Анна-то всяко…

– Я ответил на первый вопрос, – перебил его Берлингейм, воздевая палец. – Что касается второго, не забывай, что из Лондона многие направляются к флотилии – и наши люди, и люди Куда, и, может быть, Куд собственной персоной. Было бы глупо, даже опасно снимать в таком месте маску. К тому же, не было времени: мне едва удалось догнать тебя, пока ты не уехал, и заметь, как долго я раскрывался перед тобой. Флотилия отплыла бы без нас.

– Да, это так, – признал Эбенезер.

– Мало того, – рассмеялся Берлингейм, – я до сих пор не решил, разумно ли было рассказывать правду даже тебе.

– Как?! Думаешь, я обману твое доверие? И неужели ты мог бессердечно лишить меня единственного друга? Ты делаешь мне больно!

– Что касается первого, то я именно для ответа на сей вопрос представился Сэйером и допытался до тебя – с годами меняются все. Бен Брэгг отрекомендовал Эбенезера Кука оппортунистом; слуга твой был не сильнее уверен в твоих побуждениях, хотя и восхищался тобой. Опять же, откуда мне было знать твоё отношение к Берлингейму? Ручательством стала история, которую ты поведал Питеру Сэйеру; когда я её выслушал, то мигом решил открыться, но запой ты иначе, твоим проводником стал бы не Берлингейм, а Питер Сэйер.

– Довольно. Я убеждён и не могу передать свою радость. Однако твоё отношение стыдит меня за трусость и нерадение, как твоя мудрость – за мой жалкий талант. Ты – Вергилий, достойный лучшего Данте.

– Полно, – фыркнул Берлингейм, – тебе хватает и ума, и слуха. К тому же Провинция не Ад и не Чистилище, а просто часть огромного мира, как Англия – возможно, с той лишь разницей, что там, где землю не иссушил дурман, она обширна и свежа. Более того, надзор и уход никудышные, потому как добрые растения, так и сорняки вырастают равно высокими. Если тамошний народ покажется тебе странным и грубым, то помни, что человек, довольный Старым Светом, навряд ли пересечёт океан. Простым фактом является то, что изобилуют там изгои Европы или сыновья изгоев: мятежники, неудачники, уголовники и авантюристы. Брось такие семена в подобную почву – наивно будет ждать урожая донов и куртье!

– Но говоришь ты так, будто любишь те края, – заметил Эбенезер, – и одного этого мне довольно, чтобы я их тоже полюбил.

Берлингейм пожал плечами.

– Может быть – да, может быть – нет. Тамошняя свобода – благословение и проклятие одновременно. Она не только в политике и вероисповедании, они тасуются из года в год. Я говорю о свободе философической, которая проистекает из недостатка истории. Она – свобода эта – превращает каждого в такого же сироту, как я, и может одних разложить, а других – облагородить. Но довольно: вон, вижу я мачты и шпили Плимута. Скоро ты близко узнаешь Провинцию, и как же она тебя поразит!

На этих словах Берлингейма в карету ворвалось дыхание моря, возбудившее Эбенезера до печёнок, а когда вскоре он впервые узрел и морской простор, который раскинулся до далёкого горизонта, он дважды или трижды содрогнулся и чуть не обмочился.

– Запомни, – сказал Берлингейм, когда экипаж вкатил в Плимут, – я не Генри Берлингейм и не Питер Сэйер, потому что настоящий Сэйер где-то на флотилии. Пожалуй, лучше вообще не называй меня, пока я не разберусь, что к чему.

Соответственно, на причале, как только выгрузили их поклажу, оба осведомились насчёт «Посейдона» и узнали, что тот уже присоединился к флотилии.

– Как?! – вскричал Эбенезер. – Значит, мы всё-таки опоздали?!

– Нет, – улыбнулся Берлингейм, – это дело обычное. Флотилия собирается вон там, на рейде Даунс у мыса Лизард, отсюда видно в ясный день.

Продолжив расспросы, он нашёл ялик, служивший паромом между Даунсом и гаванью, а также условился о перевозке в полдень.

– Кстати, и поедим на суше в последний раз, – объяснил он Эбенезеру. – К тому же мне нужно переодеться, так как я порешил назваться твоим слугой… как его звали?

– Бертран, – пробормотал Эбенезер. – А тебе обязательно быть слугой?

– Да, иначе придётся выдумывать целого джентльмена как твоего спутника. А под видом Бертрана я останусь в твоём обществе незаметным, да ещё наслушаюсь новостей от твоих попутчиков.

Сказав так, он устремился от причала через улицу к таверне, которая рекламировала себя двумя заглавными «С», сцеплявшимися лицом к лицу; фигуру венчала трёхзубая корона.

– Вот и «Король морей», – проговорил Берлингейм. – Давно знаю это место. Здесь я ещё матросом на корабле капитана Салмона впервые словил триппер. Меня им наградила костлявая уэльская тварь, которая наилучшим образом воспользовалась моей неопытностью и взяла за себя как за чистую, а когда обман вскрылся, я уже был на пути в Лиссабон, далеко от Плимута. Триппер вскоре прошёл, но гадину я не забыл и по прибытии в Лиссабон нашёл судно, отплывавшее в Плимут, и расспрашивал команду, пока не наткнулся на одноглазого португальца, который страдал от триппера африканского, в сравнении с коим наш английский – комариный укус. Я отдал этому жуткому существу прекрасный новый квадрант, который капитан Салмон купил мне для упражнения в навигации, с условием, что тот поделится триппером с уэльской шлюхой из «Короля морей», как только окажется в порту. Зато от пищи здесь ещё никто не умирал.

В разгар утра в таверне не было никого, кроме юной подавальщицы, которая скребла каменный пол. Она была кубышкой с жёсткими волосами и в веснушках, но глаза сверкали весело, а нос был нагло вздёрнут. Оставив Эбенезера выбирать стол, Берлингейм запросто приблизился к ней и втянул в разговор, который хотя и вёлся слишком тихо, чтобы поэт расслышал, вскоре побудил её смеяться и грозить пальцем.

– Уточка клялась, будто в кладовке нет ничего, кроме рыбы, – сообщил Берлингейм, вернувшись, – но когда я сказал, что ей предстоит кормить лауреата, а он уж похоронит это местечко гудибрастиками, она согласилась удержать твоё перо ростбифом. Скоро подадут.

– Ты насмехаешься, – скромно промолвил Эбенезер.

Берлингейм пожал плечами.

– Пожалуй, сменю наряд, пока нам готовят.

– Но ведь багаж на причале.

– Неважно. На то, чтобы сменить шотландку на шелка, порой уходит вся жизнь, зато шелка на шотландку можно сменить за минуту.

Он возвратился к подавальщице, которая разулыбалась, и тихо заговорил с нею, одновременно пощипывая. Она взвизгнула и, держась за бедро, со смехом указала на дверь возле камина. Тогда Берлингейм взял её под руку как бы с намерением увлечь за собой; когда подавальщица отпрянула, он с серьёзным видом пошептал ей в ухо, а потом ещё, едва она ахнула и замотала головой. Девица глянула на Эбенезера, который сразу залился краской и притворился, будто занят шейным платком; Берлингейм нашептал третье сообщение, после чего она стыдливо потупилась, он же вышел из зала в указанную дверь. Девица задержалась на пару минут, а затем, ещё раз зыркнув в сторону Эбенезера, шмыгнула носом и устремилась туда же.

Поэт, хотя и оказался весьма смущён этим маленьким представлением, был рад немного побыть в одиночестве, не только чтобы осмыслить невероятные приключения друга, но и критически оценить собственное положение.

«Я глазел на Генри, ахал, и это занятие меня полностью поглотило, – сказал он себе. – Я чуть не забыл, кем являюсь сам и чем собираюсь заняться. С Лондона ни строчки не написал и совершенно не думал о путевом дневнике».

Он незамедлительно выложил на стол свой гроссбух для двойных записей, раскрыл его на странице, куда внёс первый катрен в своей официальной карьере, и, взяв с полки на стене у стойки перо и чернила, задумался, чем бы украсить страницу смежную.

«Мне нечего сказать в „Мэрилендиаде“ про путешествие досюда, ибо я мало что видел, – прикинул он. – К тому же правильнее начать поэму с Плимута, где со скалами Альбиона прощается большинство тех, кто отплывает в Мэриленд».

Развивая далее эту мысль, он решил писать свою эпическую «Мэрилендиаду» в форме отчёта о мысленном странствии, дабы открывать читателю красоты Провинции в той же удивительной новизне, в какой они откроются путешественнику-поэту. Поэтому Эбенезер с удовольствием и не без благоговейного трепета припомнил название корабля.

«„Посейдон“! – подумал он. – Поистине, отличное предзнаменование! Вергилий спутником, и сам Сотрясатель Земли – паромщиком на переправе в этот Элизиум[123]!»

И, погоняв в уме сию радостную картину, он в скором времени написал:

Внизу поэт добавил: «Э. К., Д^жент, П^т и Л^т М^да», – и удовлетворённо просиял. Покуда он был занят этим делом, в таверну вошли, громыхнув дверью, двое. Судя по виду, они были с какого-то корабля, но не обычные моряки, и почти близнецы как внешне, так и в манерах: оба кряжистые, красноносые, с прищуром и при чёрных бакенбардах, с натуральными шевелюрами. Оба были одеты в чёрные куртки и штаны, шляпы носили одинаковые – с продольным заломом и одного цвета. У каждого имелось по паре пистолетов за поясом справа, слева – по сабле, да в придачу оба держали увесистые чёрные трости.

– Угощаю пивком, капитан Скарри[124], вы мой гость, – рыкнул один.

– Нет, – прорычал другой, – это вы мой гость, капитан Слай[125].

Так порешив, оба принялись колотить палками по столу и призывать прислугу. «Пива!» – гаркнул первый, и «Пива!» – гаркнул другой. Они набычились, озлились и разворчались, когда их крики не возымели ответа. Столь ужасным было выражение их лиц и столь свирепыми повадки, что Эбенезер принял этих двоих за пиратов, но не осмелился выбежать вон.

– Пива! – орали они снова и снова, всё без толку, и колотили палками по столу.

Эбенезер зарылся в развёрнутую на столе тетрадь и стал молиться, чтобы они не заметили его присутствия.

– Подозрение моё таково, капитан Слай, – заявил один, – что нам придётся или самим себя обслужить, или искать нашего человека всухую.

– Тогда давайте, капитан Скарри, нацедим себе пива и покончим с этим, – отозвался другой. – Негодяй не может быть далеко. Я нацежу две кружки, а он, быть может, явится до того, как мы их выпьем.

– Может быть, может быть, – допустил первый. – Но только это я налью кружки, потому что вы мой гость.

– Чёрта с два! – вскричал второй. – Это вы мой гость, будьте вы прокляты, я первым сказал!

– Первым вы окажетесь в аду, – заявил Номер Один. – Угощаю я.

– Нет, я! – произнёс Номер Два с большей угрозой.

– Пошёл в свиную жопу!

– Я налью вам пива, капитан Слай, – проговорил Номер Два, вытаскивая пистолет, – или пролью вашу кровь.

– А я вашу, – ответил Номер Один, делая то же, – иначе отправитесь на корм червям.

– Джентльмены, джентльмены! – закричал Эбенезер. – Ради Бога, остыньте!

Он немедленно пожалел о своих словах. Двое поворотились, сверкнули на него глазами, так и держа пистолеты нацеленными друг на друга, а лица их сделались угрожающими.

– Это не моё дело, – проговорил поэт поспешно, потому что они начали двигаться в его сторону. – Клянусь вам, совершенно не моё. Я только хотел сказать, что для меня будет честью и удовольствием купить вам обоим, и налить – тоже, если вы покажете, как. Нет, не важно, держу пари, я и сам сумею без указаний, потому что много раз видел в «Локетс», как это делается. – Да, – продолжал он, пятясь, – для этого не нужно особого навыка, и секрета тут нет, всего-то и требуется, что приставить к крану стакан, если бочонок свежий, и пусть пиво аккуратно стекает, а если выдохся, то давать потоку немного пространства для падения, пока стакан не наполнится, потому что при более сильном ударе струи образуется больше пены…

– Отставить! – скомандовал Номер Один, и так ударил по столу тростью, что тетрадь Эбенезера подпрыгнула. – Боже ты мой, капитан Слай, вы слышали хоть когда-нибудь этакий вздор?

– Я и наглости подобной не встречал, капитан Скарри, – ответил второй, – мошеннику мало встрять в наше дело, ему понадобилось заняться им самому!

– Нет, джентльмены, вы меня неправильно поняли! – воскликнул Эбенезер.

– Закрой свой рот и сядь, – сказал капитан Скарри, указывая палкой на стул поэта. Затем моряк заявил товарищу: – Прошу извинить и подождать, пока я засажу этому кретину пулю промеж глаз.

– Мне это только в радость, – ответствовал тот, – а после мы спокойно выпьем.

Оба пистолета были теперь направлены на Эбенезера.

– Мой гость никогда не унизится до таких пустяков, – заявил первый.

Эбенезер, стоявший за спинкой стула, вновь посмотрел на дверь, за которой скрылись Берлингейм и подавальщица.

– Моё мнение такое же, – прорычал капитан Слай, – но заклинаю вспомнить, кто тут хозяин, иначе я выстрелю из двух пистолетов.

– Ради Бога, добрые капитаны! – квакнул Эбенезер, но его подвели ноги и сфинктеры: не в силах более говорить, он повалился на колени, распространяя удивительный запах, и зарылся лицом в сиденье стула. В этот миг отворилась задняя дверь.

– Стоп, а вот и буфетчица! – вскричал капитан Скарри. – Два пива, малышка, а я пока избавлюсь от этого засери!

– К чёрту пиво! – проревел капитан Слай, которому была видна входная дверь. – Готов поклясться, вон идёт наш Лауреат, по улице!

– Тогда за ним, – сказал второй, – пока он снова не отдал швартовы!

Отвернувшись и от кружек, и от поэта, они поспешили наружу, откуда вскорости донеслись пистолетные выстрелы и удаляющиеся проклятья. Но Эбенезер их не слышал, так как при упоминании жертвы лишился чувств и рухнул на каменные плиты.

Придя в себя, поэт обнаружил, что лежит на сене в конюшне «Короля морей», а его друг Берлингейм, одетый в шотландку, сидит на корточках подле и обмахивает лицо Эбенезера гроссбухом для двойных записей.

– Пришлось тебя вынести, – с улыбкой сообщил Берлингейм, – иначе ты распугал бы клиентов.

– Чума на клиентов! – слабо проговорил поэт. – Я отключился как раз из-за пары таких!

– Ты уже очнулся, или мне и дальше тебя обмахивать?

– Не надо дальше, прошу, по крайней мере – сойди с того места, где ты стоишь, а то мне конец. – Он попытался сесть, состроил кислую мину и со вздохом лёг снова.

– Это я виноват, Эбен: знай я, что тебе невтерпёж – не торчал бы так долго в тамошнем нужнике. Как же ты не воспользовался вот этим сеном? Оно ведь ничуть не хуже.

– Я не могу отнестись к этому легкомысленно, – объявил Эбенезер. – Пока ты развлекался с девкой, два капитана-пирата захотели пустить мне пулю между глаз только за то, что я посмел улаживать их ссору!

– Капитаны-пираты?!

– Да, я уверен в этом, – настоял Эбенезер. – Я достаточно начитался Эксквемелина, чтобы узнать пирата: звероподобные субъекты, похожие на близнецов, сплошь в чёрном, с чёрными бородами и тростями.

– Почему же ты не назвал ни своего имени, ни должности? – спросил Берлингейм. – Тогда они вряд ли посмели бы тебя тронуть.

Эбенезер покачал головой.

– Слава Богу, я этого не сделал, иначе моя жизнь тут же и кончилась бы. Они искали Лауреата, Генри, чтобы его умертвить!

– О нет! Но почему?

– Одному Господу известно, почему. Тем не менее я обязан жизнью какому-то бедолаге, который проходил за окном – они приняли его за меня и пустились в погоню. Дай Бог, чтобы пираты его потеряли и сгинули навсегда!

– Вероятно, так оно и вышло, – ответил Берлингейм. – «Пираты», говоришь!.. Ну что ж, в конце концов, здесь нет ничего невозможного… Но погоди, ты весь обосран.

– Какой позор! – простонал Эбенезер. – Как же я буду в этаком виде ковылять по причалу за чистыми штанами?

– Святая Дева, я ничего не сказал о ковылянии, сэр, – произнёс Берлингейм в манере деревенского слуги. – Снимите штаны с исподним, моя крошка Долли почистит их, и я принесу вам свежие.

– Долли?

– Да, Джоан Веснушка оттуда вон, из «Короля морей».

Эбенезер покраснел.

– И всё же она женщина при всем её распутстве, а я – Лауреат Мэриленда! Я не могу позволить ей услышать о таком.

– «Услышать!?» – расхохотался Берлингейм. – Да она уже чуть не задохнулась твоими стараниями! Кто, по-твоему, нашёл тебя на полу и помог перетащить сюда? Хватит, господин Лауреат, и избавь меня от своей скромности. Когда ты родился, тебе подтирала задницу женщина, а другая подотрёт в старости: что с того, если ещё одна вклинится в промежутке?

И, поскольку Эбенезер расстёгивал пуговицы нехотя, друг его возымел смелость хорошенько рвануть – поэт остался обнажённым.

– О-ла-ла, – гоготнул Берлингейм. – Ты славно сложен, пускай и чуточку воняешь.

– Я умираю от стыда, мне даже нечем прикрыть мерзость, – посетовал поэт. – Поторопись, Генри, пока меня кто-нибудь не увидел таким!

– Потороплюсь, ибо, готов поклясться, ты столь соблазнителен, что будь то мужчина или женщина, ты не задержишься в девственниках. – Он снова рассмеялся, взирая на жалкое состояние Эбенезера, и подобрал испачканную одежду. – Теперь adieu, твой слуга вскорости возвратится, если его не захватят пираты. Пока же постарайся почиститься.

– Помилуй, но как?

Берлингейм пожал плечами.

– Вы только оглядитесь, достопочтенный сэр. Умный человек никогда не теряется надолго. – И он отправился через двор, призывая Долли забрать трофеи.

Эбенезер незамедлительно огляделся в поиске каких-нибудь средств, способных выправить его незадачливое положение. Солому он отверг первым делом, хотя в конюшне её было предостаточно, но пучок даже не удавалось удобно зажать в руке. Затем он подумал про свой льняной носовой платок и вспомнил, что тот остался в кармане штанов.

«И хорошо, – решил поэт, – на нём убийственный ряд французских пуговиц».

Он также не смог пожертвовать ни верхним платьем, ни рубашкой, ни чулками, поскольку, с одной стороны, у него имелось слишком мало одежды, чтобы ею разбрасываться, а с другой, не хватало отваги обременить буфетчицу новой стиркой. «Умный человек никогда не теряется надолго», – повторил он про себя и следующим пунктом рассмотрел хвост огромного гнедого мерина, стоявшего позади. Эбенезер отверг оный на том основании, что высота и расположение делали его одновременно недоступным и опасным. «Чему учит нас это, – рассудил поэт, поджимая губы, – если не вопиющей скорбности людского ума? Глупцы и дикие звери живут врождённым сознанием и научаются из опыта; мудрец же научается из ума и жизни других. Пресвятая Мария, да неужели я напрасно провёл два года в Кембридже и трижды по два с Генри в отцовском летнем домике?! Если меня не спасает природный разум, то спасёт образование!»

Соответственно, он прошерстил свои знания на предмет поддержки, начиная с воспоминаний из истории. «За что ценить документы минувшего, когда не находишь в них уроков для настоящего?» – вопросил поэт. Однако, хотя имена Геродота, Фукидида, Полибия, Светония, Саллюстия и других древних, а также современных хроникёров не были для него пустым звуком, он не припомнил в их трудах прецедента нынешней незадачи и вскоре бросил попытки. «Ясно, – заключил Эбенезер, – что История учит не человека, а человечество; ученики её музы – властвующая элита или предводители. Нет, больше того, – продолжил он рассуждать, слегка дрожа на ветру из гавани, – очи Клио[126] подобны змеиным глазам, которые не видят ничего, кроме движения: она подмечает подъём и падение народов, но на вещи незыблемые – вечные истины и вневременные проблемы – она подобающим образом не смотрит, поскольку боится посягнуть на прерогативы Философии».

Далее, следовательно, он с небывалым усердием припомнил Аристотеля, Эпикура, Зенона, Августина, Фому Аквинского и остальных, не забыв своих профессоров-платоников и их некогда друга Декарта, но поскольку оных бесконечно заботило, реальна его беда или вымышлена, и заслуживает ли она внимания sub specie aeternitatis[127], и как определить его будущие действия в её отношении – как уже предопределённые или полностью находящиеся в его власти – никто не дал никакого конкретного совета.

«Возможно ли, чтобы всё это были сраные силлогизмы, в которых нет ни вони, ни пятен, ни вообще ничего? – задался вопросом поэт. – Или за их Разумом не кроется страха заодно испортить штаны?» Правда в том, заключил он, напрасно взирая на двор в ожидании Генри, что философия имеет дело только с обобщениями, категориями и абстракциями вроде «вечного сгущения» Мора[128], а о личных проблемах говорит лишь постольку, поскольку они иллюстрируют общие. Так или иначе, всё припомненное не содержало ответа на случай таких бытовых, практических затруднений, как его собственное.

По той же причине не стал поэт даже рассматривать физику, астрономию и другие области естественной философии; не удосужился напрягать память в отношении пластических искусств, так как хорошо понимал, что ни Фидий, ни Микеланджело не снизошли бы до увековечивания подобного состояния, как бы их ни влекла человеческая беда. Нет, порешил он наконец, обратиться за помощью нужно к литературе, и поскорее, ибо из всех искусств и наук лишь словесность считает своей вотчиной полный спектр людского опыта и поведения – от колыбели до могилы и далее, от императора до подзаборной шлюхи, от сожжения городов до перемены ветра – а также человеческие проблемы любого масштаба: только в литературе найдёшь описанных с равным тщанием предков Ноя, корабли ахейцев…

– …И подтирки Гаргантюа! – воскликнул он вслух. – Как же я о них не подумал?

Поэт радостно вызвал в памяти ту главу из Рабле, в которой юный Гаргантюа испытывает, так сказать, всевозможные тряпки и щётки – не от отчаяния, конечно, а в духе чистого эмпиризма, чтобы навсегда найти наиболее благородный предмет – и в итоге присуждает главный приз шее живого белого гуся, но во дворе при конюшне было полным-полно кур и цесарок, а вот гусей Эбенезер не высмотрел ни одного. «Да и не годится это, – решил он через секунду, несколько приуныв, – разве что в комической или сатирической книге можно использовать глупую птицу столь жестоко, что она быстро и неизбежно погибнет в угоду нашему чреву. Конечно же, славный Рабле написал это в шутку». В подобном духе, хотя и в неуклонно нарастающей озабоченности, он рассмотрел другие параллели к своим обстоятельствам, которые припомнил из прочитанного, и все поочерёдно отверг как неприменимые или не относящиеся к делу. С тяжёлым сердцем Эбенезер заключил, что и литература ему не подспорье, ибо хотя она и содержит определённую мудрость в отношении жизни и освобождении от смертной участи, не позволяет – разве что случайно – решать практические проблемы. Что же остаётся после литературы?

Он вспомнил, как Джон Макэвой обвинил его в незнании большого реального мира и живущих в нём людей. Как же, спросил он себя, поступили бы на его месте другие – те, кто знают большой реальный мир? Но из таких знатоков ему были известны лишь двое – Берлингейм и Макэвой – и немыслимо было, чтобы кто-то из них на этом месте оказался. Однако познание мира, вполне понял поэт, выходит за рамки личного знакомства: как поступали орды дикарей и язычников, которые никогда не видели приличной подтирки? Арабы в пустыне, где нет ни бумаги, ни листьев? Они же всяко как-то обходятся, иначе каждый жил бы отшельником, и раса бы вымерла за одно поколение. Но из всех обычаев и экзотических практик, о которых Эбенезер слышал от Берлингейма или читал в юношеских книгах о путешествиях, припомнилось лишь одно, касавшееся дела: индийские крестьяне, как однажды заметил Берлингейм, едят исключительно правой рукой, так как левую применяют для личной гигиены.

«Это не решение, а просто отсрочка моих затруднений, – вздохнул лауреат. – И в чём надежда, кто поможет, когда его предали и рассудок, и мир?»

Он вздрогнул и, несмотря на неловкость своего положения, радостно просиял, уловив начало стиха. «Невзирая на тяготы, я всё ещё девственник и поэт! „И в чём надежда, кто поможет…“ Боже, ниспошли мне перо и чернила, пока не остыло!» Он решил в любом случае загнуть в тетради уголок в напоминание о стихе, и лишь раскрыв её и листая пустые страницы, он рассмотрел в них то, к чему не привели предшествующие усилия.

– Милостивое знамение, чтоб мне пропасть! – проговорил Эбенезер, испытывая немалый трепет.

Он пожалел, что на почтовой станции в Лондоне вырвал листы, на которых вёл подсчёты Бен Брэгг… Не только потому, что годы, проведённые у Питера Паггена, отвратили его от мира дебета и кредита, но и потому, что поэт вспомнил, сколь дефицитна в провинции бумага, даже листка ему стало жаль. Он и правда заколебался до такой степени, что на какой-то миг всерьёз рассмотрел возможность вырвать те несколько страниц, где уже записал «Гимн невинности», четверостишие, о коем напомнил Берлингейм, и предварительный панегирик кораблю «Посейдон». Лишь крайняя неправильность, вопиющая кощунственность поступка удержала его руку и побудила вскоре использовать две девственные страницы – а затем ещё две – для дела, каковое, завершённое с большим трудом из-за подсушивающего воздействия ветра, он преобразовал в аллегорию: чистые листы были нерождёнными песнями, имевшими, однако, внутриутробную власть очищать и облагораживать его – того, кто со временем произведёт их на свет… Короче говоря, история его карьеры до сего дня. Или же они были символами двойной сущности поэта, слишком поздно призванные предотвратить позор, но всё же способные вычистить следы его страха. Или опять же… но тут приятное построение аллегорий было нарушено появлением с чёрного хода «Короля морей» веснушчатой Долли, вынесшей на просушку его подштанники и штаны. Несмотря на смущение, лауреат выгнул шею, выглянул из прохода в конюшню и осведомился о Берлингейме, который отсутствовал уже почти час, но женщина понятия не имела о его местонахождении.

– Но он же пошёл через улицу! – возмутился Эбенезер.

– Знать ничего об этом не знаю, – упрямо повторила Долли и повернулась, готовая уйти.

– Постой! – окликнул поэт.

– Ну?

Он зарделся.

– Здесь немного прохладно… не принесёшь ли мне сверху одеяла или что-нибудь ещё, пока мой слуга не вернётся?

Долли мотнула головой.

– Это не в правилах заведения, сэр, если у нас не ночуют. Ваш слуга заплатил мне шиллинг за штаны, но ничего не сказал про одеяло.

– Чума на тебя! – вскричал Эбенезер, еле сдерживаясь от гнева. – Да был ли Мидас жаден так же, как женщина? Ты получишь свой грязный шиллинг, как только придёт слуга!

– На нет и суда нет, – развязно ответила девица. – Откуда мне знать, придёт ли он?

– Хозяин узнает о твоей наглости!

Она пожала плечами, как делал Берлингейм.

– Тогда подай грога, чёрт тебя побери, или кофе, пока я не заболел! Господи, девушка, ведь я… – Он осёкся, вспомнив про капитанов-пиратов. – Тебя просит джентльмен, а не простой матрос!

– Да хоть король Вильгельм, он тоже не получит ни глотка в долг в «Короле морей».

Эбенезер сдался.

– Если мне суждено умереть в этой поганой конюшне, – вздохнул он, – то принеси мне хотя бы перо и чернила, или и это не в правилах заведения?

– Перо и чернила бесплатны для всех, – согласилась Долли и вскоре принесла их ко входу в конюшню.

– Корябать придётся в вашей книжке, – заявила она. – Бумага слишком дорогая, чтобы ею разбрасываться.

– А я ещё угрожал тебе хозяином! Пресвятая Мария, да ты его сокровище!!!

Вновь оставшись в одиночестве, он записал на загнутой странице афористичный стих, так ему посодействовавший, и попытался продолжить сочинение, но неудобство ситуации сделало творчество затруднительным. Ход времени встревожил поэта: солнце прошло зенит и начало клониться к западу; скоро, разумеется, настанет срок грузиться в ялик, который переправит их на «Посейдон», а от Берлингейма – ни слуху, ни духу. Ветер сменился и задувал теперь напрямую из гавани в конюшню, пробирая поэта до костей. Теперь ему пришлось искать укрытия в соседнем стойле, где было свалено достаточно свежего сена, чтобы он уселся и забросал им ноги, а также нижнюю часть. После начального отвращения ему в самом деле стало тепло и удобно, хотя лёгкое беспокойство не отступило – как о благополучии Берлингейма, так и о собственном, ибо ему живо представлялась картина, в которой друг его гибнет от рук пиратов-капитанов. Решив взбодриться мыслями поприятнее (и в то же время сразиться с сонливостью, которую моментально вызвал относительный комфорт), Эбенезер вернулся к той странице в тетради, где запечатлел четверостишие про «Посейдон». И пусть даже не глянув ещё на судно, он после непродолжительного размышления присовокупил к первому катрену второй, в котором откровенно описал его так:

Далее уже не составляло труда отдать должное и капитану, и команде, хотя, по правде, он в жизни не встречал ни одного морехода, за исключением Берлингейма и страшных пиратов-капитанов. Всецело отдавшись музе и отвергая катрены ради стансов длины, приличествующей эпическому произведению, он написал:

В своего рода забытьи он и вправду увидел себя на борту «Посейдона» в сухих штанах и согретым, с надёжно упакованным внизу багажом. Небо слепило. Свежий восточный ветер вздымал в искрящемся океане белоснежные шапки, угрожая сорвать его шляпу, а также шляпы любезных джентльменов, с которыми он стоял на юте против воздушных потоков; ветер дул в угли доброго табака в их трубках, окрашивая тление то в красный, то в жёлтый цвета. С каким изяществом воспарила команда, чтобы поднять паруса! Какой грянул хор, когда со дна морского взмыл якорь, и могучий корабль тронулся в путь! Джентльмены придерживали шляпы, смотрели вниз на пенную волну под бушпритом и вверх на морских птиц, круживших над причалом; щурились на солнце и брызги; благоговейно смеялись, взирая на карабкавшихся вверх матросов. Вскорости стюард учтиво подал знак снизу, и вся весёлая компания утекла в каюту капитана на обед. Эбенезер по праву сел одесную, и не было там острее ума – как и голода. Но что за пиршество им предстояло! Окунув перо вновь, он написал:

Можно было сказать и больше, но грёза оказалась настолько слаще формулировки, а усталость так велика, что ему еле хватило сил начертать обычное «Э. К., Д^жент, П^т и Л^т М^да» прежде, чем глаза закрылись полностью, голова склонилась, и он забылся.

Казалось, Эбенезер проспал всего минуту, однако будучи разбужен грумом, который препровождал в стойло коня, он с тревогой отметил, что солнце уже изрядно зашло на запад – полоска света из дверного проёма почти дотянулась до сена, в котором он восседал. Поэт вскочил, вспомнил, что наполовину обнажён, и прикрылся двойной порцией соломы.

– Сэр, отхожее место – оно вон там, через двор, – сказал мальчуган без признаков удивления, – хотя, уверяю, в нём немногим лучше, чем в этом стойле.

– Нет, дружок, ты ошибаешься… впрочем, не важно. Видишь, там висят подштанники и штаны? Ты окажешь мне большую услугу, если пощупаешь, просохли они или нет, и коли сухие, то поскорее принеси их сюда, потому что мне нужно успеть на паром в Даунс.

Молодой человек сделал, как было велено, и вскоре Эбенезер смог, наконец, покинуть конюшню и со всех ног помчаться на причал, высматривая на бегу либо Берлингейма, либо двоих пиратов-капитанов, в лапы которых, как он боялся, угодил его друг. Задыхаясь, поэт достиг места и к своему ужасу обнаружил, что ялик уже отправился в путь вместе с его сундуком, хотя багаж Берлингейма остался в точности там, где его бросили утром. Душа Эбенезера ушла в пятки.

Невдалеке на канатной бухте ялика сидел и курил длинную глиняную трубку старый моряк.

– Скажите, сэр, когда отплыл ялик?

– И получаса не прошло, – ответил старик, не потрудившись взглянуть. – Его ещё видно.

– А был среди пассажиров невысокий человек, одетый… – Он чуть не описал берлингеймово платье цвета портвейна, но вовремя вспомнил о маскировке, – который назвался Бертраном Бёртоном, моим слугой?

– Не видел такого. Вообще никаких слуг.

– Но почему вы оставили здесь этот сундук, а соседний погрузили? – осведомился Эбенезер. – Они должны были оба отправиться на «Посейдон».

– Это не моё дело, – повёл плечом моряк. – Мистер Кук, отплывая, взял свой багаж с собой; второй человек отплывает вечером на другом корабле.

– Мистер Кук?! – вскричал Эбенезер.

Он был готов возразить, что это он Эбенезер Кук, Лауреат Мэриленда, но передумал: во-первых, пираты всё ещё могли его искать, а старый моряк вполне мог быть с ними заодно; кроме того, фамилия «Кук» никак не являлась редкой, и всё могло оказаться вре́менной путаницей.

– Но конечно же, – закончил он, – это был не Эбенезер Кук, Лауреат Мэриленда?

Однако старик кивнул.

– Тот самый джентльмен, поэтическая фигура.

– Будь я проклят!

– На нём были чёрные бриджи, как у вас, – добавил по собственному почину моряк, – и пурпурное платье, не слишком чистое при всём его высоком положении.

– Берлингейм! – задохнулся поэт.

– Нет, Кук. Некий поэт, переправлявшийся на «Посейдон».

Услышанное не укладывалось у Эбенезера в голове.

– Тогда прошу вас, скажите, – выдавил он с немалым дурным предчувствием, – а кто второй джентльмен, владелец этого сундука, отплывающий вечером на другом судне?

Старик пососал трубку.

– Он был одет не как джентльмен, – заявил тот спустя какое-то время. – И лицом не джентльмен – скорее, просоленный и просмолённый, как всякий моряк. Другие называли его «капитаном», а он их – так же.

Эбенезер побледнел.

– Не капитан Слай? – спросил он опасливо.

– Точно, вы сказали, и я вспомнил, – ответил старик, – среди них был капитан Слай.

– И Скарри?

– Да, Слай и Скарри, как близнецы. Они и ещё третий пришли искать джентльмена-поэта, а тот уж отплыл пять минут как, а вот теперь вы явились искать их. Но они-то пошли пить ром по соседству, так что ещё наверняка застанете.

– Боже упаси! – невольно выкрикнул Эбенезер и с ужасом глянул через улицу.

Старик снова пожал плечами и сплюнул в воды гавани.

– Небось компания там поприличнее, чем моряки на суше, – допустил он, – но пьянее… Ох ты ж! – перебил он себя. – Вы имя-то прочтите на багаже, он его меньше десяти минут как написал. Я сам-то письму не обучен, а то уже сообразил бы.

Эбенезер немедленно осмотрел сундук друга и на одной из ручек нашёл клочок картона: «К^аптн Д^жн Куд».

– Нет! – Ноги отказали, и он встал перед выбором либо сесть на сундук, либо заново пачкать просохшее исподнее. – Не говорите, что это был Чёрный Джон Куд!

– Чёрный или белый, Джон или Джим, но это был Куд, – подтвердил старик. – Капитан Слай, капитан Скарри и капитан Куд. Они вон там, в «Короле морей».

Внезапно Эбенезер понял всё, хотя понимание не сильно умалило страх: Берлингейм, узнав от Эбенезера в конюшне о пиратах и их ссоре, выследил тех, а может быть, даже самого Куда в окрестностях таверны и осознал, что миссия под угрозой – в конце концов, кто, если не Лауреат от лорда Балтимора, был могущественным или даже смертельным врагом их мятежных замыслов, для разоблачения коих существовало мало орудий лучше, чем острые, как нож, гудибрастики. И в этом случае что могло быть благороднее или более в духе преданного хранителя, чем вновь переодеться в исходное платье, назваться Лауреатом (поскольку они, разумеется, не знали жертву в лицо) и сбить со следа, откровенно погрузившись со всем багажом на «Посейдон»?! Это был план, достойный и отваги, и изобретательности друга: такая же авантюра, как побег от пирата Томаса Паунда или перехват писем у Бенджамина Рико! Вдобавок он рискнул собственным имуществом, которое, похоже, теперь присвоил Куд. У поэта потеплело на душе и увлажнились глаза от заботливости товарища, от его смелого самоотречения.

«Только подумать, – раскаялся он, – я ещё в нём сомневался, пока сам безопасно сидел себе в конюшне!»

Отлично, постановил он, покажем себя достойными столь благородного отношения.

– Как же вы позволили этому Куду посягнуть на мой сундук? – приступил он к старому мореходу, который вновь принялся за свою трубку и созерцание.

– Ваш сундук, сэр?

– Мой сундук! Ты мало что неграмотный, так ещё и слепой, если утром не видел нас с Лауреатом, когда мы выгружали багаж из лондонского экипажа?!

– Господи, я ничего об этом не знаю, – заявил старик. – Яликом правит Джозеф, мой сын Джозеф, а мои обязанности – лишь смотреть за причалом, пока он не вернётся.

– И оставляете сундуки доверителя любому разбойнику, какому они приглянутся? Хороши же из вас и вашего Джозефа паромщики, чёрт побери! Этот негодяй Джон Куд даже не скрывается, а с вашей помощью открыто, средь бела дня грабит, да ещё и под своим именем! Я позову шерифа!

– Нет, умоляю вас, сэр! – вскричал тот. – Мой мальчик ничего не знал, клянусь вам, и я не думал, что помогаю грабителю! Поддатые капитаны надвинулись внаглую, сэр, и спросили о поэтическом джентльмене, а потом сказали: «Это скарб капитана Куда, и к заходу солнца он должен быть на „Морфеиде“, курсом на остров Мэн».

– А расспросы пресекли гинеей, так?

– Двумя шиллингами, – униженно ответил старик. – Откуда мне было знать, что багаж не его?

– В любом случае это отягчает злодейство, – заявил Эбенезер. – Разве стоит двух шиллингов испустить последний вздох в тюрьме?

Силою этой и похожих угроз Эбенезер вскоре убедил старого моряка в его ошибке. Тем не менее тот спросил:

– Теперь, когда вы подняли вопрос, откуда мне знать, сэр, что это ваш багаж? Может быть, вор это вы, а вовсе не капитан Куд, и кто тогда спасёт меня от тюрьмы?

– Он мой лишь по доверенности, – ответил поэт, – и я обязан доставить его в целости и сохранности моему господину.

– Так ты слуга и так-то меня костеришь? – моряк примкнул свою мохнатую челюсть. – Что же у тебя за господин, который наряжает слугу каким-то хлыщом из пансиона Святого Павла?

Эбенезер проигнорировал оскорбление.

– Он тот самый джентльмен-поэт, который забрал с собой первый сундук – Эбенезер Кук, Лауреат Мэриленда. А тебе с твоим неотёсанным Джозефом придётся туго, если он сообщит об этом сумасбродстве, куда следует.

– Боже, тогда забери от меня эту проклятую поклажу! – закричал несчастный и пообещал сразу же, как вернётся ялик, отправить на «Посейдон» и сундук, и слугу. – Но заклинаю, предъяви хоть одно доказательство или знак твоей должности, – взмолился он, – дабы облегчить мою душу, потому что чем же я расплачусь, угодивши в руки трём капитанам, если вором окажешься ты, а владельцами – они?

– Не бойся, – сказал Эбенезер. – Две минуты, и я покажу тебе верное доказательство: сочинения Лауреата, страница за страницей. – Поэт лишь теперь со смесью сожаления и облегчения вспомнил, что тетрадь осталась в стойле.

Но старик покачал головой.

– Да будь оно написано хоть на жопе у тебя красными буквами или высечено в скрижалях – мне это ни в кулак, ни в дулю!

– Не испытывай моего терпения, старик, – пригрозил Эбенезер. – Последний болван узнает стихотворение, едва на него взглянув, и неважно, поймёт он смысл или нет. Я покажу тебе произведения, пригодные для ушей богов, и ты прекратишь меня изводить!

Со всей посильной строгостью приказав моряку стеречь сундук Берлингейма и готовить ялик, как только тот возвратится, к немедленному отплытию, Эбенезер двинулся через улицу по огромной дуге в обход парадной двери «Короля морей», вновь миновал закоулок, ведший на задний двор таверны, и с колотящимся сердцем повторно вступил в знакомую конюшню, в любой момент ожидая встретить жуткую троицу капитанов. Он поспешил в стойло, где слагал корабельные стихи: там, в соломе, куда поэт в смятении и спешке бросил её, лежала драгоценная тетрадь. Эбенезер схватил гроссбух. Вдруг мальчик-конюх осквернил его или выдрал страницы? Нет, тетрадь была нетронута и в полном порядке.

– «Ветра и Течения вам нипочём, забудьте», – прочёл он и вздохнул, довольный своим мастерством. – Так и чувствуешь качку и шторм!

Однако времени для таких восторгов не оставалось: ялик ожидался в любую минуту, а злодеи в таверне не могли хлестать ром вечно. Со всей возможной скоростью Эбенезер просмотрел остальные утренние строки – те семь или восемь, в которых описывался корабельный пир. Он ещё раз вздохнул, сунул тетрадь под мышку и поспешил из конюшни во двор.

– Стоять, господин поэт, или вы труп, – донеслось сзади, и он, крутанувшись на месте, узрел двух адских извергов в чёрном: левой рукой каждый опирался на эбеновую трость, а правой устремлял пистолет лауреату в грудь.

– Труп вдвойне, – добавил второй.

Эбенезер лишился дара речи.

– Что скажете, капитан Скарри – послать мне пулю в его папистское сердце и сэкономить вам порох?

– Нет, капитан Слай, благодарю, – ответил второй. – Капитан Куд пожелал взглянуть, какая чудна́я рыба заглотит наживку, а выпотрошим потом. Но когда час пробьёт – доставьте себе удовольствие.

– Весьма обязан, капитан Скарри, – сказал капитан Слай. – Внутрь, Кук, или получишь пулю в брюхо.

Однако Эбенезер не мог пошевелиться. Наконец, страшные провожатые, убрав за ненадобностью пистолеты, взяли его, полуобморочного, под локти и увлекли к чёрному ходу таверны.

– Ради Бога, пощадите! – прохрипел он, зажмуривая глаза.

– Не то, чтобы джентльмен мог это решать, – сказал один из похитителей[129]. – Договаривайся с тем человеком, к которому мы тебя тащим.

Они вошли не то в чулан, не то в кладовую, и похититель – тот, что по имени Слай – шагнул открыть ещё одну дверь, которая вела в задымленную кухню «Короля морей».

– Эй, Джон Куд! – проревел он. – Мы словили вашего поэта!

Затем Эбенезера толкнули так, что он поскользнулся на сальной плитке и распластался у круглого стола посреди комнаты, прямо в ногах сидевшего там человека. Все расхохотались: капитан Скарри, его толкнувший; капитан Слай, стоявший рядом; какая-то женщина, которая, судя по тому, что её ноги сплелись прямо перед глазами Эбенезера, сидела у Куда на коленях, и сам Куд. Поэт, трепеща, глянул вверх и обнаружил, что женщина – это ветреная Долли, и она обнимает врага рода человеческого за шею.

После этого со страхом, будто ожидая лицезреть самого Люцифера, он перевёл взгляд на Джона Куда. Увиденное оказалось вовсе не столь ужасным, хотя и не менее поразительным: улыбающееся лицо Генри Берлингейма.

– Генри!

Улыбка слетела с лица товарища. Он столкнул буфетчицу с колен, угрожающе вскочил и притянул Эбенезера за грудки.

– Ты, остолоп! – произнёс он злобно, не давая поэту продолжить. – Кто разрешил тебе шнырять по конюшням? Я же велел обыскать доки, найти этого болвана поэта!

Эбенезер был слишком удивлён, чтобы вымолвить слово.

– Это мой слуга Генри Кук, – обратился Берлингейм к чёрным капитанам. – Вы что, не умеете отличить поэта от простого слуги?!

– Слуга? – вскричал капитан Скарри. – Да это же, чёрт побери, тот самый сраный щенок, который досаждал нам утром – правильно, капитан Слай?

– Да, так оно и есть, – подтвердил капитан Слай. – К тому же он что-то царапал в той самой книжонке, про которую вы говорили, что она поэтова.

Берлингейм вновь повернулся к Эбенезеру и замахнулся:

– Я надеру твои ленивые уши! Околачиваться в таверне, когда тебя послали в доки! Неудивительно, что Лауреат сбежал от нас! Откуда у тебя тетрадь? – спросил он грозно, а когда Эбенезер (начавший, правда, понимать, что друг защищает его), не нашёлся с ответом, добавил: – Небось на причале в багаже нашего беглеца откопал и решил, что за такую находку стоит выпить?

– Да, – выдавил Эбенезер. – То есть… да.

– Вот же каналья, чёрт побери! – объявил остальным Берлингейм. – Каждую минуту хвать за бутылку, а ром удерживает не лучше мальчика-служки. Значит, – презрительно оскалился он на Эбенезера, – тебя, насколько я понимаю, от него пронесло, и ты опорожнился в конюшне?

Поэт кивнул и, дерзнув наконец довериться своему голосу, подтвердил:

– Я всего час как проснулся и побежал на причал, но сундук Лауреата исчез. Тогда я вспомнил, что оставил в конюшне тетрадь, и вернулся за нею.

Берлингейм как бы в отчаянии взметнул руки и обратился к капитанам:

– А вы? Разве эта скотина похожа на Лауреата Мэриленда? Меня окружают кретины! Долли, принеси нам пару глотков и чего-нибудь поесть, – приказал он. – Проваливайте все, кроме моего драгоценного недоумка. Хочу сказать ему кое-что.

Капитан Слай и капитан Скарри удалились пришибленные, а Долли, равнодушно взиравшая на происходящее, пошла налить выпивку. Эбенезер буквально рухнул в кресло и вцепился в берлингеймов рукав.

– Боже! – прошептал он. – Что же это такое? Зачем ты выставляешься Кудом и почему бросил меня прозябать целый день в конюшне?

– Тихо, – предостерёг Генри, глянув через плечо. – Это каверзное местечко, хотя и удобное. Доверься мне, и я всё изложу доходчиво, когда смогу.

Буфетчица вернулась с двумя стаканами рома и тарелкой холодной телятины.

– Отправь Слая и Скарри на причал, – распорядился он, – и передай, что к заходу солнца я буду на «Морфеиде».

– Ты доверяешь ей? – удивился Эбенезер, когда та вышла. – После сегодняшнего утра ей уж точно известно, что ты не Джон Куд.

– Она своё дело знает, – улыбнулся Берлингейм. – Давай ешь, а я расскажу тебе о твоей роли.

Эбенезер подчинился, он весь день ничего не ел и несколько успокоился благодаря рому, от которого, правда, его передёрнуло. Берлингейм заглянул в дверную щель, изучил главную залу «Короля морей» и – очевидно, удовлетворённый тем, что никто не подслушивает – объяснил своё положение следующим образом:

– Утром, оставив тебя, я прямиком отправился в док за чистыми штанами, раздумывая над твоими словами о двух пиратах-капитанах. Я предположил, что пиратами-то они вовсе не были, поскольку разыскивали тебя – на что пирату поэт? Однако по твоему описанию, их замашкам и цели мне пришла в голову мысль о другой, не менее тревожной возможности, и вскоре я убедился в своей правоте. Твои чёрные супостаты находились на причале точно там, где стоял наш багаж, и я сразу узнал Слая и Скарри – контрабандистов, раньше уже работавших на Куда. Было ясно, что Куду стало известно о твоём назначении, и он задумал недоброе, хотя о мотивах я мог только догадываться; понятно было и то, что твои преследователи не знают жертву в лицо и провести их нетрудно. Они разговаривали с парнем, который правит яликом; я отважился присесть за сундуками и подслушать слова паромщика: дескать, ты и твой спутник находитесь в «Короле морей» – к счастью, я не называл ему имён. Слай заявил, что это невозможно, они только что побывали в «Короле морей» и выбежали, завидев жертву на улице, но потеряли след.

– Да, точно так, – промолвил Эбенезер. – Это последнее, что мне помнится. Но я не догадался, кого они выслеживали.

– Как и я. Однако паромщик стоял на своём, и по прошествии времени Слай предложил ещё раз обыскать таверну. Но Скарри возразил, что пора забирать Джона Куда с флотилии.

– Куд на борту?!

– Да, – засвидетельствовал Берлингейм. – Эти и другие их слова убедили меня, что Куд тайно отплыл из Лондона на том же самом корабле, на котором нынешним утром к флотилии присоединились губернатор и его компания. Несомненно, он боится за своё предприятие и пожелал собственными глазами увидеть, каким покровительством Николсона пользуются его враги. Затем, предположил я, Скарри и Слай встретят его на рейде Даунс и доставят на свой корабль, который к ночи отплывёт к острову Мэн, а оттуда – в Мэриленд.

– Ну и храбрец, чёрт его побери! – воскликнул поэт.

– По-твоему, он храбр? – улыбнулся Берлингейм. – От Лондона до Плимута путь недалёк.

– Но у Николсона под носом! В обществе тех, кого он выдавил из Провинции!

– Меж тем, – продолжил Берлингейм, – пока я прятался за нашим багажом, мне пришла в голову мысль даже более смелая… Но сперва я должен сообщить тебе ещё кое о чём, что подслушал. Скарри спросил у Слая, как им узнать замаскированного вожака, если они его и в натуральном виде не встречали? И Слай предложил воспользоваться паролем из тех, к которым люди Куда прибегали перед революцией, когда им нужно было удостовериться, свой ли для них некто третий. Вышло так, что я отлично знал два таких пароля со старых времён, когда прикидывался мятежником: в одном первый спрашивает у соратника: «Каково сидится нынче на кобыле твоему приятелю Джиму?» Что означало: «Насколько уверенно сидит на троне король Яков?» Второй отвечал: «Боюсь, он слетит, ему нужна кобыла получше». А третий, если был посвящён в игру, должен был сказать: «Быть может, это кобыле нужен получше ездок». Другой пароль применялся, когда человек хотел представиться компании незнакомцев мятежником – он подходил к ним на улице или в таверне со словами: «Вы не видели моего приятеля, он носит оранжевый галстук?» Имелось в виду, что говорящий – друг Дома Оранских. Тогда кто-нибудь из компании восклицал: «Пресвятая Мария, не пройди мимо этого человека!» – каламбур с намёком на королеву Марию и короля Вильгельма.

– Услышав планы негодяев, – продолжил Берлингейм, – я сразу решил их расстроить: первой мыслью было выдать нас с тобой за Слая и Скарри, снять Куда с корабля и держать его где-нибудь, пока не скажет, что у него на уме и зачем ему понадобился ты.

– Святые угодники! Это в жизни не удалось бы!

– Может быть, – согласился Берлингейм. – В любом случае, хоть я и выяснил, что Слай и Скарри не знают Куда, из этого вовсе не следовало, что он не знает их – они и в самом деле известные мерзавцы. Поэтому я решил снова стать Джоном Кудом, как уже бывало на корабле Перегрина Брауна. Так что я обогнул сундуки и осведомился о приятеле в оранжевом галстуке.

Эбенезер выразил удивление и спросил, не являлся ли сей ход – при всей его смелости – неудачным, ибо Берлингейм был переодет слугой, а Куд как будто находился на борту корабля. Друг ответил, что страсть Куда к необычным нарядам общеизвестна – к примеру, он пользовался сутаной священника, камзолом советника и всевозможными военными мундирами, и для него обычное дело появиться ниоткуда среди своих и так же исчезнуть, да столь внезапно, что многие легковерные люди считают его наделённым сверхъестественной силой.

– По крайней мере, они поверили мне, как только пришли в себя, – сказал Берлингейм, – а я не дал им времени усомниться. Я изобразил недовольство их нерасторопностью и пришёл в неописуемую ярость, когда они сообщили, что Лауреат ускользнул. Прибегнув к чрезвычайно осторожному допросу (ибо приходилось прикидываться, будто я знаю больше, чем они), мне удалось свести услышанное воедино и получить странную историю, которую сам пока не могу до конца постичь: Слай и Скарри прибыли из Лондона с каким-то типом, назвавшимся Эбенезером Куком; по приказу Куда они выдали себя за мэрилендских плантаторов и сопроводили лже-Лауреата в Плимут, откуда, предполагаю, намеревались доставить его на «Морфеиду» с какой-то зловещей целью – наверное, считали того шпионом Балтимора. Однако этот субъект, кем бы он ни был, вероятно, учуял заговор и нынешним утром ускользнул из их силков.

– Не думай, – продолжил он, – что я о тебе забыл; я опасался, что ты найдёшь какую-нибудь одежду и в любую минуту явишься. Поэтому мне пришлось отвести Слая и Скарри в таверну подальше пить ром и удерживать их, сколько возможно, пытаясь придумать, как передать тебе весточку. Я поминутно смотрел в сторону причала, притворяясь, будто ищу слугу, и, когда, наконец, увидел, что твой сундук исчез, решил, что ты в одиночку отправился на «Посейдон». Вскоре, когда мы снова проходили тем путём, старик с причала подтвердил, что Эбен Кук отплыл со своим скарбом на ялике.

Эбенезер потрясённо встряхнул головой.

– Но…

– Погоди, дай закончить. Тогда мы пришли сюда, чтобы скоротать время до вечера; я был абсолютно убеждён, что тебе ничего не угрожает и собирался просто передать через кормчего сообщение, а то ещё вообразишь, будто я тебя предал или сам нахожусь в опасности. Когда Долли сказала, что твоя тетрадь осталась в конюшне, я поклялся Слаю и Скарри, что мы тебя всё же изловим, поскольку поэт ради своей тетради спустится в ад, и поручил им наблюдать за стойлом на предмет твоего возвращения – на самом же деле я хотел отправить тебе тетрадь вместе с посланием внутри, а наблюдение придумал просто, чтобы на время избавиться от этих одинаковых обезьян. Представь моё смятение, когда тебя втащили!

Эбенезер с некоторой неловкостью вспомнил сцену, прерванную его появлением.

– Это настолько фантастично, что слов не хватает, – заявил он. – Ты подумал, что это я уплыл, а я – что это был ты, ведь тот человек носил твоё платье!

– Что? Невозможно!

– Нет, я уверен. Старик с причала описал его: грязная куртка цвета портвейна и чёрные бриджи. Поэтому я и решил, это – ты.

– Господи помилуй! Просто чудеса! – расхохотался Берлингейм. – Что за комедия?!

Эбенезер признался, что не понимает юмора.

– Да ты только подумай! – воскликнул товарищ. – Когда сегодня утром Слай и Скарри пришли искать своего Лауреата и потешались над тобой, не зная, что ты он и есть, мы с Долли отправились на конюшню позабавиться. В первом же стойле, куда мы вбежали, обнаружился какой-то спящий бедолага – из слуг, судя по виду – и вот с ним-то я и обменялся одеждой на месте. Он этой сделке тоже обрадовался!

– Боже, ты хочешь сказать, что это был лже-Лауреат?

– А кто же ещё, если человек, о котором ты слышал, носил мою куртку? Наверное, он только-только сбежал от Слая и Скарри, а потому прятался.

– В таком случае, его-то они позже и усмотрели за окном, что и спасло мне жизнь!

– Несомненно, так оно и было, а он, узнав о твоём сундуке, с ним и скрылся. Дерзкий малый!

– Далеко ему не уйти – мрачно заметил Эбенезер. – Я вышвырну его с корабля, как только взойдём на борт.

Берлингейм поджал губы, но ничего не сказал.

– В чём дело, Генри?

– Ты собираешься плыть на «Посейдоне»? – осведомился тот.

– Конечно! Что мешает сбежать сейчас, пока Слай и Скарри ждут нас на своём корабле?

– Ты забываешь о моём долге.

Эбенезер вскинул брови:

– Я забываю или ты?!

– Послушай, дорогой Эбен, – задушевно произнёс Берлингейм. – Я не знаю, кто тот самозванец, но совершенно уверен, что это какой-то жалкий лондонский хлыщ, решивший нажиться на твоей славе. Пусть он будет Эбеном Куком на «Посейдоне» – возможно, капитан обнаружит подмену и закуёт его в кандалы, а может быть, его убьёт или подкупит Куд, благо они в одной флотилии. Даже если он доставит мошенника в Мэриленд, мы можем встретить его на причале с шерифом, и тем дело кончится. Пока же твой сундук надёжно схоронен в трюме, он не сможет к нему прикоснуться.

– Тогда ради Бога, Генри, что ты предлагаешь?

– Я не знаю, что именно на уме у Джона Куда, – сказал Берлингейм, – и лорд Балтимор не знает, и вообще никто. Ясно, что тот встревожен назначением Николсона и боится за собственное чёрное дело; думаю, он хочет высадиться раньше флотилии, но зачем – замести следы прежнего бесчинства или посеять семена нового – сказать не могу, как не имею понятия и о его планах насчёт тебя. Я хочу продолжить изображать Куда и плыть в Мэриленд на «Морфеиде» с моим верным слугой Генри Куком.

– О нет, Генри! Это нелепо!

Берлингейм пожал плечами и набил трубку.

– Мы опередим Куда и, быть может, разрушим его план на корню.

Он пустился объяснять, что капитаны Слай и Скарри занимаются контрабандой табака в Англию посредством реэкспорта: то есть регистрируют груз и платят пошлину в английском порту, а затем возвращают уплаченное путём повторного ввоза на соседний остров Мэн, формально – иностранную территорию, откуда табак легко переправить в Англию или Ирландию.

– Их мы тоже можем прижучить – дадим против них показания, как только высадимся. Какая победа для лорда Балтимора!

Эбенезер покачал головой в благоговейном страхе.

– Ну же! – вскричал Берлингейм после короткой паузы. – Ведь ты же не боишься? Разве не удручён ты этим пустым самозванцем?

– Сказать по правде, Генри, я весьма удручён. И дело даже не в том, что он за мой счёт улучшает своё положение – ограбь он меня, я не особенно раскипятился бы. Но он украл у меня самого меня, он покусился на само моё бытие! Я не могу это допустить.

– Ой, полно, – фыркнул Берлингейм. – Ты несёшь школярскую ахинею. Что это за деньга такая, твое я, и как он ею завладел?

Эбенезер напомнил другу об их первом диспуте в лондонской карете, по ходу которого он раскрыл природу своей двойной сущности как девственника и поэта – сущности, реализация коей после свидания с Джоан Тост ввела его если не фактически в бытие, то в состояние ясности, сохранение и утверждение которой сделалось его основной ценностью.

– Никогда уже впредь не сбегу я от себя и никак не сокрою эту сущность, – заключил он. – Мой утренний позор был порождён лишь трусостью, и я превозмог его исключительно вернувшись к этому истинному себе. Я был очищен нарождёнными песнями и пережил те тревожные часы в обществе музы.

Берлингейм признался в неспособности воспринять метафору, а потому поэт объяснил простым языком, что в целях очищения он воспользовался четырьмя пустыми страницами из тетради, а две другие заполнил морскими стихотворениями.

– Затем я поклялся, Генри, впредь никогда не предавать себя: меня застали врасплох, и лишь это стало причиной последнего лукавства. Приступи к нам Слай и Скарри сейчас, я напрямик открыл бы им мою подлинную личность.

– И напрямик получил бы пулю в свою глупую башку? Дурак ты!

– Я – поэт, – ответил Эбенезер, собравшись с остатками мужества. – Пусть кто посмеет – попробует отрицать! К тому же, плыть всё равно придётся на «Посейдоне» даже безо всякого самозванца, ведь судно сие названо во всех моих стихах. – Он раскрыл тетрадь на утреннем сочинении. – Слушай же:

«Морфеида» погубит размер, не говоря уже о причудливом образе.

– Образ уже погублен, – кисло сказал Берлингейм. – Третья строчка переносит тебя за борт, а последняя может относиться как к «Посейдону», так и к «Океану». Что касается размера, то ничто не мешает тебе сохранить «Посейдона», хоть ты и поплывёшь на «Морфеиде».

– Нет, это не одно и то же, – упёрся Эбенезер, слегка задетый враждебностью друга. – Здесь правда, и я описываю только «Посейдон»:

– Ты плывёшь на запад, – заметил Берлингейм ещё более кисло. – А «Посейдон» – крысиное гнездо.

– Тем важнее для меня оказаться на его борту, – заявил поэт уязвлённо, – иначе я рискую описать неправильно.

– Тьфу! Так ли уж важны тебе факты? Сдаётся мне, ты мог бы без большого труда соорудить «Посейдон» из «Морфеиды», коль скоро тебе под силу изобрести его в лошадином стойле.

Эбенезер захлопнул тетрадь и встал.

– Не знаю, зачем ты с таким упорством ранишь меня, – произнёс он печально. – Твоя воля, считаться ли с распоряжением лорда Балтимора, но неужели ты пожертвуешь и нашей дружбой, лишь бы вышло по-твоему? Я не просил тебя ехать со мной, хотя Бог – свидетель, насколько отчаянно я нуждаюсь в твоём руководстве! Но Куд или не Куд, а я разберусь с самозванцем и поплыву в Мэриленд на «Посейдоне»: если же ты примешься любой ценой воплощать свой безрассудный замысел, то adieu, и моли Бога, чтобы мы ещё встретились в Молдене.

Похоже, Берлингейм немного смягчился от этих слов: он не отказался от намерения плыть со Слаем и Скарри, но извинился за язвительность и, видя, что Эбенезер не менее решительно настроен взойти на «Посейдон», простился с ним, поклявшись, что и не думал нарушать приказы лорда Балтимора.

– Всё, что я делаю, совершается с мыслями о тебе, – заявил он. – И разрушить я должен заговор Куда против тебя. Не думай, что я покину своего друга, Эбен: так или иначе я останусь твоим поводырём и спасителем.

– Значит, до Молдена? – спросил Эбенезер со слезами на глазах.

– До Молдена, – подтвердил Берлингейм, и после прощального рукопожатия поэт проследовал через кладовку к чёрному ходу «Короля морей» – в великой спешке из страха, что флотилия уйдёт без него.

К счастью, он обнаружил ялик на своём месте у причала, где тот готовился к очередному плаванию. И только заметив среди других вещей на борту сундук Берлингейма, он вспомнил, что назывался слугой Лауреата; сколь отвратительной не казалась идея продолжить обман, он осознал со вздохом, что будет глупо открывать своё подлинное имя теперь, ибо спор, который неизбежно разгорится, вынудит его пропустить рейс.

– Эй, там! – крикнул он, так как старик собирался отдать швартовы. – Подождите меня!

– А, это поэтов юный денди, да? – проговорил тот самый Джозеф, стоявший на корме. – Мы чуть не бросили тебя на произвол судьбы.

Задыхаясь от финального пробега по причалу, Эбенезер перебрался в ялик.

– Погодите, – приказал он. – Закрепите на минуточку тросы.

– Что за дурь?! – рассмеялся моряк. – Мы и так опаздываем!

Но Эбенезер, к великому негодованию и сына, и отца, заявил, что совершил ошибку, о которой глубоко сожалеет: в стремлении услужить господину он принял сундук капитана Куда за хозяйский, ему порученный. Он будет счастлив по-любому оплатить перевозку, поскольку они трудились, когда грузили его, но сундук необходимо вернуть на причал, пока капитан Куд не прознал о случившемся.

– Хватает же господину терпения с таким дураком-слугой, – заметил Джозеф, но тем не менее перемещение состоялось с подобающими проклятьями и хрюканьем, после чего паромщики, получив по лишнему шиллингу чаевых на рыло, вторично отдали концы – старик на сей раз присоединился, так как с полудня несколько усилился ветер. Его сынок Джозеф оттолкнулся с носа шестом, поднял кливер, чтобы идти бейдевинд, привёл круто к ветру и выбрал грот, после чего вновь двинулся вперёд закрепить кливер-шкот; отец жёстко переложил румпель, паруса вздулись, и ялик устремился по направлению в Даунс, слегка кренясь на левый борт. Сердце поэта зашлось от волнения, а на солёном ветру к лицу прилила кровь и засосало под ложечкой. Спустя несколько минут плавания он сумел различить на фоне заходящего солнца флотилию: полсотни барков, шняв, кечей, бригов и кораблей с полным парусным снаряжением, которые все стояли на якоре неплотной гурьбой вокруг военного судна, коему предстояло сопроводить их через пиратские воды к Виргиния Кейпс, где их пути разойдутся в соответствии с назначением. При ближайшем рассмотрении становилось видно, что на борту каждого кипит бурная деятельность: лихтеры и паромы всех возможных видов сновали от кораблей к берегу и от судна к судну с последними пассажирами и грузами; матросы что было мочи трудились на такелаже, вязали паруса к реям; офицеры орали сверху и снизу.

– Который тут «Посейдон»? – жизнерадостно спросил Эбенезер.

– Вон тот, по правому борту.

Старик указал черенком трубки на корабль, стоявший в четверти мили справа, с наветренной стороны; достичь его предстояло при следующем повороте. Судно в пару сотен тонн, с широким носом и квадратной кормой, с высоко вздымавшимися над главной палубой баком и ютом, при фок-, грот- и бизань-мачтах с реями и стеньгами, «Посейдон» не сильно отличался от прочих кораблей своего класса, но он был, если на то пошло, менее привлекательным. Его истёртые фалы, плохо просмолённые ванты, ржавые вант-путенсы, неряшливо болтающиеся верёвки и общая неопрятность выдавали искушённому глазу преклонный возраст и безалаберное пользование. Однако для Эбенезера он был гораздо краше соседей. «Великолепно!» – воскликнул поэт и еле дождался посадки. Когда, наконец, они развернулись и пришвартовались, он со всей готовностью вскарабкался по лестнице – достижение, обычно ему недоступное – и бодро, с пожеланием доброго дня отсалютовал вахтенному помощнику капитана. Тот важно спросил:

– Могу я узнать ваше имя, сэр?

– В самом деле, – отозвался Эбенезер, слегка поклонившись. – Я Эбенезер Кук, Поэт и Лауреат провинции Мэриленд. Мой проезд уже оплачен.

Помощник подал знак паре стоявших невдалеке рослых матросов, и Эбенезер обнаружил, что его крепко схватили за обе руки.

– Что это значит? – вскричал он. Все, кто находился на палубе «Посейдона», повернулись к ним.

– А ну-ка проверим, так ли он здорово плавает, как врёт, – сказал помощник. – Ребята, бросьте эту сволочь за борт.

– Прекратить! – скомандовал поэт. – Я скажу капитану выпороть всю вашу свору! Сказано вам: я Эбенезер Кук, по приказу лорда Балтимора – Поэт и Лауреат Мэриленда!

– Понятно, – произнёс помощник, нехорошо улыбаясь. – А есть ли у Его Лауреатства кто-нибудь, кто может подтвердить его личность? Конечно же, леди и джентльмены из пассажиров обязаны знать своего Лауреата!

– Разумеется, я могу предъявить доказательство, – сказал Эбенезер, – хотя мне кажется, что бремя доказывания лежит на вас! На берегу у меня есть друг, который… – Он осёкся, вспомнив о прикрытии Берлингейма.

– …Который поклянётся и бесстыдно солжёт, потому что вы его подкупили, – докончил помощник.

– Он лжёт, – заявил юный Джозеф с ялика, который взобрался на борт вслед за Эбенезером. – Он назвался слугой Лауреата, а теперь мне и это сомнительно. Какой слуга будет притворяться своим господином, когда господин находится рядом?

– Нет, вы не понимаете! – возразил поэт. – Человек, называющий себя Эбенезером Куком – самозванец, клянусь! Приведите подлеца, я посмотрю ему в глаза и прокляну за обман!

– Он у себя в каюте, пишет стихи, и его нельзя беспокоить, – ответил помощник капитана. Матросам же он сказал: – Бросьте его за борт, и чёрт с ним.

– Стойте! Стойте! – завизжал Эбенезер. Он пожелал всем сердцем очутиться с Берлингеймом в «Короле морей». – Я могу доказать, что он обманывает вас! У меня предписание от самого лорда Балтимора!

– Тогда извольте его предъявить, – предложил с улыбкой помощник, – и в таком случае я вместо вас брошу за борт другого субчика.

– Господи! – простонал поэт, до него начало доходить. – Я не туда его положил! Оно, вероятно, где-то в моём сундуке, внизу.

– Да, вероятно, потому что это сундук мистера Кука. Так или иначе, документ положен куда следует, так как я его видел – Лауреат представил его в качестве квитанции. Вышвырните болвана!

Но Эбенезер, осознав своё прискорбное положение, упал на колени и обхватил ноги помощника.

– Нет, умоляю, не топите меня! Добрые господа, я признаю, что хотел одурачить вас, но это был просто розыгрыш, всего лишь первоапрельская шутка. Я слуга Лауреата, в точности как подтвердил этот джентльмен, и в доказательство у меня с собой есть его тетрадь. Заклинаю, отведите меня к господину, и я попрошу у него прощения. Клянусь, это обычный розыгрыш!

– Что скажете, сэр? – осведомился один из матросов.

– Возможно, он говорит правду, – согласился помощник, сверившись с бумагой, которую держал в руке. – Мистер Кук оплатил проезд слуги, но никого с собой из гавани не привёз.

– Думаю, он просто мазурик-авантюрист, – сказал Джозеф.

– Нет, клянусь! – крикнул поэт, вспомнив, что утром Берлингейм застолбил места для Эбенезера и себя самого в качестве Бертрана-слуги. – Я Бертран Бёртон из Сент-Джайлс-ин-Филдс, господа – слуга мистера Кука и его отца!

Помощник немного обдумал услышанное.

– Ладно, суньте его вниз, пока хозяин не признает.

При всей незавидности своего положения Эбенезер испытал некоторое облегчение: он рассудил, что и планировал остаться на борту любой ценой, а уж коль скоро сумел, то будет настаивать на своём, пока остальные не убедятся в подлинности его личности и самозванстве таинственного незнакомца.

– Ах, Боже, благодарю вас, сэр!

Матросы повели его на бак.

– Не за что, – поклонился помощник. – Через час мы будем уже в море, и если ваш господин не признает вас, вам предстоит долгое плавание домой.

Так и вышло, что в скором времени, когда якоря подняли и вывесили на кат, шкоты отбросили, паруса расправили, закрепили тросы, фалы и затяжки, а «Посейдон» вышел в море на широкий простор за мыс Лизард, Эбенезер не смог засвидетельствовать этого зрелища в обществе джентльменов с квартердека: безутешный, он лежал в гамаке на баке – один, поскольку команда была занята наверху. Да, последние слова помощника прозвучали достаточно жутко, но поэт, сказать по правде, больше не хотел вернуться в таверну «Король морей». Конечно, существовала возможность, что самозванец не испугается, но в качестве последнего средства наверняка позволит подлинному Лауреату изображать слугу, нежели приговорит его к утоплению, тогда как в плане Берлингейма Эбенезер не усматривал ничего, кроме верной гибели. И вот, обдумав всё, он счёл, что его действия весьма благоразумны, а может быть, даже самые лучшие, какие только можно вообразить в сложившихся обстоятельствах. Случись ему пойти на это по совету Берлингейма и окажись друг рядом, чтобы морально поддержать его на предстоящем допросе, поэт мог бы по-прежнему бояться, но не был бы удручён. Эбенезера ошеломляло, у него потели ладони и прерывалось дыхание от того, что он самолично решился взойти на борт «Посейдона», представиться Бертраном Бёртоном, объявить помощнику о своей подлинной личности и, наконец, отречься от заявления, а также рискнуть жизнью ради Молдена. Он слышал громыхание якорной цепи, топот ног на палубе над головой, выкрики штурмана, матросскую запевку на линях; он почувствовал, как корабль чуть накренился на левый борт и двинулся наименьшим ходом, но поэт был безутешен – едва ли не вновь заболел, как той последней ночью в лондонской комнате.

Тут по наклонному трапу в каюту наполовину спустился немолодой матрос – беззубый, лысый морской волчара с жёстким взглядом, впалыми щеками, бесцветными губами, желтоватой кожей и здоровенной болячкой на носу.

– Живо, парнишка! – протрещал он с лестницы. – Тебя ждёт на юте капитан.

Эбенезер проворно выпрыгнул из гамака, продолжая сжимать тетрадь, и, не учтя наклона палубы, тяжело ударился о ближайший шпангоут.

– Стоп! Силы небесные! – пробормотал поэт.

– Гы-гы! Пошевеливайся, сынок!

– Чего от меня хочет капитан? – спросил Эбенезер, выравниваясь у подножия лестницы. – Может быть, он понимает, кто я такой и как сильно оскорблён?

– Наверное, он протащит тебя под килем, – гоготнул старик и злобно ущипнул поэта за щеку – так яростно, что до слез. – Там столько ракушек, что хватит катрана[130] ободрать. Пошёл!

Ничего не оставалось, как вскарабкаться по лестнице на главную палубу и проследовать за неприятным проводником на ют, где стоял капитан – багроволицый, безбородый, тучный тип с двойным подбородком и грозный, как все кальвинисты, но с греховной искрой в глазах и мокрыми алыми губами, от которых нахмурился бы Арминий[131].

Эбенезер, потирая болевшую щеку, отметил, что джентльмены на квартердеке перешёптываются при виде его, и понурил голову. Когда поэт ступил на лестницу, ведущую на ют, старик поймал его за куртку и дёрнул назад.

– А ну-ка охолони! Палуба юта не для таких, как ты!

– Хорош, Нед, – махнул ему капитан.

– Что вам угодно, сэр? – спросил Эбенезер.

– Ничего. – Капитан с любопытством взглянул на него сверху вниз. – Это мистер Кук, твой хозяин, желает тебя видеть, а не я. Ты по-прежнему утверждаешь, что служишь ему?

– Да.

– Ты знаешь, что порой случается с зайцами?

Эбенезер посмотрел на вечернее небо, темневшее на востоке, и грозовые облака на западе, увидел белопенные воды и быстро удаляющиеся скалы Англии. Сердце ёкнуло.

– Да.

– Отведи его в мою каюту, – приказал Неду капитан. – Но не забудь постучать: мистер Кук занят стихосложением.

Эбенезер был впечатлён: сам он не посмел бы истребовать подобную привилегию. Кем бы ни был самозванец, он-таки обладал замашками ранга, на который претендовал!

Матрос взял поэта за рукав и повёл на кормовую оконечность квартердека к сходному люку, который открывался в капитанскую каюту. Они спустились по короткой лестнице в помещение, на вид являвшееся штурманской рубкой, и старый Нед постучал в дверь кормовой части.

– Кто там? – спросили изнутри.

Голос был резкий, уверенный и слегка раздражённый: явно не принадлежавший человеку, боящемуся разоблачения. Эбенезер вновь подумал о тёмном море и содрогнулся: шансов добраться до берега не было.

– Прошу прощения, мистер Кук, – сунулся Нед, сам перепуганный. – У меня здесь мошенник, который утверждает, будто он ваш слуга, сэр… Тот, что пытался выдать себя за вас, сэр.

– А! Давай его сюда и оставь нас, – ответил голос, как будто смакуя перспективу.

Из головы поэта выветрились всякие мысли о победе: он решил просить пощады и ничего сверх… Разве что ещё – обещания вернуть, когда они достигнут Мэриленда, предписание от лорда Балтимора, которым самозванец так или иначе завладел. И, может быть, вдобавок, извинения, поскольку он, в конце концов, был страшно унижен!

Нед отворил дверь и со злобной усмешкой препроводил Эбенезера внутрь очередным жестоким щипком, на сей раз за мягкое место. Поэт невольно подскочил; глаза его вновь намокли, а колени, лишь только Нед захлопнул дверь позади, подкосились. Он очутился в небольшой, но красиво обставленной каюте в самой задней части судна. На полу лежал ковёр, капитанская койка, вмонтированная в стену, была уютно застлана свежим бельём. Большая латунная масляная лампа, уже зажжённая, аккуратно свисала с потолка и освещала просторный дубовый стол. Имелся даже застеклённый книжный шкаф и написанные маслом портреты в стиле Тициана, Рубенса и Корреджо, закреплённые на стенах декоративными латунными болтами. Самозванец, одетый в пурпурную куртку Берлингейма и походный парик, стоял к поэту спиной у дальней стены – на самом деле, корабельной кормы – и пялился в маленькие освинцованные окна на разбегавшиеся за «Посейдоном» волны. Довольный, что Нед ушёл, Эбенезер обежал стол и пал на колени у ног неизвестного.

– Дорогой, дорогой сэр! – вскричал он, не смея взглянуть. – Поверьте, я вовсе не собирался разоблачать вашу маскировку! Даже в мыслях не было, сэр! Я отлично знаю, как вы раздобыли одежду на конюшне «Короля морей» и обманули на причале паромщика Джозефа с его отцом – хотя не могу постичь, как, ради всего святого, вы завладели моим предписанием от лорда Балтимора, которое он собственноручно составил неделю назад.

Возвышаясь над ним, самозванец издал невнятный звук и отступил.

– Но не имеет значения! Не подумайте, что я гневаюсь или желаю возмездия! Я лишь прошу дозволить мне изобразить на этом корабле вашего слугу, и будьте уверены, я не проговорюсь ни единой живой душе! Какой вам прок от того, что я утону? А в Мэриленде я ни в чём вас не обвиню, скажу, что мы квиты и обо всём забуду. Нет, я предоставлю вам место в Молдене, моём имении, или оплачу ваш переезд в соседнюю провинцию…

Отважившись, наконец, поднять глаза и посмотреть, какое действие возымела его мольба, поэт осёкся и умолк окончательно. Кровь отхлынула от его лица.

– Нет! – Он вскочил на ноги и бросился на самозванца, который еле успел забежать с другого бока круглого дубового стола. Парик, однако, свалился, и ламповый свет полностью высветил Бертрана Бёртона – настоящего Бертрана, которого Эбенезер в прошлый раз видел в своей комнате на Пудинг-лейн, когда уходил за тетрадью в «Знак Ворона».

– Боже мой! Боже мой! – От ярости он едва мог вымолвить слово.

– Умоляю, господин Эбенезер, сэр… – Голос, уже совсем не грозный, тоже принадлежал Бертрану. Поэт напрыгнул вновь, но слуга сохранил дистанцию, отгородившись столом.

– Ты ждал, что я утону! Позволил мне ползти к тебе за пощадой!

– Умоляю…

– Скотина! О Боже, дай мне дотянуться до этой трусливой шеи и свернуть её, как каплуну! Посмотрим, кто нахлебается солёной воды!

– Нет, господин, прошу вас! Клянусь, я не желал вам зла! Я всё, решительно всё объясню! Боже милостивый, я и представить себе не мог, что поймали вас, сэр! Неужели вы думаете, я стал бы смотреть на ваши страдания, всегда такого доброго господина? Я, который годами был верным другом и советником вашего благословенного батюшки? Да я бы лёг под плети, сэр, прежде чем они бы тронули вас пальцем!

– Клянусь, плетей ты скоро получишь! – проскрежетал поэт, тщетно меняя свой ход по часовой стрелке на противоположный. – И это будет не самым страшным, когда я тебя поймаю!

– Сэр, дайте же мне сказать…

– Эгей! Почти попался!

– …я не виноват, дело не во мне…

– Ага! Стой на месте, подлец!

– …а в скверном роме и вероломной женщине…

– Проклятье! Но когда я до тебя доберусь…

– …и если кого и нужно винить, сэр…

– …я сорву с тебя эту куртку…

– …то ухажёра вашей сестры Анны!

Охота прекратилась. Эбенезер подался через стол в лучи лампы, которые сделались ярче от сгущавшейся снаружи тьмы.

– Что ты сказал? – спросил он осторожно.

– Только то, сэр, что всё это дело обошлось в фунт стерлингов, который ваша сестра и её джентльмен выдали мне на почтовой станции, когда я доставил туда ваш багаж.

– Я вырежу твой лживый язык из башки!

– Это так же истинно, как Святое Писание, сэр, клянусь! – сказал Бертран, продолжая двигаться осмотрительно, учитывая перемещения Эбенезера.

– Ты видел их вместе? Невероятно!

– Порази меня Господь, если нет, сэр: мисс Анну и какого-то бородатого джентльмена, которого она называла Генри.

– Силы небесные, – пробормотал поэт как бы про себя. – Бертран, но ты ведь назвал его её ухажёром?

– Сэр, никакой хулы, я вовсе не хотел никого оскорбить! Я имел в виду только то… ах, сэр, уж вы-то точно знаете, как делаются скороспелые суждения, и я далёк от того…

– Хватит болтать! Что ты такое увидел, если назвал его её ухажёром? Не больше, чем дружескую беседу?

– Боже правый, сэр, намного больше! Но не думайте, будто я из тех, кто…

– Я прекрасно знаю, что ты вор, лжец и плут, – рыкнул Эбенезер. – Что из увиденного дало ход твоим грязным мыслям? А?

– Сэр, я не смею сказать, вы пребываете в такой ярости! Кто знает, не забьёте ли вы меня насмерть, хоть я от первого до последнего невинен как дитя?

– Довольно, – вздохнул поэт. – Вижу, ты взялся за старое. Изведёшь меня проволочками и увёртками, пока не пообещаю тебе поблажку. Ладно, даю слово не марать об тебя руки. Теперь же говори начистоту!

– Когда я прибыл с вашим багажом, – ответил слуга, – они обнимались, ворковали и куковали, как ненормальные. Мисс Анна при виде меня покраснела и попыталась собраться, но всё то время, пока они с джентльменом говорили со мною, им не стоялось на месте – всё «сладенькая», да «миленький», и ластились, и обжимались… Вам плохо, сэр?

Эбенезер побледнел, он рухнул в капитанское кресло и схватился за голову.

– Пустяки.

– Так стало быть, сэр, они не давали покоя рукам…

– Досказывай покороче, – перебил его Эбенезер, – но больше, если жизнь дорога, ни слова о них самих. Значит, они тебе заплатили?

– Ваша правда, сэр, за доставку вашего багажа.

– Но целый фунт?! Королевская награда за такую услугу.

– Ах, сэр, в конце концов, я старый и верный… – Он осёкся на середине фразы, настолько свирепым было лицо Эбенезера. – К тому же, – заключил он, – поскольку теперь я вижу, сколь сильно это ранит вас, они, наверное, не хотели, чтобы я сообщил об увиденном. Говорю вам, сэр, я ненамного опередил вас с отъездом! Если бы мисс Анна и её джентльмен не настояли, чтобы я отбыл немедленно…

– Избавь меня от заверений в верности, – сказал Эбенезер. – Что ты делал потом и зачем выдал себя за меня? Говори живо, не то позову капитана.

– Сэр, это трагическая история, и мне стыдно рассказывать. Прошу вас помнить, сэр, что я бы никогда не осмелился, не будь оглушён и охвачен скорбью из-за вашего ареста и прямой угрозы моей жизни.

– Моего ареста?!

– Да, сэр, на почтовой станции. Для меня загадка, почему вы на свободе и как так быстро добрались из Лондона.

Эбенезер шлёпнул ладонью по столу.

– Излагай по-английски! Простыми английскими предложениями, которые можно понять!

– Хорошо, сэр, – ответил Бертран. – Я начну с начала, если стерпите.

Сказав так, он взял себе вольность усесться за капитанский стол напротив Эбенезера и, отбросив всякое морализаторство, как и прочие комментарии, за следующие полчаса поведал такую историю:

– Двойное горе, сэр, которое я вынес в сердце с почтовой станции, объяснялось тем, что я лишился самого доброго, самого милого господина, какому когда-либо служили, и даже не мог испросить привилегии взглянуть, как он отправляется в Плимут в своей карете, а также пожелать ему доброй дороги. Поэтому и утешения мне хотелось двойного. Имея фунт от мисс Анны и её… то есть я хочу сказать, сэр, что поспешил в ближайшее питейное заведение, где выпил немерено аракового пунша, который мерзавец-буфетчик приправил до того ядовитым мелассовым ромом, что я чуть не ослеп на месте. Три стакана лишили меня всякой способности рассуждать, но боль моя от потери вас была столь сильна, что выпил я семь, да ещё купил кварту вишнёвой наливки для Бетси Бердсалл. То есть хочу сказать, что даже всё разливное веселье в Лондоне не могло возродить моё собственное, а потому я по прошествии немалого времени успокоения для отправился, сэр, обратно на Пудинг-лейн в ваши комнаты. Но я отлично понимал, что без вас они покажутся настолько пустыми, что боль моя усилится десятикратно, а потому задержался внизу, чтобы призвать Бетси Бердсалл – вы же помните горничную с притягательным смехом и бессердечным мужем? Мы вместе поднялись наверх, и – чёрт побери! – ваши комнаты были далеко не пусты, сэр, они кишели людьми! Там шастал слизняк по имени Брэгг, который походил на мужчину не больше, чем супруг моей Бетси, а с ним – полдесятка громил от шерифа; они искали вас, сэр, плетя какую-то чушь о бухгалтерской книге – я ничегошеньки не понял!

Как только они увидели меня, поднялся гвалт, а их стремление к правосудию было столь сильно, что я убоялся за честь моей Бетси. В ответ на их вопросы я быстро сказал, что мой господин находится на почтовой станции, и они сорвались ловить вас… Нет, не смотрите так, сэр! Клянусь, это не то, что вы думаете! Я ни за что не сказал бы правды, не будь мне известно, что ваш экипаж уже отбыл – скорее, претерпел бы гибель или тюрьму от их рук! Но мне было отлично известно, что они ищут ветра в поле – и пусть убираются!

Тогда мы с девкой перешли к делу, и с её-то наливкой, да моим ромом нам не понадобился ещё и огонь, чтобы согреть постель, а когда мы закончили, то настолько устали, что несколько часов проспали в поту кулём к кулю, хотя на дворе стоял ясный день. Вскорости мне по определённым признакам стало понятно, что мой скакун полон свежих сил, но я на время притворился спящим. (Правда в том, что хотя мы с девицей не уступаем друг другу в навыках и желании, я вдвое старше её, а сил у меня вполовину от ейных, и мне не раз приходилось скакать галопом, когда я томился по ходьбе). Имелись признаки, значит, которыми я пренебрегал, пока Бетси не издала стон и не нырнула головой под одеяло, будто сорвавшись в бой. Чему причину я понял лишь, когда открыл глаза – то были не её руки, возложенные на меня, а руки мистера Подмастерья Клерка, скрипача из распивочной! Да, клянусь, там появился тот самый Ральф Бердсалл, муж Бетси, который привык оставлять невспаханным своё поле, но после того, как оное засеял я, на нём произрос настолько ревнивый фермер, что по пять раз на дню выискивал заговор. Скорее всего, он пришёл домой пропахать новую борозду и, по совету одного типа снизу – поварёнка Тима, который сам давно пылал вожделением к Бетси – прокрался наверх, чтобы обнаружить нас.

Убийственный случай, сэр, клянусь небесами! От страха я чуть не обделался и только ждал ножа или пули. Так же и Бетси, пускай её голова была спрятана, будто у страуса, выказала чрезвычайную тревогу: она была написана на всей её задней части. Однако и Бердсалл пребывал в смятении не меньшем: он содрогался, словно зевающий кот, и неестественно дышал. Как вскоре я понял, не было гнева и в его руках, возложенных на меня. Крупные слёзы покатились по его гладким, как у девчонки, щекам; он шмыгнул носом и закусил губу, но был не в состоянии ни говорить, ни прибить меня.

«Хватит! – крикнул я наконец. – Вот лежу я, а вот ваша жена, всё ясно как день: вы нас застукали, деваться некуда. Покончите с этим, сэр, или выметайтесь!» Тогда он взял себя в руки и заявил, что хотя имеет полное право укокошить нас обоих, не жалует кровопролития, да и к тому же любит жену. На лбу у него рога, сказал он, но шпагой их не срубить. Сверх того, он заявил, что я, оприходовав Бетси, оприходовал и его, ибо брак превратил их в единое целое, а значит всё, что испытывает ко мне Бесси, поневоле испытывает и он – короче говоря, в той мере, в какой я её любовник, я и его любовник, и это в глазах самого Господа!

Всё сказанное иезуитство поразило меня, но я был рад остаться непроткнутым и возымел смелость заронить в его голову древнюю и утешительную истину: кто не строгач, тот и не рогач. Услышав это, подонок мигом обнял меня, и будь я проклят, если мне это понравилось, но выбирать не приходилось: либо голову подставить, либо голову сложить. Тем временем Бетси, почуяв, куда дует ветер, быстренько приструнила свои трясущиеся ляхи и, сбросив одеяло, воскликнула, что не собирается играться втроём, равно как и не понимает, как ухитрилась залететь в постели, полной баб. На это Ральф Бердсалл резко вздрогнул и дрожащим голосом осведомился, кто заделал дитя – он или я? А моя Бетси крикнула: «Он! Это был он, мой милый Бертран!» Я счёл себя преданным и проклял её как лгунью; Ральфу же я поклялся, что пальцем не трогал Бетси ещё две недели назад и не приходовал её ещё добрую неделю после, тогда как ребёнок находится во чреве уже три месяца, если не больше. «Он лжёт!» – чертыхнулась Бетси. «Клянусь!» – поручился я. «Нет! – поклялась она – Я цельных шесть месяцев была его шлюхой, не имеющей мужа, который имел бы меня! Сто раз он залезал на меня и насаживал, пока не набил, как гусыню зерном!» Тогда Ральф Бердсалл выхватил шпагу, коей, клерк он или нет, всегда щеголял на поясе. «Правду!» – взревел он и весь затрясся, словно в лихорадке. Я продолжал считать Бетси изменницей, а потому заявил: «Пред Богом: жена ваша – адская лгунья, сэр, но все же не шлюха. Пусть я поджарюсь в преисподней, если ребёнок не ваш».

Увы! Какой мужчина вправе сказать, что знает ближнего? Кто не поклялся бы, что я смягчу гнев Бердсалла, когда в конце концов вполне уверю его в правдивости моих слов, тем паче, что его оскорбляли не рога? Однако стоило мне договорить, а Бердсалл уже произнёс «аминь», как вдруг он подтянулся и состроил ужасную гримасу. «Шлюха!» – заорал муж на Бетси и шпагой плашмя наотмашь хлестнул её по седалищу. На этом он не остановился и сделал выпад, стремясь пронзить вдобавок меня, и только расторопность ног спасла мою шею. Я схватил штаны и метнулся к двери, стремительно настигаемый скрипачом; не рискнул остановиться и прикрыть срам, пока не удалился на полквартала – как говорится, сэр, лучше лишиться чести, чем шкуры. Что до моей кляузницы Бетси, то в последний раз, когда я её наблюдал, она скакала по комнате, сэр, держась за корму, и геройски трубила – больше же я её не видел. Впоследствии мне стало ясно, в чём дело: младенец во чреве Бетси служил доказательством мужественности скрипача, покуда он считал себя отцом; потребовалось всего лишь раскрыть нас rem in rem[132], чтобы он совершенно в этом уверился. Девка выдала правду с единственной целью спасти меня, и – чёрт побери! – я сам себя погубил, назвав её лгуньей, ибо хотя рогоносец потерял мой след, он поклялся отыскать меня хоть на краю света и вонзить свой рог в то самое место, которым наставили рога ему самому!

Мне оставалось лишь бежать, но в карманах было всего три фунта, а я не отважился вернуться за одеждой и сбережениями. Кликнул паренька, который шёл переулком, где я прятался, и отправил его с деньгами за рубашкой, штанами и обувью; потом час шатался по улицам, раздумывая, как быть.

Совершенно случайно меня вынесло к почтовой станции, при виде которой я только всхлипнул, подумав о ваших тяготах, которые были ненамного легче моих. Тут-то, сэр, и родился мой план, исходящий из того, что пусть не в моей власти было помочь вам, но вы-то со своей бедой всё равно могли выкупить меня. То есть вы оплатили своё путешествие в Мэриленд, а плыть не имели возможности. А что если вы приобрели и место до Плимута? Не подумайте, сэр, будто я замыслил надуть вас! Спасая жизнь, я собирался лишь в Плимут, и поклялся при первом же случае возместить вам убытки. Не было сомнений, что я сумею изобразить поэта, хоть и чертовски мало знаю о стихах, зато обладаю даром мима, с вашего позволения, сэр. Да, в Сент-Джайлсе я часто смешил народ, изображая старую миссис Твигг с её корявой походкой и голосом как из скобяной лавки! А на Пудинг-лейн, сэр, я однажды так точно изобразил Ральфа Бердсалла, что моя Бетси рыдала от смеха и для пущей потехи, не будучи в силах сдержаться, обмочила постель. Единственная трудность заключалась в том, что мне, спроси меня кто, было нечем подтвердить мою личность. Поэтому я, сэр, хотя незачем и говорить, как мне не хотелось этого делать, затребовал на почтовой станции перо с бумагой и, насколько позволила память, создал копию вашего предписания, которое вы показали мне перед уходом…

На этом этапе Эбенезер, по мере того как разворачивалось повествование Бертрана, с превеликим трудом сдерживавший растущее изумление и гнев, наконец, возопил:

– Забери тебя дьявол – есть ли предел твоей низости? Украсть право на проезд, забрать имя и титул и даже подделать предписание! Дай мне взглянуть!

– Это лишь жалкая имитация, сэр, – сказал слуга. – У меня плохо с языком и не было печати. – Он извлёк из куртки бумагу и нехотя протянул её. – Уверен, она никого не обманет.

– Почерк не лорда Балтимора, – согласился Эбенезер, изучая лист, – но чёрт возьми! Слова те же самые от первого до последнего! И ты говоришь, что писал по памяти? Тогда повтори вслух!

– Боже мой, сэр, у меня не получится, прошло уже сколько времени!

– Тогда первую строчку. Уж её-то ты помнишь? Нет? Значит, ты полный лжец! – Поэт швырнул бумагу на пол. – Где моё предписание, с которого ты это скопировал?

– Богом клянусь, сэр, не знаю.

– Но всё-таки копию снял на почтовой станции?

– Сэр, вы силой вырываете из меня правду, – сказал Бертран со стыдом. – Я и в самом деле снял копию с оригинала, а не по памяти, и совершил сие деяние не на почтовой станции, а в вашей комнате, сэр, в день вашего ухода. Предписание лежало на письменном столе, где вы его позабыли; я нашёл его там, когда собирал ваш багаж, и был так тронут величием, что сделал копию, чтобы показать моей Бетси, какого господина потерял. Оригинал я положил в ваш сундук и доставил на почтовую станцию.

– Тогда зачем эти ужимки и увёртки? – осведомился поэт. – Почему не признался с самого начала? Слава Богу, бумага не пропала!

Бертран не ответил, но состроил совсем уже жалкую гримасу.

– Итак? Она ведь сейчас в моём сундуке? Зачем ты солгал?

– Сэр, я положил бумагу в ваш сундук на самый верх, – сказал Бертран, – и переправил багаж на почтовую станцию; больше я о ней не думал до того часа, когда, спасая жизнь, обрёк себя перевоплотиться и отправиться в Плимут. Тогда я вспомнил о моей копии и, к счастью, нашёл её там, где она и лежала с момента изготовления – у меня в кармане, сложенная вчетверо. На пробу я двинулся на почтовую станцию и обратился к первому встречному недоумку, заявив: «Я, братец, Эбенезер Кук, Поэт и Лауреат провинции Мэриленд: будь любезен, направь меня к карете на Плимут».

– Невероятная наглость!

Бертран пожал плечами – жест Берлингейма поразил Эбенезера тем более, что был исполнен в берлингеймовой куртке цвета портвейна.

– Довольно дерзко, – признал слуга. – Парень лишь вытаращился и промямлил что-то насчёт отъезда кареты. Я испугался, что он раскусил моё самозванство, а ещё пуще, когда сзади подошёл свирепый крепыш в чёрном и сказал: «Поэт Кук, говоришь? Ты мерзавец и лжец, потому что ещё и двух часов не прошло, как поэта Кука упекли в тюрьму».

– В тюрьму! – вскричал Эбенезер. – Что это за разговоры о тюрьме, к которым ты постоянно возвращаешься?

– Это то, чего я боялся, сэр: что тот негодяй по имени Брэгг натравит на вас закон за какую-то выдуманную историю с бухгалтерской книгой. И только потому, напомню вам, сэр, что я знал – вы вне досягаемости для моей помощи, я позволил себе присвоить…

– Стой, стой! Минуточку! – возразил Эбенезер. – Тут удивительная неувязка!

– Неувязка, сэр?

– Чтобы её заметить, не понадобится барристер, – сказал поэт. – Ведь это же ты пустил Брэгга по моему следу, когда застал его в моей комнате? И сделал это только потому, что знал, что я давно уехал. Как же тогда…

– Дайте закончить, сэр, – взмолился Бертран, заметно краснея. – Истории похожи на шлюх: уродливы с виду, а конец всё же бывает достойный. Этот человек, говорю я вам, заявил, будто вы в тюрьме – жуткий тип, весь в чёрном, с огромной чёрной бородой и пистолетами на поясе. А невдалеке позади маячил второй, похожий на него, как всякий близнец; когда он присоединился к первому, то малый, которого я расспрашивал, перепугался и убежал, как поступил бы и я, если бы не приступ страха.

– А звать их, верно, Слай и Скарри!

– Именно так, сэр, они друг друга и называли: пара акул, с которыми не хотелось бы видеться вновь! Но мне о них мало что было известно, кроме того, что они ко мне приступили, а потому я сказал прямо: мол, человек, угодивший в тюрьму – самозванец, а настоящий Эбенезер Кук перед вами. В доказательство я извлёк фальшивое предписание, не осмеливаясь надеяться убедить их. Однако они уверились и даже, как я подумал, сникли; какое-то время эти двое шептались, а затем настояли, чтобы я поехал в Плимут с ними, коль скоро регулярный экипаж укатил. Я охотно принял это благодеяние, опасаясь в любую минуту увидеть Ральфа Бердсалла и его шпагу…

– И угодил к ним в лапы, – с облегчением произнёс Эбенезер. – Аккурат по заслугам, небесами клянусь!

Бертран содрогнулся.

– Не говорите так, сэр! Ей-ей, что за пара извергов[133]?! Их намерения прояснились не раньше, чем мы очутились на дороге: то были подручные некоего полковника Куда из Мэриленда, который злоумышляет против властей, он и послал их перехватить Эбена Кука. Боясь, что дичь умыкнут другие охотники, они с тем большей готовностью поверили, будто я это он. Какие виды они имели на вас, сэр, я догадаться не смог, но явно не выпросить стих, ибо каждый держал наготове пистолет и не оставлял места сомнениям в том, что я их пленник. Сбежать мне удалось только в Плимуте: один близнец отправился посмотреть, как поживает их корабль, а второй отошёл на несколько ярдов потеребить мальчонку-конюха из «Короля морей» – тогда-то я скаканул за угол и зарылся в сено, где прятался, покуда они не оставили поиски и не зашли внутрь выпить рома.

– Забудь про них, об этих двоих дальше я всё знаю, – сказал Эбенезер. – Значит, Берлингейм нашёл тебя в сене?

– Да, сэр. Я услышал людей и задрожал, тем более что шаги направлялись ко мне. Вскоре на меня навалился чудовищный груз, и я, решив, что это Слай или Скарри, издал дикий вопль, начав что было сил бороться за свою жизнь. Оказалось, мне противостояла подавальщица из таверны – юбки задраны, исподнее спущено, вся созрела для сношения, а ухажёр мисс Анны стоял рядом и хохотал, глядя на поединок.

– Хватит, хватит! Как же вы не узнали друг друга, если виделись, по твоим словам, на почтовой станции?

– Не узнали? Помилуйте, я его сразу узнал, сэр, а он – меня, и трудно сказать, кто удивился сильнее. Но он даже не спросил, чем я там занимался, а напрямик предложил поменяться одеждой – осмелюсь сказать, ему было страшно, что я наговорю всякого его мисс Анне…

– Хватит! – повторил Эбенезер.

– Не хотел ничего плохого, сэр, не намеревался ранить. В любом случае я был рад совершить обмен не только потому, что выигрывал в сделке, но и с целью побега от Слая и Скарри. Однако я не дошёл до дверей «Короля морей», как они меня заметили изнутри и пустились в погоню; скрылся я от них, только спрятавшись на причале за каким-то багажом. И представьте моё изумление, сэр, когда я увидел, что спас меня ваш сундук, который я сам упаковывал! Я понял – как ни жаль! – что вы не появитесь и не затребуете его, а потому решил зайти в обмане ещё на один шажок: подняться на корабль, сэр, с вашим собственным предписанием и скрываться, пока не сочту возможным сойти на сушу. И вот, оказавшись в безопасности на борту, я отпер ваш сундук…

– Что ты такое говоришь?

– Вы оставили мне в Лондоне один ключ – паковаться. Но бумага исчезла, сэр.

– Исчезла?! Силы небесные, куда?

– Потерялась, завалилась или украдена, сэр, – сказал Бертран. – Я положил её на самый верх, но листка не было нигде. Мне пришлось воспользоваться фальшивым предписанием, которое, к счастью, всех убедило, пускай и без печати. Я велел капитану присматривать за моими преследователями. Остальное вы знаете.

Схватившись за виски, Эбенезер заметался по каюте.

– Когда я услышал, что на борту объявился какой-то незнакомец, называющий себя Лауреатом, а потом поклявшийся, будто он лауреатов слуга, я не отважился выйти из комнаты, – заключил Бертран, тревожно следя за господином. – Окажись это Слай, Скарри или сам Куд, меня убили бы на месте. Мне ничего не оставалось, как только стоять здесь, изнывая душой, и наблюдать за ходом корабля. Потом помощник сообщил, что нужно проверить вас, и я настолько уверился в неминуемой смерти, что был не в силах отвернуться от окна, пока не услышал ваш голос. Как же так вышло, сэр, что вы не в тюрьме?

– Тюрьма?! – нетерпеливо бросил Эбенезер. – Я никогда не был в тюрьме!

– Тогда кто занял ваше место? Слай утверждал, что когда они со Скарри обыскивали почтовую станцию, высматривая вас, все вокруг без умолку судачили о человеке, которого и десяти минут не прошло, как арестовали и уволокли за решётку. Никто не знал, какое он совершил преступление, но всем было известно, что его зовут Эбен Кук, поскольку этот тип расхаживал взад и вперёд, объявляя на весь белый свет свои имя и титул.

– Несомненно, это второй самозванец, решившийся осквернить мою должность в своих целях, – ответил поэт. – Да сгниёт он в кандалах! Что касается тебя, то раз в твоих планах не было путешествовать, ты дальше не поплывёшь…

– Вы распорядитесь переправить меня на берег? – Бертран в порыве благодарности пал на колени. – Ах, Господи, какое местечко вам уготовано в раю, сэр! Какую ужасную несправедливость я допустил по отношению к вам, страшась, что вы не сжалитесь надо мной!

– Напротив, пожалуй, это единственная несправедливость, которой ты не допустил.

– Сэр?

Эбенезер отвернулся к кормовым окнам.

– Неплохо будет прочесть молитву перед тем, как подняться; я имею в виду, что ты отправишься к берегу вплавь.

– Нет! Тогда мне конец, сэр!

– Как и мне, – сказал Эбенезер, – если бы ты не присвоил…

Он осёкся. Слуга и хозяин смерили друг друга взглядами, после чего дружно бросились за валявшимся на полу предписанием, которое, схвативши одновременно, в скором времени уничтожили в борьбе.

– Ничего, – произнёс Эбенезер. – Любой дурак за минуту рассудит, кто из нас поэт, а кто – лживый подлец.

– Подумайте хорошенько! – предостерёг Бертран. – Я не желаю вам зла, сэр, но если дойдёт до этого, то никакого суда не будет; я просто пошлю за человеком, который доставил вас сюда, и поклянусь, что знать вас не знаю.

– Как! Ты мне ещё и угрожаешь – ты, который уже натравил на меня закон, лишил имени, права плыть и чуть не обрёк на смерть?! Хорош гусь!

Однако несмотря на гнев Эбенезер не был слеп к зыбкости своего положения и больше не заикнулся о приглашении помощника, чтобы тот рассудил их, и не стал подвергать новым сомнениям рассказ Бертрана, хотя некоторые детали не его удовлетворили. Например, лакей заявлял, будто только уверенность в отъезде хозяина позволила ему с чистой совестью направить громил Брэгга на почтовую станцию, но идея выдать себя за Лауреата перед повторным приходом туда возникла из-за отсутствия сомнений в аресте Эбенезера. И как могло исчезнуть предписание, если ключи от сундука были лишь у господина и слуги? И что за выгода подлецу от лживой истории про Анну и Генри на почтовой станции? Или, если это не ложь… Но в этом пункте шаткая фантазия отказала поэту.

– Ты не заслуживаешь снисхождения, – сказал Эбенезер спокойнее, – однако сейчас я разрешу милосердию обуздать справедливость и больше не заговорю о том, чтобы сбросить тебя с кормы. Возможно, тебе будет достаточным наказанием провести остаток лет в Мэриленде, раз ты так этого боишься. Что касается остального, то немедленно признайся и повинись перед всей корабельной командой, и пусть добродетели будущего загладят изъяны прошлого.

– Вы сущий Соломон в правосудии, – вскричал Бертран, – а в милосердии – христианский святой!

– Тогда идём и покончим с этим.

– Сию, сию минуту, сэр, – согласился лакей, – если вы считаете, что это безопасно…

– А как может быть иначе?

– Очень просто, сэр, – взялся объяснять Бертран. – Это ваше назначение – нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Не знаю, что произошло между вами и лордом Балтимором, и не моё дело спрашивать, какое секретное поручение вы поклялись выполнить… – Тут Эбенезер разразился таким потоком брани, что лакею пришлось выдержать паузу. – Сэр, я имею в виду одно и только одно: мошенники и убийцы не нападают на обыкновенного лауреата на каждом углу, как нападали на меня, и мне сдаётся, что этот злодей Куд ищет вас не из простой нелюбви к рифмам. Откуда нам знать – он, быть может, находится на этом корабле, а уж во флотилии – точно, и Слай со Скарри тоже…

– Нет, не они, – сказал Эбенезер, – но, возможно, Куд. – Поэт коротко описал стратагему Берлингейма. – Генри оплатил проезд под твоим именем, а негодяя бросил с флотилией на произвол судьбы.

– Это его ещё сильнее распалит, – заметил Бертран, – и кто знает, какие у него сообщники? Небось у Куда на каждой лодке шпион!

– Судя по тому, что я о нём слышал – не исключено, – признал Эбенезер. – Но к чему этот разговор? Ты надеешься склонить меня к трусливой осторожности, чтобы я умолчал о моём назначении? Хочешь ускользнуть от наказания и признания?

Бертран неистово воспротивился столь ошибочной трактовке его побуждений.

– Признаюсь я хоть сейчас, – заявил он, – и сочту это лёгкой карой за моё самозванство, которое, молю не забывать, я допустил не злонамеренно, а ради спасения той части тела, что делает мужчину мужчиной. Однако наказание никогда не исцеляет рану, сэр.

Бертран продолжил расхваливать щедрую и всепрощающую натуру своего господина, а себя распекать за то, что отплатил обманом за добро; говоря так, он не забыл ещё раз оправдать своё самозванство и ни к селу, ни к городу приплёл всевозможные доказательства глубокого уважения и доверия к нему со стороны старого Эндрю. По прошествии долгого времени лакей закончил речь утверждением, будто ищет не просто наказания, но восстановления справедливости; каких-нибудь способов загладить те уничижение и неудобство, которые его совершенно невинное самозванство причинило благороднейшему хозяину из всех, кому когда-либо служил несчастный он.

– И что за способы у тебя на уме? – настороженно осведомился поэт.

– Только рискнуть моей жизнью ради вашей, – сказал лакей. – Какому бы делу вы ни служили…

– Хватит, побери тебя чёрт! Я служу лишь делу Поэзии и никакому другому.

– Я имел в виду сэр, какое бы дело лорд Балтимор… то есть, так сказать…

– Так скажи, будь ты проклят!

– Коль скоро я сыграл вас вам во вред, позвольте изобразить вас вам на пользу, – заявил Бертран. – Разрешите, сэр, бросить вызов мошеннику Куду от вашего имени. Ежели он меня прикончит, то мне поделом, а вам – спасение; ежели нет – всегда есть возможность чистосердечно признаться, когда высадимся на сушу. Что скажете?

План поразил Эбенезера до такой степени, что сходу он не сумел подобрать достаточно крепкие выражения и дать планировщику отповедь за его наглость, но – увы! – когда подобрал, открыл в этом замысле бесспорные достоинства. Лауреатство было и впрямь опасным делом – теперь он убедился в этом вполне, хотя по-прежнему плохо себе представлял, почему; Джон Куд, несомненно, обретался во флотилии и пребывал, безусловно, в ярости, будучи одурачен; Берлингейма, несмотря на его прощальные вычурные заверения, не было рядом, и защитить друга он не мог. Наконец, и это убеждало сильнее всего, поэта ещё трясло после утреннего бегства от Слая и Скарри из «Короля морей», и только появление на сцене Бертрана спасло ему жизнь.

– Если это облегчит твою совесть, – молвил он в итоге, – я не могу сказать «нет», по крайней мере – пока. У меня появится время сложить кое-какие стихи. Но есть Куд или нет Куда, Бертран, я клянусь тебе в одном: это последний раз, когда я буду не Эбеном Куком, а кем-то другим. Ты понял?

– Прекрасно, сэр, – кивнул лакей. – Передать капитану?

– Передать? Ах, да, что я – это ты, Бертран, пшют, претендующий на славу. Да, передай!

Когда «Посейдон», обгоняя свежий северо-восточный ветер, оставил позади Лизард-Пойнт и вместе со всей флотилией взял курс на юго-запад к Азорским островам, жизнь на борту потекла заведённым порядком. Дел у пассажиров было мало, а то и вовсе никаких: помимо трёх ежедневных приёмов пищи и чаепитий между ними для тех, кто имел ингредиенты, единственным событием являлось объявление приблизительного расстояния, пройденного за последние двадцать четыре часа. Под это объявление в джентльменской среде переходило из рук в руки немалое количество денег, а поскольку слуги, когда им нечем заняться, способны заскучать ничуть не меньше господ, они тоже при каждой возможности делали ставки.

Как правило, пари заключались во время второй трапезы, поскольку пробег высчитывался от полудня до полудня. Проснувшись, каждый спорщик выискивал кого-нибудь из команды и расспрашивал о ночном продвижении; всё утро общество следило за ветром и в итоге представляло расчёты. В названный час на ют воздвигался сам капитан с квадрантом в руке; первый помощник докладывал, что пробило ровно двенадцать, и тот производил традиционное «полуденное вычисление» долготы; затем, удалившись в каюту и пользуясь компасом, он точно определял широту и примерное расстояние, пройденное с последнего измеренного положения Полярной звезды перед рассветом… Решающее значение выводилось из занесённых в вахтенный журнал скорости и направления ветра, высоты и ориентации волн, состояния парусов вкупе с личной осведомлённостью капитана по поводу направления и силы океанических течений в данном регионе в данное время года, а также его представлений о способности каждого из помощников выжать как можно больше в свою вахту из людей и самого корабля. Так как даже на всех парусах «Посейдон» редко покрывал больше шести миль в час, а больше восьми – никогда, то есть двигался скороходью, суточный пробег мог составлять сколько угодно от нуля при штиле (а то и уходя в минус при встречном штормовом ветре) до ста девяносто двух миль, какового теоретического максимума, впрочем, не достигал ни разу. Вычислив широту и долготу, капитан при помощи циркуля и параллельной линейки наносил примерное положение «Посейдона» на карту и, снова, с поправкой на ветра, течения, дрейф и показания компаса, указывал штурвальному скорректированный курс, которым и надлежало следовать до дальнейших распоряжений. Наконец, он входил в кают-компанию для совместной дневной трапезы с леди и джентльменами из пассажиров, которые к тому времени делали ставки и готовили собственные расчёты, после чего, объявив официальную цифру, поручал помощнику выбрать из сложенных бумажек самую правильную и назвать победителя.

В основной игре существовал пул – обычно от пяти до десяти шиллингов с носа для джентльменов и леди, по шиллингу или меньше – для слуг, но наиболее дерзкие игроки быстро придумали множество побочных ставок: наибольшую или наименьшую цифру удавалось приспособить буквально к любому коэффициенту, или можно было играть на максимальную или минимальную разницу между пробегами нынешним и завтрашним. По прошествии пяти дней скука усилилась, и развлечение усложнилось, а ставки поднялись: один поистине изобретательный молодой священник по имени Джордж Табмен, в котором другие пассажиры подозревали тайного профессионального шулера, разработал для ежедневных пари систему скользящих ставок на дату появления на горизонте Флореса и Корво – западных Азорских островов; систему, согласно коей каждодневное объявление пробега изменяло вероятность, пристёгнутую к соответствующей предполагаемой дате обнаружения земли, в согласии с принципами, которые лучше всех знал сам умный молодой человек, их рассчитывавший, и в свете ежедневного продвижения можно было делать новые ставки, дабы закрепить или компенсировать возросшую или уменьшившуюся вероятность победы в предыдущих спорах о том же событии. Достоинствами этой системы были нарастающий интерес и склонность повышать ставки в геометрической прогрессии, так как если человек видел, что все его прежние спекулятивные вложения оказались под угрозой из-за необычно длинного или необычно короткого пробега, то он, естественно, хотел прикрыться заключением пари на дату, делавшуюся более перспективной, и ставил на неё сумму равную или превосходящую прежние, а поскольку «Посейдон», конечно же, приближался к земле с каждым днём и тем сужал диапазон домыслов, постольку коэффициенты для самых вероятных дат резко снижались, в результате чего человек мог при действующих коэффициентах поставить пять фунтов на дату, популярную в данный момент, чтобы покрыть десять шиллингов, поставленные ранее на ту, что сделалась маловероятной – и всё это лишь с тем, чтобы через два-три дня понадобилась третья, намного более крупная ставка, необходимая для подстраховки второй, или второй и первой вместе, и так далее. Возбуждение росло пропорционально: даже капитан, хотя и качал головой при виде разорительных ставок, с неослабевающим интересом следил за пари, а члены экипажа, которым, безусловно, не разрешалось вступать в игру, даже если они могли себе это позволить, выделяли среди спорщиков фаворитов, сдавали или при возможности продавали заинтересованным сторонам «конфиденциальную» информацию о продвижении корабля, заключали мелкие собственные споры – кто из пассажиров загребёт больше денег, и в конце концов, стремясь защитить свои ставки, добровольно или за взятку сообщали ложные сведения соперникам тех, на ком планировали заработать.

Эбенезер, в свою очередь, проявлял мало интереса к зарождению этой деятельности, на которую обратил внимание ещё в первую неделю плавания. Одним погожим апрельским утром он стоял в носовой части корабля и блаженно глазел на чаек, нырявших за рыбой; тут к нему подошёл Бертран, который почтительно поинтересовался его мнением об азартных играх вообще. Пребывая в хорошем настроении от погоды и достойного завтрака, а также довольный тем, что у него справляются, поэт бодро и обстоятельно рассмотрел предмет.

– Спросить человека, что он думает об игре, это всё равно, что поинтересоваться, что он думает о жизни. – Таким было одно из положений, с которым Эбенезер взялся экспериментировать. – Разве макрель, всплывая, всякий раз не играет на то, что чайки не схватят её, а чайки – на то, что схватят? Разве все мы не игроки, которые тягаются с океаном и ставят на сей деревянный корабль? Нет, сама жизнь есть не что иное, как пожизненная игра, ведь правда? С момента зачатия наше бытие на кону; каждый приём пищи, каждый шаг, каждый поворот – это вызов смерти; все люди – заложники случая, если не самоубийцы, и даже самоубийце приходится держать пари, что ада не существует и ему там не жариться. Таким образом, тот, кто любит жизнь, поневоле любит играть, ибо он – возлюбленный Госпожи Случайности. Более того: любой игрок – оптимист, ибо никто не заключает пари, рассчитывая на проигрыш.

– Значит, вы почитаете азартные игры? – просиял Бертран.

– Но-но, – предостерёг Лауреат. Он склонил набок голову, погрозил пальцем и привёл пословицу, которая безотчётно вогнала его в краску. – «В лесную чащу ведёт не одна тропинка». С тем же успехом позволительно утверждать, что игрок – пессимистичный атеист, ведь он ни во что не ставит человеческую волю. Держать пари – значит допускать верховенство случая решительно во всём, а это равноценно утверждению, что Бог ни на что не влияет.

– Тогда выходит, что вы их всё же не одобряете?..

– Постой, не спеши: с тем же успехом можно сказать обратное: мол, вашему материалисту гоббсовского толка никогда не быть игроком, ибо никто не играет, не веря в удачу, а верить в удачу означает отрицать слепой случай и холодный детерминизм, равно как и материалистический порядок вещей. Короче говоря, кто говорит «да» Удаче, тот так же Богу говорит «да», и наоборот.

– Ради всего святого! – вскричал Бертран уже куда менее почтительно, чем поначалу. – Так что же думаете об играх вы – да или нет?

Но Эбенезера не удалось продавить.

– Это один из тех вопросов, у которых много аспектов, – произнёс он блаженно и вновь переключил внимание на чаек.

Вопреки ожиданиям, его положение на борту «Посейдона» ни в коей мере не казалось неприятным. Он утвердился в роли не просто какого-то слуги, а своего рода секретаря при Лауреате, в каковом статусе его допустили на квартердек бок о бок с Бертраном и разрешили ограниченное общение с джентльменами; нужды скрывать образованность у него не было, так как то положение, на которое он претендовал, часто занимали неимущие грамотеи, а выставляя Бертрана надменным, неразговорчивым гением, он надеялся получить возможность почаще говорить от его имени и тем обеспечивать их маскировку. Кроме того, Эбенезер мог уделять сколько угодно времени своей тетради и даже брать книги у пассажиров-джентльменов, не возбуждая подозрений; от секретаря как раз и ждали, что он займётся чернилами, бумагой и книгами, особенно если его работодатель – поэт-лауреат. Короче говоря, по ходу плавания ему стало совершенно ясно, что роль его обеспечивала бо́льшую часть привилегий подлинного «я» и ничем не грозила, а потому он причислил маскировку к своим удачнейшим озарениям. Покуда слуги боролись со скукой посредством игры и сплетен о хозяевах и хозяйках, а леди и джентльмены – посредством игры и сплетен друг о друге, Эбенезер охотно проводил время в обществе собственного труда или трудов прославленных авторов прошлого, с которыми после своего назначения ощутил прочное духовное родство.

В самом деле, когда первоначальное смятение забылось, и поэт привык к своему положению, он счёл поистине достойной сожаления всего одну вещь: еду. Во-первых, пища оказалась не той, что он воображал: последняя запись в тетради, сделанная перед тем, как заснуть в стойле «Короля морей», гласила:

К чему в самый первый день секретарства у Бертрана он приписал:

При этом он ни в завтрак, ни в обед не видел ничего более экзотического, чем яйца, свежая телятина и кое-какие овощи, приготовленные бездушно. Более того, хватило трёх дней, чтобы полностью истощить запас скоропортящихся продуктов; на четвёртый, к неприятному удивлению Эбенезера, взамен была подана обычная пища моряков и морских путешественников: недельный рацион составляли семь фунтов хлеба или галет – и слугам, и господам – а масла едва хватало, чтобы скрыть их безвкусность; полфунта солёной свинины и сушёного гороха на душу пять дней в неделю, а в оставшиеся два – солонина вместо свинины, кроме тех случаев, когда погода бывала слишком скверной, чтобы кок вскипятил котёл, и тогда все до единого на борту обходились фунтом английского сыра и грёзами о доме.

Но всё это было обычной утратой иллюзий, виной не лорда Балтимора, капитана «Посейдона» или общественного порядка, а лишь собственной наивности Эбенезера или, как смутно, не трудясь облечь ощущения в слова, чувствовал он – природы Реальности, которой не удалось возвыситься до его ожиданий. Так или иначе, хотя пища не становилась вкуснее, поэт вскоре достаточно к ней привык, чтобы не испытывать разочарования в промежутках между едой. Претензия посерьёзнее, однажды вынудившая его выразить неудовольствие Бертрану, заключалась в том, что ему приходилось питаться со слугами после того, как трапезу заканчивали леди и джентльмены.

– Не думай, будто дело только в бесчестии, – поспешно заверил Эбенезер лакея, – хотя, по правде, все они хамьё и постоянно меня вышучивают. Я боюсь за тебя – вдруг ты окажешься вовлечён в беседу за капитанским столом и внезапно обнаружишь, что ты осёл. Я жду известий о твоём позоре по три раза на дню и отчаиваюсь, ибо везу в Мэриленд обманщика!

– Ах, полно, сэр, не бойтесь. – Они находились в средней части корабля, и Бертран, похоже, был озабочен не столько жалобой Эбенезера, сколько молодой леди, стоявшей с капитаном у кормовых перил. – Не вижу особых хлопот с этим «джентльменством»: любой, кому хватает ума, и кто держит ухо востро, сумеет сыграть такую роль.

– В самом деле! Пожалуй, я бы отнёс это к моей маскировке; те, с кем обедаешь ты, не дураки, но люди породистые и со средствами.

Однако слуга, бесконечно далёкий от обиды на это замечание, фактически оспорил его, по ходу беседы пристальнее следя за девицей, чем за своим господином.

– Пресвятая Дева, сэр, никто не знает преимуществ богатства и родовитости лучше, чем ваш слуга, – изрёк он кротко. – Но пусть меня повесят, если то или другое хоть кого-нибудь сделали умнее и добродетельнее. – Лакей продолжил клясться всем своим опытом общения с утончёнными леди и джентльменами в качестве слуги, а также в качестве равного, что любая нищая судомойка из сотрапезников Эбенезера ничуть не развязнее, чем, например, вон та девица на корме, которую он обозначил как мисс Люси Роботэм. – При всей её роскошной одежде и вычурной речи, сэр, сегодня за трапезой она ни капли не покраснела, когда капитан ущипнул её под столом, и ловко ответила таким же щипком! А дальше не прошло и получаса, как я взял её за руку, чтобы помочь подняться по лестнице – и что она сделала, как не царапнула мне ладонь? Шлюха есть шлюха, где бы она ни находилась, – заключил Бертран, – а дурак останется дураком, как бы ни был богат.

Эбенезер не стал спорить с истинностью этого демократичного утверждения, но отверг его причастность к проблеме.

– Джентльменом, Бертран, тебя делают не характер и не врождённый ум, а манеры и образование, – сказал он, присовокупив имя, дабы отвлечь взор лакея от мисс Роботэм. – Джентльмен узнает равного по тысяче признаков: оборотам речи, выбору вин, росчерку пера, и точно так же угадает обманщика или выскочку. Обезьянничай сколько угодно, однако разоблачение – дело времени. Оговорка, промах вилкой… Выдать может любой пустяк.

– Да, но в каком смысле? – рассмеялся собеседник.

– Ну как же, в том, что субъект – не урождённый джентльмен! – Эбенезера обеспокоила растущая надменность слуги, у которого, для начала, не было к ней оснований. – Что ты ответишь о книге, если у тебя нет книг? Что скажешь о новых лондонских пьесах или положении дел на Континенте, если не учился в университете? Подлинный джентльмен – щёголь, но не фат; остряк, но не шут; он серьёзен, но не сыч, осведомлён, но не педант… В общем, он обладает всеми качествами ни в избытке, ни в недостатке, но придерживается Золотой Середины.

На это лакей ответил с улыбкой и отмахнувшись:

– Возможно, я верю, возможно!

И здесь, вероятно, умолк бы, если бы Эбенезер, чей интерес к теме разжёгся растущим раздражением, не поспешил возобновить рассуждения.

– Речь джентльмена относится к речи толпы так же, как песня жаворонка – к пению петуха, а песнь поэта – как ангельская к жаворонковой, и точно так же сам джентльмен является принцем среди людей, а поэт должен быть принцем среди джентльменов!

– Возможно и так, сэр, возможно оно и так, – повторил Бертран, однако теперь, поворотившись к хозяину, добавил, – но можете ли поверить: память у меня до того дрянная, что я, хотя переписал ваше назначение слово в слово чернилами и ясно, как в Евангелии, узрел, почему джентльмен является поэтом-лауреатом, никак не припомню той части, которая делает лауреата джентльменом! И эти мои уши и глаза настолько жалки, что ввергли меня в представление, будто все поэты, которых они лицезрели – господа Оливер, Трент и Мерриуэзер там, в Лондоне, не говоря уж о других – будто все эти рифмующие существа не знают не то что Золотой, но даже Латунной Середины, а то и Середины Кухонной Медянки! Проще говоря, чёрт возьми, они воздержанны, как обезьяны; скромны, как павлины; целомудренны, как козлища; сладкоречивы, как сороки; храбры, как церковные мыши; и обходительны, как мартовские коты! Заурядный, каждодневный слуга – джентльмен вдвое против того, о чём могут только мечтать поэты! Нет, пожалуй, он зачастую, как известно всему белу свету, фигура посимпатичнее, чем его господин-джентльмен, и равных не подбирает по тому, как напудрены парики или как рассажены гости. Это он – слуга – а не ваш поэт, доложу вам, настоящий джентльмен из джентльменов!

Эбенезер был слишком огорошен прозвучавшей эскападой, чтобы совершить нечто большее, нежели зажмуриться и крикнуть: «Замолчи!» Однако Бертрана было не заткнуть.

– Но раз уж о том зашла речь, – продолжил он, – то теперь, когда я лауреат-поэт, мне мало пользы от понимания джентльменства! Да чёрт побери, те леди и джентльмены, с которыми я познакомился, весьма далеки от того, чтобы видеть джентльмена в поэте; они взирают на него, как на некоего святого, мартышку, придворного шута и цыганку-гадалку в одном лице. Ваши леди говорят мне вещи, о которых не слыхивал католический священник; сюсюкают со мной, как с комнатной болонкой, и подают знаки, от коих покраснеет жиголо; они поочерёдно превозносят меня и клеймят, как наполовину бога, а наполовину – странствующего шута. А джентльмены – силы небесные! – они сходу считают меня умалишённым или тупым, ибо кто, как не безумец, будет мастерить рифмы? Разве что идиот, неспособный мастерить деньги! Короче говоря, в целом, сэр, они вообще не называли бы меня поэтом – в лучшем случае, бедолагой, если выражаться не столько вежливо, сколько осмысленно… И не подумайте, что мне всё это сильно по душе!

Эбенезер менялся в лице, пока, наконец, на том не сложилось нечто вроде хмурой гримасы. Оба теперь уже полностью отдались спору, который поневоле пришлось вести вполголоса; они развернулись к морю, утвердившись локтями на поручне, а спинами обратились к мисс Роботэм, которая спустилась с высокого юта на квартердек, но по супротивному борту.

– Я соглашусь с тобой в том, – сказал Эбенезер, – что болтливый хлыщ-поэт бывает повинен в бескультурье, как скверный лакей – в наглости, а оба они – в показухе. Я также согласен, что лучший поэт по сути никогда не джентльмен…

– В отличие от лучшего лакея, – вставил Бертран.

– На этот счёт замечу, – резко ответил Эбенезер, – что слуга, который превосходит хозяина в знании этикета и моды, подобен мужлану, который знает Писание лучше теолога: его единственный дар – выдавать свою ограниченность. У джентльмена-лакея и джентльмена-поэта есть то общее, что для обоих джентльменство – маска. Но под маской лакея скрывается плут, а под маской поэта – бог!

– Ой-ой-ой, сэр!

– Дай мне закончить! – Глаза Эбенезера сверкнули, светлые брови взметнулись. – Кто больше, чем поэт, нуждается во всех божественных способностях? У него глаз живописца, слух композитора, ум философа, убедительность барристера; подобно богу, он прозревает секретную суть вещей, сущность под формами, их сокровеннейшие связи. Подобно богу же он зрит ростки добра и зла: семя святости в сознании убийцы, червя распутства в сердце монахини! Нет, сверх того: как среди джентльменов поэт – жемчужина промеж гладких камушков, так долженствует Лауреату явиться алмазом среди жемчужин, принцем среди поэтов, их цветом и эталоном – даже принцем среди принцев! Именно ему короли вверяют своё земное бессмертие, как души – Господу! Нет тайны в том, что первые стихи были религиозными, а самыми древними поэтами, как утверждают некоторые – языческие жрецы, или в том, что Платон называет источником поэзии божественное безумие, подобное таковому у ясновидцев и сивилл[134]. Если подлинный поэт уклоняется от стези благонравия, то это лишь знак его призвания, доступ к музе, и всё же лауреат, хотя он в самом деле по необходимости получает обильнейшее вливание этого безумия, обязан упражняться в богоподобном самоограничении, ибо он для людей – посол и символ своего искусства: его долг не только перед музой, но и перед собратьям-поэтам.

– Итак, вам угодно, – спросил наконец Бертран, – чтобы я везде и во всем изображал джентльмена?

– Во всех отношениях.

– И брал их поступки за образец?

– Не меньше.

– Что ж – тогда, сэр, я вынужден попросить у вас денег, – заявил он со смехом и объяснил, что последние десять шиллингов из скромных своих сбережений тем самым днём пожертвовал в копилку пари на дальность пробега, в коем споре был абсолютно вынужден участвовать.

– Ах, так вот почему тебя заинтересовало моё мнение об играх.

– Не могу не признать, – ответил Бертран и напомнил своему господину, что в пользу игры можно высказать столько же доводов, сколько и против. – Кроме того, сэр, теперь, раз уж я начал, то должен продолжить – как ради сохранности наших масок, так и ради возмещения убытков.

У самого Эбенезера осталось в запасе то немногое, что он сэкономил за годы трудов у купца Питера Паггена – не больше сорока фунтов; однако Бертран заверил, что хватит и меньшей суммы, а потому достал из сундука двадцать и, вернувшись к поручню, где ждал его доверенный, тайком, с подобающими наставлениями и предписаниями, передал деньги ему.

В эту минуту беседа была прервана той самой мисс Роботэм, которую ранее злословил Бертран; толчок в плечо – и вот они, обернувшись, узрели её, вплотную стоявшую, и Эбенезер побледнел при мысли о словах, ею услышанных.

– Мадам! – произнёс он, сорвав с себя шляпу. – К вашим услугам!

– Мне твой хозяин нужен, – сказала девица и повернулась к поэту спиной.

То была дева лет двадцати с каштановыми волосами и превосходно грудастая; хотя некоторая грубость манер и сложения выдавала в ней деревенское или, как минимум, колониальное естество под элегантным платьем, Эбенезеру всё-таки представилось вероятным, что она, скорее, невинна, нежели любострастна. Фактически он впервые с тех пор, как в плимутской карете описал своё затруднительное положение Генри, вспомнил о Джоан Тост, утончённая забота о коей способствовала его отъезду из Лондона: и в глазах, и в прямолинейности было известное сходство.

Бертран, не потрудившийся повторить любезный жест господина, откинулся на перила и смерил гостью грубым оценивающим взглядом. Она, ничуть не смущённая, жизнерадостно хлопнула в ладоши, качнулась пару раз на каблуках и объявила:

– Мистер Кук, у меня к вам литературный вопрос.

– Ага, – произнёс Бертран и пощекотал ей подбородок. – Какое же дело до литературы такой упругой малышке?

Эбенезер, встревоженный обращением не меньше, чем вульгарностью слуги, поспешил предложить взамен собственные услуги, предположив, что не стоит беспокоить Лауреата столь пустяковыми вопросами.

– А на что он нужен тогда? – осведомилась девица, притворившись надутой. Затем она поджала губы, выгнула брови и весело добавила, по-прежнему обращаясь к Бертрану: – Мне что, зазря терпеть его похотливые взгляды? Он скажет, что за поэт написал: «Прочь, прочь, развратница Фортуна!»[135] – и скажет сейчас же, иначе мой отец узнает, что за поэт ущипнул меня в полдень за место, которое мне стыдно назвать, и наградил синяком!

– Отсюда мораль, – сказал Бертран, – если юбка соломенная, держись от огня подальше.

– Мораль! То-то вы духовник, чтобы говорить о моралях! Ну, ладно, хватит: кто сказал «Прочь, прочь, развратница Фортуна!» – Шекспир или Марло[136]? Капитан Мич считает вас таким умником – я даже поставила два шиллинга!

Боясь, что поведением или ответом слуга раскроет игру, Эбенезер собрался вмешаться, но Бертран не дал ему такой возможности.

– Надо же, капитан Мич! – воскликнул он, издевательски хмурясь и глядя искоса. – Я сам поставлю два шиллинга, что вашему седалищу на любой мой синяк приходятся три от него!

Мисс Роботэм и Эбенезер оба выразили протест, последний – искренне.

– Нет? Тогда получи́те фунт, – хохотнул Бертран. – Мой фунт против вашего шиллинга. Но имейте в виду, я должен увидеть доказательство самолично! – Затем он спросил, на какого она поставила поэта, и изъявил готовность поклясться, что тот эту строчку и начертал.

– Лауреату нет равных в галантности, – с облегчением произнёс Эбенезер в крепкую спину мисс Роботэм. – И воистину, если поступить рыцарски, то какое имеет значение, что Уильям…

– О, нет, – воспротивилась девушка, осадив его. – Мне не надобно от вас милостей, мистер Лауреат, так как я хорошо понимаю, во что это мне обойдётся в итоге! К тому же я точно знаю ответ и нуждаюсь лишь в подтверждении:

– Отлично, отлично! – зааплодировал Эбенезер. – Сам Актёр порадовал Гамлета не больше, чем вы…

– Пресвятая Мария, сплошные бестии и развратницы! – вскричал Бертран. – Ведь он ведь малый резкий, кто бы это ни написал? Правду сказать, юная леди, я мог бы и сам, насколько понимаю, нацарапать такое.

– Будьте любезны, мэм! – закричал Эбенезер, ошеломлённый невежеством Бертрана и опасностью ситуации. На сей раз он втиснулся между ними и взял её за руку, как бы намереваясь проводить. – Простите меня за грубость, но я не могу позволить вам и далее досаждать Лауреату!

– Досаждать ему?! – Мисс Роботэм вырвала руку. – Я досаждаю ему?!

– Я вполне поощряю ваш интерес к стихам, который достаточно редок даже для лондонских девушек, – продолжил поэт, говоря поспешно и озираясь, не смотрит ли кто, – и ваше воспитание ни в коей мере не осуждается за то, что вы так упорно полагаетесь на благородство этого великого человека, ибо видно, что вы с плантаций, однако я вынужден объяснить…

– Только послушайте эту каналью! – Мисс Роботэм обратилась за сочувствием сперва к воображаемой аудитории, а потом конкретно к капитану Мичу, который приближался с кормы. – Я задала мистеру Куку культурный вопрос, а этот фрукт называет меня неотёсанной деревенщиной!

– Не обращайте внимания, – добродушно сказал капитан, не преминув зыркнуть в сторону обидчика. – Кто выигрывает пари?

– О, всем известно, что это написал Шекспир, но мистер Кук – насмешник не хуже вас: он клянётся, будто это его работа.

– Великие всегда изъясняются красочно, – в отчаянии пояснил Эбенезер. – Возможно, на первый взгляд это кажется насмешкой, но за нею кроется довольно глубокая мысль: Лауреат подразумевает, что в служении Музе один великий поэт ощущает столь тесное родство с другим, что Уилл Шекспир и Эбен Кук становятся как бы одним лицом!

– Значит, я проиграл, – вздохнул капитан, больше отзываясь на слова мисс Роботэм, нежели Эбенезера. – В дальнейшем, – пообещал он Бертрану, – я не полезу не в своё дело, и пусть учёность остаётся учёным.

– Боже упаси! – рассмеялся Бертран. На стойку, сделанную Эбенезером, он не обратил ни малейшего внимания. – Я достаточно много теряю на вашем мореходстве и без ставок против вас!

Затем капитан Мич заявил, подмигнув, что все деньги находятся у него в каюте, и мисс Роботэм удалилась за выигрышем, повиснув на его руке.

Бертран проводил их завистливым взглядом.

– Богом клянусь, что за сочная штучка!

– Хватит этого! – простонал Эбенезер, как только пара отошла достаточно далеко. – Ты полностью расстроил наши замыслы! – Он вновь повернулся к океану и утопил лицо в ладонях.

– Что? Да нисколько! Видели, как она замурчала, когда я почесал ей горлышко?

– Ты обращался с ней как с грошовой шлюхой!

– Не хуже, чем она того стоит, – сказал Бертран. – Думаете, они сейчас с Мичем в картишки играют?

– Но её отец – полковник Роботэм из графства Талбот, заседающий в Совете Мэриленда!

На Бертрана это не произвело впечатления.

– Я достаточно хорошо его знаю. Должен сказать, что странный же он отец, коли слушает дочкину болтовню о бестиях и развратницах, да цитирует за столом её непристойные стихи.

– Помилуй нас Бог! – вскричал Лауреат. – Если ты не выдашь себя и меня своими ляпсусами, то добьёшься, что нас выпорют кнутом за твоё поведение! Боже, ни слова больше об утончённости лакея, я достаточно насмотрелся на неё, а также на его невежество!

– Ах, да возьмите себя в руки, – сказал Бертран. – Я же играл Лауреата, а не лакея, иначе утончённости было бы с избытком. Я знал, что делать.

– Ты знал…

– Что касается этих самых шуточек и книжных бесед, которым вы, тонкая публика придаёте такое значение, – сварливо продолжил Бертран, – то любой джентльменский джентльмен навроде меня, который стоял в отдалении и видал картину со стороны, может сказать, что цель всего этого – выяснить чувства другого человека по какому-то вопросу, а затем заявить о более умном чувстве самому. Тут кроется разница между простой и мозговитой публикой: если угодно знать, она состоит в том, что простому человеку важна ваша позиция, но ему насрать почему вы её занимаете, тогда как умника не заботит ваша точка зрения, лишь бы вы отстаивали её хорошо. Вдобавок к этому, любой лакей вам скажет, что у большинства вещей, о которых говорят люди, имеются только две стороны своего названия, и на каждой ступени лестницы мудрости одна из них преподносится, словно единственно верная, а другая – выше и ниже.

– Лестница мудрости! Что это за безумие? – вопросил Эбенезер.

– Исключительно всемирное, сэр. Давайте, рассмотрим парик, ибо в Лондоне возникает вопрос, какой носить – боб или алонжевый, с кудрями до плеч. Простой торговец не испытывает любви к моде и носит на естественной шевелюре парик-боб, в котором легче трудиться, но дайте ему десять фунтов да пару недель праздности, так он отправится в лавку за огромной французской копной и полупеком[138] пудры – сам чёрт ему не брат! Возьмём тогда десяток таких бездельников; самый шустрый покупает боб, высокопарно разглагольствуя о тирании моды – а то я не слышал! – и считает себя настолько выше своих товарищей с алонжевыми, насколько они себя – выше купеческих сынков и стриженых подмастерьев. Но стоит подняться ступенью выше, и перед нами снова алонжевый – на мудреце, который повидал столько обкорнанных париков, прикидывающихся умниками, что знает – дело сугубо в практичности, и нарекается мудрее всех за то, что выставляет на общее обозрение их позор. Однако над ним вновь оказывается боб на темени какого-нибудь философа, а выше – пресловутый алонжевый и так далее. Или взять французский вопрос: деревенщина двумя руками за Англию и любого француза полагает самим дьяволом, но вот этот малый проживёт в Лондоне год и уже зубоскалит над простецкими рассуждениями односельчан. Затем появляется человек, который прошёл такой путь, и говорит: «Чума на это пустое тю-тю, ля-ля! Англия – вот слово и дело!» – а вслед за ним приходит некто, побывавший за границей, и настаивает, что для того, кто постранствовал, нет никакого «тю-тю, ля-ля», ибо не существует народа умнее французов, против которых английский обыватель – сиволапый мужлан. Далее приходит человек, повидавший не только Францию, а все благословенные страны на земном шаре; он заявляет, что подобную хвалу Парижу поёт лишь путешественник-новичок, а тот, кто странствовал везде, возвращается домой, в Англию, и всю цивилизацию приносит в сердце своём. Но после него возникает серьёзный философ-скептик, который не считает правой ни одну из сторон, а следом – другой, ещё величественнее, знающий, что ни одна сторона не права, но всё-таки принимающий какую-либо из них ради заумной чуши, а дальше появляется умудрённый святой, который говорит, что навсегда оставил всякие разговоры о войнах да королях, и прославляется за добродетель. А после него…

– Достаточно, заклинаю тебя! – вскричал Эбенезер. – У меня голова идёт кругом! Ради Бога, к чему ты клонишь?

– Только к тому, о чём уже высказался, сэр: что пусть вы погуляли по миру, испортили зрение книгами, отшлифовали мозги в умной компании – на всякое ваше «да» найдётся «нет» из уст человека, который лишь каплю проще, а также того, кто лишь каплю умнее, а значит умных людей заботит больше не то, что вы думаете, а то, почему вы так думаете. Именно это меня и спасает.

Но Эбенезер не понял, почему.

– Полагаю, это погубит тебя! Глупец может повторять, как попугай, суждение мудреца, но никогда его не отстоит.

– И только глупец будет пробовать это сделать, – заметил Бертран, воздевая палец. – Поэту незачем.

Эбенезер задёргался лицом.

– Сэр, я имею в виду, что когда они приступают ко мне с каким-нибудь могучим вопросом – только вчера, например, попросили высказаться насчёт ведьмовства, верю я в него или нет – ну так я лишь улыбнулся особой улыбкой и ответил: «Почему бы и нет?» – и делу конец! Те, которые согласны, вполне довольны, а что касается скептиков, то им не угадать, кто я такой – олух, осаждаемый демонами, или мистик, вдвое умнее их. Поэту вообще незачем забивать себе голову объяснениями: люди считают, что стихотворец обладает ключом от опочивальни Госпожи Истины и улыбается, глядючи на учёных, которые ладят лестницы во дворе. Эти самые цивилизованность и рассудок, на которые вы молитесь – злейшие враги поэта, он должен щипать дам за задницы и таскать за бороды учёных мужей. Если угодно, всё его содержание сведено к манерам, а та особая загадочная улыбка – единственный аргумент.

– Ни слова больше! – осадил его Эбенезер. – Не желаю это слушать!

Бертран улыбнулся своей загадочной улыбкой.

– Но ведь тут простая истина, разве нет?

– Оболочка от истины – да, – смилостивился Лауреат, – но она как маска рассудка на сумасшедшем или тонкий лёд на конькобежном пруду – то, что сокрыто, становится лишь более зловещим.

Тут отбили склянку, приглашая леди и джентльменов на ужин.

– Вот и спета наша песенка, – мрачно произнёс Эбенезер. – Сей же час ты увидишь, что мисс Роботэм запомнила твоё невежество.

– Возможно, – всё так же улыбнулся Бертран, – но я поставлю ваш последний фартинг на то, что она считает меня чёртовым Соломоном. Скоро узнаем, кто прав.

В действительности прошло почти четыре часа, прежде чем Лауреат сумел ещё раз переговорить с лакеем наедине, поскольку после того, как закончили трапезу слуги, светское общество застряло в кают-компании за картами и бренди. Конечно, само их веселье – отзвуки которого Эбенезер явственно слышал со своего места у фок-мачты, где стоял и задумчиво взирал на залитый лунным светом океан – указывало на то, что никаких серьёзных промахов допущено не было; тем не менее его ожесточённость сменилась облегчением, когда он, наконец, увидел, как Бертран появился в обществе самого капитана Мича на квартердеке, всё ещё смеясь над какой-то приватной шуткой, и разжёг трубку от курительной лампы. Поэт ощутил укол ревности, но его растревожило не само поведение Бертрана: правда была в том, что он нашёл циничный довод слуги не менее привлекательным, чем собственный, а в глубине души не был доволен обоими. Поэтому, когда он спросил, что было сказано за ужином в свете дневного пари, то был пусть и огорчён, но не удивлён отчётом.

– Да, сэр, всё верно, застольный разговор состоялся. – Бертран пыхнул трубкой и нахмурился на неё. – Девка Роботэм слово в слово пересказала и то, что говорил я, и как вы навели на мои слова лоск. Положа руку на сердце, сэр, полковник, её отец, спросил после этого, почему я терплю – если позволите, и прошу прощения, сэр – такого наглого слугу, который позволяет высказываться за хозяина. Остальные подхватили вой, а молодая штучка, наконец, заявила, что достаточно посмотреть, и сразу ясно: я – поэт, а вы… «буо…» «бао…» что-то такое.

– «Беотиец», – мрачно промолвил Лауреат.

– Да. Ещё одно похабное её словечко.

Затем Эбенезер – без энтузиазма – осведомился, какой ответ дал слуга.

– Что же я мог сказать, чтобы покончить с их болтовнёй? Я преспокойно ответил, что в секретаре не важно ничего, кроме почерка. Тогда капитан опять призвал старую «развратницу Фортуну» – похоже, их любимую сводню. Он заявил, что знает пассаж наизусть и только позабыл, когда именно он прозвучал в какой-то не помню, как он её назвал, пьесе.

– А-а, – Эбенезер прикрыл глаза, почти обнадежённый. – Значит, в конечном счёте всё для нас обошлось.

– То есть как это, сэр? Я и глазом не моргнул, спасибочки, а заявил, что прозвучал пассаж на борту через час после полудня, когда поэт проиграл последний фунт, поставленный на короткий дневной пробег. – Бертран снова затянулся трубкой и удовлетворённо сплюнул в бурлящий океан. – Вот после этого разговоры прекратились.

После вышеизложенных бесед с Бертраном неудовлетворённость Эбенезера своим положением уже не ограничилась временем трапез; он предался общим тягостным размышлениям и духовному расстройству. Стихов поэт писать не мог: даже вид стаи огромных китов, который во времена более светлые подстегнул бы его фантазию, теперь не подсказывал ни единой рифмы. С сотрапезниками Эбенезер прежде держался в лучшем случае индифферентно; теперь они уловили его недовольство, и неприязнь добавила злобы в шуточки, которые отпускались в его адрес. Потому, когда через неделю такого анахоретского недовольства Бертран с улыбкой похотливой и радостной поведал, что Люси Роботэм вот-вот станет возлюбленной Лауреата Мэриленда, его реакция была далека от одобрительной.

– Только тронь её пальцем, – пригрозил он, – и закончишь плавание в кандалах.

– Ах, полно вам, сэр, поздновато для такого совета; курочка забита, ощипана и хочет одного – быть спрыснутой на вертеле жирком.

– Нет, я сказал! – упёрся Эбенезер, в равной степени смятенный и раздражённый. – Почему я должен повторять дважды? Твоя игра противоречит моему здравомыслию, но блудодейство – покушение на самую мою суть!

Господский гнев ничуть не смутил Бертрана.

– Ни в коем случае, – возразил он. – Поэт без возлюбленной – всё равно что судья без парика: это знак его должности, а у Лауреата должна быть прорва таких. Моя единственная забота, сэр – достойно сыграть поэта.

Эбенезера это не убедило.

– Премилая забота, превращающая дочку полковника в шлюху!

На это Бертран возразил, что вообще-то его интерес к Люси Роботэм не замешан на страсти: он выяснил, что полковник Роботэм – один из первых заговорщиков, сообщников Куда, отрешивших лорда Балтимора от власти в 1689-м, и пусть сейчас он путешествует под опекой губернатора Николсона, всё равно запросто может поддерживать тайную связь с мятежниками.

– Не удивлюсь, – заявил Бертран, – если окажется, что старик Роботэм использует барышню как приманку. А то с чего вдруг он глядит на все наши шашни и слова не говорит? Небом клянусь, что стрельну в него из его же хлопушки!

Ввиду этих новых сведений и явного таланта лакея к плетению интриг, решимость Эбенезера стала ослабевать, негодование сменилось раздражением.

– У тебя дар софиста – рядить порок в белые одежды, – заметил он. – Ясно, что ты хочешь извлечь наибольшую пользу из моих имени и назначения.

– Значит, вы разрешаете, сэр?

– Да ты ни разу и не спросил за все эти дни.

– Ах, благодарствую, сэр! – В голосе Бертрана прозвучало откровенное облегчение. – Вы джентльмен до мозга костей и всё понимаете вдвое лучше остальных на борту! Я, как увидел вас, когда господин Эндрю отправил меня присмотреть за вами в Лондоне, сразу понял, какая вы тонкая натура. Во всём решительно…

– Хватит, тошнит от тебя, – сказал поэт. – Чего ещё тебе надобно, ради всего святого? Я знаю, что эта лесть мне дорого обойдётся.

– Терпение, сэр, умоляю, – взмолился Бертран совершенно не тем тоном, какой брал в предшествующих беседах; он снова полностью перевоплотился в лакея. Вторично и пространно подтвердив свою веру в понятливость Эбенезера и их взаимный интерес в соблюдении маскировки, а также подчеркнув единомыслие в отношении важности заключения джентльменских пари ради этой конспирации, он признался, что для сохранения сей видимости нуждается в дополнительной субсидии, и немедленно.

– Боже! – вскричал Лауреат. – Ты же не мог так быстро проиграть двадцать фунтов!

Бертран утвердительно кивнул и объяснил, что сделал крупные ставки на вчерашний пробег, дабы возместить былые потери, но, несмотря на тщательнейшие вычисления, проиграл какую-то жалкую милю или около того мисс Роботэм, которая, как он подозревает, имела от капитана доступ к секретной информации.

– Половина моих сбережений! И у тебя хватает наглости выпрашивать остальное и тоже – на выброс?!

– Сэр, я далёк от этого, – заявил Бертран. – Напротив, я хочу не просто отыграть ваши и мои деньги, но вернуть их в пятикратном размере. Именно для этой цели мне прежде всего и нужна потаскуха Роботэм.

«Посейдон», заявил лакей, завершает вторую неделю следования на юго-запад, и если ставить по-умному, то до Азорских островов остаётся два или три дня пути. Появление этих берегов было, вообще говоря, настолько вероятно, что везучий священник мистер Табмен потребовал по фунту за каждый шиллинг, поставленный на эти две даты, тогда как самые выгодные коэффициенты сулились дням более ранним и более поздним. Поэтому план Бертрана заключался в следующем: очаровать мисс Роботэм так, что та воспользуется всем своим влиянием на капитана Мича, и если его секретная дата окажется отличной от господствующего мнения, то слуга поставит на новую все свои деньги; если же предположение капитана совпадёт с догадками пассажиров, то мисс Роботэм прибегнет ко всяческим уловкам и употребит всё коварство, чтобы склонить его плыть медленнее и достичь островов позднее.

– Ты не оставляешь мне выбора, чёрт побери! – с горечью молвил Эбенезер, когда лакей договорил. – Сначала делаешь так, что шашни с девушкой перестают казаться глупостью, затем выставляешь их откровенно благоразумными, а теперь уже и необходимыми, хотя не хуже меня понимаешь, что в их основе нет ничего, кроме похоти. Забирай и потаскуху, и мои деньги! Прославь меня как шулера-распутника, и делу конец!

Выпустив таким образом пар, поэт достал из сундука последние двадцать фунтов и с сильнейшим дурным предчувствием вручил их Бертрану, в последний раз воззвав к его осторожности. Слуга поблагодарил его, как джентльмен джентльмена за пустячную ссуду, и отправился высматривать Люси Роботэм.

После этой сделки меланхолия поэта усугубилась чуть ли не до горячки. Весь день он то изнемогал на своём лежаке, то неуклюже горбился над перилами и таращился в океанские дали; наутро Бертран, вращая глазами, сообщил, что соблазнение мисс Роботэм стало свершившимся фактом, и на сие известие хозяин ответил лишь вздохом, да качанием головы, а когда в попытке взбодрить его лакей последовательно объявил себя готовым испытать развратницу Фортуну, Лауреат ответил вяло: «Кто якшается с развратницами, тому французская болезнь по душе».

Эбенезер сам равнодушно признавал, что был весьма близок к тому состоянию, из которого его некогда спас Берлингейм, и ещё раз, непреднамеренно – Джон Макэвой. На сей же раз его выручило событие, вполне соответствовавшее настроению: в первый же из двух дней «умных ставок» флотилия впервые столкнулась с настоящим ненастьем. Ветер сменился с северного на юго-западный, набрал скорость и приволок с собой готовый пятидневный шторм. «Посейдон» кланялся, оседал и кренился в бушующем море; пассажиры не покидали нижних палуб бо́льшую часть дня. Каюты заполнились запахом взбаламученной трюмной воды, так что затошнило даже матросов. Эбенезеру было настолько плохо, что целыми днями он едва мог есть за трапезами для слуг; поэт покидал лежак лишь по зову природы, которая гнала его то к корабельным перилам, то к ночному горшку. И всё же, хотя он стенал с остальными, в нём не было, в отличие от них, страстной жажды покоя: одно дело – создать катаклизм, для этого нужна, по крайней мере, решимость, но сдаться и принять бедствие уже существующее – дело другое, которое требует лишь отчаяния.

Бертрана он не видел вплоть до исхода пятых и последних суток бури, которые оказались ещё и самыми тяжкими. На протяжении беспросветного дня «Посейдон» содрогался под зарифленными марселями, ветер сместился на северо-восток, и к вечеру шторм усилился. Эбенезер стоял на квартердеке, в своей невинности перегнувшись через поручень с наветренной стороны и вследствие хвори не обращая внимания на прискорбные результаты. Тут к нему присоединился лакей, одетый, как обычно, в хозяйское платье и явившийся на палубу с той же целью; прибыв, он взялся за дело с такой же неаккуратностью. Некоторое время они трудились бок о бок в сгущавшейся темноте, потом Эбенезер сумел выдавить:

– Какие шансы пережить эту ночь даёт преподобный Табмен? Я не поставил бы на это ни гроша.

В ответ на это Бертран зашёлся в безукоризненном приступе рвоты.

– Для всех будет лучше, если это сучье корыто пойдёт ко дну! – проговорил он наконец. – Мне насрать, выживу я или сдохну.

– Никак, я слышу Лауреата? – Эбенезер удовлетворённо воззрился на бедственное положение слуги.

– Не говорите ни слова! – простонал Бертран и зарылся лицом в ладони. – Будь проклят день, когда я покинул Лондон!

Желудку Эбенезера становилось лучше с каждой жалобой.

– Но как же так? – саркастически осведомился он. – Неужели быть оскоплённым слугой в Лондоне лучше, чем джентльменом-поэтом с любовницей и состоянием? Непостижимо!

– Боже, пускай Ральф Бердсалл лишил бы меня орудия! – возопил Бертран. – Мужской стручок – жалкая рукоять, за которую его водит баба. Ох, шлюха! Вероломная шлюха!

Теперь удовлетворённость поэта переросла в настоящий восторг.

– А-а, петушок поневоле закуковал! Богом клянусь, потаскуха – молодчина, раз награждает рогами тебя, такого любителя награждать ими других!

– Нет, Боже, не хвалите эту тварь!

– Не хвалить?! Вот ей моя похвала и одобрение, вот ей моё благословение…

– И ваши деньги, – добавил Бертран, – все сорок фунтов, они у неё.

И, видя, что хозяин слишком ошеломлён, чтобы вымолвить хоть слово, слуга поведал историю надувательства. Девица Роботэм, сказал он, поклялась ему в любви и под её действием шесть дней назад, по собственному слёзному признанию, пожертвовала честью в том объёме, что позволила капитану Мичу некоторые вольности по отношению к своей особе, благодаря чему сумела посоветовать Бертрану поставить деньги на дату, более позднюю на несколько дней, чем предпочтительные: от капитана непосредственно она узнала, что хотя до Флореса и правда остался всего день пути, на южном горизонте собрался шторм, который с лёгкостью отбросит их на сотню миль назад. Одновременно девица предупредила, что нельзя раскрывать ставку и следует всем говорить, будто Бертран тоже ставит на популярные числа; она поклялась позаботиться, чтобы священник-букмекер держал язык за зубами – настоящей любви безразлична цена! Наконец, если в положенный день «Посейдон» не достигнет Флореса, то у неё есть служанка, в которую без памяти влюбился дозорный-вахтенный с бакборта, и ради милостей этой девицы он поклянётся, что видит яшмовые берега Небесного Рая.

Обнадежённый так, Бертран поставил все деньги из расчёта пятнадцати к одному на завтрашний день, но – увы! – теперь ему очевидно, что стерва пошла на множественный обман! Оказалось, её подлинным любовником был не кто иной, как сам преподобный Табмен, ради кредитоспособности которого она заставила всех несчастных дураков в компании считать её своей тайной возлюбленной и делать ставки на одну и ту же дату. Все они потом, когда по расписанию началась буря, проклинали её и оплакивали потери, но каждый посмеивался в кулак, радуясь своему превосходству над остальными! Однако сейчас, на пороге их триумфа – в тот самый день от рождения Господа нашего, который (день) запросто может стать их последним – короче говоря, час назад дозорный с бакборта поклялся, будто увидел со своего насеста на грот-марсе горы Корво, и, хотя их не видел никто, кроме него, капитан Мич объявил официально: «Земля».

Тотчас, словно желая подтвердить рассказ лакея, капитан Мич появился на корме и приказал положить корабль в дрейф при зарифленном фор-марселе – мера, которую полностью оправдывал шторм, лежал ли Корво с подветренной стороны или нет. Действительно, команда помощника свернуть грот-марсель и бизань-марсель запоздала, так как покуда люди ещё занимались выбленками, шквал ветра порвал все три паруса, а заодно повредил и бизань-мачту. Для того, чтобы сохранить устойчивость корабля до приведения к рее нового фор-марселя, вместо него был поднят и дважды зарифлен сам фок; затем экипаж поспешил убрать дико шлёпающие останки бизань-марселя – и тоже не быстро, ибо при следующем порыве ветер набросился на ослабленную рею, и бизань-ванта лопнула с резкостью пистолетного выстрела.

Именно в этот самый несчастливый момент Эбенезер, которому вновь стало дурно от известия о разорении, в очередной раз перегнулся через ограждение – тугая, как скрипичная струна, ванта хлестнула его поперёк, и он мгновенно с ужасом обнаружил, что пребывает в море подле корабля! Никто не заметил, как поэт отправился за борт; экипаж был занят, а Бертран, не будучи в силах взглянуть хозяину в глаза по ходу признания, так и стоял, съёжившись и схоронив в ладонях лицо. Эбенезер не мог крикнуть, поскольку выкашливал морскую воду, но даже заметь его кто-нибудь, что было маловероятно, спасти никак не удалось бы. Короче, тут ему бы и конец, если бы тот же ветер, что ранее вернул бедолаге блевотину, не поднял очередную огромную волну: гребень, брызги, и вот бездыханный поэт обрушился обратно на палубу вместе со многими тоннами зелёных вод Атлантического океана – к добру ли, к худу, а Лауреат был спасён.

Так или иначе он не сразу пришёл в себя. Сколько-то – час или год, всё едино для него – Эбенезер нежился в своеобразной эйфории, не воспринимая окружающую действительность и течение времени – даже тот факт, что спасся. То было одурманенное, сноподобное состояние, большей частью ни в коей мере не муторное, хотя и нарушавшееся то и дело короткими периодами робкой борьбы в сочетании со смутной болью. Временами он грезил и наблюдал никак не кошмары, а странно умиротворяющие видения. Два повторялись с известной частотой: первым и самым загадочным были белоснежные горные пики-близнецы, высокие и гладкие; на пиках восседали старики, а вокруг оснований кипела бешеная деятельность, характера коей Эбенезер не мог уяснить. Другим было повторение несчастного случая в странно изменённой версии: он находился в воде подле «Посейдона», но день стоял не ненастный, а ослепительно ясный; прохладное море было зелено и ровно, как стекло, и даже не влажно; корабль, хотя были надуты все паруса, не двигался ни на дюйм, а с квартердека на поэта взирал не Бертран, а сестра Анна и друг его Генри Берлингейм, которые улыбались и махали ему, и грудь Эбенезера вместо ужаса наполнилась бурным восторгом!

Когда же по прошествии долгого времени он вполне пришёл в чувство, содержание этих грёз забылось, но их безмятежность перетекла вместе с ним в явь. Он долгое время мирно лежал с открытыми глазами, допуская реальность в сознание по факту за раз. Начать с того, что поэт был жив: о том свидетельствовали некоторое головокружение, лёгкая слабость в желудке и боль в ягодицах, хотя он воспринимал свои члены отстранённо, как будто чужие. Эбенезер припоминал происшествие без паники, но не знал, ни как оно случилось, ни что явилось спасением. Даже воспоминание о том, что Бертран проиграл все его деньги, которое последовало немедленно, не потревожило спокойствия. Постепенно поэт сообразил, что лежит в гамаке на баке: он узнал место, поскольку ранее был прикован к нему. Помещение выглядело затемнённым и полнилось запахами лампового масла и табачного дыма; он слышал короткие смешки и невнятные проклятия, а также шлепки игральных карт; невдалеке кто-то храпел. Значит, стояла ночь. В последнюю очередь Эбенезер осознал, что корабль движется ровно и устойчив, как церковь, при минимальном крене: буря кончилась; опасные волны схлынули; ветра, который часто держится на море после шторма, не было; «Посейдон» шёл гладко.

Хотя поэту отчаянно не хотелось покидать приятный край, где странствовал его дух, он свесил ноги с гамака и сел. Вокруг повсюду люди спали в таких же подвешенных лежаках, а четыре матроса резались в карты за столом посреди комнаты.

– Чёрт побери! – вскричал один. – Наша спящая красавица пошевелилась!

Остальные, всяк по-своему лыбясь, обернулись взглянуть.

– Добрый вечер, – сказал Эбенезер. Голос был слаб; когда он встал, ноги подкосились и боль в ягодицах напомнила о себе. Поэт схватился за переборку.

– В чём дело, браток? – осведомился улыбчивый матрос. – Ногу подвернул?

Компания заржала, и Эбенезер, хотя смысл шутки от него ускользнул, тоже улыбнулся: странная безмятежность, с которой он пришёл в себя, лишила важности смешки, без сомнения, звучавшие в его адрес.

– Похоже, я упал, – сказал он вежливо. – Немного ушибся там и сям.

– Девятидневное чудо[139], если бы нет! – каркнул старый моряк, и Эбенезер узнал того самого Неда, который привёл его к Бертрану и жестоко ущипнул в компенсацию. Остальные вновь засмеялись, но призвали товарища к тишине.

Третий матрос, казавшийся чуть менее грубым, чем остальные, поспешил пояснить:

– Нед хочет сказать, неудивительно, что где-то побаливает, если тебя шарахнуло бизань-вантой. – Он указал на маленькую флягу. – Иди, хлебни, чтобы стоять крепче, пока помощник на палубе.

– Благодарю, – сказал Эбенезер. От рома его передёрнуло, но вот он оправился и кротко спросил, – как я здесь очутился?

– Мы нашли тебя без чувств на главной палубе во время шторма, – ответил матрос. – Тебя чуть не вымыло через шпигаты.

– Твоя койка пошла на обшивку, вон Щепка её забрал, – весело добавил Нед и указал на матроса, который говорил первым – поджарого, крепкого малого за тридцать.

– Без обид, – сказал плотник, выкладывая очередную карту. – Мы черпали воду кормой, а все мои доски смыло за борт. Я спросил на палубах, чью взять койку, и мне показали твою.

– Да ладно, полагаю, я не буду скучать.

Из дальнейших расспросов Эбенезер узнал, что его бесчувствие длилось трое суток, и всё это время он ничего не ел. Поэт проголодался, как волк; кок, ожидавший его кончины, не припас для него ничего, но команда охотно поделилась хлебом и сыром. Матросы выказали немалое любопытство к его трёхсуточной коме: в частности, неужели он не чувствовал вообще ничего? Похоже, его заверение в том, что нет, их чрезвычайно развеселило.

– Ну и всё, коли так! – заявил плотник. – Дело прошлое, браток, и если что-то не так, не забывай – мы думали, что ты кончаешься.

– Не так? – не понял Эбенезер.

К этому времени ром согрел все его члены, и голод отступил. Бак в свете лампы выглядел очень уютно. Поэт давно не встречал такого радушия, как сие, проявленное этими грубыми матросами, которые вряд ли знали даже его псевдоним, не говоря о подлинном имени.

– Если что-то не так, – произнёс он сердечно, – то лишь одно: находясь в состоянии сумрачном, я не сумел вас должным образом отблагодарить за всю вашу любезность. Будь у меня хоть пенс заплатить, я сделал бы это, хотя понимаю, что вами двигала природная доброта, а не грубая жажда золота, присущая сухопутным. Но я нищ.

– Да насри на это, – отозвался один. – Это дело твоего хозяина. Давай-ка, выпей.

Лауреат улыбнулся их невинности и выпил ещё. Сказать ли им, к кому на самом деле они были добры? Нет, решил он с любовью, пусть добродетель станет наградой самой себе. Эбенезер вспомнил истории о королях в затрапезном платье, гуляющих среди подданных; о самом Христе, который порой странствовал инкогнито. Без сомнения, когда-нибудь они узнают правду из того или иного его стихотворения, тогда приключение станет легендой бака и казусом для будущих биографий.

Сердечность матросов не угасала две недели, как и примечательная безмятежность поэта. Последнюю, по крайней мере, он начал постигать всё яснее: к нему вернулось второе эйфорическое видение, и в нём он с тихим трепетом усмотрел мистическое подтверждение своего призвания наподобие тех, которых удостаивались святые. Чем ещё, в конце концов, являлся сей корабль, если не Кораблём Судьбы, с которого он был сброшен в наказание за сомнения? Чем являлся океан, как не Купелью Повторного Освящения, моральной ванной для смывания отчаяния и последующего возвращения на Корабль? Послание было недвусмысленным даже без добавочного, почти устрашающего чуда, заключавшегося в том, что он его невольно предсказал! Отсюда и присутствие на пригрезившемся корабле Берлингейма, поскольку именно он в «Короле морей» (то есть в «Посейдоне»!) надсмехался над третьей строчкой Эбенезерова катрена:

Она, по его словам, переносила поэта в океан. Эбенезер с теплотой подумал о друге и учителе, которого, быть может, Слай и Скарри давно разоблачили и отправили в водную могилу. Сомневаться не приходилось – Генри скептически отнёсся к лауреатству.

– Вот был бы он рядом, поделиться с ним чудом!

С момента судьбоносного обнаружения острова Корво из Азорского архипелага «Посейдон» держал курс строго на запад, вдоль тридцать седьмой параллели, которой, если всё обойдётся благополучно, надлежало привести судно аккурат к Виргиния Кейпс. Длительный шторм разбросал флотилию во все четыре стороны, и ни один парус на горизонте не белел, но капитан Мич рассчитывал вот-вот нагнать флагманский корабль, который, по его предположению, находился впереди. Пусть какое-то время ушло на ремонт, но после того, как Щепка мастерски починил повреждённую балку, «Посейдон» дни напролёт летел на всех парусах. Со дня отбытия из Плимута прошло пять недель; надвинулся май, и слово «земля» вновь оказалось на устах у каждого.

Все эти дни Эбенезер редко покидал бак: во-первых, понадобилось время, чтобы восстановить силы; во-вторых, ему не хотелось видеть былых сотрапезников, а мечтательные раздумья всяко оставляли его приятно занятым. Кое-какого общения с Бертраном он избежать, конечно, не мог, но их встречи были короткими и бессодержательными – лакей пребывал в неуверенности насчёт своего положения, а Эбенезеру было нечего ему сказать, кроме как порадоваться неудобству слуги. Хотя поэт больше не питал особых иллюзий насчёт великолепия корабля, его восхищение матросами выросло десятикратно. Отчаяние полностью улетучилось, с безмятежной радостью он наблюдал игры дельфинов за бортом и за кормой, после чего, уравняв своё предвкушение с общим, заточил перья, извлёк тома Мильтона и Сэмюэля Батлера для справок и родил следующие строки, чтобы описать предстоявшее событие: первый промельк Мэриленда.

Внизу страницы гроссбуха он исправно приписал: «Э. К., Д^жент, П^т и Л^т М^да» и рассмотрел дело рук своих с таким удовлетворением, какого не испытывал с ночи судьбоносного визита Джоан Тост. Ему не терпелось покончить с маскировкой и занять в провинции положенное место; физическое состояние поэта было лучше, чем до происшествия, а душевное – настолько, что дальше некуда. Обдумав достоинства разных планов, он по прошествии длительного времени решил прекратить обман объявлением своей подлинной личности и чтением этих последних стихов, как только «Посейдон» причалит к берегу: было ясно, что на борту не существовало никакого заговора против Лауреата, и пассажиры заслуживали знать правду о нём и о Бертране.

Тем не менее Эбенезеру не было суждено воплотить этот приятный замысел в жизнь. Путешествие подходило к концу, а потому и пассажиры, и экипаж с каждым днём всё сильнее настраивались на праздник, и, хотя матросам официально запрещалось, бак не в меньшей степени, чем кают-компания превратился в арену ночных попоек. Гостеприимство команды по отношению к поэту угасло пропорционально: у него не было денег, чтобы вкладываться в их карточные игры, но он охотно принимал от них ром и радушие.

Однажды вечером, когда все перепились, старый Нед, чьё дружелюбие удивило Лауреата больше всего, спустился по сходному трапу и объявил обществу, что только что имел на верхней палубе беседу с мистером Эбенезером Куком. Эбенезер навострил уши, а щёки его вспыхнули, ибо тон говорившего подразумевал, будто тот был направлен в качестве некоего спикера от коллектива. Остальные отводили глаза.

– Я рассказал сквайру Куку, как славно мы присмотрели за его слугой, – продолжил Нед, улыбаясь поэту неприятной улыбкой. – Поведал, как мы оттащили его от смертных врат и выходили, как делили с ним, не жалуясь, стол и постель. Потом я спросил, не соблаговолит ли сквайр дать нам что-нибудь за наши мучения, коль скоро мы приближаемся к берегу…

– И что он ответил? – спросил один.

Эбенезер изменился в лице: он испытал разочарование от того, что их благородство было, как минимум, отчасти корыстным, но в то же время признал свой долг перед матросами и законность их требования.

Нед злобно воззрился на него.

– Лживая сволочь заявила, что нищая! Говорит, лишился последнего фартинга, когда мы увидели Корво!

– Это чистая правда, – подтвердил Эбенезер на фоне общего возмущения после слов Неда. – Он беспутный малый, и ему не хватает транжирить собственные деньги – он спустил и мои, вот почему я не играю в ваши игры. Но клянусь, вам заплатят за доброту, лишь назовите цену. Просто напишите мне ваши имена, и я вышлю сумму, как только прибуду в Молден.

– Я поставлю на это и тоже проиграю! – рассмеялся Щепка. – Такую клятву дать нетрудно!

– Прошу, позвольте мне объяснить… – Эбенезер решил открыться здесь и сейчас.

– Не нужно ничего объяснять, – возразил боцман, который в эту вахту высказывался от лица команды по большинству вопросов. – Когда матросы нянчатся с недужным товарищем, им не нужны благодарности, но если они делят бак с недужным пассажиром, то им в конце плавания платят.

– Таков морской кодекс, – подтвердил Нед.

– Он справедлив, – признал Эбенезер. – Если вы просто…

– Постой, – с улыбкой приказал боцман и вынул из кармана лист бумаги. – Твой хозяин заявляет о нищете, и ты тоже. Тебе не остаётся ничего, кроме как подписать это.

Эбенезер с сомнением взял документ и прочёл коряво выписанные слова.

– Что это? – вскричал он, поднял взор и обнаружил, что все матросы скалятся на его изумление.

– Морской кодекс, как Нед говорит, – ответил боцман. – Подпиши бумагу, и станешь, как все мы, бедным матросом, который ни хера не должен товарищам.

В самом деле, документ объявлял, что подписант становится своего рода почётным членом команды «Посейдона» и обладает правами, привилегиями и обязанностями обычного моряка, за исключением работы и жалованья. Слог – отточенный, если сравнивать с почерком – давал понять, что сей жест фактически являлся традиционным способом борьбы с тем, что Эбенезер почёл за новое затруднение, а подпись капитана Мича, проставленная в углу, означала официальную санкцию.

– То есть… вы вообще не желаете платы?

Боцман мотнул головой.

– Ждать такого от товарища – противозаконно.

– О, почту за честь! – рассмеялся поэт, и его уважение к этим людям удвоилось. – Я прямо с радостью подпишусь! – Выхватив перо, он начертал свои подлинные имя и титул.

– Эй, милок, – произнёс Щепка, следивший через плечо, – что тут за шуточки с нами за нашу-то доброту? Пиши своё, а не хозяйское имя!

– Неужто ты никогда не слышал о кодексе? – недоверчиво спросил Нед.

– Нет, джентльмены, никаких шуток. Пора вам узнать правду. – Затем он выложил всю историю маскировки, как можно короче объясняя её надобность. Спиртное развязало ему язык; Эбенезер говорил красноречиво и пространно, а в качестве верительных грамот даже прочёл по памяти все стихи из тетради. – Только скажите, и я притащу моего лакея, чтобы он поклялся, – заключил поэт. – Он ничего не знает наизусть, да и с бумаги прочтёт еле-еле.

Общество, поначалу откровенно недоверчивое, явно было впечатлено к моменту, когда тот завершил рассказ. Никто не предложил позвать в подтверждение Бертрана. Как выяснилось, труднее всего им было поверить, что Эбенезер, покуда его слуга развлекался милостями мисс Люси Роботэм, довольствовался гамаком на баке, и Лауреат быстро обернул это в свою пользу, напомнив о гимне невинности: вести себя, как Бертран, было немыслимо для человека, самую суть которого составляла девственность.

– Святые угодники! – воскликнул боцман. – Ты хочешь сказать, что поэт – тот же папский святоша, для которого его елдак – водоотливной насос, и не больше?

– Если речь о поэте, то я говорю лишь за себя, – ответил Эбенезер и продолжил, насколько позволила скромность, проводить различие между церковным целибатом и подлинной девственностью. Первая, заявил он, есть попросту дисциплина, пускай и весьма похвальная, ибо обращает те время и силы, что обычно расходуются на любострастие, к деяниям более благородным; охраняет адептов от расточительной возни с любовницами и жёнами, а также в целом способствует более долгой и плодотворной жизни. Однако она ни в коем случае не столь же чиста, как истинная девственность, и по сути вообще не взыскует добродетели – целибат практикует и величайший распутник на склоне лет, когда его силы угасают. Короче говоря, целибат – негативная практика, почти всегда принимаемая либо по умолчанию, либо под влиянием внешнего авторитета; с другой стороны, девственность – состояние метафизическое и позитивное, которое тем более восхитительно, что самостийно и само по себе не имеет ни практической ценности, ни – у мужчин – физических проявлений его наличия или утраты. Для него самого в ней нет даже посмертной орудности христианской добродетели, ибо интерес поэта к ней – не моральный, а онтологический и эстетический. Он беспрепятственно разглагольствовал – скорее, в поучение себе, нежели команде, которая взирала на него с трепетом.

На середине фразы боцман пытливо спросил:

– То есть ты сидишь и рассказываешь нам, что в жизни никому не заправил под хвост? Ты никогда не совал корягу в паклю портовой шлюхи?

– И никогда не суну, – гордо ответил поэт, а во избежание дальнейших расспросов вернул декларацию и предложил поднять стаканы за его новое положение. – Не думайте, что будучи Лауреатом я меньше ценю оказанную вами честь, – заверил он всех. – Давайте же выпьем за это, и ещё не кончится ночь, как я выплачу долг кое-чем поприятнее серебра. – Действительно, он вознамерился почтить их не меньшим, чем хвалебными песнями для прославления во веки веков.

Матросы переглянулись.

– Ладно! – прокудахтал старый Нед, и остальные тоже одобрительно загудели. – Влейте в него рому, ребята, пока не началась вахта!

Эбенезеру вручили бутыль и приказали выпить всю.

– Что это? – Он неуверенно рассмеялся. – Какая-то церемония посвящения?

– Нет, это попозже, – сказал Щепка. – Ром – чтобы тебя подготовить.

Эбенезер отверг прелюдии, выказав решимость к любому шуточному обряду.

– Тогда отложим петрушку и наляжем на мясо, вы увидите, что я готов!

Это стало сигналом к общей суматохе: с обеих сторон поэта схватили за руки; один матрос выдернул из-под него стул, и не успел Эбенезер оправиться от изумления, как другой вдавил его лицо в лежавшую посреди стола подушку, которая волшебным образом откуда-то появилась. Лауреат, по темпераменту не расположенный играть в грубые шумные игры, смятенно заёрзал; далее, как в силу статуса, так и из обычного страха боли, ему вовсе не улыбалась идея ритуального битья по заду палками, которое, по его мнению, и было целью матросов.

Когда же через секунду к его ужасу стало ясно, что в их намерения входит вовсе не порка, никакая сила на свете не заткнула бы ему рот; хоть голову поэта придерживали столь же крепко, как члены, он издал вопль, который услышал даже дозорный с грот-марса.

– Капитан Мич повесит вас за это! – крикнул Эбенезер, когда подобрал слова.

– Думаешь, он не знает о морском кодексе? – Лауреат распознал злобное кудахтанье старого Неда, донёсшееся сзади. – Разве ты не видел его имени на бумаге?

И словно в подтверждение безнадёжности положения, не успел Эбенезер возобновить вопли, помощник с палубы просунул голову в люк и выставил жизнерадостный ультиматум:

– Капитан велит прекратить вой или вырубить подонка пистолетной рукоятью. Он досаждает дамам.

Лишившись, таким образом, единственного козыря, поэт, похоже, был обречён подвергнуться инициации во всей её разрушительной полноте. Однако вдруг на палубе поднялся крик. Эбенезер, находившийся в полуобморочном состоянии, не обратил на это внимания, но вот уже все ринулись к трапу, предоставив новичка самому себе. Слабый от ярости, он послал им вдогонку проклятие. Затем с усилием оделся и приложил все старания, чтобы успокоить нервы мыслями о возмездии. По-прежнему не воспринимая криков и топота над головой, Эбенезер вскорости дал голос последнему морскому двустишию – плоду, который вынашивался уже не одну неделю:

Но вот ко всеобщему гвалту на палубе добавились мушкетные выстрелы и даже оглушительный пушечный залп, хотя на «Посейдоне» не было артиллерии: что бы там ни творилось, игнорировать происходящее стало невозможно. Эбенезер направился к трапу, но не успел подняться, как его, одетый в ночную рубаху и колпак, встретил Бертран, одним прыжком оказавшийся внизу и распластавшийся на полу.

– Господин Эбенезер! – крикнул он и, высмотрев хозяина, поднялся на колени. Слуга трясся так, что у поэта засосало под ложечкой при виде его ужаса.

– В чём дело, братец? Что за страдания?

– Сэр, мы все покойники! – проскулил Бертран. – Нам конец! Пираты, сэр! Ах, будь проклят час, когда я сыграл Лауреата! Дьяволы сей секунд берут нас на абордаж!

– Нет! Ты пьян!

– Сэр, клянусь! Нас всех ждёт доска!

Он объяснил, что поздно днём «Посейдон» поднял ещё один парус, потому что капитан Мич заметил судно к юго-востоку и, решив, что это кто-то из флотилии, поспешил, пока не стемнело, его догнать. Военного корабля, обязанного провести их через пиратские воды, видно не было ещё от Корво, а два судна – добыча более лакомая, чем одно. Однако настичь незнакомца удалось лишь только что, и стоило им очутиться в пределах досягаемости, как по носу стрельнули, и все слишком поздно поняли, что угодили в ловушку.

– О, Небеса, лучше бы я попался Ральфу Бердсаллу! – посетовал Бертран в заключение. – Лучше лишиться стручка, чем жизни! Что нам делать?

Лауреат знал о том не больше лакея, который так и стоял на коленях, дрожа, не в силах подняться. Стрельба прекратилась, но криков стало даже больше, и Эбенезер ощутил толчок от другого корпуса, царапнувшего «Посейдон». Он сделал несколько шагов по лестнице – ровно столько, чтобы выглянуть.

Взору предстало жуткое зрелище. Второе судно расположилось на правом траверзе и прицепилось к жертве многочисленными абордажными крючьями. Это был шлюп, оснащённый под шхуну и меньше «Посейдона», но выглядел он огромным в силу близости, а также того, что долгие недели взгляд не задерживался ни на чём, кроме открытого моря. Через перила беспрепятственно перебирались люди с пистолетами или факелами в одной руке и саблями в другой; отсветы пламени делали их ещё страшнее; они гнали экипаж «Посейдона» к грот-мачте; похоже было, что капитан Мич счёл неразумным сопротивляться. Самого капитана с его помощниками было видно дальше на корме под отдельной стражей, возле бизань-мачты; уже и пассажиров тащили на палубу из кают – большей частью в ночных одеяниях или исподнем. Мужчины ругались и сетовали; женщины валились в обморок, визжали или просто всхлипывали, предвидя свою участь. Над пиратской фок-мачтой висел месяц, белый свет которого отражался от трепещущих гафельных топселей; нижние паруса, тоже державшиеся к холодному ночному ветру, отсвечивали оранжевым в свете факелов, и огромные тени плясали на них. Эбенезер навалился на лестницу, чтобы не сверзиться. Ему на память примчались все ужасы, которые он вычитал у Эксквемелина: как Рок Бразилец[140] имел обыкновение жарить пленных на деревянных вертелах или натирать их раны лимонным соком с перцем; как Л’Оллоне[141] голыми руками вырывал языки и жевал сердца; как Генри Морган[142] затягивал на черепах жгуты и выдавливал глаза, подвешивал жертв за большие пальцы рук и ног, вздёргивал на рее за причиндалы.

Сзади и снизу неслись причитания Бертрана.

– А ну, отставить это, отставить! – командовал один пират.

Он заявлял, что их интересуют не жалкие тушки пассажиров, а деньги и припасы. Если все будут вести себя смирно, то никому не причинят вреда, только ценности заберут, да ещё несколько бочек свинины и гороха, а в придачу – трёх-четырёх моряков, которые нужны пиратам для пополнения команды; через час все смогут продолжить путешествие. Затем он отрядил группу пиратов препроводить пассажиров-мужчин обратно в каюты и собрать дань; женщины же останутся в заложницах, дабы обеспечить беспрепятственный грабёж; вторым указанием было разграбить трюм, а третьим пунктом он вызвал вперёд трёх вооружённым своих и велел обыскать бак на предмет кого-то ещё.

– Живо! – крикнул Эбенезер Бертрану, спрыгивая на пол. – Надевай эту одежду, а мне отдай мою ночную рубашку!

Со всей возможной поспешностью он принялся сдирать с себя наряд лакея.

– Зачем? – провыл слуга. – Нам всё равно конец.

Эбенезер уже снял его платье и начал тянуть за ночную рубашку.

– Мы не ведаем, что нам уготовано, – сказал он мрачно. – Наверное, им нужны джентльмены, а не простой народ. В любом случае, лучше быть честным до конца: если мне суждено умереть, то я умру Эбеном Куком, а не Бертраном Бёртоном! Снимай живо! – Он дёрнул в последний раз, и рубашка слетела с головы и плеч лакея. – Иисусе Христе, она обосрана!

– Так это от страха, – признал слуга и пополз за какой-никакой одёжкой.

– Дамочки, стоп! – донеслось из люка. – Ребята, гляньте-ка, плавучая Гоморрия!

Эбенезер в измаранной ночнушке, натянутой наполовину через голову, и Бертран, всё ещё голый, ползающий на карачках, обернулись и узрели на лестнице трёх скалящихся пиратов с пистолетами и шпагами.

– Мне неприятно портить вам праздник, матросы, – сказал вожак. То был свирепого вида Мавр с бычьей шеей, сломанным носом, неухоженной бородой и тёмной кожей; красный головной убор походил на тюрбан, а из распаха рубахи выбивались черные волосы. – Но ваши жопы нужны нам на палубе.

– Сэр, прошу не обманываться на мой счёт, – ответил Эбенезер, натягивая ночную рубашку полностью. Он приосанился со всем возможным спокойствием и презрительно указал на Бертрана: – Этот малый пусть говорит за себя, а я не матрос, меня зовут Эбенезер Кук, и я – Поэт-Лауреат Мэриленда, Провинции Его Величества!

Не впечатлённые заявлением Эбенезера, ужасный Мавр и два его подельника вытурили пленников на главную палубу: Лауреата – одетого лишь в неприглядную ночную рубашку, а Бертрана – в наспех натянутых портках. К этому времени гвалт малость стих, хотя женщины и слуги безостановочно стенали и лили слёзы, помощники и экипаж угрюмо стояли у бизань- и фок-мачт, соответственно, а джентльмены, один за другим возвращавшиеся из кают-компании под охраной своих грабителей, с поджатыми губами хранили молчание. Ни женщинам, ни мужчинам пока не причинили телесного вреда, а успешное разграбление «Посейдона» почти подошло к концу – из заявленных целей пиратам, как подслушал Эбенезер, осталось только закончить перемещение продовольствия и призвать на службу трёх-четырёх моряков.

Грабёж мало волновал поэта: лакей и так обобрал его до нитки; перспектива насильственной вербовки – вот что ужасало его, потому как их с Бертраном схватили на баке и ни один из них не был одет как джентльмен. Страхи удвоились, когда похитители повели обоих к фок-мачте.

– Нет, умоляю, выслушайте меня! – вскричал он. – Я вообще не моряк! Меня зовут Эбенезер Кук, из Кук-Пойнта в Мэриленде! Я Лауреат-Поэт!

Несмотря на серьёзность своего положения, матросы «Посейдона» при его виде заухмылялись и принялись толкать друг друга локтями.

– Ты лауреат-враль, бездельник, – рыкнул один из пиратов и впихнул Эбенезера в толпу. Однако сцена привлекла внимание пиратского вожака, возраст и внешность которого выдавали в нём капитана, и он подошёл.

– В чём дело, Боабдиль? – Голос главного был мягким, а одеяние, в отличие от нелепых нарядов его людей, скромным, даже джентльменским; на суше такого приняли бы за честного плантатора или судовладельца годами лет за сорок, однако огромный Мавр откровенно встревожился из-за его приближения.

– Вообще ни в чём, капитан. Мы нашли этих щенков на баке, они там сношались, и этот дылда твердит, что он не матрос.

– Спросите моего слугу! – взмолился Эбенезер, повалившись перед капитаном на колени. – Спросите вон тех скотов, из их ли я числа! Клянусь вам, сэр, я – джентльмен, Лауреат Мэриленда по приказу лорда Балтимора!

Бертран, отвечая на вопрос капитана, подтвердил личность хозяина и объявил о своей, а боцман добровольно дал дополнительную аффирмацию, но старый Нед, хотя его мнения никто не спрашивал, коварно поклялся в обратном и в качестве доказательства извлёк – к ужасу поэта – подписанный на баке документ, провозглашавший Эбенезера членом команды.

– Всем будет лучше, если вы запишете к себе обоих, – добавил тот. – Они вполне способные моряки, только мошенники и воры в придачу! Не давайте им себя обдурить!

Разгадав умысел старого товарища, кое-кто из матросов тоже поднял крик, надеясь спастись от насильственной записи в пираты. Но капитан, изучив бумагу Неда, швырнул её за борт.

– Знаю я эти штуки, – фыркнул он. – К тому же листок был подписан Лауреатом Мэриленда. – Капитан смерил Эбенезера скептическим взглядом. – Значит, ты и есть знаменитый Эбен Кук?

– Сэр, клянусь! – Сердце поэта гулко забилось, он пришёл в трепетный восторг от проницательности капитана и поразился, сколь широко уже распространилась его слава. Однако беды не кончились: пират, хотя и выглядел фактически убеждённым, приказал отвести обоих на корму для опознания пассажирами, где был озадачен третьей версией – матросом не был никто, Лауреатом же являлся некто постарше и покрепче, с тощим пройдохой-секретарём. Капитан Мич согласился с этим, добавив, что слуга не впервые притязает на должность хозяина.

– Ага, – обратился к Бертрану пират, – стало быть, ты прячешься за юбками слуги! Но почему команда утверждает обратное?

К тому времени опустошение «Посейдона» завершилось, и допрос удостоился всеобщего внимания. Эбенезер потерял надежду объяснить запутанную историю маскировки.

– Какая тебе разница, кто лжёт? – спросил капитан Мич с квартердека, где его удерживали на мушке. – Забери у них деньги и проваливай!

На это пират невозмутимо ответил:

– Мне нужны не деньги Лауреата – бьюсь об заклад, у него их кот наплакал. – Оба – Эбенезер и Бертран – подтвердили справедливость такой догадки. – Хороший лакей – вот что мне нужно, прислуживать на борту; Лауреат может отправляться к дьяволу.

– Вы меня разоблачили, – тотчас сказал Бертран. – Признаюсь, что я – Лауреат Эбен Кук.

– Негодяй! – выкрикнул Эбенезер. – Признайся, что ты – лживая лакейская тварь!

– Ну что ж, скажу правду, – молвил пират, внимательно изучая обоих. – По мне, так к черту пусть отправляется слуга, у меня есть приказ держать на моём корабле Лауреата.

– Вот ваш поэт, сэр. – Бертран бесстыдно указал на хозяина. – Лучшего господина не сыщешь на всём белом свете.

Тот выпучил глаза.

– Нет же, нет, добрые господа! – произнёс Эбенезер наконец. – Капитан Мич сказал правду, мне не впервой притворяться. Истина в том, что вот этот человек – Лауреат!

– Довольно, – скомандовал пират и повернулся к Мавру в тюрбане. – Обоих в кандалы, и отчаливаем.

Соответственно, невезучую пару под шёпот посейдонцев переправили на шлюп; оба ожесточённо протестовали весь путь, и вот пираты, конфисковав всё огнестрельное оружие и амуницию, какую сумели найти на корабле, наградили дам прощальными щипками, перелезли через перила, отцепили крючья и, устремившись в открытое море, быстро оставили негодующих жертв далеко позади. Похищенных моряков – Щепку, боцмана и юнца с первой вахты – отвели в капитанскую каюту подписать бумаги, а двух пленников заточили в канатно-парусной кладовой, которая в сочетании с дверным засовом и ножными кандалами, закреплёнными на массивных дубовых перекладинах, превратилась в мрачную тюрьму.

Изнеможённый от гнева после предательства лакея и заранее сокрушаясь о своей участи, Эбенезер, однако, был ошарашен и оборотом дела вообще; он потребовал объяснить причину их похищения, но на все такие вопросы тюремщик – всё тот же чёрный великан – отвечал просто: «Капитана Паунд знает, что делает, браток». И только когда кандалы были закреплены и зверюга, запирая тяжёлую дверь, в четвёртый или пятый раз повторил свой ответ, Эбенезер узнал имя.

– Говоришь, капитан «Паунд»? Вашего капитана зовут Паунд?

– Том Паунд его зовут, – прорычал пират и новых вопросов дожидаться не стал.

– О, Небо! – воскликнул поэт. Они с Бертраном остались в крошечной камере и полной темноте, так как Мавр забрал с собой лампу.

– Вы знаете этого негодяя, сэр? Он что, знаменитый пират? Ах, Господи, хоть бы вернуться на Пудинг-лейн! Я бы своими руками подержал чёртову штуку, пока Ральф Бердсалл творит своё зло!

– Да, я знаю о Томасе Паунде. – Удивление Эбенезера такому совпадению – если оно и впрямь возымело место – на время пересилило гнев. – Это тот самый пират, с которым когда-то плыл Берлингейм, из Новой Англии!

– Господин Берлингейм – пират?! – воскликнул Бертран. – Тогда не удивляюсь, что…

– Придержи свой лживый язык! – бросил Эбенезер. – Ну и скотина же ты, охаивать моего друга, а сам за двухпенсовик скормил бы меня акулам!

– Нет, сэр, прошу вас, – взмолился слуга, – не думайте обо мне так скверно. Да, я предал вас, но никаких жалких двухпенсовиков – решалось, кому из нас жить. – Сверх того он добавил, что Эбенезер сделал то же самое секунду спустя, когда капитан объявил о своём подлинном намерении.

Лауреат не нашёлся с возражением на эту правду, а потому какое-то время оба молчали, каждый оплакивал своё отдельное бедственное положение. Вместо постелей у них было две груды рваной парусины, брошенной на дощатый пол, который, поскольку их клетка находилась в са́мой носовой части шлюпа, располагался не горизонтально, а уходил вверх от киля и катватера так, что образовывал ещё и стены. Наклон в сочетании с ударами волн о нос исключил для Эбенезера всякую возможность сна, несмотря на сильнейшую усталость, пусть даже без дополнительных неудобств в виде страха и волнения. Его мысли вернулись к Генри Берлингейму, который плавал с теми же бандитами, что ныне держали в плену их; возможно, на этом же корабле.

«Как жаль, что его здесь нет, он бы вступился за меня!»

Поэт прикинул, не сообщить ли капитану Паунду о дружбе с Берлингеймом, но отверг эту мысль. Во-первых, он не знал, под каким именем находился здесь Генри, а манера, в которой друг расстался с товарищами, в глазах капитана вряд ли добавила бы ценности знакомству с ним. Эбенезер вспомнил рассказанную в плимутской карете историю о приключении друга с матерью и дочерью, которых он спас от насилия и которые вознаградили его – помимо прочего – первым стоящим намёком на его происхождение. Как же не хватало Генри Берлингейма! Эбенезер даже не помнил точно, как выглядел дорогой друг; умозрительный образ в лучшем случае состоял из очень разных лиц и голосов Берлингейма до и после похождений в Америке. Замечание Бертрана всплыло в памяти вновь, принеся с собой тревожные воспоминания о пересечениях лакея с Генри: встрече на лондонской почтовой станции, о чём его друг ни разу не упомянул, и обмен одеждой в конюшне «Короля морей». Отчего Бертран не удивился словам о пиратстве Генри, которое столь сильно поразило Эбенезера?

– Почему ты так дурно отозвался о Берлингейме? – спросил он вслух, но услышал в ответ лишь храп с другой стороны огромной килевой балки, их разделявшей.

– И этот мерзавец способен спать в таком тяжком положении, как наше?! – воскликнул поэт, смешав недоумение и ожесточение, но не нашёл в себе духа разбудить лакея. В итоге, хотя и почитал это невозможным, он тоже поддался полному истощению сил и уснул в этом непригоднейшем месте из всех.

К утру вопрос то ли выветрился из сознания, то ли утратил значимость, поскольку слуге Эбенезер ничего не сказал. По ходу дня оказалось, что в плену у капитана Паунда с ними обращаются не так уж безжалостно: после завтрака, состоявшего из хлеба, сыра и воды – не в наказание, а в качестве обычной утренней пайки для всего экипажа – их освободили от оков, выдали кое-какую одежду из краденой и разрешили выйти на палубу, где они обнаружили, что мчатся по пустынному океанскому простору. Мавр, бывший, похоже, первым помощником, приспособил их к разным нехитрым делам: выщипыванию пеньки и чистке палубы; только к ночи их вернули в жалкую камеру и впредь уже не надевали ножных кандалов. Капитан Паунд доходчиво изложил пленникам свою точку зрения: он не сомневается, что один из них – Лауреат, однако не верит никому, а значит, будет держать в заточении обоих. О причине их пленения он сказал лишь, что следовал приказу, и ничего не добавил о возможном уговоре их освободить, если такое распоряжение последует. Пока же он намерен только наблюдать за их поведением, и никакого вреда им не причинят.

Из всего этого Эбенезер поневоле вывел, что его тюремщик был в каком-то роде агентом архизаговорщика Джона Куда, по указанию которого устроил засаду для «Посейдона». Этот не остановится ни перед чем ради своих коварных целей! Ведь до чего же дьявольски умно – подставить пиратов! Поскольку ни пытки, ни смерть уже не грозили, Лауреат позволил себе безграничное негодование по поводу своего похищения – каковое чувство ему хватало ума скрывать от похитителей – и одновременно не мог не похвалить врага за уважение к могуществу пера.

– Это совершенно понятно, – объяснял он Бертрану тоном умудрённого жизнью человека. – Милорд Балтимор думал не только о музе, когда утверждал «Мэрилендиаду». Ему ведомо то, что признают немногие знатоки: в суде хороший поэт стоит двух друзей, чтобы начать или поломать процесс, хотя лорд, конечно, слишком чуток к чувствам сочинителя, чтобы заявлять о подобном напрямик. По-твоему, зачем ещё ему было отправлять дорогого Генри присматривать за мной? И зачем ещё Куду меня перехватывать, если моё влияние понятно ему не хуже, чем Балтимору? Два серьёзных противника, чёрт возьми!

Бертран, если и был впечатлён, ничуть не утешился.

– Чума на них обоих!

– Не говори так, – возразил хозяин. – Относиться спокойно к мелочам – это хорошо, но здесь явный случай противопоставления справедливости и трусости, а значит тот, кто пожимает плечами, просто усугубляет преступление.

– Может и так, – отмахнулся Бертран. – Я знаю, ваш Балтимор – закоренелый папист, но сомневаюсь, что ещё и святой.

Когда Эбенезер не согласился, лакей продолжил и повторил историю, услышанную от Люси Роботэм на борту «Посейдона», суть которой сводилась к тому, что Чарльз Калверт служит Риму.

– Он заключил с Папой дьявольскую сделку: присоединиться к папистам и дикарям супротив протестантов и всех последних перебить! Затем, когда он превратит Мэриленд в римскую крепость, иезуиты расползутся, словно черви, и не успеете вы прочесть «Отче наш», как вся страна будет принадлежать Риму!

– Зловредный вздор! – фыркнул Эбенезер. – Зачем Балтимору творить такое негодяйство?

– Зачем?! Папа поклялся причислить его к лику блаженных, если романизирует Мэриленд, и канонизировать – если захватит всю страну! Он сделает из него чёртова святого!!!

Именно во избежание такой катастрофы, как заявила Люси Роботэм, её отец и остальные объединились с Кудом, дабы свергнуть в Мэриленде папистов – это совершенно случайно совпало с низложением короля Якова и воззванием к Вильгельму с Мэри, чтобы те приняли власть над провинцией.

– Но старому Куду маловато заплатили за труды, – продолжил Бертран, – и прежде, чем здание рухнуло, вредители переругались между собой, а Балтимор сумел протащить в губернаторы этого Николсона. Он прикрывается флагом короля Вильгельма, но всему свету известно, что в душе – папист: сражаясь вместе с Яковом на Хаунслоу Хит, он служил с остальными мессу, но в Бостон взял отряд ирландских католиков.

– Отец Всемогущий! – вскричал Эбенезер. – Какая бездна клеветы в этой потаскухе Роботэм! Николсон – человек честный, как я!

– Он бастард герцога Болтона, – упрямо гнул своё лакей. – А до того, как спеться с папистами, был адъютантом полковника Кирка в Африке. Сказывают, в Мекнесе он выпил вина из сраки полковника, чтобы порадовать правителя Мулая Исмаила[143]…

– Молчи!

– Одни говорят, это было майское вино, а другие – бристольский шерри; госпожа Люси соглашалась со сторонниками майского.

– Я дальше не стану слушать! – пригрозил поэт, но Бертран отвечал одинаково на все его протесты: «На свете много вещей, которые не могут и присниться честному человеку» или «История чаще творится в опочивальне, чем в тронном зале».

– Да мне насрать, кто прав, а кто не прав, – сказал слуга наконец, – всё равно этот Куд нас сцапал, и нам никогда не ступить на сушу.

– То есть как? – вопросил поэт. – Обращаются с нами не хуже, чем на «Посейдоне», а держат лишь до новых распоряжений.

– Несомненно! – ответил слуга. – Но если вы такая страшная пушка, как думает Чарльз Калверт, то неужели Куд вас отпустит, чтобы по нему пальнули? Для меня загадка, почему мы до сих пор живы!

Эбенезер не мог не признать логичности этого мнения, но не сумел и ужаснуться. Безусловно, капитан Паунд был грозен, но не жесток: пусть в инциденте, описанном Берлингеймом, вожак пиратов явно потакал изнасилованию, но от убийства, похоже, отделился чертой, а «Посейдон» разграбил вообще чуть ли не по-джентльменски. И даже алчности, присущей бандитам, в нём не было: недели напролёт шлюп бесцельно странствовал под английским флагом с севера на юг и обратно; при виде паруса на горизонте пираты пускались в погоню, однако настигнув чужой корабль, давали ему дружеский салют, а капитан Паунд, как делал бы любой капитан при встрече в море, осведомлялся, в какой чужак направляется порт и с каким грузом. И хотя ответы бывали порой соблазнительными: «Барк „Аделаида“, сто тридцать дней из Фалмута, в Филадельфию с шёлком и серебром», – или: «Бриг „Пилигрим“ с Ямайки в Бостон, везём ром», – всего лишь дважды за три полных месяца плена Эбенезер наблюдал акты пиратства, и таковые состоялись последовательно в один и тот же день в начале августа, в следующей манере: на протяжении нескольких суток шлюп лежал в дрейфе, хотя погода стояла прекрасная и на четыре стороны было ничего не видать. Лишь после обеда в означенный день дозорный высмотрел на западе парус, и капитан Паунд, какое-то время поизучав его в трубу, изрёк:

– Отлично, это «Посейдон». Отведите их вниз.

Троим похищенным морякам велели убраться в их обиталище на баке, Бертрана сунули в кладовку, а Эбенезера, который всё утро занимался откровенно бессмысленным делом, переставляя груз в трюме, послали вниз закончить работу.

«Бедный капитан Мич! – подумал он. – Этот дьявол ждал случая погубить его!» Хотя в целом поэт порицал идею пиратства и не желал вреда ни Мичу, ни пассажирам, ему не было жаль матросов, которые подвергли его столь ужасному надругательству; успев засвидетельствовать лютость пиратов, он счёл довольно привлекательным их возможное сражение с командой «Посейдона». В любом случае, Эбенезер не собирался пропускать суеты на палубе: по ходу погони, которая продлилась не дольше часа, он покорно трудился в трюме, передвигая бочки с ящиками на корму, чтобы (теперь он понял) освободить место для новой добычи, но когда забросили крючья и все пираты, кроме горстки оставшихся, присели у ограждения с подветренной стороны, готовые прыгнуть, он вскарабкался к отверстию ахтерлюка и выглянул.

Его сердце ёкнуло при виде знакомого судна: вот квартердек, где он спорил с Бертраном о приличествующих поэту манерах и откуда само Провидение низвергло его в море; вот капитан Мич, стоящий на баке с мрачным лицом и внушающий своим людям не подвергать пассажиров опасности и не сопротивляться, даже при том, что на носу он установил новёхонькую восьмифунтовую пушку.

Эбенезер прицокнул языком: «Бедняга!»

Посередине, как прежде, визжали и обмирали дамы, тогда как джентльменов, нервно хмурящихся, препровождали в каюты для грабежа; у фок-мачты столпились матросы. Эбенезер увидел нескольких своих обидчиков, включая Неда, а также много новых лиц. Пираты, с их последней встречи проведшие в море не меньше шести недель, не трудились скрывать вожделения к дамам и служанкам: они обращались к ним в похабнейших выражениях, щипали, торкали, похлопывали и поглаживали. Капитан Паунд был только и занят тем, что предупреждал всеобщее насилие. Своим негромким, шипящим голосом он распекал команду и грозил протащить подручных под килем, если не угомонятся. Но даже при этом сам помощник, чернокожий Боабдиль, едва не осатаневший при виде совсем ещё юной красотки, которую – страдавшую, быть может, от морской болезни – вывели на палубу в ночной сорочке, закинул её на плечо и направился к перилам, явно намереваясь использовать в традиционной пиратской манере. Капитану пришлось приставить к виску Мавра пистолет, дабы тот умерил пыл и убрался, ворча и облизываясь, прочь. Девица, по счастью, лишилась чувств, едва к ней приблизились, а потому не узнала, что её честь была спасена в последнюю минуту.

Положение стало настолько отчаянным, что спустя какое-то время капитан приказал всем своим вернуться на шлюп, хотя грабёж ещё не вполне закончился, и отцепить крючья. Он забрал с собой капитана Мича, двух членов экипажа «Посейдона» и одну большую шлюпку, объяснив это необходимостью в консультации насчёт долготы и той возможности, что не вся амуниция для пушки была конфискована; дескать, он освободит их сразу, как только шлюп окажется вне досягаемости. Затем Паунд приказал всё ещё возмущённой команде уложить свежее продовольствие для последующего официального дележа трофеев и удалился с заложником в штурманскую рубку.

Эбенезер, естественно, покинул наблюдательный пост, как только пираты вернулись, ведь настрой их был столь опасен, что ещё до того, как в люк отправился первый бочонок портвейна, он спрятался подальше на корме, за старым грузом, дабы избежать их гнева. Его укрытием стал широкий тёмный проход высотой около трёх футов, который шёл под каютами по обе стороны киля до самого рудерпоста. Поскольку это пространство обеспечивало доступ к рулевым тросам, тянувшимся от палубного штурвала через блоки к самому рулевому столбу, в нём оборудовали поверх днища накладной пол, на который Лауреат улёгся навзничь и замер. Над его головой, находившейся от руля менее, чем в двух футах, громыхнули по полу стулья и прозвучала пара смешков.

– Небом клянусь, черномазый её распорол бы! – Эбенезер без труда признал в говорившем капитана Паунда. – Я думал, он отправит меня к рыбам, когда я его удержал!

Второй рассмеялся.

– Если бы распорол, Том, то клянусь, я непременно распял бы его! Было бы жаль, конечно, и спасибо тебе: она лакомство для джентльмена, а не для мясного быка. Я сам намерен отведать её раньше, чем мы достигнем Лэндс-Энда.

Эбенезер не удивился, услышав голос капитана Мича, но пришёл в ужас от дружеских отношений, которые подразумевал разговор.

– Ждёшь неприятностей? – спросил Мич.

– Бог его знает, Джим. Боабдиль – сущий зверь, когда нацеливается на мохнатку. Им всем нужна неделька на суше, иначе я покойник.

– Что ж, у меня нет указаний насчёт твоего поэта, но я принёс тебе вот что – тайком доставили на борт в Сидар-Пойнте.

Последовала пауза, во время которой Мич предъявил нечто, о чём сообщил, затем на стол шлёпнулись бумаги. Эбенезер напряг слух, хотя прежде отчётливо слышал каждое слово. Он напрочь забыл об исходной цели своего прятанья.

– «Тайная история путешествия по Чесапикскому заливу», – прочёл Паунд. – Что за ерунда?

– Не ерунда, – хохотнул Мич. – Старый Балтимор перережет тебе за это глотку! Прочти на обороте.

Бумаги зашуршали.

– Клянусь Богом!

– Точно, – Мич подтвердил вывод, к которому пришёл его приятель. – Это добыли у Дика Смита в графстве Калверт – Бог знает как! Он генеральный инспектор Балтимора.

– Но мне-то что с этим делать?

– Сказали, что через месяц или вроде того за журналом явится сам Куд. Это, насколько я понимаю, лишь часть; если он найдёт остальное прежде, чем дела утрясутся, то Николсон не сможет его тронуть. Там нынче бедлам, Том, видел бы ты Сент-Мэри-сити! Андрос пришёл и ушёл; Лоуренс вернулся; Генри Джоулз занимает место Ниниана Била; возвращается старый Роботэм, тебе ещё понравилась его дочка – помнишь Люси?

– Да, с прошлого раза, – сказал Паунд. – Ты говорил, у неё родинка на жопе.

– Нет, Том, никакой родинки! Клянусь, это Большая Медведица в веснушках, а её альфа и бета указывают…

– Хватит! – рассмеялся Паунд. – Я помню, где находилась Полярная звезда, на которую нацелились все мужики. Давай-ка дальше про Мэриленд, пока не пришлось отчаливать.

– Ну и бабёнка, чёрт побери! – докончил Мич. – На чём я остановился? Об Андросе рассказал?

Он продолжил, сообщив, что свояк Джона Куда Неемия Блэкистоун, невероятно влиятельный при покойном губернаторе Копли, скончался в феврале, находясь в немилости после того, как таможенные комиссионеры обвинили его в мошенничестве, опираясь на «документальные свидетельства из „Журнала“ Берлингейма», которые тайно передал лорду Балтимору Николсон. В мае сэр Эдмунд Андрос Виргинский вернулся в Сент-Мэри с сэром Томасом Лоуренсом, которого Копли сместил, и сделал того президентом Совета, а также действующим губернатором Мэриленда – к негодованию мятежников, поскольку именно Лоуренс передал Николсону знаменитый журнал Ассамблеи за 1691 год. Далее Николсон сошёл на берег, обнял своего дорогого друга Лоуренса и назначил советником Мэриленда Эдварда Рэндольфа, якобитского генерального инспектора, столь широко известного в колониях своим издевательским презрением к провинциальным властям. Однако Николсон вместо того, чтобы поблагодарить своего прежнего начальника Андроса за правление в своё отсутствие, тотчас назвал его правительство незаконным, объявил недействительными все принятые оным законодательные акты и потребовал (пока тщетно), чтобы Андрос вернул гонорар в пять тысяч фунтов, который был выплачен ему за службу Советом Лоуренса! Мятежники, заявил Мич, стараются воспользоваться этой отповедью, дабы настроить Андроса против Николсона; их предводитель Куд продолжал безнаказанно занимать должность шерифа Сент-Мэри-сити и подполковника ополчения графства под командованием самого Лоуренса; обладая данными полномочиями, он получал жалование от того самого правительства, которое так старался свергнуть. Андрос, конечно, уже предоставил Куду услуги своего «берегового охранника», капитана Паунда, и, вдобавок считай, пообещал Куду убежище в Виргинии, если Николсон, что угрожало случиться вот-вот, возбудит дела против него, его подельника Кенелма Чезелдайна из Ассамблеи и старой вдовы Блэкистоуна. Мятежники, продолжил Мич, ведут себя и оборонительно, и наступательно: они шерстят Провинцию на предмет остатков изобличающего журнала, который в их понимании спрятан вместе с разными папистами да якобитами, и в то же время подстрекают к бунту Пискатауэйских индейцев – возможно, в союзе с другими племенами.

– Чёрт, они затеяли опасную игру! – сказал Паунд. – Хорошо, что я в море!

– Хорошо, что я иду на восток, в Лондон, Том. Этот Куд спалит провинцию на спор. Но платит он отменно.

– Говоря, об этом…

– Верно, – произнёс Мич. Последовала ещё одна пауза. – Вот это мне дали для передачи тебе за удержание Кука, и есть ещё кое-что похожее за сохранение этих бумаг.

Николсон, объяснил он, узнал об отсутствии журнала и переворачивает Провинцию вверх дном, чтобы его найти – отсюда и решение повстанцев вообще выслать оный из колонии, пока всё не уляжется. Паунду предписывается оставаться на той же широте ещё шесть недель или до тех пор, пока за бумагами не придёт корабль от Куда. Тогда он получит свою плату и, скорее всего, указания насчёт пленников.

– Неплохо, – заключил капитан Паунд. – Теперь позволь выдать твою долю от последней ходки.

– Всё получилось, Том?

– Вполне достойно, – признал Паунд и добавил, что коль скоро условием их сделки была передача всей наличности пиратам, а всех драгоценностей – Мичу, который мог запросто сбыть их в Лондоне, то следует ожидать, что на западных рейсах пираты наживутся так же, а то и лучше, однако на восточных, когда у пассажиров не останется ничего, кроме фамильных бриллиантов, львиная доля достанется Мичу. Обмен свершился. Капитан «Посейдона» приготовился отчалить в шлюпке, а Эбенезер, прослушавший весь разговор в изумлении и ужасе – убраться из укрытия, поскольку пираты давно закончили загружать трюм.

– Ещё кое-что, – сказал Мич, и поэт вполз обратно послушать. – Если Куд не найдёт остаток журнала к тому времени, как заполучит эту часть, передай ему: я знаю, где искать, но это обойдётся ему в двадцать фунтов, если я окажусь прав, и бумаги там. Ты видел, что написано на обороте всех этих страниц?

– Ты говоришь про «Путешествие по Чесапикскому заливу»? И что же?

Мич объяснил, что Кенелм Чезелдайн вёл журнал Ассамблеи за 1691 год на обороте переплетённой ин-кварто рукописи, выданной ему Кудом, которая оказалась старым дневником. Бунтовщик приобрёл его, когда отсиживался в Джеймстауне.

– Дневник вела тварь по имени Смит – дьявольщина, какой свет не видывал! – и все теперь называют оный «книгой Смита» из соображений безопасности, как паписты, так и повстанцы, хотя мало кто из них его видел.

Потом он спросил у Паунда: что в этом случае естественнее для Балтимора, чем раздать дневник по частям на хранение сообщникам с одной и той же фамилией?

Эбенезера прошиб пот. К его великому облегчению, Паунд рассмеялся, посчитав такое предположение несуразным, но пообещал известить о нём агентов Куда за причитающуюся мзду.

– Которая составляет двадцать фунтов, – жизнерадостно добавил Мич. – Давай, гони меня пинками в шлюпку, а то разгадают нашу игру. Я вернусь с Флотилией Курильщиков весной или раньше.

Эбенезер прополз из своего закутка по бочкам и ящикам, а дальше – по лестнице к люку, сам не свой от негодования и волнения. Ему не терпелось рассказать об услышанном Бертрану; под приветственный рёв, вызванный явлением двух капитанов, он сумел незаметно выбраться на палубу и прокрасться к баковому трапу, который также вёл к его койке в канатной кладовке.

Пираты были настроены и впрямь бунтарски, готовые устроить заваруху по малейшему поводу. Они нехотя освободили двоих устрашённых матросов с «Посейдона», которых истязали во время уединённой капитанской беседы; команда Паунда потемнела лицами, когда под прицелом их пистолетов шлюпка Мича отправилась к родному кораблю на северный горизонт.

Эбенезер юркнул через бак в свою клетку – обычно не запиравшуюся – и пересказал Бертрану всю историю предательства Мича, последних интриг Куда и ценного документа в капитанской каюте.

– Я обязан захватить эти бумаги! – воскликнул поэт. – Не представляю, откуда они у Куда, но Балтимор должен их получить!

Бертран покачал головой.

– Боже мой, сэр, это не ваша война. Поэты в подобных делах не участвуют.

– Неправда, – возразил Эбенезер. – Я поклялся ввергнуться в руки Жизни, а что такое жизнь, если не выбор стороны? К тому же у меня есть личные причины хотеть себе этот журнал.

Он с удовольствием представил, как обрадуется Берлингейм, когда узнает, что капитан Джон Смит вёл тайный дневник! Быть может, именно в этих бумагах содержится ключ, который так долго разыскивал Генри, стремившийся разгадать секрет своего происхождения?

– Мне эти причины понятны, – заявил лакей. – Книжка нагуляет приличную цену, если выставить её на торги. Но вам будет мало пользы, если украдёте её, ведь нам осталось не больше двух недель на этой грешной земле.

Однако Лауреат не согласился.

– Их распри могут быть нашим спасением, а не проклятьем. – Поэт описал напряжённую атмосферу, царившую на палубе. – В плену нас держит Паунд, а не команда. Они ничегошеньки не получат, убив нас, если восстанут, но они могут запросто укокошить его. К тому же им ничего не известно о журнале. Возможно, они примут нас в экипаж, а когда суматоха уляжется, я найду способ выкрасть бумаги. Затем попытаемся сбежать на берег. Или ещё лучше: коль скоро мы станем такими же пиратами, как остальные, то сможем спрятаться на каком-нибудь корабле, который нас отправят грабить, никто и не заметит. Так что пусть бунтуют, мы к ним присоединимся!

Последние слова будто бы стали приказом, поскольку тотчас на палубе заорали и прозвучало два пистолетных выстрела. Эбенезер и Бертран поспешили наверх, чтобы заявить о верности мятежникам, которые, как они поспешно предположили, захватили шлюп – и действительно, за штурвалом стоял Боабдиль, он скалился на моряков, сгрудившихся посреди судна. Но капитан Паунд вместо того, чтобы лежать на палубе мёртвым, стоял рядом с ним со скрещёнными руками, в каждой из которых дымилось по пистолету, а на лице играла мрачная улыбка; лежал же член команды – одноглазый парнишка из Каролины по кличке Тряпка, который распростёрся ничком и заливал кровью кормовой трап.

– Мы пойдём в порт, когда я скажу, – объявил Паунд и затолкал пистолеты за кушак.

Двое выступили вперёд забрать раненого товарища.

– За борт его, – приказал капитан, и каролинца, несмотря на тот факт, что он ещё не умер, отправили в океан.

– На следующего я пулю не потрачу, – пригрозил Паунд, и даже не оглянулся посмотреть, как барахтается жертва.

– Чему это Мавр так радуется? – шепнул Эбенезеру Бертран. – Вы говорили, он самый свирепый.

Ошеломлённый поэт, впервые увидевший смерть, мотнул головой и заполошно сглотнул, чтобы сдержать рвоту.

Тут закричал дозорный:

– Эй, парус! Парус на востоке!

Пираты узрели трёхмачтовик, шедший в их направлении, но были слишком угнетены и большого интереса не выказали.

– Вот оно! – хохотнул капитан Паунд, рассмотрев чужака в трубу. – Если бы Тряпка ещё минут десять не дёргался, не кормил бы теперь крабов! Знаете, ребята, что это за корабль?

Те не знали, и перспектива грабежа тоже не вызвала у них энтузиазма.

– Он из Лондона, я ждал его две недели, покуда вы, подлецы, злоумышляли на корме! – сообщил Паунд. – Неужто вы не слышали о бригантине «Киприда»?

Когда позвучало название, команда ликующе взревела, потом ещё раз и снова. Пираты хлопали друг друга по плечам, скакали, плясали на палубе, и по приказу капитана бросились, словно одержимые, к выбленкам, тросам, фалам и шкаторинам. Развернули брамсели и фока-стаксель, жёстко переложили руль, и вот шлюп ринулся навстречу новой жертве лоб в лоб.

– Что это за «Киприда», если так переменила их настрой? – прошептал Бертран.

– Не знаю, – ответил его хозяин, сожалея, что бунт вылился в пшик. – Но она выскочила из моря, словно её тёзка[144], и вряд ли у нас есть причина её любить. Ищи случая проскользнуть на борт, а я попробую выкрасть журнал.

Не прошло и четверти часа, как плавно шедшие контргалсами бригантина и шлюп оказались на расстоянии пушечного выстрела. Десятки пассажиров «Киприды» столпились на палубе в стремлении увидеть другой корабль – возможно, первый за несколько недель; в невинном приветствии они махали руками и носовыми платками. Пираты, чьи руки тоже были заняты, ответили жутким рёвом и засветили в воду ядром прямо по курсу жертвы. Только теперь, когда на бригантине закричали и бросились в укрытие, Эбенезер начал в общем и целом догадываться о дальнейшем: все пассажиры, каких он видел, были женского пола.

– Господи, помилуй! – вздохнул он.

Капитан бригантины осознал намерения шлюпа и попытался взять по ветру курс на север, одновременно стреляя в сторону атакующих, но эта защитная мера запоздала. Точно предвидя такой манёвр, капитан Паунд уже изготовил экипаж к погоне, и ещё до того, как на бригантине закончили ставить паруса, шлюп устремился новым курсом. Вдобавок, хоть несколько квадратных парусов «Киприды» подходили для хода по ветру лучше, чем косое парусное вооружение преследователя, меньшие вес и размер шлюпа с лихвой компенсировали разницу. Капитан Паунд приказал своим людям не отвечать на мушкетный и пистолетный огонь; вместо этого, встав лично за штурвал, он подобрался к корме бригантины так близко, что название «Киприда» на флаге в руках резных дубовых купидонов, легко прочитывалось на её бимсе. В тот момент, когда казалось, что шлюпов бушприт протаранит корму жертвы, он положил руль на несколько градусов вправо; канонир же прямой наводкой пустил с носа ядро в руль бригантины, и гонка закончилась. Экипаж «Киприды» бросился убирать паруса, пока беспомощное судно не опрокинулось. К тому времени, как шлюп повернул и двинулся обратным ходом, бригантина уже качалась на волнах с обнажёнными мачтами; экипаж стоял, подняв руки, первый помощник вывесил на главном гарделе белый флаг, а капитан, сцепив руки за спиной, ждал худшего на корме.

Пираты были бездушны. Они столпились у ограждения, выкрикивая непристойности и делая похабные жесты. Боабдилю пришлось приложить невероятные усилия, чтобы поставить шлюп бок о бок – настолько экипаж был поглощён своей радостью: сам Мавр сорвал с себя всё, кроме высокого красного головного убора, и высился за штурвалом, подобно кошмарному видению. Наконец, закрепили крючья, спустили паруса, и корабли черкнулись корпусами так, что закачались на волнах, словно спаривающиеся морские птицы. Тогда пираты с воем хлынули через перила, бранясь и спотыкаясь в спешке. Экипаж «Киприды» в ужасе попятился, но на него никто не обратил ни малейшего внимания: в итоге капитану Паунду даже пришлось под пистолетом заставлять троих своих привязать чужую команду к мачтам. Остальные не думали ни о чём, кроме как взламывать люк и каюты, которые обезумевшие пассажиры заперли изнутри.

Эбенезер побледнел от их варварства. Подле него, у фок-мачты шлюпа, находился старейший член пиратской команды, парусный мастер Карл – сморщенный, злобного вида человечек за пятьдесят с короткой грязной бородой и совершенно беззубый; он наблюдал за происходящим, посмеиваясь и качая головой.

– На корабле полно женщин? – спросил у него Лауреат.

Старик жизнерадостно кивнул.

– Это корыто для вывоза шлюх из Лондона.

Он объяснил, что раз или два в году капитан «Киприды» берёт груз обедневших дам, желающих полгода позаниматься в колониях проституцией – там острая нехватка женщин. Девиц перевозят бесплатно; предприимчивый капитан получает не только деньги за них, но и – если те обладают особыми качествами, как то девственность, знатность, крайняя молодость или привлекательность – приз от хозяев борделей, которые съезжаются в Филадельфию из всех провинций для пополнения или улучшения поголовья. Что касается девушек, то одни уже имеют опыт занятия проституцией в Лондоне, другие отчаиваются от нищеты или иных обстоятельств, а некоторые суть просто недалёкие служанки, стремящиеся добраться до Америки любой ценой и считающие, что лучше уж шесть месяцев проституции, чем обычный четырёхлетний договор колониальной прислуги.

– «Киприду» в это время года высматривают все пираты на побережье, – сказал парусный мастер. – Там, за дверью, больше сотни бабёнок. Глянь на Боабдиля!

Эбенезер увидел, как обнажённый Мавр оттолкнул товарищей и вскинул огромную кувалду, которую подобрал невдалеке – наверное, её оставил на палубе плотник бригантины. Одним ударом Боабдиль расколол дверь и нырнул вниз, остальные бросились по пятам. В следующую минуту воздух взорвался воплями и проклятиями.

У Эбенезера задрожали колени.

– Бедные грешницы! Бедные грешницы!

– Они-то?! – фыркнул Карл. – Это, сука, молитвенное собрание! Ты бы поплавал, как я, со старым Томом Тью[145] из Ньюпорта. В прошлом году как-то раз мы шли из Либерталии[146] в Аравию и в Красном море настигли один из кораблей Великих Моголов с паломниками, которые направлялись в Мекку; там было сто пушек, но мы взяли его, не потеряв ни одного из наших, и что, по-твоему, нашли? Шестнадцать сотен девственниц, сэр! Ни целкой больше и ни целкой меньше! Шестнадцать сотен девственниц, следующих в Мекку, таких славных мавританочек-крошек не сыщешь вовек, а нас не больше сотни! Понадобились и день, и ночь, чтобы перечпокать всех – среди нас были французы, голландцы, португальцы, африканцы и англичане, а палуба ещё до того, как мы кончили, смахивала на мясницкую колоду. Клянусь, в истории блудливого мира прежде не случалось таких дня и ночи! Сам я распорол парочку, потому что скоро уж шестьдесят – это были маленькие шоколадные двойняшки, и претугие, как удавки, а уж с тех пор елдак у меня ни разу так и не встал!

Он продолжал распинаться, но слушать дальше Эбенезер не смог. Хотя бы потому, что происходившее на палубе слишком завораживало, чтобы отвлекаться: пираты по одной, а то и по две за раз тащили наверх своих жертв – в сознании и без чувств, под дулом пистолета или силком. Он увидел, как женщин уестествляют на палубах, на лестницах, у перил, повсюду, всеми мыслимыми способами. Не пощадили никого, а самых миловидных терзали сразу вдвоём или втроём. С двумя появился и Боабдиль, он нёс по девице на каждом плече, обе тщетно пинали его и царапали. Когда одну он презентовал на квартердеке капитану Паунду, вторая вырвалась и попыталась избежать чудовищной участи, взобравшись вверх по линям бизань-мачты. Мавр дал ей фору, а затем неспешно полез следом, при каждом движении взывая к ней на своём сладкозвучном арабском. На высоте пятидесяти футов, где малейшее колебание корпуса ощутимо усиливалось, у девушки сдали нервы: она просунула голые руки и ноги в прорехи такелажа и повисла, спасая жизнь, тогда как Боабдиль, поднявшийся сзади, принялся её немилосердно насиловать. Парусный мастер внизу аплодировал и сдавленно хихикал; Эбенезер удручённо отвернулся.

Невдалеке позади он увидел Бертрана, который смотрел на происходящее с нескрываемой алчностью. Поэт вспомнил о своём плане. Момент был подходящим: вся команда, за исключением Карла, ублажала себя, и даже капитан Паунд, обычно державшийся в стороне от всех забав, счёл трофей Мавра слишком соблазнительным, чтобы отказаться, а потому скрылся с добычей в каюте бригантины.

– Гляди в оба! – шепнул Эбенезер лакею. – Я иду за журналом, а потом мы попробуем прокрасться на «Киприду».

Игнорируя испуганный вид Бертрана, он осторожно проследовал на корму к капитанской каюте. Искать не пришлось: журнал лежал на самом видном месте на столе, его разрозненные страницы были придавлены коралловым пресс-папье. Эбенезер схватил их и с колотящимся сердцем просмотрел: протокол собрания Ассамблеи, бессмысленный для него. Зато на обороте…

– О!

«Тайная История Путешествия по Чесапикскому Заливу из Джеймстауна, что в Виргинии, – прочёл он, – предпринятого в Году от Рождества Создателя нашего 1608-м К^аптном Д^жнм Смитом и добросовестно описанное в нескольких частях им же». А ниже старинным, едва читаемым почерком было положено начало повествованию – не дневнику вовсе, а суммарному отчёту, который, вероятно, задумывался как черновик некой части знаменитой «Общей истории Виргинии»:

«Семь солдат, шесть джентльменов, Хирург Д^р Рассел и я отплыли из поселения Кекоутан, что в Виргинии, в июне года нынешнего 1608-го,

С учётом момента поэт не осмелился зачитываться, однако не смог удержать себя от того, чтобы наскоро пролистать рукопись в поисках имени «Генри Берлингейм». Поиск не затянулся: «Лишь только Король погрузился в сон, – прочёл он ближе к началу, – я направился прямиком к двери и был готов исполнить каждое его пожелание, когда бы Л^д Берлингейм не помешал мне, схвативши за руку и заявив, что возражает против свершения мною сего…»

«Берлингейм – лорд?!» – воскликнул Эбенезер про себя, радостно сунул рукопись под рубаху и закрепил в штанах. Он выглянул на палубу. Там было вроде как чисто: единственным, кто мог его заметить, оставался Мавр, пребывавший в снастях «Киприды», а точнее – слезавший вниз для новых побед, оставив первую добычу висеть совершенно истерзанной. Солнце садилось; его последние длинные лучи заливали сцену косым, неестественным светом – розовым и золотым.

– Эгей, господин Эбен!

Лауреат запаниковал, но голос принадлежал Бертрану.

«Болван! Он же погубит меня!» Хозяин тщетно поискал лакея, обшарив взглядом палубу шлюпа: у перил стоял только парусный мастер.

– Давайте же, господин Эбен! Сюда!

Голос доносился со стороны бригантины. Поэт в ужасе увидел, что Бертран стоит на корме и собирается отыметь кубышку, которую перегнул через ютовый поручень. Эбенезер неистово замахал слуге, чтобы тот шёл обратно, но Бертран рассмеялся и помотал головой.

– Нас пригласили присоединиться! – крикнул он и вернулся к своему занятию.

Ввиду этого ренегатства Эбенезер не мог себе представить, как проскользнуть на борт незамеченным. На «Киприде» повсеместно продолжалась оргия; несчастные женщины, позолоченные солнечным светом, в большинстве своём лишились надежды и вместо бегства предпочли подчиниться насильникам, моля о милости или ошеломлённо безмолвствуя. Поэт содрогнулся и юркнул в свою камеру-кладовку, исполненный решимости, коль скоро убежать не удаётся, воспользоваться отступлением и прочесть драгоценный манускрипт. Он позаимствовал с бака лампу, затворил тяжёлую дверь, извлёк журнал, улёгся на своё ложе из рваной парусины и прочёл следующее:

– Милосердный Боже! – вскричал Эбенезер и перевернул страницу.

На этом повествование или та его часть, которую принёс на борт Мич, закончилось. Эбенезер прочёл его ещё раз, и в третий, в надежде найти что-нибудь, способное связать Генри Берлингейма с его незадачливым тёзкой. Но всё указывало на то, что антагонист капитана Смита, в коем Генри рассчитывал опознать своего предка, был не только бездетным, но и неженатым, а его будущее в обществе исследователей казалось далёким от обнадёживающего. Вздохнув, Лауреат собрал листы журнала и спрятал их под своим парусиновым ложем, где вряд ли найдут. Затем он погасил лампу и сколько-то времени просидел в темноте. Откровенные звуки насилия, плывшие с кормы шлюпа, вызывали в воображении достаточно ясные картины, чтобы содрогнуться. Вкупе с рассказанной в манускрипте историей – которая стала для него откровением не меньшим, чем для Хиктопика – они поневоле направили его фантазию в одно-единственное русло, и вскоре он обнаружил в себе телесное свидетельство желания. Эбенезер не мог с чистой совестью утверждать, что его жалость к девицам с «Киприды» не вызывала сомнений, или что его осуждение нападения на них было безусловным. Он был потрясён зрелищем, но также и возбуждён им, а ещё настолько очарован, что никакое менее важное дело, чем журнальное, не смогло бы его отвлечь. Право слово, вид девушки, пойманной в снасти, будто муха в паутину, и Боабдиля, который неспешно взбирался, чтобы покрыть её, подобно огромному чёрному пауку, разволновал поэта, как и в сию минуту – воспоминание о нём.

Ему было совершенно ясно, что ценность его девственности не была ценностью моральной, как он однажды объяснил Бертрану на «Посейдоне». Однако то мистическое, онтологическое значение, которое он ей приписывал, теперь казалась не столь убедительным. Например, воспоминание о визите Джоан Тост, обычно нагруженное его речью на её уход или гимном девственности, сочинённым впоследствии, теперь сосредоточилось собственно на самой девушке, нахально восседавшей на его постели, и дальше не двигалось. Она подалась вперёд и обняла его, коленопреклоненного, груди огладили чело, словно холодный шёлк, его щека легла на подушку её живота, глаза вплотную приковались к Тайне!

Снаружи донёсся очередной вопль – неистовый, пронзительный протест, перешедший в причитания. В нём был древний оттенок, античная скорбь, наведшая поэта на мысли о Филомеле[151], Лукреции[152], сабинянках и дочерях Трои – целом стенающем легионе поруганных. Он подошёл к трапу, поднялся и посмотрел на звёзды. Сколь ничтожной выглядела картина для них, видевших бесчисленные войны, разорение стран и бессчётные отдельные акты насилия в полях и переулках! Бывал ли хоть год, когда их свет не замутнялся где-то в земных пределах пламенем горящих городов? Тут Эбенезер шагнул на палубу; сколько женщин – в Испании, Англии и на далёком Сипанго[153] – слышали шаги насильника по лестнице или на тропе позади? Шеренги обесчещенных женщин, сотни, и тысячи, и миллионы, всех возрастов и положении – столетия звенели, возвращая эхом их крики; почву планеты увлажняли их слёзы!

Теперь происходившее на «Киприде» стало куда менее зверским, хоть и ни в коем случае не безмятежным. Экипаж оставался привязанным к мачтам и в мрачном молчании наблюдал за потехой; до сих пор никого не тронули. Пираты, утолив первое вожделение, раскупорили ром и быстро сдавались под его действием. Кое-кто уже валялся в шпигатах[154] без чувств; другие растянулись с добычей на палубах и крышах кают, попеременно выпивая и вольничая, но уже не способные довести домогательства до конца; третьи полностью утратили интерес к женщинам – плясали, пели похабные песни или играли в ломбер на прохладе под фонарями, почти как в любой другой вечер на борту. Из кают доносился шум продолжавшегося разгула, но не насилия; похоже, двух девушек заставили выполнять некий трюк вопреки их воле, и Эбенезер услышал, как некоторые женщины присоединились к общему хохоту и подзуживанию.

«Сколь легко они приняли свою участь!» Поэт вновь подумал о троянских вдовах, которым Гекуба посоветовала безропотно покориться и сделаться наложницами и рабынями.

Последней завидной партией, насколько он мог видеть, были семь леди, бок о бок притороченных к ограждению правого борта в классической пиратской манере так, что головы их и верхние части туловищ нависали над шлюпом, стоявшем несколько ниже; но даже они, несмотря на позорность и очевидное неудобство поз, не вполне предавались горю. Да, одна всхлипывала, хотя пострадать не успела, а две других тупо смотрели на свои руки, прикрученные за запястья к стойкам перил, остальные же болтали с парусным мастером Карлом, который прямо перед ними дымил своей трубкой на палубе шлюпа. Они ничуть не смутились при виде Эбенезера, подошедшего к нему сбоку.

– О боже, ещё один! – сказала одна, изображая тревогу.

– Да ладно, он ничего собой, – заметила соседка постарше. – Эй, сынок, ты ведь не сделаешь ничего неблагородного?

Едва они рассмеялись, как за ними нарисовался пьяный пират.

– Ой-ой! – вскричала та, на кого он нацелился. – Карл, скажи ему, сейчас не моя очередь! Эй! Эта скотина принимает меня за баранью отбивную! Скажи ему, Карл!

Благодаря своим годам, парусный мастер имел среди товарищей известный авторитет.

– Возьми какую-нибудь другую, браток, – посоветовал он.

Пират послушно направился к зарёванной девчушке в конце шеренги, которая при его первом прикосновении издала крик, поразивший Эбенезера в самое сердце.

– Нет, черномазый, не смей изменять мне! – крикнула уже претерпевшая женщина. – Поди сюда к той, кто разбирается, что к чему!

– Да, оставь в покое дитя, – упрекнула другая. – Я покажу тебе, как это делают в Лестершире! – Товаркам же добавила: – Слава Богу, это не Мавр!

– Сама напросилась, – сказал пират и вернулся к исходному выбору.

– Пресвятая Мария, вот славный мальчик! – воскликнула первая, прикидываясь довольной. – Божечки, девочки, ну и жеребец! – Соседке она сценическим шёпотом сообщила: – Это и вполовину не Мавр, а грэнтемская каша – девять крупинок на галлон воды[155]. Эгей! Благодарствую, сэр! Благодарствую!

Остальные три были весьма позабавлены.

– Твой дружок вон там в каюте, – сказал Эбенезеру Карл. – Дуй туда, если охоч до леди, мы здесь надолго не задержимся.

– В самом деле? – Поэт переступил с ноги на ногу от неловкости; женщины рассматривали его с интересом. – Наверное, мне лучше пойти посмотреть, чем занят этот мерзавец Бертран.

– Ах, святая кровь, ему до нас дела нет, – проговорила одна из дам. – Дружок ему милее.

Остальные подхватили издёвку – даже та, которую обрабатывали, и Эбенезер поспешил удалиться.

«Непостижимо», – сказал он себе.

Хотя поэт полностью отказался от идеи сбежать на борту «Киприды» и мало, а то и вовсе не интересовался текущими делами лакея, из этих двух мотивов он почерпнул достаточно храбрости, чтобы взойти на бригантину, проследовав сперва на корму, дабы избежать женских ремарок. Однако ему не удалось бы отрицать своего намерения прогуляться и в обратном направлении с наблюдательного пункта на палубе – по крайней мере, из любопытства. Эбенезер взобрался на поручень и схватился за бизань-ванты «Киприды», чтобы подтянуться. Когда он случайно взглянул наверх, в лунном свете перед ним предстало удивительное зрелище: высоко в такелаже бизань-мачты так и висела первая добыча Мавра, забытая всеми; её руки и ноги были продеты в снасти, словно в чулки. Снизу не удавалось оценить её состояние; возможно, она не двигалась из страха, в надежде избежать новых посягательств, а может быть, пребывала в обмороке, тогда как положение не позволяло упасть. Ничего немыслимого не было и в том, что она мертва после укуса огромного чёрного паука. Уверяя себя, будто удовлетворения требует исключительно любопытство, но тем не менее, находясь в сильнейшем возбуждении, Эбенезер забросил ноги не на палубу «Киприды», а на первую бизань-ванту, и методично, в духе Боабдиля, полез наверх к запутавшейся девушке…

Ванты задрожали от его подъёма, девица пошевелилась, глянула вниз и со стоном спрятала лицо. Поэт, положительно одурманенный желанием, издавал в её сторону воркующие звуки.

– Я доберусь до тебя, малышка! Я доберусь до тебя!

Но когда он одолел всего половину пути, из каюты внизу вышел капитан Паунд, а Мавр скомандовал всем вернуться на шлюп. Экипаж разразился громкими протестами, однако повиновался, на ходу отчаянно предаваясь прощальным утехам. Эбенезер удвоил скорость.

– Я доберусь до тебя!

Но снизу раздался голос Боабдиля:

– Ты, на бизань-мачте! А ну, слезай! Живо!

До девушки оставалось буквально рукой подать.

– Везучая ты девка! – отважно окликнул её Эбенезер.

Та взглянула на него. В лунном свете, с близкого расстояния, она немного напоминала Джоан Тост, воспоминание о которой разожгло изначальное желание поэта. На лице девушки написался ужас.

Слабый от возбуждения, Эбенезер вновь воззвал к ней:

– Ещё мгновение, и я бы тебя распорол!

Она спрятала лицо, и он пополз вниз. Через несколько минут пираты отцепили крючья и вовсю принялись за паруса. Оглянувшись на расширяющуюся полосу океана, поэт увидел, как женщины с «Киприды» отвязывают спутниц от перил и освобождают команду. Наверху, в такелаже, Эбенезер всё ещё различал белую фигурку девушки, страсть к которой, не будучи удовлетворена, уже начала причинять ему неудобство. Облегчение, испытанное им от случайного спасения своей сути, было, хоть и искренним, но далеко не таким глубоким ощущением, каким являлась его одержимость в снастях, которую он не мог даже начать постигать. Поэт твердил себе, что возымело место нечто большее, чем обычная похоть: если нет, то почему, например, при мысли о нападении Мавра ему становилось дурно от ревности? Почему он выбрал именно девушку в такелаже, а не тех у перил? Почему её сходство с Джоан Тост (которое, если на то пошло, он мог просто надумать) воспламенило его больше, нежели остудило? Всё поведение поэта оставалось для него непостижимым.

Эбенезер развернулся и побрёл в свою клетушку-кладовую как с целью увериться в сохранности рукописи, так и желая, если удастся, смягчить неким образом нараставшую боль. Едва он стал спускаться по кормовому трапу, как с бригантины донёсся пронзительный женский крик, разрезавший темноту, а за ним последовали второй и третий.

– А вот теперь ихняя очередь, – сказал кто-то на шлюпе, и другие пираты хохотнули.

Кровь отхлынула от мозга Эбенезера; он покачнулся на лестнице и счёл необходимым минуту помедлить, прижавшись лбом к верхней перекладине.

«Она всего-навсего шлюха, обычная шлюха», – сказал он себе и был вынужден повторить это несколько раз, прежде чем смог продолжить спуск.

Капитан же Паунд либо потому что считал, будто надёжно спрятал журнал перед заходом на «Киприду», либо потому что по возвращении был слишком пьян, чтобы заметить его отсутствие, не обнаружил пропажу до полудня следующего дня, а к тому времени Эбенезер нашёл для оного ещё лучшее место. Посчитав неразумным чересчур доверяться лакею, тем утром он дождался, когда Бертран выйдет на палубу, и перепрятал добычу из-под ложа в складки нового паруса, который лежал на ближайшей широкой полке в самом низу стопки таких же. Поэтому, когда днём они вместе со слугой и всем остальным экипажем стояли, раздетые догола, покуда Боабдиль и капитан обыскивали корабль, он не встревожился, глядя, как те разоряют постели в его клетушке – для них немыслимо было бы разворачивать и заново складывать все запасные паруса на полке. После того, как двухчасовой обыск не привёл к обнаружению рукописи, капитан Паунд заключил, что это кто-то с «Киприды» проскользнул на борт и выкрал её. Весь этот и последующие дни пираты вновь гнались за бригантиной, пока преследованию не положил конец вид мыса Хенлопен и залива Делавэр, вынудивший их вернуться в безопасные воды открытого моря.

Утрата день ото дня делала капитана всё более кислым и раздражительным. Самые тяжкие подозрения пали, естественно, на Эбенезера и Бертрана, хотя у Паунда не было оснований полагать, будто тот или другой знали о присутствии журнала на корабле, и не было никаких доказательств, что тот или опять же другой его выкрал – обоих, к примеру, видели на борту «Киприды». Капитан всё-таки вновь посадил их в клетку по причине скверного настроения. Одновременно ещё он велел Мавру выдать парусному мастеру десять плетей по старой хребтине в наказание за то, что тот не заметил вора: порку было слышно в канатной кладовке, и Эбенезеру пришлось с неохотой напоминать себе, что рукопись чрезвычайно важна для правосудия и порядка в Мэриленде. Бертрану, который чуть не лишился чувств, когда обыск шёл в их покоях, хозяин заявил, что выбросил журнал в море, боясь разоблачения, а старый Карл, в конце концов – пират, которого на суше, несомненно, повесит любой судья.

– Тем не менее, – решительно добавил Эбенезер, – я созна́юсь, если услышу, что они собираются кого-то убить или пытать за это, пусть даже мерзкого скота Боабдиля.

Поэт не потрудился задуматься, поступит ли так на самом деле; поклялся он, в первую очередь, ради Бертрана – во избежание очередного отступничества.

– Сознаетесь или нет, разница невелика, – ответил лакей. – Нам всяко недолго осталось.

Слуга и в самом деле опасно пал духом, с самого начала отнёсся скептически к Эбенезерову плану побега, но даже этот призрачный шанс был исключён теперешним заточением. Напрасно хозяин твердил, что именно Бертран своим поведением на «Киприде» лишил их отличной возможности смыться: подобная правда никогда не утешает.

Перспективы омрачались с приближением запланированного рандеву шлюпа с бригантиной. Они слышали, как на корме команда жаловалась на всевозрастающую свирепость капитана: троим урезали пайки за то ужасное преступление, что, как подслушал Паунд, те обменивались мнениями о женщинах с «Киприды»; четвёртого, который в качестве спикера от группы осведомился, скоро ли они зайдут в какой-нибудь порт, пригрозили протащить под килем. Оба узника изо дня в день боялись, что капитану взбредёт в голову подвергнуть их какой-нибудь пытке. За весь период самым светлым событием и для команды, и для Эбенезера стала новость о том, что Мавра, которого возненавидели за выполнение капитанских приказов, наградила дурной болезнью одна из его жертв с бригантины.

– Не знаю, французская это болячка или какая другая, – сказал принёсший известие человек, – но ему шагу не ступить; болит, как чирей.

Эбенезер тотчас предположил, что заразной была та самая девка на бизань-мачте, так как хотя Боабдиль, конечно, не ограничился ею, у остальных пиратов не было признаков нездоровья. Это открытие доставило ему удовольствие сложного рода: во-первых, он был рад видеть, как Мавр поплатился за изнасилование, однако была совершенно ясна и странность этого чувства в свете его собственных намерений. Во-вторых, облегчение, которое он испытал, едва не заразившись сам – подобное облегчению от сохранения целомудрия – не смягчило, вопреки ожиданиям, его разочарования. И в-третьих, наличие заразы подразумевало, что девка не была невинна, и сия вероятность породила в нём следующие добавочные и не вполне гармоничные чувства: досаду на некоторое уменьшение оснований ненавидеть Мавра и радоваться его беде; разочарование из-за обесценивания, как показалось ему, своей без пяти минут победы; тревогу насчёт подоплёки этого разочарования, из коей следовало, что мотивы, побудившие его напасть на девушку, были даже более жестокими, чем у Мавра, который вообще не заподозрил бы в ней девственницу; трепет перед двойной порочностью, которая заключалась в том, что хотя его похоть, по меньшей мере, отчасти была порождена жалостью к той, кого он принял за обесчещенную деву, в душе он, однако, чувствовал, что эта жалость была искренней и в ходе его нападения не умалилась бы, но усилилась, тогда как открытие того, что Боабдиль не лишил жертву невинности, ощутимо эту жалость уменьшило; и, наконец, своего рода всеохватную радость в сочетании с облегчением при подозрении, которое – стоило лишь задуматься – с каждым разом казалось всё более вероятным – подозрении, будто его иначе трудно объяснимая одержимость желанием сопряжена с предположением о её недавней дефлорации и его последующем сострадании, что делало акт, по сути своей, благородным, соединяющим двух девственных персон. Сие мистическое стремление невинного слиться с поруганной сестрой в нечистоте: разве не было это, в сущности, самоизнасилованием, а следовательно – разновидностью любви?

«Весьма вероятно», – заключил поэт и от радости куснул себя за ноготь указательного пальца.

Чем объяснил свою халатность капитан Паунд, Эбенезер так никогда и не узнал. Шесть недель тянулись своим чередом; в назначенный день уже сильно затемно узники услышали, как пираты салютуют другому судну, а также звуки высадки на борт гостей, прибывших в шлюпке. Переговоры, о чём бы они ни шли, оказались короткими – визитёры отбыли через полчаса. Всех свистнули наверх, и в канатной кладовой стало слышно, как пираты поднимают на лёгком ветру паруса. Лишь только шлюп набрал ход, действующий первый помощник – не кто иной, как забранный с «Посейдона» боцман, который так стремительно и основательно приспособился к новым условиям, что Паунд заменил им захворавшего Мавра – спустился на корму, отпер дверь карцера и приказал пленникам отправляться на палубу.

– Ах! – вскричал Бертран. – Это конец!

– Что это значит? – вопросил Лауреат.

– Это конец! Это конец!

– Это конец вашего визита, – буркнул боцман, – скажу вот так.

– Хвала Небесам! – воскликнул Эбенезер. – Что я говорил, Бертран?

– Живо наверх.

– Минуточку, – упёрся поэт. – Прошу вас, сэр, всего минуту побыть в одиночестве, и я пойду с вами. Я должен возблагодарить моего Спасителя. – И не дожидаясь ответа, он пал на колени, приняв молитвенную позу.

– А, ну ладно, тогда… – Боцман неловко затоптался, но в итоге вышел из камеры. – Но только минуту, потому что капитан в плохом настроении.

Оставшись один, Эбенезер выдернул журнал из тайника и сунул за пазуху. Затем присоединился к Бертрану и боцману.

– Друг мой, я готов, и с радостью говорю adieu этой темнице. За нами пришла лодка, или мы уже так близко к берегу? Святые угодники, как же поёт моё сердце!

Боцман лишь прохрипел невнятное и первым поднялся по трапу на палубу, где их встретила тёплая и безлунная ночь середины сентября. Шлюп мирно шёл под сверкающей звёздной россыпью. Все матросы собрались посреди корабля, некоторые держали фонари, приход троицы был встречен общим гулом. Эбенезер подумал, что было бы уместно проститься с ними толикой поэзии, поскольку все они в целом, не считая последних шести недель, обращались с ним вполне сносно, но времени на сочинительство не было, а запас (тетрадь, к его великому сожалению, осталась на «Посейдоне») исчерпывался маленьким приветственным стихотворением в честь Мэриленда, которое он сложил в море и хорошо помнил, но оно, увы, не подходило к случаю. Так что поэт решил довольствоваться несколькими простыми ремарками, не менее проницательными из-за лапидарности, суть которых сводилась бы к тому, что он хотя и не может одобрить пиратский образ жизни, тем не менее ценит их вежливое отношение к себе и своему слуге. Более того, Эбенезер заключил бы, что то, что человек не может одобрить, он всё же может простить: многие деяния, осуждаемые разумом, находят извинение в сердце; и хоть он вынужден настаивать на справедливости вердикта, если когда-нибудь их схватят за сей промысел, он всё равно будет молиться и делать это от всей души, чтобы наказание стало милосердным.

Однако ему не было суждено поделиться этими соображениями, поскольку стоило им с Бертраном дойти до собравшихся, как те пираты, что стояли ближе, набросились на них и крепко схватили за руки. Группа разделилась на две колонны, направившиеся к левому борту, где в промежутке ограждения, освещённого мерцающими фонарями, пленники узрели выставленную доску, которая нависала в шести футах над морем.

Внутри Эбенезера всё сжалось.

– Нет! Господь Всемогущий!

Капитана Паунда не было видно, но голос его донёсся откуда-то с кормы:

– Продолжайте.

Пираты с угрюмыми лицами обнажили и взяли на изготовку абордажные сабли; Эбенезера и Бертрана, очутившихся внутри шеренги, развернули к доске, отпустили и тотчас ткнули в спины не то ножами, не то шпагами, чтобы те шагали.

– Я с самого начала, джентльмены, не был уверен, кто из вас Эбенезер Кук, – сказал капитан Паунд. – Теперь я знаю, что оба вы самозванцы. Настоящий Эбенезер Кук находится в Сент-Мэри-сити, и пребывал там все эти недели.

– Нет! – крикнул поэт, а Бертран заскулил.

Но ряды стальных лезвий сомкнулись за ними, и вот уже оба закачались на доске. Чёрное море внизу волновалось и шуршало о надводный борт; Эбенезер увидел, как искрится оно в свете фонарей, и повалился на колени, дабы покрепче вцепиться в помост. Времени на прощальную песнь вроде той, которой Арион привлёк спасителей-дельфинов[156], не оставалось. Через две секунды Бертран, стоявший дальше, потерял равновесие и с визгом рухнул вниз.

– Прыгай! – крикнули одни.

– Пристрели его! – потребовали другие.

– Боже! – возопил Эбенезер и не стал удерживаться на доске.

К добру ли, к худу, Лауреат нашёл воду тёплой; первоначальный шок от погружения схлынул к тому времени, когда Эбенезер всплыл на поверхность, а открыв глаза, увидел кормовые огни шлюпа, которые горели уже в нескольких ярдах и неуклонно удалялись. Но несмотря на умеренную температуру воды, сердце поэта оледенело. Он едва осознавал своё положение: на первый план выступала вовсе не близость смерти, а последнее заявление капитана Паунда: мол, настоящий Эбенезер Кук находится в Сент-Мэри-сити. Ещё один самозванец! Что же это за фантастический заговор? Конечно, существовала возможность, будто это Берлингейм, столь ловкий в притворстве, благополучно прибыл на место и счёл полезным изобразить поэта, дабы и дальше морочить Куда. Но если, как можно было предположить, он узнал от пассажиров «Посейдона» о пленении Эбенезера, то уж наверняка сообразил бы, что присвоение личности подвергнет жизнь друга опасности, а коли решил, что протеже и подопечный мёртв, то вряд ли достало бы ему бессердечия для самозванства. Нет, более вероятна вина самого Куда. И для каких чёрных дел приспособят его имя? Эбенезер содрогнулся от одной мысли. Он сбросил обувь, чтобы получше держаться на плаву; нехотя отпустил и драгоценную рукопись, после чего стал барахтаться по возможности тише, стремясь беречь силы.

Но зачем? Безнадёжность ситуации начала вырисовываться. Огни шлюпа уменьшались вдали, затмеваемые каждой волной; вскоре они исчезнут совсем, а других нет. Насколько ему было известно, он находился в водах средней Атлантики, в десятках миль от суши уж точно, и вероятность встретить другой корабль даже при свете дня была столь эфемерной, что казалась немыслимой. Да и ночь только наступила: до рассвета оставалось не меньше восьми часов, и Эбенезер едва ли, хоть море не было бурным, мог надеяться продержаться так долго.

«Воистину, я погибну! – воскликнул он про себя. – Ничего другого не остаётся!»

На эту тему он размышлял частенько. По сути, всегда – ещё со времён Сент-Джайлса, детской поры, когда они с Анной играли в святых и Цезарей, или Генри читал им истории из прошедших эпох. Смерть завораживала его. Что чувствует грабитель или убийца, когда восходит на плаху? Падающий скалолаз, когда видит камни, которые вышибут ему потроха и мозги? Ночами они с сестрой рассматривали меж спален все им известные формы гибели, сравнивали конкретные муки и ужасы. Близнецы даже экспериментировали со смертью: однажды со всею силой, на какую решились, оба приставили к груди острие канцелярского ножа, но никому не хватило храбрости пустить кровь; в другой раз попробовали душить друг друга – проверяли, кто дольше протянет без крика. Но самой лучшей игрой была задержка дыхания, а именно – взглянуть, у кого хватит смелости до потери сознания не дышать. Этой цели так и не достиг никто, но состязание довело продолжительность их усилий до невероятных границ: они покрывались пятнами, выпучивали глаза, стискивали зубы, но, наконец, делали взрывной вдох, который лишал их сил. Сия забава неописуемо возбуждала: никакая другая не подводила так близко к ощущению смерти, особенно если в последние отчаянные мгновения представлялись погребение заживо, утопление или какая-нибудь иная невозможность дышать.

Потому не удивительно, что нынешние невзгоды Эбенезера, сколь бы не отличались от наличного опыта, ни в коей мере не были в диковину его воображению. Ему доводилось обдумывать даже такие варианты, как сошествие в ночи с доски, борьба с пучиной за глоток воздуха и вид удаляющихся кормовых огней. Эбенезер почти знал заранее, как ощутится такой конец: вода, которая перехватит горло и обожжёт нос, судорожный кашель, призванный исторгнуть её, и неизбежное вдыхание воздуха при отсутствии оного, просачивание воды в лёгкие, затем головокружение, чудовищное распирание в голове и груди, а хуже всего – исступление, стремление физической оболочки не умереть, та бездумная жажда воздуха, которая в последние секунды невыразимо растерзает тело и душу. Когда они с Анной выбирали себе смерть, то утопление – наряду со сгоранием, медленным раздавливанием и тому подобными затяжными страданиями – было мигом отвергнуто, а известия о том, что кто-то и впрямь претерпел такой конец, пробирали их до дурноты. Однако в душе́ факт смерти и все эти чувственные предвкушения оставались для Эбенезера сродни тем жизненным, историческим и географическим обстоятельствам, которые, в силу образования и природной предрасположенности, он всегда рассматривал с позиции рассказчика: отвлечённо признавал их окончательность, опосредованно играл их ужасом, но никогда, ни разу не смог впитать по-настоящему. Жизнь есть история – да, он допускал это; истории заканчиваются – поэт и здесь соглашался, ибо как без этого приступить к следующей? Но то, что сам рассказчик должен прожить отдельную историю и скончаться – немыслимо! Немыслимо!

Даже сейчас, хотя он не видел ни малейших оснований обнадёживаться и знал, что ужасные две минуты не за горами, его отчаяние пребывало таким же отвлечённым, ужас – таким же опосредованным, как в сент-джайлской спальне по ходу игры в умирание или в летнем домике при разыгрывании пьесы. Бертран, предположил он с некоторой завистью, уже задохнулся в своей воде и отмучился; нет никакой причины, почему бы и ему не покончить с делом за раз. Но Эбенезер продолжал барахтаться не просто от страха; дело было и в той же органической несостоятельности, которая не давала ему пустить себе кровь, довести себя до бесчувствия или искренне признать, что Римская Империя действительно существовала на свете. Шлюп скрылся. Не было видно ничего, кроме звёзд, и не было слышно ничего, кроме плеска воды вокруг шеи, и всё-таки его дух оставался почти спокоен.

Тут поэт услыхал по соседству некое бурление, сердце забилось. «Акула!» – подумал он и ещё пуще позавидовал Бертрану. Нечто, не приходившее ему в голову! Отчего он не утопился сразу? Тварь плеснула ближе; ещё одна волна, и они очутились в едином русле. Едва Эбенезер метнулся в противоположную сторону, как его левая нога шаркнула по чудовищу.

– Ай! – взвизгнул он, и некто, точно так же напуганный, крикнул: «Нет!»

– Боже правый! – сказал поэт, гребя обратно. – Бертран, это ты?

– Господин Эбен! Слава Богу, а я-то решил, тут змий морской! Вы не утонули?

Они обнялись, окунулись, потом вынырнули, брызгаясь водой.

– Вперёд! Значит, мы ещё поживём! – сказал поэт, счастливый, словно лакей пригнал лодку. Бертран заметил, что это, в конце концов, лишь вопрос времени, а Эбенезер с чувством парировал, что умирать в компании не так страшно, как одному.

– Что если нам сделать это сейчас же вместе? – спросил он в том же настрое, в каком предлагал Анне дыхательную игру.

– В любом случае остались минуты, – ответил Бертран. – Мускулы мои уже отказывают.

– Посмотри вон туда, как померкли звезды, – Эбенезер указал в сторону тёмной полоски на западном горизонте. – По крайней мере, нам не придётся терпеть эту бурю.

– Мне-то уж точно нет. – Лакей тяжело дышал, устав барахтаться. – Ещё минута, и – конец.

– Друг мой, как бы ты ни ранил меня прежде, я прощаю тебя. Мы уйдём вместе.

– Пока не пробил час, – запыхтел Бертран, – я кое-что скажу вам, сэр…

– Никаких «сэров»! – вскричал поэт. – По-твоему, морю не всё равно, кто слуга, а кто господин?

– …это насчёт моей игры на «Посейдоне», – продолжал Бертран.

– Давно прощено! Ты проиграл мои деньги, искренне надеюсь, что они тебе пригодились! Зачем мне они теперь?!

– Дело не только в этом, сэр. Помните, пастор Табмен предложил ставки…

– Прощено! Что мне терять, когда ты ощипал меня дочиста?

Но Бертран не угомонялся.

– Каким же я был подлецом, сэр! Отзывался на ваше имя, ел на вашем месте, притязал на почести, положенные вам по должности…

– Ни слова больше об этом!

– Мне думалось: «Это он должен корячить Люси на этих простынях, а не я», – а потом я ещё и проиграл ваши сорок фунтов! А вы-то сэр, всё это время в кормовом гамаке страдали за меня!

– Всё прошло и забыто, – ласково молвил Эбенезер.

– Сэр, выслушайте! Когда кончился тот ужасный шторм, и мы пошли на запад, я поклялся себе вернуть ваши деньги и сверх того, возместить вам лишения. Пастор затеял новое надувательство с подходом к Виргиния Кейпс, и я задумал тайком переманить мисс Люси на свою сторону. Тогда мы надувалу бы и надули!

– Намерение богоугодное, но тебе было нечего ставить…

– Как и некоторым другим одураченным, – ответил Бертран. – Они грозились прибить Табмена, пусть он и духовное лицо. Но он почуял неладное и дал им шанс ещё раз сделать ставку на Мэриленд. Им ничего не оставалось, как заложить ту или иную собственность…

– Чёрт побери! – вскричал Эбенезер. – Под сутаной укрылся настоящий еврей!

– Он составил бумаги, что заправский адвокат; нам пришлось подписаться, и мы смогли спорить на собственность.

– Ты подписал закладную? – спросил Эбенезер, не веря ушам.

– Да, сэр.

– Господи Боже! На что?

– На Молден, сэр. Я…

– На Молден?! – Потрясение поэта было столь велико, что он забыл барахтаться, и очередная волна накрыла его с головой. Вновь обретя дар речи, он вопросил: – Но ты ведь поставил не больше фунта-другого?

– Не стану скрывать, сэр – намного больше.

– Значит, десять фунтов? Двадцать? Да ладно, приятель! Что такое для тонущего сорока фунтами больше? Что мне с того, если ты просадил сотню?

– Именно так я и думаю, сэр, – слабо промолвил Бертран; силы почти покинули его. – Только потому и сказал, раз мы тонем. Гляньте, приближается тьма! Я, кажется, слышу, как там и море вздымается, но дождя не почувствую – меня уже не будет здесь. Прощайте, сэр.

– Постой! – выкрикнул Эбенезер и схватил слугу за руку в стремлении удержать.

– Мне конец, сэр, отпустите меня.

– А я, Бертран, отправлюсь с тобой! Скажи, ты проиграл двести фунтов?

– То была всего-навсего закладная, – ответил слуга. – Кто говорит, что я проиграл хоть фартинг? Насколько я знаю, сейчас вы богаты.

– Сколько же ты поставил, дружок? Триста фунтов?

Бертран перестал баламутить воду и пошел бы ко дну, если бы Эбенезер, неистово барахтаясь, не удержал его одной рукой за грудки.

– Какая разница, сэр? Я поставил всё.

– Всё?!

– Землю, имение, дурман на складе – теперь это принадлежит Табмену.

– Заложил моё наследство?!

– Прошу вас, сэр, дайте мне утонуть, если сами не хотите.

– Дам! – пообещал Эбенезер. – Милый Молден пропал? Тогда прощай, и да простит тебя Бог!

– Прощайте, сэр!

– Стой, я покамест с тобой! – Господин и слуга обнялись. – Прощай! Прощай!

– Прощайте! – снова крикнул Бертран, и они ушли под воду. Оба немедленно расцепились и протолкнулись наверх глотнуть воздуха.

– Так не пойдёт! – с трудом выговорил Эбенезер. – Прощай!

– Прощайте! – согласился Бертран. Они снова обнялись, окунулись и опять вырвались на свободу.

– У меня не получается, – заявил слуга, – хотя мои мускулы еле двигаются, они выносят меня наверх.

– Тогда adieu, – мрачно промолвил поэт. – Твоё признание даёт мне силы умереть в одиночку. Прощай!

– Прощайте!

Как и прежде, Эбенезер сделал перед погружением вдох, а потому не мог добиться большего, чем опустить в воду лицо. На сей раз, однако, он принял решение: выдохнул воздух, попрощался с миром и погрузился всерьёз. Мгновением позже он вынырнул вновь, но по иной причине.

– Дно! Бертран, я нащупал дно! Здесь не будет и двух фатомов[157] в глубину!

– Нет! – ахнул лакей, который и сам почти скрылся под водой. – Как такое возможно посреди океана? Небось там был кит или ещё какое чудище.

– Там было твёрдое песчаное дно! – настаивал Эбенезер.

Он вновь, уже бесстрашно, отправился вниз и с глубины не больше восьми футов предъявил в доказательство горсть песка.

– Тогда это отмель, наверное, – заключил Бертран, не будучи впечатлён. – Что сорок фатомов, что два, нам всё равно не встать. Прощайте!

– Подожди! Там не туча, дружок, а остров, к которому нас вынесло! А звёзды прячутся за скалами. А звук – шум прибоя!

– Мне не доплыть.

– Доплывёшь! До берега меньше двухсот ярдов, но встать удастся и раньше!

Опасаясь за собственную выносливость, Эбенезер не стал тратить время на дальнейшие уговоры, погрёб на запад к беззвёздному небу и вскоре услышал, как Бертран пыхтит и плещется позади. С каждым гребком догадка выглядела всё более правдоподобной: шорох прибрежных волн стал отчётливее, а тёмные абрисы обозначились резче.

– Если не остров, то хотя бы скала, – бросил он через плечо, – и мы будем высматривать корабли.

Через сотню ярдов они уже не смогли плыть; к счастью, Эбенезер обнаружил, что стоя на цыпочках он аккурат касается водной поверхности подбородком.

– Вам хорошо, вы высокий, – пожаловался Бертран, – а мне придётся погибнуть в шаге от суши!

Но хозяин и слушать не пожелал – он велел лакею плыть следом, держась за поэтовы плечи. Вышла сущая канитель, особенно для Эбенезера, который касался дна лишь подушечками стоп – груз лишал его равновесия на каждом шагу, и, хотя Бертран ехал смирно, его вес постоянно удерживал Лауреата на глубине, так что вздохнуть удавалось лишь между волнами. Продвигались они следующим манером: наступая на мелководье, Эбенезер становился получше и делал вдох; когда накатывала волна, он выпрастывал руки от груди и, окунувшись с головой, проходил фута два, но один из них скрадывался откатом прежде, чем получалось встать заново. Получаса, за которые они покрыли не больше сорока-пятидесяти футов, хватило, чтобы истощить его силы, но к этому моменту глубина уменьшилась ровно настолько, чтобы встал и лакей. Им понадобилось ещё тридцать минут, чтобы преодолеть оставшееся расстояние: будь волны повыше, они могли бы всё равно захлебнуться, но те не превышали двух футов, а чаще бывали меньше одного. Наконец, Эбенезер и Бертран достигли галечного берега и, слишком уставшие для разговоров, на карачках подползли к ближайшей скале, где некоторое время пролежали как бы в обмороке.

Однако теперь, несмотря тёплую ночь и защищённость каменной глыбой от западного ветра, они сочли место отдыха слишком холодным и были вынуждены поискать укрытие получше, пока не просохнет одежда. Двое направились вдоль моря на север и оказались довольно везучими, так как нашли невдалеке участок, где открывавшаяся на берег лесистая расселина рассекала исполинский песчаный камень. Здесь между карликовыми соснами и восковником росли высокие сорняки, похожие на пшеницу; неприкаянцы свернулись калачиком, словно зверьки в гнезде, и забылись до рассвета.

В итоге разбудили их песчаные мухи: десятки насекомых прыгали и ползали по ним, привлечённые, к счастью, не голодом, а теплом тел. Мухи и защекотали их до того, что оба проснулись.

Эбенезер вскочил и недоумённо огляделся.

– Господи! – рассмеялся он. – Я забыл!

Бертран тоже встал, и песчаные мухи – на самом деле вовсе не паразиты – запрыгали, словно оглашенные, в поисках укрытия.

– И я, – сказал он голосом сиплым от холода. – Мне снилось, будто я в Лондоне с моей Бетси. И эта нечисть разбудила меня, пошли ей Господь чуму!

– Но мы живы. Это больше, чем стоило ожидать.

– Спасибо, сэр! – Бертран упал перед поэтом на колени. – Се католический святой, спасающий человека, который его разорил!

– Не делай из меня святого сегодня, а то увидишь иезуита завтра, – заявил Эбенезер. Тем не менее он был польщён. – Я, без сомнения, пожалею, что не утонул, когда отец услышит новости!

Бертран сцепил кисти.

– Сэр, я сделал вам много зла, за которое поплачусь в аду, причём скоро – и да пребуду в пламени один. Однако клятвенно клянусь сей миг, что я навеки ваш раб, с которым вы поступайте, как пожелаете, и если нас когда-нибудь спасут с этого острова, я жизнь положу, но верну вам потерянное.

Лауреат, обескураженный этими торжественными заявлениями, ответил:

– Не смею о том просить, а то ещё заложишь мою душу!

Эбенезер предложил немедленно отправиться искать пищу. День стоял ясный и тёплый для середины сентября; они же продрогли насквозь и, когда стряхнули с себя песок, обнаружили, что суставы закоченели, а мышцы все до единой болят от ночных трудов. Впрочем, одежда просохла, не считая тех боков, на которых спали, и им хватило чуть потоптаться да поразмахивать руками, чтобы разогнать тёплую кровь. У них не было ни шляп, ни париков, ни обуви, но в остальном прочное моряцкое одеяние оказалось подходящим. Однако им нужно было найти еду, хотя Эбенезер жаждал исследовать остров немедленно, но их желудки урчали, а сил было не так много. С приготовлением пищи забот не предвиделось: Бертран курил, потому носил в кармане маленькое огниво, и, хотя фитиль отсырел, кремень и кресало оставались будто новенькие, а на берегу валялось полным-полно плавника и высушенных водорослей. Отыскать же что-нибудь для готовки было делом другим. Леса, несомненно, кишели мелким зверьём; над побережьем парили и перепархивали чайки, зимородки, дергачи и кулики, а на мелководье, конечно, водилась рыба, но охотиться было нечем.

Бертран снова пришёл в отчаяние.

– Судьба играет с нами отменно жестокую шутку, обрекая на медленную смерть вместо быстрой!

И, несмотря на недавнюю благодарность, он грубо отверг разнообразные предложения по созданию оружия, а в итоге выдал известное негодование в адрес Эбенезера за то, что тот его спас. Действительно, вскорости слуга оставил поиски средств как безнадёжные и отправился собирать хворост, объявив о намерении голодать хотя бы с относительными удобствами. Поэт же, предоставленный сам себе, решил немного пройтись по берегу, надеясь в пути обрести вдохновение.

Пляж тянулся далеко. По сути, остров оказался немаленьким, так как хотя береговая линия в обоих направлениях изгибалась и скрывалась из виду, а её повторное появление на юге вдали наводило на мысли о бухте или заливе, возможно – нескольких; не удавалось определить, где именно закруглялся периметр суши. В глубине же не было видно ничего, кроме череды слойчатых скал, изъеденных морем и выветренных до разных оттенков оранжевого и бурого, а также верхушек деревьев в лесу, что уходил от утёса – корни одних были наполовину обнажены, другие уже рухнули с шестидесяти или ста футов на берег, а песок и солёный воздух отполировали их до оловянного блеска. Если взобраться на эти скалы – какие узришь чудеса?

Эбенезер провёл в море около полугода, но никогда не видел его таким спокойным. Прибоя не было вовсе, только рябь там и тут, да волны высотой меньше пары ладоней. Шагая, он подметил мелкую рыбёшку, сновавшую на мелководье, и стайку морского окуня в нескольких футах от берега. Попадались даже крабы, каких он не видывал; при его приближении они разбегались в стороны; в воде их панцири выглядели оливковыми на фоне жёлтого песка, но те, которые он находил на суше, были поджарены солнцем до красновато-оранжевого оттенка.

«Пошли мне, Господи, сеть!»

За поворотом, чуть поодаль от того места, где они выползли из воды, ему открылось поразительное зрелище: по всей береговой полосе близ линии водорослей и плавника, обозначавшей зону высокого прилива, валялись листы белой бумаги; другие колыхались и перекатывались на морской глади. При мысли, что здесь могут быть люди, к лицу Эбенезера прихлынула кровь, и не вполне от радости… На самом деле он испытал слабое, но неоспоримое, странное облегчение, когда оказалось, что перед ним – история о Хиктопике и Смеющемся Короле Аккомаков, но всё же поэт не мог однозначно сказать, отчего ему полегчало. Он собрал все страницы, какие сумел, хотя чернила размылись до такой степени, что прочитать удавалось лишь отдельные слова; высохнув, бумаги отлично сгодятся для розжига.

Эбенезер отправился с ними назад, лениво размышляя о приключениях Джона Смита. Быть может, его странное удовольствие проистекало из того факта, что и он, как Смит, находился в terra incognita[158]? Или дело было в чём-то ещё? Поэт понадеялся, что они, по крайней мере, не встретят индейцев вроде тех страшных малых, которые гарпунили у берега рыбу, когда Смит наткнулся на них…

– Святые угодники! – вскричал Эбенезер и поцеловал чудотворный журнал.

Час спустя их обед готовился на костре: семь порядочных окуней в полфута длиной после очистки жарились, проткнутые зелёным лавровым вертелом, а на тонком куске сланца, какой можно было найти где угодно вдоль скал – четыре краба, исключительно в качестве эксперимента, в собственном соку. Тех, что были с прочными панцирями, не удавалось пригвоздить, но Бертран в ходе погони за ними обнаружил других – похожих внешне, но с оболочками нежными, что у твоего испанчонка; они кучковались близ берега в морской траве. Не остались и без воды: в десятке мест у подножия скал Эбенезер нашёл природные источники, бившие вроде как сквозь залежи твёрдой глины, откуда потоки стремились к морю по руслам из глины помягче, попадавшимся через каждую сотню-другую шагов. К этим источникам приходилось приближаться с осторожностью, ибо русла были скользкими, а в отдельных местах – предательски зыбкими, как выяснил Эбенезер: там, где поверхность казалась каменистой, иной раз можно было провалиться по колено. Но вода оставалась чистой и вкусной, ибо просачивалась сквозь камень, и до того холодной, что ломило зубы.

Чтобы сполна получить выгоду от солнца, готовили на берегу. Бертран, вновь униженный озарением господина, занимался стряпней; Эбенезер же отдыхал, привалившись спиной к рухнувшему дереву; он довольствовался тем, что жевал тростинку и смотрел на шипящих крабов.

– Как полагаете, где мы находимся? – осведомился лакей, к которому с хорошим настроением вернулось и любопытство.

– Бог весть! – бодро ответил поэт. – Ясно, что это какой-то атлантический остров, и на картах его, возможно, не найти, иначе Паунд вряд ли выбрал бы такое место, чтобы избавиться от нас.

Гипотеза донельзя обрадовала слугу.

– Я слышал, сэр, об Островах Блаженных[159] – старуха Твигг в Сент-Джайлсе любила о них говорить, когда разыгрывалась подагра.

– Отлично помню! – рассмеялся Эбенезер. – Разве не известно мне с колыбели, как она простояла весь путь от Мэриленда, высматривая их?

– Думаете, это они и есть?

– Вполне возможно, чёрт побери, – согласился поэт. – Но океан кишит островами, о которых людям ничего не ведомо. Сколько раз дражайшая Анна и я молили Берлингейма о них рассказать! Гроклант[160], Хеллуланд[161], Стокафикса[162] и прочие!.. Сколько запойных часов я провёл над книгами Дзено Венецианца, Пьетро Мартире д’Ангьера и славного Хаклюйта[163] о странствиях! Даже в Кембридже, где лучше бы мне заниматься другими вещами, я вечера напролёт изучал древние карты и манускрипты. Там, в колледже Магдалины, в старинной «Книге Лисмора»[164] мне довелось обнаружить описание Островов Блаженных, по которым томилась милая старушка Твигг, и я прочёл, как их открыл Святой Брендан. Оттуда же узнал о лесистом острове Маркланд[165], и о Фрисланде[166], и об Икарии[167]. Кто подскажет, как называется этот? Возможно, здесь поднялась из вод Атлантида, или сие – Затонувшая земля Бусс, открытая Фробишером[168]; быть может – Бра, где женщины жестоко страдают, вынашивая детей, или волшебный остров-колыбель Дакули[169], куда они отправляются облегчить роды.

– Мне всё равно, лишь бы дикари не убили, – заключил Бертран. – Я боюсь этого с тех пор, как мы ступили на берег. Вы читали, как негритянки обращаются с мужьями?

– Разделяю твой страх, – признал Эбенезер. – На некоторых островах людей нет; другие, как знаменитая Сибола[170], славится чудесными городами. Третьи похожи на Эстотиленд[171], жители которого искушены во всех искусствах и читают по-латыни; ещё некоторые подобны соседнему Дрогио[172], где, по словам Дзено, дикари поедают своих пленников.

– Молю Небеса, пусть это будет не Дрогио!

– Как поедим, взберёмся на вершину скалы, – заявил Эбенезер. – Может быть, мне удастся назвать остров, если я увижу его целиком. – Поэт пустился объяснять, что хоть местонахождение и размер островов меняется от карты к карте, но в отношении их очертаний меж картографами существует некоторое согласие. – Если, допустим, он имеет форму большого креста, то это, бесспорно, Майда[173]; если крохотный, то несомненно – Танмар[174], о котором говорил Пьетро Мартире. Большой параллелограмм – Антилия[175], поменьше – Сальваджио. По простому прямоугольнику мы узнаем Илла Верде[176], а по пятиугольнику – Рейллу. Если мы откроем, что сей клочок суши совершенно круглый, то нам придётся поискать внутренние особенности: коль скоро его надвое рассекает река, то станет ясно – это Бразил[177], но если окажется, что он подобен кольцу, охватывающему внутреннее озеро, в котором имеется пропасть собственных островков, то значит, нам Небеса улыбнулись так, как никогда не улыбались Коронадо, ибо это будет Сибола – Остров Семи Золотых Городов!

– Хоть бы так, Святые сердца! – промолвил Бертран, поджаривая рыбу. – А как по-вашему, в золотом городе не едят чужаков?

– Нет, там скорее примут нас за богов и будут всячески ублажать, – успокоил Эбенезер.

– Пресвятая Мария, тогда я молюсь и надеюсь, чтобы это был Остров Семи Городов; я возьму себе три, а вам пусть будут остальные, вместо Молдена! Сказано ли что-нибудь в книге о тамошних женщинах? Упитанные они или тощие? Хороши ли лицом?

– Ничего такого не припоминаю, – ответил поэт.

– Боже мой, сэр, давайте же поскорее управимся с этой рыбой! – воззвал Бертран, стряхивая окуней с лаврового вертела на чисто вымытые сланцевые пластины, с которых предполагалось есть. – Жду не дождусь, когда увижу мои золотые города!

– Не торопись, это может быть и совсем не Сибола. Кто знает, может он имеет форму руки, и в этом случае наша песенка спета: такую форму имеет Остров Руки Сатаны, один из Insulae Demonium – демонических островов.

Сия последняя возможность отрезвила их достаточно, чтобы в полной мере вкусить окуней и мягких крабов, которых они приправили голодом, ели руками и запивали холодной водой из раковин. Затем положили по крабу в карманы – прямо с жиром – и по расселине взобрались на вершину скалы, откуда, к своей досаде, не увидели ничего, кроме открытого моря с одной стороны и деревьев с другой. Солнце ещё стояло на сорок пять градусов над восточным горизонтом, осталось несколько часов для исследований, прежде чем думать об обеде и ночлеге.

– Какой предлагаете курс, сэр? – спросил Бертран.

– У меня есть план, – ответил Эбенезер. – Но прежде, чем я изложу, скажи, какой курс предлагаешь ты?

– Не мне высказываться, сэр. Призна́юсь, что уже наговорил много лишнего, но это в прошлом. Вы спасли мне жизнь и простили причинённый мною вред – я буду плясать любые танцы под вашу дудку.

Эбенезер согласился с уместностью этих рассуждений, но всё же оспорил их.

– Мы выброшены на какой-то Богом забытый остров вдали от мира боб-париков и фаллоимитаторов, – заметил он. – Какой здесь смысл в титуле «Поэт-Лауреат» или ярлыках «слуга» и «хозяин»? Ты один человек, я другой, и ничего сверх.

Бертран с минуту обдумал это.

– Честно говоря, у меня есть предпочтения, – сказал он. – Будь решение за мной, я бы опрометью бросился вглубь. Быть может, мы ещё до обеда найдём один-другой золотой город.

– Мы не знаем наверняка, Семи ли Городов этот остров, – напомнил ему Эбенезер, – и босиком мне идти туда тоже совсем не хочется. Что предлагаю я, так это шагать вдоль берега и выяснить длину, а также форму острова. Возможно, тогда мы установим, где очутились, или узнаем, что за люди тут живут, если они вообще есть. Более того, у нас полно бумаги и угольков для письма: будем считать шаги до каждого поворота и рисовать карту на ходу.

– Так-то оно так, – согласился лакей, – но это означает, что нам придётся снова есть рыбу и мягких крабов, а ночевать опять на земле. Если же мы поспешим вглубь, то, быть может, откушаем с золотых тарелок, а поспим, о Небо, на золотых постелях! – Тон его стал возбуждённым. – Только представьте нас, сэр, парочкой кровожадных богов! Не сойдёмся ли мы, божки, с их девами и не начнём ли в одно прекрасное воскресенье собирать пожертвования? Клянусь, эта должность получше, чем ничтожное святошество Балтимора! Я бы и с Папой не поменялся!

– Всё это может произойти, – согласился Эбенезер. – С другой стороны, мы можем наткнуться на чудовищ или дикарей-индейцев, которые съедят нас на обед. По-моему, разумнее немного побродить вокруг и сориентироваться: что такое несколько дней для бессмертного бога?

Достоинство такого плана было неоспоримо; Бертран, сколь неохотно бы он ни откладывал даже на день радость стать божеством, не собирался сделаться пищей ни для каннибалов, ни для драконов – существование тех и других лакей мог скептически воспринимать в Лондоне, но не здесь, а потому согласился если не с энтузиазмом, то с готовностью. Они вновь спустились на берег, отметили точку отбытия шестом, к которому привязали клочок Бертрановой рубахи, и пошли на север. Эбенезер начал считать шаги.

Он не дошёл и до двухсот, когда слуга схватил его за руку.

– Чу! – прошептал тот. – Вон там, слушайте!

Оба замерли. Из-за рухнувшего дерева, которое находилось чуть впереди, ветерок донёс звук, и волосы от него встали дыбом: наполовину стон, наполовину нестройный напев, заунывный и дикий.

– Бежим! – шепнул Бертран. – Это одно из тех самых чудищ!

– Нет, – возразил Эбенезер, покрываясь мурашками. – Это не зверь.

– Значит, голодный дикарь, давайте же!

Крик доплыл до них вновь.

– Мне кажется, Бертран, что это звук боли, а не голода. Там лежит какое-то существо, придавленное вон тем бревном.

– Ну так помоги ему Бог! – вскричал слуга. – Если мы подойдём, его друзья набросятся на нас сзади и приготовят к обеду.

– Ты так легко откажешься от должности? – поддразнил его Эбенезер. – Что же ты за бог, если не поможешь своим почитателям?

Жалобный звук долетел в третий раз, и, хотя лакей стоял слишком устрашённый, чтобы пошевелиться, поэт приблизился к упавшему дереву и заглянул через него. На песке ничком лежал обнажённый чернокожий мужчина со связанными запястьями и лодыжками; спина была покрыта рубцами от порки, а из тысячи порезов и царапин на ногах в песок стекала кровь. То был высокий, мускулистый человек в расцвете лет, но явно измученный; кожа была влажной, а пятнистый кровавый след тянулся до кромки воды. Едва Эбенезер, незамеченный, глянул на него сверху, как тот могучим усилием приподнял голову и возобновил вопли, лопоча на дикарском наречии.

– Поди сюда! – позвал поэт Бертрана и перелез через бревно.

Негр перевернулся на бок и прижался к стволу, дико взирая на пришельца. Он был приятным малым с высокими лбом и скулами, массивными надбровными дугами поверх огромных глазных белков, с приплюснутым носом и почти наголо выбритым черепом, который – как щёки, лоб и плечи – был изрезан диковинными узорами.

– Господь Всемогущий! – вскричал, завидев его, Бертран. Глаза чернокожего выкатились в его сторону. – Это настоящий дикарь!

– У него руки связаны за спиной, и он изранен камнями, по которым полз.

– Тогда бежим! Ему нас нипочём не догнать!

– Напротив, – возразил Лауреат и, повернувшись к негру, произнёс отчётливо и громко: – Дай-мне-развязать-верёвки.

Ответом стал залп причудливой стрекотни; чернокожий явно ожидал, что его убьют.

– Нет, нет, – запротестовал Эбенезер.

– Заклинаю вас, сэр, не делайте этого! – сказал Бертран. – Подлец набросится на вас, едва освободится! По-вашему, эти варвары имеют понятие о благодарности?

Поэт пожал плечами.

– Возможно, они знают о ней не меньше некоторых. Разве его, как нас, не бросили умирать в море, и он не добрался до берега, напрягая все свои силы? Я-Поэт-Лауреат-Мэриленда, – объявил он чернокожему, – я-не-причиню-тебе вреда. – В качестве иллюстрации Эбенезер замахнулся палкой, как бы желая ударить, но вместо этого переломил её о колено и отшвырнул, мотая головой с улыбкой. Указав на себя и Бертрана, он сердечно обнял лакея за плечи и произнёс: – Мы-с-этим-человеком-друзья. Ты, – он поочерёдно указал на всех троих, – тоже-будешь-нам-другом.

Мужчина выглядел по-прежнему перепуганным, но теперь в его взгляде проступило, скорее, подозрение, нежели ужас. Он заскулил, когда Эбенезер силком принялся развязывать ему руки, а Бертран, по настоянию хозяина и нехотя, занялся верёвками на ногах.

Поэт потрепал его по плечу:

– Не бойся, дружок.

Над узлами пришлось потрудиться, так как те разбухли от воды и туго затянулись стараниями пленника вырваться на свободу.

– Кто, по-вашему, его связал? – спросил Бертран. – Я думаю, это то самое «человеческое жертвоприношение», о котором вы рассказывали – что жители золотых городов используют его вместо денег по Субботам.

– Вполне возможно, – согласился Эбенезер. – Должно быть, его пленители поистине умные люди, а не простые дикари, иначе им было бы нипочём не сплести такую прочную, с такими петлями верёвку. Наверное, они везли его на заклание, когда он сбежал, а может, его приуготовили какому-нибудь морскому божеству. Будь прокляты эти узлы!

– Во всяком случае, – сказал Бертран, – им вряд ли понравится, что мы его освободили. Это всё равно что украсть из церковной кружки.

– Им незачем знать об этом. К тому же мы их законные боги, разве нет? Как поступать с подношениями – наше личное дело.

Последнее поэт, разумеется, сказал в шутку. Они распустили оставшиеся узлы и отступили на несколько шагов безопасности ради, не будучи уверены в действиях пленника.

– Побежим в разные стороны, – сказал Эбенезер. – Когда он погонится за мной, ты будет преследовать его сзади.

Чернокожий, всё ещё настороженно озираясь, стряхнул ослабленные путы и с трудом поднялся на ноги. Затем, словно осознав, что свободен, потянулся, широко оскалился, воздел руки к солнцу и произнёс короткую речь, украсив обращение жестами в сторону спасителей.

– Посмотрите, какой здоровенный! – подивился Бертран. – Даже Боабдиль ему не чета!

При упоминании Мавра Эбенезер нахмурился.

– Похоже, теперь он обращается к солнцу – наверное, с благодарственной молитвой.

– Вот жеребец-то!

Затем, к неудовольствию обоих, негр кончил говорить и повернулся к ним лицом, даже шагнул.

– Бежим! – крикнул Бертран.

Но никакого насилия не последовало; вместо этого чернокожий пал ниц у их ног и, бормоча благоговейно, поочерёдно обнял лодыжки обоим; не встал он и когда покончил с делом – остался на коленях, уткнувшись лбом в песок.

– Святый Боже, сэр! Что это значит?

– Наверняка не скажу, – ответствовал Эбенезер, – но мне кажется, что ты получаешь желаемое: сие создание простилось с солнцем и приняло нас за своих богов.

– Чёрт побери, – тревожно промолвил лакей. – Мы не просили об этом! Чего же, во имя всего святого, он захочет от нас?

– Кто знает? – ответил поэт. – Я ещё никогда не был богом. Мы даровали ему жизнь, и теперь он наш – можно благословлять, можно лупцевать, так я думаю. – Эбенезер вздохнул. – В любом случае, давай-ка велим ему встать, пока не разболелась спина: никакие боги не заставляют людей стоять на коленях вечно.

– Понятно одно, – сказал Эбенезер, когда они возобновили исследование побережья, – мы должны требовать послушания от этого малого, коль скоро мы его божества. Во-первых, это очевиднейшее свойство богов, а кроме того – самая безопасная политика: он может прикончить нас обоих, если узнает, что мы смертны.

Они подняли чернокожего и заставили промыть раны, которые, к счастью, оказались не более чем порезами от ракушек, а в придачу одарили мягкими крабами – холодными и грязными от того, что лежали в карманах, но тем не менее съедобными – и постояли, пока он с оными управлялся. Их щедрость спровоцировала очередной приступ благодарности с простиранием, признав которую, они какое-то время просидели подле него на корточках в попытках наладить беседу при помощи слов, жестов и рисования палочками. Эбенезер поинтересовался: как называется остров? Как зовут его самого? Где его селение? Кто связал ему руки-ноги и бросил в море? И за что? А Бертран, не желая, чтобы его обскакали, добавил собственные вопросы: как далеко от места, где они сидят, находится первый золотой город? Какие есть ложные боги у горожан, и каковы их леди – тёмные или светлые?

Но хотя чернокожий слушал их вопросы с благоговейным вниманием, его глаза выражали больше любви, чем понимания; всё, чего они добились, так это вызнали имя, которое происходило, несомненно, из языка абсолютно не цивилизованного и звучало для Эбенезера всякий раз по-разному, как то: «Дрепунктер», «Дрейпунктер», «Дрекпэхтер», «Дрогпешур», «Друапактюр», «Дрюпегр», «Дрешпортюр» и даже «Деспартидор», а для Бертрана неизменно – «Дыропахарь». Если на то пошло, возможно, это было вообще не его имя, а какой-то дикарский призыв к отправлению культа, ибо всякий раз, когда Эбенезер и Бертран произносили сие слово, негр совершал коленопреклонение.

– Как с ним поступим? – спросил лакей. – Свои дела его ничуть не волнуют.

– Значит, быть посему, – ответил поэт. – Тогда пусть поможет с нашими. Подданного делает подданным готовность получать приказы, а властелина властелином – готовность их отдавать. К тому же если мы хорошенько его займём, он не задумает никакого лиходейства.

В результате они порешили позволить чёрному исполину сопровождать их в качестве собирателя пищи и хвороста, повара и подручного вообще во всём; говоря откровенно, у них и не было выбора, ибо тот явно не собирался уходить, а если бы осерчал, то в полминуты уничтожил бы обоих. Троица вновь устремилась на север: Эбенезер и Бертран впереди, а Дыропахарь – на почтительном расстоянии сзади. Час или больше они брели по гальке, мягкому песку и пластам красной, голубой и яично-белой глины, причём слева неизменно высилась крутая, неповреждённая скала, а справа простирался до странного спокойный океан; Бертран за каждым поворотом ожидал увидеть золотой город, но там неизменно оказывалась лишь маленькая бухта или другая извилина береговой линии, которая в целом тянулась прямо на север. Затем, усталые и со стёртыми ногами, они остановились на привал под входом в естественную скальную пещеру, что находился в десяти-двенадцати футах выше. Дикарь, которому Эбенезер доверил неумело изготовленное копьё, коим ловил завтрак, потряс оным и потёр себе живот, тем самым выказывая желание порыскать в поисках обеда; получив разрешение, он, подобно обезьяне, вскарабкался на скалу и исчез.

Бертран проводил его взглядом и вздохнул:

– Скажу я вам, что это последний раз, когда мы видели Дыропахаря, и скатертью дорога.

– Как?! – улыбнулся Эбенезер. – Ты так быстро устал быть Богом?

Лакей признался, что это правда.

– Я лучше сам поработаю, чем поручу это такому страшилищу. Он, может быть, сию минуту замышляет нанизать нас обоих на копьё и зажарить к обеду!

– Вряд ли, – ответил поэт. – Ему нравится нам служить.

– Ах, сэр, кабала никому не нравится! По-вашему, имейся выбор у каждого, остался бы в мире хоть один слуга? Только невезение, сила и нужда заставляют одних прислуживать другим, и вся эта тройка господ – сущее унижение.

– Как же тогда быть с привычкой и природной предрасположенностью? – поддразнил Эбенезер. – Некоторые люди рождаются для служения.

Бертран секунду обдумывал это, после чего сказал:

– Привычка есть не главная причина, но плод суровой необходимости, так? Наши ноги покрылись мозолями и привыкли к пиратским оковам, но нам тем не менее хотелось их сбросить. Что касается этой самой склонности к рабству, то сие – сказочка, придуманная господами, и ни один раб ей не верит.

– Минуту назад ты сам собирался заняться хозяйством, – напомнил Эбенезер, – но не сказал ни слова насчёт того, чтобы им занимался я, хотя именно я предложил забыть наше прежнее положение, поскольку дикая природа не ведает сословий.

Бертран рассмеялся:

– Тогда добавьте к моим узам долг, он господин не менее строгий!

– Назови его лучше благодарностью или любовью, – посоветовал Эбенезер, – и посмотри, как люди радуются неволе! Сей Дыропахарь, как ты его называешь, сам выбрал нынешнее ярмо после того, как мы избавили его от худшего, и он волен покончить с ними и уйти, когда пожелает. Поэтому я не боюсь его, но рассчитываю, что он ещё много нам послужит. – Далее хозяин осведомился у Бертрана, как тот предполагает владычествовать над целым городом, если даже один их общий подданный уже ввергает его в такой ужас.

– Я хочу быть богом, а не королём, – сказал лакей. – Пусть другие отдают и получают приказы или возглавляют и подавляют бунты; я набью мой храм едой и питьём, а потом буду всё утро спать в моей золотой постели! Для компании возьму десять молоденьких жриц, которые будут выслушивать в церкви исповеди и возносить молитвы, да ещё парочку дюжих евнухов, чтоб собирали и стерегли деньги.

– Нерадение и порок!

– А разве вы или кто угодно другой не станете делать то же самое? Кому нужна морока с правлением? Люди жаждут не скипетра, а короны.

– Тот, кто носит одно, должен владеть и вторым, – ответил Эбенезер. – Человек, перед которым склоняются другие, есть ведущая овца в бегущей отаре, ей приходится задавать темп или гибнуть.

– Стало быть, вы будете вашим городом править? – пожелал знать Бертран.

– Да, – ответил Эбенезер. Они сидели бок о бок, привалившись к скале, и лениво глазели на море. – А какое я установлю правление! Это будет антиплатоновская республика.

– Надеюсь, сэр! Зачем вам Папа, если вы сами бог?

– Нет, Бертран. Этот Платон говорил о государстве под властью философов, до которой не допускаются поэты, кроме тех, кто воспевает правительство. Это древняя распря между поэтами и мудрецами.

– Ну, если так, чёрт возьми, – сказал слуга, – то оно мало отличается от Англии или любого другого места; никакой благоразумный король не потерпит нападок со стороны поэта. Зачем лорду Балтимору нанимать вас, если не для восхваления его власти, и почему Джон Куд чинит вам препоны, как не с целью погубить стихотворение? Да это замечательное место, о котором вы толкуете, может быть с тем же успехом и Мэрилендом!

– Ты не понимаешь, – недовольно ответил Эбенезер. – Одно дело – запретить тему стихов, другое – предписывать. В моём городе будут рады философам, пока те не начнут бунтовать, но поэт станет их богом, поэт станет их королём, поэты – всеми советниками: будет «поэтократия»! По-моему, сэр Уильям Давенант[178] имел в виду именно это, когда впустую отплыл править Мэрилендом. Поэт-король, Бертран – вот мысль, достойная обдумывания! И, клянусь, это не глупость: кто лучше читает в людских сердцах – философ или поэт? Кто ближе к гармонии с миром?

Ему было что ещё сказать лакею на сею тему, всё утро варившуюся в его воображении, но внезапно пара дикарей как будто ниоткуда свалилась или выросла перед ними с копьями в руках. То были мальчишки не старше десяти-двенадцати лет, одетые в матшиготе[179] и штаны из оленьих шкур; их кожа казалась не буро-чёрной, как у Дыропахаря, а медно-бурой, цвета скал; чёрные же волосы, ничуть не короткие и курчавые, ниспадали ниже лопаток. Они напустили на себя самый свирепый вид, какой сумели, и нацелили копья в сторону белых. Бертран взвизгнул.

– Боже всемилостивый! – вскричал Эбенезер и вскинул руки, защищая лицо. – Дыропахарь! Где Дыропахарь?!

– Он погубил нас! – провыл слуга. – Подлец нас провёл!

Однако трудно было поверить, что мальчишки спрыгнули со скалы, и маловероятно, чтобы спустились бесшумно, не задев ни камешка. Эбенезеру подумалось, что скорее они прятались в пещере над их головами и ждали случая напасть. Один резко обратился к пленникам на незнакомом языке, жестом приказал встать и ткнул пальцем в сторону зева пещеры.

– Нам лезть наверх? – спросил Эбенезер и в качестве ответа получил укол острием копья в ляжку.

– Скажите им, что мы боги! – взмолился Бертран. – Они съедят нас заживо!

Команду повторили; все четверо вскарабкались по камням до кромки входа. Мальчишки затараторили, будто обращаясь к кому-то внутри, и из темноты ответил голос более зрелый, более спокойный. Пленников заставили войти – согнувшись, так как до потолка было не больше пяти футов. Внутри воняло экскрементами, витали и другие неописуемые запахи. Через несколько секунд, когда глаза привыкли к темноте, они узрели взрослого дикаря, который голым возлежал на одеяле, а пол был усеян раковинами, костями и глиняной посудой. Как минимум, отчасти вонь исходила от его правого колена, обмотанного рваным тряпьём. Он приподнялся на локтях, скривился и присмотрелся к пленникам. Затем, к их несказанному удивлению, произнёс:

– Англичане?

– Боже! – ахнул Эбенезер. – Кто же вы такой, сэр, если знаете наш язык?

Дикарь вторично оценил их спутанные волосы, драную одежду и босые ноги.

– Ищете Куассапелага? Уоррен послал вас за Куассапелагом?

Мальчишки со своими копьями придвинулись ближе.

– Мы никого не ищем, – чётко и громко сказал поэт. – Мы англичане, сброшенные в море пиратами утопления для; мы достигли этого острова прошлой ночью благодаря великому везению, но не знаем, где находимся.

Один из мальчиков возбуждённо заговорил и взмахнул копьём, готовый пронзить обоих, но старший коротко осадил его.

– Молю, пощадите нас, – воззвал Эбенезер. – Мы не знаем ни этого «Уоррена», о котором вы говорите, ни вообще никого вокруг.

Юнцы вновь изготовились проткнуть их насквозь. Раненый дикарь окоротил их строже, чем прежде, и, судя по всему, приказал встать на страже снаружи, так как те с известной неохотой убрались из загаженной пещеры.

– Они хорошие ребята, – молвил дикарь, – но не меньше моего ненавидят англичан и хотят вас убить.

– Значит, на этом острове есть англичане? Как он называется? – Бертран был всё ещё слишком напуган, чтобы разговаривать, но Эбенезер, несмотря на недавние грёзы о государстве поэтов, не смог сдержать радости от перспективы воссоединения с соотечественниками.

Дикарь внимательно взглянул на него.

– Вы не знаете, где находитесь?

– Только то, что это остров в океане, – ответил Лауреат.

– И вам неизвестно имя Куассапелага, короля Анакостина?

– Нет.

Пленитель какое-то время изучал их лица. Затем, как будто уверившись в невиновности незнакомцев, снова лёг на убогое ложе и уставился в потолок.

– Я – Куассапелаг, – заявил он. – Король Анакостина.

– Король! – воскликнул шёпотом Бертран, обратившись к Эбенезеру. – Вы не думаете, что он король какого-то нашего золотого города?

– Это земля Пискатауэев, – продолжил Куассапелаг. – Эти леса и поля – Пискатауэев. Эта вода – вода Пискатауэев; эти скалы – наши скалы. Они принадлежали Пискатауэям с начала времён. Мой отец был в этом краю королём, и его отец, и его отец, и какое-то время – я. Но Куассапелаг больше не король, и сыновья мои, и внуки тоже не будут править.

– Спросите у него, как пройти в ближайший золотой город, – шепнул Бертран, но хозяин жестом велел ему замолчать.

– Почему вы лежите в этом жалком логове? – осведомился Эбенезер. – По-моему, тут неподходящее жильё для короля.

– Эта страна больше не принадлежит Куассапелагу, – ответил Король. – Её украли ваши люди. Они прибыли на кораблях с пушками и саблями, отняли у моего отца поля и леса. Они собрали нас в стада, как животных, и выгнали. А когда я сказал: «Эта земля принадлежит Пискатауэям», – меня посадили в тюрьму. Наш император, Очотомакват, вынужден прятаться в холмах, словно зверь, а на его месте сидит щенок Пассоп, который лижет сапоги английского императора. Моему народу приходится выполнять его требования или голодать.

– Какая несправедливость! – вскричал Эбенезер. – Ты слышал, Бертран? Кто такой этот «Уоррен», который столько себе позволяет и заставляет меня стыдиться того, что я англичанин?! Бьюсь об заклад, это какой-нибудь мерзавец-пират, объявивший остров своим. Чёрт побери! – Он вцепился в рукав лакея. – Помню, старый Карл, парусный мастер, говорил о пиратском городе Либерталия на острове Мадагаскар – молю Бога, чтобы это не оказался тот самый!

– Я не знаю имени Императора, – сказал Куассапелаг, – потому что он только недавно явился угнетать мой народ. Этот Уоррен – просто тюремщик и командир солдат…

Тут за пределами пещеры поднялся великий шум.

– Дыропахарь! – воскликнул Бертран.

Действительно, у входа в пещеру стоял чернокожий гигант; в ногах у него, в ярости брошенное, валялось наскоро изготовленное Эбенезером копьё, на которое были нанизаны два окровавленных кролика, а в каждой ручище он держал за шею по юному стражнику. Одного он уже каким-то образом разоружил, и прежде, чем второй успел применить свою пику, ужасный негр соударил их лбами и вышвырнул на берег.

– Браво! – возликовал Эбенезер.

– Сюда, Дыропахарь! – позвал Бертран и метнулся придержать Куассапелага. – Иди сюда, тресни-ка по голове и эту каналью!

Негр подхватил копьё и с рёвом вторгся в пещеру, явно намереваясь присоединить Куассапелага к остальным трофеям.

– Стоять, Дыропахарь! – скомандовал Эбенезер.

– Пригвозди его! – крикнул Бертран, держа Куассапелага за руки сзади. Дикарь не сопротивлялся, но взирал на противника с суровым презрением.

– Я запрещаю! – сказал поэт и схватился за копьё.

Бертран воспротивился:

– Сэр, это то самое, что подонок приуготовил для нас!

– Если и так, он ничем себя не выдал. Отпусти его.

Когда Куассапелага отпустили, тот снова улёгся на одеяло и бесстрастно уставился в потолок.

– Эти мальчуганы – его сыновья, – продолжил Эбенезер. – Ступай с Дыропахарем и доставьте их сюда, если живы.

Оба пошли прочь, Бертран – с серьёзными опасениями, которые без колебаний высказал, а Эбенезер же обратился к Куассапелагу:

– Простите моего слугу за то, что обидел ваших сыновей, он-то решил, мы в опасности. Мы не желаем вам никакого зла, сэр. Вы достаточно настрадались от англичан.

Но дикарь остался безучастен.

– Какая мне радость найти милосердного англичанина? – Он указал на своё зловонную рану. – Что милосерднее – копьё в сердце или это отравленное колено, которое я раскроил, когда бежал в ночи, словно кролик? Если мои сыновья мертвы, я умру с голоду, если живы – от этого яда. У вас доброе сердце: я прошу вас убить Куассапелага.

Тут Бертран и негр вернулись, подталкивая остриями копий мальчишек – те, похоже, отделались ссадинами и головной болью.

– Хватит того, что мои сыновья живы, – сказал Куассапелаг. – Вели своему слуге сейчас же меня убить.

– Нет, у меня есть для него работа получше, – ответил Эбенезер, а Бертрану объявил, – Дыропахарь останется здесь с королём и позаботится о нём, а мы выясним, что это за английские бандиты. Мальчики отведут нас к окраине их поселения.

– Не мне спорить, – вздохнул лакей. – Я лишь надеюсь, что они не заняли все золотые города и не устроились в них богами.

Эбенезер знаками дал негру понять, что хочет, чтобы тот кормил короля и перевязывал заражённое колено; на последнее поручение, прозвучавшее больше как просьба, нежели приказ, чернокожий ответил энергичными кивками и вдохновенным лопотанием, намекавшим на знакомство с кое-какими профилактическими или лечебными процедурами. Без лишних разговоров он снял грязную повязку и осмотрел смрадное воспаление с явно хирургическим интересом. Затем на родном языке, для ясности сопровождая распоряжения жестами, гигант приказал одному из мальчишек освежевать и приготовить кроликов, а второго отправил набрать две глиняные миски воды.

– Святый Боже! – уважительно молвил Бертран. – Прохвост ещё и лекарь! Ведь это же честь, сэр, быть его богом?

Поэт улыбнулся.

– Возможно, он заслуживает лучшего, Бертран; он поистине виртуозное создание.

Не прошло и двух часов, как кролики были приготовлены и съедены вкупе с сырыми устрицами, доставленными юнцами, и какими-то поджаренными и растолчёнными зёрнами под названием «рокахомини»[180], коих у короля имелся полный кувшин. Рану Куассапелага рассекли его собственным ножом, выпустили гной, дочиста промыли и перевязали с неким декохтом, который негр сварил из разных трав и корешков – их он собрал в лесу, пока жарились кролики. Действом были впечатлены даже дикари: мальчишки ощупывали свои шишки больше с трепетом, чем с негодованием, а мрачный взгляд Куассапелага просветлел.

– Если англичане неподалёку, я бы взглянул на них, пока не стемнело, – объявил Лауреат.

Когда Куассапелаг ответил, что те находятся милях в трёх, поэт повторил указания негру, который, преклонив колени, как делал всегда при звуке своего имени, слёзно смирился с разлукой.

– Если окажется, что это пираты или разбойники, мы сразу вернёмся, – пообещал Эбенезер королю.

– Император англичан не причинит тебе зла, – сказал Куассапелаг, – и за моих сыновей тоже не бойся, он их не знает. Но если не желаешь смерти мне, то никому не называй имени Короля Анакостина и не возвращайся в эту пещеру. Твоя доброта к Куассапелагу не будет забыта. – Он что-то сказал одному из мальчиков на родном языке, и тот принёс из глубины пещеры маленький кожаный свёрток.

– Он хочет показать нам карту Семи Городов! – прошептал Бертран.

– Возьмите, – сказал король и каждому вручил небольшой амулет, вырезанный, похоже, из позвонка крупной рыбины – полый, водянисто-белый костный цилиндр шириной примерно в три четверти дюйма и диаметром в половину того, с мелкими выступами там, где отрезали ребра; почти прозрачный, как это типично для рыбьих костей.

Бертран приуныл. Куассапелаг серьёзно произнёс:

– Кажется, что этого мало за мою жизнь, но Уоррен освободил меня именно за такую штуку.

– Дурак этот Уоррен, – проворчал Бертран.

Король проигнорировал его.

– Носи это на пальце как кольцо, – сказал он Эбенезеру. – Однажды, когда Смерть подступит вплотную, оно сможет её отвести.

Эбенезер тоже был несколько разочарован подарком, грубую резьбу которого нельзя было даже назвать украшением, но принял его вежливо и, поскольку наружный диаметр был слишком велик, а потому неудобен, продел в цилиндр шнурок из сыромятной кожи и повесил под рубашку на шею. Бертран же свой небрежно затолкал в карман штанов. Затем, так как было уже далеко за полдень и на берег от скал пала тень, они сердечно простились с великаном-негром и Куассапелагом, после чего, взяв проводниками мальчишек, поднялись к лесу, откуда двинулись с грехом пополам на северо-запад – медленно из-за босых ног.

– Ты не очень-то рад идти к соотечественникам, – заметил Эбенезер Бертрану.

– Я не очень-то рад идти в пиратское гнездо, когда мы можем с тем же успехом поискать золотые города, – признался лакей. – И сделку с этим варварским королём мы заключили неудачную – обменяли Дыропахаря на пару рыбьих костей.

– Это не сделка и даже не дар, – возразил поэт. – Если он был обязан нам жизнью, то погасил долг, спасая наши.

Но Бертрана было не так легко умаслить.

– Святые угодники, сэр, я говорю безо всякого себялюбия и святотатства, да только лакею редко когда удаётся стать богом! Однако не успел я оценить сие назначение и приступить к делу, как вы отдали моего прихожанина за жалкую пару рыбьих костей! Я, знаете ли, хотел денёк-другой пообожествляться, пока мы не отпустим старину Дыропахаря.

– А я – нет, – ответил Лауреат. – Это должность, от которой я рад избавиться. Мы нашли его беспомощным у моря, а оставили полезным в пещере; он был рабом бога, а стал слугой короля. Чем он займётся потом – его дело. Мы поступили хорошо, снарядив его в странствие – разве сие недостаточно по-божески? К тому же, – заключил Эбенезер, – тебе не пришлось трудиться, как мне, чтобы держать его занятым, иначе ты бы не жаловался; мне было приятно подыскать ему работу. Если мы дойдём до наших золотых городов, то в моём установится республика, а не теократия, и у меня нет ни малейшего желания им править. Вот чему научил меня Дыропахарь.

Бертран улыбнулся.

– Сэр, да ведь вы недолго пробыли господином! По-вашему, я, когда окажусь в моём храме, начну забивать себе голову догмами и декреталиями? Для этого есть разная мелюзга – священники, клерки и вся эта братия. Бог не делает ничего, кроме как сидит и вдыхает благовония, считает деньги и выбирает бабцов.

– Думаю, твое правление на Небесах не затянется, – заметил Эбенезер.

– И не надобно, – огрызнулся лакей.

Спустя какое-то время лес поредел, и за деревьями на западе они увидели немалых размеров поле, на котором аккуратными зелёными рядами росли незнакомые широколистные растения. У Эбенезера ёкнуло в груди.

– Погляди-ка, Бертран! Это не дикарские посевы! – Он придержал одного из проводников и указал на поле. – Как у вас это называется? – спросил поэт громко, словно стремясь наладить общение звучностью. – Какое у этого название? Это англичане посеяли?

Парнишка радостно подхватил слово и закивал:

– Англичане. Англичане. – Затем он пустился в какие-то дополнительные объяснения, в ходе которых Эбенезер услышал слово «табак».

– «Табак?» – вопросил он. – Это табак?

– Как такое возможно? – подивился Бертран.

– В конце концов, тут нет ничего странного, – ответил Лауреат. – Капитан Паунд собирался плыть на широте Азорских островов, которая тянется к Виргиния Кейпс, и на любом клочке суши вдоль этой параллели будет виргинский климат, правильно?

Тогда Бертран пожелал знать, зачем пиратской банде тратить время на земледелие.

– У нас нет доказательств тому, что они пираты, – напомнил Эбенезер. – Они могут с тем же успехом заниматься контрабандой дурмана. Генри Берлингейм рассказывал, как много таких. Или это просто честные плантаторы. Мы же будем надеяться, что так и есть?

На лице Бертрана написалось обратное, но не успел он высказаться, как мальчишки подали знак молчать. Четвёрка крадучись устремилась через последнюю рощу туда, где заканчивался лес, ограниченный берегом реки с севера и вымощенной брёвнами дорогой с запада. Звуки человеческой деятельности донеслись из большого деревянного дома, похожего на склад, явно возведённого белыми людьми. Строение тянулось от мостовой обратно к лесу; по знаку проводников все четверо подкрались к задней стене, откуда с колотящимися сердцами смогли безопасно смотреть вдоль дороги в сторону реки.

– Боже правый! – прошептал Эбенезер.

Доносившийся шум, громыхание и пение, производились несколькими бригадами по трое негров в каждой, которые – босые и обнажённые по пояс – катили по дороге к прибрежной площадке огромные деревянные бочки и распевали по ходу дела. На выступавшей с берега пристани стояла группа простоволосых, необутых мужчин, одетых в выцветшую и драную одежду из шотландской ткани, которые несмотря на обгоревшие на солнцепёке лица и в целом дикую наружность были явно европейского, а не варварского происхождения; они не утруждали себя ничем трудоёмким и только стояли, привалившись к сваям, курили трубки, передавали по кругу глиняный кувшин (после каждого глотка из которого утирали волосатыми предплечьями рты) и наблюдали за тем, как негры переправляют тяжкий груз на пришвартованные лихтеры. При виде этих людей Эбенезер возликовал, но было зрелище ещё волшебнее – настолько, что на глаза навернулись слёзы: посреди широкой реки, которая в том месте достигала, должно быть, почти двух миль, стояло на якоре величавое, с мощной кормой, трёхмачтовое судно, куда переносили груз с лихтеров. С грот-марса свисало полотнище красного, белого и синего цветов, а стяг такой расцветки мог быть только королевским.

– Это никакие не бандиты, а честные английские плантаторы! – рассмеялся Эбенезер. – Нас вынесло на один из островов Вест-Индии!

И хотя все призывали его к молчанию, поэт с радостным криком бросился на дорогу и побежал к причалу, гикая и улюлюкая. Юные дикари метнулись в лес; Бертран, оцепеневший от страха и полный тоски, прижался к стене склада и стал смотреть.

– Земляки! Земляки! – заголосил Лауреат.

Негры перестали петь и бросили работу, провожая его взглядами, белые тоже удивлённо обернулись на зов. Зрелище и впрямь было исключительно необычное: Эбенезер, после многомесячных тягот на корабле ещё более тощий, чем всегда, скакал по бревенчатому тракту, как взъерошенный аист. Ноги были босы и сбиты, рубашка и штаны превратились в лохмотья; бритый налысо и безбородый в момент похищения с «Посейдона», он отпустил и шевелюру, и бороду, так что теперь его космы, хоть всё же не очень длинные, совершенно спутались и свалялись. Вдобавок к этому он загорел сильнее плантаторов и был, как минимум, настолько же грязен – вылитый изгой – а спешка его казалась тем более гротескной, что он обнимал себя обеими руками, поскольку по-прежнему нёс покоробленные листы журнала.

– Земляки! – выкрикнул Эбенезер вновь, достигнув причала. – Скорее что-нибудь скажите, дайте услышать ваш язык!

Мужчины переглянулись, некоторые затоптались на месте, а другие озадаченно присосались к трубкам.

– Он полоумный, – предположил один и, не успев отступить, очутился в объятиях.

– Вы англичанин! Боже правый, вы англичанин!

– А ну отвали!

Эбенезер ликующе указал на море.

– Сэр, куда направляется это судно, коль скоро вы правоверный англичанин?

– В Плимут, с флотилией…

– Слава тебе, Господи! – Он подпрыгнул, ударил в ладоши и крикнул в сторону склада, – Бертран! Бертран! Это честные англичане! А скажите-ка, молю вас, замечательный англичанин, – произнёс он и вцепился в другого плантатора, который, поскольку позади него простиралась вода, не смог убежать, – что это за остров, куда меня вынесло? Барбадос или какой-нибудь из Антильских?

– Да у тебя мозги пропитались ромом, – рыкнул плантатор, с силой высвобождаясь.

– Значит, Бермуды! – провопил Эбенезер. Он упал на колени и обхватил одетые в брюки ноги собеседника. – Скажите, что это Корво или какой-то другой остров, о котором я не слыхивал!

– Ни тот, ни другой, и вообще это не остров, – ответил плантатор. – Это же сраный Мэриленд, протри свои чёртовы глаза.

– Мэриленд?! – Эбенезер отпустил брюки жертвы и оглянулся в сторону леса, из которого вышел, на зелёные табачные поля и негров, широко улыбавшихся подле бочек. Лицо его просветлело. Продолжая стоять на коленях, как бы прикованный к месту, он приложил правую ладонь к сердцу, а левую простёр к плавным изгибам холмов, за которые как раз садилось солнце. – Улыбнитесь, о грациозные всхолмия и освещённые солнцем купы! – призвал он. – Се ваш сладкоголосый певец, ваш Лауреат, пришедший воспеть вашу славу!

То была речь на схождение с борта, которую он сочинил месяцами раньше на «Посейдоне», полагая уместным, чтобы Лауреат Мэриленда поэтично приветствовал сферу своей юрисдикции, когда сойдёт в неё, а заодно не оставит у новых соотечественников сомнений в том, что является поэтом до мозга костей. Поэтому Эбенезер был немало задет при виде того, что его первую публичную декламацию аудитория встретила бурным весельем: слушатели ржали и фыркали, хлопали себя по бёдрам и хватались за бока, утирали носы и толкали локтями соседей, а также тыкали в сторону Эбенезера корявыми пальцами, и пускали ветры в свои замурзанные портки.

Лауреат сменил позу, поднялся, выгнул густые светлые брови, поджал губы и произнёс:

– Больше, друзья мои, не будет вам от меня никаких перлов. Будьте осторожны, а не то я позабочусь, чтобы ваши хозяева всех вас высекли.

Он повернулся к ним спиной и поспешил к основанию причала, где в тревоге, под пристальными взглядами нескольких восхищённых негров, стоял Бертран.

– Оставь мечту о семи городах, Бертран: ты находишься на благословенной земле Мэриленда!

– Слыхали, – кисло ответил лакей.

– Разве это не рай? Глянь, как горит меж деревьев закат!

– Сдаётся мне только, что ваши приятели мэрилендцы не получат мест при дворе.

– Да можно ли упрекать этих людей за неуважение? – Эбенезер взглянул на их с Бертраном отрепье и рассмеялся. – Кто здесь узнает Лауреата-Поэта? К тому же они – простые слуги.

– Значит, дурной у них господин, коль позволяет пьянствовать средь бела дня, – скептически заметил Бертран. – Не могу обвинять Куассапелага…

– Тихо! – предостерёг поэт. – Не произноси его имени!

– Я лишь хотел сказать, что понимаю его.

– Подумать только, – поразился Эбенезер, – он был королём дикарей-индейцев Мэриленда! А Дыропахарь… – Лауреат благоговейно взглянул на мускулистых негров и нахмурился.

Бертран уловил мысль хозяина, и его глаза наполнились слезами.

– Как мог такой красавец и богатырь быть рабом?! Чума на ваш Мэриленд!

– Нам не следует судить поспешно, – заключил Эбенезер и машинально огладил бороду.

В отдалении праздные англичане гоготали, а также отпускали шуточки по ходу этого совещания. И вот один из их компании – морщинистый, жилистый старый гад с оборванными ушами и клеймёной кистью – подшаркал к обоим, наклонился и с преувеличенным акцентом проговорил:

– Ваша светлость должна простить нас за грубость. Мы к вашим услугам, милорд.

– Да будет так, – немедленно ответил Эбенезер и, многозначительно взглянув на Бертрана, шагнул на причал, чтобы обратиться ко всем. – Знайте, мои дорогие, что я, хоть и выгляжу диким да растрёпанным, на самом деле являюсь Эбенезером Куком, назначенным Лордом-Собственником на должность Поэта и Лауреата Провинции Мэриленд; мы с моим слугой претерпели от рук пиратов и едва избежали водной могилы. На сей раз я не сообщу хозяевам о вашем поведении, но с этой минуты будьте почтительнее – если не ко мне, то хотя бы к Поэзии!

Эту речь приветствовали аплодисментами и бурным выражением радости, что, будучи воспринято как знак благодарности за его терпимость, вызвало у Лауреата доброжелательную улыбку.

– Итак, – молвил он, – я не знаю, где именно в Мэриленде нахожусь, но должен незамедлительно отправиться в Молден, к моей плантации на реке Чоптанк. Мне понадобятся переправа и указание пути, поскольку я ничего не знаю о Провинции. Вот ты, дружок, – продолжил поэт, обратившись к тому самому старику с клеймёной кистью, который ранее высказался. – Не мог бы ты меня туда проводить? Уверен, что твой хозяин не станет возражать, когда узнает должность пассажира.

– Как же! Всенепременно! – ответил тот, глянув на товарищей. – Но скажите, господин поэт, как вы оплатите мои труды? Ибо нам придётся грести через реку, а золото здесь не плавает.

Эбенезер спрятал неловкость под миной ещё более спесивой.

– Видишь ли, дружок, вышло так, что золота при мне нет. В любом случае, осмелюсь сказать, хозяин твой запретил бы брать деньги за столь благородную услугу.

– Ну, тут я рискну, – ответил старик. – Если не можете заплатить, то управляйтесь сами. Возможно ли, чтобы у такого великого человека не нашлось кольца или ещё чего-нибудь ценного?

– Возьми моё, – буркнул Бертран. – Это настоящая дикарская реликвия, которая, как я слышал, стоит целое состояние. – Он сунул руку в карман. – Чёрт, я потерял его, там дыра…

– Довольно! – крикнул Эбенезер, теряя терпение с мэрилендцем. – Не зря же я Лауреат этой провинции! Переправь меня, братец, и будешь вознаграждён лучшим золотом всех времён: чистой монетой поэзии!

Старик склонил голову набок как бы под впечатлением.

– Монетой поэзии, значит? То есть вы мне прочтёте стихи за переправу через реку?

– Прочту? – фыркнул Эбенезер. – Нет, дружок, не просто прочту – я их сложу! Я сымпровизирую! Твое золото не будет замарано множеством рук, но будет добыто, сверкающее, из жилы у тебя на глазах!

Тот поскрёб рваное ухо.

– Ну, даже не знаю. Никогда не слыхал, чтобы дела велись таким манером.

– Фу! – успокоил его Эбенезер. – В Европе так делают ежедневно, и в предприятиях посолиднее, чем жалкая паромная переправа. Разве Сервантес не рассказывает о поэте в Испании, который снял девку за триста сонетов о Пираме и Фисбе[181]?

– Да что вы говорите! – изумился паромщик. – Триста сонетов! Ради Бога, а что такое сонет?

Эбенезер улыбнулся невежеству собеседника.

– Эта такая стихотворная форма.

– Стихотворная форма, надо же!

– Да. Мы, поэты, не просто сочиняем стихи, мы слагаем произведения определённого рода. Точно так же, как существуют фартинги, пенсы, шиллинги и кроны, среди стихов есть катрены, сонеты, вилланели[182] и народные баллады.

– Ага! – сказал паромщик. – А этот сонет, стало быть, нечто вроде шиллинга? Или полукроны? Потому что за переправу я возьму с вас крону.

– Крону?! – вскричал поэт.

– Не меньше, ваше превосходительство – течение и приливы, знаете ли, в это время года…

Эбенезер скептически взглянул на безмятежную реку.

– Он сволочь и отпетый жидяра, – сказал Бертран.

– Да ладно, Бертран, неважно. – Эбенезер подмигнул лакею и вновь обратился к мэрилендцу: – Но ты послушай, дружок, на лондонском рынке сонет нынче стоит полфунта стерлингов.

– Избавьте меня вот от этого последнего, – сказал паромщик, – потому что я не дам сдачи.

– Договорились. – Стоявшим поодаль и весело наблюдавшим за торгом, поэт заявил: – Будьте свидетелями: сей человек согласился в обмен на сонет без учёта последней строчки переправить Эбенезера Кука, Поэта и Лауреата Мэриленда, а также его слугу через… как вы зовёте эту реку?

– Чоптанк, – быстро подсказал лодочник.

– Неужели?! Значит, Молден совсем рядом!

– Да, – признал старик. – Он прямо вон за тем лесом. Запросто дойдёте пешком, как только переправитесь через реку.

– Превосходно! Значит, по рукам!

– По рукам, ваша светлость, по рукам! – Тот воздел грязный палец. – Но я хочу получить плату авансом.

– Ах, да ладно! – запротестовал Эбенезер.

– Какая тебе разница? – шепнул Бертран.

– Какая мне гарантия, поэт ли вы вообще? – упёрся паромщик. – Платите сейчас же, иначе никакой переправы.

– Быть по сему, – вздохнул Лауреат. И обратился к обществу: – Теперь, если не трудно, прошу тишины.

Затем, приставив палец к виску и сощурясь, он перешёл в состояние стихотворчества и минуту спустя продекламировал:

Наступила непродолжительная тишина.

– Ну же, дружок! – пригласил поэт. – Ты получил свою плату!

– Как так? Это сонет?

– Честью клянусь, – заверил его Эбенезер. – За исключением последней строки, конечно.

– Конечно, конечно. – Лодочник потрепал своё истерзанное ухо. – Значит, это мой сонет за полфунта?!.. Какое-то безобразие со всякими там воплями и завываниями.

– Что с того? Неужели ты отвернёшься от золотой монеты, если на ней уродливый лик короля? Сонет есть сонет.

– Да-да, всё так, – вздохнул паромщик и покачал головой как бы в замешательстве. – Ладно, вон моё каноэ.

– Плывём, – гаркнул поэт и победоносно взял за руку лакея.

Но при виде судна у него появилось желание предоставить паромщику произведение даром.

– Знай я, что придётся грузиться в свиное корыто, оставил бы в кошельке мою «Киммерию»!

– Нечего жаловаться, – ответил лодочник. – По мне, так знал бы я, какая мерзкая подачка ваш сонет, вы бы отправились вплавь.

Поняв таким образом друг друга, паромщик и двое скитальцев осторожно перебрались на борт долблёного каноэ, после чего вышли на реку, которая лежала гладкая, что твоё зеркало. Удалившись же изрядно за середину, они обнаружили, что вода по-прежнему невозмутима, и пассажиры начали подозревать, что трудность переправы была преувеличена.

– Послушай, – спросил Бертран с носа, – где эти самые коварные течения, которые столь сильно удорожили эту поездку?

– Нигде, кроме как в моём воображении, – ухмыльнулся паромщик. – Раз вы уплатили за переправу стихотворением, я тоже затребовал большее – оно вам обошлось не дороже.

– О! – воскликнул Эбенезер. – Значит, ты меня обманул! Что ж, не думай, дружок, будто разбогател, потому что сонет был не мой: я позаимствовал его у равного мне талантом…

Но это признание ничуть не огорчило лодочника.

– Прошлогоднее золото ничем не хуже нового, – заявил он, – а один человек ничем не плоше другого. Хоть вы и надули меня с обещанием, я нисколько не обеднел. Полфунта – это полфунта, а сонет – это сонет. – Тут каноэ ткнулось в противоположный берег. – Приехали, Господин Поэт, и оставайтесь в дураках.

– Подлец! – проворчал Бертран.

Эбенезер улыбнулся.

– Как вам угодно, сэр, как вам угодно.

Он сошёл с лакеем на берег и дождался, когда паромщик отчалит, после чего рассмеялся и окликнул его:

– Однако правда в том, Господин Олух, что вас ободрали, как липку! Мало того, что ваш сонет – не моё творение, так это даже не сонет! Всего хорошего, сэр!

Он изготовился бежать через лес до Молдена в случае, если паромщик пустится в погоню, но тот джентльмен только поцокал языком между ударами весла.

– Не важно, Господин Полоумный! – крикнул он в ответ. – Эта река и не Чоптанк. Спокойной вам ночи, сэр!

Осознав, что паромщик заманил его в неведомо какие дикие леса, Эбенезер поднял немалые крик и ауканье в надежде привлечь с противоположного берега хоть кого-нибудь во спасение, но люди в шотландках явно участвовали в забаве, поскольку отвернулись и бросили несчастную пару на произвол судьбы. Свет уже угасал: спустя какое-то время поэт прекратил взывать и окинул взглядом лес, который с каждой минутой становился всё сумрачнее.

– Только подумать! – проговорил он. – Мэриленд всё это время!

Бертран безутешно наподдал пню.

– Тем хуже, знаете ли. В вашем Мэриленде даже нет цивилизованных граждан.

– Ах, дружок, твоя душа лежала к золотому городу, а в этой Провинции их нет. Но разве Золото не там, где ищешь? Какое сокровище ценнее того, что мы закончили путешествие целыми и невредимыми?

– Я бы лучше остался на берегу с Дыропахарем, – сказал лакей. – Что хорошего случилось с тех пор, как нам стало известно, где находимся? Кто знает, каких зверюг мы найдём в той темени? Или дикарей, которые законно ненавидят английские физиономии?

– И всё-таки это Мэриленд! – счастливо вздохнул Эбенезер. – Как знать, быть может, мой отец, и его отец пересекали эту самую реку и видели те же деревья? Подумай об этом, братец, до Молдена недалеко!

– А так ли эта мысль приятна, сэр, коль скоро мы знаем, что это больше не ваше имение?

У Эбенезера вытянулось лицо.

– Проклятье, я совсем забыл о твоём пари! – При мысли об этом он разделил печаль лакея и сел под ближайшую берёзу. – Так или иначе, сегодня мы в этот лес не сунемся. Разведи костёр, а на рассвете найдём дорогу.

– Не привлечёт ли он индейцев? – осведомился Бертран.

– Может, – угрюмо сказал поэт. – С другой стороны, он отпугнёт зверей. Делай как хочешь.

В самом деле, как только Бертран принялся высекать искру, для чего прихватил с берега ещё немного сухих водорослей, оба услышали хрюканье, донёсшееся из-за деревьев в немногих ярдах выше по течению.

– Слушай! – Руки Лауреата покрылись гусиной кожей, и он вскочил. – Поторопись с огнём!

Всхрюк повторился, сопроводившись шорохом листьев; мигом позже ему издалека ответил другой, а потом ещё и ещё, пока лес не наполнился звериными руладами, которые приближались. В то время как Бертран яростно бил по кремню, Эбенезер вновь воззвал о помощи через реку, но там уже никого не было.

– Искра! Есть искра! – крикнул слуга и прикрыл в ладонях фитиль, чтобы раздуть пламя. – Готовьте щепки!

– Боже правый, у нас их нет! – Шум раздавался совсем рядом. – Бежим к реке!

Бертран бросил водоросли, и оба опрометью помчались на мелководье; они не успели зайти по колено, как услышали, что животные выскочили из леса и принялись визжать и сопеть на топком берегу.

– Эй, вы! – раздался женский голос. – Вы спятили или просто набрались?

– Пресвятая Мария! – сказал Бертран. – Это женщина!

Оба удивлённо обернулись и в последних лучах солнца увидели, что на илистой отмели стоит растрёпанная особа неопределённых лет, одетая, как мужчины с причала, в выцветшую и драную шотландку; в руках у неё была палка, которой она погоняла некоторое количество свиней. Эти последние хрюкали и рылись в грязи, часто делая паузы, чтобы злобно взглянуть на мужчин.

– Святые Небеса, над нами подшутили! – крикнул поэт и натужно рассмеялся. – Мы со слугой чужие здесь, в Провинции, и какой-то остолоп шутки ради бросил нас тут!

– Ну так идите сюда, – сказал женщина. – Свиньи вас не съедят.

Желая их успокоить, она отогнала палкой ближайшего хряка, и мужчины побрели к берегу.

– Благодарю вас за доброту, – молвил Эбенезер. – Возможно, в ваших силах оказать мне ещё одну любезность, потому что я нуждаюсь в ночлеге. Меня зовут Эбенезер Кук, я Поэт и Лауреат Провинции Мэриленд, и… нет, мадам, не бойтесь, ваш девичий стыд не пострадает! – Женщина ахнула и отвернулась, когда они подошли. – Наша одежда мокра и в лохмотьях, но всё-таки прикрывает нас! – затараторил Эбенезер. – Воистину, я не похож на лауреата-поэта, мне это отлично известно; всё дело в многочисленных испытаниях, которым я подвергся, и вы мне не поверите, если о них расскажу. Но лишь только я доберусь до моего имения на Чоптанке… Боже мой!

Свинарка повернулась к нему и вскинула голову. Её черные волосы не знали ни мыла, ни гребня, да и кожу она не сильно перегружала мытьём. Но прерваться на полуслове Эбенезера заставил тот факт, что она, если не принимать в расчёт неопрятность и открытые язвы на лице и руках, подозрительные даже в сумерках, могла сойти за девицу в снастях «Киприды» и, несмотря на десятилетнюю разницу в кажущемся возрасте, имела некоторое сходство с моложавой шлюхой Джоан Тост.

– Разве я так уж дурна? – резко спросила женщина.

– Нет-нет, простите меня! – взмолился Эбенезер. – Совсем наоборот: вы немного похожи на девушку, которую я знал в Лондоне – как же это было давно!

– Только не заливайте! Может, у этой сучки имелась моя прелестная одежда и милая наружность, а вы вовсю пеклись о её непорочности?

– Ах, заклинаю, не говорите так сердито! – сказал Лауреат. – Если я чем-то обидел вас, то клянусь – не нарочно!

Девица отвернулась в унынии.

– Дом моего господина находится сразу вон за тем уступом, в миле-другой. Если хотите, можете там переночевать.

Не дожидаясь ответа, она треснула свинью палкой по корме, и вся процессия похрюкала к уступу.

– Немного похожа на Джоан Тост, – шепнул Бертрану Эбенезер.

– Как летучая мышь на бабочку, которая промышляет тем же, – презрительно ответил лакей.

– Полно тебе, – запротестовал поэт, и при воспоминании о приключении на «Киприде» голова у него пошла кругом, – она всего лишь свинарка и чумазая, но в ней есть некоторый дух…

– Это потому что она к нам с наветренной стороны, если угодно знать моё мнение.

Однако Эбенезер не отвратился, он догнал женщину и спросил её имя.

Та ответила неприветливо:

– Ну, Сьюзен Уоррен, сэр. Полагаю, вы хотите нанять меня шлюхой?

– Господь Вседержитель, нет! Верой клянусь, это обычная любезность! Неужели вы думаете, что лауреат-поэт забавляется со шлюхами?

Сьюзен Уоррен только фыркнула.

– И кто же ваш хозяин? – осведомился Эбенезер уже чуть менее кротко. – Будет в высшей степени отрадно повстречать настоящего джентльмена, ибо пока я не видывал мэрилендца, который не оказался бы мерзавцем или простофилей. Хотя лорд Балтимор, когда выдавал мне предписание, весьма хвалебно отзывался о манерах и воспитании в его Провинции и поручил о них написать.

К немалому изумлению Эбенезера свинарка вместо ответа залилась слезами.

– Что такое, с чего вдруг? Ведь сказано, что я ничем не хотел вас обидеть?

Шествие остановилось, и сзади прыснул Бертран:

– Сэр, у леди нежные чувства. С вашей стороны неучтиво отказываться от её услуг.

– Хватит! – скомандовал Эбенезер, а Сьюзен Уоррен сказал: – Я не ищу распутства, мэм, простите, если дал повод считать иначе.

– Вы ни при чём, сэр, – ответила женщина и снова двинулась по тропе. – Дело в том, что мой хозяин такой негодяй и так дурно со мной обходится, что хочется плакать даже при мысли о нём.

– Что же он делает? Бьёт, что ли?

Она мотнула головой и шмыгнула носом.

– Если бы он только сёк меня снова и снова, я бы не жаловалась. Розга – всего лишь одно из моих несчастий, и не самое крупное.

– Он делает нечто худшее? – воскликнул Эбенезер.

– Уж точно за уши не оторвать, – подал голос лакей и заработал суровый взгляд от хозяина.

Сьюзен Уоррен пошла на второй круг стенаний и слез, после чего, послав Небесам вздох и пнув свинью, которая замерла перед ней, чтобы помочиться на тропу, выложила Лауреату всю историю своих бедствий в следующем виде:

– Я урождённая Сьюзен Смит, – сообщила она, – и мать моя умерла в родах. У отца имелась лавчонка в Лондоне, близ Паддл-дока, где он делал бочки для кораблей. Однажды, когда мне было восемнадцать, и я была очень собой недурна, я пошла по Блэкфрайарс к Ладгейту, и мне поклонился ладный парень, который назвал меня «мисс Уильямс» и попросил разрешения пойти со мной. «Пойти нельзя, – ответила я ему, – и зовут меня не мисс Уильямс». «Как же так?! – вскричал он. – Разве вы не мисс Элизабет Уильямс с Грейсчёрч-стрит?» «Нет», – ответила я. «Тогда прошу прощения, – сказал он, – вы настоящие близнецы».

Мне было ясно, что парень говорит правду, поскольку тот выглядел культурным джентльменом и покраснел из-за ошибки. Он сказал, у них с этой мисс Уильямс любовь, но она заявила, будто хоть и любит его, но замуж не выйдет, а также сообщила о каком-то великом грехе, из-за которого душа её проклята. Однако этот Хамфри Уоррен (так его звали) сказал, что возьмёт её в жены со всеми людскими грехами на совести.

После этого я часто видела беднягу Хамфри у Ладгейта, так как пыл мисс Уильямс день ото дня угасал; он рассказал мне обо всех своих подходах к ней и заявил, что мы на удивление похожи – мол, будто бы он беседует с нею, а не со мной. Со своей стороны, я ничуть не завидовала этой мисс Уильямс и считала её большой дурой, коль скоро она пренебрегла таким славным джентльменом. Милый Хамфри не был богат, но занимал приличную должность в фирме капитана Митчелла, сводного старшего брата мисс Уильямс, и обладал всеми прочими достоинствами, способными согреть женское сердце.

И вот однажды Хамфри пришёл в отцовскую лавку близ Паддл-Док, помирая от горя, и сообщил, что мисс Уильямс покончила с собой, приняв яд! Я пожалела его, пусть мне и не было дела до самой мисс Уильямс, и возликовала, когда Хамфри стал приходить ко мне ежедневно. Спустя какое-то время он сказал: «Дорогая Сьюзен, ваше сходство с Элизабет – моё проклятие и моё спасение! Я рыдаю при виде вас, ибо думаю о ней, мёртвой, но не могу поверить, что её нет, когда каждый день вижу перед собой её живой образ». А я ответила: «Сэр, хотелось бы мне, чтобы за этим сходством вы разглядели что-нибудь ещё».

Мои слова заставили его призадуматься, и вскоре он пожаловал к отцу, потом мы поженились. Но как ни старалась я завоевать любовь моего Хамфри, мне было видно, что любит он только образ мисс Уильямс. Однажды ночью, когда он крепко спал, я поцеловала его, а он произнёс во сне: «Храни тебя Бог, милая Элизабет!» Дура такая, я тотчас его разбудила и велела выбирать из нас двоих: «Элизабет мертва, а я жива. Люби меня, а не моё сходство, иначе ни минуты не останусь в этой постели!»

Ах, Господи! Будь я лет на десяток старше или хоть каплю умнее, то придержала бы язык! Какая разница, как он меня называл, если любил? Да разве он не говорил мне и «Солнышко», и «Ласточка», и ещё тысячу слов, и «Сьюзен» тоже? Я прокляла свою речь сразу, едва произнесла её, но вред был нанесён. «Дорогая Сьюзен! – вскричал Хамфри. – Зачем ты это сделала?! Господи, хоть бы ты не просила меня выбирать!»

И после этого, сколько я ни плакала, как ни молила, он не позволил мне отказаться от моих слов – теперь он, дескать, обязан выбрать. И он выбрал, пусть и ни слова о том не сказал; на следующее утро ему было так плохо, что он не встал, и не прошло четырёх дней, как умер. Так я овдовела в девятнадцать лет…

У моего отца имелись собственные невзгоды: торговля шла скверно, а сбережения ушли на убогие похороны Хамфри. Он влез в долги, чтобы оплатить еду и материалы, и вот в тот самый час, когда партия ушла, а кредиторы уже ломились в дверь, явился человек, пожелавший заказать бочки для судна, которое, по его словам, в конце месяца отправлялось в Мэриленд. Отец так обрадовался работе, что приказал подать этому человеку чаю. Но при виде меня пришелец побледнел и разрыдался, хотя был дюжим бородатым моряком!

«Что с вами?» – спросила я, сама все эти недели готовая умереть от горя. Капитан извинился и заявил, что это моё сходство с его покойной дорогой сестрой вызвало у него слёзы. Короче говоря, мы узнали, что то был капитан Уильям Митчелл с Грейсчёрч-стрит – сводный брат Элизабет и последний работодатель моего Хамфри. Знай я, какая змея скрывается за этим добрым лицом, выставила бы его и крепко заперла дверь! Но вместо этого мы погоревали сообща: я из-за моего Хамфри, капитан Митчелл – из-за сестры, а отец – из-за невзгод жизни сей, в которой мы теряем любимых и даже не можем их толком оплакать, ибо вынуждены тяжко трудиться, чтобы кормить живых.

Здесь Сьюзен пришлось ненадолго прервать повествование, чтобы дать волю слезам. Потекли они и по лицу Эбенезера, даже Бертран, вздохнувший сочувственно, более не был настроен враждебно.

– Капитан Митчелл зачастил к нам, – продолжила она, – а мы с отцом, не ведая в нашей невинности зла сего мира, всей душой его приняли. У нас не было тайн, в которые мы не посвятили бы его, хотя сам он мало рассказывал о себе. Однако мы догадались, что капитан богат, поскольку он обмолвился, что везёт в Мэриленд двадцать слуг, а плывёт туда с целью занять какой-то видный пост в правительстве.

Затем, когда работа завершилась и все бочки отправились на причал, капитан Митчелл сделал отцу странное предложение: он заплатит отцовские долги и оставит его навсегда необременённым, если я поплыву с ним и миссис Митчелл в Мэриленд. Капитан заявил, что будет обращаться со мной, как с дорогой родной сестрой; нет, больше: сходство исполнило его решимости, и он предполагает называть меня Элизабет Уильямс. Я стану ему сестрой, а его хворой жене – компаньонкой…

Отец прослезился и поблагодарил капитана за доброту, но ответил, что жить без меня не сможет, на что Митчелл немедленно предложил продать лавку – всю без остатка – и начать новую жизнь в Америке. Нам ничего не оставалось, как только, едва не падая в обморок от радости и благодарности, вытащить свои счётные книги, после чего он расплатился с нашими кредиторами наличными. «Конечно, подобная любезность не обойдётся без условий!» – вскричал отец, а капитан Митчелл ответил: «Не свыше сказанного мною прежде: отныне мисс Уоррен – моя сестра».

Таким образом, не без моего согласия с делом было покончено. Тем же вечером, когда все волнения улеглись, мне стало странно быть Элизабет Уильямс, которой я завидовала и которую презирала. Тогда мне впервые пришла мысль: не слишком ли я поспешила. Но было в том и своего рода удовольствие, так как Хамфри любил Элизабет тщетно, а теперь его любовь вернётся десятикратно!

На борту корабля меня поселили в каюту миссис Митчелл, а отца – меж палуб со слугами капитана. Миссис Митчелл, прикованная к постели какой-то странной болезнью, была добра ко мне. Она называла меня Элизабет и просила делать всё, что велит муж, ибо тот – человек великий, хороший, и ей без него не жить. Дважды в день я давала ей лекарство в маленьких пузырьках, которые капитан Митчелл извлекал из деревянного сундука; если я опаздывала, она буквально сходила с ума, но как только получала пузырёк – мгновенно засыпала. У капитана имелось огромное количество таких пузырьков, и однажды утром он велел мне осушить один, иначе заболею морской болезнью.

«Спасибо, – сказала я, – но мы плывём вот уже восемь дней, и я пока не заболела». Тогда капитан подступил ближе, положил мне руку на талию прямо перед миссис Митчелл и заявил: «Сестра, ты должна поступать, как велит брат». А миссис Митчелл закричала: «Да, да, Элизабет, поступай, как велит брат!»

Затем он вручил мне пузырёк, и я, дабы успокоить обоих, сделала, как он сказал, и разжевала бурую смолу, находившуюся внутри. Ах, Иисусе Христе, та первая же горечь и погубила меня! Это было вовсе не лекарство, а самая что ни на есть болезнь – хуже смерти: в тот день я съела опиум, господа, в полном неведении!

– Святые угодники! – вскричал Бертран.

– Подлец! – возопил Эбенезер.

– Именно опиум держал миссис Митчелл в постели и сводил с ума, когда его не давали! Именно опиум привёл меня к краху, и моего отца тоже… Он превратил меня в то, что вы видите: грязную потаскуху, пасущую свиней! Да проклянёт Господь ту руку, что вырастила мак, опиум из которого мне дали в тот день! Но я-то думала, что это простое лекарство – наверное, снотворное, и проглотила всё, несмотря на горечь. Тут же, не садясь, я погрузилась в дремоту, а каюта изменилась в размерах; я лежала на кровати с миссис Митчелл, которая крепко держала меня за руку, а капитан склонялся над нами. Голова его сделалась огромной, глаза зажглись огнём. «Сестра Элизабет! Сестра Элизабет!» – сказал он…

Во сне я поднялась высоко над кораблём, рука об руку с миссис Митчелл. Небо было синее, словно сапфир, а море под нами напоминало траурный креп. Корабль казался крошечным, чётким и ярким, а прямо на горизонте стояло солнце. Затем оно превратилось в человеческий глаз, и миссис Митчелл сказала: «Взгляни вон туда, Элизабет: тот человек – Христос Всемогущий, и ты должна делать то, что Он говорит, ибо ты – праведная девушка-католичка». Мы подошли к огромному глазу Христа, а когда Он взглянул на нас, мы стояли обнажённые в ожидании Его суда.

«Сестра Элизабет, – сказал Он мне, – я скоро изберу тебя для великого дела. Я намерен сделать тебе дитя, как сделал мой Отец Марии!» Далее я увидела себя в монашеском одеянии, а миссис Митчелл назвала меня «Сестрой Элизабет, невестой Христовой». Затем голос Христа за моей спиной уподобился сильному тёплому ветру, взывая: «Сестра! Сестра! Сестра!» – и я, удерживаемая миссис Митчелл, вступила в соитие.

Когда проснулась, мне стало ясно, что лицо Иисуса было лицом капитана Митчелла: я поняла и то, почему Элизабет в стыде отвернулась от Хамфри и убила себя ядом; поняла, зачем капитан Митчелл назвал меня в своём чудовищном коварстве своей сестрой, и почему миссис Митчелл пришлось помогать ему во грехе. С того дня я пропала, а капитан более не прятал своё истинное лицо. Вновь и вновь они насильно пичкали меня зельем, пока не дошло до того, что я по полдня грезила о моём любовнике Христе. Пристрастие взяло такую власть, что за пузырёк я бы убила кого угодно. Митчелл назначил цену в пять фунтов за каждый, и в итоге мне пришлось занять у отца все деньги, которые капитан ему дал, и в Мэриленд бедный батюшка прибыл совсем нищим. После этого у меня не осталось выхода, как только продавать свои услуги на будущее, по месяцу рабства за каждый пузырёк. Я подписала незаполненный договор с капитаном Митчеллом, чтобы тот мог отсчитать месяцы, и поняла, что стала его пожизненной рабыней и шлюхой.

Всё это время мы не виделись с отцом, я и не хотела его видеть. Капитан сказал ему, будто я больна и деньги нужны на лекарство. Когда они кончились, несчастный чуть не рехнулся; он выпрашивал ещё, но Митчелл вынудил батюшку подписаться у капитана корабля, чтобы тот потом загнал их договор в порту. Отец продал себя сперва на два года, потом на четыре, и все деньги пошли Митчеллу на моё лекарство.

Однажды, ближе к концу плавания, Митчелл дал жене не один пузырёк, а два, потом ещё столько же – пока та не умерла на моих глазах. Поскольку врача у нас не было, а о болезни леди знали все, её похоронили в море, и никто ни о чём не спросил. Когда мы достигли Сент-Мэри-сити, отцовскую расписку продали мистеру Спурдансу с Восточного побережья, и то был последний раз, когда я видела батюшку за эти пять лет. Капитан Митчелл прибыл в большой красивый дом в Сент-Мэри, и впредь я уже не называлась Элизабет Уильямс (кроме как в постели), а была Сьюзен Уоррен, его крепостной служанкой.

Я привыкла твердить про себя: «Сент-Мэри-сити, Сент-Мэри-сити», – а в опиумных видениях то был «Сент-Сьюзен-сити», которым я правила, а Христос нисходил и имел меня ночь за ночью. Одним утром миссис Сиссли, соседка, сказала: «Мисс Уоррен, вы носите дитя», – а я ответила: «Миссис Сиссли, если у меня дитя, то оно не от мужчины, а от Святого Духа». Но та решила, что это работа какого-нибудь местного лакея, с которым я возлегла, и всё рассказала капитану Митчеллу. Он пришёл в ярость, так как и был отцом; на следующее утро капитан приказал Марте Уэбб, кухарке, сварить мне яйцо, а внутрь вложил ужасное снадобье и заставил меня съесть всё. Затем повесил себе на шею полотенце и сказал миссис Уэбб, что принял слабительное и пусть к нему никого не пускают, пока длится чистка. Снадобье оказалось чудовищно сильным, и мне три дня было не сойти со стульчака. Вдобавок я занедужила, и всё моё тело сделалось мерзким; оно покрылось пузырями, да чирьями, а с головы и срамного места выпали волосы. Затем ребёнок погиб у меня в утробе, и я поняла, зачем понадобилось лекарство…

«Что скажешь теперь? – спросил капитан Митчелл. – Будешь ещё повторять этот трюк?» А я ответила: «Сэр, это дитя было святым, его мне заделал Иисус в вашем обличии». А он: «И правда Иисус Христос?! Такой персоны не существует, Сестра, и никакого Святого Духа тоже нет!» Капитан заявил, что удивлён тому, как человек и голубь столько лет обманывали мир.

Эти богохульства услышали миссис Уэбб и миссис Сиссли, которые часто подслушивали под дверью, и они, будучи добрыми христианками, рассказали всю историю шерифу. Капитан Митчелл предстал перед очередным большим жюри и был обвинён в мошенничестве, убийстве, адюльтере, прелюбодеянии, богохульстве и покушении на убийство. Я возликовала, невзирая на то, что опиум был у Митчелла, и моя жизнь кончилась бы вместе с его.

Но – увы! – я не учла положения капитана и злокозненности мэрилендских судов: его оштрафовали на жалкие пять тысяч фунтов табака, треть из которых ему простил губернатор, тогда как меня – Бог свидетель, я достаточно натерпелась! – приговорили к тридцати девяти ударам по многострадальной голой спине у дверей суда за «непотребный образ жизни»! Правда, моего хозяина лишили места – не за злодеяния, а за богохульство – и освободили меня от обязательств. Только мне было мало в том проку, потому что предстояло закабалиться заново за очередной пузырёк и подвергнуться новым побоям!

Раз так, мы перебрались сюда, в графство Калверт, и хозяин выращивает табак. Я пуще прежнего несчастна, поскольку после того, как зелье разграбило мою красоту, он берёт меня очень редко. Капитан обхаживает новую девушку, только недавно из Лондона – крошку с лицом Элизабет Уильямс и моим; обращается с ней, словно с королевой, а меня приставил к свиньям. Хотя пузырьки продолжает давать, и мне отлично известно, зачем: в скором времени я буду держать её, пока он не вложит ей в рот первую порцию опиума и не назовёт «Сестрой Элизабет». После этого мне уж не будет пузырьков – вон, в Патаксенте утоплюсь и покончу со всем этим, а он пусть насовсем остаётся с новой молодой сестрой…

– Будь проклят этот человек и эта провинция! – воскликнула женщина под конец, опираясь на палку, чтобы взрыднуть. – Хоть бы Господь прибрал меня в девичестве, в маленькой отцовской бочарне на Темзе!

Эбенезер и Бертран в ошеломлении слушали эту повесть. Когда она кончилась, поэт вскричал:

– Да ваш хозяин сам Дьявол! Чарльз, Чарльз! Где же величие мэрилендского закона, если так обращаются с женщиной?! О, был бы багаж мой здесь, а не Бог знает, где, тогда я достал бы шпагу и живо потолковал с этим капитаном Митчеллом!

– Ах нет, не смейте, – предостерегла Сьюзен. – Пророните хоть словечко из того, что я рассказала – и мы все покойники.

– В таком случае, – ответил Лауреат после некоторого раздумья, – он не удостоится моего визита. Да, хам узнает, как гнушаются такими скотами приличные люди!

– Ну и ну! – откомментировал Бертран. – Это страшное наказание, сэр!

Сьюзен тотчас возобновила плач.

– Значит, конец! – заявила она. – Всё кончено!

– То есть? – вопросил поэт. – Чему конец?

– Мне, – ответила девушка, – потому что когда я увидела ваше лицо и услышала о вашей чудесной должности, в моём бедном мозгу зародился план. Но то, что я зачала, вы уничтожили, и со Сьюзен Уоррен покончено.

– Вы говорите, план?

Свинарка кивнула.

– Устроить мне побег, чтобы я избавилась от этого антихриста, хозяина моего.

– Тогда раскройте намерения, чтоб мы оценили.

– Когда капитан Митчелл нашёл эту самую новую жертву, я сообразила, что вскорости его обременят мои пузырьки, а потому, прикидываясь, будто съедаю всё, начала понемногу откладывать в табакерку. Из каждого пузырька я всякий раз потребляла на гран меньше и сберегала на гран больше, а потому теперь у меня имеется запас почти на месяц; ещё я припрятала хорошее платье, которое мне дала миссис Сиссли, чтобы меня в нём пороли. Я втайне узнала, что срок отцовской неволи вышел, и мистер Спурданс, его хозяин, выделил ему на Восточном побережье двадцать собственных акров земли. Если мне удастся сбежать из этого злого дома, я доберусь до батюшкиной фермы и схоронюсь до исцеления; потом же мы с ним поищем пути вернуться в Лондон.

– Смелый план! – сказал Бертран, в котором полностью победило сочувствие к положению свинарки. – Чем мы можем помочь?

– Ах, сэр! – всхлипнула Сьюзен, продолжая обращаться к Эбенезеру. – Эти отважные надежды поистине безумны, если я просто отправлюсь в путь по дороге. Закон суров к беглым слугам, а моя спина не скучает по новой порке. Для спасения из этой адской клоаки мне нужна сумма серебром, которая не разорит вас; я нашла лодочника, и он рискнёт быть выпоротым, он готов перевезти меня через Залив, но требует денег. Два фунта, милорд! – вскричала она и чрезвычайно сконфузила Лауреата тем, что повалилась на колени и обняла его за ноги. – Два фунта благополучно переправят меня к моему дорогому отцу! О, сэр, не откажите! Представьте, что в столь плачевном положении оказался кто-то из тех, кто вам дорог – сестра или какая-нибудь возлюбленная!

– Богом клянусь, я помог бы, будь это в моей власти, – ответил Эбенезер, – но у меня нет ни гроша. Есть только дурацкое кольцо, вот оно, сделано из кости…

Желая показать свою нищету, он горестно выпростал оное из-за пазухи, но Сьюзен при виде кольца подскочила и крикнула:

– Спаси нас, Господи! Откуда оно?

– Не могу сказать, – ответил поэт. – Почему его вид настолько вас взбудоражил?

– Не важно, – продолжила Сьюзен и вцепилась в костяное кольцо, которое так и висело на шее поэта. – Оно имеет определённую ценность на рынке, и думаю, лодочник примет его в уплату.

Но Эбенезер заколебался.

– Это в своём роде подарок, – сказал он. – Мне больно с ним расстаться…

– Господи! Господи! – простонала Сьюзен. – Вы откажете мне?! Взгляните, как этот изверг со мной обходится! Неужели вы отошлёте меня назад, чтобы он продолжил?

Она подняла изорванную юбку выше колен и предъявила ноги, кои, пусть исполосованные, не были изуродованы зельем, обезобразившим её в остальном. В самом деле, то были весьма соблазнительные ноги – первые, какие Эбенезер увидел с памятного дня на борту «Киприды».

– А, замечательно, вы всё ещё женщина, – оценил Бертран. – У доброй бабёнки наилучший аргумент всегда при себе, она на нём сидит.

Этот комментарий вызвал новые слёзы Сьюзен и испепеляющий взгляд Эбенезера.

– Я достаточно насмотрелась распутства, – заявила она, – а лодочник слишком стар, чтобы переживать.

– Правда? – улыбнулся лакей. – Но мы-то с хозяином – нет.

– Придержи язык! – приказал поэт.

Сьюзен подошла к нему вплотную, и его ещё больше, чем прежде, тронули её странный рассказ и сходство с Джоан Тост.

– Вы же не позволите, сэр, чтобы меня снова били? – К тому времени стал виден дом, освещённые окна которого горели за табачными посевами. – Вон он, дом капитана Митчелла, вас хозяин с радостью примет гостем, но меня будет тайком хлестать, пока не устанет.

У Эбенезера возникли некоторые затруднения с голосом.

– Было бы поистине жаль, – выдавил он.

– Я этого не допущу, – тихо промолвила девушка. – Если мужчина, который ненавистен мне пуще всех на свете, покоряет меня своей воле, когда ему вздумается, то неужели я откажу тому, кто избавит меня от всяких мучений? – Она потрогала костяное кольцо и улыбнулась. – Нет, это выйдет грех, если мой спаситель нынче же ночью не получит всё своё удовольствие до того, как сбегу.

– Прошу, ни слова больше, – ответил Эбенезер. – Совесть моя не будет спокойна, если я встану между вами и вашим любящим родителем. Кольцо принадлежит вам.

Он снял через голову сыромятный шнурок и вручил Сьюзен кольцо Куассапелага. К его лёгкой досаде, свинарка не растаяла от благодарности сей же час; на самом деле она, лишь только взяла подарок, стала холоднее, а в улыбке проступила желчь.

– Значит, дело сделано, – сказала свинарка и спрятала кольцо со шнурком в карман платья.

Они находились на выходе из леса близ табачного поля; луна, поднявшаяся над устьем реки, выбелила их лица и бока свиней, безмятежно рывшихся в табачной зелени. Сьюзен шагнула на поле, положила палку на землю между грядками и повернулась к обоим, уперев руки в бока.

– Итак, господин Лауреат Мэриленда, – произнесла она, – отымейте меня средь дурмана, и покончим с этим.

Поэт был шокирован.

– Помилуйте, миссис Уоррен, вы неправильно истолковали мой жест!

– А? – Она отбросила с лица неухоженные волосы. – Тогда попозже, на сеновале? Вы же явно не из тех, кому нужна постель!

Эбенезер шагнул вперёд, намереваясь протестовать.

– Мадам, умоляю вас…

– Вам же не мешает присутствие слуги? – насмешливо спросила она. – Вы с виду из тех, кто сношается при свете дня, пускай себе смотрят! Может, вам понравится, если я изображу изнасилование?

– Спаси нас Господи, а шельма-то огонь! – сказал Бертран. – Чума на тот час, когда я потерял моё костяное кольцо!

– Хватит! – крикнул Лауреат. – У меня нет на вас видов, миссис Уоррен, и никакой награды мне тоже не нужно помимо того, что вы воссоединитесь с отцом и изживёте порочное пристрастие, превратившее вас в шлюху. Возлежать с женщинами – занятие, противоречащее моим обетам, а назначение цены милосердию оскорбляет мои принципы.

Это заставило свинарку задуматься; она скрестила руки, отвернулась и ковырнула грязь приунывшим пальцем ноги.

– Мой хозяин – своего рода святоша-рифмоплёт, – быстро объяснил Бертран. – Епископ, знаете ли, среди поэтов. Но хорошо известно, что монашеские принципы не распространяются на причт, и принципы хозяина не распространяются на меня…

– Значит, твой хозяин брезгует мною из принципа? – перебила его Сьюзен, и, хотя вопрос адресовался Бертрану, взглянула именно на Эбенезера. – Или мой донельзя задрипанный вид делает его высокоморальным? Думаю, он завёл бы песню более страстную, не будь на мне шрамов и не рази от меня свиньями, и будь я такой молодой и шустрой, как Джоан Тост.

– Как? – вскричал поэт. – Боже мой, мне показалось, вы сказали «Джоан Тост»!

Женщина утвердительно кивнула и в очередной раз расплакалась.

– Это та девушка, о ком я говорила, что скоро станет новой «сестрой» хозяина и смертью Сьюзен Уоррен.

Эбенезер поворотился к лакею:

– Это слишком невероятно, Бертран!

– Сэр, мне трудно оценить самому, – ответил он, – но проступает то самое мимолётное сходство, которое объясняет её история.

– Не так уж невероятно, – запальчиво сказала Сьюзен. – При всей её милоте эта Джоан Тост ещё вчера была обычной лондонской шлюхой, известной многим мужчинам.

– Я запрещаю вам так говорить! – громыхнул Лауреат. – Я испытываю определённое почтение к Джоан Тост; она странным образом угнездилась во мне по причинам, не известным никому, кроме нас. Где она, ради Бога? Мы должны уберечь её от этого Митчелла!

– Как? – спросил Бертран. – У нас нет ни денег, ни оружия.

Эбенезер схватил свинарку за руку.

– Вы должны забрать её с собой на отцовскую ферму! Расскажите ей вашу историю и объясните, в какой она опасности. Я же, как только попаду в Молден, доставлю её туда…

– И женитесь на ней? – с известной горечью подхватила Сьюзен. – Или станете её сутенёром, сохранив ваши обеты?

Лауреат вспыхнул.

– Сейчас не время для спекуляций и гадания!

– В любом случае, я не смогу её взять, – сказала Сьюзен. – Мне хватит лишь на мою переправу.

– Скоро мы это исправим! – хохотнул Бертран, рванулся вперёд и стиснул ей обе руки. – Сэр, заберите кольцо, пока я её держу!

– Свинья! – взвизгнула она. – Я тебе глаза выцарапаю!

– Нет, Бертран, отпусти её, – сказал Эбенезер.

– Эту стерву? – воскликнул лакей, потешаясь над попытками той высвободиться. – Сэр, она просто подзаборная шлюха! Хватайте кольцо!

Поэт печально покачал головой.

– Подзаборная или нет, я дал ей кольцо от чистого сердца. К тому же мы не знаем ни этого лодочника, ни где находится Джоан Тост. Отпусти.

Бертран освободил руки свинарки и ущипнул её. Она выдала очередное проклятье, подобрала палку и врезала ему так, что, не отскочи он, удар стоил бы нескольких рёбер.

– Называешь меня подзаборной шлюхой?! – свирепо проговорила она и, пустившись за ним, погнала лакея в поле.

Эбенезер, куда больше озабоченный Джоан Тост, чем ими обоими, с задумчивой миной направился к дому.

– Ваш слуга – блудливая свинья, – сообщила Сьюзен, поравнявшись с поэтом вскорости. Она откинула с лица волосы и подстегнула хрюшек. – Простите, что прогнала его.

– Он сам виноват, – рассеянно ответил Эбенезер.

– И спасибо вам за уважение к дару, хотя вами двигало не вполне милосердие. Должно быть, вы высоко цените эту потаскуху Джоан Тост.

– Я сделаю всё, чтобы её спасти, – сказал поэт.

– Думаю, я сумею договориться с лодочником, – сказала Сьюзен. – Я ему ни к чему, но такая свежая, юная поблядушка, как Джоан, поднимет и самого вялого.

– Нет, я подобного не допущу! Я найду другой способ. Где она?

Свинарка не знала, где именно поселилась Джоан Тост, но сообщила, что к ночи та пожалует к капитану Митчеллу.

– Прямо сегодня же он замышляет дать ей с моей помощью опиум. Если желаете, могу перехватить её до того, как войдёт, и направить куда-нибудь в уединённое место к вам.

Эбенезер всей душой принял этот план, а Сьюзен, хотя поэта страшила перспектива встречи с Митчеллом, убедила его отужинать с плантатором.

– Джентльмена и сам Дьявол сыграет, – сказала она. – Капитан рад любому гостю и, наверное, заменит ваше отрепье на что-нибудь получше, когда услышит рассказ. Лишь только Джоан Тост будет надёжно укрыта, я сообщу вам и отведу к ней, прежде чем отправлюсь к отцу.

– Решено! – воскликнул поэт, премного довольный. – Не постигаю, почему она в Мэриленде, но буду счастлив увидеть её!

– А вы уверены, что и она испытает то же? – поддразнила свинарка. – Неужели найдётся шлюха, которая поверит, что вы ещё девственник?

– Это не имеет значения, – заявил Эбенезер. – В таком виде во мне никто не признает и Лауреата, однако я Лауреат, а также девственник. Пресвятая Мария, Сьюзен, как же мне не терпится увидеть эту девушку! Молю вас, не подведите!

Сьюзен понимающе фыркнула, и они приблизились к дому – большому, но запущенному бревенчатому строению, затаившемуся среди зелёных табачных посевов и садовых, вперемежку с сорняками, растений, а голая земля непосредственно вокруг источала зловоние, вызванное помётом многочисленных кур.

– Похоже, дела у вашего хозяина не ахти, раз он пал до такого убожества, – заметил Эбенезер.

– Почему? – поразилась женщина. – Это один из лучших домов на реке! Слишком роскошный для такой скотины!

Эбенезер промолчал, но у него мелькнула мысль, не отказаться ли от кое-каких стихов, задуманных во славу мэрилендских обителей, или сохранить их на случай, если осведомлённость Сьюзен окажется неполной. Когда свинарка оставила его, чтобы загнать подопечных в хлев, поэт кликнул Бертрана, который явился, изрыгая проклятия ей вслед, и они приблизились к парадному входу.

– Молю Небеса, чтобы девица была права насчёт хозяина, – промолвил Эбенезер и постучал в дверь.

– Я не верю шалаве ни на секунду, – буркнул лакей. – Этот тип может убить нас во сне.

Дверь отворил грузный мужчина под пятьдесят, красноносый и с подрезанными баками, в котором, тем не менее, угадывалась благовоспитанность.

– Добрый вечер, джентльмены, – молвил он, отвесив чуть насмешливый поклон.

Его одежда была модной, пусть и поношенной, а изрядная басовитость вызвана отчасти земледельческими занятиями, а отчасти, как заподозрил Эбенезер, проспиртованностью гортани. Несмотря на убогую наружность, хозяин держался гостеприимно, как и предсказала Сьюзен: представился капитаном Уильямом Митчеллом, сердечнейшим образом пригласил визитёров в дом и настоял, чтобы они остались на ночь.

– Явись вы из тюрьмы или из колледжа, – заявил он, – здесь вам рады, клянусь. Обед скоро будет готов, а вы садитесь и отдохните вон там, выпейте сидра для аппетита.

Эбенезер поблагодарил его и принялся объяснять их положение, о чём тот, впрочем, любезно отказался слушать, предложив приберечь историю для застолья. Затем гости были препровождены в столовую, откуда всё это время доносился весёлый шум, и представлены полудюжине соседей-плантаторов, среди которых Эбенезер, к его немалому удивлению, признал старика-паромщика с оборванными ушами и ещё пару из тех, в шотландках, кто стоял на причале. Они приветствовали его оживлённо и безо всякого злорадства.

– Мы ждали, что вы к нам присоединитесь, мистер Кук, – сказал один. – Простите Джима Срань за его мелкую проказу.

– Разумеется, – ответил Эбенезер, не видя другого выхода. – Уверен, что больше похож на нищего, чем на Поэта и Лауреата Мэриленда, но вы поймёте наше состояние, когда услышите, каким невзгодам подверглись мы с моим слугой.

– Не сомневаюсь, что поймём, – ласково произнёс хозяин. – Всенепременно.

Затем он отослал Бертрана трапезничать в кухне, а Эбенезера пригласил за обеденный стол, обилие блюд на котором восполняло издержки сервировки. Проголодавшись вконец, поэт тотчас набросился на кушанья и напихался кукурузными лепёшками, молоком, маисовой кашей и фруктовым пюре, приправленными свиным салом и подслащёнными мелассой; всё это он запивал крепким сидром из стоявшего рядом кувшина. Правду сказать, Эбенезер усомнился на миг, мудро ли поступил, раскрыв свою личность, но поскольку уже, повинуясь порыву, объявил её на причале, а общество не выказывало враждебности, решил, что от рассказа полной истории не будет вреда. Этим он и занялся, когда трапеза завершилась, и все гости расположились в гостиной на засаленных кожаных топчанах; поэт умолчал лишь о политической подоплёке своего пленения и приключении с Дыропахарем, а также Королём Анакостина, безопасность которых, он боялся, могла оказаться под угрозой. Общество внимало ему с великим интересом, особенно когда Эбенезер дошёл до поругания «Киприды» – язык его развязался под действием рома, кег с которым стоял в гостиной. Поэт красноречиво поведал о Боабдиле в такелаже бизань-мачты и благородно бесстрастных леди у бакбортных перил; однако, закончив, он с лёгкой досадой не обнаружил тех мелких признаков сочувствия и ужаса, каковые рассчитывал вызвать своим рассказом у самых чёрствых слушателей: наоборот, ему зааплодировали, будто после некоего представления, а капитан Митчелл, весьма далёкий от соболезнований, потребовал прочесть на бис пару стихотворений.

– Я вынужден отказать, – ответил Лауреат, ничуть не задетый. – День выдался утомительный, и у меня садится голос.

– Жаль, с нами нет Тимми, – посетовал Джим Срань с клеймёной кистью. – Он завернул бы такое, что можно и через Залив переплыть!

– Тимми – мой сын, – объяснил Эбенезеру капитан Митчелл, – и сам мастак рифмовать, но вам его вирши покажутся грубоватыми.

– Он тоже лауреат, – с ухмылкой подтвердил Джим Срань. – Называет себя Лауреатом Сладострастия, что, по его словам, означает простую похабщину.

– В самом деле? – спросил поэт больше из вежливости, чем движимый искренним интересом. – Не знал, что у нашего хозяина есть сын.

На самом деле он был поглощён мыслями о Джоан Тост и свинарке, про которых напомнила упомянутая Джимом Сранью переправа через Залив. Капитан Митчелл извинился перед обществом за отсутствие своего востребованного отпрыска: тот, заявил он, поехал по кое-какому делу в Сент-Мэри-сити и вернётся ночью или завтра. Эбенезеру было трудно поверить, что этот дружелюбный сквайр – тот самый злодей из рассказа Сьюзен Уоррен, однако шрамы на её ногах были не менее ужасны, чем таковые на спине Дыропахаря, и между жертвами его страсти отмечалось сходство, не объяснимое никакими иными причинами.

Далее компания игнорировала поэта: раздали трубки, изготовленные на индейский манер, и комната наполнилась дымом и болтовнёй обо всём. Не зная ничего об урожае, рыбе, гремучих змеях и обсуждаемых лицах; раздражённый тем, что его обстоятельства не вызвали большего сочувствия, и уставший от длинного, полного событий дня, за который он успел побыть выброшенным на берег изгоем, богом, спасителем попавших в беду королей и дев, а также Поэтом-Лауреатом Мэриленда, Эбенезер отвлёкся от их реплик и соскользнул в своего рода тревожную грёзу: как примет его, в конце-то концов, Джоан Тост? Куда она отправилась из его комнаты на Пуддинг-лейн, и как тот ужасный гнев завёл её сюда? Он сгорал от желания выяснить, но боялся ответов. Час становился поздним; скоро уж Сьюзен Уоррен, если не обманула, сообщит о свидании, и перспектива будоражила его не на шутку. Поэт вспомнил образ Джоан Тост в своей комнате и образ девушки, на которую хотел покуситься на «Киприде»…

«Боже правый!» – сверкнула мысль, и озноб пробрал его до мозга костей. Связь, которой он до сих пор не усматривал, наполнила его угрызениями совести и повергла в ступор: не могла ли Джоан Тост как-то попасть на «Киприду»? Не её ли преследовал он сам с похотливыми возгласами, и не её ли ужасный Мавр…?

От этой чудовищной вероятности лицо поэта так обмякло, что хозяин тотчас осведомился, не дурно ли ему.

– Нет, сэр, прошу прощения, – выдавил Эбенезер. – Уверяю, это просто усталость!

– Тогда в постель, пока не померли здесь, в гостиной! – рассмеялся капитан Митчелл. – Я покажу вам, где лечь.

– Нет, прошу… – взмолился поэт, боясь пропустить запланированную встречу.

– Тьфу на ваши лондонские манеры, мистер Кук! – настоял хозяин. – В Мэриленде человек спит, если устал. Сьюзен! Сьюзен, ленивая лахудра, а ну живо сюда!

– Да, сэр, если это не покоробит вас или ваших благородных гостей… – Свинарка возникла на пороге, ответила на взгляд Эбенезера еле заметным кивком и обратила унылый взор к плантаторам, которые приветствовали её приход непристойными выкриками.

– Проводи мистера Кука в опочивальню, – приказал Митчелл и пожелал гостю доброй ночи.

– Как думаете, за сонет она ляжет? – крикнул вслед Джим Срань. – Как та испанская шлюха, о которой вы толковали?

– Нет, Срань, – ответил другой. – На что Сьюзи лауреат-поэт? Она позабавится с рыжим хряком Бена Митчелла!

Если эти комментарии и оскорбили Эбенезера, то также и возбудили, и оживили смутную страсть, которую та самая догадка заморозила не вполне. Свинарка надела своё платье для порки, которое, пусть и едва ли более элегантное, казалось хотя бы чистым, а заодно помылась, чтобы истребить запах. Как только они очутились на лестнице, Эбенезер поймал её за руку и прошептал:

– Где Джоан Тост? Жду не дождусь увидеть её!

Небезупречные зубы женщины сверкнули в свете свечи.

– Вы слишком ретивы для девственника, господин Лауреат! Боюсь за ваши обеты, когда вы увидите её в ваших покоях…

– В моих покоях?! Ах, Господи, да я в моих покоях её и видел в последний раз, обнажённую и розовую, как сон влюблённого! Вы не поверите, как нежна её белая кожа, или какое тугое и живое всё её тельце – ах, ладно, всё это пустое: как я мог забыть жирок её маленьких ягодиц поверх твёрдых юных мускулов? Или мягкость грудей, которые плавно уплощались, когда она лежала на спине, но свисали, словно райские яблочки, когда склонялась надо мной? Я содрогаюсь при воспоминании!

– Боже, сэр, да вы пылаете! – сказала Сьюзен, ведя его вверх по лестнице. – Я не осмеливаюсь оставить бедняжку в ваших лапах: вы говорите больше как насильник, чем как святоша!

Она проговорила это сухо, без искреннего участия, но упоминания о насилии хватило, чтобы остудить пыл поэта.

– Мадам, прошу прощения за такие речи; языком моим движут ром, усталость и радость. Напомню, что я никогда не совокуплялся с этой девицей, хоть она вся такова, как я говорю, и даже сверх того. Я не собираюсь нарушать мои обеты.

Сьюзен помедлила у двери и повернулась так, чтобы свет свечи падал на её погубленное лицо.

– Откуда вам знать, сохранилась ли её красота? – спросила она. – Я тоже была хороша ещё недавно. Муж плакал от счастья при виде моего тела, а стоило мне возложить его руку вот так, у него подгибались колени. Нынче его бы вырвало.

– Вы слишком строги, – возразил поэт.

– Думаете, я не знаю, что у вас на уме? Вы хотите, чтобы я поскорее ушла, тогда у вас разгорится аппетит к райскому фрукту, по которому вы томитесь. Но жизнь оставляет шрамы на всех нас – и на праведных, и на злых, а худшее достаётся смазливым девчонкам. Держу пари, вы тоже изменились с вашей последней встречи.

Эбенезер потёр спутанную бороду.

– Да, я не похож на придворного, – признал он, – и от меня разит грязью и дымом. Не найдётся ли ведра умыться? А, тьфу на это! Пусть принимает меня, как хочет, я больше не в силах ждать! Спокойной ночи, миссис Уоррен, и удачи. Тысяча благодарностей за помощь моей дорогой Джоан! Теперь adieu, и bon voyage[184]!

– Нет, подождите! – взмолилась она.

– Ни минуты больше! – Эбенезер протиснулся мимо неё в комнату, которая, поскольку выходила на реку, получала толику лунного света, но в остальном была совершенно тёмной. – Джоан Тост! – позвал он нежно. – Драгоценная, где вы? Это Эбен Кук, поэт, пришёл вас спасти!

Серебристый луч не высветил никого, и не последовало ответа из тьмы; как только же вошла заплаканная свинарка, его дурное предчувствие подтвердило пламя её свечи.

– Где она? – вопросил Эбенезер и, когда та понурила голову, грубо встряхнул её за плечи. – Ты и тут обманула, неблагодарная подстилка? Сейчас же отведи меня к Джоан Тост!

– Её здесь нет, – всхлипнула свинарка, поставила свечу и метнулась в коридор, но Эбенезер втащил женщину обратно и затворил дверь.

– Клянусь Небесами, я вытяну искомое из твоего чудовищного вранья, – сказал он, крепко держа её сзади. – Я убью тебя, если с Джоан Тост случится какая-нибудь беда!

При всей своей великой тревоге он не мог не ощущать под тканью голые бедра Сьюзен Уоррен, а также груди, расплющенные рукой. Праведный гнев взбудоражил его: Эбенезер часто задышал и сжал её так, что она прекратила попытки вопить. Он повалил её на постель, одержимый желанием карать. Не имея опыта в таких начинаниях, сперва поэт наградил её неуклюжими ударами в спину, сопровождая их хриплыми причитаниями: «Где Джоан Тост?» Мигом позже придавил поясницу коленом и принялся больно шлёпать, словно заблудшую дочь.

– Она цела и невредима! – пискнула Сьюзен. – Прекратите!

Эбенезер помедлил между ударами, но прижимать коленом не перестал.

– Где она?

– Она в пути, плывёт через Чесапик в графство Дорсет, чтобы ждать вас в Молдене, – ответила Сьюзен. – Лодочник сказал, что хорошо знает имение.

– Как это так? – Эбенезер тотчас отпустил её и вскочил на ноги, но свинарка, горестно уткнувшаяся лицом в лоскутное одеяло, не попыталась встать. – Откуда у неё деньги и почему ты не с ней?

– У неё не было ни гроша, – сказала Сьюзен. – Я перехватила её, когда она шла занимать у капитана Митчелла – тут бы ей и конец, но чёрта с два она взяла бы кольцо для уплаты, пока я не сообщила, кто мне его дал и куда ей нужно бежать. Тогда она приняла его и захотела немедленно с вами свидеться, но я уговорила её поспешить найти лодочника, пока тот не уплыл.

Глаза Эбенезера наполнились слезами; упёршись коленом в постель, он обнял девушку сзади.

– Господь Всемогущий, а я-то ударил тебя за обман! Прости меня, Сьюзен, иначе умру от стыда! Клянусь, мы придумаем, как тебя вызволить!

Она покачала головой.

– Девица, которую вы любите – кусочек свежий и лакомый, сэр, пусть и была шлюхой в Лондоне; она сказала, что довольно с неё мужчин, которые ведут себя, как козлы, и бросила своё ремесло, пока оно её не доконало. Она презирала вас за то, что не сняли её, и ещё сильнее, когда решили остаться девственником, но чем больше она размышляла, тем благороднее это выглядело, а когда узнала, что вы отправились в Мэриленд стараниями её сутенёра, то сразу бросила его и последовала за вами из-за неподдельной любви.

– Боже! Боже! Из-за неподдельной любви! – прошептал Лауреат. – Но ты святая, раз пожертвовала ради неё собой!

– Джоан Тост стоила того, чтобы её спасти, – ответила Сьюзен. – От Сьюзен Уоррен же не осталось ничего, что стоило бы сохранять, или же я позабочусь об этом сама. Дайте несчастной потаскухе умереть.

– Я этого не позволю! – вскричал Эбенезер. Он вскочил на ноги. – Ты слишком прекрасна!

Сьюзен села на постели.

– Не так давно вы называли меня чудовищной подстилкой, и мне сдаётся, что били не без некоторого удовольствия.

– Я тронул тебя, я зверь! – сказал Эбенезер. – Ради Бога, верни мои удары в десятикратном размере!

Она закрыла лицо руками.

– Я так безобразна!

– Не так! – солгал поэт. – Уверяю, ты ещё необычайно хороша! – Он опустился перед ней на колени: смущённый и сокрушённый, но всё ещё, себе вопреки, возбуждённый недавней борьбой. – В доказательство я кое в чём признаюсь, – молвил Эбенезер. – Сие избиение было вдвойне порочным не только потому, что ты его не заслужила, но – ах, Господи, до чего же грешно! – и потому, что я, как ты и обвинила, испытал удовольствие. Не праведное, а похотливое! Ощущение тебя, вид тебя, то, что я почувствовал и лицезрел воспламенило мои жилы страстью. Разве это не доказывает, Сьюзен, что ты не утратила красоту?

Смелость прозвучавшей речи ещё сильнее возбудила поэта, но свинарка не утешилась.

– Доказывает, что моя задница краше лица. Не та похвала, какую хочет услышать женщина.

Лауреат прижался к её ногам лбом. Его собственные колени немного разнылись на жёстком полу, и он с дрожью вспомнил, что в прошлый раз стоял так у постели подле ног Джоан Тост, к которым припадал.

– Чем ещё мне выразить почтение?

– Вы не почтение испытываете, а простую благодарность.

Но Эбенезер проигнорировал этот мрачный ответ, поскольку Сьюзен ещё говорила, а он уже как бы по наитию нашёл, что сказать.

– Называй как угодно, а чувство сильное, – заключил поэт. – Ты пожертвовала самоуважением ради девушки, которую я люблю. Отлично, тогда я пожертвую моей сущностью ради твоего самоуважения!

Свинарка взглянула непонимающе.

– Тебе понятно? – Эбенезер выпрямился, дыша так тяжело, что говорил с трудом. – Моё почтение столь велико, что хоть я и поклялся навсегда сохранить невинность – она твоя в знак моей признательности. Это докажет, что ты не утратила власть усладить джентльмена! – Дрожа всем телом, он возложил руки ей на плечи.

Сьюзен с тревогой подняла взгляд на его пылающее лицо.

– Сэр, вы желаете меня отыметь? Что подумает Джоан Тост, которая любит вас за девственность?

– Моё целомудрие важнее жизни для меня, – поклялся поэт, – иначе я бы не выставил его против твоей жертвы. Моя утрата колоссальна, но эфемерна и не оставляет в качестве символа разорванной плевы. Об этом не узнает никто, кроме нас с тобою, а я никогда не скажу. Давай же, девочка, – каркнул он, тая от жара, – не мешкай! Я рвусь в бой!

Но Сьюзен высвободилась и отступила подальше.

– Вы обманули её, так далеко зашедшую ради любви?! Тогда, небось, вы уже и не девственник?!

– Клянусь перед Богом, что это не так, – ответил он, – и если ты называешь сие деяние обманом, то хоть признай, что оно свершается с благородной целью!

Сьюзен отвернулась в слезах, но когда, собрав отвагу до последней крупинки, Эбенезер обхватил её сзади – не возразила ничем, кроме плача.

– Что мне думать?

– Что ты сладкий кусочек!

Дивясь собственной дерзости, он приласкал её. Когда она и этому не воспротивилась, её пассивность распалила и приободрила его.

– Эгей, в постельку! – крикнул Эбенезер. Одурманенный успехом, он дал языку волю. – Я рассеку тебя клинком рифмача, излечу дымом любви, нашпигую салом Парнаса, наполню и сдобрю нектаром музы и отведаю, пока ты ещё дрожишь!

– Нет, прошу вас, – сказала Сьюзен, – вы доказали всё, что хотели!

– А теперь буду давить и играть, как святой Фома, – пообещал Эбенезер, – пока моё девственное перо не напишет целую «Сумму»[185]!

– Жестоко притворяться таким страстным из благодарности, и низко обманывать Джоан Тост! – Теперь она начала сопротивляться, но Эбенезер не выпустил её.

– Тогда называй меня жестоким и грешным, покуда тебя имеют! – Он толкнул её на кровать.

– Будет обычное изнасилование! – пискнула она.

– Значит, так тому и быть!

– Тогда не здесь! Святое сердце, не здесь!

– Почему же, скажи на милость? – спросил поэт; он помедлил, содержа свою невинность в полной готовности.

– Есть женщины, которые принимают мужчин без звука, – ответила свинарка, отводя глаза, – но я так не могу, и не важно, что это – охмурёж или как там у вас, я буду выть, словно кошка во время течки, и вертеться ужом.

– Тем лучше, – ответил Эбенезер.

– Сбегутся домочадцы… остановитесь, предупреждаю вас!

– По-моему, они вовсе не ханжи да пуритане – а ну, лежи смирно!

– Тогда сношайте меня, будьте вы прокляты! – выкрикнула Сьюзен и прекратила борьбу. – Нарушьте обет, надуйте Джоан Тост, пусть примчится капитан Митчелл, когда я заору! Он посмеётся, а потом изобьёт меня за это и всей провинции расскажет!

Вероятность подобного заставила Лауреата задуматься. Он выпустил руки женщины, а та воспользовалась возможностью, отодвинулась и села.

– Я задушу тебя, если придётся, – сказал Эбенезер, но угроза была больше ворчливой, нежели искренней.

– Незачем, – буркнула Сьюзен. – Живо угомонитесь, пока не заработали любовную горячку, и ждите меня в хлеву.

– Брось, я не настолько наивен. Пойдём вместе.

Но Сьюзен объяснила, что их непременно увидят выходящими из дома и случится всё тот же скандал.

– Сейчас пойду я, – сказала она, – а вы приходите через полчаса. Тогда мы к вашему сердечному удовольствию сыграем в зверя о двух спинах, и меня не услышит никто, кроме моего хряка.

И с этим двусмысленным обещанием она ушла прежде, чем поэт её изловил.

Через считанные минуты после отбытия Сьюзен Уоррен в покои Лауреата вошёл Бертран, заставший хозяина за бешеной ходьбой взад-вперёд, воздыханиями и битьём кулаком в ладонь.

– Святые угодники, как эти канальи едят! – сказал лакей. Голос его был густ, а стояние – шатко. – Пища грубая, чего уж там, зато в избытке.

– По-моему, ты и жажду более чем просто утолил, – неприветливо заметил Эбенезер. – Чего тебе нужно?

– Да ничего особенного, сэр. То есть мне велено спать здесь.

– Ну так спи, и катись к чёрту. Вот кровать.

– Ах, сэр, она ведь ваша, а не моя. Дайте мне только одеяло, я большего не хочу.

Эбенезер пожал плечами и подошёл к окну; к сожалению, хлев не было видно. Лакей расстелил одеяло на полу, тяжело плюхнулся на него и испустил мощный вздох.

– Не то что быть богом в золотом городе, – заявил он, поглаживая брюхо, – но покуда сойдёт, чёрт возьми! Интересно, как поживает наш Дыропахарь?

Поняв, что ответа не будет, он снова вздохнул, повернулся на бок и мигом позже крепко уснул.

Хозяин, спокойный меньше, хрустнул костяшками пальцев и поцокал языком, прикидывая, что делать. Его безумный порыв поутих после первого отвлекающего манёвра Сьюзен Уоррен и полностью выветрился с её уходом. Он пребывал в абсолютной растерянности. Уже дважды Эбенезер оказался на грани прелюбодеяния – хуже, бессмысленного насилия – и его целостность сохранилась случайно, исключительно благодаря внешним влияниям. Девушка в такелаже «Киприды» была изнасилована и беззащитна; Уоррен – изнасилована, груба и дурна лицом; обе подлежали не вожделению, а жалости, и их какое-либо сходство с Джоан Тост, столь далёкое от того, чтобы служить оправданием его непростительному поведению, являлось отягчающим обстоятельством. Всё это он отчётливо понимал, одновременно помня те облегчение и стыд, которые испытывал на протяжении двух недель после того, как судьба выдернула его из такелажа бизань-мачты. Пойти теперь в хлев означало обмануть девушку, которая – невероятно – обогнула половину земного шара из-за любви мужчины, до сей поры не знавшего улыбок ни от одной женщины, кроме сестры; в придачу сие означало пожертвовать доброй половиной его естества ради пропащей шлюхи без всякой любви, и эта шлюха отнесётся к деянию с тем же презрением, что и он. Но также поэт чувствовал и не мог этого постичь, что в его сердце вопрос оставался открытым.

«Всё слишком нелепо! – подумал Эбенезер и гневно бросился на постель, где они боролись. – Не буду больше об этом размышлять». Он с завистью взглянул на Бертрана, но для него самого сон исключался: фантазия полыхала, изобилуя образами свинарки, страдающей от его наказующих и сладострастных действий, признающейся с отведённым взором в том, как шумно она отзывается на домогательства, и в данный момент ждущей его в хлеву. На весах Сдержанности одна чаша пустовала, тогда как другую придавливал всей своей тяжестью Разум, но какая же тёмная сила давила с противоположной стороны на весах Выбора?

Покуда он лежал так в раздумьях, его лакей хотя и спал, ни в коей мере не был покоен. Его внутренности урчали и всхрапывали, как гончие над загнанной лисой; в нём пенились и булькали кукуруза с сидром; вскоре начался салют в честь восходящей луны, и опочивальня наполнилась бродильным духом. Автор всего этого звучно храпел, но его господину повезло меньше; потому спустя какое-то время пришлось бежать из комнаты со звоном в ушах, головокружением и глазной резью от кормовых залпов. В гостиной ещё пировали двое гостей; из услышанного Эбенезер понял, что хозяйский сын Тимоти вернулся и теперь потчует их нескромными виршами. Поэт незаметно выскользнул на крыльцо, вдохнул струившийся с реки прохладный воздух и довольно скоро устремился с этого промежуточного пункта к хлеву, оглохнув к доводам совести.

Луна высветила дорогу через двор, но в хлеву было темно, как в первозданном Хаосе. Он подумал было окликнуть Сьюзен, но решил этого не делать.

«Я молча приближусь и зажму её во тьме, как разбойник!»

Это была захватывающая фантазия: Эбенезер настораживался при каждом шорохе, а любовные спазмы грозили вырваться из заточения подобно созревшим цыплятам из скорлупы. Мало того: шести бесшумных шагов в темноте хватило, чтобы сделать настойчивым зов мочевого пузыря – ему пришлось облегчиться на месте, прежде чем продолжить путь.

«Бог помогает тем, кто помогает себе сам», – рассудил он.

Однако в отличие от Онана, стрелявшего по мишеням не более шумным, чем почва, невезучего Лауреата угораздило попасть в кота, шерстяного недоростка, валявшегося в трёх шагах и выглядевшего в темноте словно серый камень. И будто щелчок пальцев декартова Бога, о коем некогда сказывал Берлингейм, этот скромный выстрел во тьму привёл в движение целую вселенную! Мышелов с шипением пробудился и бросился с выпущенными когтями на ближайшее животное – к счастью, не на Эбенезера, а на одного из поросят Сьюзен. Подсвинок завизжал, вскоре испуганно заблеял весь хлев. Поэт и сам пришёл в ужас: сперва от животных, о количестве и разнообразии которых не подозревал, а потом от вероятности, что гвалт, теперь усиленный собачьим лаем снаружи, встревожит обитателей дома. Отскочив и придерживая одной рукой штаны, он наткнулся на приставленную к стене палку – возможно, посох свинарки. Крича: «Сьюзен! Сьюзен!» – он подхватил деревяшку и принялся неистово колотить, покуда комбатанты не убежали: поросёнок – в коровье стойло, а кот – в угол, откуда подала голос домашняя птица. Через секунду передышка закончилась: хлев наполнился кряканьем и кудахтаньем; утки, гуси и куры отчаянно забили крыльями, пытаясь увернуться от кота, а Эбенезер подвергся ударам клювами по голове и ногам, встречая птицу за птицей. Для собак, двух шумных спаниелей, это новое столкновение было уж слишком: они ворвались в хлев со двора, преследуя, как им мнилось, лису или ласку, которые охотятся за пернатыми, и сколько ни размахивал палкой Лауреат, они вытурили его из хлева и загнали на тополь у ближайшего сушильного сарая. В таком безвыходном положении собаки продержали поэта минут пятнадцать, после чего потрусили спать, так как врождённый недостаток рвения возобладал над первоначальной целеустремлённостью.

Сьюзен Уоррен так и не показалась, и Эбенезер начал опасаться, что в итоге она его провела. Он решил спуститься и ещё раз навестить хлев – как с целью проверить подозрения, так и стремясь спрятаться от москитов, которые покрывали волдырями лицо и лодыжки; однако стоило ему приступить к спуску, как поэт различил в траве не то жужжание, не то треск. Кто там – обычный кузнечик или одна из змей, коих расписывал за ужином мистер Срань? Идея оказаться внизу утратила всякую привлекательность, и он, хотя звук не повторился, а голод москитов не ослабел, основательно задержался на дереве, слишком испуганный, чтобы даже сложить негодующий гудибрастик.

Правду сказать, Эбенезер просидел бы и до рассвета, ибо за Страхом по пятам, словно проститутка за сутенёром, подступил Стыд, о котором он знал, что тот охватит его рано или поздно, а Стыд привёл свою угрюмую сестрицу-шлюху Тоску, но какое-то время спустя до него донёсся из дома голос некоего мужчины, произнёсший: «Хватит уже, Сьюзен, доброй ночи и ступай отсюда!» После этого дверь захлопнулась, и закутанный силуэт проследовал через далёкий двор в хлев.

«Подлец Митчелл овладел ею в гостиной! – подумал Эбенезер и припомнил грубую фамильярность, с которой плантатор приветствовал Сьюзен. – Её перехватили на выходе, подвергли какой-то грязной забаве, и только сейчас ей удалось выскочить!»

Это предположение, столь далёкое от сострадательного, мгновенно оживило его пыл, как и участь женщин с «Киприды»; он тихо, аккуратно соскользнул с тополя и осторожно двинулся через высокую траву к хлеву, ожидая в любой момент, что в пятку вопьются гадючьи клыки. Благополучно достигнув двери, поэт бесшумно вошёл и разглядел внутри лишь слабейшее мерцание затемнённого фонаря.

– Пссст! – шепнул он, и «Пссст!» было ответом.

Эбенезер услышал под стеной, где стоял, пыхтение – безошибочно человеческое, а потому решил не звать более, а претворить в жизнь исходный план внезапной атаки. Он с величайшей осторожностью подкрался к жертве, чьё местонахождение в свинушнике легко определил по тяжёлому дыханию и шороху, с которым вблизи от неё шебуршился неугомонный поросёнок. И лишь когда счёл, что оказался буквально над ней, он проворковал: «Сьюзи, Сьюзи, моя шлюшка, моя голубушка!» – и тотчас любовно обхватил её стан.

Он нащупал голые голени, и бедра, но…

– Силы небесные, что это?

– И правда, что это? – грянул мужской голос, и после короткой борьбы поэт обнаружил, что вжат лицом в гнилую солому свинарни. Предполагаемая жертва уселась ему на спину и придержала руки; хавроньи, хряки и поросята нервозно сопели в дальнем конце помещения. – Вы, стало быть, решили, что я ваша шлюшка, ваша голубушка? Что же вы за мерзость такая, сэр?

– Умоляю, дайте объяснить! – возопил Эбенезер. – Я гость капитана Митчелла!

– Наш гость? Что за способ благодарить за гостеприимство? Пьёте наш сидр, едите нашу кукурузу, а потом покушаетесь отыметь мою Порцию?!

– Порцию? Кто такая Порция?

– Отец зовёт её Сьюзи. Держу пари, это он вас надоумил!

У Лауреата ёкнуло в груди.

– Ваш отец! Выходит, вы Тим Митчелл?

– Он самый. А вы, неблагодарный негодяй, кем будете?

– Сэр, я Эбенезер Кук, Поэт и Лауреат провинции Мэриленд…

– О нет! – воскликнул Митчелл, явно впечатлённый, и – к великому удивлению Эбенезера – тотчас его отпустил. – Садитесь, пожалуйста, сэр, и простите меня за грубое поведение; я просто разволновался за целомудрие моей Порции.

– Я… я полностью вас прощаю, – произнёс поэт. Он поспешно сел, дивясь услышанному. Судя по голосу, сын хозяина был, как минимум, ровесником Эбенезера; как же он мог рассуждать о целомудрии Сьюзен? – Полагаю, вы потешаетесь надо мной, мистер Митчелл?

– Или вы надо мной, – вздохнул тот. – Да ладно, вы нас застукали, и жизнь Порции в ваших руках.

– Её жизнь?! Значит, она здесь, в этом загоне?

– Конечно, сэр, вон там, с остальными. Умоляю, ни слова отцу!

– Пресвятая Мария! – вскричал поэт. – Что за безумие, мистер Митчелл? Объяснитесь, молю!

Собеседник вздохнул.

– Хорошо, что я так поступил, ибо если вы намерены погубить нас, то погуби́те, а если вы – джентльмен, то, может быть, оставите нас в покое.

– Вы любите Сьюзен? – спросил Эбенезер, не веря ушам.

– Да, это так, – ответил Тим Митчелл, – и так было с первого дня, стоило мне увидеть её. Её действительно зовут Порцией, мистер Кук, а имя Сьюзи дал ей отец в честь бывшей у него некогда любовницы-шлюхи. Он считает её своей собственностью, сэр, и обращается с нею, как зверь! Если он узнает о нашей любви, его гневу не будет предела!

Голова у Эбенезера пошла кругом.

– Дорогой мистер Митчелл…

– Сволочь! – продолжил Тимоти срывающимся голосом. – Не возымев пока власти над новой шлюхой, он каждый вечер приходит к бедной милой Порции, чью девственность поругал, когда она была слишком крошечной хрюшкой, чтобы его отогнать.

Эбенезер не мог не восхитится метафорой «хрюшка», однако в отчётах о прошлом Сьюзен проступали очевидные противоречия.

– Вынужден заявить, – начал было поэт, – что это не…

– Его трусость не имеет границ, – прошипел Тимоти. – Пускай он мой отец, сэр, но я ненавижу его, как Дьявола! Умоляю, не говорите ничего, ибо в злобе своей он, если проведает о нашей любви, отдаст её похотливому кабану, который там в загоне и который всегда взирал на неё с блудливыми помыслами. Отец позволит ему навязать ей свою слюнявую волю.

У Эбенезера перехватило дыхание.

– Вы же не хотите сказать…

Но когда правда осенила его, молодой Митчелл вскричал: «Порция! Сюда, Порция! Чу-ушка!» – и животное, хоронившееся у дальней стены, вперевалочку вышло из сумрака.

– Гляньте, какая смирная! – гордо сказал Тим.

– Хватит! – прошептал Лауреат.

– Представьте, сэр, что это ваша родная, любимая сестра – неужто вы отдадите её на растление грязной твари?

– Не отдам, – воскликнул Эбенезер, – и я возмущён сравнением! Воистину, я не в силах сказать, кто большая тварь – скотоложец или кабан; это порочнейший из пороков, с какими я сталкивался!

В голосе Митчелла отразилось, скорее, разочарование, нежели испуг.

– Ах, сэр, никакое любовное дело не есть порок – если вы и правда поэт, то неужели не понимаете? Измена, изнасилование, обман, лживое соблазнение – вот пороки, а не стыковка тел: грех не в деянии, а в обстоятельствах.

Эбенезер захотел взглянуть на лицо этого занятного моралиста.

– То, что вы говорите, может быть правдой, если рассуждать о мужчинах и женщинах.

– Позор поэту, который слушает столь небрежно! – попенял ему Тимоти. – Я говорил о мужском и женском, а не о мужчинах и женщинах.

– Но столь дурное, противоестественное соитие!

Тимоти рассмеялся.

– По-моему, сэр, Госпожа Природа не столь щепетильна, как вы. Уверяю вас, что да, охотничий пёс ищет суку, чтобы спариться с нею, но не всё ли ему равно, кем она окажется – мастифом или таксой? Да нет, Боже мой, я скажу больше: его устроит любой партнёр, будь то сука, его брат или сапог хозяина! Потребность пса естественна, и вся природа к его услугам словно мишень, где сука – в яблочке, так сказать. Я видел, как вон те спаниели приходовали овцу…

Эбенезер вздохнул.

– При всех румянах и пудре вашей риторики лик скотоложства имеет грешный оскал. Эти бедные бессловесные создания обманываются нечаянно, но человеку хватает света, чтобы узреть замысел Госпожи Природы.

– И здравого смысла, чтобы понять: в нём нет иной цели, кроме как сохранять виды, – подхватил Тимоти. – А ещё смекалки, чтобы делать для удовольствия то, чем твари занимаются поневоле. Я не в разладе с женщинами, господин Поэт – любил многих девиц и, без сомнения, полюблю ещё. Но как Писание учит нас, что смерть есть плод с Древа Познания, так и Скука, сдаётся мне, есть плод Ума и Фантазии. Вот ночью, в подобающих покоях ложится на спину новая возлюбленная, и её любовник доволен. Но вскоре это нехитрое наслаждение блекнет, и они освежают свою забаву: у Аретино узнаю́т о радости разнообразных поз, у Боккаччо и прочих – как предаваться утехам при свете дня, в полях и в винных бочках, а также у камелька; у Катулла и бесстыжих Греков – о том, что в лес ведёт не одна тропа, а ещё, что множество лесов заслуживают всяческого исследования. При наличии дерзости и ума их открытиям не будет конца, но если они вдобавок читают, то в распоряжении любовников оказываются амурные изыскания многих рас: наслаждения и Китайцев, и Мавров, и Турков, и Африканцев, и умнейших народов Европы. Разве это плохо, сэр? Когда мужчины вроде нас влюбляются в женщину, мы предаёмся любви всецело и во всех отношениях; мы не находим покоя, пока всеми чувствами не познаем каждую открытую и каждую потаённую её частицу, а после скрипим зубами, не имея возможность залезть ей под кожу! В отличие от вас, сэр, я не великий поэт, но как-то раз переложил на стихи именно это томление, в таком вот разрезе:

– О! Боже Всемилостивый! Прекратите, а не то меня вырвет! – вскричал Эбенезер. – «Винца телесного»! В жизни не слышал таких стихов!

– Вы не знакомы с господином Барнсом[186], автором сонетов? Он мечтал превратиться в шерри в стакане любимой, чтобы она волновала его языком, согревала им свою влюблённую кровь, а после мочилась им…

– Во всём, что вы говорите, есть известная доля истины, – признал Эбенезер. – И более того, заверяю вас, что не будь я обетован целомудрию – нет, сэр, не смейтесь, это именно так, и позже я объясню, – в общем, не будь я обетован целомудрию и имей, как многие мужчины любовницу, то ощутил бы эту вашу потребность познать её всеми способами, за исключением разве «телесного винца» и прочих подобных жидкостей, которые пусть остаются в её винокурне, как бы я ими ни упивался! В сиём нет ничего неестественного: это просто древнее желание любящего, о котором говорит Платон – быть одним целым с возлюбленной, а в отношении поэтов тут и вовсе удивляться нечему, столь часто предметами стихотворения становятся женщина и любовь. Но речь же не идёт о том, чтобы с Лауры Петрарки или даже шлюхи Барнса, которую мучает жажда, перескочить сюда вот, на вашу жирную хавронью Порцию!

– Напротив, сэр, никакого скачка, – возразил Тим. – Вы уже доказали мою правоту. Вашему Сократу грела постель Ксантиппа, но разве он не развлекался заодно с греческими юношами? Вы говорите, что женщины часто бывают предметами поэзии, но в действительности поэт поёт об огромном мире: всё Божье творение – его возлюбленная, и он испытывает к нему точно такую же любовь и безграничное любопытство. Он любит женское тело – Бог свидетель! – любит маленькое пустое пространство меж её бёдер, пригодное для сладостных трений, и две ямочки на пояснице, не чуждые его поцелуям.

– Сие доподлинно установлено, – согласился Эбенезер, кровь у которого вновь вскипела. – Взирать на женские формы – несказанное удовольствие!

– Сэр, но неужели от этого вы станете слепы к мужской красоте? Нет, если у вас глаза Платона или Шекспира. Сколь привлекателен ладный мужчина! Эта красивая рёберная клетка и массивные мускулы икр, а также бёдер; точёность кистей, рифлёных венами и сухожилиями, более приятственных взору, чем женские; поросль на груди, передать которую не в силах искуснейшие скульпторы, а самое благородное – его мужское естество в покое! Какой контраст с милой женской незаполненностью! По мне, так главная вина греков-ваятелей в том, что у их мраморных мужей причиндалы как у маленьких мальчиков: это педерастическое искусство, и я презираю его. Было бы чудно, если бы они вырезали живую истину, которой поклонялся бы народ античной эпохи – жезл и ядра силы!

– Мне тоже случалось восхищаться мужчинами, – нехотя сказал Эбенезер, – но при мысли о любовной связи моя плоть восстаёт!

На самом деле слова невидимого собеседника напомнили ему о непотребствах, от которых он более трёх месяцев назад страдал на баке «Посейдона».

– Тем хуже, – с лёгкостью продолжил Тим, – потому что о мужчинах можно много чего сказать в стихах. Чёрт возьми, сэр, иногда я жалею, что не имею дара владеть словами, или мечтаю, чтобы моею душой обладал какой-нибудь поэт: какие строки я создал бы о мужских и женских телах! И остальном творении тоже! – Эбенезер расслышал, как он треплет Порцию. – Огромные гибкие гончие, лощёные кобылицы и золотистые коровы… Как могут мужчины и женщины довольствоваться поглаживанием столь прекрасных существ?! Я, я люблю их всеми фибрами души, моё сердце изнывает от страсти к их телам!

– Извращённость, мистер Митчелл! – упрекнул его Лауреат. – Теперь вы расстались и с Платоном, и с Шекспиром, и со всеми остальными джентльменами!

– Но не с человечеством, – заметил Тимоти. – Европа, Леда и Пасифая – сестры мои; потомство моё – Минотавр, и Горгона, и Кентавры, пёсьеголовые боги египтян и все прекрасные царственные особы из сказок, которых приходится любить в образах жаб, гусей и медведей. Я люблю мир, сэр, а потому занимаюсь с ним любовью! Я бросал семя в мужчин и женщин, в десяток разных зверей, в корявые дупла деревьев и медоносные утробы цветов; я резвился на чёрной груди земли и крепко её обнимал; я ласкал морские волны, осеменил четыре ветра и запустил мою страсть к звёздам!

Голос, которым делалось это признание, был исполнен такого пафоса, что Эбенезер тихонько, как только мог, отодвинулся на несколько дюймов от оратора, в котором с опаской начал подозревать сумасшедшего.

– Это исключительно… интересная точка зрения, – молвил он.

– Я был уверен, что вам понравится, – сказал Тимоти. – Только так поэт и может взирать на мир.

– Нет-нет, я не сказал, что разделяю ваши всеохватные вкусы!

– Да будет вам, сэр! – рассмеялся Тим. – Ведь не во сне же вы пожаловали сюда, зовя «Сьюзи»!

Эбенезер протестующе промямлил нечто невнятное; с одной стороны, ему не хотелось, чтобы Тимоти уверовал, будто Лауреат Мэриленда разделяет его порочное вожделение к скоту, однако с другой, он не был готов раскрыть истинную причину своего нахождения в хлеву.

– Вы слишком джентльмен, чтобы досаждать ей теперь, – продолжил Тим. Эбенезер услышал, что тот придвинулся ближе, и отступил ещё.

– Это ошибочное суждение! – вскричал поэт, дрожа от стыда. – Я могу объяснить!

– Зачем? Вы думаете, я опорочу ваше имя после того, как вы пощадили Порцию? Сьюзен Уоррен рассказала мне всё, и я велел ей ждать вас; я отведу вас прямо к ней, и можете развлекаться всю ночь.

Он вскочил, не дав Эбенезеру сбежать, и схватил его за плечо.

– Это более чем любезно, – с опаской произнёс Лауреат, – но я совсем не хочу идти. Клянусь, я, правда, девственник при всех моих дурных видах на Сьюзен Уоррен; меня захлестнуло какое-то внезапное, чудовищное наваждение, которого я ужасно стыжусь теперь. – Он вновь и с горечью вспомнил своё недавнее скверное поведение на «Посейдоне». – Слава Богу, меня задержали, и целомудрие взяло верх над пылом, иначе я одинаково навредил бы и ей, и себе!

– Так ты действительно всё ещё девственник? – мягко спросил Тим, крепче сжимая плечо поэта. – И собираешься им остаться, что бы ни произошло?

Он заговорил голосом разительно отличным от прежнего; Лауреат покрылся гусиной кожей, потрясённый настолько, что не мог вымолвить и слова.

– Поверить было нелегко, – добавил новый голос. – Вот почему я сказал, что отведу тебя к свинарке.

– Не верю своим ушам! – произнёс поэт, задыхаясь.

– Не мог и я, когда Митчелл рассказал о новом госте. Доверимся глазам?

Он убрал с фонаря колпак; в жёлтом сиянии, которое привлекло ленивое внимание свиней, Эбенезер узрел не бородатого, черноволосого «Питера Сэйера», Берлингейма из Плимута – хотя и это было бы невероятно! – а хорошо одетого, в парике, гладко выбритого наставника из Сент-Джайлс-ин-Филдс и Лондона.

– Сколько раз я обманут – единожды, дважды или трижды?! – воскликнул поэт. – Кто такой Берлингейм – тот, кто стоит предо мною сейчас, или тот, с кем я расстался в Плимуте?! Или вы оба самозванцы?

– Мир – отличное место для самозванства, – с улыбкой признал Генри.

– Ты так изменился, когда я видел тебя в последний раз, а теперь снова стал прежним!

– Именно об этом, Эбен, я часто тебе твердил: твой подлинный и неизменный Берлингейм живёт лишь в твоей фантазии – как и заведённый порядок вещей. В действительности ты видишь Гераклитову реку: или движемся, меняемся и растворяемся мы; или дело в твоём хрусталике, который изменяет цвет, фон и фокус; или же причина и в том, и в другом. Итог одинаков, а ты волен только принять его или отвергнуть.

Эбенезер встряхнул головой.

– Воистину, ты тот, кого я знал в Лондоне. И всё же я не могу поверить, что Питер Сэйер был мошенником!

Берлингейм пожал плечами, так и держа фонарь.

– Говорят, с тех пор он обрил волосы и бороду, как свойственно моей версии, и больше не пользуется такими вот интонациями. – Последние слова Генри произнёс голосом, памятным Эбенезеру с Плимута. – Друг мой, коли живёшь в мире, то должен танцевать под чью-нибудь дудку или играть на собственной, чтобы мир повиновался ей.

– Вот отчего я ненавижу выписывать кренделя, – рассмеялся Эбенезер, – хотя нынче был очень близок к тому.

Генри положил руку поэту на плечо.

– Я знаю историю, друже, и шлюха тебя преднамеренно облапошила. Но в скором времени я заберу у неё твои два фунта.

– Неважно, – горестно улыбнулся Эбенезер. – Я дал ей всего-навсего никчёмное колечко и благословляю тот час, когда она разрушила мой блудливый план. – Разговор об этом напомнил недавние речи товарища в темноте, поэт вспыхнул и вновь рассмеялся. – Значит, ты поддразнил меня, когда изобразил страсть к свинье и всему прочему!

– Ничего подобного, – заявил Генри. – То есть я не испытываю к ней особой любви, но она, несмотря на возраст, воистину вкусная рулька, и уже много раз…

– Перестань, ты снова дразнишься!

– Думай, что хочешь, – сказал Берлингейм. – Факт в том, Эбенезер, что я разделяю твои взгляды на невинность.

Поэт был до того удивлён и рад услышать такое признание, что обеими руками обхватил друга, но реакцией того стало движение столь многозначительное, что Эбенезер тревожно вскрикнул и мигом отпрянул, шокированный и уязвлённый.

– Я имею в виду, – любезно продолжил Берлингейм, – что некогда тоже прикипел к моей девственности, и по той же причине, о которой ты повествуешь в своём стихе. Но вскоре утратил её, а потому обратился к миру. Именно тогда я поклялся – поскольку выпал из милости – служить Змею, меня предавшему, и прежде, чем умру, отведать в саду всех плодов! А как иначе, по-твоему, мне удалось покорить такого святого, как Генри Мор? И блистательного Ньютона, которого я чуть не свёл с ума от любви? Как получил назначение у Балтимора и обвёл вокруг пальца доброго Фрэнсиса Николсона?

– Святое сердце, ты же не хочешь сказать, что все они…

– Нет, – сказал Генри, предвидя возражения. – То есть они-то вряд ли так думают. Но мне ещё не исполнилось двадцати, а о страстях мира я уже знал больше, чем Ньютон о пути того в пространстве. За моими плечами было без счёта experimenta; я мог написать о плоти собственные «Начала»[187]! Когда Исаак приводил в движение свои грузы на проводах, знали ли они, что за силы заставляют их колебаться по его воле? Не больше, чем было известно самому Ньютону и Порции – не говоря про других – о том, какие нервные проводки и любовные пружинки я затрагивал, чтобы вызвать нужную мне реакцию.

Лауреат был достаточно потрясён этими откровениями, а потому прежде, чем он сумел их переварить, Генри сменил тему на более злободневную: их раздельное путешествие из Плимута и нынешнее положение. Берлингейм заявил, что успешно обманул капитанов Слая и Скарри, заставив уверовать, будто является Джоном Кудом, и в этой роли сопроводил тех в Мэриленд, по ходу подтверждая верховодство Куда в крупной двусторонней контрабанде: к примеру, многие судовладельцы под началом повстанцев беспошлинно переправляли мэрилендский табак в Нью-Йорк, откуда голландцы нелегально сплавляли его на Кюрасао, в Суринам и Ньюфаундленд; или экспортировали в Барбадос, где его перекладывали из хогсхедов в невинного вида ящики и тайком отвозили в Англию; а то ещё гнали в Шотландию напрямик. На обратном пути они импортировали грузы из иностранных портов непосредственно в Мэриленд, поступая проще – подкупали местных контролёров бочками рома и ящиками редких промышленных товаров.

– Именно таким манером, – сообщил он, – Куд зарабатывает большую часть денег на свои грандиозные подрывные предприятия, хотя у него, несомненно, есть и другие источники. – Берлингейм продолжил утверждением, что, судя по всем признакам, заговорщик планирует coup d’état[188], возможно – в течение года. Разные комментарии Слая и Скарри не оставили на сей счёт сомнений, хотя они ничем не намекнули на конкретные действия, посредством которых будет осуществлён переворот.

– Тогда почему ты здесь, а не у Николсона на пороге? – спросил Лауреат. – Мы должны уведомить его!

Берлингейм покачал головой.

– Мы не так уж уверены в собственной верности Николсона, Эбен, при всей его внешней честности. В любом случае, это вряд ли насторожит его больше, чем насторожило уже. Но дай закончить.

Он рассказал, как тайно сошёл с корабля Слая и Скарри в Кекоутане, в Виргинии, из опасения, что на причале в Сент-Мэри будет присутствовать настоящий Куд, и перебрался в Мэриленд под нынешней обманной – или подлинной, если Эбенезеру так угодно – личиной всего несколько недель назад. Наведя в Сент-Мэри справки о «Посейдоне», он к ужасу своему узнал про похищение Лауреата пиратами.

– Боже, как же я проклинал себя за то, что не поплыл с тобою! – воскликнул Берлингейм. – Могу только представить, чему подвергли тебя эти негодяи, так или иначе…

– Заклинаю, Генри, – перебил его Эбенезер, – ведь это ты позднее назвался Лауреатом?

Тот кивнул.

– Ты должен простить меня. Я не воспользовался ничем, кроме имени для подписи петиции: подумал, ты умер, не получив возможности послужить своему делу, и представил, как обрадуется старый Куд, когда об этом услышит. А дальше Николсон заявил, что хочет перевести правительство из Сент-Мэри в Энн-Эрандел-таун, чтобы смыть с него папистскую скверну, и кое-кто в Сент-Мэри разослал петицию протеста. Я увидел в ней имя Куда, а потому добавил и твоё, дабы сбить его с толку.

– Дорогой друг, – на глаза Эбенезера навернулись слёзы, – это простое действие чуть не погубило меня!

Удивлённый Берлингейм спросил, каким образом, но поэт обязал его сначала закончить рассказ, после чего он поведает о собственном многотрудном путешествии из Плимута до той соломы, на которой они сидели теперь.

– Осталось немного, – сказал Генри. – Твой сундук забрали до поры, когда его выставят на законную продажу, но я изловчился завладеть твоей тетрадью…

– Слава Богу!

– Сколько слёз я пролил над твоими стихами! Сию минуту она находится в доме, но я и не мечтал вновь увидеть владельца.

Берлингейм сообщил, что ещё в Сент-Мэри прослышал, будто Куд узнал о грандиозном обмане и пришёл в такую ярость, что в наказание отстранил Слая и Скарри от прибыльного контрабандистского рейса. На самом деле Куд, боясь расставленных неизвестным шпионом ловушек, на время свернул в Провинции все операции подобного рода: доходы Его Величества от торговли табаком редко бывали такими высокими.

– Я понял, что подлецу понадобится какой-то новый источник, – продолжил Генри, – а потому следил за ним пристально, как никогда прежде. В ходе слежки я обнаружил капитана Митчелла: он один из главных заговорщиков, и в его доме часто собираются повстанцы.

– Судя по тому, что мне удалось услышать, ничуть не удивлён, – сказал Эбенезер и вдруг побледнел. – Боже, но я назвал ему моё имя и выложил всю историю своего пленения!

Берлингейм восхищённо покачал головой.

– Так он мне и сообщил, когда я прибыл, и ты, клянусь, самый везучий тип во всём Мэриленде. Он решил, что вы оба не в своём уме, и пригласил на обед, чтобы потешить гостей. Завтра Митчелл думает вытурить вас, а если бы он хоть на минуту вообразил, что ты настоящий Эбен Кук – вам обоим, уверен, пришёл бы конец.

Вернувшись к своему рассказу, Берлингейм поведал о расследовании в отношении Митчелла, которое выявило два важных факта: капитан играл ключевую роль в каком-то новом зловещем замысле Куда, и у него был сын Тимоти, которого он четыре года назад оставил в Англии закончить обучение, а потому того никто в Мэриленде не знал.

– Я сразу решил выдать себя за сына Митчелла: видел в доме его портрет, и он не так уж отличался от меня, чтобы четыре года запойного пьянства не объяснили разницу. Даже при этом для надёжности я подделал подпись Куда на письме к Митчеллу, в котором говорилось, что сынок Тим теперь состоит у Куда на службе и возвращается домой для выполнения нелёгкой работёнки за отца. Шифровать приказы – в обыкновении Куда, и не вздумай спрашивать, что это означает! Я сам прибыл вслед за письмом и назвался Тимом Митчеллом, явившимся из Лондона. Насрать, кем счёл меня капитан – своим сыном или агентом Куда: когда он задал вопрос, я изобразил улыбку и отвернулся; впредь он не спрашивал. Но в чём заключается заговор, мне ещё предстоит выяснить.

– Быть может, он касается опиума? – Предположил Эбенезер и на острый взгляд Берлингейма ответил в свою защиту: – Именно опиум искалечил свинарку и жену его тоже убил. – Поэт кратко пересказал историю Сьюзен Уоррен, не забыв о чудесном совпадении – присутствии Джоан Тост и благородной жертве женщины во имя её спасения. Однако Берлингейм хмурился и качал головой по ходу всего недолгого откровения.

– Разве не чудеса? – вопросил Эбенезер.

– Чересчур чудеса, – ответил Генри. – Не хочу быть излишне скептичным, Эбен, равно как и разочаровывать тебя; сама-то девка искалечена опиумом, я признаю, и возможно, всё, что она говорит, истинно, как Писание. Но вон там, у реки, стоит пара надгробий, бок о бок; на одном начертано «Паулина Митчелл», а на другом – «Элизабет Уильямс». И я клянусь, что имя Джоан Тост в этом доме не упоминалось – по крайней мере, в моём присутствии. Единственная шлюха, за которой капитан, насколько мне известно, увивается, это сама Сьюзи, а с нею мы все не раз и не два развлеклись. Я также нигде не видел пузырьков с опиумом, хотя он, конечно, может кормить её тайком. Думаю, она прослышала о Джоан Тост от твоего лакея – язык у него без костей. Что касается прочего, то это попросту байка, чтобы вытянуть из тебя серебро; когда не вышло, она изобразила жертву, о которой ты говорил, в надежде во второй раз преуспеть. Не ты ли сказал, что весь ужин она провела в кухне с твоим лакеем?

– Так оно и было, – признал Эбенезер, – но мне кажется, что она…

– Да полно, – рассмеялся Генри, – в конечном счёте тебя околпачили не больше, чем Сьюзен, и если Джоан Тост здесь, мы её найдём. Но расскажи мне теперь о своих приключениях: ты, чёрт побери, постарел лет на пять с нашей последней встречи!

– На то имелись причины, – вздохнул Эбенезер и, хотя он оставался поглощён мыслями о Джоан Тост, с посильной лаконичностью поведал о встрече с Бертраном на борту «Посейдона», потере денег стараниями азартного лакея, дурном обращении со стороны экипажа и захвате обоих под командованием Томаса Паунда. При каждом откровении Берлингейм качал головой или сочувственно бурчал; при упоминании Паунда он потрясённо вскрикнул – не только из-за совпадения, но и от вывода, что Куд заручился поддержкой губернатора Виргинии Андроса, который нанял Паунда для охраны побережья.

– А это не так уж и странно, – заявил Генри, подумав. – Любви между Андросом и Николсоном больше нет. Но представить тебя в когтях у Паунда! Что, эта здоровая чёрная бестия Боабдиль ещё у него в команде?

– Первым помощником, – содрогнувшись, ответил поэт. – Боже правый, какие ужасы он творил на «Киприде»! Ту самую девку, о которой я рассказывал, залезшую в такелаж бизань-мачты, он чуть ли не вскрыл, как устрицу. До чего же я радовался, когда она наградила злодея дурной болезнью!

– Ты сам её едва не подцепил, – здраво напомнил Берлингейм. – И не один раз, а дважды. Видел сыпь на коже Сьюзен Уоррен?

– Но ты тоже…

– Немного с нею позабавился, – докончил Генри. – Однако мне известны разные способы развлекаться с женщинами. – Он восторженно поскрёб подбородок. – Я слышал о блядских кораблях, но думал, что это матросская легенда.

Эбенезер продолжил, рассказав о встрече Паунда с капитаном «Посейдона» Мичем, отложив на потом историю с тайным дневником Джона Смита, и закончил описанием их с Бертраном казни, спасения, а также знакомством с Дыропахарем и Куассапелагом, Королём Анакостина.

– Потрясающе! – воскликнул Генри. – Твой Дыропахарь – африканец-раб, не сомневаюсь, но этот Куассапелаг… Ты знаешь, Эбен, кто он такой?

– Назвался королём Пискатауэев…

– Так и есть. И он настроен недружелюбно! В минувшем июне он убил англичанина по имени Лайсл и был вверен заботам полковника Уоррена в графстве Чарльз, который всё ещё является верным другом Куда. Однажды ночью этот Уоррен по какой-то странной причине выпустил дикаря и был за это смещён, но Куассапелага потом никто не видел. Говорили, что он пытается настроить Пискатауэев против Николсона.

– Это ужасно, если так, – сказал Лауреат, – но за него самого я должен поручиться, Генри; нашим мэрилендским плантаторам хорошо бы иметь половину его благородства. Но постой и скажи, прежде чем я продолжу: что ты узнал о твоём предке, сэре Генри Берлингейме?

Тот вздохнул.

– Не больше, чем знал в Плимуте. Помнишь, я говорил, что журнал пересылали разным Смитам-папистам? Ну, так первым из них был Ричард Смит – прямо здесь, в графстве Чарльз – это генеральный инспектор лорда Балтимора. Как только я тут устроился и открылся Николсону, то принялся собирать журнал по кускам, чтобы отдать под суд Куда и его приспешников. Но когда мне удалось добраться до Дика Смита и назвать ему губернаторский пароль…

– …Он заявил, что Куд каким-то бесом давно заполучил свою часть, – расхохотался Эбенезер.

– Смех, да и только, чёрт побери! Дик Смит попытался помочь кое-каким своим друзьям-папистам, назначая их заместителями, но Куд, когда губернатор Копли умер, усмотрел шанс поднять вой о папизме и перевернуть хозяйство Смита вверх дном. Как ты об этом узнал?

Эбенезер извлёк из кармана несколько сохранившихся листов дневника.

– Как же мне самому не разузнать что-нибудь об интриге при таком-то замечательном наставнике? Ты ничего не сумеешь прочесть, но это – часть того самого документа.

Берлингейм жадно выхватил её и поднёс к свету.

– Ах, Господи! – вскричал он. – Ни слова не уцелело!

– Из журнала Ассамблеи – да, – согласился Эбенезер. Он рассказал, как похитил бумаги у Паунда и взял их с собой на доску шлюпа. – То, что мы лишились улик – беда Мэриленда, – заключил поэт и вновь рассмеялся при виде огорчения Берлингейма. – Ликуй, Генри! По-твоему, я продержусь с такой добычей хоть две минуты, не изучив оборотную сторону?

– Хвала Господу! Ты и дразниться научился!

Без дальнейших проволочек Эбенезер, хотя ночь уже была на исходе, изложил тайную историю путешествия капитана Джона Смита по Чесапикскому Заливу и – с некоторым смущением – пересказал повесть о ненасытной королеве Хиктопика.

– Это великолепно! – воскликнул Берлингейм в конце. – Нам известно, что сэр Генри остался жив, покинул селение Поухатана со Смитом и отправился с ним по Заливу. Сверх того, судя по всему, что нам известно, они ненавидели друг друга и обоюдно желали зла. Но в «Общей истории» Смита о Берлингейме нет ни слова – ты не думаешь, что Смит его прикончил?

– Будем надеяться, что нет, пока сэр Генри не породил сына, – сказал Эбенезер. – Он в лучшем случае не ближе тебе, чем дед. – Тут поэт вспомнил о предложении, которое Мич сделал Паунду: мол, будь он на месте Балтимора, то разделил бы журнал между несколькими сподвижниками по фамилии Смит. – Я бы подумал об этом раньше, если бы смертельно не хотелось спать: возможно, Куд был так зол на него, потому что Паунд ничего ему не сказал.

– Или сказал, чтобы оправдаться. – Берлингейм встал и потянулся. – Так или иначе, нам нужно срочно достать остальное. Давай-ка немного соснём, а утром решим, как быть.

Желание выспаться превзошло тревогу Лауреата по поводу капитана Митчелла, и они вернулись через спящий дом в опочивальню, где несколько часов назад он едва не утратил невинность. Слуги там не было.

– Бертрана твоего я первым и увидел. Не поверил глазам! – сказал Генри. – Когда он сообщил, что и ты здесь, я отправил его спать к слугам, чтобы нам с тобой спокойно поговорить. Утром он может поехать в фургоне с одним из наших лакеев в Сент-Мэри и затребовать твой сундук.

– Да, отлично, – проговорил Эбенезер, но выслушал Генри вполуха. Незадолго до этого, в хлеву, его странным образом растревожило упоминание другом Бертрана – он сам не знал, почему; сейчас он вспомнил о том, что лакей сообщил при их первом свидании на «Посейдоне», почти полгода назад: о нескольких встречах того с наставником, о которых Берлингейм не рассказывал, и о любовной связи между Генри и Анной – последнее воспоминание, что понятно, явилось крайне неприятным в свете того, что недавно стало ему известно об амурных замашках друга.

Берлингейм поставил затенённую лампу и начал раздеваться, готовясь ко сну.

– Лучше всего велеть ему переправить сундук прямо в Молден через Залив. Дело только…

– Генри! – перебил Лауреат.

– Что? Чем ты так озабочен? – Тот рассмеялся. – Давай же, рассвет уже близко.

– Где моя грамота от лорда Балтимора?

На миг Берлингейм опешил, затем улыбнулся.

– Значит, твой слуга сказал, что она у меня?

– Нет, – уныло ответил Эбенезер. – Только то, что у меня её нет.

– Тогда он, конечно, забыл сообщить, что мне пришлось купить её у него, – сварливо добавил Генри, – за пять-то фунтов, единственно чтобы доставить в Мэриленд в целости и сохранности? До чего же мне жаль, что старые Слай и Скарри не изловили подлеца, когда бумага ещё была у него! Неужели тебе не понятно, Эбен? Она являла собой смертный приговор носителю! Но даже при этом твой верный лакей сделал себе копию, а мне заявил, будто грамота понадобилась лишь для похвальбы в Лондоне – у меня в мыслях не было, что он украдёт твоё место на «Посейдоне»!

Генри положил руку поэту на плечо.

– Милый мальчик, уже позднее время для ссор.

Но Эбенезер отстранился.

– И где она спрятана?

Берлингейм вздохнул и забрался в постель.

– В океане близ Бермудских островов, на глубине сорока фатомов.

– Что?

– То был единственный раз, когда Слай и Скарри меня надули. Я подслушал, как они сговаривались обыскать мою каюту на предмет алмазов, которые, как эти двое считали, дал Куду французский король; у меня оставался час на то, чтобы нарисовать бумагу от имени Куда и выбросить все остальные. Да не вешай ты нос! Я давно написал тебе другую, надеясь, что ты жив.

– Но как ты можешь…

– Как агент его лордства в подобных делах, – ответил Берлингейм. Он выбрался из постели, вынул из брючного кармана ключ и отпер стоявший в углу сундучок. Посветив фонарём, Генри выбрал из бумаг одну и предъявил её Эбенезеру для осмотра. – Нравится?

– Да это оригинал! Ты разыгрываешь меня!

Берлингейм помотал головой.

– Ей самое большее две недели, я могу изготовить такую в пять минут.

– Тогда ты воистину лучший в мире подделыватель почерка!

– Может быть, и так, но ты мне слишком льстишь в этом смысле. – Он улыбнулся: – Я и подлинник написал.

– Нет! – вскричал поэт. – Я сам видел, как его писали!

Генри кивнул.

– Отлично помню. Ты теребил ленты на ножнах и чуть не обмочился от радости.

– Это был сам Балтимор…

– Ты никогда не видел Чарльза Калверта, – сказал Берлингейм. – А к нему никогда не приходят незваные гости: одной из моих обязанностей было встречать и выпроваживать подобную публику. Когда объявили о твоём визите, я попросил у его лордства разрешения прикинуться им, как обычно и бывало при появлении сомнительных посетителей. Мне хватило напудрить бороду, да изобразить скованность в суставах… – Он изменил голос, и зазвучал в точности так, как тогда, когда рассказывал Эбенезеру историю Провинции. – Подделать голос и почерк было детской игрой.

Поэт не смог скрыть разочарования, его глаза увлажнились.

– Полно, какая разница? – Берлингейм сел рядом на постель и приобнял его за плечи. – По той же причине я некоторое время изображал Питера Сэйера: присматривался к тебе. Кроме того, Балтимор услышал и одобрил всё, что я сказал. Клянусь, твоё назначение имеет его полное благословение. – Он притиснул Эбенезера к себе.

– Генри, скажи честно, – произнёс Лауреат, высвобождаясь. – В каких ты отношениях с Анной?

– А, снова наш приятель Бертран, – спокойно отозвался Берлингейм. – А сам ты как думаешь, Эбен?

– Я думаю, что ты состоишь с нею в тайной любовной связи, – обвиняюще сказал Эбенезер.

– В таком случае, ты ошибаешься, потому что никакой тайны нет.

– Никаких интрижек и секретных встреч? Никаких «ласточек» и «солнышек»?

– Милый друг, следи за языком! – строго осадил его Генри. – Твоя сестра достойно отвечает моему расположению и имеет здравый смысл не привлекать гнев своего брата и своего отца вследствие этого. Что до меня, то я люблю её так же, как тебя – не больше и не меньше.

– Да, и «так же» это как? – спросил поэт. – Добавить ли нам в этот список Порцию, и Долли из «Короля морей», и Генри Мура, и «корявые дупла деревьев»? За что отец изгнал тебя из Сент-Джайлса?

– Ты слишком возбуждён, – молвил Берлингейм, так и сидя на постели. – Дай мне тебя успокоить.

По щекам Эбенезера потекли слёзы.

– Сын Содома! – воскликнул он и бросился на наставника. – Ты лишил девства мою сестру, а теперь покушаешься на моё!

Хотя рост и инициатива были на его стороне, Лауреат не мог драться с Берлингеймом на равных, поскольку последний превосходил его плотностью, координацией и был бесконечно более искушён в боевых искусствах: не прошло и минуты, как Эбенезера уткнули лицом в постель и заломили руку.

– Правда в том, – объявил Генри, – что я томился по вам обоим со дня вашего двенадцатилетия – вот как любил. Какой-то намёк на это чувство взбесил старого Эндрю, и он меня выставил. Но я присягаю: в том, что касается меня, твоя сестра невинна. А что до твоей особы, то как по-твоему, могу я сейчас принудить тебя, если захочу? Но я не делаю этого и не стану – в насилии есть свои радости, но они не стоят ни твоей дружбы, ни любви твоей сестры.

Он отпустил Эбенезера и улёгся на бок спиной к нему. Поэт, потрясённый услышанным, не шевельнулся ни ради новой атаки, ни даже ради смены позы.

– Что может выйти из нашей с Анной любви? – спросил Берлингейм. – У меня нет ни состояния, ни положения, ни даже происхождения. По-твоему, стал бы я расходовать семя на чушек, если бы мог заделать ребёнка Анне Кук? Думаешь, порхал бы я по миру, если бы мог взять её в жены? Сдаётся, Эбен, твой друг Макэвой говорил правду: ты ничего не знаешь об огромном реальном мире!

Лауреат моментально посочувствовал положению Берлингейма, но поскольку не знал наверное, до какой степени надлежит рассвирепеть, а откровения насчёт Анны и лорда Балтимора действительно погрузили его в горькую меланхолию, то ни сострадание, ни гнев не нашли выхода. Он не понимал, как в свете услышанного вообще смотреть Генри в глаза, не то что спать с ним в одной постели. Что им теперь друг другу говорить? Эбенезер чувствовал себя бесконечно обманутым и использованным – ощущение ни в коей мере не целиком неприятное. Зарывшись лицом в подушку и готовый лить слёзы от жалости к себе, он вспомнил один из волшебных снов, который видел, когда валялся без чувств на баке «Посейдона»: Берлингейм и Анна стоят у перил бок о бок и машут ему, плавающему в мирном, зелёном, тепловатом море. Видение настолько воодушевляло, что поэт всецело отдался ему, закрыл глаза и предоставил морю омывать теплом свои чресла и ляжки.

Утро уже набирало силу, когда Лауреат проснулся: жидкий луч осеннего солнца потревожил веки, и он со смертным ужасом осознал, что впервые с младенчества намочил постель. Боясь разбудить Берлингейма и явить свой позор, поэт не посмел шевельнуться. Как это скрыть? Он подумал, не опрокинуть ли как бы нечаянно кувшин с водой, но отверг сие действо в силу недостаточной убедительности. Единственной альтернативой было крадучись покинуть покои, поскольку больше он не мог иметь с другом никаких дел, и выдвинуться в Молден самостоятельно, пока никто не проснулся, но ему, во-первых, недоставало отваги для такого шага, а во-вторых, вряд ли удалось бы обеспечить себя и Бертрана пищей и транспортом.

Перебирая и отвергая эти планы, Эбенезер снова заснул, и на сей раз пробудился, когда утро уже было в разгаре. Берлингейм же тем временем оделся и ушёл, а на столе возле кувшина и тазика лежали кусок мыла, бритва, полный комплект джентльменского платья, включая обувь, шляпу и шпагу, а также – чудо из чудес – бухгалтерская книга, приобретённая у Бена Брэгга в «Знаке Ворона»! Лауреат возликовал при виде подарка и, несмотря на шок и разочарование прошедшей ночи, не смог не испытать некоторых тёплых чувств к благодетелю. Он выпрыгнул из постели, сорвал завшивленное, липкое отрепье, которое носил круглосуточно с момента пленения пиратами, и яростно отскрёб себя с головы до пят. Затем, до бритья, не удержался и перечёл стихи в тетради – особенно гимн невинности, который, лгала Сьюзен Уоррен или нет, приобрёл повышенную значимость благодаря её упоминанию Джоан Тост и последнему приключению поэта. Бреясь, он вновь и вновь повторял стансы с растущим чувством телесного и духовного благополучия. Это было прекрасное утро для повторного освящения – ясное, чистое и свежее, как в апреле, времени года вопреки. Бороды убыло, а одежды прибыло – пусть не зауженного кроя, но хоть доброго качества; если не считать опалённых солнцем лица и рук, а также несколько клокастой шевелюры, он выглядел и ощущал себя Лауреатом больше, чем когда-либо с момента отъезда из Лондона.

Тут его брови сошлись, а лицевые мускулы принялись сокращаться: ещё осталось выбраться из когтей капитана Митчелла и решить, как относиться к Берлингейму. Первое казалось бесконечно проще второго, ибо оное осложнялось не только неуверенностью в должной реакции на откровения друга, но и стыдом за то, что намочил постель – ребячество, которое Генри почти наверняка заметил – а также благодарностью за дарёную одежду. Вообще, чем больше он рассматривал возможные позиции, тем более сложной представлялась проблема, и кончил поэт тем, что вернулся к подоконнику и отрешённо уставился на одинаковые надгробья у реки.

Спустя какое-то время он услышал шаги на лестнице, и вот сам Берлингейм просунул голову в комнату.

– Пошевеливайтесь, господин Лауреат, а то пропустите завтрак! Ох ты, ну и щёголь из пансиона Святого Павла!

Эбенезер зарделся.

– Генри, я должен признаться…

– Тс-с-с, – предостерёг Берлингейм. – Меня зовут Тимоти Митчелл, сэр. – Он вошёл и притворил дверь. – Нас ждут внизу, так что придётся говорить быстро. Я отослал твоего слугу в Сент-Мэри за сундуком, он прибудет в Молден раньше нас и всё для тебя подготовит. Теперь внимание: в графстве Дорчестер есть некий Эдвард Кук, запойный рогоносец, табачный плантатор; два года назад он написал губернатору Копли жалобу на неверную жену и сделался предметом таких насмешек, что утопил себя в спиртном. Я сказал Биллу Митчеллу, что ты и есть тот самый бедолага, с пьяных глаз изображающий Лауреата; он мне верит. Веди себя сейчас трезво, пристыженно, и бояться будет нечего. Живо, поторопись!

Не давая поэту времени возразить, Генри потащил его под руку к лестнице; по ходу он продолжал настойчиво и тихо твердить:

– Твоя подружка-свинарка выпорхнула из клетки, и Митчелл заявляет, что она направится в Кембридж с серебром, которое, как он считает, дал ей ты. Я скажу, что возьму лошадь, найду и схвачу эту девку, ты же должен молить его о прощении и вызваться помочь мне во искупление грехов. По пути в Молден мы найдём оставшуюся часть журнала, и я по возвращении передам её Николсону. – Они приблизились к гостиной. – Святое сердце, не забудь же: я – Тим Митчелл, а ты – Эдвард Кук из Дорсета.

Эбенезеру не представилась возможность одобрить или опротестовать ход событий: его втолкнули в гостиную, где капитан Митчелл и несколько вчерашних гостей завтракали ромом и мясом, в котором Берлингейм признал поджарку из молодой медвежатины. Сидящие воззрились на Эбенезера: одни весело, другие несколько враждебно, чего, однако, не выразили открыто, видя, что он друг Тимоти. Когда новоприбывших усадили и обслужили, Берлингейм объявил компании то, что уже сообщил Митчеллу: их знатный гость есть не поэт Эбенезер Кук, а рогоносец Эдвард Кук. Новости стали поводом к похабным шуточкам, после чего Лауреат красочно извинился за самозванство и прочее нехорошее поведение и вызвался содействовать Тимоти в поисках беглой служанки.

– Как вам будет угодно, – буркнул капитан Митчелл и дал Берлингейму последние наставления, – Тимми, посмотри хорошенько у старого Бена Спурданса. Там логово шлюх и воров – небось, она опять туда подалась. Хочет присоединиться к своим сестрицам-прошмандовкам, которых судит кембриджский суд.

– Это я сделаю, – улыбнулся Берлингейм.

– Постарайся не резвиться по пути и доставь мисс Сьюзен сюда не позже, чем через неделю, потому что я хочу ей кое-что сказать. Богом клянусь, я положу конец её пьянству и исчезновениям! Каждый заезжий недоумок платит ей два фунта – на задницу глянуть – и в ответ глотает нелепые россказни, а мне – расходы, чтобы вернуть её домой!

Говоря так, он сверлил Эбенезера столь обвиняющим взглядом, что поэт, на потеху гостям, побагровел и предложил вдобавок оплатить экспедицию Тимоти. Когда утомительный завтрак закончился, Лауреат был счастлив уйти из-за стола, хотя не мог порадоваться перспективе похода с Берлингеймом на Восточное побережье. В пути, наедине с другом, придётся как-то разобраться с проблемой, решение которой было отложено из-за утренней спешки: какими будут их дальнейшие отношения. То, что они останутся прежними, а ночные откровения не станут темой для разговора, было немыслимо.

Но когда ближе к полудню друзья выступили в путь – Эбенезер на престарелой чалой кобыле капитана Митчелла, а Генри на собственном резвом мерине-трёхлетке – поэт не сумел придумать первого шага к дискуссии, на который ему хватило бы смелости, а Берлингейм не выказывал желания говорить о чём-то менее безличном, чем тёплый не по сезону день (каковой, по его словам, колонисты называли «индейским летом»), редкие встречные плантаторы и коренные жители, а также цель их похода.

– Графство Калверт находится сразу же за Чесапиком, беря от Дорсета, – объяснил он. – Поплыви мы отсюда на восток, то высадились бы очень близко от Кук-Пойнта. Но мы возьмём чуть-чуть на северо-восток и поплывем к Тому Смиту в Талбот, это сразу за Дорчестером; у него есть ещё одна часть журнала.

– Поступай, как считаешь будет лучше, – ответил Эбенезер и, несмотря на желание поговорить начистоту, поймал себя на том, что ведёт речь о Сьюзен Уоррен, которой, заявил он, благодарен за то, что она нарушила данное ему обещание, и просит Берлингейма не препятствовать её бегству к отцу. Генри согласился вообще не искать свинарку и сменил тему, заговорив о чём-то столь же далёком от вещей, занимавших мысли поэта. Так они ехали два-три часа до полудня, их лошади перешли на ленивую трусцу, и с каждым новым обменом праздными репликами Эбенезеру становилось всё труднее обратиться к сути; когда же путники достигли места сиюминутного назначения – причала на Чесапикской стороне графства Калверт – он осознал, что выставит себя на посмешище, если заговорит по делу теперь, и со вздохом дал себе слово разобраться с бывшим наставником утром, перво-наперво, а то и нынешним вечером перед сном.

Для переправы с животными в Талбот Берлингейм нанял пинас, и они без приключений осуществили десятимильный переход. Когда путники вошли в широкое устье реки Чоптанк, которая разделяла графства Талбот и Дорчестер, Генри указал на лесистую полоску земли милях в двух по правому борту и сообщил:

– Если не ошибаюсь, дружок, вон тот участок и есть твой Кук-Пойнт, а Молден находится где-то за теми деревьями.

– О, Небеса! – вскричал Эбенезер. – Ты не сказал, что мы пройдём так близко! Прошу же, высади меня там, а потом, когда сделаешь дело, присоединишься!

– Это вдвойне неблагоразумно, – ответил Генри. – Во-первых, ты не привык общаться с провинциалами – в отличие от меня; во-вторых, разве не будет неприлично их Лорду и Лауреату явиться в одиночку, без сопровождения?

– Тогда ты должен пойти со мной, – взмолился Эбенезер, и некоторая грубость тона, весь день пробывшая единственным знаком его страданий, наконец улетучилась. – Ты ведь можешь забрать журнал и потом, Генри?

Но Берлингейм покачал головой.

– Это не менее бестолково, Эбен. Осталось найти две части: одна находится у Тома Смита в Талботе, другая – у Уильяма Смита в Дорсете. Тома Смита я знаю в лицо, и мне известно, где он живёт; мы заполучим его кусок уже завтра и отправимся в Кембридж. Но этот Уильям Смит мне совершенно незнаком: пока я буду его разыскивать, Куд может убить и ограбить обоих. К тому же в Оксфорде, где мы высадимся, есть цирюльник, который подстрижёт тебя или обреет под парик за мой счёт.

Эбенезер не нашёл, что противопоставить таким доводам и любезности, хотя сердце его зашлось, когда они оставили Кук-Пойнт за кормой и повернули на север по меньшей реке Тред-Эйвон к деревне, которую называли по-разному: Оксфорд, Тред-Хейвен[189] и Уильямштадт. Там они высадились и первым делом посетили обещанного цирюльника, которому Эбенезер в дружеском порыве велел не обривать его под парик, а подстричь по моде провинции; после они отправились на постоялый двор подле пристани, где вкусили холодной жареной утки и пива, тоже за счёт Берлингейма. Предположив, что там путники и заночуют, Лауреат поклялся рассмотреть отношения Генри с Анной сразу же перед отходом ко сну, дабы раз и навсегда решить, как их расценивать, однако сам Берлингейм расстроил этот план, заявив после ужина, что светового дня ещё хватит, чтобы добраться до дома Томаса Смита, и предложил не терять времени в овладении его частью журнала.

– Потому что клянусь, – молвил Генри, утёршись рукавом, – эта улика настолько опасна для Куда, что тот не остановится ни перед чем, лишь бы её заполучить, и проверит даже смехотворные намёки на её местонахождение. В путь.

Берлингейм встал из-за стола и направился к лошадям; на полпути к двери он оглянулся и увидел, что Эбенезер вместо того, чтобы идти следом, продолжает сидеть перед пустой тарелкой, гримасничая, вздыхая и цокая языком.

– О, ты расстроен, – сказал он, вернувшись. – Из-за того, что был так близко к имению и не попал туда?

Поэт мотнул головой в манере не вполне утвердительной и не вполне отрицательной.

– Не только из-за этого, Генри; ты развил такую скорость, что я не успеваю обдумывать происходящее, как оно того заслуживает! Мне не собраться с мыслями, чтобы обмозговать, о чём спросить, и уж тем более оценить твои ответы. Откуда мне знать, что я должен делать и что со мною происходит?

Берлингейм обнял поэта за плечи и улыбнулся.

– Друг мой, не сам ли удел людской ты описываешь? Человек зачинается бездумной похотью и рожается бездумной бабой из Эдема утробы в пёстрый, бездумный мир. Он – шут Случая, игрушка бесцельной Природы; подёнка, несомая ветрами Хаоса!

– Ты не понимаешь, что я имею в виду, – сказал Эбенезер, потупив взор.

Берлингейм не смутился, глаза сверкнули.

– Сомневаюсь, что не понимаю. Давным-давно мы сидели так же, близ колледжа Магдалины – помнишь? И я сказал: «Мы сидим на тупом булыжнике, который мчится в пустоте; все мы опрометью несёмся к могиле». Поиск – наша судьба, Эбен, и мы, разыскивая свою душу, обретаем клочок того же чёрного Хаоса, из коего выпрыгнули и в который падаем: бесконечный ветер пространства…

В действительности вокруг поднялся ночной ветер, сотрясавший постоялый двор. Поэт поёжился и вцепился в столешницу.

– Но столько всего необъяснённого и нерешённого! Голова идёт кругом!

– Матерь Божия! – рассмеялся Генри. – При достаточно ясном видении она не кругом пойдёт, она свихнётся! Эта харчевня кажется островком в море безумия, согласись? Слепая Природа завывает снаружи, но тут покойно – как мы осмелимся выйти? Однако взгляни на этих людей, которые едят и режутся в карты, будто небо им – материнская утроба! Они напоминают мне цыплят, коих – я видел однажды – скармливали огромной змее в Африке: когда змея хватала одного, остальные кудахтали и дрожали, но мигом позже выискивали корм, а то и чистили перья, стоя прямо на ней! Неужто эти люди не носились бы по улицам в панике, не будь их мозги убаюканы? – Он стиснул плечо поэта. – Ты знаешь не хуже меня, что человеческая работа бывает великолепна, но пред лицом того, что происходит там, – Берлингейм воздел руку, – это промысел Бедлама! И кто яснее осознаёт положение дел: петух, который прихорашивается на спине питона, или безумец, дрожащий в своей клетке?

Эбенезер вздохнул.

– И всё-таки я не пойму, к чему это всё; оно никак не соотносится с тем, что я…

– Не соотносится?! – воскликнул Генри. – Основа основ! Две вещи могут спасти от безумия. – Он указал на других завсегдатаев. – Одна, куда шире распространённая – тупоумие: ту истину, что сводит людей с ума, приходится искать, пока не сыщется, а она норовит ускользнуть от придурковатого или близорукого охотника. Но как только её удаётся заарканить и рассмотреть – по наитию или указанию – ловцу остаётся навязывать ей свою волю, пока она не погубила его! С чего это ты возлагаешь такие надежды на невинность и рифмоплётство, а я – на розыски отца и борьбу с Кудом? Человек должен вылепить и ухватить свою душу, а потом прочно к ней прицепиться – или жевать сопли в углу; по пути ему приходится выбрать себе богов и демонов, начертать на вселенной своё имя и объявить: «Вот он я, а мир устроен так-то и так-то!» Человек должен утверждаться, утверждаться, утверждаться или напрочь свихнуться. Что ему остаётся ещё?

– Кое-что, – ответил Эбенезер, покраснев. – То, от чего я бежал…

– То есть? А, чёрт побери, конечно! Состояние, в котором я застал тебя в колледже! Сколько таких я видел в Бедламе – с большими глазами, в дерьме и слепых к миру! Некоторые ужимают свою жизнь до одного жеста и повторяют его снова и снова, другие до того столбенеют, что руки-ноги остаются там, куда положишь, а третьи напяливают фальшивые личины – Александра, или Папы Римского, а то и Поэта-Лауреата Мэриленда…

Эбенезер поднял глаза, не понимая, кого имеет в виду Берлингейм – его или самозванцев.

– Суть в том, – заключил друг, – что если ты желаешь избегнуть подобной судьбы, то должен либо принять меня, либо отвергнуть вместе с избранным нами курсом, невзирая на изменчивый свет, в котором мы возникаем, точно так же как должен принять самого себя в качестве Поэта и Девственника, неважно, или отбросить это ради чего-то получше. – Генри встал. – В любом случае, не стремись к полному пониманию – поиски бесплодны, и времени на них нет. Итак, ты идёшь со мной или остаёшься?

Эбенезер нахмурился и глянул искоса.

– Иду, – сказал он наконец и вышел с Берлингеймом к лошадям.

Ночь была штормовой, но не лишённой приятности: тёплый, сырой ветер ревел и нёсся с юго-востока, вспенивал реку, гнул сосны, аки лозу, и мчал против звёзд рваные облака. Оба подняли взоры к ночному великолепию.

– Забудь слово «небеса», – небрежно бросил Берлингейм, взлетая на своего мерина. – Это шоры для твоих глаз. Там нет никакого «небесного свода».

Эбенезер два-три раза моргнул: благодаря этим инструкциям, он впервые в жизни вгляделся в ночную высь. Звёзды перестали быть точками на чёрном куполе, который висел над головой подобно крову; теперь он узрел их связь в трёх измерениях, из коих наиболее остро прочувствовал глубину. Длина и ширина пространства между ними казались пустяком в сравнении. Его поразило то, что одни были ближе, другие дальше, а третьи – невообразимо далеко. Рассмотренные таким образом созвездия начисто утратили смысл; открылась их фальшь, как случилось и с ошибочным допущением небесного навигатора; Эбенезер лишился ориентировки. Он больше не мог думать о верхе и низе: звёзды находились просто там – и над ним, и под ним, а ветер как будто завывал уже не с залива, но с самого поднебесья, из бесконечных коридоров пространства.

– Безумие! – шепнул Генри.

Поэта замутило, он покачнулся в седле и прикрыл глаза. На какой-то головокружительный миг прежде, чем Эбенезер отвернулся, ему показалось, будто он стоит на нижней планетарной поверхности с подошвами над головой и смотрит на звёзды вниз, а не вверх, и только вминая ногами подпругу в бока чалой кобылы и вцепившись обеими руками в луку седла, Лауреат удержался от низвержения в эти бездонные просторы!

Эбенезеру и Генри Берлингейму понадобилось меньше часа езды на ветру, чтобы добраться до места; они одолели четыре мили на восток от деревни Оксфорд, после чего повернули и около мили ехали на юг по тропе, приведшей через леса и табачные поля к небольшой бревенчатой хижине на реке Айленд-Крик, которая, как большая Тред-Эйвон, впадает в Великий Чоптанк.

– Здесь ты познакомишься с необычным типом, – сказал Берлингейм, когда они приблизились. – Он вроде самого Куда, но на ангельской стороне. Ценный человек.

– Томас Смит? – спросил Эбенезер. – Сомневаюсь, что Чарльз Калверт мне что-нибудь говорил… – Он осекся и скривился. – То есть, я никогда о нём не слышал.

– Нет, – рассмеялся Генри, – я вряд ли его упоминал. Он иезуит до мозга костей, а потому имя «Томас Смит» – не его подлинное. Но при всём при том он отличный парень, любит пиво и лошадей. Каждую пятницу по вечерам устраивает питейный поединок с преподобным Лиллингстоуном (тем, кто два года назад, в Плимутской гавани, помог мне выкрасть письма Куда). Однажды после такой попойки они въехали верхом в Талботский суд и назвали его Ламбетским дворцом! Говорят, этот Смит явился из Канады шпионить для французов…

– Матерь Божья, и Балтимор доверяет ему журнал?

Берлингейм пожал плечами.

– Дерзну заявить, что у них есть привязанности посерьёзнее, чем Франция и Англия. Так или иначе, Смит может заниматься здесь своим драгоценным мелким шпионажем, и мы располагаем уймой примеров его настроя: в прошлом году губернатор Копли обвинил Смита вместе с полковником Сэйером в подрывных речах, и он чудом избежал ареста.

Выражение «привязанности посерьёзнее» насторожило Эбенезера, но он был слишком поглощён собственными проблемами, чтобы спросить Берлингейма, о чём идёт речь – о Деле Справедливости или, скажем, о международном Католичестве. Они оставили лошадей, и Берлингейм трижды, медленно и отрывисто постучал в дверь хижины.

– Да? Кто там?

– Тим Митчелл, друг, – отозвался Генри.

– Тим Митчелл, значит? Слыхал о таком. – Дверь отворилась ровно настолько, чтобы находившийся внутри человек посветил фонарём, но остался стоять вплотную к косяку. – Что вам угодно в столь поздний час?

– Веду к хозяину сбежавшую лошадь, – ответил Берлингейм, подмигнув Эбенезеру.

– Да неужели? Хлопот полно, а деньги скромные, да?

– Отче, мне воздастся на Небесах, ибо пока довольствуюсь тем, что «человек вернёт свою кобылицу».

Эбенезер предположил, что Берлингейм из соображений деликатности аллегорически высказывается о бегстве Сьюзен Уоррен, но в конце распознал пароль якобитов.

– Ха! – воскликнул хозяин хижины, отпирая дверь и распахивая её настежь. – Воистину, вернёт, если Общество Иисуса не полностью утратило сноровку! Входите же, сэр, молю вас войти! Я не был бы так осторожен, не будь вас двое.

Незнакомец, как обнаружил Эбенезер, вступивши в хижину, был далеко не так страшен, как намекали его глубокий бас и похождения: чуть выше пяти футов ростом, тщедушный, а румяное лицо – скорее тевтонское, нежели галльское – поверх воротничка священнослужителя казалось мальчишеским, несмотря на почти пятидесятилетний возраст, что зачастую присуще соблюдающим целибат. В самой хижине было чисто, а обстановка – как в монашеской келье, если не брать в расчёт бутыль с вином на столе и вереницу бочонков на каминной доске. При всём его пьянстве в священнике присутствовало нечто от учёного: книг, выстроившихся вдоль стен, было больше, чем видел Лауреат в каком-либо доме с момента ухода из колледжа Магдалины; вокруг бутыли лежали ещё тома, а также кипы бумаг и письменные принадлежности.

– Сей молодой человек – мистер Эбен Кук из Лондона, – объявил Берлингейм. – Он поэт и мой друг.

– Надо же, поэт! – Смит яростно потряс руку Эбенезера. У него была привычка – несомненно, отчасти вызванная невысоким ростом, но также выдававшая некоторую женоподобность – вставать, когда говорил, на цыпочки и расширять ясные голубые глаза. – Какое редкое удовольствие, сэр! А он рифмует, как положено, «ad majorem Dei gloriam»[190]?

Эбенезер не нашёл достойного остроумного ответа на эту колкость, но Берлингейм сказал:

– Скорее, ad majorem Baltimorensi gloriam[191], Отче – он получил от Чарльза Калверта должность Лауреата Мэриленда.

– Всё лучше и лучше!

– Что касается его верности, то не бойтесь за неё.

Священник гулко рассмеялся.

– Не буду, мистер Митчелл, вот уж этого не стану делать, ибо даже сам Сатана не чужд его изуверской верности! Объект верности – вот повод для моего опасения, а не её наличие.

Берлингейм призвал Смита умерить боязнь, но когда изложил цель визита, предъявив доверенность от губернатора Николсона на получение драгоценного журнала, лицо иезуита выразило некоторое сомнение.

– Моя часть спрятана, это точно, – молвил он, – и мне известно, что вы служите нашему делу. Но чем докажете преданность вашего друга?

– По-моему, это вполне доказывает моя должность, – сказал Эбенезер.

– Приверженность – да, но не преданность. Готовы ли вы умереть за наше дело?

– Он успел приблизиться к этому, – сообщил Берлингейм и коротко рассказал хозяину о приключении Лауреата с пиратами.

– В нём проступает святость, я это признаю, – сказал Смит. – Вопрос только в том, ради какого дела он станет мучеником, я так считаю.

Эбенезер принуждённо рассмеялся.

– Тогда признаюсь, что не умру за лорда Балтимора, как бы ни ценил его дело и ни презирал дела Джона Куда.

Священник вскинул брови. Берлингейм тотчас вмешался:

– Это верный ответ, сэр: мученик полезен, когда мёртв, но живой он часто бывает помехой делу, – Генри перешёл на шутливый тон, – вот почему иезуитских мучеников не существует.

– Воистину так, хотя одного-другого мы объявить можем. Но nom de Dieu[192], простите меня за грубость! Присядьте и выпейте вина! – Он махнул рукой в сторону стола и принялся освобождать его от бумаг. – Письма от Общества, – пояснил Смит, заметив любопытство Эбенезера, и показал обоим несколько страниц текста, изящно выведенного на латыни. – Я балуюсь церковной историей и прямо сейчас описываю иезуитскую миссию в Мэриленде, начиная с 1634 года и вплоть до нынешних дней. Клянусь, это шестидесятилетняя «Илиада», а крепость ещё не пала!

– Как интересно, – промямлил Эбенезер. Он понял, что его предыдущее глупое замечание восприняли плохо, и попытался исправить дело.

Священник достал из посудного шкафа два стакана и разлил вино из стоявшей на столе бутыли.

– Херес, с пыльных виноградников Кадиса. – Он поднёс стакан к пламени свечи. – Иуда, глянь, какое чистое! Если портвейн – Иисусова кровь, то перед нами – самый ихор Spiritu sancti[193]. Ваше здоровье, сэры.

Когда тост был выпит, Берлингейм подал голос:

– А теперь, Отче, если вы достаточно убедились в нашей верности…

– Да, определённо – да, – отозвался тот, однако налил заново и не пошёл ни за какими спрятанными документами. Вместо этого он вновь зашелестел бумагами, будто был оными поглощён, и сообщил: – Суть дела в том, что первым мучеником в Америке был иезуитский священник, отец Джозеф Фицморис – его-то неизвестную историю я и свёл воедино здесь.

Эбенезер притворился весьма впечатлённым и, желая доставить хозяину большее удовольствие, сказал:

– Вы полагаете, что Общество Иисуса возглавит сонм святых и мучеников? Святой и гражданин могут иметь одинаковые нравственные принципы, но последний будет подрывать и противоречить им на каждом шагу, тогда как первый проследует за ними в самые врата смерти. Я хочу сказать, что обычное состояние человека иррационально, а поскольку иезуиты известны как великие логики, то они приближаются к состоянию святости.

– Дай Бог, чтобы сей аргумент был весом! – Священник печально улыбнулся. – Но любой приличный иезуит покажет его двусмысленность. Вы путаете «рациональное» с «разумным» – это во-первых. А во-вторых, нравоучение – с практикой. Прискорбный факт заключается в том, что наш орден – самый «разумный»: мы часто идём на компромиссы вопреки принципам для достижения цели. К примеру, этот праведник Фицморис…

– Он будет с блаженными, я уверен, – вмешался Берлингейм, – но до того, как мы услышим его историю, нельзя ли хотя бы взглянуть на…

– Нет-нет, торопиться некуда, – возразил Эбенезер в свою очередь, перебив друга. – Для получения журнала у нас есть вся ночь. Сейчас мы здесь, и мне чрезвычайно хочется услышать историю. Возможно, она заслужит упоминания в «Мэрилендиаде». – Он проигнорировал гадливый взгляд Генри, посчитав, что его настырность оттолкнёт хозяина. – Как умер этот человек?

Священник с задумчивой улыбкой окинул их взором.

– Правду сказать, отца Фицмориса сожгли как еретика на подобающем аутодафе.

– Не может быть!

Отец Смит кивнул.

– Часть его истории я узнал из отчётов миссии в Ватикане, а часть – из расспросов, которые провёл среди здешних индейцев. Остальное могу почерпнуть из слухов и домыслов. Мне кажется, это трогательная история, которая показывает и сильные, и слабые стороны святости, о коей упомянул мистер Митчелл.

– Иезуит предстал перед инквизицией и был сожжён! Довольно, отче, я должен услышать всё от начала до конца.

Час уже был совсем поздний, а ветер продолжал задувать в стрехах хижины. Эбенезер принял от хозяина трубку табака, разжёг её от свечи и устроился с показным превеликим удобством, но эффект от его дипломатии был, несомненно, сведён к нулю Берлингеймом, который выпил своё вино и наполнил, не дожидаясь приглашения, очередной стакан; он также не попытался скрыть недовольства развитием событий.

Отец Смит разжёг трубку сам, проигнорировав недостойное поведение гостя.

– В Риме, в отчётах Общества Иисуса, – начал он, – можно найти все ежегодные письма из миссии в Мэриленде. На «Ковчеге» и «Голубе» с первыми колонистами сюда прибыли два священника и коадъютор[194], а до конца года – ещё один священник и один коадъютор. В самой первой депеше в Рим… – Он порылся в бумагах. – А, вот моя копия. Читаем: «В году сиём два Наших священника были приданы в качестве компаньонов некоему джентльмену, который отправился исследовать неведомые земли. С великой отвагой осуществили они тягостное, без малого восьмимесячное странствие, весьма подорвав здоровье, терзаемые недугами, и не оставили нам ни малейшей надежды в конечном счёте собрать обильный урожай в многочисленных и превосходных пределах».

– Они говорят о Мэриленде? – спросил Эбенезер. – А почему не упоминают своего покровителя? Вам не кажется, что это чуточку неблагодарно? – Он вспомнил, как Чарльз Калверт – или, вернее, ряженый Берлингейм – описывал трудности, которые испытал губернатор Леонард Калверт с теми самыми первыми иезуитами.

– Вовсе нет, – заверил его священник. – Они хорошо знали, что старый Сесил Калверт был праведным католиком в душе, пускай и излишне либеральным, но им приходилось соблюдать величайшую осторожность во всех делах, ибо силы антихриста были на подъёме даже больше, чем ныне, и иезуитам постоянно грозила опасность. У них вошло в обыкновение путешествовать инкогнито или под вымышленными именами, а о своих благодетелях говорить зашифрованными эпитетами – например, «некий джентльмен». «Неким джентльменом» в данном случае является Джордж Калверт – не первый лорд Балтимор, а брат Сесилиуса и Леонарда. Таким же образом сам Балтимор провозгласил, что «Мэриленд» был назван в честь королевы Генриетты Марии, хотя на самом деле он получил имя в честь Царицы Небесной – в точности, как Сент-Мэри-сити.

– Нет, но как же? – Эбенезер не на шутку озаботился всей этой связью Балтиморов с иезуитами, напомнившей ему о тёмных кознях, в которые верил Бертран. – Насколько я понимаю, имя дал король Карл после того, как Балтимор предложил… – Поэт повернулся к Берлингейму, задумчиво уставившемуся в камин. – Генри, какое было название? Не могу вспомнить.

– «Кресценция», – ответил тот и добавил: – Учёные до сих пор спорят, означало ли это священный полумесяц Магомета или окровавленный серп Приапа.

– Ах, Генри! – Эбенезер вспыхнул от грубости друга.

– Не важно, – милостиво сказал священник. – Так или иначе, со стороны Калверта было любезно сообщить, что он предпочёл королевское название своему собственному.

– Тогда, сэр, прошу, рассказывайте дальше, а я вас больше не перебью.

Отец Смит положил письмо обратно в стопку.

– Тех двух священников, которые осуществили первое странствие, звали отец Джон Гравенер и отец Эндрю Уайт, – поведал он. – Имя отца Уайта – подлинное, вот замечательный отчёт, написанный им: «Краткое Изложение Обстоятельств Путешествия в Мэри-ленд». Под вторым именем скрывался отец Джон Алтэм. Один из этих двоих отправился с Джорджем Калвертом в путешествие, о котором вы только что слышали из письма, и которое задумывалось как экспедиция в Виргинию. Думаю, то был отец Уайт, ибо никогда ещё сутана не украшала столь ретивого молодца. Но ещё одним человеком, чьё имя отсутствует в письмах, был в действительности тот самый святой, о котором я говорил – некто отец Джозеф Фицморис, называвший себя также Чарльзом Фицджеймсом и Томасом Фицсиммонсом.

– Но депеша гласила…

– Я знаю… к стыду автора. Несомненно, оно имело целью впечатлить успехом миссии вышестоящих римских особ. Отец Фицморис был последним из трёх священников, прибывших сюда в 1634-м. Душою он был слишком рьян для Божьего дела в Лондоне в те неспокойные времена, когда заниматься такими вещами надлежало скрытно, а потому вышестоящие повелели ему плыть в Мэриленд. Но увы, по прибытии в Сент-Мэри отец Фицморис обнаружил, что деятельность его братьев почти целиком направлена на самих плантаторов, изо дня в день рисковавших вероотступничеством. Далее он был отрезвлён местными Пискатауэями, которые, будучи далеко не язычниками, заткнули за пояс английских братьев в преданности Единственной Истинной Вере. Действуя в духе нашей политики, отец Уайт в первую очередь обратил в Истинную Веру их «Тайака»[195], и вскорости всё поселение дикарей уже изготавливало чётки из своих «реноков». Не стоит удивляться тому, что когда Джордж Калверт объявил о своей исследовательской экспедиции, отец Фицморис немедленно вызвался его сопровождать. Заявленным намерением Калверта было определить западные границы графства своего брата-палатина, но подлинной целью являлся тайный торг с капитаном Клейборном насчёт острова Кент.

– Я помню это имя, – сказал Эбенезер. – Он был духовным отцом Джона Куда!

– В точности как Сатана – Мартина Лютера, – согласился священник. – Отец Фицморис увидел, насколько скуден запас продовольствия у Джорджа Калверта, а потому основательно запасся сам; независимо от продолжительности похода, он планировал прожить несколько месяцев среди самых диких язычников, каких найдёт, и привести новые души к Высочайшему Лорду-Собственнику Всего.

– Это хорошо, – оценил Эбенезер. – Вот это хорошо сказано.

Священник встретил признание улыбкой.

– Один матросский сундучок он набил хлебом, сыром, высушенным незрелым зерном, бобами и мукой; во второй упаковал три бутыли причастного вина и пятнадцать – святой воды для крещения; в третьем очутились священные сосуды и мраморная плита в качестве алтаря, а четвёртый наполнил чётками, распятиями, медальонами и множеством побрякушек, а также дешёвых поделок для умиротворения и убеждения язычников. Всё это погрузили на пинас «Голубь», и 4 сентября они отплыли на юг. Тем не менее ещё до исхода дня судно сменило курс и направилось к Чесапику. Когда отец Фицморис осведомился о причине этого, ему ответили, что пинас просто приводится к ветру, и тот, поскольку ничего не смыслил в мореплавании, поневоле умолк.

На закате команда бросила якорь под прикрытием крупного острова, который проводник-Пискатауэй назвал «Монопонсоном»[196], а Джордж Калверт – островом Кент. Отец Фицморис отправился на берег в первой шлюпке и был снова обескуражен: остров оказался обжит и засеян от берега до берега; он изобиловал белыми людьми – вполне себе неприветливыми еретиками, но никак не язычниками. И представьте его негодование, когда Калверт объявил всей честной компании, что это-то на самом деле и есть место их назначения, а его подлинная задача – послужить посредником в спорах лорда Балтимора и капитана Клейборна!

Однако, когда отец Фицморис излил свой гнев отцу Уайту, тот – добрый человек – посоветовал смириться. «Мы должны обратить неизбежность в добродетель, – вот каковы были его слова. – Если Клейборн торгует с дикарями, то из этого логически вытекает, что на острове имеются индейцы. Кто же тогда сможет сказать, что наши пути не были направлены сюда для улучшения этих самых дикарей и продвижения Истинной Веры? Разве не станет нечестием, отрицанием Божественного водительства, если не остаться здесь и не собирать плоды среди язычников?»

– Казуистика будь здоров, – заметил Берлингейм.

– Довод был достаточно основательный, – согласился священник, – но отец Фицморис и слушать не захотел; не пожелал он успокоиться, пока не окажется среди настоящих дикарей-индейцев. Язычники вроде тех, что остались на острове, заявил он, уже наполовину обращены виргинцами, да только – в ту или иную ересь; подлинная ценность миссионерства может возникнуть лишь среди чистых и нетронутых язычников, которые никогда не видели белых людей.

Отец Уайт продолжил речь, но без толку – до того ожесточился отец Фицморис; спустя какое-то время они отправились с частью команды спать, а прочие остались пьянствовать на берегу. На следующий день не осталось следа ни отца Фицмориса, ни его четырёх сундучков, ни лодчонки, привязанной подле «Голубя». Нашли лишь записку, рядом с требником отца Уайта: «Si pereo, pereo A. М. D. G.»[197] Больше его не видели, и со временем Общество сочло отца Фицмориса мёртвым и вычеркнуло из записей. Никто не знал, куда он погрёб и что с ним сталось, пока лет пятнадцать тому назад я не провёл изыскания: мне повезло потолковать с неким Такомоном, древним дикарём, который был когда-то королём селения в Каслхейвен-Пойнте, отсюда сразу за Чоптанком, и от него я узнал историю, героем которой мог быть только отец Фицморис…

Насколько я понимаю, с Кента он направился мимо острова Тилгман на восток, в устье Чоптанка, где устремился к берегу, когда увидел селение дикарей. Поскольку грёб он, сидя лицом к корме, индейцы давно его рассмотрели и поняли, что это человек белый, и король Такомон с сонмом своих «Шаманов» вышел на берег, дабы его приветствовать.

Когда чужак ступил на землю, они заметили на нём странный чёрный балахон, а на лодке – изображение птицы. В эти-то две детали я и вцепился, едва услышал, поскольку на корме шлюпки «Голубя» была эмблема, а отец Фицморис никогда не снимал сутаны, кроме как на ночь. Более того, в лодке имелось четыре деревянных сундучка, и человек из рассказа, сойдя на берег, пал на колени, чтобы воспеть хвалу за благополучное прибытие – несомненно, Пресвятой Богородице Звезде морской. Дикари проявили ко всему этому огромный интерес, а ещё больший – когда отец Фицморис вручил им побрякушки из сундука. Такомон незамедлительно отправил в селение гонца, и вскоре тот доставил солидный груз мехов, а заодно и всё остальное дикарское племя.

Уверен, отец Фицморис пришёл в восторг от числа язычников, которые, как он совершенно верно рассудил, в жизни не видели христианина. Представьте, как левой рукой он раздаёт безделушки, а правой благословляет одаряемых, и всё это время, как вспомнил Такомон, лопочет на никому не понятном языке. Меха принялись грузить в лодку, и немного погодя он сообразил, что его принимают за торговца, после чего выдал каждому по распятию и, несомненно, попытался описать знаками Страсти нашего Спасителя.

Сей Такомон, изучив распятие, тотчас отдал приказ одному из Шаманов и одновременно указал на крест. Гонец снова помчался в селение и вернулся с маленьким деревянным ящиком, при виде которого все дикари распростёрлись на берегу. Как было не заподозрить отцу Фицморису, что в ящике хранится некая языческая реликвия, священная для племени? Я так и вижу, как мысленно он репетирует славную церемонию: повергает их идола наземь, как поступил Моисей, когда спустился с Синая, и прикидывает, сколько понадобится святой воды для крещения всей толпы.

Но, увы, для него испытания ещё не закончились: суть в том, что несколькими годами ранее девственный город был дефлорирован каким-то заезжим торговцем и, что было ещё хуже, закоренелым еретиком-виргинцем! Из ящика Такомон извлёк не Золотого Тельца, а Библию в кожаном переплёте с гравюрой распятия на титульном листе. Прямо напротив (я сам видел книгу) имелось посвящение: «Сильнейшему и Всемогущему Принцу Якову… дабы посредством сего Церковь Англии пожала добрый урожай…» Король воздел том для всеобщего обозрения, а собравшиеся индейцы дружно затянули по памяти англиканское «Te Deum»[198]:

Должно быть, несчастный священник чуть не лишился чувств; так или иначе, он выхватил у Такомона и его «каукауассугов»[199] два-три распятия, прыгнул в лодку и дальше грёб без остановки, пока не очутился вне досягаемости стрел. Что касается индейцев, то они, увидев, как он потряс в их сторону кулаком, приняли это за прощальный жест, который вернули вкупе с повторным исполнением гимна.

– Вот невезучий бедолага! – рассмеялся Эбенезер, и даже Берлингейм не сдержал улыбки, заметив, что тяжек путь святого.

– Узнав об этих его несчастьях, я потерял покой и вознамерился выяснить всё до конца, – сказал хозяин. – Я вёл расспросы по всей провинции, особенно в графстве Дорчестер, которое южнее, так как предположил, что отец Фицморис, когда провалилась первая попытка, погреб ещё дальше на юг в поисках язычников. Долгое время мои усилия оставались бесплодными. Прошло не так много лет, и вот в кембриджский суд доставили индейца по обвинению в убийстве целой белой семьи, а я, находясь в тех краях по кое-какому делу, взял на себя труд исповедовать несчастного. Он не пожелал от меня никаких услуг и был вскоре повешен, но в ходе нашей бессмысленной беседы я случайно узнал о судьбе отца Фицмориса.

Дикаря звали Чарли Маттассин. Он был из воинственного племени Нантикоков, которые давным-давно переселились в болота Дорчестера и живут там, как сказывают, в суровом уединении. Этот Чарли на самом деле был сыном Тайака и несмотря на то, что сбежал с английской шлюхой, которая впоследствии вошла в число убиенных им душ, испытывал сильнейшую ненависть к англичанам, каковое умонастроение перенял у своего отца-Тайака. С особым презрением он отнёсся ко мне, когда я подошёл к нему со святой водой и распятием, дабы окрестить и исповедовать: он плюнул на мою сутану и заявил, что однажды его народ сжёг такого же, как я, на кресте! Тогда я спросил, идёт ли речь об англичанине, ибо ничего не слыхал о подобном деянии. А он ответил, что это был не просто англичанин, а священник в чёрной робе с распятием и молитвенником, вроде меня, и вся его волшебная вода не смогла остудить огонь, его спаливший. И что ещё любопытнее, тот белый человек был родным дедом Чарли – так он заявил – а сжёг его отец Чарли.

– Полно, это невероятно! – вскричал Эбенезер.

Хозяин согласился с этим.

– Услышав сие, я отложил мою священную миссию и упросил его рассказать подробнее. Мне отвечать перед Богом за индейскую душу, но помилуйте, разве хорошая история не стоит нечистой совести? К тому же я вынужден думать, что Господь и направил меня туда, дабы выслушать Чарли, ибо в итоге я узнал полную и трагичную историю отца Фицмориса…

Когда этот святой человек покинул Каслхейвен, кто знает, как долго он перемещался на юг и сколько тщетных вылазок на берег предпринял? Что за сила, если не чудо, держала его чёлн на плаву часами и днями в бурных водах Чесапика, а в итоге прибила к диким разбойникам Нантикокам? Как сообщил мне Чарли, знавший историю наизусть от своего отца-Тайака, лет шестьдесят тому назад на болото обрушился свирепый ураган, пригнавший в индейское селение странную лодку. В ней находились лишившийся чувств англичанин в чёрном одеянии – наверное, первый, которого они видели – и много окованных латунью сундучков.

– Тогда это и правда был не кто иной, как отец Фицморис!

– Так и моё сердце сказало, лишь только услышал историю, – ответил отец Смит, – но совпадение было столь удивительным, что я едва осмелился поверить. Однако следующие слова моего осведомителя рассеяли сомнения: в его племени, сказал он, имелось старое поверье, будто все белокожие люди опасны, как водяной щитомордник, и подлежат немедленному истреблению. Но вид пришельца был так необычен, а его появление среди них – столь диковинно, что некоторые убоялись, как бы не оказался он злым духом, склонным навлечь беду, и устрашились ещё пуще, поскольку его сутана напоминала чёрную грозовую тучу, а на транцевой корме была нарисована птица!

Вскоре дикари преодолели страх, так как человек выглядел беспомощным, и его, пока он всё ещё пребывал в обмороке, отнесли в вигвам, связав ему лодыжки сыромятными ремнями. Затем взломали сундуки и украсили себя бусами и крестами. Очнувшись, пленник какое-то время постоял на коленях с опущенной головой, а потом обратился к ним на непонятном языке. Когда старейшины устроили совет, чтобы решить, как с ним быть, индейцы помладше дали ему поесть и принялись наблюдать за его ужимками, которые сочли в высшей степени забавными. Он заметил распятия из своего сундучка и несколько часов повторял ритуал жестикуляции, который, хотя его не понял ни один дикарь, так им понравился, что они переняли мановения и передали их последующим поколениям. Даже Чарли Маттассин, узнавший их от отца, помнил эти жесты, и племя его, насколько мне известно, по сей день пользуется ими в дорсетских топях. Первый набор был вот такой, как мне показали – взгляните и скажите, что это значит.

Выйдя из-за стола, отец Смит указал на себя, а затем в быстрой последовательности дёрнул свою сутану, воздел распятие, перекрестился, упал на колени как бы в молитве, вскочил, раскинул руки и возвёл очи горе, изображая Христа на кресте.

– Полагаю, он хотел показать, что священник, – сказал Берлингейм.

– Да! – взволнованно согласился Лауреат. – Святый Боже, это как голос из могилы!

– Но и вполовину не так умно, как следующее, – продолжил отец Смит.

– Как?! Дикари запомнили что-то ещё?

Хозяин горделиво кивнул.

– В первом случае было простое удостоверение личности, но это… не меньше, чем христианская доктрина, изложенная знаками! Сначала вот так… – Он поднял три пальца, и Эбенезер правильно опознал Святую Троицу. – Затем вот так… – Обозначив первый палец из трёх, священник встал на цыпочки и правой рукой указал на небо, а левой сгрёб свои гениталии.

– Батюшки! – рассмеялся Берлингейм. – Боюсь, это Отец наш Небесный!

– Не меньше! – просиял священник.

Он сложил персты, а потом последовательно покачал невидимое дитя и продемонстрировал распятие, недвусмысленно представляя Сына. Присовокупив к двум первым безымянный палец, он распростёрся на полу, чуть полежал с закрытыми глазами, а затем, уставившись в потолок, медленно поднялся на ноги, одновременно бия руками, аки крыльями, что означало Вознесение и, соответственно, Святого Духа.

– Прекрасно! – зааплодировал поэт.

– А было ли сверх его сил изобразить Непорочное Зачатие? – осведомился Берлингейм.

Хозяин ничуть не разгневался.

– Вера сдвигает горы, – заявил он. – Как можем мы сомневаться в его смекалке касательно любой статьи доктрины, когда отец Фицморис столь доступно раскрывает тонкую тайну Триединства – вот так? – Выставив, как прежде, три пальца священник попеременно сводил и разводил их.

– Браво!

– Конечно, – признал отец Смит, – всё это оказалось напрасным расходом умственных сил, поскольку ни один язычник не понял, что он имеет в виду. Подозреваю, индейцы покатывались со смеху, а когда бедный священник устал, принялись тыкать в него палкой, чтобы тот продолжил пантомиму.

– Таких подробностей ваш осведомитель сообщить, конечно, не мог, – скептически заметил Берлингейм. – Описанное имело место до его рождения.

– Не мог и не сообщил, – ответил Смит. – Однако все дикари похожи, будь они индейцы, турки или неспасённые англичане, и я знаю образ мышления дикарей. Поэтому далее буду говорить с позиции мученика, посильно добавляя то, что поведал Чарли Маттассин. Так история выйдет лучше и не будет никакого насилия над теми скудными фактами, которые у нас есть.

Он вернулся за стол и разлил Херес по четвёртому кругу.

– Положим, молодые люди потешаются над ним несколько часов: обезьянничают, копируют жесты и мучают палками. Их чрезвычайно заинтересовывает цвет кожи: один хватает священника за руку и что-то лопочет сотоварищам, сравнивая оттенки; другой хлопает себя по животу и указывает на сутану отца Фицмориса, задаваясь вопросом, не с головы ли до пят тот такого диковинного цвета. Остальные высмеивают это мнение к великому негодованию любопытного. Тогда он задирает свою ондатровую набедренную повязку и высказывает второе предположение – настолько фантастичное для собратьев, что их глаза переполняются восторгом. Они заключают пари на четыре-пять нитей вампума, и через некоторое время доказательства ради лишают отца Фицмориса его изношенных одежд. Ecce homo![200] Вот он стоит, дрожащий и жалкий; живот у него белый, как брюхо морского окуня, а причиндалы, хотя и исполнены кротости, как ватиканская «Книга общих молитв», всё же представлены в полном наборе. Зачинщик удаляется со своим выигрышем, а молодой Тайак не старше тридцати приказывает прекратить потеху.

– Да ладно, погодите же! – запротестовал Берлингейм. – Всё это взято с потолка!

– С Небес, – невозмутимо возразил Смит, расширяя свои голубые глаза в ответ на насмешку.

– Я, например, предпочитаю в таком изложении, – нетерпеливо заявил другу Эбенезер. – Позволь ему облечь костлявые факты в плоть истории.

Берлингейм пожал плечами и вновь повернулся к огню.

– После этого женщины приносят пищу к вечерней трапезе, – продолжил священник. – Отцу Фицморису, который съёживается, обнажённый, на травяном лежаке в углу, ужин кажется бесконечным, но вот дело сделано; женщины остаются, по кругу пускают табак и начинается всеобщая вакханалия. Пленник поднимает взор – сконфуженный, но с любопытством, ибо пусть он иезуит, но также и мужчина. Вдобавок он замышляет написать, если выживет, трактат о дикарских обычаях. Его временно игнорируют, и он, пока все резвятся, напрягает мозги, пытаясь измыслить способ такого общения с ними, чтобы завязать разговор.

Настаёт момент, когда молодой Тайак обращается ко всей компании с какими-то словами, и многие разворачиваются посмотреть на отца Фицмориса. Два седых, разукрашенных старика выходят из вигвама, чтобы вернуться с резным шестом футов десять в длину со шкуркой скунса внизу и грубо насаженной ондатрой сверху. Все присутствующие преклоняют перед идолом колена, а несущие его старики выставляют шест в направлении священника. Тайак наводит палец на ондатру и произносит какую-то тарабарщину повелительным тоном, не оставляющим надобности в переводе: это призыв повторить траурную церемонию.

Отец Фицморис считает момент подходящим. Нагота забыта; он вскакивает на ноги и мотает головой, выражая отказ. Затем опять выставляет распятие, яростно кивает в подтверждение и делает движение, будто повергает идола наземь. Тогда Тайак приходит в ярость; он повторяет приказ громче, а остальные молчат. Но отец Фицморис твёрд: он поднимает палец, указывая, что истинный и единственный Бог – фигура на кресте, и заходит так далеко, что плюёт на священный посох. Тайак мгновенно сбивает его с ног; держатели идола устанавливают шест на загривок пленника, чтобы пришпилить того к земле, а Тайак произносит мрачное заклинание, и все остальные вопят в поддержку ему.

– Бедный малый! – вздохнул Эбенезер. – Боюсь, что вот и оно, мученичество.

– Пока ещё нет, – возразил хозяин. – Вигвам мгновенно пустеет, и дрожащий отец Фицморис остаётся лежать в грязи. Вскоре входит десяток юных дикарок, все измазанные воробейником; они расстилают лежаки и, судя по всему, готовятся к ночлегу…

– Если эти Нантикоки такие же, как некоторые другие индейцы, то о дальнейшем не приходится гадать, – заметил Берлингейм.

Но Эбенезер, не знавший о подобных вещах ничего, призвал хозяина продолжить рассказ.

– Отец Фицморис десятикратно смущается присутствием дев, – сказал священник, – особенно когда ему кажется, что именно он выступает предметом их совещания, которое проводится весёлым шёпотом. Для своего трактата он отмечает, что молодые дикарки спят в одном помещении, и радуется, когда огонь, наконец, выгорает и ему удаётся прикрыть наготу темнотой.

Однако одиночество отца Фицмориса не затягивается: не успевает он и трижды прочесть «Ave Maria», как индейская девка, благоухающая медвежьим жиром и одетая не богаче адамита, бросается на него и кусает за шею!

– Боже! – выкрикнул Эбенезер.

– Праведник борется, но девица сильна, а у него ещё и связаны ноги. Она возлагает руки на свечу Плотской Вечери и – mirabile[201] – чем больше шлифует её, тем сильнее стекает воск! Отец Фицморис едва вспоминает латынь, но ему так охота обратить хотя бы одну душу прежде, чем умрёт, что он выдавливает благословение. В ответ язычница лижет его ухо, на что священник поспешно отзывается чтением «Paternoster»[202], теперь уже больше озабоченный спасением собственной добродетели, нежели поучением подопечной. Однако не успевает он погрузиться в это занятие, как – zut![203] – она накрывает его свечу съёмцами, каких священнику подобает чураться, но так, чтобы ещё не вызвать огонь, а лишь посильнее и поярче распалить. Короче говоря, там, где отец Фицморис надеялся обратить, он оказался обращённым сам, и за время меньшее, чем нужно для написания силлогизма – а также крещённым, оглашённым, принятым и рукоположенным в придачу!

Берлингейм улыбнулся, видя, насколько захвачен этой историей Лауреат.

– Что-то до боли знакомое, Эбен?

– Варварство! – с чувством ответил поэт. – Так отпасть от обетов – и не по своей вине! Какое горе, должно быть, постигло его благородную душу!

– Нет, сэр, – сказал отец Смит, – вы забываете, что отец Фицморис – закваска для святости, а также иезуит.

Эбенезер опротестовал, будто не понял.

– Он изучает pros и contras[204] своей ситуации, – пояснил священник, – и ради облегчения страдающей совести приводит четыре хороших довода. Перво-наперво вспомним, что праведный миссионер всегда поначалу закрывает глаза на любые причудливые обычаи народа, который он собирается обратить. Во-вторых, он налаживает взаимопонимание между собой и язычником, необходимое прежде, чем обращение состоится. В-третьих, грешит он в итоге к своей же пользе, что подтверждается священным прецедентом: разве достославный Августин не претерпел многообразные утончённости плоти, чтобы лучше познать и оценить добродетель? И, наконец, да не усмотрят в сказанном игры слов, он связан и скован с головы до пят, а потому не имеет выбора и не несёт вины за происходящее. В общем, весьма далёкий от оплакивания своей участи, отец Фицморис усматривает в произошедшем руку Провидения и охотно соучаствует в деянии. Если – так рассуждает он – его урожай будет соразмерен пахоте, то Рим ещё, может статься, возвысит его до епископа!

Когда девица вспахана и заборонена, священник обнаруживает, что ей на смену является следующая, которую он, не теряя шанса, готовит к обращению так же, как и первую. До рассвета он с Божьей помощью убеждает всех женщин в вигваме в очевидном превосходстве Веры, а поскольку пришелиц оказывается с десяток, наставив последнюю, он проваливается в сон.

Спустя короткое время отец Фицморис просыпается в приподнятом настроении: положив столько сил на обращение женщин, он уверен, что достигнет прогресса и в отношении мужчин. Его надежды не кажутся беспочвенными, ибо вскоре появляются Тайак с его каукауассугами и выгоняют девиц, после чего разрезают ременные путы. «Благословенны будьте, друзья мои! – восклицает он. – Вы узрели истинный и единственный Путь!» Отец Фицморис прощает им жестокое обращение. Его поднимают на ноги и выводят из вигвама, а он переполняется радостью от увиденного: ураган миновал, и сквозь последние чёрные тучи пробивается солнце, лучи которого падают на большой деревянный крест, воздвигнутый на местном подворье, а у подножия стоят драгоценные морские сундучки священника – все четыре штуки. Тайак указывает сперва на распятие отца Фицмориса, а затем – на больший крест.

«Это Божья работа, – объявляет миссионер. – Он показал вам ваши ошибки, и вы почтили Его в бесхитростной вашей манере!» Отец Фицморис преклоняет колена в благодарственной молитве к Богу, коего он славит как за излияние Его божественной воли на умы язычников-мужчин, так и за ниспослание Его нижайшему служителю сил преподать Его волю их незамужним женщинам. Увы, тут молитвы священника прерываются двумя крепкими дикарями, которые хватают его за руки и ведут к кресту. Отец Фицморис снисходительно улыбается их грубости, но его в мгновение ока накрепко привязывают к стволу за лодыжки, плечи и шею, а потом заваливают хворостом сундучки, стоящие у него в ногах. Напрасно кричит он, моля собравшуюся толпу о пощаде. Ночные неофитки, когда тот обращается к ним, только цокают языками и с интересом смотрят: закон их края гласит, что мужчина, приговорённый к смерти, перед казнью имеет право насладиться незамужними девами племени, и они погасили свой долг!

Затем наступает благороднейший миг для великой души. Тайак в последний раз подходит к нему, держа в одной руке священную ондатру, а в другой – пылающий факел; в последний же раз он требует поклонения. Но отец Фицморис хотя и видит, что дело проиграно, призывает остатки храбрости и снова плюёт на идола.

– Удивительно, что нашлась слюна, – заметил Берлингейм.

– Немедленно поднимается ор, и Тайак швыряет факел на хворост! Дикари пляшут и потрясают священным шестом, ибо по сути проклинают священника как еретика, а пламя взмывает и слизывает краситель из воробейника. Праведник знает, что наши несчастья суть замаскированные Божьи благословения, а потому рассуждает, что был в итоге предназначен не для миссионерства, но для мученичества. Он возводит глаза к Небесам и на последнем тяжком выдохе произносит: «Прости им, ибо не ведают, что творят…»

Эбенезер, хотя и не был религиозно настроен, настолько впечатлился рассказом, что пробормотал: «Аминь».

– Наверное, его смерть была бы пусть не прохладнее, но легче, знай отец Фицморис, что в утробах неофиток, покуда он жарился, уже зарождались три белых младенца. Из этих женщин одна умерла на сносях, вторая разродилась в топи, а третья, когда достигла брачного возраста, стала матерью моего осведомителя при самом старом Тайаке. Что касается иезуитской миссии, то, когда Джордж Калверт возвратился, наконец, в Сент-Мэри-сити, а его переговоры с Клейборном оказались бесплодными, оставшиеся священники постановили между собой не сообщать в Рим о бегстве коллеги, пока не узнают о его местопребывании. Исходя из этого, они доложили в ежегодном письме, которое я вам прочёл, что с экспедицией вернулись оба миссионера. После этого про исчезнувшего гуляли настолько разноречивые слухи, что было решено помалкивать о его отсутствии неопределённо долгое время. В провинцию прибыли новые священники; Божья работа продолжилась менее рьяно, но более ровно, и о Фицморисе со временем забыли.

Смит сказал бы больше, но Берлингейм перебил его вопросом:

– А вы что думаете о нём, отче? Кем он был – глупцом или святым?

Тот обратил на вопросителя свои большие голубые глаза.

– Это ложные альтернативы, мистер Митчелл: он был глупцом пред Господом, как многие святые до него, и можно лишь сказать, что путь его не был путём Общества. Мёртвый миссионер, как и живой мученик, никого не обращает.

– Истинно сказано, – заявил Эбенезер, – «в лесную чащу ведёт не одна тропинка».

– Тогда позвольте спросить прицельнее, – не унимался Берлингейм. – Какой путь ближе вашему нраву?

Отец Смит сколько-то поразмыслил над этим вопросом. Он выбил трубку и пошевелил лежавшие на столе бумаги.

– Зачем вы спрашиваете? – осведомился он наконец, хотя уже знал причину, судя по тону. – Пока не встанешь перед выбором, навряд ли можно измерить собственную способность к мученичеству.

На это Берлингейм лишь улыбнулся, но смысл угадывался безошибочно. Эбенезер побагровел от ужаса.

– Дело в том, – продолжил священник, – что я едва ли осмелюсь вручить вам журнал. Действия Куда бесконечно злокозненны, а ваша личность заверена Николсоном, а не лордом Балтимором.

– Ах, вот в чём загвоздка! – печально рассмеялся Берлингейм. – Вы не доверяете Николсону, который обязан Балтимору своей должностью?

Смит покачал головой.

– Друг мой, Николсон не марионетка ни для кого. Разве он уже не нанёс удар губернатору Андросу, которому некогда подчинялся? Разве не хочет он перенести столицу из Сент-Мэри в Энн-Эрандел только потому, что желает выразить преданность королю-протестанту?

– Да Боже ты мой! – вскричал Берлингейм. – Ведь это Николсон выкрал журнал и переправил его Балтимору!

– Именно так я уже высказался о мистере Куке, – объяснил отец Смит. – Верны все, но объекты преданности в лучшем случае приблизительны. Вот так отец Фицморис проявил ревностное усердие касательно служения в провинции, подобно отцам Уайту и Алтэму, но опять же: это самое рвение привело его к поражению; до поры никто не знал, что он стремился к какой-то другой цели. Откуда же знать мне? – Он нервозно улыбнулся.

– Многие странники делят одну Плимутскую карету, но не все направляются в Мэриленд, – предположил Берлингейм.

– Сам наш Лауреат не выразится лучше! Увидь я документ, написанный рукой лорда Балтимора и заверенный его подписью, как мне предписано требовать, я передал бы журнал самому Жану Кальвину[205], и дело с концом.

Боясь, что меры, на которые пойдёт друг, примут характер угрожающий, Эбенезер изготовился призвать священника довериться лично ему как поэту-лауреату Чарльза Калверта, раз он не верит Берлингейму и Николсону, но с немалой досадой ему пришлось одёрнуть себя, вспомнив, что его предписание не подлинно и, даже будь оно таковым, Эбенезер не смог бы его предъявить.

На лице Берлингейма нарисовалось новое выражение: перегнувшись через стол в направлении хозяина, он извлёк из-за пояса кинжального вида нож с кожаной рукоятью и в свете свечи провёл большим пальцем по острию.

– Я полагал, что губернаторская бумага достаточно убедительна, – молвил он, – но вот вам отточенная логика, способная поколебать самого непреклонного иезуита! Гоните журнал, и останетесь довольны!

Эбенезер, хотя и предвидевший какую-нибудь угрозу, был так потрясён этим жестом, что не сумел даже ахнуть.

Отец Смит выпучился на нож и облизал губы.

– Не первый погибну я на службе Обществу.

Эта ремарка даже Эбенезеру показалась больше пробной, нежели вызывающей. Берлингейм улыбнулся.

– Воистину, только трус боится чистого удара дирка[206]! Даже отцу Фицморису выпала участь потяжелее, не говоря о Катерине на колесе или Лаврентии на сковородке: что мне за польза, если приобщу вас к их компании? К журналу я ближе не стану.

– Значит, у вас на уме какая-то пытка? – прошелестел отец Смит. – Мы, христиане, не чужды и этого.

– Особенно Святая Римская Церковь, – цинично подхватил Берлингейм, – которая устроила такие радости, что не снились и сарацинам!

Не сводя со священника глаз, он продолжил расписывать – вероятно, для Эбенезера – разнообразные методы убеждения, практиковавшиеся инквизицией: страппадо[207], aselli[208], escalera[209], potro[210], tablillas[211], козлы, «Железная Дева», горячий кирпич, «Геенна» и прочие. Лауреат был достаточно впечатлён этим перечислением, хотя ему не стало легче в сложившемся положении. Отец Смит всё это время просидел с каменным лицом.

– Однако все эти ухищрения – они для ценителей, – провозгласил Берлингейм. – Для того, кто их применяет, боль жертвы – конечная цель, а не средство. У меня же нет ни вкуса, ни времени для таких игр. – Продолжая поглаживать лезвие ножа, он вышел из-за стола – священник невольно вздрогнул – и запер дверь хижины на засов. – Находясь среди карибских пиратов, я видел, как шутки ради они заставляют человека съесть собственные уши или сношают коротким мечом его дочь, но если им нужны какие-то конкретные сведения, то пираты прибегают к более простому и поразительно быстродействующему средству. – С ножом в руке Берлингейм приблизился к столу. – Поскольку вы священник, вам не придётся жалеть о потере, а язык вам, сэр, развяжут обстоятельства этой утраты. Одним махом лишиться сокровища – это удар, но насколько же хуже, когда отнимают бриллиант за бриллиантом! Мне продолжать?

– Святый Боже, Генри! – возопил Эбенезер, вскакивая. – Не может быть, чтобы ты говорил всерьёз!

– Генри? – невнятно произнёс Смит. – Значит, вы всё-таки самозванцы!

Берлингейм нахмурился и глянул на Эбенезера.

– Я говорю всерьёз, и ты мне поможешь. Держи его крепко, пока я не найду верёвку!

Хотя священник не выказал намерения сопротивляться, поэт не сумел собраться для участия в деле. Он неуверенно топтался на месте.

– Теперь, когда мне понятно, что вы агент Джона Куда, – объявил отец Смит, – я готов к любой боли. Вы не получите от меня журнал.

Берлингейм зарычал и сделал следующий шаг, священник выхватил из-под бумаг канцелярский нож и отступил к дальней стене, где вместо того, чтобы принять оборонительную позу, приставил острие к сердцу.

– Стоять! – крикнул он, когда Генри приблизился. – Ещё один шаг, и я покончу с собой!

Берлингейм остановился.

– Это обычный блеф.

– Тогда шагните и опровергните!

– А вы полагаете, что ваш Бог прощает святое самоубийство?

– Не знаю, что Он прощает, – ответил Смит. – Я служу Церкви, и мне отлично известно, что там оправдают мой поступок.

Помедлив, Берлингейм пожал плечами, улыбнулся и вернул кинжал за пояс.

– Pourquoi est-ce que je tuerais un homme si loyal à la cause sainte?[212]

Выражение лица священника сменилось с вызывающего на ошеломлённое.

– Что вы сказали?

– J’ai dit, vous avez démontré votre fidélité, et aussi votre sagesse: je ne me confie pas à Nicholson plus que vous. Allons, le Journal![213]

Эта тактика озадачила Эбенезера не меньше, чем отца Смита.

– Генри, я не поспеваю за твоим французским! – пожаловался он. Но вместо того, чтобы перевести, Берлингейм надвинулся на него с кинжалом и припёр к стене.

– Скоро поймёшь, дурак! – крикнул он, а всё ещё огорошенному священнику приказал, – Fouillez cet homme pour les armes, et puis apportez le Joumal![214]

– Что на тебя нашло? – вопросил поэт. Сей новый поворот событий, наступая на пятки всем его прежним сомнениям по поводу Берлингейма, оказался особенно неприятным.

– Кто вы такой? – спросил священник. – И какие у вас верительные грамоты?

– Parlons une langue plus douce, – улыбнулся Берлингейм. – Je n’ai pas d’ordres écrits de Baltimore, et je n’en veux pas. Vous admettrez qu’il ne soit pas la source seule de l’autorité? Quant à mes lettres de créance, je les porte toujours sur ma personne. – Он расстегнул рубашку и предъявил буквы MC, вырезанные на груди. – Celles-ci ne sont peu connues à Thomas Smith?[215]

– Мсье Кастин?! – воскликнул отец Смит. – Vous etês Monsieur Casteene?[216]

– Ainsi que vous etês Jésuite, – сказал Генри, – et je peux faire plus que Baltimore ne rêve pour débarrasser ce lieu de protestants anglais. Vivent James et Louis, et apportez-moi le sacré Journal!..[217]

– Oui, Monsieur, tout de suite! Si j’avais connu qui vous etês…[218]

– Mes soupçons n’ont pas été plus petits que les vôtres, mais ils sont disparus. Cet épouvantail-ci paraît être loyal à Baltimore, mais il n’est pas catholique: s’il fait de la peine, je le tuerai…[219]

– Oui, Monsieur! – сказал восхищённый священник. – Mais oui, j’apporterai le Journal tout de suite![220] – Он бросился в угол отпереть окованный железом сундук.

– Что это значит, во имя Неба? – крикнул терзаемый сомнениями Эбенезер.

– Это значит, – ответил его спутник, – что я не какой-то Генри, за которого ты меня принимаешь, а также не Тимоти Митчелл, которым назвался. Я мсье Кастин!

– Кто?

– Ваша слава, сэр, ещё не достигла Лондона, – хохотнул из угла священник. Он извлёк из сундука рукопись и укоризненно обратился к Лауреату: – Мсье Кастин известен во всех провинциях как Злейший Враг англичан. Он был губернатором Канады, а в Нью-Йорке сражался и с Андросом, и с Николсоном.

– Пока мои враги не подольстились к королю Людовику и не разделались со мной, – посетовал тот.

– Тогда мсье Кастин бежал к индейцам, – продолжил Смит. – Он живёт среди них и взял в жены индейскую женщину…

– Двух индейских женщин, отец Смит: Бог простит этот грех за резню в Скенектади[221].

– Я слышал, вы были в имении полковника Германа в графстве Сисил, – сказал священник. – Возможно ли, чтобы и полковник был кем-то бо́льшим, чем просто человеком лорда Балтимора?

– При наличии веры, возможно всё; по крайней мере, он отрицал моё существование и отрекался от всякого знакомства с Голыми Индейцами.

– Выходит, вы оба предатели, на пару! – крикнул Эбенезер. – Ты – предатель, – сказал он отдельно своему спутнику, – а я-то принимал тебя за моего дорогого друга Берлингейма! Сколько же всего объясняет это несходство!

Человек с ножом издал глумливый смешок и протянул руку за журналом.

– Permettez-moi regarder ce livre merveilleux pour lequel j’ai risqué ma vie[222].

Священник с готовностью отдал журнал, после чего Берлингейм, не мешкая, так врезал ему по холке, что тот без чувств повалился на пол.

– Не думал, что он такой болван. Эбен, найди верёвку связать его, и мы посмотрим до ухода, что тут у нас такое.

– Давай, вяжи его, – повторил Берлингейм, раскрывая журнал на столе. – Он уже шевелится.

Однако видя, что Эбенезер ещё пребывает в растрёпанных чувствах и действовать не в состоянии, Генри сам отыскал верёвку и связал священника по рукам и ногам.

– Хоть помоги пересадить его в кресло!

Отец Смит, приходя в себя, гримасничал и моргал; затем угрюмо уставился на журнал. Он обрёл голос прежде поэта.

– Тогда кто же вы?.. Джон Куд?

Берлингейм рассмеялся.

– Всего-навсего Тим Митчелл, кем и представился, а также верный друг Балтимора, если не короля Людовика и Папы. Вы самовлюблённый упрямец, друг мой, тем паче убогий из-за отсутствия веры.

Эбенезеру, чьи гримасы выдавали упорство в сомнениях, он объяснил, что с 1692 года по Мэриленду гуляют слухи о легендарном мсье Кастине, обретающемся на границе с Пенсильванией. Полковник Августин Герман из Богемия-Мэнор в графстве Сесил отрицает существование и Кастина, и так называемых Стаббернулов («Голых Индейцев» севера), но страх перед большой резнёй руками французов и дикарей был так силён – особенно в свете неизменного отказа Мэриленда и Виргинии содействовать затравленному губернатору Нью-Йорка Флетчеру и взаимного недоверия всех провинциальных правительств – что слухи упорствовали, сопровождаясь широким верованием в самые причудливые детали легенды о Кастине: например, о монограмме, вырезанной у него на груди.

– Нынче же вечером, в Оксфорде, я дирком нацарапал эти буквы, – закончил Берлингейм, и ещё раз продемонстрировал оные в свете свечи. – Видишь, какие свежие? Я не стал бы разыгрывать эту карту при свете дня!

Эбенезер обессиленно опустился в кресло.

– Проклятье, как же ты меня напугал! Ты каждый час другой, и я тебя не узнаю!

– Да и не старайся. Налей-ка этого восхитительного вина и поразмысли над тем, что я сказал на постоялом дворе несколько часов назад. – Он похлопал отца Смита по плечу. – Только неблагодарный гость привязывает хозяина к креслу на ночь, но ничего не попишешь. К тому же вы собирались умереть по этому случаю, приняв столь лютое мученичество, как оскопление – n’est-ce pas?[223] – Берлингейм рассмеялся при виде отвращения на лице священника, и далее гости, когда вино было разлито, приступили к чтению оборотных (а на самом деле, изначально – лицевых) страниц их трофея.

– Он пишет о селении Хиктопика, – вызвался подсказать Эбенезер, хотя в действительности испытывал настолько смешанные чувства к бывшему наставнику, что заговорил лишь из своеобразной робости. – Смеющегося Короля, о котором я тебе рассказывал. О других индейцах мне ничего не известно.

– В Мэриленде есть две реки под названием «Викомико», – задумчиво произнёс Берлингейм. – Одна близ графства Сент-Мэри на Западном побережье, и другая – южнее графства Дорчестер. По-моему, он говорит о второй, если поплыл вдоль берега от Аккомака.

– Возможно, он наткнулся на скалы Калверт, – предположил Эбенезер, вспомнив свой Остров Семи Городов. – Давай читать дальше.

– Эта картинка подходит только к одному месту, – рассмеялся Берлингейм, прочитавший отрывок вслух. – Оно вам знакомо, отче?

Священник, чьё любопытство к истории возбудилось вопреки обстоятельствам, напряжённо кивнул:

– Дорсетские топи.

– Да, – подтвердил Берлингейм. – Острова Хупер, остров Бладсворт и Саут-Марш. Лакомый кусочек для твоей эпопеи, Эбен: вот первый белый человек, ступивший на землю графства Дорсет.

Поэт механически кивнул в знак признательности, но отметил, что капитан ещё не сошёл на берег и, может быть, минует графство стороной. Менее раздражённо он отнёсся к священнику, который выказал огромный интерес к документу и подосадовал, что до сих пор не подозревал о его существовании; ради отца Смита Эбенезер прочёл оставшуюся часть вслух.

– Слава Богу, он всё ещё в отряде! – воскликнул Генри. – Я боялся, что старина Джон прикончил его после Аккомака.

– Выбирать между ними двумя – нелёгкое дело, – заметил Эбенезер. – Капитан Смит, безусловно, находчив, но ни один лидер не допустит фракционерства без риска для себя.

– Это по-твоему, – отрезал Берлингейм. – Он не твой предок. Для меня проблемы выбора нет.

– У нас нет оснований утверждать и то, что он твой предок, – сказал поэт. – В конце-то концов шанс редкостно призрачный, согласись?

Это замечание столь явно ранило Генри, что Эбенезер мгновенно пожалел о своих словах и извинился.

– Пустяки, – отмахнулся Берлингейм. – Читай дальше.

– Это слово из нантикокского языка, – вмешался отец Смит. – В старину так называлась та самая река, которую нынче мы зовём Нантикоком.

– Чёрт побери, коли так! – рассмеялся Берлингейм. – Немного же он выгадал за эти злополучные дни!

Генри объяснил Эбенезеру, что река Нантикок, которая обозначает границу между графствами Дорчестер и Сомерсет, совместно с Викомико впадает в Танжерский пролив, откуда, судя по отчёту, Смит отбыл несколькими днями ранее.

– Жестокий человек – так смаковать незавидную долю несчастного! – сказал Берлингейм. – И ты, Эбен, читаешь с таким же невежливым наслаждением!

– Прошу прощения, – улыбнулся поэт. – Мой интерес по ходу чтения подстёгивается трепетом. Я думаю, он вот-вот окажется в Дорсете.

И тоном чуть менее предвзятым он продолжил:

– О, Боже, – пробормотал Берлингейм. – Боюсь, мой предок в беде!

Эбенезера так душил смех, что он едва дочитал последние строки; даже пленённый священник не сдержал веселья. Берлингейм же как будто не сразу понял, что чтение кончилось, но потом быстро сел.

– Это конец?

– Конец данной части, – вздохнул поэт, утирая глаза. – Какая доблесть, чёрт побери! И каким чудесным образом открыли моё графство!

– Но Боже правый, это никак не точка! – вскричал Берлингейм. Он схватил журнал, чтобы взглянуть самому. – Несчастный, неудачливый человек – как я страдаю за него! И говорю тебе, Эбен, хотя сложением я не похож, с каждым новым эпизодом всё сильнее уверяюсь, что сэр Генри – мой пращур. Я почувствовал это, когда впервые услышал о нём от тех леди, которых спас, и ещё явственнее – когда прочёл его «Приватный журнал». И насколько же ярче теперь, когда мы обрели его в Дорчестере! Он одолел половину Чесапикского Залива, разве нет? А ведь именно там меня и выудил капитан Салмон!

– Бесспорно, любопытное совпадение, – признал Эбенезер, – но, если я правильно понимаю, два события разделены почти пятьюдесятью годами. А поскольку мы знаем, что Джон Смит вскоре вернулся в Джеймстаун, у нас нет никаких оснований полагать, что сэра Генри бросили там.

– Ты с тем же успехом докажешь этому иезуиту, что святой Иосиф был рогоносцем, – рассмеялся Берлингейм. – Я уверен в своём происхождении так же, как он – в Христовом, хотя точную линию наследования ещё предстоит выяснить. Святые угодники, я руку бы отдал, чтобы услышать окончание!

Эти ремарки возбудили любопытство отца Смита, и он взмолился, чтобы Берлингейм раскрыл ему тайну перед уходом.

– Не думайте, что вы от нас так быстро отделаетесь! – заявил Генри, и, поскольку общий интерес к истории развеял взаимную неприязнь троих, продолжил, сообщив, что хотя звать его Тимоти Митчелл, он лишь приёмное дитя капитана Уильяма Митчелла и имеет основания подозревать, что сэр Генри Берлингейм является его предком. Затем он одарил священника полным отчётом о своих изысканиях и плодах, кои оные уже принесли; правда, несмотря на это общее дружелюбие, он освободил отца Смита ровно настолько, чтобы тот под зорким присмотром справил нужду, после чего незадачливому священнику пришлось провести ночь сидя связанным в кресле, тогда как гости разделили его постель.

Однако не прошло и получаса с момента, когда погасили свечу, а Эбенезер уже остался в хижине единственным, кто бодрствовал. Он всегда засыпал с трудом, а этой ночью был дополнительно растревожен присутствием друга и несговорчивого хозяина. В частности, потому что первый (предположительно, во сне) крепко сжимал ему руку, а поэт был слишком смятён, чтобы высвободиться, а второй храпел; в целом же – потому что пока ему не удавалось примирить и усвоить все аспекты личности Берлингейма, с которыми он соприкоснулся, а также из-за очевидной связи отца Смита с французами и индейцами, каковая сама по себе хотя и не навлекала недоверия на лорда Балтимора, всё-таки выставляла деятельность этого джентльмена в новом и неоднозначном свете. Причины бессонницы не исчерпывались упомянутыми тревожными раздумьями: в сознании поэта неизменно присутствовал образ Джоан Тост. Несмотря на скепсис Берлингейма, Эбенезер был уверен в правдивости Сьюзен Уоррен; он искренне рассчитывал найти возлюбленную ждущей его в Молдене. А когда после столь ужасной одиссеи, которая выпала на его долю – а кто мог знать, какие бедствия претерпела несчастная Джоан? – они, наконец, воссоединятся в его имении – что воспоследует? Доброе топливо, чтобы воспламенить воображение поэта!

Короче говоря, ему не спалось, и после часа неудобств он достаточно набрался смелости, чтобы покинуть ложе. Угольком из очага Лауреат зажёг новую свечу и, позволив себе распорядиться пером и чернилами спящего иезуита, раскрыл свой гроссбух, дабы облегчиться стихами.

Но он не сумел найти подходящего выражения здравым мыслям, заполнявшим голову; всё, что сочинил поэт – попросту потому, что ранее сделал на супротивной странице кое-какие заметки по теме – было не более уместно и грандиозно, чем штук сорок двустиший о дикарях-индейцах Америки. Достижение не утешило, но, по крайней мере, истощило его: утратив способность держать глаза открытыми, он задул свечу и, оставив постель Берлингейму, уснул, положив голову на гроссбух.

Когда наступило утро, Берлингейм освободил отца Смита от пут и взял на себя приготовление завтрака, пока священник разминал затёкшие члены. Всё это время, однако, он держал журнал под рукой и, несмотря на отказ иезуита от всяких намерений чинить им новые препятствия, настоял, чтобы после трапезы тот был связан вновь, тогда как они соберутся в путь; равно не слушал он и мольбы Эбенезера о милосердии.

– Ты судишь о человечестве по себе, – попенял Генри. – Если ты на его месте не стал бы мешать мне впредь, то веришь, будто не станет и он. На что я отвечу, что мои умозаключения идентичны твоим, и я вернул бы журнал прежде, чем ты достиг бы реки Чоптанк.

– Но он погибнет! Это всё равно что убить его!

– Ничего подобного, – фыркнул Берлингейм. – Если он порядочный священник, то прихожане вмиг его хватятся, найдут и освободят ещё до полудня. А если нет, то они отплатят небрежением за небрежение, как поступил бы его Бог или, скорее, Орден.

Последние слова он с улыбкой адресовал отцу Смиту, бесстрастно сидевшему в кресле, и добавил:

– Мы в долгу перед вами, сэр, за хлеб и ночлег, а также за ваш безупречный Херес. Вы вправе надеяться, что скоро Джона Куда постигнет беда, и знать, что вы приложили к этому руку, пускай и нехотя. – Он подтолкнул Эбенезера к двери. – Adieu, отче: когда начнёте вашу священную войну, пощадите моего друга, вступившегося за вас. Что до меня, то сам мсье Кастин никогда меня не найдёт. Ignatius vobiscum[225].

– Et vobiscum diabolus[226], – ответил священник.

На том гости отбыли, причём Эбенезер так сгорал со стыда, что не простился с хозяином; заседлав лошадей, они тронулись в путь по дороге, которая, по заявлению Берлингейма, описывала в южном направлении широкую дугу, достигая парома на реке Чоптанк, откуда путники планировали переправиться в Кембридж, установить местонахождение Уильяма Смита и двинуться в Молден. Стоял великолепный осенний денёк, прохладный, ясный, и Берлингейм, каким бы ни было настроение у Лауреата, казался откровенно бодрым.

– Осталось найти ещё одну часть истории Смита! – крикнул он, когда их лошади затрусили по дороге. – Только представь: я, быть может, скоро узнаю, кто я такой!

– Будем надеяться, что этот Уильям Смит не настолько упрям, – ответил поэт. – В поисках себя можно наделать таких дел, что ответ не искупит вину.

Несколько минут Берлингейм ехал молча, затем опять попытался завязать беседу.

– По-моему, лорду Балтимору напрасно порекомендовали этого иезуита, но генерал не может знать всех своих лейтенантов. Как говорят паписты, не суди о духовенстве по духовнику.

– В Евангелии тоже кое-что сказано, – молвил Эбенезер. – По плодам их узнаете их…

– Друг мой, ты слишком строг! – Берлингейм выказал некоторое нетерпение. – Наверное, не выспался?

Лауреат вспыхнул.

– Ночью мне пришли на ум кое-какие стихи, и я записал их, пока не забыл.

– Надо же! Рад это слышать, ты слишком долго пробыл вдали от музы.

Заботливость в тоне друга свела на нет – по крайней мере, временно – смятение Эбенезера, и он, хотя и заподозрил, что над ним подшучивают, улыбнулся, а также не без застенчивости добавил:

– Героем в них выступает индеец-дикарь, который произвёл на меня сильное впечатление.

– Тогда выкладывай, я должен это услышать!

После некоторого колебания поэт согласился, не столько потому что счёл настойчивость Берлингейма искренней, сколько по той причине, что в сумбуре противоречивых суждений о друге его поэтический дар остался единственной почвой в отношениях с бывшим наставником, на которой он мог стоять прочно и без растерянности. Эбенезер выудил из большого кармана куртки тетрадь и, предоставив кобыле идти без надзора, раскрыл её на свежих виршах.

– Меня вдохновил дикарь, которого мы видели давеча утром, – пояснил он и начал читать; голос его подрагивал в унисон шагам лошади:

– Славно написано! – вскричал Берлингейм. – Не считая проповеди в конце, во многом – мои же мысли. – Он хохотнул. – Подозреваю, ночью ты думал не только о язычниках: все эти любовные мотивы заставляют меня тосковать по милой Порции!

– Стоп, – сразу предостерёг поэт. – Не делай вульгарной ошибки критиков, которые судят о труде до того, как прочтут его целиком! Далее я размышляю, отколе пришёл индеец.

– Прошу прощения, – сказал Берлингейм. – Если остальное так же превосходно, то ты поистине поэт!

Эбенезер покраснел от удовольствия и продолжил, чуть энергичнее:

– Ну, это всё чертовски умно! – воскликнул Берлингейм. – Не знаю уж, что стало причиной – лишения плавания или ты повзрослел на полгода, но клянусь, ты вдвое больше поэт, чем тогда в Плимуте. Мне особенно понравились строки о Каине.

– Очень любезно с твоей стороны похвалить мою вещь, – сказал Эбенезер. – Навряд ли она войдёт в «Мэрилендиаду».

– Хотелось бы мне так здорово слагать стихи. Но скажи, пока я не забыл, неужели «недоверчивые» правда рифмуются с «версии», а «темнокожий» – с «ножек»?

– Да, правда, – ответил Лауреат.

– Но разве не лучше, – сердечно упёрся Берлингейм, – зарифмовать «версии», скажем, с «дисперсиями», а «ножек» – с «рожек»? Я, разумеется, не поэт…

– Не нужно быть курицей, чтобы судить о яйце, – снизошёл Эбенезер. – Дело в том, что твои рифмы одновременно и лучше, и хуже моих: лучше, потому что они больше похожи на слова, с которыми рифмуются, а хуже – потому что такая близость нынче не в моде. «Дисперсия» и «версия» – ожидаемо, согласись? Но «недоверчивые» и «версии» – тут неожиданность, здесь цвет, тут остроумие! Короче, идеальный гудибрастик.

– Гудибрастик, говоришь? Я наслушался в «Локетс» разговоров о «Гудибрасе», но всегда находил их нудными. Что ты понимаешь под гудибрастиком?

Эбенезер едва мог поверить, будто Берлингейм и впрямь ничего не знает ни о рифме в гудибрастике, ни о чём-либо ещё, но был так доволен переменой их обычных ролей, что с лёгкостью отбросил скепсис.

– Рифма в гудибрастике, – объяснил он, – это рифма, которая близка, но не просто гармонична. Возьмём существительное «фургон»: с чем ты его зарифмуешь?

– Так, дай подумать, – прикинул Берлингейм. – Пожалуй, подойдёт «флакон» или «дракон», как считаешь?

– Вовсе нет, – улыбнулся Эбенезер. – Слишком ожидаемо, такое предложит любой рифмоплёт – сам понимаешь, без обид.

– Никаких.

– Ну что ж, с «фургоном» надобно рифмовать «фу, вон» или «силён»: почти, как видишь, но не совсем.

«Фургон», «радует он» – понимаешь?

– Я улавливаю принцип, – сказал Берлингейм, – и припоминаю подобные рифмы в «Гудибрасе», но сомневаюсь, что смогу хоть когда-нибудь его применить.

– Полно – конечно же, сможешь! Нужна только смелость, Генри. Давай, возьмём слово «ругаться»: «Мы со Слугою стали ругаться». С чем зарифмуем?

Берлингейм немного поразмыслил над задачей.

– Что если – «драться…» – наконец, предложил он:

– Хорошая строчка, – ответил Лауреат, – и выдаёт определённое остроумие. Но юмора в рифме нет. «Ругаться» – «драться»… Слишком похоже.

– Тогда, может, «достаться»? – спросил Берлингейм, явно втягиваясь в забаву.

– Ещё острее! – зааплодировал поэт. – Лучше, чем написал бы Том Трент, даже если бы ему помогал Дик Мерриуэзер! Но гудибрастика так и нет. «Ругаться» – «драться»; «ругаться» – «достаться».

– Сдаюсь, – сказал Берлингейм.

– Тогда подумай над этим:

«Ругаться» – «танцев». Вот гудибрастик!

Берлингейм скривился.

– Какая-то трескотня и перезвон!

– Именно! Чем больше трескотни, тем лучше двустишие.

– А, ясно! – вскричал наставник. – Тогда что скажет Лауреат вот на это?

– «Ругаться» и «понравиться»? – воскликнул Эбенезер.

– Разве не звенит, словно латунные колокола Аида?!

– Нет, так не годится! – уверенно покачал головой поэт. – Я думал, ты уловил суть, но для того, чтобы звенеть, слова должны иметь некоторое сходство. «Ругаться» и «понравиться» – корабли из разных океанов: они не могут столкнуться, а мы ищем столкновения.

– Тогда вот так, – предложил Берлингейм.

– «Бочоночек»?! «Бочоночек», говоришь? – Эбенезер побагровел. – Что ещё за бочоночек?! Что ты с ним делаешь?

– Это гудибрастик, – с улыбкой ответил Берлингейм. – Я в него ссу.

– Проклятье! – Лауреат натужно рассмеялся. – Обоссаться от твоего гудибрастика, в жизни такого не слышал!

– Хочешь послушать ещё? – спросил Генри. – Я прилежный ученик, когда речь идёт о трескучих рифмах.

– Нассать на это, – заявил поэт. – Твой урок окончен!

– Нет, я только вошёл во вкус! Возможно, я и сам когда-нибудь займусь стихотворчеством, потому что, похоже, это не то занятие, от которого можно надорваться.

– Но ты же знаешь присловье, Генри: «Поэт рождён, не сотворён».

– Да ладно! – фыркнул Берлингейм. – Не тебя ли сотворили Лауреатом прежде, чем ты написал приличный стих? Готов поспорить, что зарифмую наилучшим образом, если надумаю сунуться в это дело.

– Никто не знает о твоих многообразных талантов больше, чем я, – уязвлённо произнёс Эбенезер. – Но у подлинного поэта нет никаких иных дарований.

– Давай, испытай меня, – вызвался Генри. – Назови мне что-нибудь и послушай, как я рифмую.

– Отлично, но поэзия есть нечто большее, чем верно подобранные слова. Я брошу тебе строчку, а ты сочинишь вторую.

– Бросай твои строчки – увидишь, какую выудишь рыбину!

– Держись, – предупредил Эбенезер, – так как я начну с трудной: «Тогда Сэр Рыцарь бросил Дом».

– Это из «Гудибраса», – заметил Берлингейм, – но я забыл рифму Батлера. «Дом…», «дом…» – а, ничего сложного:

– Слишком похоже, – сказал Эбенезер. – Выдай нам гудибрастик.

– Я челюсть вывихну от твоих гудибрастиков! Но хочешь перезвонов – так и быть, я оставлю тебя без ушей:

Ну как, резануло?

– Заполняет пробел, – признал Эбенезер. – Но разница между поэтом и пижоном состоит именно в том, что последний заделывает бреши, будто судостроитель, конопатящий их лишь с тем, чтобы судно держалось на плаву. Первый же подходит к сути, как мужчина к деве: он заполняет дыру, но энергично, деликатно и заботливо; в его заделке присутствует не только практичность, но также красота и восторг.

– Помилуй, друг мой, – произнёс Берлингейм, – твоими устами словно боги высказываются! Молю, скажи же: чем Лауреат-Поэт заполнит дыру, которая зияет, словно адская бездна?

Эбенезер ответил:

– Её заполнил Сэм Батлер посредством мудрой – обрати внимание на искусство – коллизии:

– Остановись! – вскричал Берлингейм. – Это уж слишком! «Полков-ни-ко́м»! Это подделка – химера, да! Надо же, «Полков-ни-ко́м»! Почему мистер Батлер, если он был так очарован неестественными конструкциями, не назвал это «скитайством», как следовало бы, и не рифмовал оттуда?

– И правда, почему нет? Как ты зарифмуешь «скитайство», Генри?

– Сдаюсь, – ответил Берлингейм с очевидным смирением. – Первую строчку могу придумать: «Сэр Рыцарь двинулся в скитайство», – но не могу зарифмовать эту чёртову штуку.

Путники переглянулись.

– Довольно, – пробормотал Эбенезер, – урок окончен.

Но Берлингейм внезапно пришёл в восторг от своего непреднамеренного coup de maître[227]; он продолжил театральной декламацией из седла:

– Уймись! – приказал поэт. – Не развивай этот доггерел, Генри, пока я не выблевал на дорогу завтрак!

– Прости, – расхохотался Берлингейм. – На меня нашло вдохновение.

– Ты насмехался надо мной, – негодующе добавил Лауреат. – Не кичись пустяковым достижением: мы – поэты – напишем страницу такого в пятьдесят раз лучше! Ясно, что у тебя есть определённые способности складывать слова, но не воображай, будто сможешь зарифмовать любое слово из языка Матери-Англии, ибо поэт назовёт тебе вокабулы, которые не имеют подобий.

– Ха! Ох, ты! Ха! – вскричал Берлингейм, внезапно возликовав. – У меня вылупились ещё стихи! Боже, они осаждают мою фантазию, как поросята сосцы Порции!

– Ты меня не любишь! – озлобленно сказал Эбенезер. – Не желаю слушать!

– Нет, умоляю, не отмахивайся! – смеялся Берлингейм.

– Греховная гордыня! – упрекнул его поэт, когда немного пришёл в себя.

– Это всего лишь шутка, Эбен, если она тебя рассердила – я раскаиваюсь. Теперь учитель ты, а не я, и ты вправе предпринимать любые шаги. На самом деле тебе удалось преподать мне больше, чем я знал изначально.

– Ясно, что твой талант необходимо взнуздать и укротить за неимением урожая, – ответил тот.

– Значит, продолжишь?

Эбенезер немного подумал и согласился.

– Так и быть, но больше никаких издёвок. Я устрою тебе строжайший экзамен по искусству рифмования: самый скользкий уступ на скалистом лике Парнаса!

– Устраивай что угодно, – ответил Берлингейм, – и если дело в рифмах, то клянусь, лучше меня никого не найти, ибо мне довелось изучить язык старой Матери-Англии до самого её исподнего. Однако ты не против превратить это в состязание? Иначе будет всё равно, проиграть или победить.

– Мне не на что спорить, – ответил Эбенезер, – а если бы и было, ты сам не решился бы ставить, поскольку у слова, которое я назову, нет никаких подобий. – Тут поэт осенила мысль поприятнее, – погоди, как далеко тот паром, о котором ты говорил?

– Думаю, ещё миль пять или шесть.

– Тогда давай поспорим на езду, если не возражаешь. Коли не сумеешь зарифмовать мою строчку, то пойдёшь пешком до самой кембриджской переправы, а если сумеешь, то пойду я. Идёт?

– Славное пари, – весело сказал Берлингейм. – Добавлю: проигравший не просто отправится пешком, а зашагает вслед за старой кобылой, которая к полудню постоянно пускает ветры. Это будет изюминка для победителя!

– Договорились, – согласился поэт. – Начнём испытание. Я называю строчку, а ты рифмуешь. Учти, это будет не гудибрастик, а идеальное соответствие.

– «Mosquito»[229]? – спросил Берлингейм. – А я скажу: «incognito»[230].

– Нет, – улыбнулся Лауреат. – И не «literature»[231].

– О, это было бы bitter-that’s-sure[232], – рассмеялся наставник.

– И не «misbehavior»[233].

– Спасибо, Savior[234]!

– И не «importunacy»[235].

– Это было бы lunacy[236]!

– И не «tiddlywinks»[237].

– От него тебе мало пользы, methinks[238]!

– Не «galligaskins»[239].

– Разве я askin’[240]?

– Не «charlatan»[241].

– Тонко, как tarlatan[242]!

– Не «Saracen»[243].

– Это было бы embarrassin’[244]!

– Ни даже «autoschediastic»[245].

– Оно уж точно fantastic[246]!

– И не «catoptromancy»[247].

– Не так уж fancy[248]!

– Не «procrustean»[249].

– Я should bust thee one[250]!

– Это и не «Piccadilly bombast»[251].

– Тебя sick-o’-filly-bum-blast[252]!

– И не «Grandma’s visit»[253].

– Тогда, дорогой мой, what is it[254]?

– Это «месяц», – ответил Эбенезер.

– «Месяц»? – вскричал Берлингейм.

– «Месяц», – повторил Лауреат. – Найди мне рифму к слову «месяц». «Август – восьмой в году месяц».

– «Месяц»! – сказал Берлингейм ещё раз. – Но это всего лишь один слог[255]!

– Верно, тогда будет легко, – улыбнулся Эбенезер. «Август – восьмой в году месяц».

– «Август – восьмой в году месяц». – Берлингейм, порывшись в лингвистической памяти, начал выказывать некоторое беспокойство.

– Только теперь без коверканья, – предупредил Эбенезер. – Не говори: «Кто отрицает, тот – плесень», – или: «Если не так, то повесься», – это не пойдёт.

Берлингейм вздохнул.

– И никаких гудибрастиков, значит?

– Нет, – подтвердил Эбенезер. – Нельзя сказать: «Август – восьмой в году месяц, ведь их не мильён и не десять». Бен Оливер однажды попытался провернуть такое в «Локетс» и был мгновенно дисквалифицирован. Мне нужна чёткая и естественная рифма.

– Да есть ли она? – воскликнул Берлингейм.

– Нет, – объявил поэт, – как я и предупреждал перед пари.

Генри принялся так тщательно рыться в памяти, что на лбу выступил пот, но через двадцать минут ему пришлось сдаться.

– Я сдаюсь, Эбен, ты уложил меня на лопатки.

С великой неохотой, под победную улыбку своего протеже, он спешился и, заняв место позади престарелой чалой, приготовился принять отвратные последствия игры.

– В будущем, Генри, – нагло посоветовал Эбенезер, – не соревнуйся с поэтами на их поле. Если позволишь сказать откровенно, дара языка удостаиваются лишь немногие, и, хотя не иметь его – позор невеликий, глупо притворяться, будто он есть, когда его нет.

Разродившись сей необычной отповедью, Эбенезер, чрезвычайно довольный, замычал что-то под нос. На первом же лёгком подъёме пути чалая кобыла, уже утомлённая, шумно пустила от усилия ветры. Берлингейм издал звучный стон и с отвращением выкрикнул:

– Что же это за бедный словарь, где нет ни существительного, ни глагола для соответствия «onth» в «August is the Year’s eighth Month»[256]?!

– Не наговаривай на язык, – начал поэт, – он поистине в наивысшей степени восхитителен…

Эбенезер замер, как и Берлингейм с чалой. Оба настороженно уставились друг на друга.

– Неважно, – рискнул Эбенезер. – Испытание завершено.

– О, нет, сэр Лауреат! – расхохотался Генри. – Моё-то завершено, а твоё только началось! А ну-ка слезай, да поживее!

– Но ведь «onth» не английское слово, – возразил Эбенезер, тем не менее спешиваясь. – Что оно означает?

– Цыц, – сказал Берлингейм, вновь взбираясь на своего молодого мерина. – Насколько я помню, мы не задавали значения в качестве критерия. «Для соответствия „onth“», – вот что я сказал: «onth» – объект соответствия. Объектами глаголов являются существительные, существительные – слова. Становись за своей чалой!

Эбенезер вздохнул, Берлингейм покатился со смеху, чалая кобыла ещё раз пустила ветры, и путешественники продолжили путь в Кембридж. Берлингейм энергично распевал:

По прибытии к переправе через Чоптанк Берлингейм объявил приговор Эбенезера исполненным; он заплатил шиллинг за обоих и ещё один – за лошадей, после чего путники заняли места на парусной шаланде для двухмильного плавания в Кембридж.

Берлингейм указал через пролив на несколько разбросанных строений, еле видных на дальнем берегу.

– Вон там находится администрация графства Дорсет. Когда твой отец в последний раз видел это место, тут был только плантаторский погрузочный пункт.

Эбенезер, измученный испытанием, не стал скрывать сколь разочарован.

– Я понимал, что это будет не английский Кембридж, но, признаться, не ожидал такого свинства. Что тут воспеть в эпических стихах?

– Кто знает, из каких хибар состояла настоящая Троя, да и кому какое дело? – ответил друг. – Гений поэта состоит в преодолении своего материала, и не надобного особого красноречия, чтобы сказать: чем жальче предмет, тем существеннее должно быть преодоление.

На это Лауреат прицокнул языком и сказал:

– Сдаётся мне, в конечном счёте иезуит тебя пересилил: ты взял в плен его тело, а он переделал твой Разум.

Берлингейм ощерился на эту колкость, потому что Эбенезер выговаривал ему не первый раз на дню.

– Плохо, что ты защищаешь священника, – упрекнул он тихо, чтобы не услышал паромщик. – Мы служим делу не Папы, а Балтимора: делу справедливости.

– Так-то оно так, – согласился поэт, – но кто может сказать, чьё дело справедливо? Правосудие слепо.

– Но не люди. А что касается правосудия, то его слепота – слепота безразличия, а не невинности.

– Это я отрицаю, – беззаботно сказал Эбенезер.

– Ты стал чересчур придирчив!

– Тебе почти сорок, а мне всего двадцать восемь, – заявил Лауреат. – Опытом же ты старше меня, как минимум, втрое, но несмотря на мою невинность – нет, именно из-за неё – я считаю себя не менее сведущим, чем ты в вопросах Справедливости, Истины и Красоты.

– Возмутительно! – вскричал его друг. – Почему же тогда для суда выбирают самых старых и знающих, если главным ингредиентом Правосудия не является житейская мудрость?!

Но Эбенезер стоял на своём.

– Это всего лишь вульгарная ошибка, подобная многим другим.

Раздражение Берлингейма усиливалось на глазах.

– Какая, ради всего святого, разница между «невинностью» и «невежеством» помимо той, что первая взята из латыни, а второе – из греческого[257]? По сути они одно и то же: невинность есть невежество.

– Под чем ты разумеешь, – мигом парировал Эбенезер, – что невинность мира есть его невежество; никто не может с этим поспорить. Однако Справедливость, Истина и Красота уж точно не обитают в этом мире, а являются трансцендентальными сущностями, ноуменальными и чистыми. Везде и всюду подмечено, как дети часто сразу же воспринимают истину там, где старшие заблудились в мудрствованиях. Что же это доказывает, как не то, что у невинности есть глаза видеть вещи, которых не прозревает опыт?

– Тьфу! – ругнулся Берлингейм. – Это просто кембриджская ахинея вроде той, что поддерживал старина Генри Мор. Слава Богу, этакие младенцы беспомощны в обществе – представь, каково иметь такого своим судьёй!

– Возможно, Правосудие впервые пришло бы в соответствие со своим девизом, – ответил Эбенезер.

– О да, с этим пришло бы! – рассмеялся Берлингейм. – Его изобразили бы держащим игральные кости, а не весы, ибо там, где судит слепая Невинность, жюри – слепой Случай! Не могу уяснить, – добавил он, – хранишь ли ты невинность из-за того, что держишься подобных понятий, или держишься понятий, чтобы невинностью их оправдать.

Эбенезер отвернулся и нахмурился как бы на приближавшуюся пристань, где закипала бурная деятельность.

– По-моему, Генри, тебе лучше спросить об этом себя самого: невинность можно отбросить, когда захочется, но знания – нет.

На этой неблагожелательной ноте спор завершился, поскольку паром достиг места назначения. Путники, недовольные друг другом, ступили на причал, который был возведён на стыке реки Чоптанк и большой протоки, откуда с некоторым трудом – был отлив – повели лошадей за собой по крутому сходню.

Городишко Кембридж, неказистый издали, при ближайшем рассмотрении оказался ещё менее привлекательным. Города, по сути, не было вовсе: небольшое бревенчатое сооружение, видное дальше, Берлингейм обозначил как здание суда графства Дорчестер, возведённое всего семь лет назад. Ближе к реке находилось нечто вроде постоялого двора или таверны ещё более недавней постройки, а у подножия самого причала – здание, которое выглядело как сравнительно большой склад в сочетании с лавкой смешанного ассортимента: строение, превосходившее возрастом и город, и собственно графство, а значит, несомненно знакомое отцу Эбенезера ещё в 1665-м. Других домов видно не было, а частных, наверняка, не имелось вообще.

Однако на причале и у склада отиралась пара десятков людей, из таверны к дороге неслись звуки общего веселья, а в дополнение к многочисленным лодчонкам, пришвартованным там и сям вдоль берега, в Чоптанке стояли два судна побольше, океанских – барк и корабль с полной парусной оснасткой. Эбенезер узнал, что активность, настолько не соответствовавшая размеру и внешнему виду города, была связана, главным образом, с его ролью столицы графства и удобством причала, а также склада для окрестных плантаций, но в особенности – с осенней судебной сессией, ныне бывшей в самом разгаре, которая обеспечивала редкое развлечение для простонародья.

Путники привязали чалую кобылу и мерина к деревцу возле сходня и после лёгкого обеда в таверне разделились – к немалому облегчению Лауреата. Берлингейм остался на постоялом дворе, чтобы снять на ночь комнаты, навести справки об Уильяме Смите и утолить жажду; Эбенезер же, предоставленный сам себе, бездельно побрёл по дороге к зданию суда, поглощённый своими мыслями. День был тёплый, здание было маленькое, а судебное разбирательство служило настолько популярной забавой среди колонистов, что заседания проводили снаружи – в небольшой ложбине, примыкавшей к постройке. Поэт увидел, что скопилась уже почти сотня зрителей, хотя суд ещё не собрался; люди закусывали, от души выпивали, окликали и махали друг другу через сформированный ложбиной естественный амфитеатр, весело боролись на траве, горланили скандальные песни и развлекались прочими забавами, которые Эбенезер счёл едва ли отвечающими достоинству зала суда. Повсюду обменивались расписками на табак, и вскоре Лауреат понял, что буквально все делали ставки по поводу приговора. Сей факт удивил его и даже возбудил смутные дурные предчувствия, но он тем не менее занял в амфитеатре место повыше, чтобы послушать сессию: во-первых, его интерес подогревался недавним спором с Берлингеймом, а во-вторых, он надеялся сложить стихи о величии мэрилендского закона, как предлагалось…

«Чёрт побери!» – подумал Эбенезер, вздохнул и скривился: ему не удавалось прочно запомнить, что предписание дал ему не Чарльз Калверт, а Берлингейм; это была слишком могучая и мучительная мысль, чтобы исправно её придерживаться.

Через несколько минут из здания суда вышел судебный глашатай и проревел: «Слушайте! Слушайте! Слушайте!» – но не продвинулся дальше первой полосы насаждений, поскольку его отогнал град жизнерадостно брошенных веточек и камешков. Затем явился судья без парика и мантии, которого Эбенезер узнал лишь потому, что тот, задержавшись поболтать с несколькими зрителями и покивав на их обмен табачными расписками, занял своё место на скамье под открытым небом. Следом прибыло жюри (Эбенезер неуверенно одобрил их очевидный обычай держать пари исключительно между собой) и, наконец, явились поверенные для обвинения и защиты, разделившие с судьёй простую высокую бутыль. Из основных участников отсутствовали лишь истец и ответчик, и, когда поэт принялся изучать толпу, гадая об их личностях, его взгляд упал на Сьюзен Уоррен собственной персоной, сидевшую близ первого ряда с пожилым мужчиной, которого Эбенезер никогда не встречал! Она, похоже, в какой-то мере привела себя в порядок. Если раньше её лицо было грязным, а каштановые волосы спутанными, то теперь Сьюзен избыточно нарумянилась и напудрилась, а причёска стала как у шлюхи. Ветхую шотландку она сменила на дешёвый сатин кричащей расцветки и с глубоким вырезом, а манеры соответствовали наряду: смеялась она громко и попусту; оценивающий взгляд переходил с мужчины на мужчину, пока Сьюзен беседовала со спутником; слова же свои она подчёркивала, касаясь рукой то его плеча, то колена.

Какое-то время Эбенезер наблюдал за нею с чувствами смешанными и сильными: вопреки заявлениям, сделанным Берлингейму об обратном, он был и задет, и благодарен ей за обман в хлеву капитана Митчелла; поэт жаждал выяснить, отчего она передумала, воссоединилась ли с отцом (и если да, то почему упорствует в своём распутстве сейчас), а также – наверное, главное – нет ли известий о Джоан Тост, и почему её рассказ не вполне совпадал со словами Берлингейма. Сверх того, несмотря на отвращение к бесстыдному внешнему виду девушки и беспокойство за Джоан Тост, Эбенезер безошибочно ощутил уколы ревности при виде спутника Сьюзен, который, однако, кокетство игнорировал. Поэт прикинул, не перехватить ли её взгляд и потолковать – среди прочего он не вполне доверял обещанию Берлингейма не преследовать свинарку – но в итоге решил ничего не предпринимать.

«Мы с нею квиты, – сказал себе Эбенезер. – Как мучают мою совесть мои подкаты к ней, так и она, возможно, терзается из-за бегства от меня. Правильно будет более не касаться ни её исчезновения, ни поимки, на том и делу конец».

Размышления эти поглотили Лауреата до такой степени, что он, пока его внимание не привлекли крики зрителей, не замечал, как судебное заседание началось, и дискуссия стано́вится жаркой. Рассматривалось дело, переданное из суда графства Кент, и показания, похоже, были откровенно не в пользу истца, на чью победу, должно быть, поставили крупную сумму дорчестерских денег. Аудитория перекрикивала защитника ответчиков – супружеской четы средних лет.

– Повторяю, – твердил адвокат, – что упомянутым вечером обвиняемый, мой клиент мистер Брэднокс – сам добропорядочный мировой судья – тихо и мирно сидел дома со своей супругой госпожой Мэри Брэднокс, когда на пороге возник истец, мистер Солтер, с колодой карт, а также ромом и предложил поразвлечься. Время было около полуночи, и миссис Брэднокс вскоре пожелала мужчинам доброй ночи, а сама удалилась на покой…

– На горшок она побежала! – проревел через двор истец, и аудитория поддержала его криками.

Защитник пошептался с клиентами.

– В таком случае я, по совету миссис Брэднокс, вношу поправку: она действительно повиновалась зову природы, но от горшка проследовала прямо к койке.

– Ложь! – снова крикнул истец. То был тощий, смуглый субъект за тридцать, необычайно высокий и жилистый; рядом с ним стоял небольшой кувшин, из которого он пил. – Когда я вскорости поднялся её оприходовать, она сидела у окна, скрестив ноги, с песенкой на устах и моей доброй выпивкой в брюхе – сидела себе и попёрдывала на убывающую луну.

– Как признался истец мистер Солтер, – ловко продолжил защитник, – позднее он покинул пир, оставив моего клиента опьянённым, и поднялся в покои миссис Брэднокс, куда вторгся и подло покусился на мою клиентку – по правде, отымел её в хвост и гриву, тем самым наставив рога её супругу-судье!

– Правильно! – крикнули зрители.

– Покончив с этим злым делом, – продолжил защитник, – сей Солтер вернулся в гостиную, где злоупотребил проспиртованностью хозяина и обжулил его в лантерлу[258] на несколько сот фунтов табаку, всё это время продолжая накачивать того ромом, дабы скрыть мошенничество. Когда мой горемычный клиент нагрузился настолько, что грохнулся на пол, коим падением сильнейшим образом расквасил нос, всё тот же Джон Солтер плюнул на него, измочился на него и прочим образом попрал законы гостеприимства, а под конец сообщил, что хозяин дома уже без малого два часа является рогоносцем. На что мой клиент, мгновенно и чудесным образом протрезвев, назвал сего Солтера кощунником и грязным негодяем, после чего в ужасном гневе поднялся в женину спальню. Войдя, он принялся называть её шкурой и подлой мандой вкупе со многими другими бичующими и порицающими эпитетами, после чего схватил за родовые пути и этаким нечеловеческим манером выволок из постели на пол.

– Позор! – взревела толпа. – К столбу его!

Эбенезер был тоже шокирован, но вовсе не сим откровением, а предшествовавшим отчётом о поведении истца, ибо никогда не слыхивал о такой разнузданности. Честно говоря, он удивился, что Солтер был не обвиняемым, а истцом.

– По ходу сей семейной ссоры, – продолжала защита, – вошёл истец мистер Солтер, который, впихнувшись между женой и мужем, моими клиентами, встал на сторону госпожи Мэри против её законного супруга, схватил оного за шею и принялся душить, пока глаза Его Чести Судьи не утратили блеск и не стали пустыми, как проссанные в снегу дырки…

– Правильно!

– После чего упомянутый Его Честь Судья Брэднокс выпустил промежность госпожи Мэри и накинулся на Солтера за его мелкие прегрешения, утверждая, что сей Солтер, отымевши Мэри снизу доверху, утратил всякое право на уважение Его Чести Судьи и является не приличным гостем, а жиголо и засерей-обманщиком. На каковое описание истец ответил тем, что подбил Его Чести Судье оба глаза и добавил на темени шишку с утиное яйцо, заявляя по ходу, что Его Честь Судья Брэднокс несостоятелен как мужчина…

– Я сказал ему, что мужик он вроде вола, а пользы от него, как от бляди в церкви, – уточнил Солтер, обтирая рукавом горло кувшина.

– Хорошо сказано, – заметил человек, сидевший рядом с Эбенезером.

– А далее он заявил, – продолжил защитник, – что госпожа Мэри не стоила хлопот задирать ей юбки…

– Всё равно что ворота Олдергейт сношать, – пожаловался истец.

– На что Его Честь Судья ответил, что если Солтер не заткнёт своё лепрозное хайло, то это сделает мой клиент, и пристрелит его, треснет по голове и переломает в придачу ноги. На это истец возразил…

– Хватит! – закричал судья. Но затем добавил: – Ты, дурень, нас вгонишь в сон. Ради Бога, каково обвинение?

Солтер тотчас вскочил.

– Обвинение, – сказал он, – в том, что этот подлец Брэднокс не заплатил мне за выпивку – бочонок целиком, плюс-минус глоток, и ещё: пока я сношал Мэри Брэднокс от бизани до бушприта, у меня повысыпались монеты из штанов, которые висели на стуле, и негодяи так и не вернули мне эти деньги.

– Матерь Божья! – прошептал Лауреат.

– Что скажет жюри? – спросил судья. – Виновен ли ответчик, или отпустите мошенника?

Самым большим, на что с минуту мог надеяться Эбенезер, было то, что бумажки, которыми обменивались присяжные, являлись сообщениями, а не расписками за табак; он был слишком шокирован заседанием, чтобы ждать справедливого решения. Потому для него стали некоторым потрясением слова председателя:

– Ваша Честь, мы считаем ответчика невиновным.

– Невиновен?! – взревел судья, и его протест подхватила аудитория. – Шериф, арестуйте этих двенадцать мерзавцев и предъявите им всем неуважение к суду! Невиновен???!!! Пресвятая Мария, душа у этого человека черна, как пиковый туз, а у его кривоногой жены ненамного белее! Нет, говорю: ответчик виновен, как и предъявлено!

Эбенезер негодующе встал, но его возражения поглотились аплодисментами толпы.

– Настоящий Суд постановляет, что сей Том Брэднокс должен оплатить Солтеру полную стоимость его бочонка и такую же сумму доставить в Суд до следующего рассвета или будет стоять в колодках до очередного заседания сего Суда. Далее, пусть сия Мэри Брэднокс вдвойне возместит истцу стоимость монет, которые он потерял, пока сношал её от носа и до хвоста, иначе же за воровство ей выжгут на руке букву «В». Следующее дело!

Зрители свистели, хлопали соседей по плечу, щипали жён друг друга и собирали или делали ставки. Эбенезер продолжил стоять, поражённый судопроизводством и занятый поисками в своём словаре наиболее едких выражений, ибо вознамерился дать публичную отповедь не только истцу и судье, которые явно пребывали в сговоре, но и аудитории за её недостойное поведение. Однако не успел он составить речь, как место заняли следующие тяжебники, и его внимание отвлеклось тем фактом, что одним из них – очевидно, ответчиком – выступал спутник Сьюзен Уоррен, с которым судья, похоже, был на короткой ноге.

– Чего тебе надобно, Бен Спурданс? – осведомился судья, и Эбенезер вздрогнул: он вроде бы слышал это имя, и несомненно – от Сьюзен, но не помнил, в связи с чем.

– Спросите лучше его, – прорычал Спурданс, указывая на крепкого старика, занявшего место истца.

– А вы кто будете? – обратился к тому судья.

– Уильям Смит, Ваша Честь, – ответил старик. Поэт снова вздрогнул.

– И что у вас за лживые претензии к старине Бену Спурдансу? – спросил судья, и при втором упоминании Эбенезер вспомнил, где слышал имя: капитан Митчелл, когда они расставались, повелел «сыну» искать Сьюзен Уоррен в доме некоего Бена Спурданса, который назвал «логовом шлюх и воров».

Однако ему предстояло удивиться сильнее, ибо на вопрос суда Смит ответил, что по прибытии в Провинцию года четыре тому назад ему пришлось пойти к ответчику в кабалу, поскольку все деньги он потратил в пути на лечение больной дочери, и срок договора совсем недавно истёк.

«Ну и ну! – изумился Лауреат. – Так это вовсе не тот, кого мы ищем, а несчастный, безгрешный отец Сьюзен Уоррен, о котором она рассказывала!» Эбенезер сердито подивился тому, что дочь водится с ответчиком. Тем временем Уильям Смит продолжил излагать свою жалобу: он заявил, что верно прослужил Спурдансу четыре года в качестве бондаря и кузнеца, но когда срок службы вышел, Спурданс отверг условия соглашения, а именно – передал ему всего полтора акра земли (причём скверной земли, полной камней и размывов) вместо оговорённых двадцати и заявил, что тот может вешаться, если желает большего.

«Бедняга!» – посочувствовал Эбенезер. Он тем более приготовился выступить с речью, но счёл за лучшее дождаться полной истории злоключений Смита.

Ответчик же показал, что в целом истец изложил всё правильно, но только он, Спурданс, не говорил Смиту вешаться ради большего.

– Я сказал старому козлу засунуть его акры в жопу и оставить меня в покое, – заявил тот.

«Боже, он даже признает вину!» – подумал Эбенезер.

Судья недобро прищурился на истца.

– Сэр, вы пытаетесь лгать Суду?

– Возможно, всё было и по его слову, – признал Смит, – хотя мне помнится, он сказал: «Иди вешайся, если хочешь ещё».

– Ну, и кто прав-то? – вопросил судья.

– Было сказано «засунь», – заладил Спурданс.

– Нет, «вешайся», – упёрся Смит.

– «Засунь»! – крикнул Спурданс.

– «Вешайся»! – крикнул Смит.

– Засуньте, – распорядился судья, призвав ударом молотка к тишине. – У твоего приятеля, Бен, защитник скользкий, – обратился он к ответчику. – Где твой?

Спурданс шмыгнул носом в сторону атторнея-обвинителя – пухлого коротышки в чёрном костюме, какие часто носят квакеры.

– Мне не нужны для защиты лжецы вроде Ричарда Соутера.

– Тогда вызывай первого свидетеля, и будем продолжать.

Никто, кроме Эбенезера, не нашёл ничего странного в том, что первой выслушают сторону не обвинения, а защиты; когда же он увидел, что место свидетеля Спурданса заняла Сьюзен Уоррен, его удивление сменилось полным недоумением.

Впрочем, показания Сьюзен были настолько невероятными, что превзошли всё услышанное прежде. Она заявила, что бежала в Мэриленд под покровительство некоего любезного капитана Митчелла из графства Калверт, стремясь избавиться от инцестуозных домогательств отца, который преследовал её, как похотливый козёл!

– Тогда он прокрался на сам корабль, – продолжила Сьюзен, – и пустил все свои деньги на подкуп капитана Митчелла. Он хотел, чтобы капитан выступил сводником и доставил меня прямо в его злые руки, чтобы растлевать от бака до юта!

Зрители, хотя и поприветствовали появление Сьюзен похабными репликами, теперь прониклись к ней явным сочувствием; они одобрительно зашумели, услышав, что попытки отца подкупить её опекуна, оказались тщетными и ему, как следствие, пришлось продаться Спурдансу.

– Добрый Бен и взял-то его только из милости ко мне, – заявила она, – и это была дурная сделка, на которую я его подбила, потому что отец попрал её в конце. Он оказался бездельником и низким хамом, в точности как я и боялась; мистер Спурданс из чистого христианского милосердия выделил ему полтора акра, не будучи должен и пердка судового мастера. Он мой отец, увы мне, но клянусь, я была бы рада увидеть мерзавца у столба – пускай ему выбьют паскудство из поганых костей!

Судья сердечно похвалил Сьюзен и без дальнейших проволочек отверг ненадёжное жюри, объявив себя готовым признать истца виновным во лжи и безделье, но не успел он огласить официальный вердикт, как Эбенезер, который вскочил на ноги и трепетал от ярости всю последнюю часть показаний Сьюзен, распрямился на травянистом склоне во весь рост и крикнул:

– Остановитесь! Я требую прервать этот возмутительный процесс!

Сьюзен ахнула и отвернулась, толпа принялась галдеть и швырять веточки, однако судья взревел громче и трахнул молотком.

– К порядку! К порядку, чёрт вас возьми!!! Ну, а вы-то, во имя Антихриста, кто такой и почему препятствуете отправлению правосудия сим судом?

Увернувшись от ветки, Эбенезер заметил, что по верхнему краю амфитеатра к нему спешит Берлингейм, который отчаянно машет, заклиная утихомириться. Но негодование Лауреата было не так-то легко смирить; на самом деле, соответствие текущей ситуации тому, о чём они с Генри недавно спорили, заставило его ещё сильнее хотеть высказаться, особенно, когда он увидел своего бывшего наставника среди аудитории.

– Ваша Честь, я Эбенезер Кук, Поэт и Лауреат всей этой Провинции милостью Чарльза, лорда Балтимора, и я решительно возражаю против готовящегося вердикта, который есть карикатура на правосудие и пятно на щите мэрилендских законов!

«Правильно!» – крикнули некоторые. Другие же завопили: «Выдворите паписта!» Как только заявление было сделано, Эбенезер увидел, что Берлингейм резко остановился, ударил себя по лбу и, пожав плечами, присел на месте.

– Ну-ну, – глумливо ухмыльнулся судья, – вердикт не настолько плох. – Он откровенно подмигнул собранию. – Лучший, какой смог позволить себе старина Бен Спурданс.

Тревога Берлингейма отразилась на самоуверенности Лауреата, но отступать было поздно; сомнения добавили ярости в его тон.

– Сэр, вы не знаете, над кем насмехаетесь! Зубоскалы бо́льшие и чернейшие, чем вы, бывали повержены, ужаленные гудибрастиком! Итак, угодно ли вам явить правосудие тому вон бедняге истцу, несправедливость к которому вопиет к Небесам о возмездии, и заставить ответчика, а также эту коварную неумойку-свидетельницу страдать за их клевету? Или же вы навлечёте на себя гнев Лауреата, а с ним – и гнев возмущённого простонародья?

Тем временем Спурданс побледнел и, пока зрители перешёптывались, подошёл к скамье, дабы сказать судье на ухо что-то в связи с прозвучавшим вызовом.

– Да мне насрать, кто он такой! – поклялся судья ответчику. – Это мой суд, и я намерен вершить его честно: никто не получит вердикта, за который не заплатил!

– Быть посему! – воскликнул поэт, перекрикивая смех толпы. – Коль скоро справедливость в этой провинции временно принадлежит тому, кто её покупает, то я уплачу шлюхин взнос. – Он выразительно зыркнул на Сьюзен. – Сколько бы не дал вам этот злодей Спурданс, я дам половину сверху за привилегию вынести и вердикт, и приговор.

– Двести фунтов дурмана, – сказал судья.

– Значит, триста, – ответил Лауреат.

– Протестую! – в великой тревоге выкрикнул Спурданс.

– И я! – прозвенела Сьюзен, ужас на лице которой вызвал у поэта широкую улыбку. Уильям Смит встал, словно желая добавить третий протест, но коротышка-советник в чёрном костюме быстро остановил его и что-то шепнул.

– Возражения отвергнуты, – гаркнул судья. – Дело в ваших руках, господин Поэт. Но помните, что жизни и членов лишать нельзя.

Ход событий поверг ответчика и Сьюзен в изумление и страх. Как и Берлингейма, который вскочил, услышав решение судьи, и снова бросился к Эбенезеру. Но он всё ещё находился в сотнях футов, а потому Лауреат беспрепятственно продолжил.

– Мне не надобно ни того, ни другого – только справедливости, – заявил он. – Похоже, что Спурданс не нанёс истцу телесного ущерба; следовательно, ему такового тоже не причинят. Дело земельное, и я свершу правосудие согласно характеру преступления. Мой вердикт таков: ответчик виновен в том, что предъявлено. А вот приговор: истцу возмещают ущерб не только теми двадцатью акрами, что были положены изначально, но всей собственностью, из которой было выделено вознаграждение, за исключением тех полутора акров, которыми ныне владеет истец. Иными словами, ответчик будет владеть малостью, от коей так не хотел отказываться, истцу же достанутся накопления, из коих она произошла! Что касается мисс Сьюзен Уоррен, то поскольку представляется, будто в суде этом ни в коей мере не редкость приговаривать людей, не находящихся под ним, то я считаю её виновной в обмане, клевете, хуле, распутстве, проституции и дочерней неблагодарности, а потому заявляю, что она должна остаться на попечении отца-истца, а законность её соглашения с капитаном Митчеллом подлежит расследованию. Далее: при первой же возможности отцу надлежит подыскать ей подходящую партию, дабы под бременем супружества она наставилась в добродетели и почтительности к родителю. Сии суровые меры, взыскания и распоряжения должны быть явлены в течение двух недель под страхом ужесточения приговора и тюремного заключения!

По двору пронёсся издевательский, почти истеричный смех, а Берлингейм, Спурданс и Сьюзен Уоррен вскрикнули хором, но судья сказал:

– Суд постановляет: быть по сему, – и ударил молотком по столу. – И я добавлю, сэр, что за все мои годы на этой скамье мне никогда не приходилось видеть столь глупой щедрости!

Эбенезер поклонился.

– Благодарю вас. Однако было бы правильнее похвалить приговор за справедливость, а не за великодушие. Легко быть щедрым за чужой счёт.

Судья что-то произнёс, но ответ потонул в рёве толпы, которая подняла Эбенезера на плечи и понесла по улице в таверну.

– Славьте не меня, а слепое Правосудие, – молвил поэт, ни к кому конкретно не обращаясь. – Тем не менее, – добавил он, – отрадно очутиться наконец среди людей, не слепых к достоинству моей должности. Моё уважение к Кембриджу восстановлено полностью.

Средь более впечатлительных людей и впрямь журчало нечто праведное; одна мамаша подняла младенца, чтобы Лауреат его поцеловал, но Эбенезер скромно отмахнулся. Он тщетно высматривал Берлингейма, желая насладиться его реакцией на свой триумф.

К прибытию процессии на постоялый двор бывший истец Уильям Смит уже явился на место и при виде своего благодетеля заказал всем эля.

– Сэр, чем мне отблагодарить вас? – вскричал он, обнимая Эбенезера. – Клянусь, вы праведнейшая душа в Провинции Мэриленд!

– Ну вот, – откликнулся Лауреат. – Я лишь надеюсь, что вас не обманут.

– Я боюсь того же, сэр, – согласился Смит и вынул из-за пазухи бумагу. – Мой стряпчий только что составил её, и если вы соблаговолите подписать, то приговор будет незыблем в любом суде.

– Так давайте покончим с этим и перейдём к элю, – рассмеялся Эбенезер.

Он взял у буфетчика перо и чернила, размашисто подписал документ и вернул его Смиту, мечтая, чтобы Берлингейм, Анна и лондонские друзья засвидетельствовали сей самый славный час его жизни.

– Итак, – провозгласил Смит, воздев полный стакан эля, – за господина Кука, сэры, нашего Лауреата-Поэта, который есть благороднейший джентльмен из всех, кто почитал своим присутствием графство Дорсет!

– Правильно! – закричали остальные.

– И за мистера Смита, – учтиво присоединился Эбенезер, – который всего-навсего получил справедливую награду за все свои тяготы.

– Правильно!

– И за его размалёванную кисулю-дочь! – крикнул кто-то из толпы. – Спаси и сохрани нас Господи от неё…

– Нет, лучше за Правосудие, – перебил Лауреат, смущённый отсылкой к Сьюзен. – За Правосудие, Поэзию, Мэриленд и, если угодно, за Молден, куда я направляюсь.

– Да, за Молден, – подтвердил Смит. – И знайте, сэр, как только я вышвырну этого подлеца Спурданса и найду приличного надсмотрщика, вы будете для меня всегда желанным и почётным гостем. – Он хохотнул и подмигнул. – Честное слово, сэр, если фальшивая грамота лорда Калверта не окупится, я найму вас управлять Молденом вместо Спурданса. Не может же быть, чтобы вы оказались хуже, чем он – обжулит, а тебе и невдомёк.

Эбенезер в ужасе нахмурился.

– Дражайший сэр, я совершенно не понимаю вас!

– Да ладно, парень, теперь уж неважно. – Смит оскалился и взял у буфетчика новый стакан. – Многие истины высказываются в неведении, и многие ошибки исправляются случайно. За Молден! – обратился он к толпе и, явно адресуясь к Лауреату, досказал: – Теперь, когда он по праву мой, я буду править им, как никогда не решился бы Бен Спурданс!

– Правильно! Правильно! Правильно! – завопили все да так основательно хлебнули энтузиазма и эля, что лишь немногие заметили, как виновник торжества рухнул на усыпанный опилками пол.

Придя в чувство, Эбенезер обнаружил себя в углу таверны на скамье; ноги были задраны и помещены на деревянный ящик, а на лбу лежала мокрая тряпка. Воспоминание о причине обморока чуть не вырубило его заново; поэт снова закрыл глаза и пожелал себе скорее умереть, где лежит, чем терпеть глумление толпы и собственный стыд из-за глупой потери. Когда спустя какое-то время он осмелился оглядеться, то увидел, что за ближайшим столом сидит Генри Берлингейм, курит трубку и наблюдает за кутилами у стойки.

– Генри! – позвал убитый горем Лауреат.

Берлингейм тотчас развернулся.

– Не «Генри», Эбен – меня зовут Тим Митчелл. Я нашёл тебя лежащим на полу.

Поэт сел и покачал головой.

– Ах, Генри, Иисусе Христе, что я натворил? И это после твоих предупреждений!

Берлингейм улыбнулся.

– Отвечу, что ты осуществил невинное Правосудие.

– Ради Бога, не смейся надо мной! – Он зарылся лицом в ладони. – Хоть бы я оставался в Лондоне!

– Разве старый Эндрю даровал тебе власть поверенного? Если нет, то ты не имел права делать подарки.

– Не должен был, но сделал, – ответил Эбенезер. – Я отписал его имение и всё моё наследство этому вороватому бондарю!

Берлингейм пыхнул трубкой.

– Это глупый поступок, но что сделано, то сделано. И каково оно быть нищим вроде меня?

Поэт не смог ответить сразу. На глаза его навернулись слёзы, и он понурил голову.

– Это было и приданое Анны, половина… Я передам ей мою часть дома на Пламтри-стрит и вымолю прощение, но что скажет отец?

– Погоди, – вступил Берлингейм, – не читай отходную, пока пациент ещё не совсем помер. Что нам известно об этом Уильяме Смите? Он ушёл, когда ты грохнулся в обморок.

– Он – негодяй, иначе бы не воспользовался моей невинностью.

– Это доказывает лишь то, что он – человек, как ты поймёшь. По-твоему, не тот ли это Уильям Смит, к которому мы приехали?

– Как такое возможно, ведь он же простой бондарь? Я слышал его историю от Сьюзен Уоррен у Митчелла.

Но Берлингейм нахмурился.

– Не так-то прост этот Смит, и она тоже, но Бог знает, кто они такие; хитрец хитреца видит издалека. Не удивлюсь, если выяснится, что он-то нам и нужен – тайный агент лорда Балтимора.

– Да хоть бы и губернатор Провинции, какая разница? – мрачно спросил Эбенезер. – В любом случае Молден принадлежит ему.

– Возможно, возможно. А может быть, он станет разумнее, когда узнает о нашей миссии.

Эбенезер мигом просветлел.

– Боже мой, Генри, ты в это веришь?

Берлингейм пожал плечами.

– В мире нет ничего невозможного. Предоставь дело мне, и я выясню, что получится. Тебе же пока лучше считать, что ты без гроша, как вполне может оказаться в действительности, и ничего не говори о нашей надежде. Утопи потерю в спиртном, как поступают многие мужчины.

Тут воскрешение Лауреата заметили другие завсегдатаи, которые, будучи весьма далеки от желания издеваться, пригласили его выпить за их счёт.

– Они ещё не знают о моей утрате? – спросил он у Берлингейма.

– Как же, знают. Некоторые были в курсе с самого начала и только потом выяснили, что она произошла случайно.

– Каким же простофилей они считают меня!

Генри снова пожал плечами.

– Меньше – святым и больше – человеком. Ты ведь пойдёшь им навстречу?

Эбенезер было поднялся со скамьи, но тут же в отчаянии рухнул обратно.

– Нет, Господи Боже, как же мне стоять столбом и пить, когда я проворонил мой Молден?! Мне бы не стакан, а пистолет!

– Твоя потеря – урок, – ответил друг, – но не мне его преподавать. – Берлингейм поднялся со стула. – Что ж, теперь ты безземельный, как я – напьёшься, как я собираюсь?

Поэт всё ещё колебался.

– Боюсь спиртного, как боюсь лихоманки, лекарств и снов, которые изменяют восприятие. Человек должен видеть мир, как он есть, к добру или к худу.

– Друг мой, ты ни разу не удостаивался этого блага. С чего бы рассчитывать на него нынче?

– Сие немилосердно! – возразил Эбенезер. – Я просто никогда не напивался.

– Ты и безземельным голодранцем не был, – парировал Генри. – Впрочем, поступай, как знаешь.

Он отвернулся от друга и в одиночестве направился к стойке, где завсегдатаи привычно приветствовали его как Тима Митчелла. Эбенезер же, чьи возражения были более упреждающими, нежели искренними, вскоре присоединился к нему – не только потому, что потеря была слишком мучительной, чтобы осмысливать её трезвым умом, но и по причине не вполне хорошего самочувствия. Было ли дело в пускаемых кобылой ветрах, в тревоге за отца Смита, с которым Генри обошёлся дурно, или – что казалось наиболее вероятным – в том самом периоде «акклиматизации», которую переживали все вновь прибывающие в колонии и от которой скончалась мать, с желудком было неладно с утра, а лоб немного разогрелся с полудня.

– Эге-гей! – выкрикнул плантатор при виде его приближения. – Вот, наконец, и наш Иисусик-Лауреат!

В его тоне не было никакого зла; приветствие подхватили другие, освободившие место и зашедшие так далеко, что поклялись буфетчику уйти гуртом, если их новому товарищу сей же час не нальют бесплатного рома.

У поэта увлажнились глаза от подобной сердечности.

– Вы, друзья, видите не Лауреата, каким ему следует быть, – заговорил он с некоторым трудом. – Нет, это самый что ни на есть король дураков, и тем не менее вы учтивы со мной, как с человеком разумным. Этого я не забуду.

Берлингейм с интересом поднял взгляд в начале этой речи, но разочаровался к концу.

– Одна глупость ещё не делает глупцом, – ответил кто-то.

– Подарок был глупый по-королевски, – изрёк другой, – а вы получили в обмен королевскую нужду. По-моему, квиты.

Эбенезер выпил ром и ему налили ещё.

– Беднее на состояние и мудрее на грош? – Он мотнул головой. – Не вижу сделки.

– Тем не менее, так и бывает, – сказал Берлингейм с акцентом, подобающим Тимоти Митчеллу. – Если не поступить вовремя, то обучение в колледже Жизни обходится дорого. К тому же ты находишься в уважаемом положении.

– В уважаемом?! – вознегодовал Лауреат. – Если ты хочешь сказать, что я пока ещё не главный осел в мире, то я согласен, но уважать тут нечего!

– Выпей, и я объясню, – улыбнулся наставник, а когда Эбенезер подчинился, продолжил: – Каков твой удел, если не удел человека?

– Не иначе, мне туманит голову ром, – перебил его поэт, – ибо в этом замечании я не вижу ни смысла, ни поэзии. – В завершение сказанного он, к веселью новых друзей, рыгнул и потребовал новый стакан.

– Я хочу сказать, что ты заново разыгрываешь историю Адама, – продолжил Генри. – Ты возложил огромные надежды на свою невинность и потому утратил рай земной. Я даже разовью метафору: твоё приключение не только оставило тебя без крова, но ты, подобно Адаму, впервые наелся от пуза познанием и опытом; ты уж впредь не сорвёшь лёгкий плод, дабы усладить потроха, а будешь зарабатывать хлеб в поту вины, как делает масса людей. Отец твой, насколько я его знаю, не упустит случая выгнать тебя из Сада!

Эбенезер с готовностью, как остальные, посмеялся над этой аналогией, хотя и не очень искренне. Держа стакан в руке, он ответил:

– Такие фантазии подобны горячим скакунам, которыми, если не править искусно, то унесут ездоков в далёкие дали.

– Тебе не нравится?

– Вина не в том… ох, дьявол! – Подкрепляя возражение жестом, Эбенезер изрядно плеснул ромом на рубашку. – Какой расход пойла, господа! Молю, налейте снова. Вот истинный христианин из Дорсета! – На сей раз он выпил полстакана прежде, чем заговорить. – Итак, о чём я, дорогие друзья? – Поэт хмуро глянул на свою промокшую одежду. – Судя по тому, как разлилась вода, я вынашивал некую могучую мысль: новое «Errare humanum est», знаете ли, или «Fiat justitia ruat caelum»[259].

– Что-то о лошадях, – подсказал один из восхищённых завсегдатаев.

– О лошадях!

– Ага, – засмеялся другой, – вы вон с Тимом Митчеллом спорили.

– Тогда молю Бога, чтоб кляча была без ветров, – сказал Эбенезер. – Я чуть не помер от нашего последнего состязания в остроумии!

Хотя поэта не понял никто, кроме Берлингейма, плантаторы встретили его слова бурным весельем, соперничая теперь в праве покупать Лауреату выпивку.

– Вы решили расправиться с изощрённым сравнением господина Тима, – сказал один.

– В самом деле? Тогда пусть держит ухо востро, ибо как многие тасуют карты, не умея играть, так многие и рифмуют, не будучи поэтами. Хорошие рифмы суть просто вышивка на панталонах музы, но метафора – их самая суть, если смею так выразиться.

– Допрежь сего вечера у тебя её не было бы, – сказал Берлингейм, который, похоже, не разделял веселья.

– Теперь есть! – воскликнул Эбенезер. Общество разулыбалось и настояло, чтобы он осушил стакан, а уж потом говорил.

– Я оспорил всё это уподобление меня Адаму. – Поэт утёрся рукавом и опустил локоть прямо в лужу на стойке. – По-моему, дружище Тимоти забыл, что старина Адам был грешником, а Первородным Грехом являлись знание и опыт. До своего порочного надкуса он был бессмертен, как звери, которые мало учатся на прошлом и не знают смерти; когда он насытился плодом из сада Познания, то в наказание начал стенать от изжоги отчаяния и коротким путём брести в чёрной тени предстоящей гибели.

Берлингейм пожал плечами.

– Об этом я…

– Постой, – приказал Лауреат, – я не закончил!

Генри, несмотря на то, что сам уговорил Эбенезера пить, был откровенно раздражён хмельным красноречием своего протеже; он отвернулся к собственному стакану, а завсегдатаи тем временем переталкивались локтями, предвкушая веселье.

– В своей опрометчивой метафоре, – заявил Эбенезер, – ты позабыл, что Праотец Адам вкусил от яблони определённого сорта. Какое знание, Тимми, есть корень и ствол всего? Какой гнусный опыт сеет в людях семена смерти? Ей-Богу, и как от тебя ускользнуло это, если ты сам сеял их по бороздкам обоих полушарий?! То было телесное знание, Тим-малыш, опыт плоти, который привёл человека к падению! Если я Адам, то я Адам Без Евы, а Адам Без Евы бессмертен и не пал. Короче говоря, сэр, моё имение потеряно, но сам я – нет, и делу конец!

– У тебя язык заплетается, – буркнул Берлингейм.

– Посмотрите на него, граждане Дорсета! – вскричал Лауреат и более или менее точно указал на Генри одной рукой, другой опрокидывая стакан. – Ecce signum! Finem respice![260] Если знание – грех и смерть, как говорит Писание, то вот он, Фауст плоти – сам Люцифер!

– Ба, поэт, вы слишком далеко заходите, – предостерёг плантатор. – Не на бестолкового квакера нападаете.

Неудовольствие подтвердили ещё несколько человек; кое-кто даже перебрался украдкой от стойки к соседним столам, откуда можно было наблюдать без риска быть принятыми за участников.

Сознавая ли перемену в их отношении или нет, Эбенезер безбоязненно продолжил:

– Человек, которого вы видите, более сведущ, чем орава оксфордских донов, а в телесных материях искушён лучше Аретино! Рядом с ним старик Картезий – тупица, Валленштейн[261] – младенец, а Рабле – жеманный пуританин. Взгляните на его щёки, хранящие пепельный оттенок Хаоса! Взгляните на лоб, изборождённый морщинами многолетнего опыта!

Кто-то взмолился:

– Остановитесь, прошу!

– Посмотрите в глаза, господа, прочитавшие обо всех нечестивых деяниях, какие только мог вообразить извращённый человеческий ум, и взиравшие на эти же деяния, совершенные наяву! О, в глаза взгляните особенно! Поворотись-ка, Генри… то есть Тимоти!.. Повернись к нам, Тимми, и порази нас этими глазами! Они холодны и стары, друзья мои, как у рептилии – воистину, воистину это очи Эдемского змея, который угнездился на Древе Познания, и заворожил первую женщину на Земле своим немигающим взором!

– Придержи язык, – предупредил Берлингейм. – Ахинею городишь!

Но Эбенезер слишком пропитался ромом и гневом, чтобы прервать тираду.

– О, Создатель, добрые сэры, только взгляните в эти глаза! Сколько дев сделал беспомощными сей взор – дев, которые вскоре перестали быть девами! Сколько невинности поругали эти руки!

– Ты говоришь с Тимом Митчеллом! – сказал перепуганный плантатор. – Как ты смеешь так оскорблять его?

– Как смею? – переспросил поэт. Он не сводил взгляда с Берлингейма, лицо которого выдавало всевозраставшее раздражение. Эбенезер поставил стакан, и его очи наполнились слезами. – Смею, ибо бесстыдным своим коварством он околдовал один невинный цветок, превыше всего драгоценный моему сердцу – образчик нежного целомудрия, и стремился овладеть им любыми подлыми средствами!

– Остановись! – приказал Берлингейм.

– Только поэтому он притворяется моим другом и потешается над моей невинностью, но не оскорбляется нападками: он продолжает преследовать свою злую цель. Но я с гордостью говорю, что занятие его по сей день не принесло плодов: добродетель этого цветка – орешек крепкий, и пока она не поддалась гнусным уговорам. Смотрите, как язвит его правда! Сие воплощение похоти… Как бесит его, что цветок так и не сорван!

Берлингейм вздохнул и мрачно обратился к обществу:

– Коль скоро, молодой человек, вам доставляет удовольствие обсуждать интимные обстоятельства в общественном месте и похваляться моими талантами перед этими джентльменами, я вынужден настаивать на огласке всей незамутнённой правды об этом цветке.

– И какова же она? – спросил Эбенезер, допустив, однако, некоторую опаску в ухмылку. – Ты не узнаешь о ней и десятой доли того, что знаю я.

– В этом, господин Лауреат, я ничуть не сомневаюсь, но из ваших слов джентльмены эти неизбежно заключат, будто цветок ваш колюч, как венечная малина, или же недоступен, как горний эдельвейс. Вот только более десяти лет назад, ещё будучи бутоном, она пришла ко мне, желая быть сорванной, и взмолилась, чтобы я первым отведал её нектара. Теперь об этих моих глазах, которые не дают вам покоя: как часто распускала она лепестки, чтобы их восхитить! И этими руками, и этим ртом, не говоря о большем, я много-много раз выводил её на грань безумия – о, да, до обморока от радости! У неё имеется крохотная припухлость или родинка – не стану говорить, где, ведь вы столь хорошо её знаете – и если нажать на неё вот так…

Эбенезер побелел, лицо поехало вразнос.

– Молчи! – задохнулся он.

– А скромный вид её – вам наверняка это известно лучше, чем мне – какие сладостные извращения за ним скрываются! Тихонький язык, на котором она говорит без помощи рта; её бесконечные трюки, которые наколдовывают мужественность…

Компания расхохоталась, слушатели выпучили друг на дружку глаза. Эбенезер схватился за горло, не будучи способен вымолвить слово, и повалился на барную стойку, пряча лицо. Пить он прекратил, но спиртное всё ещё било в голову. Ладони и лоб вспотели, рот наполнился слюной, желудок взбурлил.

– Мне вряд ли нужно упоминать, – неумолимо продолжал Берлингейм, – что самой захватывающей игрой бывает та, в которую она играет, когда не удаются другие удовольствия – замечали? Я имею в виду игру, которую она называет «Божественные близнецы», или «Авель и Джумелла»[262], а я зову «Поездкой в Гоморру»…

– Негодяй! – взвизгнул Эбенезер и попытался броситься на бывшего наставника, но плантаторы схватили его и посоветовали умерить пыл. Перед глазами всё плыло: поэт потерял равновесие и забился в приступе рвоты, представив услышанное.

Как будто из другой комнаты до него донеслись слова Берлингейма:

– Пора набить трубки. Отнесите его куда-нибудь, пусть проспится, обращайтесь с ним хорошо, он ценная добыча.

И далее, когда два плантатора потащили его прочь:

– Спи же, мой Лауреат, и вспоминай о моих грехах всеми отверстиями!

Ко времени, когда Эбенезер вполне проспался от действия рома, небо над Мэрилендом начало светлеть. За ночь – последнюю в сентябре – индейское лето[263] сменилось погодой более типичной для осени; действительно, воздух раннего утра был положительно холоден, и Лауреат пробудился от клацанья своих же зубов и общей дрожи.

– Господи! – вскричал он и тотчас сел.

Поэт обнаружил, что находится в каком-то хранилище на краю конюшни, предположительно за таверной, ноги и туловище погребены в крупнозернистых кукурузных початках. Все его горести проступили одна за другой: он навсегда потерял Молден, а заодно, и это уж точно, поссорился с Берлингеймом, шокирующие откровения которого, как теперь уверился Эбенезер, были выдуманы ради их карательного и отрезвляющего эффекта.

«Верой клянусь, поделом мне!» – подумал он.

Вдобавок пошатнулось здоровье: голова после рома пульсировала, было больно смотреть на свет, да и желудок ещё не окреп. Холодный же воздух превратил недавнее недомогание в настоящую лихорадку: поэт расчихался, его бил озноб, из носа текло, и разболелись все суставы.

«Хорошее же обращение с их Лауреатом!» Он решил покарать владельца постоялого двора и даже подать на него в суд, если отыщет приличные основания, и только дёрнувшись осуществить своё намерение, осознал главную причину озноба: куртка, шляпа и штаны пропали, он возлежал, одетый лишь в чулки и исподнее. Эбенезер не придумал ничего лучше, чем воззвать о помощи к первому, кто приведёт в конюшню лошадь; пока же ему пришлось выкопать в куче своего рода колодец, погрузиться в него и утрамбовать грубые початки вокруг, чтобы защититься от ветра.

– Проклятье! – выругался он по истечении часа. – Где его постояльцы?

Поэт попробовал скоротать время за сочинением разгромных стихов про всех трактирщиков, начиная с того, который поместил в вифлеемский хлев Иосифа и Марию, и заканчивая тем, кто допустил, чтобы Лауреат Мэриленда спал в зернохранилище, но душа его не лежала к работе, и он отказался от замысла, когда обнаружил, что не может подобрать рифму к слову «дьявольский». Эбенезер ничего не ел с полудня минувшего дня: желудок заурчал, когда взошло солнце. Чихание усилилось, а чтобы вытереть нос, у него не нашлось ничего мягче початков. Спустя какое-то время, начав опасаться, что он погибнет от холода раньше, чем кто-то придёт на помощь, поэт поднял крик. Он тщетно взывал снова и снова, пока, наконец, краснощёкая толстуха средних лет, которая завела во двор свой фургон, не услышала его вопли, не осадила лошадь и не подошла к конюшне.

– Кто это там? – вопросила она. – И что, чёрт возьми, вас терзает?

Голос у неё был зычный и хриплый, а габариты – сделавшиеся очевидными, когда женщина остановилась – огромными. Она была одета в намозолившую глаза шотландку, обычную для трудящихся мэрилендцев; лицо было багрово-бурое, в морщинах, а седые волосы спутались, словно заросли старого вереска. Её глаза, весьма далёкие от выражения тревоги из-за криков Эбенезера, сощурились как бы от предвкушаемого веселья, а рот, в котором недоставало половины зубов, уже разулыбался.

– Стойте, где стоите! – крикнул поэт. – Умоляю, не подходите ближе, пока не объясню! Я – Эбенезер Кук, Поэт и Лауреат этой провинции.

– Быть не может! Ну, а я – Мэри Мангаммори, некогда прозванная Странствующей Шлюхой Дорсета, но похваляться этим не стану. Почему вы застряли в початках, господин Поэт? Что там у вас хлынуло – стихи или водичка?

– Боже меня упаси помочиться в таком святилище, – ответил Эбенезер, – а чтобы превратить початки в искусство, для этого нужен кто-нибудь поумнее меня.

Женщина хмыкнула.

– Значит, играете в противоестественные игры?

– После того, что я узнал о мэрилендцах, меня не удивляет подобная мысль. Однако я жажду лишь вашей помощи.

– Ну, извольте! – со смехом громыхнула Мэри и подошла к початкам.

– Нет же, мадам! – взмолился Эбенезер. – Вы не поняли, у меня нет ни фартинга заплатить за ваши услуги.

– К дьяволу ваши фартинги, – сказала толстуха. – Плевать мне на фартинги, пока не зашло солнце. Мне хватит взглянуть, как выглядит поэт.

Весело ворча, она полезла в початки.

– Не подходите! – Эбенезер заполошно подгрёб ещё кукурузы, чтобы прикрыть срам. – Мадам, я прошу исключительно о христианской услуге. – Он коротко изложил своё дело и кончил тем, что слёзно попросил Мэри немедленно найти ему какую-нибудь одежду, пока его не доконала лихорадка.

Вся история немало её позабавила, и на радость поэту она сообщила:

– Никаких затруднений, молодой человек, я уверена, что в фургоне имеется пара-другая штанов.

Она сообщила, что в молодости гордилась своим прозвищем, путешествуя в фургоне с плантации на плантацию, дабы поупражняться в ремесле. Теперь, состарившись, Мэри зарабатывает на жизнь сводничеством: ежемесячно объезжает с девочками все поселения и крупные угодья в графстве, нарушая расписание лишь для таких событий, как судебные сессии, случающиеся дважды в год.

Она принесла из фургона брюки из оленьей кожи, такую же рубашку и индейские мокасины – всё это перебросила Эбенезеру.

– Вот вам, сэр, – хохотнула Мэри и взобралась следом. – Это вещички молодого кавалера с Абако[264] по имени Том Рокахомини, который живёт в Гам-Суомп. Прошлой ночью ему пришлось быстро проститься с нами, когда подступил отряд Вивашей[265]. Надевайте.

– Не знаю, как вас благодарить, – сказал Эбенезер, ожидая её ухода. – Вы чуть ли не первая добрая душа, какую я встретил в Мэриленде.

– Поторопитесь, – призвала женщина. – Смерть как хочется взглянуть на вашего брата, у которого из стиха к стиху одна любовь на уме.

Лауреат с превеликим трудом убедил её покинуть гору початков и дать ему одеться. Мэри столь решительно вознамерилась удовлетворить любопытство, что все старания поэта были бы абсолютно тщетными, не развлеки её пуще его необычайная скромность.

– Мадам, простая правда состоит в том, что я девственник и собираюсь таковым остаться. Ни одна женщина на моей памяти не видела моего тела.

– Матерь Божья! – вскричала мисс Мангаммори. – Я выплачу вам стоимость двухсот мер табака за право быть первой – столько стоит одна моя девочка!

Но поэт отклонил предложение, и с трепетом, а также с улыбкой, женщина наконец выбралась из початков.

– Хоть расскажите об этом подробнее, раз я вам услужила. Быть может, вас обделила природа, и вы стыдитесь?

– Я такой же мужчина, как остальные, – чопорно молвил Эбенезер, – и полностью признаю, мисс Мангаммори, что нахожусь перед вами в долгу. Я просто терпеть не могу нарушать собственные обеты, иначе из благодарности обратился бы к вашим профессиональным обязанностям.

– Ах, будет, сэр, вам не пристало такое бахвальство! Вы, может, и такой же мужчина, как остальные, но не воображайте себя ровней моим профессиональным обязанностям! – Она так расхохоталась, что ей пришлось сесть на земляной пол конюшни. – Я знавала дикаря, страшнее которого вы и представить не сможете. Вот он был подходящим мужчиной для моих профессиональных обязанностей! Вы, наверное, слыхали, что бывает с человеком, когда его вешают? Ну так вот, сэр, когда несчастного Чарли вздёрнули за убийство моей сестры – у меня до сих пор слёзы, как вспомню его…

– Скажу вам, мисс Мангаммори, что это выходит из ряда вон! – Эбенезер закончил одеваться и выбрался из кукурузы. – Как звали этого индейца?

Но Мэри ответила не сразу, ибо вид поэта поверг её в новый приступ веселья. Лауреат в самом деле являл собою необычное зрелище: индейский наряд был слишком мал для его высоченного каркаса и выглядел причудливо вдвойне из-за контраста с английскими чулками.

– Мне показалось, вы назвали его «Чарли», – произнёс Эбенезер с максимальным достоинством, на какое был способен. – И я задумался, не слышал ли о нём прежде?

– О, Чарли Маттассине знают все, – ответила Мэри, когда восстановила дыхание. – Среди тех, кого он поубивал, была моя сестра Кэти, Мореходная Шлюха Дорсета.

– Пресвятая Мария, это поразительно! Негодяй убивает вашу сестру, а вы говорите о нём чуть ли не с обожанием! И что за мореходная шлюха? Святые угодники!

– Так её называли, и упокой Господь её ревнивую душу. Я не держу на неё зла за то, что свела с ума моего Чарли.

Далее Мэри не оставалось ничего другого, как только поведать Эбенезеру историю гибели сестры от рук Чарли Маттассина – рассказ, который Лауреат, несмотря на острое желание найти Берлингейма, согласился выслушать как потому, что был обязан рассказчице спасением, так и потому, что признал в убийце того самого неисправимого индейца, который поведал отцу Томасу Смиту о мученичестве Джозефа Фицмориса. Он придвинул деревянный ящик, чтобы усесться, и полумашинально потянул рукава рубашки, как бы подгоняя под себя. Мэри Мангаммори предпочла сидеть на земле, но потрудилась привалиться спинищей к стене конюшни, а уж потом заговорила.

– Женщины – они как кошки, – заявила она, – и если сказать им, что чего-то заполучить нельзя, то те перевернут землю и Небеса, лишь бы это приобрести – особенно, когда в деле замешана любовь. Помоги Бог мужу, который угождает каждому жениному капризу: со свадьбы не пройдёт и двух лет, как ему наставят рога! Как написал один ваш поэт:

– Неплохо сказано, – признал Эбенезер, – хотя я не вижу связи с вашей историей.

– У сестры моей Кэти был как раз такой муж, и она задумала его разорить, но угодила в собственную ловушку, – вздохнула Мэри. – Кейт была мне больше дочерью, чем сестрой. Наша мать отиралась на улицах у Ньюгейтского рынка и за тридцать лет блуда совершила всего две ошибки: первой было довериться священнику, а второй – врачу.

Эбенезер подивился подобному цинизму столь милосердной особы, как его благодетельница.

– Неужто вы не доверяете никому?

Пожав плечами, Мэри ответила:

– В чём доверять – вот вопрос, правда? Так или иначе, я не питаю к ним злобы: если лис схватит курицу, то сожрёт её, а если мужчина получит власть над женщиной, то покроет её. Мать была голодающей сиротой, выпрашивала еду на улицах. Ей не было и тринадцати, как на неё уж покусилось столько мужиков, что она умолила приходского священника дать ей убежище, и тот взял её в судомойки. Святоша был отъявленным пуританином, и не проходило вечера без того, чтобы он не призывал её в свои покои, дабы поразглагольствовать о Лабиринте Сердца, Первородном Грехе и Червоточине в Розе. Во укрепление девицы против плотских желаний мужчин, он создал духовные упражнения, в ходе одного из коих раздевался перед ней и заставлял сжимать себя, словно священную реликвию, одновременно читая молитву против соблазнов плоти. Он весьма пёкся о её девственности и в то же время сомневался в материнской силе и честности; по этой причине воскресными вечерами ей приходилось исповедоваться во всех похотливых мыслях, пришедших в голову за неделю, после чего святоша проверял, по-прежнему ли она невинна, как утверждает.

– То был лицемерный подлец! – заявил поэт.

– Наверное, да, – равнодушно сказала Мэри. – Он был на удивление добрым и кротким служителем, гордостью прихожан, и вырастил мою мать как члена семьи. Мне сдаётся, святоша не усматривал зла в том, что делал. К тому времени, когда матери исполнилось пятнадцать, и она всё ещё оставалась девственницей, он успел так вышколить её в смысле сопротивления пламени похоти, что они вдвоём могли часами просиживать обнажёнными на его кушетке и обмениваться всеми возможными ласками, беседуя при этом о самых возвышенных и наставляющих в духе материях. Мать говорила, что в том была его гордость, его восторг, и благочестивый апогей безгрешной недели.

– И правда, лабиринт сердца! – покачал головой Эбенезер.

– Именно, – согласилась Мэри со смехом. – И вскорости негодяй заблудился в нём совсем! Чем больше он заботился о материнской чести, тем грубее становился натиск. Она была столь прилежной и успешной ученицей, а святоша дал ей такое прекрасное образование – какая же выйдет тщета, если какой-нибудь скот навяжет-таки ей свою волю, и радости соития отвратят девицу от добродетели! Это соображение овладело им до такой степени, что он не говорил ни о чём другом и, хотя материнские обеты не допускали мысли о прелюбодеянии, святоша не обрёл покоя, пока не разработал самого сурового духовного упражнения…

– Ах, Господи, не говорите!..

Мэри кивнула, сотрясаясь от веселья.

– Это стало лишь естественным завершением всего, что происходило ранее. Одним субботним вечером, когда они преклоняли в молитве колени, он зашёл сзади и набросился на неё; едва мать вскрикнула, как святоша объяснил, что начался последний урок противодействия страстям, и приказал продолжать молиться, как будто она находится в церкви. Хотя мать была очень обеспокоена и не глупа, несмотря на свою невинность, ей показалось лучше угодить ему, чем казаться неблагодарной за всю его прошлую доброту; поэтому она не выразила никаких дальнейших протестов, но лишь надеялась, что тот примет меры во избежание определённых последствий, и снова начала молитву. На словах «Иже еси на небеси» святоша в мгновение ока лишил её девственности и если и думал совершить Онанов грех ради её защиты, то не успел, а на словах «Да приидет Царствие Твоё» была зачата я.

– Боже правый!

– Молитва не продолжилась, ибо в том холодном свете, в котором предстают всем мужчинам вещи после сношения, святоша осознал ошибочность путей своих и выставил мою мать вон. Отсюда было недалеко до проституции, поскольку любовными трюками она уже овладела вполне и исполняла их с той же лёгкостью, с какой диакон гасит свечи, без всякого душевного смятения. Я родилась и выросла в переулках Ньюгейта; ещё до тринадцатилетия мне удалось продать мои первые плоды за два фунта стерлингов джентльмену из Церкви Святого Андрея – и я вышла на улицу с матерью. Это привело её ко второй ошибке – с врачом…

– Не сомневаюсь, что это тоже достойная история, – перебил Эбенезер, – но заклинаю вас говорить ближе к делу, иначе я не успею дослушать.

– Как вам угодно, – хмыкнула Мэри. – Скажу лишь, что её итогом стала моя сестра Кэти, как я – итогом первой, и мать умерла в родах. Мне самой было пятнадцать, и приходилось работать ночи напролёт, чтобы прокормить нас двоих, но я вырастила сестру, как родную дочь, а когда та стала взрослой достаточно, чтобы переносить тяготы, оставаясь юной достаточно, чтобы разжигать похоть в пресыщенных богачах, преотлично свела её с шотландским дворянином, который останавливался в Лондоне, и посвятила в ремесло. Узнав расценки на женщин на плантациях, я перевезла её в Мэриленд, и мы много лет вели наше дело с прибылью. Однако молодая Кейт не испытывала ко мне никакой благодарности за заботу, постоянно изводила и презирала. При каждом удобном случае она строила из себя леди, принимала мои труды как должное и заявляла, будто стала шлюхой по моей вине. Ни один мужчина не был для неё хорош, и если толика утончённости повышает цену блудницы, то быть холодной в постели ей не пристало никак, однако милая Кэти была до того капризной, что часто соблазняла кого-нибудь нанять её, а потом швыряла деньги ему в лицо!

Так вот, на Литл-Чоптанке проживал богатый голландец по имени Вильгельм Тик. Это был славный старый вдовец – круглый, как шар, и ловкий, как жид, а состояние он нажил не выращиванием дурмана, но скотоводством. У этого Вильгельма имелось два взрослых сына – Вилли и Петер; один не стоил гроша, а второй – шиша; дни напролёт они не делали ничего, окромя как хлестали барбадосский ром и гонялись верхом по дорсетским трактам. Здоровые белокурые бугаи – больше хитрые, чем крепкие умом – такая вот пара. А поскольку они знали, что являются единственными наследниками старого Вильгельма, то были рады свести его до времени в могилу – пусть надрывается – и часть наследства промотали заранее. Не приходилось удивляться, что малышка Кейт была у этих джентльменов в большом почёте, настолько они сходились норовом; я, чёрт возьми, предупреждала, что братья – жестокие и бесчестные хамы, которые чаще, чем нет, пропивают её вознаграждение прежде, чем ей достанется хоть пенни; она же не слушала моих советов и ублажала их всякий раз, как им вздумывалось.

Не прошло и года этакой жизни, как мне стал известен её подлинный план: оказалось, старый Вильгельм отлично понимал, что сыновья его – бездельные моты, ни в грош не ставящие старания родителя; после многих раздумий, он поклялся переменить весь свой образ жизни. Вильгельм решил уж больше не умножать состояние, а наслаждаться, пока не помер, тем, что есть, и провести остаток лет за делами, коими мужчины занимаются для удовольствия.

Тут-то Вилли с Петером и обнаружили, что Кэти знать их не хочет, сколько бы её ни подкупали и чем бы ни грозили. И хотя по сей день никто не ведает, как ей это удалось, не прошло месяца, а она уже стала невестой самого минхера Вильгельма Тика, который не представлял, на ком женился! Братья впервые узнали об этом, когда застали её в своём доме подле отца, и тот объявил: «Вилли и Петер, эта девонька – ваша новая мать. Мы любим друг друга всем сердцем, а вы должны ценить и почитать её, как родную, будь та жива».

Так им пришлось поклониться Кэти и поцеловать ей руку, но стоило Вильгельму уйти, как братья накинулись на неё, схватили и принялись допрашивать: «Чего ты наговорила отцу, что ему снесло слабоумную башку?! Хочешь украсть наши деньги и оставить с носом? Что скажет он, когда мы растолкуем, что ты шлюха из Брайдуэла[266] с рубцами от плети на спине, а в Дорсете пересношалась с каждым встречным и поперечным?» Но Кэти только фыркнула на их угрозы, так как дала Вильгельму понять, что является сиротой и девственницей, а била её бессердечная сестра за то, что отказывалась заниматься проституцией. И, стремясь уберечься от вреда, она в свою очередь пригрозила, что если они тронут её хоть пальцем – Кэти сама пожалуется Вильгельму и скажет, что из него хотят сделать рогоносца. Поэтому пришлось им кипеть молчком, пока отец бесстыдно сдувал с неё пылинки и бросался удовлетворить каждый малейший каприз. В первую брачную ночь она прибегла ко всем преподанным мною уловкам, чтобы сделать из минхера Вильгельма мужчину – без особого успеха, ибо, в отличие от лука-порея Боккаччо…

– Боккаччо! – вскричал Лауреат. – Откуда вы знаете Боккаччо?! Это поразительно!

Мэри рассмеялась.

– Даже поразительнее, чем вы думаете, как я скоро объясню. Я собиралась сказать, что в отличие от лука Боккаччо, у которого есть белая головка и зелёный хвост, бедный Вильгельм больше смахивал на псину, кою называл «dachshund[267]», чей хвост отстоит от башки на много шагов и никогда до неё не дотягивается. Однако Кейт каким-то образом ненадолго накрахмалила его, а после подняла такой вой, что мы решили, будто она – Пасифая, изнасилованная быком.

– Боже, мадам! Сперва Боккаччо, а теперь – Пасифая!

– Старый Вильгельм вообразил, что лишил её девственности, и чем больший она изображала ущерб, тем сильнее надувался от гордости. Не прошло и недели, как он заявил Вилли и Петеру, что, поскольку Кэти доставила ему первое за годы удовольствие, он изменил завещание: одна половина имения теперь перейдёт к ней, а другая будет разделена между мальчиками.

Этого транжиры не стерпели, тем паче родитель так расстарался в постели, что его здоровье стремительно таяло – он долго не протянул бы, а они рисковали лишиться наследства. Однако Кейт, коварством будучи весьма похожа на братьев, отлично понимала их замыслы и разработала свои планы.

В этом пункте повествования лицо Мэри утратило неизменное выражение добродушия; понурив голову, она пошевелила соломинкой камешек.

– Тут на сцену выходит Чарли Маттассин, – сказала женщина.

– Ага, – просветлел Эбенезер. – Кровожадный индеец-дикарь.

– Вы говорите так по невежеству, – резко ответила Мэри. – По-моему, вам уже следовало понять, как глупо судить, не зная дела. Чарли Маттассин был моим любовником – и лучшим, какой бывал у женщины во все времена.

Эбенезер зарделся и извинился.

– Чарли Маттассин! – вздохнула она и сузила потупленные глаза. – Не знаю, как описать вам его, чтобы поняли.

– Я уже слышал, что он был сыном дикарского короля, – подсказал поэт, – и с поразительной силой ненавидел англичан.

Мэри кивнула.

– Он был сыном Чикамека, которого если и видывал какой-нибудь белый, то рассказать уж не сможет. Его народ – из Нантикоков, и называет себя «Ахатчвупами»; они живут замкнуто в самых диких углах Дорсетских болот, а своё селение перемещают с места на место.

– Пресвятая Мария! Почему же губернатор их не прижмёт?

– Во-первых, потому что не может найти. Вдобавок их мало, и селятся они обособленно. О них проще забыть, чем выслеживать и убивать, рискуя собственной жизнью и членами. Эти Ахатчвупы никогда не ищут неприятностей, но если англичанин попадает к ним в руки, они либо убивают его, либо калечат хуже евнуха.

– Но разве не опасно брать такого в любовники? – содрогнулся Эбенезер.

Теперь глаза Мэри наполнились слезами.

– Чарли Маттассин был моей первой и единственной любовью. Мне исполнилось сорок, когда я впервые увидела его, и он был не моложе меня, но у нас обоих чувства вспыхнули после первого сношения. Его отец, Чикамек, отправил Маттассина с заданием к другому дикарскому королю, Куассапелагу…

– Куассапелаг! – воскликнул Лауреат и поймал себя на том, что вот-вот раскроет свою связь с тем беглым вождём.

– Да, знаменитый король Анакостина, который впоследствии бежал из тюрьмы. Одному Богу известно, какое злодейство скрывалось за заданием, но то было первое приключение Маттассина среди англичан. Его план состоял в том, чтобы пересечь Залив прямо в каноэ, но не успел он добраться до пролива у Танжер-Саунд, как порыв ветра прибил его к материку, где Дорсет. Мне повезло, я совершала объезд и по случаю двигалась по тропе у берега. Маттассин – тогда у него, конечно, не было английского имени – потерял во время шторма каноэ и, видя, что угодил в английские владения, поклялся убить первого встречного белого и завладеть его лошадью. Он спрятался в придорожных кустах, а когда мой фургон поехал мимо, запрыгнул в него и сшиб меня с сиденья.

Его первой мыслью было снять с меня скальп, но, поразмыслив, он решил сперва изнасиловать. – Глаза Мэри сверкнули. – Улавливаете, господин Поэт? Я была шлюхой в общей сложности двадцать восемь лет. Меня имели тысяч двести раз, плюс-минус тысяча, и почти всегда – разные люди; не было ни сорта, ни габаритов мужчин, каких бы я не познала – в этом могла поклясться, и не было телесных вывертов, какими бы я не владела. Голодранцы и трусы насиловали меня слишком часто, чтобы пересчитать, и я сама не единожды нанималась насиловать молодых людей.

– Постойте, – вскричал Эбенезер. – Это невозможно!

– Не искушайте меня, дорогуша, – с улыбкой предостерегла Мэри. – Знаю, о чём вы думаете, но под дулом пистолета нет ничего невозможного. – Она одновременно и рассмеялась, и всхлипнула. – Я ещё не сказала вам о лучшем: он был невысок, Чарли-то, но крепок и силён мускулами, однако, когда изготовился к делу, я увидела, что орудие труда у него не больше, чем у какого-нибудь жалкого щенка! Клянусь, Маттассин был оснащён вполовину меньше того, что есть у большинства мальчишек ещё в колыбели. Так-то он собирался поругать честь Мэри Мангаммори?! Всё равно что пошел бы с кинжалом топить фрегат!

Я была потрясена его видом до такой степени, что только томагавк умерил мою весёлость, и сопротивлялась не больше, чем пахотная лошадь – нападению мухи. «Кончай с этим, Чарли, – говорю ему я, присочиняя имя, чтобы поддразнить, – а то на дороге меня ждут два охотника и торговец дурманом». После чего он приступил к делу, и святый Боже, ещё не поняв, что стряслось, я уже вопила от радости!

Лауреат нахмурился.

– Я мало искушён в этих материях, но сие представляется несколько non sequitur[268] или каким другим ляпом учёных членов академии.

Мэри ностальгически вздохнула.

– Я знавала массу учёных, но этаких членов – никогда!

– Помилуйте, мисс Мангаммори, вы неправильно меня поняли!

– А вы – меня, – усмехнулась она. – Ибо знайте, сэр, что баба, которая побывала шлюхой двадцать тысяч раз, уже не ребёнок: сыграет Европу, и хоть бы хны. Но подобно слепцу, у которого за неимением зрения отменно развиваются нюх и слух, или глухонемому, научающемуся улавливать звуки глазами и говорить руками, мой Чарли, о чём я не догадывалась, овладел странными и удивительными способами добиваться своего! Так добрая Матушка-Природа погасила свой долг перед ним в духе пословицы: раздела Петра, чтобы одеть Павла.

Эбенезер не вполне оценил уместность высказывания, но главный смысл уловил.

– Я не знаю, в каких он упражнялся искусствах, и не имею сил описать свою радость. Хватит сказать, что во мне было достаточно материнской крови, чтобы сердце обратилось в крепость, и ни один из двухсот тысяч мужчин не приблизился к ней. Но Чарли мой, у которого не было даже копья для пикировки, преодолел брустверы, перемахнул через рвы, поднял опускную решётку, миновал все бойницы да амбразуры и наконец водрузил флаг страсти над мерлонами[269] моей цитадели!

– Господи! – прошептал поэт.

– Лишь какое-то время спустя я пришла в себя, но когда очухалась, схватила его за волосы, собрала все познания в сладострастии, каких набралась за годы, и так отплатила ему его же монетой, что он полтора часа провалялся почти в полной отключке. Результатом стало то, что больше Чарли никогда не видел ни родного дома, ни отца, а к Куассапелагу подступал не ближе, чем мой фургон, в котором мы с тех пор зажили, как знойные цыгане. Я перестала быть шлюхой, в разъезды отправила других девчонок и прикипела к нему, словно глупая новобрачная.

– Как же он не утратил ненависти к англичанам?

Мэри хмыкнула и покачала головой.

– Этого мне не понять. Он, Чарли-то, был необычайно глубок и остёр умом: за месяц научился читать и говорить по-нашему, как любой джентльмен; он заставил меня прочесать Провинцию в поисках книг и, хотя сама я не поняла и половины, Чарли схватывал смысл мгновенно, как будто сам думал те же мысли, а то и получше. Но пусть они и волновали его, он не унижался до самостоятельного чтения, а заставлял читать меня, хотя мне постоянно приходилось останавливаться и спрашивать у него, что означает то или иное слово.

– Вот оно что! – восхитился Эбенезер. – Значит, вот как вы научились разговорам о Боккаччо и греках?

– Да. Как же он любил и ненавидел их скопище, а заодно и меня! Прочтёшь ему половину какой-то истории или полглавы из Евклида, и он досказывал остальное своим умом, а если выходило не по тексту, то виноват был, конечно, опростоволосившийся автор. Мне часто казалось, что его фантазия вмещала кучу миров, все разные, среди которых мир, описанный в тех книгах, был…

– …местами прекрасен, – перебил Лауреат, – но оставался ненавистным, ибо являлся этим самым.

– В точку! – воскликнула Мэри, сверкнув глазами. – Вы зрите в самый корень и фундамент!

Эбенезер вздохнул, вспоминая Берлингейма.

– Я знаю человека столь же одарённого и с такими же воззрениями: он любит мир и понимает его с первого взгляда – иногда даже не видя, но любовь его по той же самой причине приправлена презрением, из-за чего он вышучивает то, что обожает.

По кирпичным щекам проститутки хлынули слёзы.

– Он и на меня так смотрел, – продолжила она. – Любил – я уверена в этом – но при всём моём запасе ухищрений я оставалась просто женщиной или всего-навсего женщиной. Любопытство и воображение моего Чарли не знали таких оков: я часто радовала его, но никогда не удивляла; мне было не сделать ничего такого, о чём ему уже не доводилось мечтать.

– А согласились бы вы, – поднажал поэт, будучи весьма возбуждён, – что та вселенская любовь, о которой я говорил, была в его плоти настолько же сильной, насколько и в воображении? Я вот что имею в виду: вожделел ли он всё, куда падал взор, будь то мужчина, дева или корень мандрагоры, и в то же время презирал ли мир за скудность партнёров?

– И даже больше, – ответила Мэри, – так как он был настолько одержим этими самыми вожделением и фантазиями, что и себя самого презирал за то, что не может нафантазировать сверх! Пресвятая Дева Мария, во всей мировой истории не бывало других таких!

Но Эбенезер прикрыл лицо руками и покачал головой.

– Бывало и есть, как бы удивительно это ни прозвучало. Мой друг и бывший наставник, которого я до сих пор полагаю, что не постиг, отлично подпадает под этот портрет! Вы знаете человека по имени Тим Митчелл?

На лице Мэри написалась тревога.

– Никак, вы из митчелловских шпионов, посаженный тут, чтобы меня разговорить?

Удивлённый Эбенезер заверил её в обратном и далее, видя великое опасение благодетельницы, заявил:

– Я не имел в виду, что моим другом и учителем был этот Митчелл, а только хотел сказать, что как ваш Чарли похож на моего наставника во всём, за исключением цвета кожи и того телесного изъяна, о котором вы говорили, так и Тим Митчелл, с которым я и трёх дней не прошло, как познакомился, в каком-то смысле напоминает мне о друге. Кроме этого я ничего о нём не знаю.

– Вы не его агент?

– Клянусь, что нет. Почему вы так боитесь Митчелла?

Мэри шмыгнула носом и огляделась.

– Не важно, почему. Скоро узнаете, коль почитаете его за друга.

Больше она ничего не сказала, и поэт с немалой мольбой убедил её вернуться хотя бы к рассказу – настолько скверное впечатление произвело на неё имя «Тим Митчелл».

– Какое отношение имеет ваш любовник Чарли к Кейт и минхеру Тику? – спросил он. – Будет жестоко оставить недосказанной такую славную историю.

– Конец не за горами, – буркнула Мэри и с некоторой неохотой подхватила нить повествования. – Кейт вскоре пронюхала, как изменилась моя жизнь, и безотлагательно выяснила причину. Я поняла, что она возымеет виды на Чарли, как только взглянет на него, и постаралась её избегать. Суть в том, что, пока он не убил сестру, мне и в голову не приходило, что он уж два месяца кряду пробыл её любовником.

– Ну и ну!

– Чарли сам мне об этом сказал среди многого другого перед тем, как его забрали в тюрьму. Мисс Кейт каким-то образом разыскала его и сообщила, что является моей сестрой. Лицом она была хороша настолько, насколько я – нет, а тело было конфеткой, тогда как моё – десятым по счёту блюдом. Но, несмотря на всю сговорчивость, она была скучной и пресной, а в постели – зловредным слизняком и нахалкой. Если меня Чарли одновременно любил и ненавидел, то к такой шлюхе, как Кейт, мог лишь питать отвращение, в чём сам мне признался. Воистину, это всё объясняет.

Эбенезер кивнул.

– Час назад я не понимал вас, но теперь парадокса не вижу. Почему же он совершил эти ужасающие убийства?

– Его повесили за многие, – ответила Мэри, – но сам он прикончил только Кейт. Остальные поубивали друг друга, хотя зачинщиком и был дорогой Чарли.

Она растолковала, что тот, став любовником сестры, быстро узнал, как обстоят дела в доме минхера Тика, и по причинам не сразу ясным, взял на себя труд втереться в доверие к братьям – не ахти какое достижение, поскольку они регулярно посещали бродячий бордель Мэри и знали о связи Чарли с Кейт не больше, чем его хозяйка. Он стал проводником братьев на охоте, объезжал с ними лошадей и, по их приглашению, зачастил в имение Тика, где пьянствовал с Вилли и Петером на лужайке, а в перерывах убегал наставить рога минхеру Вильгельму. Много времени не прошло, прежде чем братья оповестили его о своём страхе и ненависти к мачехе, а Чарли со смехом тотчас предложил двойное убийство.

«Да ты не всерьёз!» – вскричал Вилли.

На что Маттассин ответил:

«Проще некуда. Петер пойдёт в конец тропы, которая проходит по лесу за домом, и спрячется в можжевельнике, где вы в старые добрые времена сношали мисс Кэти. Затем Вилли под каким-нибудь предлогом отправит её туда, а Петер набросится и убьёт. Тем временем Вилли запросто укокошит старика Вильгельма, который останется в доме один. Сделайте это ножом или томагавком и свали́те на индейцев».

Вилли тут же приветствовал план, но Петер, хотя и выразил готовность оскальпировать Кейт, отнёсся к отцеубийству с меньшим энтузиазмом.

«Обычная шлюха – невеликая потеря, но нельзя ли предоставить отцу умереть естественным образом или от горя? Он стар, а значит долго между нами и богатством не простоит».

Тогда Чарли Маттассин ответил:

«Поступайте, как знаете, это ваше дело, но мне сдаётся, что как только вы избавитесь от Кейт, он женится на следующей девке, которой хватит сноровки его обдурить».

«Да, – согласился Вилли. – Давайте, убьём его сейчас. Он нас не любит».

Спустя какое-то время Петеру пришлось превозмочь нежелание и покинуть пирушку, чтобы занять пост в конце тропы, будучи вооружённым охотничьим ножом. Однако стоило ему уйти, как Вилли, который из них двоих был поумнее, начал оспаривать распределение обязанностей.

«Нечестно, – попенял он Чарли. – Мне даётся неприличное поручение убить отца, а Петер получит в можжевельнике Кэти и сможет попользоваться ею до того, как прирезать». И чем дольше он размышлял, тем менее справедливой казалась ему его доля, пока, наконец, забывая, кто предложил план, он не принялся обвинять Петера.

«Умерь пыл, – призвал его тогда Чарли. – План мой, и на то есть причина: отправь Кэти к Петеру, а после скажи Вильгельму, что они сношаются в можжевельнике. Двое из троих скоро будут мертвы, а тебе останется лишь убить третьего, чтобы всё имение стало твоим».

Вилли быстро осознал достоинства замысла и, когда небрежные поиски мачехи не принесли результатов, он с готовностью поступил по следующему совету индейца: «Скажи Вильгельму так в любом случае, а я побегу предупредить Петера, будто отец идёт его застрелить. Результат будет тот же, а ты тем временем получше поищешь шлюху и насладишься ею».

Сияя, Вилли отправился в отцовский кабинет, а Чарли срезал путь через топи до зарослей можжевельника, где караулил Петер с ножом в руке. Однако индеец, вовсе не собираясь предупреждать его о приходе Вильгельма, сообщил: «Госпожа Кейт спешит в твои лапы и выглядит аппетитной, как никогда. Раз ты её всё равно убьёшь, то почему бы сперва не попользоваться? Скидывай портки, дружище, и становись в засаду».

– Петера не пришлось упрашивать, – хохотнула Мэри Мангаммори. – В тупой голове не обязательно роятся тупые желания, и бестолочь-школяр вполне может быть великолепен в постели: как только Чарли ушёл, мальчуган спустил портки, взялся за стручок и стал дожидаться жертвы.

– Но где же была ваша сестра, пока эти махинации набирали оборот? – вопросил Эбенезер.

Та прицокнула языком.

– Уж будьте покойны, она не была ни невинной, ни беспечной.

На самом деле, объяснила Мэри, весь план изначально придумала Кейт, а не Чарли. Она подробно расписала любовнику, как боится братьев и жизни с Вильгельмом – как тот, неспособный к естественному совокуплению, каждый вечер требует от неё сладострастных танцев в кабинете среди табачных расписок и деловых бумаг; она пообещала выйти за Чарли замуж и сделать его хозяином имения Тика, если он поможет избавиться от других наследников. Местом их свиданий стали густые заросли мирта, немного дальше по тропе, шедшей за домом: как раз туда она могла сбежать в любое время суток, заслышав сигнал Чарли – тонкое тявканье будто лисы или индейской дворняги; именно там она пряталась, когда он пьянствовал с братьями, и ждала, когда любовник найдёт предлог присоединиться к ней; там же она лежала в тот роковой вечер, наблюдая за исполнением замысла. Кэти видела, как Петер прошёл по тропе к можжевельнику, и даже слышала, как Чарли подстрекал его сперва изнасиловать, а уж потом убить, так что, когда сразу после он присоединился к ней в мирте, едва ли понадобилось докладывать, что заговор на мази. Вдобавок через несколько минут их упования подкрепились дополнительно: по тропе заковылял сам Вильгельм, держа по пистолету в каждой руке. Злоба в его лице явно была ответом на сообщение Вилли. И, когда он наткнулся на своего беспорточного сына, заговорщики вполне отчётливо расслышали залп голландских проклятий.

«Стойте! – услыхали они крик Петера. – Ради всего святого, не стреляйте!»

К их разочарованию, Вильгельм, вместо того, чтобы немедля нажать на курок, спросил:

«Петер, где твоя мать?»

«Не знаю!»

«Почему же, – продолжил тогда отец, – ты стоишь тут, держа в одной руке штаны, а в другой – свою срамоту?»

Говоря так, Вильгельм, должно быть, подступил ближе и пригрозил пистолетами, поскольку Петер хрюкнул и ответил:

«Сами видите, я пришёл справить нужду!»

«Вилли сказал, что ты сношаешь Кэти в хвост и гриву», – объявил отец.

«Ах, вон оно что, – ответил Петер. – Но я, как подтвердит любой, не делаю того, что сказал брат».

«Тогда с чего бы ему гнать меня опрометью сюда?» – пожелал знать отец, и Петер заверил его, что вовсе не он, а сам Вилли имеет виды на Кейт, вот и выставил старика из дома, чтобы застать мачеху одну и покуситься на её честь.

«Ach!»[270] – произнёс Вильгельм и ринулся по тропе обратно.

Всё это заговорщики ясно услышали, а ближе к концу со стороны дома раздался голос Вилли, звавшего Кэти.

«Что дальше-то?» – шепнула та Чарли.

«Теперь черёд Вилли бросить искать тебя, – ответил он. – Если всё пойдёт хорошо, тот отправится по тропе убивать всё равно кого – если кто выжил – а Петер двинется навстречу с той же целью».

Больше индеец объяснять не смог, так как к этому времени старый Вильгельм, размахивая пистолетами и пыхтя от усталости, дошёл до миртовых зарослей. Такая нагрузка истощила его телесно и душевно, потому старик вдруг замер, схватился за сердце и уселся посреди тропы на эвкалиптовый пень.

«Его подвело дурацкое сердце!» – прошептала Кэти, а Чарли зажал ей рот рукой как раз вовремя, чтобы их не застукал Вилли, показавшийся на тропе с мушкетом наизготовку.

«Что вас тревожит?» – спросил сын у отца.

Вильгельм сжал руку Вилли и покачал головой.

«Зачем ты послал меня, если нет никакой беды? Твой брат мочился, и только».

«Ха, – глумливо ухмыльнулся сын. – Зачем идти за милю мочиться в лес, если он годами делал это в розовых кустах?»

«Ты погнал меня убивать Петера, а Петер – тебя, – продолжил Вильгельм, – и оба вы имеете виды на мою милую Кейт. Я в любом случае потеряю сына, и, наверное, жену тоже!»

«Она шлюха, а ты дурак», – заявил Вилли и в упор разрядил мушкет в отцовскую грудь.

«Теперь я сделаю то же самое с ним», – прошептала Кэти и, выхватив из юбок заряженный пистолет, прицелилась в него. Однако Чарли опять придержал её, потому что на звук выстрела поспешил из можжевельника Петер, и не успел Вилли вложить в мушкет новую пулю и порох, как брат набросился на него с ножом. Они принялись кататься в пыли, а через минуту Вилли улёгся с перерезанным горлом подле отца.

Петер встал и вытер лезвие палым листом.

«Ну вот», – произнёс он и больше не сказал ни слова, потому что Кэти на месте застрелила его в грудь.

«Слава Богу! – вскричала она, когда дело было сделано. – Наконец-то я свободна от подлецов!» И вид такого количества мёртвых голландцев настолько пронял Кейт, что она не ушла, а взобралась на эвкалиптовый пень, у которого те лежали, и принялась исполнять для Чарли тот самый танец, который помогал бедняге Вильгельму в любовных утехах.

«Значит, сбылась твоя мечта», – заметил индеец.

«И сбудется твоя, – откликнулась Кейт с пня. – Иди же сюда, отпразднуем наше счастье!»

Не посчитав достаточным оскорбить покойников танцем, Кэти настояла, чтобы сейчас и тут же, на эвкалиптовом пне они проделали то, чем тайно занимались в зарослях мирта. Она улюлюкала и вопила по ходу на индейский манер…

– Стойте! – крикнул Эбенезер. – Вы же не хотите сказать…

– Не меньше, – заявила Мэри. – Более того, Чарли, когда настал момент, попросил её издать их секретный сигнальный клич и сделал вещь, которую мы с ним открыли совместно, а также поклялись не делиться ни с единой живой душой…

– Послушайте… – воспротивился крайне смущённый поэт, но женщина воздела руку, призывая к молчанию.

– И когда тотчас же она издала сигнальный клич, он выхватил нож…

– О нет! Он убил её прямо там и тогда?

Мэри кивнула.

– Скажу одно: то, что он совершил – известная выходка всех солдат мира – и христиан, и язычников, которые именно так поступают с женщинами врага.

– Меня стошнит, если вы скажете больше, – предупредил Эбенезер.

– А больше и говорить нечего, – заявила Мэри. – Он ушёл, оставил их там, где лежали, всех четверых, а имение за отсутствием наследников перешло к Короне. Шутка заключалась в том, что, как Чарли знал с самого начала и не сообщил ни Кейт, ни братьям, одобрение просьбы старого Вильгельма о гражданстве было запланировано лишь на следующее заседание Совета Мэриленда.

– Не понимаю.

– Это означает, что он умер голландцем, – объяснила Мэри, – а чужестранцы вообще не могут завещать собственность: имение досталось бы Короне в любом случае! – Она рассмеялась и поднялась с земли. – Великая радость от этой шутки и погубила Чарли. Той же ночью я в невинном неведении предложила ему сделать наше секретное дельце, а его разобрал такой смех в самом разгаре, что мне впервые в жизни довелось разрыдаться, как новобрачной! Он поклялся, что раскаивается, и в качестве извинения выложил всю историю, как вы её слышали от меня – беспрерывно подхохатывая и не упуская ни малейшей подробности. Чарли, милый мой дикарь, знал меня, как облупленную: он понимал, что разобьёт мне сердце признанием в измене, и уж вдвойне – с Кейт, и втройне – её умерщвлением; но также он знал, что я должна ему всё простить и прощу – нет, он знал, что в глубине души я полюблю его сильнее, когда пройдёт потрясение, и был прав! Чего он совершенно не знал, так это того, насколько я ценила наш маленький трюк – не только потому, что мы открыли его вместе, но и потому, что для мужчины, столь обделённого причиндалами, и для женщины, слишком искушённой в мужчинах, чтобы впечатлиться любой такого рода оснащённостью, сия наша хитрость была целым миром любви. Как если бы вы с любовницей изобрели сношение, до которого не додумалась ни одна живая душа на свете: представьте ваши чувства, если она сообщит, что нет, не просто целовала другого, а посвятила его в ваш славный секрет!

– На самом деле я… – произнёс Эбенезер.

– Да. Вы всё ещё девственник, и откуда вам знать, – вздохнула Мэри. – Тогда запомните это, и когда-нибудь поймёте. Пока же достаточно сказать, что сообщить мне о делёжке тем вывертом с Кэти стало ошибкой Чарли. Боже, мне было слова не вымолвить и слез не осталось! Я выбралась из фургона и побежала по дороге; неслась, пока через полтора дня не достигла Кембриджа; там я сообщила шерифу, что семейство Тиков поубивали, а убийцей был Чарли Маттассин!

Слёзы вновь потекли по её щекам.

– Его нашли ждущим в фургоне в полном неведении о моём поступке и увезли в тюрьму. Я больше с ним ни разу не говорила, хотя ходили слухи, что мой обман он воспринял как продолжение потехи и всегда смеялся, вспоминая о нём. Судачат, он похохатывал и когда его вели на виселицу, а я же, когда петлю затянули, узрела два удивительных события. Во-первых, то, о чём я говорила вам в самом начале, что было маленьким при жизни, на диво увеличилось; во-вторых, он умер с такой же чудовищной усмешкой на лице и унёс её в могилу! Вот такая история.

– В жизни не слышал ничего подобного, – поклялся Эбенезер. – Это и трогательно, и ужасно, а ещё я по-прежнему удивлён сходством между этим индейцем и моим другом – бывшим наставником! Осмелюсь сказать, что если бы ваш Чарли уродился англичанином, он играл бы этим миром, словно на клавесине – наподобие моего учителя, а если бы друг мой уродился дикарём-индейцем, то он бы тоже, быть может, умер с таким смехом. – Поэт покачал головой. – Что же за этим кроется? Ваш Чарли и он, каждый по-своему, явились в известный нам мир без корней; у каждого имеется удивительный дар его постижения, и даже страсть к этому, и оба манипулируют его обитателями, аки кукловоды. Мой друг пока ещё не смеялся на манер Чарли, и дай Бог, чтобы не засмеялся никогда, но закваска для того имеется, я это явственно вижу из вашей истории. Он, знаете ли, так по-особенному поводит плечами и безрадостно улыбается. Он будто борется в пустыне, аки Иаков, с каким-то тёмным ангелом, который справился с вашим Чарли, но это не Божий ангел, коль скоро его служители так потешаются над своими стигмами – вы согласны?

Стоя в дверях конюшни, Мэри задумчиво проговорила:

– Чарли смеялся над всем Господним творением! Я так и слышу, как он веселится, проделывая с Кейт наш трюк, и смеётся опять, когда она вскрикивает, а он её режет. Совершаю ли объезд или обедаю – я постоянно слышу этот смех, и он расцвечивает мир, на который взираю, и сквашивает пищу у меня в брюхе! От Вильгельма Тика не останется ничего, кроме скорбного призрака, который, сказывают, ночами бродит по Тропе Пика; и ничего, кроме смеха, не останется от Чарли. Я слышала его всё время, пока рассказывала вам историю. Каждую ночь я вижу его смеющимся в петле и нуждаюсь в спиртном, чтобы заснуть, но всё напрасно, ибо сон есть лишь жаркая грёза о моём Чарли, и я просыпаюсь с его беззвучным смехом в ушах. Боже! Боже!

Говорить далее она не смогла. Эбенезер проводил её до фургона и помог взобраться на место, ещё раз поблагодарив за щедрость и рассказ.

– Меня подстёгивало исключительно любопытство, – заметил он с покаянной улыбкой. – Я заинтересовался вашим Чарли, когда впервые услышал о нём в Талботе от отца Смита, и не понимал, почему; но Ваша история тронула меня неожиданным образом.

Мэри подхватила вожжи и взяла кнут.

– Тогда молитесь, господин Лауреат, чтобы он не трогал вас впредь, ибо вы остаётесь аудиторией для этого смеха.

– Что вы имеете в виду?

Она склонилась к нему, вся раздуваясь и пыхтя от веселья, после чего хрипло шепнула:

– Давеча в суде, когда вы протащили под килем беднягу Бена Спурданса и отписали всю вашу плантацию этому дьяволу Уильяму Смиту…

Эбенезер скривился при напоминании.

– Боже правый, вы, стало быть, присутствовали там и наблюдали за моей глупостью?

– Была. Мало того, Кук-Пойнт значился первой остановкой в моей поездке: Бен Спурданс – мой давний и честный друг, а также клиент, и он служил вашему отцу не хуже любого приличного надсмотрщика. Мне не меньше Бена хотелось увидеть поражение Билла Смита…

Лауреат оторопел.

– То есть вы наблюдали, что я делал, и знали, что сие свершалось по неведению? Господь Всемогущий, почему же вы не подняли крик и не помешали подписать проклятую бумагу Смита?!

– Я поняла, что близится, едва вы назвались, – ответила Мэри. – Увидела, как побледнел от ваших слов несчастный Бен, а подлец Билл Смит принялся злорадно потирать руки. Я могла в один миг пресечь вашу блажь.

– Тем не менее, – с горечью произнёс Эбенезер, – ни от вас, ни от кого другого я не услышал никаких яростных протестов, за исключением Спурданса, его потаскухи-свидетельницы и моего друга Генри – то есть Тимоти Митчелла, у каждого из которых были иные причины для беспокойства. Остальная толпа только перешёптывалась, и я различил даже какой-то бессердечный дьявольский смех… – Он осёкся и недоверчиво нахмурился, воззрившись на благодетельницу. – Конечно же, не ваш?!

– Я посмеялась не только над вашим, но и над своим собственным крушением, как растолкует Тим Митчелл, если спросите его. Это болезнь, поэтишко, наподобие сифака или триппера! Одному Богу известно, где подцепил её Чарли, но вчера я впервые уразумела, что сама заразилась от него! – Она встряхнула вожжами, дабы стронуть лошадь с места, и нехорошо хохотнула. – Оставайся, парнишка, девственником, коли можешь, забери свою невинность в могилу, и тогда уж не заразишься небось! Н-но, пошла! – Мэри хлестнула лошадь и покатила прочь, в немом веселье запрокинув голову.

Изрядно расстроенный и сконфуженный, Эбенезер какое-то время простоял во дворе. Представление о Берлингейме, полученное благодаря истории Вильгельма Тика, обескураживало весьма: оно едва укладывалось в голове!

«Я должен немедленно найти Генри, – порешил он, – несмотря на его слова об Анне и себе самом».

При воспоминании о колких признаниях, сделанных другом минувшей ночью, он взмок, ноги подкосились, и поэту пришлось присесть в пыль, клацая зубами. Вдобавок его разобрал чих, ибо беда была не только в смятении: Эбенезера откровенно лихорадило, и за ночь, проведённую в кукурузе, он простыл. С последней трапезы минуло немало часов, но аппетита позавтракать не появилось, и, когда он поднялся, чтобы разыскать Берлингейма, а также предъявить владельцу постоялого двора кражу одежды, земля ушла у него из-под ног, а в голове загудело. Он вошёл в таверну и, не обращая внимания на взгляды, вызванные его необычным нарядом, направился прямо к буфетчику – другому, не тому, что обслуживал накануне.

– Святые угодники! – возопил поэт. – Вере конец, коль скоро человеку грозит опасность, даже если он спит в кукурузных початках! Что у вас тут, воровской притон? Что скажет Лорд-Собственник, когда узнает, что в трактирах его провинции безнаказанно происходит такое?

– Потише, парень, – ответил буфетчик. – Не то нынче время, чтобы носиться с Лордами-Собственниками.

Эбенезер смятенно нахмурился: в одурманенном состоянии у него вылетело из головы – и это состояние нарастало – что Лорд Балтимор не имел авторитета в провинции, а сам он никогда не встречался с этим джентльменом.

– Какой-то негодяй увёл мою одежду, – буркнул поэт.

Завсегдатаи у стойки засмеялись, и среди них – показавшийся знакомым пухлый чернявый коротышка в чёрном костюме.

– Ну, это дело обычное, – ответил буфетчик. – Наверное, какой-то остряк шутки ради бросил её в огонь или забрал себе взамен сгоревшей. Ничего личного.

– Шутки ради?! Пресвятая Мария, однако и шуточки тут у вас, мошенников!

– Если у кого-то от этого несварение, я не возьму за ночлег. В расчёте?

– Вы берёте деньги за ночлег в том крысином гнезде?! Вы вернёте одежду или замените её, и сейчас же, иначе – будь проклято лауреатство – весь Мэриленд познает стрелы моих рифм!

Выражение лица буфетчика изменилось, и он взглянул на Эбенезера с новым интересом.

– Выходит, вы мистер Кук, Лауреат Мэриленда?

– Никто иной, – сказал Эбенезер.

– Тот самый, что отписал своё имущество? – Он глянул на человека в чёрном костюме, и незнакомец кивнул в подтверждение. – Тогда у меня к вам письмо от Тимоти Митчелла.

– От Тимоти? Где он? Что говорит?

Буфетчик выудил из кармана штанов сложенный клочок бумаги.

– Насколько я понимаю, он покинул нас накануне вечером, но написал вам это стихотворение.

Схватив бумажку, Эбенезер с ужасом прочёл:

По прочтении прощальных оскорблений Генри Эбенезер простоял в оцепенении несколько секунд.

– «Мужская Дружба – хлипкий Балаган»! – воскликнул он наконец. – Допустим, Генри, между нами был не балаган! Ах, Господи, избавь меня от ещё одного такого друга!

Чернявый тип в чёрном костюме, весело наблюдавший за причитаниями, произнёс:

– Что, мистер Кук, скверные новости?

– Воистину скверные! – простонал Лауреат. – Вчера – всё моё поместье; сегодня – одежда, лошадь и друг исчезли единым махом! Мне осталось взяться за пистолет. – Несмотря на страдание, Эбенезер признал в собеседнике адвоката, который защищал в суде Уильяма Смита.

– Клянусь гребнями Блейза[272], это злой мир, – заметил тот.

– По-моему, вы и сами не чужды зла! – ответил поэт.

– Полно, дружище, не обижайтесь: во имя посоха святого Виндолина[273] – вы же лично, без моего участия, обстряпали собственное разорение! Я просто трудился в интересах моего клиента, как обязан любой адвокат. Соутер моё имя – Ричард Соутер, с самой окраины графства. Я, сэр, хочу сказать, что адвокат – самый прагматичный субъект, который ищет справедливости не дальше, чем в деяниях клиента. Он пощипывает юстинианову бороду[274] и заявляет, что jus est id quod cliens fecit. К тому же право – не единственный мой интерес. Выпьете со мной эля?

– Благодарю, – вздохнул Эбенезер, но отказался на том основании, что вчерашнее спиртное ещё сказывалось на его голове. – Простите меня за грубость, сэр, я пребываю в крайнем отчаянии и расстройстве.

– Пожалуй так, клянусь отрубленными грудями святой Агаты[275]! Это злой мир, и редко сыщешь в нём доброе.

– Злая провинция – вот в чём ручаюсь!

– Как же, – продолжил Соутер, – всего в прошлом месяце, или в том, что до него, ко мне пожаловал юный живчик, парнишка, стало быть, с окраины графства, явился в кузню, где у меня контора – я, знаете ли, держу заодно и кузню – заявился и говорит: «Мистер Соутер, мне нужен законник». «Ради вшей святого Халдрика! – говорю я. – Что ты натворил, коли понадобился законник?» «Мистер Соутер, – сказывает он, – я молодой дурак, вот я кто», – так он, значит, речет. «А, вон что, – отвечаю, – клянусь пустым кошельком Эгидия[276], я не даю в долг, сынок». «Нет, сэр, – говорит он, – на меня насели кредиторы, а я испугался, что мне за это позорный столб, и что же я сделал? Пошёл и продался Моррису Буну, ростовщику и сыну Содома». «Пальцы святого Петра[277], малыш, – говорю я, – не может быть!» «Может, – говорит он. – Я пошел к Моррису Буну и сказал: „Моррис, мне нужны деньги“, – значится. Вот Моррис и одолжил на обычных условиях: как только будут уплачены мои долги, я послужу к его звериным удовольствиям». «Матюрин-дурак[278] ты!» – закричал я. «Так и есть, – говорит парнишка. – Долги уплачены, и Моррис ждёт». «Сынок, – говорю я тогда, – молись святому Гильдасу[279], мне нечем тебе помочь». «Вы должны, – отвечает он. – Я верю в вас». «Веры мало», – говорю ему. «У меня есть больше, чем вера, – говорит он. – Я поставил на вас деньги». А я, раз такое дело, спросил: как так? И он ответил: «Я поспорил со старым Моррисом, что вы вызволите меня из беды». «Храни тебя святая Димфна[280], – говорю. – Что же ты поставил?» «Если вызволите меня, – говорит он, – то Моррис выплатит мне заново то, что уже одолжил, и это будет вам за моё спасение. А если нет, то Моррис клянётся, что уж тогда отымеет нас обоих в гриву и хвост». «Негодяй! – говорю я ему. – Обязательно было нужно замешивать меня в твою грязную сделку?!»

– Но деваться некуда, – вздохнул Соутер. – Утром малец возвращается, а ростовщик Моррис наступает ему на пятки. «Защитите меня!» – говорит мальчуган. «Защитите себя, – заявляет Моррис, пожирая меня глазами. – Я хочу должок, о котором мы условились». Но я-то накануне не дремал, так что сказал: «Охолоните, сэр, во имя зубов Аполлонии[281]! Придержите коней! Какую сумму вы ссудили этому бездельнику?» «Двенадцать хандредвейтов[282] дурмана», – говорит Моррис. «А с какой целью?» «Заплатить его долги», – говорит Моррис. «А на каких условиях?» «На таких, что как только долгов не станет, он будет этот месяц моим, когда мне заблагорассудится». «Что ж, в таком случае, – говорю я мальцу, который был готов обосраться со страху, – дело закрыто, клянусь гасильником Люсии[283]: не вздумай возвращать ему его двенадцать хандредвейтов». «Почему это?» – спрашивает малец, и Моррис тоже. «Да как же, – говорю, – во имя очков Фридолина[284], неужто не понимаешь? Если ты не заплатишь, то твои долги сохранятся, и, пока ты будешь должен, тебе незачем идти к Моррису. Положение таково, что ты свободен, покуда должен!

Подагра святого Вульфганга[285], сэры, доложу я вам: старый Моррис поднял вой, ибо я поимел его знатно, а он человек слова и выплатил сорванцу ещё двенадцать хандредвейтов, после чего с проклятием отослал мальца прочь, но чем дольше размышлял, тем больше ему нравилась моя выходка, и в конце концов мы оба принялись хохотать, пока не хлынули слёзы. Ну, а теперь, ради лосося Кентигерна[286], ответьте: кто я после этого такой?

– Одно коварство в людях, и ничего больше, – заключил Эбенезер. – Но ни в парне, ни в том, что вы его спасали, не было зла.

– Ха! Маловато вы знаете, – рассмеялся Соутер. – Моей подлинной целью было не мальца выручить, а обставить старого Морриса, который часто одерживал надо мной верх. Что до парнишки, то он, клянусь жезлом Вулстана[287], ничего мне не заплатил, а забрал табачную расписку себе и, без сомнения, отправился на поблядушки. В людях мало хорошего. – Адвокат вздохнул. – Да как же, вот сию минуту у меня в лодке сидит редемпшионер[288]…

– Перестаньте! – вскричал Эбенезер, схватившись за голову. – Какой мне прок от новых баек? Пистолет – вот всё, что мне сейчас нужно, чтобы покончить с болью.

– О, да будет вам, во имя гончей святого Роха[289]! – фыркнул Соутер. – Это всего лишь житейский маршрут, он вас укладывает то в клевер, то в репейник. Постарайтесь пережить это день за днём, и через десять лет всё ещё будете где-то спать, и набивать брюхо, и сношать какую-нибудь шлюшку от Адриана до святого Иво[290].

– Советовать легко, – ответил поэт, – но сегодня я буду голодать, так как мне не на что купить еды и некуда пойти.

– До Кук-Пойнта всего несколько часов по реке. Если бы я обогнул полмира, чтобы найти это место, то клянусь святым Этельбертом[291] – не стал бы вышибать себе мозги, пока его не увижу!

Такое предложение чрезвычайно удивило Эбенезера.

– Там меня ждёт мой лакей, – произнёс он задумчиво, – а также, надеюсь, моя… моя суженая. Бедная Джоан и верный Бертран! Что они обо мне думают?! – Поэт схватил адвоката за руку. – Как считаете, этот мошенник Смит их выгнал?

– Как говорится, во имя жернова Пирана[292]! – сказал Соутер. – Вы гневаетесь, а гнев всегда отличное средство от отчаяния. Я не знаю, о ком вы говорите, но уверен, что в Молдене их примут хорошо. У Билла Смита есть недостатки, но он ни за что не отправит гостей голодать, а уж тем более самого Лауреата. Да ведь и друг ваш Тим Митчелл, наверное, тоже там. Все они играют в камешки или танцуют моррисданс!

Эбенезер покачал головой.

– И даже в этой малой радости мне будет отказано, поскольку мне не на что нанять лодку.

– Ну в таком случае, ради фонаря Гудулы[293], вам придётся отправиться со мной, – заявил адвокат и пояснил, что этим же утром намеревается отплыть в Молден, а Лауреата приветствует на борту в качестве балласта. – С мистером Смитом у нас есть кое-какие дела, – сказал он, – и я должен доставить к нему слугу, которого нынче с утра приобрёл за бесценок.

Эбенезер пробормотал несколько слов благодарности; вообще-то он еле внимал речи Соутера, поскольку лихорадка, похоже, усиливалась с каждой минутой. Когда они вышли с постоялого двора и направились к находившейся неподалёку пристани, поэт видел всё вокруг смутно, как пьяный.

– …предельно вздорный субъект, – расслышал он слова адвоката, когда они дошли. – Клянётся мышеловкой Гертруды[294], что вовсе не редемпшионер, а поставщик слуг из Талбота, то есть жертва чудовищного розыгрыша.

– Я нездоров, – проговорил Лауреат. – Честное слово, мне очень плохо.

– Я наслушался затейливых историй от редемпшионеров, – продолжал Соутер, – но ремень святого Фомы[295] – приз достанется этому! Только представьте…

– Наверное, перемена климата, – перебил его Эбенезер, хотя было непонятно, к кому он обращается – к спутнику или к себе самому.

– День в постели – и всё будет в порядке, – сказал адвокат. – О чём я говорил?.. Нет, не сюда, моя лодка – вон тот маленький шлюп у шеста… Так вот, я о том, что этот губошлёп утверждает, будто зовут его…

– Том Тэйло! – проревел голос из шлюпа. – Том Тэйло из графства Талбот, лопни твои глаза, и ты знаешь это не хуже меня, Дик Соутер!

– Игольница святого Себастьяна[296] – только послушайте, как бушует! – хохотнул адвокат. – Однако в его договоре чётко прописано: сие «Джон Макэвой», и это ясно, как день – из Паддлдока, что в Лондоне.

Эбенезер вцепился в сваю, чтобы не свалиться.

– У меня бред!

– Да, клянусь лихорадкой святой Пернелы[297] – вы сам не свой, – признал Соутер.

– Ты отлично знаешь, что я не Макэвой! – проорал сидевший в лодке. – Макэвой – негодяй, который меня облапошил!

Сфокусировав взор на шлюпе, Эбенезер увидел жалобщика, пристёгнутого за руку к планширю. Волосы у него были рыжие, как и борода, но даже нечётким горячечным зрением поэт разглядел, что это не Джон Макэвой, которого он боялся. Во-первых, человек был слишком стар – как минимум, подбирался к сорока годам – и слишком тучен: гора плоти, вдвое толще Бена Оливера, самый корпулентный субъект, какого только видывал Эбенезер.

– Это не Джон Макэвой, – объявил он, когда Соутер помог ему перебраться в шлюп.

– Слушай, подлец! – выкрикнул узник. – Даже этот тощий заморыш признаёт, что тебя, конечно же, подкупили против меня! – Он искательно обратился к поэту: – Мне нанесли двойной ущерб, сэр: этому Соутеру известно, что я не Макэвой, но он приобрёл по дешёвке бумаги и собирается учинить мошенничество!

– Цыц, – ответил адвокат и приказал команде, в которой насчитывалось два человека, отчаливать. Эбенезеру же сообщил: – Я иду вниз, составить кое-какие документы. Можете отдыхать в каюте, пока не доберёмся до Кук-Пойнта.

– Умоляю, выслушайте, – взмолился рыжий слуга. – Вы же сказали, что знаете – я не Макэвой: тогда поверьте, что и всё это несправедливо.

– Имя нередкое, – пробормотал Эбенезер, продвигаясь к каюте. – Согласен, что у того Джона Макэвоя, которого я некогда знал, были такие же рыжие волосы, но он худощав и весь в веснушках, да и моложе меня.

– Он самый! Соутер, Иисусе Христе, как же ты можешь затягивать эту жуткую плутню? Малый в точности описал человека, который меня продал!

– Порей Давида[298], братец, – сказал адвокат сварливо. – Можешь подать жалобу в суд в тот же день, как осядешь в Кук-Пойнте, мне плевать. До тех пор ты – Джон Макэвой, и я честно купил твои бумаги. Рассказывай о своих горестях мистеру Куку, если он соблаговолит слушать.

С этими словами Соутер, провожаемый проклятьями узника, отправился вниз, а Эбенезеру при первом же крене судна стало дурно, как никогда, за исключением «Посейдона» в бурю, близ Канарских островов, так что поэт был вынужден остаться в жалком состоянии у ограждения с подветренной стороны.

– Этот Макэвой, – выдавил он, – никак не может быть тем, которого я знаю, потому что мой находится в Лондоне.

– Как находился и мой шесть недель назад, – сказал толстяк.

– Но мой не торгует слугами!

– И мой не торговал до прошлого позднего вечера: это я живу тем, что продаю редемпшионеров, но тот проклятый молодой ирландец уделал меня с помощью Соутера!

Эбенезер помотал головой.

– Немыслимо! – Однако он знал или верил, что Джоан Тост в Мэриленд прибыла – по причинам, о которых ему оставалось лишь гадать – а также помнил, что на момент его собственного отъезда из Лондона Джон Макэвой уже несколько дней ничего не слышал о своей возлюбленной. – Боже, прочисти мне голову, чтобы я поразмыслил, что всё это значит!

Пленник воспринял сказанное как приглашение поведать собственную историю и начал так:

– Меня зовут не Макэвой, а Томас Тэйло из Оксфорда, графство Талбот. В Талботе меня знает каждый плантатор…

– Тогда почему вы не пожалуетесь в суд и не позовёте их всех в свидетели? – перебил его поэт, еле ворочая языком. Он сел на палубу, ему было слишком плохо, чтобы стоять.

– Только не с Соутером в роли защитника, – сказал Тэйло. – При всей своей божбе он продажен, как и суды; к тому же мерзавцы оболгут меня, лишь бы напакостить.

Толстяк поведал, что занимается торговлей редемпшионерами: английские бедняки, жаждущие попасть в колонии, закладывают себя в качестве платы за проезд предприимчивому морскому капитану, который, в свою очередь, «гасит» их обязательства, перепродавая несчастных в порту тем покупщикам, кто больше заплатит – прибыльная спекуляция, поскольку обычная цена проезда составляет примерно пять фунтов стерлингов, а закладные ремесленников, незамужних женщин и здоровых рабочих можно реализовать в три-пять раз дороже. Тех же, кого самому капитану сбывать неудобно или недостаточно выгодно, он сплавляет «оптом» торговцам вроде Тэйло, которые далее пытаются загнать их плантаторам, более удалённым от порта захода. Похоже, сам Тэйло специализировался на приобретении по необычайно низкой цене слуг старых, немощных, неумелых, хлопотных или неудобных в иных отношениях, избавиться от которых капитану оказывалось особенно трудно, а также на скорейшей розничной перепродаже их до того, как стоимость кормёжки превзойдёт его скромные вложения.

– Неблагодарное ремесло, – разоткровенничался Тэйло. – Если бы не я, у этих скряг-плантаторов с пятидесятиакровыми наделами вообще не было бы работников, однако они платят шесть фунтов за старое парализованное пугало, а меня призывают к ответу, почему что оно – не Самсон. Злокозненные же редемпшионеры ноют, будто я морю их голодом, хотя отлично знают, что я спас их никчёмные жизни: они – отребье из лондонских доков – половина из них – и капитан похитил этих ублюдков пьяными. Не вырви я их из его лап в Оксфорде, он записал бы тех в команду на обратный путь и проследил бы, чтобы они отправились на корм рыбам, не успело бы плавание и трёх дней продлиться.

– Вы занимаетесь богоугодным делом, я в этом убеждён, – болезненным голосом произнёс Эбенезер.

– Что ж, сэр, – объявил тот, – только вчера из Оксфорда прибыла «Морфеида» с отрядом редемпшионеров…

– «Морфеида»?! Не корабль ли Слая и Скарри?

– И ничей иной, – ответил Тэйло. – Джеррард Слай – величайший делец в нашем предприятии, а Скарри – ровня ему. В провинции они единственные капитаны, работающие на заказ. Допустим, вы плантатор, и вам, значит, нужен каменщик на четыре года: делаете заказ Слаю и Скарри, и в следующий рейс – вот вам каменщик.

– Довольно, я понимаю принцип.

– А коли так, то слушайте дальше: «Морфеида», стало быть, пришла вчера, и мы все отправились торговаться за редемпшионеров. Когда я взошёл на борт, их выгнали наверх, а команда передавала нам, покупателям, кружки с ромом. Едва они вытащили на палубу этого рыжего малого, он глянул в сторону берега, вырвался из рук матросов и прыгнул за борт, не дав никому опомниться. Ему не повезло упасть возле собственной шлюпки «Морфеиды»; помощник капитана и ещё трое втащили его обратно и заковали в ножные кандалы, пообещав порку, а я понял, что заполучу парня ещё до конца дня.

– Бедный Макэвой! – промямлил Лауреат.

– Он сам виноват, – сказал Тэйло. – Хоть бы ему, сукину сыну, позволили утонуть – тогда я не сидел бы здесь прикованным вместо него! – Толстяк шмыгнул носом и сплюнул через планширь. – Так или иначе, капитаны исполнили заявки на кирпичников, сапожников, шлюпочных мастеров и так далее, после чего выставили на продажу краснодеревщиков и плотников, а ещё парусного мастера, который принёс им двадцать три фунта стерлингов. Потом они, как правило, распродавали девок, но в этой партии единственными леди были две сорокалетние вековухи в поисках мужей, так что взамен Слай и Скарри предложили полевых рабочих и назначили цену от двенадцати до шестнадцати фунтов. За рабочими последовали бабы, которые сошли за поварих по четырнадцать фунтов. Когда их продали, остались только четыре души, не считая рыжего: трое были слишком хилые для полевых работ и слишком тупые для чего-нибудь ещё, а четвёртый так изуродован оспой, что от одного его вида и козёл бы блеванул. День выдался неудачный, ведь обычно я беру дюжину или больше, а тут торговался со Слаем и Скарри, пока наконец не заполучил пятерых за двадцать фунтов – то есть на фунт с головы дешевле, чем стоило бы их переправлять, когда бы те ели дважды в сутки, но капитаны до того их заморили, что они годились только на пугала, и даже за двадцать фунтов Слаю и Скарри вышел какой-то навар.

С рыжего сняли оковы и предложили либо идти со мной миром, либо сейчас же угоститься кошкой-девятихвосткой[299]. К тому времени, как я свёл всю пятёрку на берег, связал им лодыжки и загрузил в фургон, перевалило далеко за полдень, и тут до меня дошло, что будет великой удачей продать до ночи хоть одного. Поэтому я решил сперва остановиться в оксфордской таверне и попытаться загнать пьянчугам то, что трезвыми они никогда не купят, а оттуда двинуть с худшими в Дорсет, поскольку там редко останавливаются такие корабли и плантаторам не хватает рабочих рук. Ирландец заскулил насчёт пищи, а я в ответ съездил ему по харе, но, убоявшись, что они все сговорятся и набросятся на меня, сказал, что для того и останавливаюсь в таверне: дескать, они поедят, как только я подыщу им хозяев. Внутри мне попались два поддатых джентльмена; каждый похвалялся перед обществом своим богатством, и замаячил шанс сбыть товар. Я так потешил их самолюбие, что обоим отчаянно захотелось показать, как запросто они покупают слуг, а мне удалось привлечь к делу слушателей. Результатом стало то, что когда мистер Пыж приобрёл оспенного пентюха, мистеру Пшику пришлось купить двух старых хрычей, чтобы сохранить лицо. Более того, они не посмели даже глазом моргнуть, когда я заломил цену, хотя готов поспорить, что оба мигом протрезвели!

После этого мне оставалось только поскорее убраться, пока у моих покупателей не хватило духу пожалеть о своей глупости, и я направился в Кембридж. Макэвой разнылся пуще прежнего – мол, его не кормят: «Даже Слай и Скарри, – заявил он, – время от времени давали хлеб и воду». Я врезал ему ещё раз, теперь уже кнутом, и сказал, что без моей помощи ел бы не он, а ели бы его. Я отчаялся продать в тот вечер кого-то ещё, так как Макэвой, пусть молодой и отменно крепкий, был явным бузотёром, потому ни один плантатор в здравом уме не дал бы за него и шиллинга, а его спутником был горбатый коротышка-йоркширец с какой-то ангиной и без зубов; он выглядел так, будто помрёт ещё до весеннего урожая. Однако у чоптанкской переправы мне вновь улыбнулась удача. Уже стемнело, и паром не работал, так что я выгрузил мои трофеи из фургона и повёл их чуть дальше по берегу к Болингброкской протоке, где можно было заняться нашими делами, пока не переправились. Не успели мы отойти на сорок ярдов, как впереди я услышал за поваленным деревом какую-то возню, а когда взглянул, то обнаружил судью Хеммейкера из Кембриджского суда, который играл на песке со шлюхой в зверя о двух спинах! Будучи за этим застигнут, он изобразил страшную ярость и велел нам убираться, но когда я разглядел кто это и назвал его по имени, а также осведомился о здоровье супруги, он повёл себя разумнее. На самом деле судья быстро признался, что остро нуждается в работнике, и, хотя нацелился на Макэвоя, мне удалось убедить его взять взамен йоркширца. Да что там, когда он согласился, что один старый слуга стоит двух молодых, я запросил за мистера Горбуна двадцать четыре фунта – почти вдвое дороже, чем за среднего редемпшионера. Даже при этом он легко отделался: шлюха, которую он приходовал, показалась мне знакомой, хотя темнота и обстоятельства не позволили её опознать, но когда я перебрался с Макэвоем в Кембридж и услышал от пьяни на постоялом дворе отчёт о дневных судебных разбирательствах, то сразу сообразил, где видел эту потаскуху. То была Элли Солтер, чей муж держит в графстве Талбот таверну – тот самый Джон Солтер, который судился с судьёй Брэдноксом, а дело передали в Кембриджский суд, и в тот же самый день он выиграл решением старого Хеммейкера! Вряд ли нужно говорить, что услышь я об этом вовремя – он купил бы обоих слуг и заплатил бы за пару все шестьдесят фунтов!

И всё же я потрудился на славу: тем же вечером продал четверых недотёп, хотя рассчитывал сбыть самое большее одного, и выручил за них свыше пятнадцати хандредвейтов дурмана или шестьдесят три фунта стерлингов, из которых сорок семь стали чистой прибылью. Я решил, что есть повод отметить сие, и, хотя собирался продолжить поиск покупателя для Макэвоя среди выпивох, употребил куда больше рома, чем обычно, и отправился наверх к одной из девок Мэри Мангаммори.

– Я понял, что уже видел вас раньше, – сказал Эбенезер. – Я Эбен Кук из Кук-Пойнта – тот самый, что отписал своё имение на вчерашнем процессе. Я тоже давеча перепил: ром был за счёт щедрых ребят, а потеха, боюсь, за мой.

– Теперь вспоминаю! – воскликнул Тэйло. – Меня смутила смена одежды.

Поэт кратко, как смог – ибо обнаружил, что говорить внятно и связно стало ещё труднее – поведал, как у него украли в кукурузе одежду, а выручила его Мэри Мангаммори собственной персоной; не вдаваясь в подробности касательно ответственности Макэвоя за пребывание Эбенезера в Провинции, он подивился тому совпадению, что ирландец весь вечер находился поблизости.

– Пресвятая Мария, – сказал Тэйло, – меня не удивит, если это он украл вашу одежду, с него, подлеца, станется! Я вышел из таверны, так накачавшись ромом, что еле передвигал ноги. Как вы удовольствовались кукурузой, так и я залез с Макэвоем в фургон, чтобы проспать остаток ночи, и прежде, чем натянуть на себя одеяло, которое возил для таких случаев, вынул нож и пригрозил им мерзавцу, пообещав изрубить того в фарш, если он тронет меня. Потом заснул и спал без просыпу до нынешней зари, когда очухался уже слугой Соутера!

– Господи Боже! Как такое вышло?

Тэйло заворчал и покачал головой.

– Всё дело в роме, – заявил он. – Моей ошибкой было класть нож у себя в изголовье, чтобы Макэвой не набросился, и я был слишком пьян, чтобы догадаться положить клинок вне его досягаемости. Связал мерзавца по рукам и ногам, но он как-то исхитрился перекатиться, не разбудив, и перерезал верёвки. Чудо, что гад не убил меня на месте, но я спал, словно дитя в утробе, и Макэвой вместо того, чтобы прикончить, обобрал меня до нитки. Прощайте, мои шестьдесят три фунта – бо́льшая часть, слава Богу, в дурманных билетах, которые он не осмелится обменять в Талботе или Дорсете, но пять или шесть – в монетах королевства. Однако главный трофей – моя половина закладной этого негодяя! Вооружённый всем этим, он, как я понимаю, нагло чешет в таверну, покупает себе жратву и вытаскивает на смотр девок Мэри Мангаммори, обеими руками расшвыривая моё серебро. Затем на рассвете, пока я ещё мертвецки сплю от рома, он сходится с Соутером – и мне конец! Заключай мерзавец свою поганую сделку с кем-то другим, то погорел бы сам, лишь имя своё назвав, но Соутер, который отлично меня знает, лицемерен настолько, что за шиллинг поклянётся, будто король Вильгельм – Папа Римский. Они заявили, что я – Макэвой, а Соутер купил закладную за два фунта стерлингов. Мне всё стало ясно, когда его громилы явились за мной, вывели на верёвке и приковали здесь к планширю. Я обязан четыре года проработать на хозяина Молдена, который, я слышал, старый приятель Соутера, а настоящий Макэвой, который прятался, пока меня уводили, конечно же упорхнул из клетки с моими повозкой и лошадью. Мне и в суд не пожаловаться, ведь в бумаге о Макэвое сказано лишь то, что у него рыжие волосы и борода, а ещё он худощав: мой владелец заявит, будто увеличившиеся габариты – доказательство заботы обо мне. К тому же иск я должен подать против Соутера, а его попробуй, ухвати в суде – он скользкий, словно угорь, и на каждого друга, который поклянётся, что я – Том Тэйло, он найдёт трёх мерзавцев, которые побожатся, будто я – Джон Макэвой. Но даже будь всё иначе, моё дело всяко станут слушать в Кембриджском суде, а заседать там будет судья Хеммейкер! Короче говоря, я направляюсь в Молден в положении не лучше вашего – Ричард Соутер поимел меня во все дыры!

Эбенезер вздохнул.

– Поистине, печальная история, – сказал он, хотя на самом деле больше симпатизировал Макэвою, весьма серьёзно подозревая, что выкупщик получил по заслугам. – Но вместе с тем ваши обстоятельства несколько выигрышнее моих… – Его скрутил очередной приступ морской болезни, после чего поэт обессиленно привалился к планширю. – Мне не хватает здоровья даже оплакать свой удел.

– Как и времени, клянусь колодками Криспина[300], – произнёс Ричард Соутер, как раз поднявшийся из каюты шлюпа и услышавший последние слова. – Потому что вон там, по левому борту, находится Каслхейвен-Пойнт, а двумя пунктами дальше – Кук.

– Услада для ушей! – простонал Эбенезер. – Но для меня – похоронный звон, ибо чёрта с два мне хочется увидеть дом, он больше не мой, и жизнь моя будет кончена при виде его.

– Полно вам, всегда есть какой-то выход, – сказал Соутер. – По крайней мере, можете утешиться тем, что вас подвели не ром, недоумие или ярость черни, а просто гордость и невинность, которые разорили многих благородных людей. Видите вон то здание среди тополей?

Шлюп обошёл Каслхейвен-Пойнт и на свежем ветру с залива лёг на правый галс. По левому борту на берегу нарисовался большой белый, обшитый досками особняк.

– Только не Молден, не так скоро! – возопил поэт.

– Нет, якорь святого Климента[301], это Каслхейвен, а на его месте когда-то стоял замок «Эдуардин», построенный на века и до конца времён. Вот вам история разорительной гордости, коли знать правду!

Эбенезер вспомнил о молодой женщине, которую отец спас из воды, служившую им с Анной кормилицей до возвращения Эндрю в Англию.

– Похоже, я припоминаю название, – молвил он мрачно. – Но слушать историю нет сил.

– Как и у меня – времени рассказывать, – ответил Соутер. Адвокат указал на лесистую полоску земли, видневшуюся в пяти-шести милях западнее за разливом речного устья. – Там, впереди – Кук-Пойнт. Через минуту, когда подойдём ближе, увидите Молден.

– Будь проклята твоя лживая душа, Дик Соутер! – крикнул Том Тэйло. – Неужто ты зайдёшь так далеко с этим мошенничеством?

Законник улыбнулся, как бы удивлённый.

– Чётки святого Катберта[302], сэр, не понимаю, о каком мошенничестве вы толкуете. Прошу извинить, мне нужно подготовить бумаги для мистера Смита.

Когда он ушёл обратно в каюту, Тэйло вцепился в Эбенезерову рубашку из оленьей кожи.

– Вы ведь больны и хотите, чтобы вас выходили?

– То, что я болен – ясно, – ответил поэт. – Но зачем разорённому человеку здоровье? Я хочу одним глазом взглянуть на Молден и свести счёты с жизнью.

– Нет же, это глупо! Вас, как и меня, околпачили, лишили законного положения, но вы не заслужили нелюбви судов, а также публики. Пока что Смит и Соутер вас надули, но требуются, по-моему, время и тщательное обдумывание, чтобы вернуть особняк.

Эбенезер покачал головой.

– Это пустая надежда, и тешиться ею жестоко.

– Вовсе нет! – упорствовал Тэйло. – Нужно воззвать к губернатору, а ваш отец, наверное, имеет некое влияние в суде. При наличии времени и терпения вы непременно найдёте какую-нибудь уловку. Да бьюсь о заклад, вы ведь даже ещё не видели барристера, способного потягаться мастерством со старым Соутером.

Эбенезер признал, что нет.

– Но дело-то всяко проигрышное, – вздохнул поэт. – У меня нет на него ни пенни, занять не у кого, а лихорадит так, что еле хожу.

– О том-то я и толкую, – сказал Тэйло. – Вам известно, что я не Макэвой и меня бесчестно продали в слуги; я показал вам, сколь безнадёжно дело моё. Как только я окажусь в Кук-Пойнте, так потеряю четыре года жизни – нет, больше, Соутеру не составит труда под каким-нибудь предлогом накинуть срок, поскольку он знает, что судья Хеммейкер поддержит его.

– Наверное, дело в болезни, но я не нахожу связи, – сказал Эбенезер.

– Если Смит подпишет мою закладную – я пропал, – в отчаянии заявил Тэйло. – Но коли вашу…

– Мою?!

– Умоляю, выслушайте! – взвился толстяк. – Если послужите вместо меня, это станет ответом на все вопросы. Я вырвусь из лап Соутера, а хозяин обязан кормить своих слуг, одевать, давать им крышу и лечить, если болеют.

Эбенезер сморщил лицо, словно помогая себе переварить идею.

– Но быть слугою в собственном имении!..

– Тем лучше. Удобнее искать подходящий случай добиться своего. А я, когда освобожусь – неужто забуду вашу доброту? Ради вас я переверну небо и землю, уведомлю вашего отца…

– Нет, только не это! – От одной мысли Эбенезер побледнел.

– Тогда губернатора Николсона, – поспешно поправился Тэйло. – Я обращусь с петицией к самому Николсону, подниму на вашу защиту весь Дорсет! Они не будут сидеть сложа руки, пока их Лауреат находится в услужении!

– Но четыре года в лакеях…

– Тьфу ты! Да когда я возьмусь за дело, это не продлится и четырёх недель! Вас определят к хозяину имения, а не к самому Смиту, и как только Молден вернётся к вам, вы сможете подтереться закладной.

Эбенезер тревожно улыбнулся.

– Не могу не признать, что у вашего плана имеются некоторые достоинства…

– Он спасёт и вашу жизнь, и мою!

– …и всё-таки мне трудно представить, что Соутер вас выслушает, не говоря уж о том, чтобы согласиться.

– Выход есть! – с чувством прошептал Тэйло и притянул Лауреата ближе. – Будет разумнее, если такое предложение сделаете вы – и не Соутеру, а Смиту, которому не с чего со мной враждовать. Ему что один слуга, что другой – разницы нет.

– Но на его месте я бы склонился нанять здорового слугу, а не хворого, – задумчиво пробормотал Эбенезер, вновь вспомнив историю своей кормилицы.

– Нет, если хворый этого хочет, а здоровый всем поведением показывает, что причинит хлопоты, – возразил толстяк. – Договоритесь со Смитом, будто ваша цель – поправить самочувствие и покончить с великой несправедливостью в отношении меня.

Эбенезер горько улыбнулся.

– Я уже известен ему как человек, чрезвычайно пекущегося о справедливости! И, вероятно, он будет рад заполучить в простые слуги бывшего хозяина…

Тэйло сделал движение, как будто желая обнять его.

– Благослови вас Бог, сэр! Значит, договорились?

Эбенезер отстранился.

– Учтите, я ещё не решил. Но либо это, либо самоубийство, так что заслуживает некоторого обдумывания.

Толстяк схватил его руку и поцеловал.

– Святые угодники, сэр, вы христианский подвижник!

– То есть мясо для мученичества, – ответил Лауреат, – закуска для львов этого мира.

Появление на палубе Соутера положило конец их беседе.

– Говорите, что хотите, – объявил он не вполне понятно, к чему, – но клянусь ромом Мартина[303] – жаль лишиться такого имущества, и я на вашем месте приложил бы все силы к его возвращению, даже если останется лишь молиться святому Элиану[304], взыскателю потерянного добра.

Говоря так, законник щурился в сторону моря, и Эбенезер на мгновение устрашился, что тот подслушал их планы и обдумывает ответный удар. Но Соутер произнёс:

– Гляньте-ка туда, дружище.

Связкой бумаг он указал на запад, куда смотрел. Шлюп, хотя ещё находился в двух-трёх милях, правым галсом подобрался достаточно близко, чтобы различить отдельные деревья – дубы и клёны на возвышенности, ладанные сосны ближе к воде, а также причал, отходивший от лужайки, которая убегала к белому деревянному зданию красивой постройки и немалых размеров.

– О нём тоже есть история? – безучастно спросил Эбенезер.

– Плат святой Вероники[305], дружок, вам лучше знать, – хохотнул адвокат. – Это Молден.

Когда шлюп Соутера приблизился к берегу, имение стало видно в деталях, и Эбенезер уставился на него с сильнейшей тошнотой. Дом, несомненно, был несколько меньше, чем он представлял, и выстроен не из бута, как хотелось бы, а из бренных досок, покрашенных в белый цвет; участок тоже не удостоился особого внимания в смысле художественного благоустройства со стороны отца и ревностного ухода – со стороны жильцов. Но, будучи пропущено через тройную линзу лихорадки, утраты и ранних детских воспоминаний, место приобрело благородный окрас.

Странное дело, первая мысль была о сестре Анне. «Благие Небеса! – подумал поэт, и зрение затуманилось от слез. – Я позволил нашему старому дому утечь меж пальцев! Будь проклята такая невинность!»

Это последнее восклицание напомнило об Эндрю, и Эбенезер, хоть содрогался от одной мысли об отцовском гневе, который воспоследует, когда известия достигнут Англии, едва ли не пожелал бы, чтобы ярость эта и кара всё-таки обрушились на него – настолько горестным и безутешным было презрение к себе. Подобный настрой сделал поразительное предложение Тэйло ещё более привлекательным: суть не только в том, что так он получит средства к существованию, врачебный уход и пусть призрачный, но всё-таки шанс вернуть имение, но и в том, что переход в кабалу к «хозяину Молдена» станет и наказанием – на самом деле, в его исходно поэтической, а ныне лихорадочной фантазии – даже искуплением вины. Невинность стоила ему поместья. Отлично! Тогда он станет слугой своей невинности, а может быть даже, как подразумевал термин «редемпшионер»[306] – загладит свою глупость уничтожением бондаря Уильяма Смита.

Лишь только шлюп устремился к причалу, Соутер оставил Тэйло прикованным к планширю и пригласил Эбенезера сопроводить его в дом.

– Не мне пророчить, насколько вам будут рады, но вы хотя бы сможете спросить о своих слуге и подружке, да осмотреться.

– Верно, мне нужно увидеть ещё и Смита, – слабо произнёс Лауреат. – Я хочу ему кое-что сказать.

– А, ну так у нас с ним есть одно дельце, но после этого… Гляньте, клянусь иглой Гудмана – вот он идёт приветствовать нас! Эгей!

Бондарь помахал в ответ с крыльца и направился к гостям по лужайке, сопровождаемый женщиной в платье из шотландской ткани.

– Батюшки-светы! – воскликнул Эбенезер. – Никак с ним эта шлюха Сьюзен Уоррен?

– Дочь мистера Смита, – напомнил ему Соутер.

Когда те приблизились, Сьюзен пристально всмотрелась в Лауреата; Эбенезер же был преисполнен гнева и стыда, потому отвёл глаза.

– Так, так! – выкрикнул Смит. – Это же мистер Кук! Я не узнал вас сперва в новой одёжке, сэр, но в Молдене вам безусловно рады, и вы должны остаться на обед!

– По-моему, он болен, – с некоторой тревогой заметила Сьюзен.

– Я болен смертельно, – сказал Эбенезер и больше не смог вымолвить ни слова; он покачнулся и вынужден был схватиться за плечо адвоката, чтобы не упасть.

– Отведи его в дом, – приказал Смит Сьюзен. – Возможно, Доктор Соутер даст ему пилюлю, когда мы покончим с нашим делом.

К смущению Лауреата, девушка покорно обхватила его за плечи и повела в дом. За тем исключением, что вроде как вымылась, она предстала такой же растрёпой, как в первый раз, когда поэт застал её за выпасом свиней капитана Митчелла, и даже того беглого взгляда на неё, какой позволил ему стыд, хватило, чтобы увидеть, что лицо и шея Сьюзен были ещё сильнее обезображены рубцами и волдырями.

– Где Джоан Тост? – спросил он, как только сумел. – Твой подонок-отец надругался над ней?

– Она не приехала, – коротко ответила Сьюзен. – Наверное, усомнилась в ваших намерениях: у шлюхи мало причин доверять мужчинам.

– А у мужчины нет веры шлюхам! Клянусь тебе в этом, Сьюзен Уоррен: если этой девушке причинили вред, и ты приложила к этому руку, тебе несдобровать!

Ему хотелось пытать её дальше, но, помимо слабости от этого его удержали два неприятных соображения: во-первых, Джоан вполне могла узнать, что мужчина, которого она разыскивала, внезапно стал нищим, а потому в её глазах уже не достоин поиска; во-вторых, она могла прослышать, что в Мэриленд за нею последовал Макэвой, и отправиться к нему. Таким образом, когда Сьюзен заверила поэта, что если Джоан Тост постигло какое-нибудь несчастье, то это дело не её, Сьюзен, рук, он удовольствовался тем, что справился о Бертране, коего Берлингейм отослал в Сент-Мэри-сити за багажом Лауреата.

– Сундук, который вы отрядили забрать, здесь, – ответила девица. – Его прислали судном из Сент-Мэри. Но человека я не видела и не слыхала о нём.

– Кому изменяет Фортуна, того побивает весь мир, – вздохнул Эбенезер. – Обоим будет лучше, если найдут себе новое пастбище, ибо я не желаю больше иметь ни жены, ни слуги. Но тем не менее отсутствие в них верности ранит меня в самое сердце!

Поэт и Сьюзен вошли в дом, где, хотя интерьер заслуживал того же ухода, что наружная часть, комнаты были просторны и прилично обставлены. Лауреат всхлипнул при их виде.

– Теперь, когда я утратил Молден, каким же он кажется раем! – Эбенезер счёл за благо сесть, и лишь только Сьюзен вознамерилась помочь, злобно отмахнулся. – Зачем изображать заботу о больном и никчёмном нищем?! Не сомневаюсь, что ты помирилась с отцом, раз он теперь плантатор и джентльмен – убирайся и разыгрывай знатную леди в моём имении! Да ты никак плачешь по мне? Поздно лить слёзы по пролитому молоку.

Сьюзен беззастенчиво промокнула глаза подолом ветхого платья.

– Не вы один пострадали в суде.

– Ха! Небось, отец устроил тебе порку за показания против него?

Она печально покачала головой.

– Вещи не таковы, какими кажутся, мистер Кук…

– Боже! – Эбенезер схватился за голову. – Старая песня! Моё имение и приданое Анны пропали, мой лучший друг предал меня и бросил голодать, любимая женщина не то претерпела насилие, не то погнушалась мною как нищим, от меня фактически отрёкся отец, я умираю от перемены климата и в последние часы на земле должен терпеть мудрые поучения от неблагодарной потаскухи!

– Быть может, когда-нибудь поймёте, – сказала Сьюзен. – Не желаю вредить вам больше, чем вы успели сами себе навредить!

С этими словами она в слезах выбежала из комнаты.

– Нет, подожди! – взмолился Лауреат и, несмотря на болезнь, бросился следом, дабы извиниться за недобрые речи. Однако он был не в состоянии двигаться ни спешно, ни толком, потому быстро потерял её из виду. Эбенезер принялся блуждать по пустым комнатам, неуверенный в своей цели, пока наконец не оказался в помещении, которое, по всей видимости, было кухней. Три женщины, все в облачении служанок, играли за столом в карты; на него они взглянули неприветливо.

– Прошу прощения, леди, – проговорил он, приваливаясь к косяку. – Я ищу миссис Сьюзен Уоррен.

– Тогда вы себе погибель ищете, – съязвила банкомётша, а остальные весело засмеялись. – Давайте-ка, проваливайте, ещё слишком рано, чтобы тревожить Сьюзи или нас всех.

– Простите, – поспешно ответил Эбенезер. – Я не хотел мешать вашей игре.

– Это просто лантерлу, – сказала женщина с картами.

– Смухлевать – вот что просто! – крикнула другая, говорившая с французским акцентом. – Ты что это делаешь?! Обжуливаешь меня?!

– Надо же, смеешь называть меня шулершей! – ответила первая. – Ты и двух недель не прошло, как рассталась с кабальными бумагами, а такая дерзкая!

– Придержи язык, boîte sèche[307]! – прорычала француженка. – Я знаю, что капитан Скарри отымел тебя за проезд – подобрал когда-то на улице, да сюда приволок!

– Не больше, чем Слай – тебя, – выкрикнула банкомётша, – хотя одному Богу известно, зачем мужчине свиноматку сношать!

– Прошу прощения, – вмешался Эбенезер. – Если вы служите в доме…

– Non, certainement[308], я не служанка!

– Дело в том, что Грейс у нас тут лярва, – сказала банкомётша.

– Что? – переспросил поэт.

– Лярва, – повторила женщина, подмигнув. – «Давалка», а то вы не знаете.

– Давалка! – взвизгнула женщина по имени Грейс. – Давалкой меня называешь, ты – gaullefretière[309]!

– Шлюха! – заорала первая.

– Bas-cul! – парировала вторая.

– Вертихвостка!

– Consoeur!

– Стерва!

– Friquenelle!

– Свиноматка!

– Usagère!

– Сводня!

– Viagère!

– Вислуха!

– Sérane!

– Кувыркалка!

– Poupinette!

– Подстилка!

– Brimballeuse!

– Коза!

– Chouette!

– Цеплялка!

– Wauve!

– Дырка!

– Peaultre!

– Шкура!

– Baque!

– Тетёха!

– Villotière!

– Соска!

– Gaure!

– Кобыла!

– Bringue!

– Дешёвка!

– Ancelle!

– Корова!

– Gallière!

– Жирнюга!

– Chèvre!

– Ночная пташка!

– Paillasse!

– Каторжанка!

– Capre!

– Колченогая!

– Paillarde!

– Дрючка!

– Image!

– Лохматка!

– Voyagère!

– Блудня!

– Femme de vie!

– Пьянчуга!

– Fellatrice!

– Дамы! Дамы! – вскричал Лауреат, но к этому моменту картёжниц, включая обеих споривших, обуяло веселье, и на него не обратили внимания.

– Дрочила! – крикнула та, чья была очередь играть.

– Trottière! – ответила Грейс.

– Мошенница!

– Gourgandine!

– Втыкуха!

– Coquatrice!

– Обглодунка!

– Coignée!

– Членоглядка!

– Pelerine!

– Членолюбка!

– Drôllesse!

– Лизунка!

– Pellice!

– Живодёрка!

– Toupie!

– Толстожопая!

– Saffrette!

– Кошёлка!

– Reveleuse!

– Падаль!

– Postiqueuse!

– Пердючка!

– Tireuse de vinaigre!

– Кокотка!

– Rigobette!

– Ведьма!

– Prêtresse du membre!

– Солёная щель!

– Sourdite!

– Утица!

– Redresseuse!

– Трясогузка!

– Personnière!

– Язык намозоленный!

– Ribaulde!

– Постельный клоп!

– Posoera!

– Ветчинозадая!

– Ricaldex!

– Яйцеглазка!

– Sac-de-nui!

– Штаноснимательница!

– Roussecaigne!

– Подарочная коробка!

– Scaldrine!

– Жоподырище!

– Tendrière de reins!

– Зассыха!

– Presentière!

– Пустышка!

– Femme de mal recapte!

– Прокажённая!

– Touse!

– Плешница!

– Rafatière!

– Надевалка!

– Courieuse!

– Брюханка!

– Gondinette!

– Лахудра!

– Esquoceresse!

– Щёлка дешёвая!

– Folieuse!

– Толстомясая!

– Gondine!

– Куртизанка!

– Drue!

– Чехол для стручка!

– Galloise!

– Боже правый, прекратите! – приказал Эбенезер.

– Нет, клянусь Иисусом Христом, это война до конца! – крикнула банкомётша. – Сдадитесь француженке, что ли?! Да она всего-навсего кухарка!

– А ты janneton! – ликующе ответила та.

– Простодыра!

– Fillette de pis!

– Спиноскрёбка!

– Demoiselle de morais!

– Сисяндра!

– Gaultière!

– Мокрощёлка!

– Ensaignante!

– Почтовая дырка!

– Gast!

– Оторва!

– Court talon!

– Свиносуйка!

– Folle de corps!

– Короста!

– Gouine!

– Трепуха!

– Fille de joie!

– Лесбуха!

– Drouine!

– Грелка!

– Gaupe!

– Грязнуля!

– Entaille d'amour!

– Коблуха!

– Accrocheuse!

– Блядво!

– Cloistrière!

– Помойница!

– Bagasser!

– Гетера!

– Caignardière!

– Дуплочистка!

– Barathre!

– Шмонька!

– Cambrouse!

– Говядина!

– Alicaire!

– Ракалья!

– Champisse!

– Клоака адская!

– Cantonnière!

– Шалабайка!

– Ambubaye!

– Растопыра!

– Bassara!

– Засеря!

– Bezoche!

– Ехидна!

– Caille!

– Херожуйка!

– Bourbeteuse!

– Дырка на углу!

– Braydone!

– Моргунья!

– Bonsoir!

– Яйцекрутка!

– Balances de boucher!

– Шатунья!

– Femme de péche!

– Подзаборная тварь!

– Lecheresse!

– Рукосуйка!

– Hollière!

– Слабый передок!

– Pantonière!

– Гулёна!

– Grue!

– Неряха!

– Musequine!

– Туша блудливая!

– Louve!

– Пиявка!

– Martingale!

– Дыра продажная!

– Harrebane!

– Пузанка!

– Marane!

– Ночной горшок!

– Levrière d’amour!

– Лоханка!

– Pannanesse!

– Говноедка!

– Linatte coiffée!

– Подтирка!

– Hourieuse!

– Шобонница!

– Moché!

– Плешебойка!

– Maxima!

– Мессалина!

– Loudière!

– Мандавошка!

– Manafle!

– Срамница!

– Lesbine!

– Греховодница!

– Hore!

– Гарпия!

– Mandrauna!

– Ярыга!

– Maraude!

– Ведьмы с грязными ртами! – закричал Эбенезер и бросился в первую попавшуюся дверь, которая привела его более коротким путём в исходную точку, где теперь в одиночестве сидел у камина Уильям Смит с трубкой в зубах. – Как низко пал Молден, раз привечает этаких гарпий!

Смит сочувственно покачал головой.

– Всё пребывает в плачевном состоянии, спасибо Бену Спурдансу. Придётся потрудиться, чтобы привести мои дела в порядок.

– Ваши дела! Неужто вы не видите моего бедственного положения?! Я разорён, нищ и умираю от лихорадки. То, что я даровал вам Кук-Пойнт – простая случайность, прискорбная нелепость, допущенная исключительно с благородным намерением! Позвольте дать вам двадцать акров – они ваши по праву. Нет, тридцать! В конце концов, я спас вашу шкуру! Спасите и вы мою – нижайше прошу вас, верните мне Молден!

– Стойте, стойте, – перебил его Смит. – Молден вы не получите, и обсуждать тут нечего. Мне что же, снова превращаться из богача в бедняка?

– Тогда сорок акров! – взмолился Эбенезер. – Возьмите вдвое больше положенного, иначе мне только в реку!

– Мне положено имение целиком: в нашем договоре это чётко прописано.

Поэт рухнул в кресло.

– Ах, Господи, хоть бы был я здоров или мог отвести этого пройдоху в английский суд!

– Там вам ответят так же, – парировал Смит. – А теперь, дружище Кук, прошу извинить, мне нужно глянуть на человека, которого мне доставил Дик Соутер.

Он собрался уйти через передний вход.

– Подождите! – крикнул Лауреат. – Этого человека закабалили неправедно – его, как и меня, предал ближний! Его зовут вовсе не Макэвой, а Томас Тэйло из Талбота!

Смит пожал плечами.

– Пускай хоть Папой Римским назовётся, мне плевать, коли спина у него крепкая, а аппетит плохой.

– Ни то, ни другое, – объявил Эбенезер и очень кратко разъяснил обстоятельства закабаления Тэйло.

– Если это правда, то невезение ужасное, – признал Смит. – Однако беда его, а не моя. Так что прошу простить…

– Минуточку! – поэт кое-как пересёк комнату и встал перед бондарем. – Если не желаете справедливости за ваш счёт, то, быть может, вас устроит, коли она случится за мой? Отпустите Тэйло, а взамен возьмите меня.

– Что за блажь? – воскликнул Смит.

Эбенезер связно, как только мог, объяснил, что болен и нуждается в нескольких днях отдыха для поправки здоровья. В обмен на них, а также на пропитание в придачу, он будет исправным слугой в любом деле, для какого Смит сочтёт его пригодным – особенно по части письмоводительства и ведения приходно-расходных книг, благо у него имеется солидный опыт в этих занятиях. Тэйло же, в свою очередь, не только действительно вольный человек, но ещё и прожорливый лодырь, который непременно проникнется к хозяину пусть и оправданной, но опасной злобой.

– Ваши слова не лишены смысла, – призадумался Уильям Смит. – Но обжору я уморю голодом, а буяна высеку, и всё это совершенно даром, тогда как больного…

– Господи, помилуй! – простонал поэт. – Неужели мне придётся молить вас взять меня в слуги в моём собственном имении?! Отлично, тогда… – Он преклонил колени. – Заклинаю принять меня в услужение на любых условиях! Если откажете, то можете с тем же успехом убить!

Смит присосался к трубке и, обнаружив её холодной, разжёг заново угольком из камина.

– Я не поэт и не джентльмен, – молвил он наконец, – а простой бондарь, который не хочет лишиться своего добра. Но меня греет мысль, что я не дурак и не малое дитя в мирских делах. Мне совершенно ясно, что никакой серьёзной причины быть моим слугой у вас нет, вы просто хотите, чтобы с вами нянчились, пока не освоитесь в наших краях, а после намерены изыскать силы и средства меня разорить…

– Клянусь вам…

– Постойте, я не закончил. Я не возьму вас в услужение, но позабочусь об уходе за вами при одном условии.

– Назовите, – сказал Эбенезер. – Мне слишком плохо, чтобы торговаться.

– Дело в том, что я ищу партию для моей дочери Сьюзен, чей муж умер несколько лет тому назад в Лондоне. Если вы подпишете обязательство жениться на ней нынче же вечером, то я назначу в приданое полугодовое харчевание в Молдене со всем потребным лечением от Дика Соутера, лучшего лекаря в Дорсете. Если решите жениться завтра, то пять месяцев кормёжки и на месяц меньше за каждый день потом. По рукам?

– Боже мой! – задохнулся Лауреат. – Это дикость!

Смит чуть поклонился.

– Значит, с нашим делом покончено, и всего вам доброго.

– Не уходите! Мне просто… Господи, мне нужно это обдумать!

– Думайте, пока я докуриваю эту трубку, – улыбнулся бондарь. – Потом я отзову предложение.

– Вы сведёте меня с ума таким выбором! – проскулил Эбенезер, но, поскольку в ответ Смит лишь пыхнул дымом, он начал суматошно взвешивать альтернативы, кривясь от обеих.

– Каков же ваш выбор? – вскоре спросил бондарь, выбивая трубку о таган.

– У меня его нет, – вздохнул поэт. – Я женюсь на вашей убогой дочери-шлюхе, чтобы спасти жизнь, и обереги меня Господь от её заразы и коварства! Но мне нужен письменный контракт с указанием имён нас обоих.

– Вполне справедливо, – согласился бондарь и поставил перед Лауреатом столик с перьями, чернильницей и пачкой документов, очень похожей на ту, коей Ричард Соутер указывал со шлюпа на Молден. – Здесь два экземпляра брачного контракта, который я поручил Дику Соутеру составить на случай, если найду Сьюзен пару; я рискую схлопотать штраф, если не оглашу бракосочетание. Подпишите оба, и делу конец – преподобный Соутер немедленно свяжет вас узами брака и достанет вам пилюлю.

– Он ещё и священник! – поразился Эбенезер и оказался столь захваченным этими новостями в своём полубреду, что лишь когда подписал один экземпляр контракта и уже принялся подписывать второй, до него дошла странность происходящего: Смит с удивительной готовностью предъявил документы, которые не только скрепляли брак, но и оговаривали выздоровление жениха на тех самых условиях, кои бондарь озвучил считанные минуты назад. Едва поэт приподнял перо, потрясённый заговором, следовавшим из этого факта, как в комнату вошли Ричард Соутер, Сьюзен Уоррен и Томас Тэйло, сопровождаемые не кем иным, как Генри Берлингеймом.

– Стойте! – крикнула Сьюзен, увидев происходящее. – Не подписывайте эту бумагу!

Она бросилась к столу, но Смит схватил документ раньше.

– Поздно, моя дорогая, он уже на три четверти подписал, а Тимоти не составит труда дорисовать остальное.

Эбенезер, гримасничая, переводил взгляд с одного на другого.

– Генри! Что это за заговор? Ты вернулся украсть эти индейские листки или, может быть, хочешь потешить меня новыми стишками?

– В вашем судебном приказе, мистер Кук, имелось слабое место, – сказал Соутер и взял у Смита одну из бумаг. – Вот здесь, где значится: «…Что оный Уильям Смит при первой возможности позаботится о замужестве своей дочери…» – и остальное. Целка святой Винифреды[310], сэр! Никакой мужчина в здравом уме не женится на шлюхе, протравленной дурной болезнью да опиумом, и только последний прохвост-судья выдаст ордер с подобным условием!

– Но сия бумага, по-моему, затыкает эту дыру, – добавил Смит, помахивая контрактом.

– Сама святая Вилфрида[311] не сшила бы такой заплатки, – согласился Соутер.

– Смиренно прошу меня простить, мистер Кук, – произнёс Томас Тэйло. – Это Соутер придумал, чтобы я склонил вас занять моё место. Он сказал, такова единственная плата за меня, какую он примет.

– Вы прощены, – ответил Эбенезер, дико улыбаясь. – Макэвой пожертвовал вами за свою свободу, а вы мною – за вашу; кого бы мне продать за мою? Но вас, дружище, поимели дважды: вы ещё не вольный человек.

– Как это? – вопросил Тэйло.

– Брать в услужение мистера Кука не было нужды, – спокойно заметил Смит. – Сьюзен, ступай с Тимоти на кухню, приведи свидетелей и подготовь жениха; преподобный Соутер поженит вас сразу, как только мы отведём Макэвоя к слугам.

Тэйло мгновенно закатил скандал, но два мужчины утащили его прочь. На протяжении беседы Берлингейм молчал, и лицо его, когда Эбенезер обратился к нему как к «Генри» вместо «Тимоти», осталось бесстрастным, но лишь только Смит и Соутер скрылись из виду, поведение его полностью изменилось. Он ринулся к креслу, где в полуобморочном состоянии сидел поэт, и схватил того за плечи.

– Эбен! Эбен! Господи Боже, очнись и послушай меня!

Лауреат покосился и отвернулся.

– Видеть тебя не могу.

– Нет же, Эбен, послушай! У меня мало времени, пока они не вернулись, и говорить придётся быстро: Смит не простой бондарь, а агент капитана Митчелла, который, в свою очередь – главный пособник Куда! Осуществляется на диво коварный план разорить провинцию сифилисом и опиумом, а лучше и вовсе её погубить. Пооткрывали большие бордели и притоны, а Молден станет центром в этом графстве. Всё это я узнал, выдавая себя за Тима Митчелла, задача которого – под каким-то предлогом ездить по окрестностям, развозить опиум и надзирать за борделями.

Поскольку Эбенезер не выказал ни интереса, ни веры в услышанное, Берлингейм настойчивым тоном продолжил объяснять и сообщил, что капитан Митчелл на протяжении какого-то времени сговаривался со Смитом погубить Бена Спурданса (преданного правительству и своему хозяину), дабы заполучить доступ в стратегически расположенное поместье Кук-Пойнт. Со своей же стороны он, Берлингейм, искал пути разрушить их план, хотя до бегства Сьюзен (которое, безусловно, было подстроено Митчеллом) не знал наверняка о местонахождении предполагаемого нового борделя и личности дорчестерского агента капитана.

– Только в Кембридже, когда меня разыскал Спурданс, пока ты где-то шлялся, мне стало известно, что Сьюзен не предана делу, коему служит. Они пришли ко мне вдвоём в ответ на тайный знак, который я подаю, чтобы наши агенты узнавали друг друга, и, пока слушалось дело Солтера, сообщили, что изыскали способ расправиться со Смитом через условия его соглашения и с этой целью повлияли на судью Хеммейкера. Богом клянусь, мы чуть не прижали мерзавца показаниями Сьюзен, но твой приговор, конечно, расстроил наш план.

Эбенезер по-прежнему не отвечал, но из прищуренных глаз по его измождённому лицу текли слёзы.

– Вот поэтому я осмелился не сильно сочувствовать твоей утрате, – продолжил Генри. – Мы тотчас подружились со Смитом, и я бросил тебя в кукурузе, чтобы уберечь от опасности, пока не уеду с ним в Молден и не разузнаю побольше о его нраве и замыслах. Я думал, он сотрёт бедную Сьюзен в порошок за измену, но тот повёл себя с ней предельно обходительно: лишь через несколько минут Сьюзен сказала мне, что ты здесь, а Соутер поведал байку о Джоне Макэвое и Тэйло – тут-то я и разгадал план мошенника и, как ни спешил, мы опоздали и не остановили тебя.

– Теперь это неважно, – ответил Лауреат, закрывая глаза. – Мне всё равно не жить; я не вынесу отцовского гнева.

– Почему я не могу ему отказать? – спросила Сьюзен, которая на протяжении речи Берлингейма сидела в слезах подле письменного стола Эбенезера. – Это подорвёт контракт и весьма, я уверена, порадует мистера Кука.

Берлингейм ответил, что сомневается в первом, поскольку бумага продемонстрирует суду, что Смит со всем посильным усердием соблюл порядок бракосочетания.

– Что касается второго, то это не моё дело, хотя я не вижу другого способа позаботиться об Эбене прямо сейчас…

– Для меня это больше не имеет значения, – сказал поэт.

– Нет, не отчаивайся! – Берлингейм встряхнул его за плечи, дабы привести в чувство. – Я полагаю, Эбен, ты должен жениться на Сьюзен, и пусть она тебя выходит. Знаю, о чём ты думаешь и как ценишь своё целомудрие, но ей-богу – вот он, ответ! Жениться ты обязан, но консумировать брак – нет; когда поправишься, и мы придумаем способ расправы с Уильямом Смитом, Сьюзен потребует признать замужество недействительным на том основании, что ты по-прежнему девственник!

Невеста понурила голову, но больше ничего не сказала. Было слышно, как в дальней части дома хохочут Смит и Соутер; к смеху быстро присоединились пронзительные голоса кухонных картёжниц.

– Эбен, глянь, – быстро сказал Берлингейм. – Вот, у меня в кармане пилюля от Соутера – он и правда лекарь при всём его плутовстве. Прими сейчас, чтобы перетерпеть свадьбу, а я клянусь, что мы увидим тебя хозяином этого дома ещё до конца года!

Лауреат вышел из ступора в достаточной мере, чтобы застонать и закрыть руками лицо.

– Иисусе Христе, хоть бы какой-нибудь бог из машины низринулся и забрал меня отсюда! Я бы всё делал по-другому, если бы начал заново в «Локетс»!

– Надо же, живой! – бодро воскликнул Уильям Смит и вторгся в комнату в обществе Соутера и трёх женщин. – А ну-ка, Тимоти, подними его, и покончим с этим!

– Пресвятая Дева Мария! – крикнула одна из проституток, подбегая к Сьюзен. – Обожаю свадьбы!

– Аussi moi[312], – подхватила Грейс, – но всегда пла́чу. – В предвкушении она достала носовой платок.

– Придётся женить его там, где сидит, – сказал Берлингейм Соутеру голосом Тимоти Митчелла. – Итак, господин Жених, прожуйте эту пилюлю и ответьте, когда придёт пора. Сьюзи, встань рядом с мужем и возьми его за руку.

– Та ещё житуха! – с притворной тревогой воскликнула третья проститутка. – Думаете, он достаточно мужчина, чтобы сорвать ей голову?

– Закуси своё грязное жало, пока я не вырвала его из пасти! – огрызнулась Сьюзен. Она схватила жениха за руку и яростно зыркнула на собравшихся. – Кончай с этим, Ричард Соутер, лопни твои глаза! Этот человек болен и должен немедленно лечь в постель.

Церемония бракосочетания началась. Эбенезер, хотя отчётливо слышал голос Соутера и угрюмый тон отвечающей Сьюзен, не мог ни поднять веки, ни выдавить из себя нечто большее, чем невнятное бормотание, когда настал его черёд давать обеты. Пилюля была горька, однако он уже, пусть в голове так и не прояснилось, почувствовал себя чуть менее несчастным; правду сказать, поэт ощутил прилив беззаботности, когда Соутер произнёс: «Объявляю вас мужем и женой».

– Скорее подпишите свидетельство, пока не грохнулись на пол, – призвал его Смит.

– Я поддержу его за руку, – встрял Берлингейм и по сути начертал подпись Лауреата.

– Что вы ему дали? – осведомилась Сьюзен и большим пальцем приподняла Эбенезеру веко.

– Только то, миссис Кук, что обеспечит вашему мужу подобающий отдых, – ответил Берлингейм.

При обращении к Сьюзен по новому имени Эбенезер открыл рот, чтобы рассмеяться, и восхитился результатом, хотя не вылетело ни звука.

– Опиум! – взвизгнула она.

Лауреат нашёл это известие даже более забавным, чем сочло общество, но не возымел возможности для второго приятного смешка: его кресло взмыло с пола, пробило крышу Молдена и устремилось в молочное небо. Что до Мэриленда, то тот поголубел и раскатался в безбрежную музыкальную плоскость, которая плавно, под чайками, тронулась на северо-запад.

– На Парнас! – со смехом воскликнул Лауреат, и кресло поплыло над Фессалией в край, расположенный между двумя близнецами-пиками гладкого алебастра. Долина, куда он прибыл на отдых, кишела тысячами тысяч обитателей этого мира, устроивших давку у подножий.

– Послушайте, а которая тут гора – Парнас? – справился поэт у ближайшего, занятого тем, что ставил подножку другому, бывшему впереди.

– Справа, – бросил человек через плечо.

– Так я и подумал, – сказал Эбенезер. – Но что, если бы я подошёл с другой стороны? Тогда правый был бы левым, а левый – правым, верно? Я спрашиваю сугубо гипотетически, – добавил он, так как незнакомец надулся.

– Правый есть правый, и будь ты проклят, – прорычал человек и скрылся в толпе.

Конечно, с того места, где стоял Лауреат, вдали от обоих пиков, горы казались похожими, а их розовые вершины терялись в облаках. Начиная с уступа – чуть вверх по склонам – виднелись ряды или области разнообразных препятствий для взбирающихся. Сначала он заметил кольцо уродливых людей с дубинками, которые расплющивали лезущим пальцы и заставляли либо полностью отказаться от подъёма, либо остаться, где были. Преграды такого рода повторялись через промежутки, сколько Эбенезеру хватало зрения. Некоторые люди были вооружены не дубинками, а топориками и кинжалами. Между кольцами тоже не было безопасно – там и тут, например, встречались группы женщин, которые отвлекали взбирающихся от цели, постели и кушетки, расставленные подле столов с едой и вином, погружали тех усталых путников, что ложились, в подобное смерти оцепенение. В изобилии наблюдались беговые колёса и ложные указатели, сулившие вершину, но в действительности ведшие (как было отчётливо видно из долины) в пропасти, пустыни, джунгли, тюрьмы и приюты для умалишённых. Бессчётные путники натыкались на все имевшиеся препятствия. Те, кому удавалось миновать первую линию стражей – пробившись силой, отвлекая от себя внимание или с помощью ласк и прочих действий, приятных носителям дубинок – чаще, нежели нет поддавались женщинам, постелям, беговым колёсам и ложным указателям, а если избегали и их, то напарывались на следующее кольцо стражей, и так далее. Тем немногим счастливчикам, которые посредством приверженности какой-то одной технике или комбинации нескольких благополучно преодолевали самые удалённые препятствия, остальные неистово аплодировали, и иногда самого́ шума этих рукоплесканий хватало, чтобы лезущий сорвался с алебастра и рухнул ногами вперёд обратно в долину. Других, кто приближался к вершине, сбивали камни, пущенные из тех же рук, что недавно аплодировали. Третьих не побивали камнями, а попросту забывали о них. Из очень и очень немногих везунчиков, которые оставались в сохранности, одни были обязаны спасением густым розовым туманам, скрывавшим их как мишени, другие – собственно массиву пика, на который садились, а третьи – винограду и апельсинам, кои сбрасывались в толпу по её требованию.

Конечно, важнее всего было сначала выбрать правильную гору, но поскольку Эбенезер, сколько ни спрашивал, так и не получил исчерпывающего ответа, спустя какое-то время он сделал выбор наугад и начал карабкаться с остальными. Несомненно – поэт рассудил – взобравшийся разберётся, а достигнуть ли той вершины или иной – уже вполне достижение. Однако первым открытием на пути стало то, что препятствия выглядели вблизи намного солиднее, чем издали на взгляд того, кто никуда не взбирается: держатели дубинок, когда он до них добрался, оказались безобразнее и страшнее, находившиеся за ними женщины и топчаны – соблазнительнее, а указатели – вполне вызывающими доверие. По сути, единственное, что Эбенезер мог сделать – набраться храбрости и броситься на ближайших стражей, но не успел он изготовиться к такой попытке, как голос повелел его креслу вознестись на вершину, и Лауреат, не взбираясь вовсе, обнаружил себя сидящим на самом пике среди анахоретов.

Он выбрал одного из старейших и мудрейших, занятого подстриганием ногтей на ногах.

– Послушайте, сэр, вы сочтёте, что странно спрашивать с моей стороны, но не могли бы сказать, которая это гора?

– Вы меня подловили, – ответил патриарх. – Иногда я думаю, что одна, иногда – что другая. – Он усмехнулся и добавил сценическим шёпотом: – А какая разница?

– Как вы сюда попали, если не слишком дерзко с моей стороны осведомиться? – продолжил расспросы Эбенезер.

– Это не составило никакого труда, – ответил старик. – Я был здесь, когда гора росла. Я и мои дружки, мы поднимались вместе с нею. Нас никогда не свергнут, но могут поднять так высоко, что уже не увидят.

– Там, внизу, вам аплодируют, знаете ли.

Собеседник пожал плечами на манер Берлингейма.

– Здесь их не очень-то слышно. Я всегда думал, что дело в высоте и разреженности воздуха, но мне насрать, так оно или нет.

– Что ж, я безусловно завидую вам, – сказал Эбенезер. – Какой отсюда открывается вид!

– Вид и правда приятный, – согласился старик. – Практически вся картина как на ладони, и всё одинаково. Честно говоря, я устаю смотреть. Если вам нравится комфорт, то сидеть здесь удобнее, чем взбираться. Взбирайтесь, если вам нравится взбираться, так я скажу, а если нет, то и не нужно. На самом деле в этом мире наверху нет ничего, кроме красивой музыки; вы получите от неё удовольствие, если вас приучили любить подобные вещи.

– О, я всегда любил музыку!

– В самом деле? – безучастно спросил старик.

Эбенезер нагнулся взглянуть на боровшихся далеко внизу.

– Боже правый, ну не глупцы ли?! – воскликнул поэт. – И до чего невоспитанные! Толкаются и пускают друг в друга ветры!

– Им делать-то больше особо нечего, – заметил патриарх.

– Но вы же сами сказали: сюда незачем лезть!

– Да, и вообще куда-либо. Они могут с тем же успехом сидеть на месте и умирать.

– Я прыгну! – вдруг заявил Эбенезер. – Ни минуты больше не желаю на это смотреть!

– Нет никаких причин не сделать этого, как и причин сделать.

Лауреат не выказал новых поползновений совершить прыжок, сел на краю пика и вздохнул.

– Но ведь такая пустота ужасна, не так ли?

– Действительно, пустота, – ответил старик, – но в этом нет ничего плохого, как и ничего хорошего. К чему вздыхать?

– Почему бы и нет?

– И правда, почему бы и нет? – вздохнул старик, а Эбенезер обнаружил, что лежит в постели, тогда как над ним склоняется Ричард Соутер.

– Борода святой Вильгефортис[313], вот и наш новобрачный! Масло мальвы от дока Соутера не позволит смертному умереть!

– Жопу мою помаслите, – сказала одна из кухарок, возникшая возле кровати. – Он очухался от расторопши святой Сьюзи.

Соутер наскоро сосчитал пульс Эбенезера и влил ему в рот ложку какого-то сиропа.

– Что это за комната, и почему я в ней?

– Это одна из гостевых комнат Билла Смита, – ответил Соутер.

– Опиум! – вскричал Лауреат и в злобе сел. – Теперь вспоминаю!

– Да, клянусь подслеповатой брошенной старухой святой Одилией[314] – Тим Митчелл дал вам опиум, чтобы вы отдохнули. Но вы вообще были так больны, что смерть стояла у дверей.

– Этот человек будет моей смертью, нечаянно или нарочно. Где он сейчас?

– Тимоти? А, он давно уехал к отцу, обратно в графство Калверт.

– Вероломный друг! – пробормотал поэт, потом чуть помедлил и страдальчески рухнул на подушку. – Боже, я забыл, что женился! Где Сьюзен, и что она сказала о моей болезни в нашу брачную ночь? Потому что день уже следующий, насколько я понимаю…

Кухарка рассмеялась:

– День плюс три недели, пока вы томились между жизнью и смертью!

– Что касается миссис Кук, – ответил Соутер, – я не могу судить о её чувствах, потому что как только мы уложили вас в постель, она уехала к капитану Митчеллу под надзором Тимоти. Возможно, он потрудился за вас.

– Обратно к Митчеллу?!

– Да, вы же знаете, по закону она обязана пасти его свиней.

– Это уж чересчур! – негодующе вскричал Эбенезер. – Пусть она и шлюха, но супруга Лауреата не будет пасти свиней! Доставьте её сюда!

– Полно вам расстраиваться, – утешила его кухарка. – Сьюзи уже дважды убегала взглянуть, как ваше здоровье, и приготовить свою волшебную расторопшу. Сомневаюсь, что не появится снова.

– Три недели без чувств! Я не знаю, что думать!

– Кошмар святого Христофора[315], дружище, думайте о выздоровлении, – жизнерадостно предложил Соутер. – Тогда, если не убоитесь, сможете сношать госпожу Сьюзен от заутрени до всенощной. Я сообщу вашему тестю, что вы вернулись к жизни, но в полном здравии будете ещё через пару-другую недель. Перемена места свела в могилу многих бедолаг. – Он сложил свои врачебные принадлежности и собрался уйти. – Ах, да, вот вам подарок, Тимми Митчелл оставил.

– Моя тетрадь! – воскликнул Лауреат. Соутер протянул ему знакомый зелёный гроссбух, ныне покоробленный, истёртый и замурзанный в скитаниях.

– Да, вы потеряли её на кембриджском постоялом дворе, а Тим принёс, когда в последний раз прибыл за Сьюзен. Он сказал, что вы, быть может, сложите стихи за шесть-то месяцев отдохновения.

– Ах, Господи, я думал, её украли вместе с одеждой! – Поэт схватил тетрадь, обуреваемый чувством. – Это мой старый и верный друг, конторская книга… единственный!

Оставшись в одиночестве, он нашёл себя всё ещё слишком слабым душою и телом для художественного творчества, а потому удовольствовался чтением сочинений прошлого – все они теперь казались далёкими. По сути, он мог скорее отождествить себя с запятнанной и истрёпанной тетрадью, нежели с такими стихами, как:

которые представились инородными, будто их написал кто-то другой. Так как поэт начал с последней записи и добрался до начала, то завершил чтение примечанием для задуманной «Мэрилендиады», составленным, когда в его памяти ещё была свежа аудиенция у лорда Балтимора (то есть – Берлингейма): «Достоинства МЭРИЛЕНДА не имеют равных, – так там говорилось. – Его Жители в высшей степени благородны; их Воспитание бесподобно; Места их Проживания великолепны; его Таверны и Постоялые Дворы предельно приятственны и удобны; его Поля изобильнейшие; его Суды и Законы в высшей мере величественны; его Торговля процветает, etc., etc.». Примечание было подписано рукой Эбенезера: «Э. К., Д^жент, П^т и Л^т М^да».

Он снова лёг и закрыл глаза; небольшое усилие, сделанное при чтении, вызвало пульсирующую головную боль. «Ну и ну! – сказал он себе. – Чего стоит это лауреатство?! Здесь одни мошенники с извращенцами, притоны и бордели, лихоимство и малодушие! Какая слава в том, чтобы воспевать такую клоаку?!»

Чем больше Эбенезер размышлял о своих злоключениях, тем больше его печаль пропитывалась гневом, пока спустя какое-то время он, несмотря на усталость, не вырвал из гроссбуха все морские стихи и, пользуясь предоставленными хозяином пером и чернилами, не написал на чистом листе следующее:

Едва были написаны эти строки, как фантазия наполнилась непрошеными новыми, и поэт, пусть не был достаточно крепок, чтобы их записать, замыслил там и тогда эпохальный проект, который займёт его в грядущие недели – вполне возможно, последние на земле, если он не изыщет способа вернуть поместье. Лауреат, как и планировал, опишет в стихах путешествие в Мэриленд от начала и до конца, но, будучи столь далёк от создания панегирика, высечет Провинцию плетью гудибрастика, как шлюху у позорного столба, распишет все её непотребства и выставит напоказ каждую ловушку, приготовленную для доверчивых, неосторожных, невинных!

«Быть может, моя потеря станет наукой другим, – подумал Эбенезер мрачно. – Но погоди-ка…» Он вспомнил подробности издевательства над ним со стороны команды «Посейдона», поругание «Киприды», свинью Берлингейма и прочие неприличные детали своего приключения. «Это никогда не напечатают».

Поэт погоревал, так как подобная мысль подразумевала жестокий парадокс: сама злокозненность деяний оберегает исполнителей от мести, свершаемой через огласку. Но вскоре он усмотрел способ обойти сие затруднение.

«Я создам вымысел! Сам буду, допустим, фактором… то бишь торговцем, который прибывает в Мэриленд по делу, будучи всей душой расположен к этому краю, а его мошенническим путём лишают товаров и собственности. Я перекрою все мои невзгоды в согласии с сюжетом и лишь самую малость изменю, чтобы прошло в печать!»

Фабула мгновенно развернулась в его воображении, и поэт быстро набросал её в прозе, пока не ускользнула. Сию секунду он больше уж ничего сделать не смог; истощённый старанием, Эбенезер несколько часов проспал без сновидений. Однако, когда пробудился вновь, картина осталась чёткой, и сверх того – на ум с готовностью начали приходить гудибрастики, в которых он собирался её преподнести. Лауреат не мог дождаться, когда начнёт их компоновать: как только он достаточно окреп, то сразу покинул постель, но лишь потому, что работать за письменным столом было удобнее; там он проводил день за днём и неделю за неделей, слагая свою длинную поэму. Эбенезер ценил собственное время, потому давал отпор любопытству и случайному вниманию со стороны Смита, Соутера и кухарок; он требовал и – не без удивления – получал еду к своему столу, а комнату покидал лишь для оздоровительных прогулок на позднем октябрьском и ноябрьском солнышке. Из головы его на время выветрились все мысли о самоубийстве – как, с другой стороны, и все мысли о возвращении имения. О Генри Берлингейме не было слышно ни слова, но это не тревожило его и даже не интересовало. Когда спустя неделю или десять дней после выхода Эбенезера из комы в Молдене вновь появилась его законная супруга Сьюзен Уоррен, он коротко поблагодарил её за уход, но, хоть из разговоров кухарок и понял, что по указанию Митчелла и Смита она сделалась проституткой исключительно для индейцев, не опротестовал ни её занятия, ни возвращения в Молден с одной стороны, а также не стал стремиться к признанию их брака недействительным с другой.

Само же имение день ото дня всё откровеннее превращалось в игорный дом, таверну, бордель и опиумный притон: Сьюзен доставила из графства Калверт коричневые пузырьки, а Мэри Мангаммори – которая, как узнал поэт, прежде противилась попыткам Митчелла втянуть её в свою организацию – въехала в дом со всей непотребной свитой и приняла должность мадам. Каждую ночь дым стоял коромыслом: плантаторы съезжались со всего Дорсета в фургонах, а по воде – ещё и из графства Талбот; дом гудел от их кутежей. С пресноводных болот в центре графства и даже с солёных в его нижней части, расположенной в двадцати-тридцати милях на юго-восток, прибывали индейцы Абако, Виваши и Нантикоки – уестествлять Сьюзен и двух наименее ценных работниц Мэри Мангаммори в домике для выдержки табака, специально поставленном в стороне. Эбенезер, разумеется, проходил мимо игорных столов, через комнаты, полные пьяных, одурманенных и блудодействующих мэрилендцев, а дальше – через табачные поля, по которым группы мрачных индейцев брели к сушильне. Для клиентов он вскоре превратился в посмешище, но шуточки их встречал с тем же безразличием, каким награждал Сьюзен, когда входил в комнату, а она следила за ним озабоченным и вопрошающим взглядом.

Весь ноябрь он облекал в стихотворную форму печальные эпизоды своего путешествия.

Он вспомнил первую встречу с плантаторами в графстве Сент-Мэри, которых ошибочно принял за рабочих…

…и присовокупил к их описанию стихи, написанные задолго до того в иных обстоятельствах, вспоминать о которых теперь было больно:

С мастерской беспечностью меняя стихотворный размер, он принялся бичевать местных жителей в границах своей поэтической юрисдикции…

…после чего, в свою очередь, вновь обратился к четырёхстопным строкам, описывая путешествие в каноэ через реку Патаксент:

Встреча со свиным стадом Сьюзен:

С само́й законной женой-свинаркой:

Бесплодное бдение на птичьем дворе:

Картина суда на открытом воздухе:

Сам процесс:

Лично судья Хеммейкер:

Ночь в кукурузных початках:

Шлюхи-кухарки в Молдене:

Его болезнь:

И эксплуатация его многоликим Соутером:

Изложив, наконец, историю своих злоключений с позиции торговца дурманом, он вообразил себя сбегающим на готовый к отправке корабль и яростно подвёл итог:

Должно быть, жар его незатухающей творческой страсти либо укрепил талант, либо ослабил критику, ибо никогда прежде не чувствовал он себя столь могучим, уверенным и поэтичным, как при сложении этой сатиры. Две первые недели декабря Эбенезер шлифовал и лакировал её – там поправляя ямб, тут настраивая дробь гудибрастика, пока 13 декабря, в День святой Люсии, не оказался готов считать произведение по-настоящему законченным. В заглавии он начертал: «Торговец Дурманом, или Путешествие в Мэриленд. Сатира. В коей описываются законы, правительство, суды и установления местности, а также строения, праздники, проказы, забавы и пьяные выходки обитателей той части Америки». В конце же с горчайшим пренебрежением проставил свой полный титул: «Эбенезер Кук, Джентльмен, Поэт и Лауреат Провинции Мэриленд», – с абсолютным пониманием того, что после выхода поэмы в свет, если таковой вообще состоится, автор потеряет всякий шанс заполучить этот титул в действительности.

Однако сейчас публикация не сильно его занимала. Поэт отложил перо и окинул взглядом тысячу и более строк рукописи.

– Кровавый венец Люсии, вот и написано! – вздохнул он, передразнивая Соутера. – Дело сделано!

Эбенезер не имел ни малейшей идеи о том, что случится дальше, и в тот момент не испытывал и тени тревоги. Его до мозга костей пробирало удовольствие от крупного и неоспоримого достижения, которое всегда бывает на одну десятую часть радостью, а на девять – облегчением. Коли на то пошло, поэта обуяла потребность закрыть глаза и уснуть на месте, за письменным столом, но был ранний зимний вечер, только-только стемнело (на самом деле, даже часа не прошло с ужина) и он ощутил противоположное желание как-то скромно отпраздновать – не самого «Торговца дурманом», существование которого уже было торжеством, а завершение трудов, приведших к рождению оного.

«Стаканчик рома подойдёт», – решил Эбенезер и направился вниз, где только закипала вечерняя деятельность. Он собирался пойти в кухню, которая, помимо его комнаты, была единственным помещением в Молдене, где он обоснованно не сомневался в приёме, но по пути встретил Уильяма Смита и Ричарда Соутера, крепко сдружившихся с осени.

– Батюшки-светы, клянусь голубем Кенелма[317]! – проговорил, завидев его, последний. – Это же наш поэт.

– Помяни чёрта, он и появится, – заметил Смит. – Видок у вас нынче довольный и бодрый.

– То и другое, – согласился Эбенезер, – при малых основаниях в обоих случаях. – Сказать по правде, лишь вид губителей ощутимо ослабил то приятное чувство благополучия, с которым он оставил завершённую рукопись. – Вы говорили обо мне?

– Было дело, – признал Смит. – У нас шла дискуссия о нормах нашего права, и я для иллюстрации помянул вас.

– Мистер Смит поднял вопрос насчёт трудового контракта, – подхватил Соутер. – Если работа по нему должна быть выполнена за определённое время, то обнуляется ли он, когда дело сделано, или всё равно остаётся в силе до истечения назначенного срока? Мой ответ был, что всё зависит от формулировки: оговорено ли окончание контракта однозначно или имеются альтернативы.

Эбенезер неуверенно улыбнулся.

– Ответ кажется разумным, но я не законник.

– Я тоже, – кивнул Смит, – и потому для лучшего понимания дела попросил адвоката рассмотреть наш с вами договор в пункте вашего нездоровья…

– Ближе к делу, – напряжённо сказал Эбенезер. – Вижу, к чему вы клоните.

– Ах, полно, я не собираюсь вас надувать, – заверил Смит. – Было честью и удовольствием принимать и выхаживать Лауреата-Поэта. Однако дело в том, что, как видите сами, в Молдене у меня образовался маленький постоялый двор, он процветает, и для хозяина пустая комната сродни земле под паром для табачного плантатора.

– Короче говоря, теперь, когда я снова на ногах, вы желаете от меня избавиться.

– Не горячитесь, – призвал его Соутер. – Моё мнение, как вашего врача, таково: вы не менее здоровы, чем любой человек, заплетающий волосы святой Екатерины[318]. Далее, как поверенный мистера Смита, я бы сказал, что интересующий его контракт может истечь при разных обстоятельствах, а именно – при восстановлении вашего здоровья или по прошествии шести месяцев постели, стола и должного ухода.

– Ни слова больше, – перебил Эбенезер, – остальное понятно, и я ничего не оспорю. Если вы окажете мне всего лишь две мелкие услуги – нет, три – то завтра уже не увидите меня.

– Подождите, выслушайте…

– Не бойтесь этих просьб, – презрительно продолжил поэт. – Они ни в коем случае не повредят вашей выгоде. Во-первых, дайте мне кружку рома, чтобы отпраздновать завершение поэмы; во-вторых, отправьте рукопись лондонскому печатнику, адрес которого я вам дам; в-третьих, одолжите мне заряженный пистолет – я им воспользуюсь, как только ром будет выпит.

– Говна вам, а не пистолет, – заявил Смит. – Плохой же вы, по-моему, католик, коль даже заговариваете об этом, и слишком быстро хватаетесь за наихудшее решение. Я вовсе не собираюсь вас выставлять.

– Что?

– Щипцы святого Дунстана[319], – рассмеялся Соутер, – я ведь об этом и толковал! Мистеру Смиту нужна для дела ваша комната, но он же, будучи столь далёк от того, чтобы желать вам зла, предложил, как и предполагалось, стать вашим патроном. – Адвокат пояснил, что бондарь велел ему составить замечательный договор, подписав который, поэт получит на неопределённый срок свободную комнату и стол на половине слуг, а выполнять будет только самую ничтожную работу.

– Не больше, чем от случая к случаю составить или подписать бумагу, – пообещал Смит. – Временем своим распорядитесь сами – стихи писать или что ещё угодно.

Эбенезер пожал плечами.

– Так или иначе, мне это не важно. Составьте договор, я прочту.

– Он у меня с собой, – ответил Соутер, извлекая из кармана документ. – Клянусь, настоящая синекура!

По правде, перспектива сочинять новые стихи привлекала поэта, хотя в тот момент у него и не имелось идей для будущих произведений. Он также рассмотрел возможность того, что необъяснённое отсутствие Берлингейма было связано с неким планом сокрушения Смита, но склонился к иной гипотезе – наверное, тот пустился в очередное, окончательное бегство. Наконец, пистолет всегда остаётся последним средством – Эбенезер не видел большой беды в том, чтобы на время отложить его применение. Поэтому, бегло прочитав документ и найдя, что все условия соответствовали описанию Соутера, он без каких-либо эмоций подписал оба экземпляра четырёхлетнего соглашения.

– Коль скоро вы отныне мой патрон, – сказал поэт Смиту, – то, наверное, побалуете вашего протеже кружкой рома?

– Не кружкой, а целым бочонком, – радостно ответил бондарь. – И, здрасьте! Вон ваша жёнушка, только-только от Митчелла!

– Ты здорово продрогла, святая Сьюзи, – хохотнул Соутер. – Иди к огню, согрей задницу и тяпни с нашим поэтом перед трудами в сушильне – твой батюшка обязал его к четырём годам стихоплётства.

– Приведу девочек из кухни, – объявил Смит. – Устроим праздник до ночной вахты!

Сьюзен шагнула в маленькую прихожую и, ни слова не говоря, уставилась на Эбенезера.

– Или так, или пистолет, – сказал он.

Что-то в её выражении насторожило поэта, и тон он выбрал защитный. Смит вернулся с двумя женщинами; когда раздали выпивку, француженка уселась на колени к адвокату, а другая – к бондарю.

– Значит, снова от хозяина сбежала? – Соутер весело обратился к Сьюзен. – Клянусь оспами Мартина, он не следит за своими девками!

– Да, я сбежала от него, – молвила она, не разделяя общего веселья.

– А другого дурака вроде меня не нашла? – ядовито осведомился Эбенезер. – Который оплатил бы побег и ждал твоих милостей у Митчелла в хлеву?

Стала ли причиной тому её убогая наружность – она дрожала, одежда и лицо пришли в ещё более, чем прежде, плачевное состояние – напомнила ли она ему своим видом, что его законная супруга – свинарка, пожирательница опиума и проститутка распоследнего сорта, или поэт осознал, что ни разу не поблагодарил её подобающе за заботу, но странность поведения Сьюзен породила в нём чувство вины за полное невнимание к ней во время сочинения поэмы.

– Да, я нашла другого. Хрыча слишком старого для таких планов, хотя мечтать не запрещается. – Слова были фривольны, но тон и выражение лица – весьма серьёзны. – Я видела члены больше раз, чем он у себя в штанах, хоть я и не люблю разглядывать члены. Старый очкастый дурень с усохшей рукой, вот кто он.

– Нет! – задохнулся Эбенезер. – Не говори, что у него была усохшая рука!

– Да, так и есть.

Сьюзен помедлила, а потом тем же голосом произнесла:

– Мало того, теперь я понимаю, что – правая: в фургоне он сидел слева, пока я рассказывала о своих горестях, и помню, ему приходилось тянуться дальней клешнёй, чтобы лапать и донимать меня.

Эбенезера вдруг затошнило.

– Но он же при этом был крестьянином, – молвил поэт утвердительно.

– Ничего подобного. По одежде и экипажу было ясно, что он видный джентльмен, а сам сказал, что только-только прибыл из Лондона.

– Ей-Богу, – выговорила одна из кухарок, – в сушильне, Сьюзи, ты не найдёшь джентльмена из Лондона; надо было дать тому, пусть отымел бы!

– Нет, Господи!!! – выкрикнул Эбенезер так горестно, что вся компания забыла про веселье и в оторопи воззрилась на него. – Он отымеет меня! Это же был Эндрю Кук из Мидлсекса, мой отец, который приехал взглянуть, как управляется его сын! Пистолет! – Поэт вскочил. – Теперь другого пути нет!

– Стойте! – приказал Смит. – Сьюзен, держи его!

– Пистолет! – снова крикнул Эбенезер и выбежал из комнаты, не дав никому опомниться.

Волнение было велико до такой степени, что лишь очутившись в своей комнате, всё ещё освещённой свечой, Лауреат вспомнил, что у него нет пистолета, дабы покончить с собой, и даже сабельки нет – его собственную украли из кукурузы вместе с остальным нарядом и так и не вернули. Услышав, что компания мчится по лестнице вверх, он в отчаянии бросился на кровать.

Сьюзен первой достигла двери; лишь глянув на него, она велела другим остановиться.

– Мы подождём внизу, – буркнул Смит. – Но присмотри, как бы не вышло беды. Мне незачем, чтобы его дурные мозги разлетелись по всему дому.

Поэт выслушал это, уткнувшись в лоскутное одеяло. Сьюзен притворила дверь и села на край кровати.

– Хотите снести себе голову? – осведомилась она.

– Последнее невезение, – ответил Эбенезер. – У меня нет ни пистолета, ни денег, чтобы его купить. Похоже, этим вечером ты не овдовеешь.

– Отцовский гнев будет так ужасен?

– Иисусе Христе, это за гранью воображения! – простонал он. – Но даже если бы он был само милосердие, мне слишком стыдно с ним видеться.

Сьюзен вздохнула.

– Странно будет стать вдовой человека, который не брал меня в жены.

– И не возьмёт! – Эбенезер злобно сел. – Тебе-то что с твоим опиумом и дикарями из сушильни?! Выходи за моего друга Генри Берлингейма, он женится на тебе вместе с твоей свиньёй – вот отличная партия!

– Мир – странное место, полное зла, – пробормотала Сьюзен.

– По крайней мере, эта вшивая провинция, прелести которой мне полагалось воспевать! – Поэт покачал головой. – Ах, Господи, я не хочу тебя обидеть, прости за эти слова.

– Вас постиг тяжёлый удар, но умоляю, не говорите больше о пистолетах, – сказала Сьюзен. – Бегите, если должны, и начните где-нибудь заново.

– Куда бежать? – крикнул Эбенезер. – Лучше уж пистолет, чем ещё один день в Мэриленде!

– Назад в Англию – спрячьтесь до отхода флотилии, вот и избавитесь от отца.

– Замечательно, – горько сказал Лауреат. – А капитана за переправку поцеловать?

– Мистер Кук! – вдруг прошептала Сьюзен. Она склонилась над ним и схватила за плечи. – Нет – Эбенезер! Муж мой!

– Что такое? Что ты делаешь?

– Постой, послушай меня! – настояла она. – Да, я шлюха и презренная кошёлка, погубленная дурным обращением. Да, выбор у тебя был невелик, и ты женился на мне, и нет причины меня любить. Но повторяю: жизнь – странная штука, полная вещей, которые тебе и не снились! Не всё таково, как ты думаешь, мой голубок!

– Святые угодники!

– Я люблю тебя! – прошелестела она. – Давай сбежим вместе из этой гибельной клоаки и начнём в Англии новую жизнь! В Лондоне бедняки могут разыграть множество трюков, я знаю их уйму!

– Но Пресвятая Дева, – воспротивился Эбенезер, хватаясь за самую деликатную отговорку, какую сумел найти, – мне за себя-то не заплатить, не говоря уж о двоих!

Сьюзен не смутилась.

– Ты женился на продажной лоханке, – заявила она. – Ради того, чтобы навсегда избавиться от Мэриленда, я обращу мой позор к нашей пользе.

– Что ты собираешься делать?

– Нынче же поспешу в сушильню и заработаю всю сумму.

Эбенезер мотнул головой.

– План благородный, – вздохнул он. – Такое блудодейство, по-моему, больше похоже на мученичество и достойно благоговения. Но я не могу ехать.

Она отпустила его.

– Не можешь?

– Нет, даже если сменю имя, лицо и мне удастся навсегда избежать отцовского гнева. Живые – суть рабы памяти и совести: если мы уедем, то первая измучит меня мыслями о родителе и сестре Анне, а вторая… – Поэт помедлил. – Я не могу выразиться короче или не так жестоко, как следующим образом: девять месяцев тому назад я объяснился в любви лондонской девушке Джоан Тост и предложил ей мою невинность, которую она отвергла. Именно после этого я поклялся оставаться целомудренным, как священник, и служить богу поэзии. У этой Джоан Тост был любовник, её же сутенёр, и пусть отец отослал меня в Мэриленд его стараниями и имеются все основания полагать, что его возлюбленная исполнилась ко мне презрения, она всегда оставалась в моих мыслях, и я ни разу не нарушил обета даже в самых страшных невзгодах. Поэтому представь, как тронут я был, узнав, что она последовала за мной, движимая любовью! Теперь Молден уже не мой, а моя Джоан скрылась из виду, но не важно, погнушалась ли она мною, никчёмным нищим, или воссоединилась со своим любовником Макэвоем – сюда она, как и он, прибыла из-за меня. Как я могу теперь бежать в Лондон, если не знаю, в порядке ли их дела? Живы они или умерли?

Сьюзен расплакалась.

– Неужто я так ужасна по сравнению с Джоан? Нет, не трудись лгать: я видела, как хороша лицом она и как отвратительна я. Ты не представляешь, до чего я ревную к ней!

– Мир скверно обошёлся с тобой, – сказал Эбенезер.

– Тебе неизвестно и половины! Я символ и знак этого мира!

– И всё же ты великодушна и отважна, спасла от гибели и Джоан Тост, и меня.

Сьюзен стиснула его руку.

– Что ты скажешь, если узнаешь, что Джоан Тост находилась в этом самом доме?

– Что?! – вскинулся Эбенезер. – Как же я мог её не увидеть? О чём ты говоришь?

– Она и сейчас здесь, и была тут с тех самых пор, как сбежала от капитана Митчелла! Вот – доказательство. – Сьюзен извлекла из-за пазухи грязный шнурок, на котором висело костяное кольцо, подаренное Эбенезеру Куассапелагом, королём Анакостина.

– Боже, это же то самое кольцо, которое я дал тебе на её проезд! Где она?

– Погоди, Эбен, – предупредила Сьюзен. – Ты ещё не услышал всего, что должен знать прежде, чем увидеть её.

– Насрать! Не думай прятать её от меня!

– Она сама так велела, – сказал жена и закрыла собой выход в коридор. – Как по-твоему, почему она до сих пор не показалась?

– Пресвятая Мария, не знаю и не смею помыслить! Но я смерть как хочу увидеть её!

– Так и должно быть, ибо она сделала не меньше, чтобы увидеть тебя.

Эбенезер умолк, словно поражённый молотом. На глаза навернулись слёзы. Чтобы не упасть, ему пришлось сесть на первое, что попалось – это оказался стул подле письменного стола.

– Да, она мертва! – сказала Сьюзен. – Мертва от заразы, опиума и отчаяния! Я видела, как она умирала, и зрелище было не из приятных.

– Ах, Боже! – простонал поэт, то и дело меняясь в лице. – Ах, Боже!

– Ты уже знаешь, как сильно она полюбила тебя и твою невинность после того, как отвергла в твоём же доме, и знаешь, что она отвернулась от Джона Макэвоя, когда тот написал твоему отцу. Ею овладела мечта, обычная для всякой шлюхи: прожить с тобой жизнь в безупречном целомудрии. И так эта мечта захватила её, что Джоан тотчас поклялась последовать за тобой в Мэриленд – тем более, что тебя послали туда из-за неё – и она горячо надеялась, что станет твоей. Но у неё не было денег на переезд, а значит, несмотря на обет не заниматься впредь проституцией, стало похоже, что придётся платить натурой.

– Святое сердце, как ранят меня эти новости! – возопил Эбенезер.

– Помимо прочего это весело, – заметила Сьюзен. – Всем известно, что смазливая девчонка обведёт вокруг пальца большинство мужчин, а то и вообще любого, если обладает фантазией и норовом в своём занятии – таков уж мир, тут ничего не поделаешь. Замыслом Джоан Тост было найти, как поступают многие девки, сговорчивого капитана, который в уплату за плавание пустит её греть его каюту на протяжении недели, но ей настолько не хотелось снова изображать шлюху, что она разработала другой план, куда более опасный и неприятный во всех отношениях, но имевший одно преимущество: в случае удачи она доберётся до Мэриленда нетронутой. Джоан слышала в доках, что шлюхи в Америке такая же редкость, как евреи в Коллегии кардиналов – настолько, что любая девица может, ежели пожелает, бесплатно пересечь океан на определённом корабле при условии, что, попав на него, продастся тому или иному сутенёру, который встретит судно.

– Я не смею дать фантазии забежать вперёд! – простонал Эбенезер.

– Новый план заключался в том, чтобы записаться на судно, где нет пассажиров, кроме таких проказниц, и так достичь Америки невредимой; на берегу же она пошевелит мозгами, дабы как-нибудь уклониться от обязательства – подобная будущность не сильно её тревожила, ибо провинции до того изголодались по женщинам, а женщины – по большим заработкам, что не было ни контрактов, ни других бумаг, которые привязали бы путешественниц к их обещаниям.

– Этот корабль… – встрял Эбенезер. – Я трепещу от страха услышать его название, но если она сказала, я должен знать.

– Он звался «Кипридой» – тот самый, что был атакован пиратами вдали от берегов Мэриленда, и всех его женщин, кроме одной, приволокли к перилам и изнасиловали!

– Кроме одной? Верой клянусь, тогда я смею надеяться…

– Не смей, – отрезала Сьюзен. – Да, именно над Джоан Тост не надругались у перил, но только потому, что она залезла на бизань-мачту!

– Господи, Господи, то была она! – вскричал Эбенезер. – Знай, Сьюзен, что это были пираты капитана Томаса Паунда – те самые, которые чуть раньше забрали меня и моего лакея с «Посейдона» по приказу Джона Куда! Мне неизвестно, сколь многое поведала тебе Джоан, но сейчас я должен признаться, пока не умер от угрызений совести: я был очевидцем этого самого нападения; я видел женщин с «Киприды» у перил; видел, как несчастная девушка вырвалась и вскарабкалась по такелажу бизань-мачты, хотя и представить не мог, кто она такая; я видел, как за нею полез Мавр…

– О, этот Мавр! – содрогнулась Сьюзен. – Он хорошо мне известен по её рассказу, меня тошнит и бросает в озноб от одной мысли! Но выслушай историю…

– Я не закончил с признанием, – воспротивился Эбенезер.

– Тебе не в чем признаваться, о чём я бы уже не знала, – мрачно сказала она и продолжила: – Как только пираты показали их флаги, капитан посоветовал женщинам не сопротивляться и покориться с подобающей доброй волей, в надежде, что те утолят похоть и сохранят им в целости и шкуры, и корабль. Однако две девицы спрятались в отдалённейших уголках трюма: Джоан Тост, поскольку решила сохранить монашеское целомудрие, и ещё одна, настолько попорченная дурной болезнью, что жить ей оставалось считанные дни, и она хотела сойти в могилу непоруганной.

– Там-то их обнаружил Мавр! Мне дурно!

– Там-то он их и нашёл, – подтвердила Сьюзен. – Кошмар любой девки: они съёжились в темноте, внимая разгулу насилия наверху, а потом распахнулся люк, и появилось чудовище! В руке у него была свеча, и в её свете они увидели его лицо и огромное чёрное тулово. Выискав женщин, он пыхнул смешком и бросился на ближайшую, которой оказалась та, что находилась на пороге смерти. Не повезло и Джоан Тост: ведь при свече Мавр не разглядел шлюшных язв и, когда, покончив с делом, подался к ней, Джоан пришлось бояться не одной беды, а двух.

Эбенезер смог лишь простонать и покрутить головой.

– Она попыталась бежать, пока он занимался хворой, но Мавр поймал её за лодыжку и засветил такую плюху, что Джоан опомнилась лишь на трапе, по которому он понёс обеих на палубу. Когда ей удалось высвободиться и вскарабкаться, как ты видел, на бизань-мачту, её последнее страстное упование было лишь на то, что пират не станет преследовать и удовольствуется девками на палубе, но не успела она добраться до верха, как высота устрашила её настолько, что пришлось прервать подъём и просунуть руки и ноги в такелаж, как в паутину. Там-то огромный Мавр и вспахал её до потери чувств, и там она провисела Бог знает, как долго – поруганная, заражённая и осеменённая чудищем!

– О, нет!

– Не менее того, – кивнула Сьюзен. – Мавр наградил её и ребёнком, хотя это выяснилось лишь спустя какое-то время. Но всё описанное варварское обращение было ничем по сравнению со следующим несчастьем: стоило ей очнуться и обнаружить себя так и висящей в снастях, как Джоан услыхала, что к ней взбирается и похотливо взывает ещё один пират. Она решила броситься в океан, если это Мавр, но когда повернулась взглянуть…

– То был я, – всхлипнул Эбенезер, – и гореть мне за это в аду! Ибо впервые в жизни я был так обуян похотью, словно какой-то козёл в пору гона, и не надеялся вновь увидеть Джоан Тост, которая, как я был убеждён, погнушалась мною. Боже правый, только отход Паунда спас её от очередного насилия, да ещё от рук человека, из-за которого она претерпела всё остальное! По сей день я не понимаю ни той слабости, ни другой, коей поддался, когда у капитана Митчелла пытался принудить тебя.

– Это было обычное вожделение, которое свойственно всем смертным мужам, – ответила Сьюзен, – но оно стало концом света для Джоан Тост, ведь она любила тебя больше, чем смертного. Когда «Киприда» прибыла в Филадельфию, ей ничего не оставалось, кроме как подписаться к первому встреченному на причале сутенёру, который оказался капитаном Митчеллом из графства Калверт…

– Помилуй Боже, не хочешь же ты сказать…

– Я хочу сказать, что она была его шлюхой с самого начала! Зараза, которую Джоан подцепила от Мавра, быстро расползлась по ней смрадными язвами, и её не нанял бы ни один джентльмен; вдобавок она поняла, что ждёт ребёнка. Вскорости с горя Джоан пристрастилась к опиуму и так попала в лапы к Митчеллу через вечную кабалу; её приспособили к разной чёрной работе, да заражать дикарей. Тут-то у Митчелла и объявился изгоем ты, как образ из сна, и она до того устыдилась своего падения, таким воспылала гневом из-за твоего предательства, так отчаялась насчёт будущего, что поклялась положить всему конец и покончила с собой. Это кольцо переправило в Молден не подлинную Джоан Тост из «Локетс», а её ужасный труп!

– И я – её убийца! – вскричал Эбенезер. Он соскочил со стула. – Я взгляну на её могилу и тоже покончу с жизнью! Где её тело?

– Там, где бывало много-много раз с осени, – сказала Сьюзен и положила ладонь ему на грудь. – Вот он, труп твоей Джоан Тост, перед твоими глазами!

– Ах, нет, не может быть! – Но осознание того, что всё именно так, уже исторгло новые слёзы. – Это невозможно! Генри… Генри знал бы, Иисусе Христе! А Смит, твой отец…

– Генри Берлингейму стало известно, кто я такая, в тот самый вечер, когда ты пришёл к Митчеллу, но он сохранил тайну по моему требованию.

– А история Сьюзен Уоррен и Элизабет Уильямс…

– Чистая правда всё, за исключением одной детали: этот рассказ – о скорбной участи несчастной девушки, постигшей её, когда меня уже доставили к Митчеллу. Тот дорого заплатил моим продавцам из-за нашего с нею сходства; вскоре после того, как отравил меня своим опиумом, он убил Сьюзен в приступе ярости и похоронил как Элизабет Уильямс!

– Святые угодники!

– Тогда, – продолжила она, – ему пришлось скрыть преступление, чтобы не привлечь внимание к своим делам. Митчелл разыскал в Молдене Уильяма Смита и сообщил, что девушка умерла от дурной болезни; затем, чтобы обезопаситься полностью, пообещал сделать её отца богатым сутенёром при условии, что тот признает дочерью меня. Жадность бондаря возобладала над чувствами, а я, конечно, права голоса не имела.

– Но Боже ж ты мой! – возопил Эбенезер. – Этот Митчелл – негодяй ещё больший, чем его хозяин Куд!

– Я не знаю ни хозяина, ни есть ли у него таковой, но мне известно, что творится какой-то чудовищный заговор. Митчелл развозит опиум по всей провинции, а девушек вроде меня заставляют заражать несчастных индейцев.

Создавшаяся картина вкупе с воспоминанием Эбенезера о своём поведении у Митчелла, а также осознание доли ответственности за участь женщины в целом, оказались слишком невыносимыми для поэта: он забился в приступе рвотных позывов, которые оставили его лежать изнеможённым поперёк кровати.

– Имя Джоан Тост я упомянула просто на пробу, проверить твои к ней чувства; ещё одна проверка случилась, когда я предложила отыметь меня за переправу: при отказе я приписала бы это своему уродству, так как ты хотел изнасиловать меня на «Киприде», когда я была краше. Но когда ты накинулся в спальне, в том всё равно не нашлось ничего лестного, потому что ты заявил, что в Молдене с Джоан Тост будешь изображать девственника.

– Позволь мне одно – умереть от стыда! – проскулил Эбенезер. – Принеси снизу пистолет и прими отмщение за все твои муки! Или призови Джона Макэвоя и поведай, что ты вытерпела из-за меня – я разделю его удовольствие в моём убийстве!

– Мы виделись с Джоном Макэвоем в этом самом доме, не прошло и шести недель, – ответила Джоан. – Он прослышал о твоей утрате Молдена и, пока ты болел, разыскал меня через Берлингейма.

– Как он, должно быть, меня ненавидит!

– У него было сильнейшее желание убить тебя ещё до того, как ему стало известно, до какого я дошла состояния, – с лёгкостью сказала Джоан.

– Так приведи его, пусть застрелит, и покончим с этим!

– Выслушай же. – Она подошла к кровати и встала над ним. – Я сообщила ему, что мы муж и жена, пусть ты по-прежнему девственник; и я люблю тебя, невзирая на мои напасти; ещё сказала, что ни в твоих злоключениях, ни в моих, ни в его собственных нельзя винить кого-то одного – мы все должны разделить вину. Под конец я добавила, что продолжаю любить Джона, но не так, как мужа, и если он причинит тебе зло, то ранит и меня. Затем отослала его и попросила не возвращаться, ведь у женщины может быть сто любовников за раз, но только один возлюбленный. Больше я ничего о нём не слышала и не желаю слышать.

Эбенезер был слишком ошеломлён, чтобы говорить.

– Вот шесть фунтов, их дал твой отец на бегство от Митчелла, – коротко закончила Джоан, положив деньги на стёганое покрывало. – Этого хватит для одного, а два часа в сушильне добавят и на второго. Ранним утром из Кембриджа отплывает барк «Пилигрим», он присоединится к флотилии в Кекаутане.

– Ты слишком добра! – всхлипнул поэт. – Что я могу сказать или сделать, чтобы выказать любовь?

– Никакой мужчина не полюбит убожество, на котором ты женился, – ответила Джоан. – Но если ты и впрямь хочешь облегчить мои тяготы, то кое-что можешь.

– Всё, что угодно! – поклялся Эбенезер, а потом с ужасом понял, о чём она могла попросить.

– Вижу страх на лице, – заметила Джоан. – Оставь его, я жажду не твоей невинности.

– Клянусь…

– Умоляю, не надо, это будет ненужным клятвопреступлением. Я прошу всего-навсего надеть это костяное кольцо, которое ты дал мне – странно ценное для некоторых плантаторов, сама же взамен надену твоё серебряное с печаткой: так я буду больше чувствовать себя женой и меньше – подзаборной шлюхой.

– Это ничтожное воздаяние, – сказал Эбенезер и, хотя в действительности испытал немалую боль от расставания с сестринским кольцом, не посмел проявить своих чувств, когда стянул его с пальца, а Джоан надела ему большее, из рыбьей кости.

– Поклянись, что ты мой муж! – потребовала она.

– Клянусь перед Небесами! А ты моя жена – навеки!

– Нет, Эбен, для меня это чересчур, чтобы желать, а для тебя – клясться. Я не смею надеяться, что ты даже выждешь.

– Порази меня насмерть какое-нибудь божество, если нет! Как ты можешь так думать?!

Джоан покачала головой и провернула на пальце серебряное кольцо с печаткой.

– В любом случае я сейчас должна идти в сушильню, – произнесла она мрачно. – Кольцо поможет.

Когда Джоан ушла, Эбенезер какое-то время всё ещё лежал поперёк кровати полностью одетый, ошарашенный тем, что узнал за вечер. Свеча, заново зажжённая после ужина в честь завершения поэмы, давно прогорела и погасла от лёгкого сквозняка, потянувшегося из коридора при её уходе. В руке он сжимал оставленные ею деньги. Эбенезер ощупал костяное кольцо и вознёс бессловесные молитвы неизвестным богам, даровавшим ему средства избежать, с одной стороны, отцовского гнева, а с другой – самоубийства, и одновременно в какой-то мере освободиться от ужасного обязательства перед Джоан.

«Какое дело поэту до мирской суеты? – спросил он себя риторически. – До имущества и поместий, запутанных правительственных ссор и любовных сетей? Они лишь предметы изучения для него, и чем больше он в них участвует, тем хуже видит ясно и целиком. Я совершил огромную ошибку в самом начале: да, поэт должен броситься в объятия Жизни, как я сказал, и вторгнуться в её сокровеннейшие секреты и прелести, словно любовник, но он должен спрятать своё сердце и никогда его не сдавать, должен быть холоден, как бездушный жиголо, чьё искусство в обращении с женщинами проистекает из отрешённости, или как те святые отцы, которые однажды погрязли во грехе – лучше загнать их в кельи, пусть с пониманием отвергнут мир – так и поэт обязан принять участие в том мире, где рождён, но отряхнуться от него, пока тот его не сковал. Он зоркий и ловкий странник, который, очутившись в чужом краю, перенимает манеру одеваться и замашки тамошних жителей, дабы лучше запечатлеть их варварские обычаи, но он тем не менее пришлый и надолго не задерживается. Поэт может играть в любовь, учение, обогащение или правление – да что там, даже в мораль или метафизику, покуда помнит, что это всего лишь игра, играемая для удовольствия, и поражение или успех не стоят пердка. Я – поэт и никто иной; совесть моя служит только искусству, и точка!»

Сие размышление Эбенезер допустил в оправдание бегства с Джоан, однако к тому времени, когда оно приобрело звучание манифеста, его осенила новая мысль – до того ужасная, что он немедленно выкинул её из головы, но и настолько завораживающая коварством, что она просочилась обратно, и опять, и снова.

«Боже, как я могу даже думать об этом?! Да ещё в минуту, когда несчастная грешница трудится и дрожит в объятиях какого-то дикаря, зарабатывая на наш проезд!»

Но сколько бы ни называл он идею немыслимой, она уже подумалась, и чем больше Эбенезер противился и восставал против неё, тем крепче та впивалась в воображение. Минут через сорок пять он поймал себя на следующих построениях: «Девушка никак не виновата в том, что огромный Мавр её распахал, и заразил, и наградил черным ребёнком, ибо она, несмотря на опиум и блуд, всё та же Джоан Тост, которую я люблю, а слабительные и жестокости Митчелла обезобразили её волосы и зубы, но не нрав. Было поистине благочестиво и щедро оставить мне эти деньги даже при том, что она получила их от моего отца, да ещё и обманом. Более того, она моя жена; для Небес ничего не значит то, что Ричард Соутер, быть может, не властен заключать браки, или что я женился по принуждению, а она вышла замуж под фальшивым именем, или что с точки зрения закона она совершила десятки и сотни измен, тогда как брак наш даже не был окончательно скреплён! Я должен дождаться её возвращения, и в случае, если она не заработает у грязных дикарей шести на наши деньги фунтов, мне придётся по совести вернуть ей средства отца и пострадать-таки от его гнева, который будет тем сильнее, что она обманула его! Этого требует наш христианский кодекс чести, и пусть как поэт я лишь гость в христианском мире, но гость всё равно принуждён соблюдать правила дома».

Но чем принуждён, если не этим самым кодексом? По его прикидкам, времени оставалось в обрез: Эбенезер поднялся с кровати, надел плотную куртку и отыскал конторскую книгу. Сочинять в темноте он не мог, но мысленно пропел свирепую концовку сатиры и прижал тетрадь к груди.

На пути к выходу, в сумраке, его бросило в пот от стыда: «О нет, что я делаю?! Хотя сейчас я больше поэт, чем когда бы то ни было в жизни, а потому ничем не обязан ни единой душе, кроме музы, и никаким законам, кроме моего ремесла. Однако обет мой противоречит как кредо поэта, так и клятве, данной задолго до того Анне, но я, чёрт побери, пообещал и скрепил это кольцами!»

То был последний надрыв. Спускаясь на цыпочках по лестнице и выходя с чёрного хода, Эбенезер прозревал осунувшееся и посуровевшее лицо сестры; крадясь через тёмный двор к конюшне, он вспоминал, как она вручала ему кольцо, а он нервозно клялся умножить её приданое. К тому времени, как он нашёл засёдланную лошадь какого-то визитёра и взгромоздился верхом, образ Джоан Тост отчасти затмился ликом Берлингейма – это, во-первых; а во-вторых, его собственная особа как-то слилась с Анной, так что две пары застыли друг против друга вполне реальными – по крайней мере, в тот момент – и не вполне опознаваемыми.

Холодный декабрьский ветер пронёсся над Кук-Пойнтом и заморозил слёзы на щеках поэта. Он вдавил пятки в лошадиные бока и крикнул: «Пусть покарает меня смертью какой-нибудь бог!» – но банкноты сжал крепче, чтобы не потерять в темноте.

Пятнадцать промороженных миль от Кук-Пойнта до кембриджской пристани Эбенезер дрожал не только от ветра, но не впервой и от простого омерзения к себе, которое накатывало спазмами, меж коими он мог подтверждать решающую ценность своего искусства и вытекающую из неё ценность собственной независимости: поэт трясся, главным образом, от страха, что за ним последует Джоан или его узнают, задержат и вернут в Молден как беглого должника. Он прибыл в сердце графства ещё до рассвета: на постоялом дворе и в здании суда было темно, но в бухточке маячил «Пилигрим» с горящими на стеньге и по левому борту фонарями, а люди на палубах, как и на пристани, гнули в их свете спины, готовя корабль к смене приливно-отливного потока. Луна, теперь уже почти севшая, скрыла все звезды, кроме утренней; Эбенезер с удовольствием представил, что та висит над меридианом Лондона, подобно той древней, что появилась над Вифлеемом, и направляет его в колыбель судьбы.

«Генри Берлингейм превратил бы сей образ в фарш, – подумал он и, привязав лошадь, нервозно направился к причалу. – Не знаю, кто я – Волхв, Мессия, Лазарь или Блудный Сын».

Он не успел пройти далеко средь трудившихся грузчиков, когда на плечо его легонько легла рука и кто-то сзади спросил:

– Так быстро покидаете Кук-Пойнт, господин Лауреат?

Эбенезер повернулся взглянуть на своего поимщика. Человек, которого он увидел, хотя и казался смутно знакомым, не был из тех, чьи намерения поэт мог уверенно расценить как враждебные – грязный, оборванный старикан с нечёсаной бородой и без парика; худой, словно скелет, а занят он был тем, что свёртывал пеньковые тросы.

– Кто вы такой? – вопросил Эбенезер.

Тип выказал великое изумление.

– Вы даже не узнаёте меня? – вскричал он, как будто такая возможность была слишком хороша для правды.

Лауреат тревожно всмотрелся: если не брать в расчёт метаморфозу сугубо волшебную, то этот человек не был Берлингеймом, Макэвоем, Соутером, Смитом и Эндрю Куком. Ни его платье, ни занятие не выдавали и шерифа графства.

– Я не знаю ни вас, ни причины, по которой вы ко мне пристаёте.

– Ах, полно вам, мистер Кук, сэр, не бойтесь. Мне всё равно, куда вы плывёте и плывёте ли, а если бы и не было всё равно, то не важно: сами видите, я лишь портовая крыса и не могу вас остановить.

– Тогда прошу позволить мне удалиться, – сказал Эбенезер. – Мне нужно немедленно найти проход к тому кораблю.

– В самом деле? – Грузчик расплылся в беззубой улыбке и стиснул плечо поэта. – А мадам Кук плывёт с вами, или дела удерживают её в Молдене?

– Сейчас же уберите руку и вашу наглость, иначе я сделаю так, что вас вышвырнут! – пригрозил Эбенезер. Говорил он гневно, но в душе ужасался перспективе оказаться задержанным. За ними уже с интересом наблюдал джентльмен, стоявший чуть дальше.

– Вы мало чем можете навредить мне, – издевательски осклабился грузчик. – Жалованье у меня такое, что пусть вышвыривают, не беда, ниже дна я не упаду. Можете считать, что я тот, кому нечего терять, потому что всё уже потерял.

– Это печально, – начал Эбенезер, – но я не понимаю…

– Знайте, господин Поэт, что недавно я сам был джентльменом с лошадью и собакой, с париком и камзолом; отвечал за множество табачных полей, но благодаря вам, сэр, ныне для меня удачный день, если работа изматывает так, что я засыпаю, не замечая урчания брюха; я хожу в лохмотьях и не пожинаю ничего, кроме вшей, обмороза и чирьев.

Не веря ушам, Эбенезер нахмурился.

– Благодаря мне? – Он вдруг узнал приставалу и опасливо вздрогнул. – Вы Спурданс, надсмотрщик моего отца!

– Не кто иной, как он самый, который был обманут вашим папашей, пал жертвой заговора вашего нечестивого дружка Тима Митчелла и разорился вашими трудами!

– Нет, нет! – запротестовал Эбенезер. – Вы знаете далеко не всё! – К своему смятению он увидел, что заинтересованный джентльмен подступил ближе. – Вас погубила моя несчастная невинность!

– Слепы вы, а не я! – возразил грузчик. – Знаю, что Молден вы отдали по неведению, а также мне, как и вам, известно, что Тим Митчелл – не Тим Митчелл, а Сьюзен Уоррен – не Сьюзен Уоррен. Но ещё я знаю, что старый капитан Митчелл, каким бы он ни был коварным и бесчеловечным негодяем сколько-то лет назад, в последнее время находился во власти вашего приятеля! Это Тим Митчелл – главный сутенёр, кем бы он ни был и на кого бы ни работал; это он управляет опиумной торговлей от Нью-Йорка до Каролины; это он сговаривается с мсье Кастином и Голыми Индейцами; это он заключает контракты с вашим отцом и остальными, чтобы превращать их особняки в бордели и опиумные притоны; теперь табачный рынок рухнул, и горе честному надсмотрщику, который ничего с него не получит! – Спурданс схватил Эбенезера за другое плечо и подтолкнул к борту судна. – Не разори его какой-нибудь болван вроде вас, не отличающий чёрного от белого, бедолагу уволил бы продажный хозяин; вынеси он зло на публику, все соседи набросились бы на него, как один, чтобы не пресеклись их удовольствия, а если бы несчастный доставил неприятности вашему безымянному дружку…

– Осторожнее, сэр, борт! – крикнул джентльмен, приближаясь, и обнажил короткую шпагу.

– Я бессилен! – задохнулся Эбенезер, прозревая опасность. – Этот человек…

– Отпусти его! – приказал незнакомец.

Спурданс дико взглянул на клинок.

– Мне нечего терять, побери вас чёрт! Этот негодяй и его дьявольский подельник…

Незнакомец хлестнул его по лицу фухтелем шпаги, и прежде, чем тот успел собраться, острие упёрлось Спурдансу в горло.

– Ни слова больше об этом, – прошипел джентльмен, – ни сейчас, ни потом, иначе оно станет твоим последним на земле. – Сошедшимся грузчикам незнакомец объявил: – Этот полоумный напал на господина Кука, Лауреата-Поэта Мэриленда! Если он ваш товарищ – заберите его отсюда, пока я не натравил на него шерифа.

Несмотря на высокую вероятность того, что опасаться быть опознанным уже поздно, Эбенезер всполошился, когда прозвучало имя. Однако поведение незнакомца привело грузчиков в трепет: двое помогли побитому Спурдансу дойти до постоялого двора, а третий вызвался переправить обоих джентльменов на «Пилигрим».

– Боже, сэр, вы спасли мне жизнь! – сказал Эбенезер.

– Почитаю за честь, мистер Кук, – ответил тот. Он был невысок, черняв и крепкого сложения, ощутимо старше поэта; имел натуральные серо-стальные волосы и бородку того же оттенка, а вот куртка, башмаки и бриджи, хотя и простого пошива, были из дорогого на вид материала.

– Гичка «Пилигрима» вон там, – сообщил незнакомец. – Я Николас Лоу из Талбота, направляюсь в Сент-Мэри-сити.

Но едва он назвался, как лицо его высветилось фонарём прохожего грузчика: Эбенезер сразу узнал эти ясные глаза, порченые зубы и ахнул:

– Генри!

– Николас, – повторил Берлингейм. – Николас Лоу из графства Талбот. Вы путешествуете один, сэр? Насколько я понял, вы были женаты.

Поэт покраснел.

– Я… Я постараюсь объяснить, Генри, когда будет время. Но, Боже, ты же поразил Спурданса не из-за меня?!

– Других причин не было, – сказал Берлингейм. – Мужчина может видеть друга в нужде, но не потерпит друга в кровавой беде. И называй меня Николасом, пожалуйста, потому что меня зовут Николас.

– Какие ужасы он наговорил о тебе и об отце! Мне дурно!

– Нелепая чушь.

Эбенезер покачал головой.

– Но зачем ему лгать? Он же сам заявил, что терять уже нечего.

– Даже если человеку нечего терять, то этого мало для доверия, – ответил Берлингейм. – Особенно если он что-то выгадывает благодаря сему факту.

– Ему нечего и выгадывать, если много теряет, – горько добавил Эбенезер, размышляя о нападении на Спурданса.

– Однако убери все перспективы приобретений и потерь. Тогда, невзирая на то, что твой свидетель имеет в качестве грота Правду, его рулём будет Фантазия, а ветром – изменчивый Случай.

– Значит, ты хочешь, чтобы я думал, будто доверия не заслуживает никто? – спросил Эбенезер. – Сдаётся мне, у такого цинизма имеется мотив!

– То, что святой называет цинизмом, – пожал плечами Берлингейм, – человек светский зовёт здравым смыслом. Факт таков, что доверять можно всем людям, но не в одном и том же. Как я могу препоручить морскому капитану жизнь, но не жену, так я могу положиться на намерения Бена Спурданса, но не на его сведения. Доверять человеку во всём станут только дети, дураки или несчастные, ослеплённые любовью, как бедная Джоан Тост.

Лицо Эбенезера запылало.

– Ты знаешь про мой позор?!

Берлингейм пожал плечами.

– То, что мы не ангелы – это позор человечества, согласен? Что такого стало мне известно, кроме того, что ты – человек, а Джоан Тост – дура, как я и говорил?

– Но я – ещё один дурак! – всхлипнул поэт. – Что, если не любовь к тебе, все эти месяцы закрывало мне глаза на твоё поведение, затыкало уши в ответ на твои же признания и жуткие сообщения других, так расстроило рассудок, что я оправдываю твоё откровенное малодушие?

– Ты веришь этому олуху надсмотрщику, – презрительно сказал Берлингейм. – Почему бы тебе тогда не заглотить ещё и крючок, и подлесок – поверить тем, кто говорит, будто это я свёл Куда с Джейкобом Лейслером и запустил всю цепочку революций? Почему бы не согласиться с теми джентльменами, которые производят меня в главные пособники Папы, или короля Людовика, или Якова Второго, или Уильяма Пенна, или самого дьявола?

– Я больше никому не верю, – ответил Эбенезер. – Не верю ни во что на свете, кроме того, что Балтимор – образец добродетели, а Куд – чистое воплощение зла.

– Тогда я вынужден сделать твоё разочарование полным, – сказал наставник. – Но идём на корабль, а не то уплывёт без нас. – Он направился к гичке «Пилигрима», Эбенезер же замешкался. – Давай, что тебя держит?

Поэт прикрыл глаза.

– То же, что гонит вперёд – стыд и страх!

– Это cantinières[320] всех великих предприятий, и с ними приходится жить.

– Нет, – возразил Эбенезер. – Наш разговор подрезал крылья моей решимости: я не могу бежать в Англию.

– Я тебя и не звал – только в Сент-Мэри-сити со мной, по неотложному делу.

Эбенезер покачал головой.

– Каково бы ни было твоё дело – правое или неправое – меня оно более не касается.

– Твоя сестра Анна – тоже? – улыбнулся Берлингейм. – Именно с ней я собираюсь увидеться в Сент-Мэри-сити.

– Анна в Мэриленде?! Что за новый кошмар?

– Здесь и сейчас у нас нет на это времени, – рассмеялся Генри и повёл Эбенезера за руку к ожидавшей гичке. – Видишь, как «Пилигрим» травит якорь? Смена вод начинается.

Поэт ещё секунду сопротивлялся знакомым, призывным чарам бывшего наставника, но известие об Анне – хотя он допустил, что и оно лживо – было слишком удивительным и интригующим, а потому не могло остаться без внимания. Во время переправы в бухту Эбенезер рассеянно ощупал кольцо, как поступал всякий раз, когда вспоминал о сестре, и с лёгким шоком сожаления ощутил рыбную кость вместо серебра.

«Что теперь делает Джоан?» – подумал он и украдкой опустил кольцо в карман, дабы то не навело Берлингейма на расспросы.

Так как у него не имелось багажа, кроме конторской книги, запись пассажиром на «Пилигрим» заняла считанные минуты. Ко времени, когда на плоском горизонте обозначился солнечный ободок, корабль оставил Каслхейвен-Пойнт по левому борту и устремился в открытые воды Чесапикского залива. Желая и согреться, и не увидеть Кук-Пойнт вновь, Эбенезер настоял на том, чтобы они спустились вниз, и тотчас потребовал сообщить новости об Анне.

– Судя по тому, что ты рассказал в кембриджской таверне, – проговорил он устало, – она приходится близнецом, скорее, Джоан Тост, чем мне. Но если Анна и вправду пересекла океан, то с целью, мне сдаётся, не столь благочестивой, как у Джоан. Что ты узнал о ней, Генри?

– Всё по порядку, – ответил Берлингейм. – Для начала настоятельно прошу тебя называть меня Николасом Лоу. Твоего друга и наставника Берлингейма больше нет, он погиб от собственной руки.

– Нет, Генри, – утомлённо отмахнулся Эбенезер. – Я сыт по горло интригами и притворством. Мне всё равно, как и зачем ты замаскировался.

– Тут дело иное, – упорствовал друг. – Клянусь, что Ник Лоу – моё законное имя. Помнишь, с какой целью я впервые очутился в Дорсете, помимо того, чтобы проводить тебя в Молден? Отыскать Уильяма Смита, который располагает некой частью тайной истории Джона Смита.

– Пресвятая Мария, кажется, минуло лет десять с той поры! Ты хочешь сказать, будто забрал бумаги у твоего приятеля бондаря и по ним выяснилось, что тебя зовут Николас Лоу?

– Не спеши, не спеши, – посмеялся тот. – Всё куда запутаннее. Я ещё не завладел ими, но когда впервые узнал, что бумаги у Смита, то просто из любопытства спросил, какова участь, постигшая сэра Генри Берлингейма в последней части, и, помимо прочего, поинтересовался, упоминаются ли там его потомки. Тот ответил, что, насколько помнит, с Берлингеймом вообще ничего не случилось: Джон Смит каким-то образом исхитрился лишить девственности шлюху-дикарку, и вскоре они оба вернулись в Джеймстаун.

Эбенезер наморщил лоб.

– Какая девственность? В прошлый раз я читал ту часть, которую ты отнял у иезуита, и она кончалась их пленением.

– Это-то и печально, – ответил друг. – У бондаря вовсе не история Смита, а фрагмент «Приватного журнала сэра Генри Берлингейма», в котором повествуется о приключении Смита с Покахонтас. В плимутской карете ты и читал первую. Понимаешь двойную важность этих новостей?

– Я понимаю, что твои поиски оказались бесплодными, если только в Мэриленде не найдётся других Смитов, которым ты будешь грозить кастрацией.

Берлингейм расхохотался.

– Ты даже не представляешь, до какой степени уместны твои слова! Но да, из этого следует один вывод: насколько я знаю, история Смита заканчивается в том месте, которое мы прочли последним; остальное либо утрачено, либо не было написано, а имя сэра Генри в отчётах больше не появляется. Узнав об этом, мне пришлось признать своё поражение, надежду установить мою личность – потерянной, но тут я решил создать таковую извне. Я отправился к полковнику Генри Лоу из Талбота, которого годы тому назад спас от пиратов Тома Паунда, и, объяснив, кто такой, испросил о спасении, в свою очередь, моей жизни через усыновление меня. Так родился Ник Лоу – из ничего и без родовых мук.

– Признаться, с трудом нахожу надобность во всём этом, – сказал Эбенезер, – и ещё меньше понимаю, как сие спасёт твою жизнь. Но Бог свидетель, это не первый твой загадочный поступок.

– Если считаешь его загадочным, то ещё раз осмысли тот факт, что у бондаря хранится не история Смита, а «Приватный журнал» сэра Генри. Помнишь, как я раздобыл его первую половину? Выкрал в Англии письма Куда у его курьера Бена Рико! «Приватный журнал» находился в распоряжении именно Джона Куда, а не Балтимора!

Вопреки нежеланию выказывать сколь-нибудь серьёзный интерес к делам Берлингейма, Эбенезер не сумел скрыть любопытства, вызванного сим откровением.

Генри продолжал:

– Сначала после того, что я узнал от Бена Спурданса, меня не особенно удивило, что Куд доверил бумаги Биллу Смиту, ведь тот был главным подручным капитана Митчелла на Восточном побережье. Но чем больше я размышлял, тем мутнее казалась история: если Смит был из окружения Куда, то почему имя бондаря попало в список, который я получил от Балтимора? И чем объяснить то чудесное совпадение, что Куд, как и Балтимор, доверил свои бумаги людям с фамилией «Смит»? Лишь через несколько дней после твоей женитьбы, когда мне удалось переговорить со Спурдансом в кембриджской таверне по существу дела, я узнал, что Куд вообще не давал Смиту никаких документов – бондарь давным-давно украл их у Бена. Это Спурданс – пособник Куда, и значительность доставшегося приза побудила Билла Смита стать пособником Балтимора. Фактически, именно этот случай и заставил Балтимора разделить драгоценный журнал Ассамблеи надвое – не натрое, как мы полагали – и доверить половины двум иным друзьям по имени Смит. У него имеется склонность к подобным театральным приёмам, но этот выверт дорого ему обошёлся.

– Получается, Смит – слуга Балтимора, а Спурданс – Куда? – спросил Эбенезер, не веря ушам. – Как же такое возможно, если один – законченный негодяй, а другой, при всём его норове, человек честный? И как агент Балтимора поставляет опиум и шлюх капитану Митчеллу – то есть Куду? Ай, сдаётся мне, что здесь преобладает скорее удобство построения, а не правда; этот рассказ – сплошная хитрость, и ты соткал его челноком интриги на ткацком станке моей доверчивости! В общем, история создана из ничего, а потому даже не сходится воедино. Это ткань противоречий.

– Так оно и есть, – признал Берлингейм, – если исходить из допущений, которые руководили нами обоими. Но мы подобны одному шведскому штурману, которого я знавал в Барселоне: он выдумал хитрый способ определять долготу по звёздам и был необычайно точен во всех отношениях, кроме одного – до самого смертного часа этот человек не мог припомнить, находится Антарес в созвездии Скорпиона, а Арктур – в созвездии Волопаса, или наоборот. В результате он как-то вычислил долготу по Антаресу с азимутами Арктура и посадил корабль на Гудуинские мели! Проще говоря, я знал, что Митчелла поддерживает какая-то могущественная внешняя сила, ведо́мая чем-то более зловещим, чем простая выгода, и, поскольку всё устроено хитроумно, сперва предположил, что во главе стоит Куд. Альтернатива не осеняла меня до той самой истории со Спурдансом и Биллом Смитом…

Эбенезер сидел, изнеможённо сгорбившись, но теперь выпрямился.

– Ты же не собираешься сказать, что в перевозки Митчелла замешан Балтимор?!

Берлингейм хладнокровно кивнул.

– Не просто «замешан», Эбен: он сердце, мозг и рука всего! План лорда в том, не меньше, чтобы так обессилить англичан в Америке опиумом, а дружественные селения дикарей – заразой, что несколько правительств сдадутся французам и Голым Индейцам мсье Кастина. После этого пообещал вмешаться сам Папа – он объединит все колонии в одну огромную католическую епархию, а Балтимор в награду за труды станет коронованным императором Америки при жизни и католическим святым – после смерти!

– Но это абсурд! – воспротивился Эбенезер.

Берлингейм пожал плечами.

– В том, что за Митчеллом стоит Балтимор, я уверен, а если взглянуть через призму этого знания, то вся история Провинции предстанет иной: быть может, истинными героями были старый Уильям Клейборн с Пенном, губернатором Фендаллом и остальными, а чудовищем – Балтимор? Всё, что мне известно о Куде – это то, что он выступал против мэрилендских правительств: тебе не приходило в голову, что все они могли быть такими же продажными, как сам Балтимор, а Куд, как Сатана Мильтона[321], заслуживает нашего сочувствия больше, чем осуждения?

Эбенезер прижал ко лбу ладонь и содрогнулся.

– Такая перспектива потрясает меня!

– В конце концов, есть и факты – я был главным интриганом Балтимора все эти четыре года и посвящён в них больше, чем знал Саллюстий о Катилине[322]. Трудность в том, что даже внешне они сомнительны – вдвойне, если допустишь, как подобает людям мудрым, что злое деяние можно совершить с добрым намерением, а доброе – со злым; и втройне, если сочтёшь, что правое и неправое подобны движению по ветру и против ветра, а это зависит от точки зрения, широты, обстоятельств и времени. Короче, история напоминает водопои в дебрях Африки, о которых я слыхал: там самые разные твари пьют бок о бок с равной для себя пользой.

– Но что же остаётся, как не заявить, будто доступные факты – ничто для вынесения суждений? – спросил Эбенезер. – Не это ли я подтвердил минувшей осенью ценой своего имения?

– Вовсе нет, – ответил Берлингейм, – потому что судья надевает свои ценности вместе с мантией и париком, они предоставляются ему легионом судимых; у жюри присяжных же нет иного дела, кроме как решать по фактам. Вдобавок последние видят стороны воочию, слушают показания, а потому способны делать выводы об их характере. При всей печальной известности Джона Куда, я ни разу не встречал человека, который видел бы его воочию; точно так же, несмотря на славу, влиятельность и то великое доверие, которое Балтимор оказал мне, сам я видывал лорда не больше, чем ты.

– Как такое возможно?

Берлингейм ответил, что все его сношения с последним осуществлялись через посыльных, так как тот, ссылаясь на болезнь, уединился в своих покоях.

– Сейчас, – сказал он, – Балтимора невозможно увидеть, однако недавно я торжественно поклялся себе: если на свете и впрямь живёт такое создание, как Джон Куд, который побывал католическим священником, служителем Церкви Англии, шерифом, капитаном, полковником, генералом и Бог знает, кем ещё, то я с ним встречусь лицом к лицу и спрошу, за что он борется! Я направляюсь в Сент-Мэри-сити как раз для того, чтобы найти его, и Анну тоже.

При упоминании сестры все мысли о политиках Мэриленда выветрились у поэта из головы, и он снова требовательно спросил, почему Анна с Эндрю пожаловали в провинцию так задолго до запланированного срока.

– Цель твоего отца прояснится, если я скажу тебе, что прибыли они не вместе, – ответил Берлингейм. – Он отправился, чтобы разыскать её, и, возможно, переговорить с Митчеллом. В последний раз, когда я видел его, Эндрю думать не думал, что у него больше нет имения в Мэриленде, но сейчас, наверное, уже слышал новости…

– Значит, обвинение Спурданса справедливо, и мой отец с Митчеллом заодно?!

– Насколько я знаю, пока ещё нет, но вскорости так и случится. С войной, нехваткой чужеземных рынков, несносной погодой, недостаточным количеством кораблей и выносливых растений, с мухами, земляными червями, рогатыми гусеницами, пожарами, морозами, опасностью с моря и от врагов табачный плантатор пребывает сегодня в тяжёлом положении. Кто-то продал половину владений, чтобы очистить оставшиеся; кто-то принялся сеять нечто другое, едва ли стоящее трудов; третьи перебрались в Пенсильванию, где почва ещё не настолько выщелочилась и выдохлась, а некоторые, кому не по душе такие альтернативы, перешли от земледелия к занятиям более прибыльным. У меня есть основания думать, что старый Эндрю перед отплытием имел по этому поводу аудиенцию у лорда Балтимора, иначе ему было бы незачем направляться из Пискатауэя прямиком к капитану Митчеллу, где я и Джоан заметили его два дня тому назад. Тогда-то мы и бежали вдвоём: она – предупредить тебя о его присутствии, я – заключить сделку с полковником Генри Лоу и встретить вас обоих здесь. Мне больше нельзя оставаться у Митчелла не только потому, что я узнал о безнадёжности своих поисков, но и потому, что настоящий Тим, как я слышал, уже на пути в Провинцию. Более того, иезуитский священник Томас Смит, которого мы навестили близ Оксфорда, пожаловался лорду Балтимору на моё дурное с ним обращение, так что на меня взирали с подозрением со всех сторон.

– Но чёрт побери! – вскричал Эбенезер. – Что с моей сестрой? Где она и зачем приехала в Мэриленд?

– Ты знаешь причину не хуже меня, – ответил Берлингейм.

– То, что она любит тебя?! – простонал поэт. – Ах, Господи, как бы порадовали меня такие новости во время оно! Но теперь, когда ты известен мне как воплощённая похоть, я чувствую то же, что Мать Церера после того, как Плутон взял в жены Прозерпину. И ранен – поистине, ранен до глубины души – когда думаю, как превознесла сестра мою невинность, присовокупила к ней свою там, на почтовой станции в Лондоне, и скрепила наши девственные обеты серебряным кольцом! Всё это было коварным и жестоким обманом: ты давно лишил её невинности в летнем доме и совокуплялся с нею в Лондоне за моей спиной, даже в самый день моего отъезда до того, как я закончил дела с Беном Брэггом – ваша парочка миловалась и куковала у всех на виду. Криводушие! Какое бесстыдное удовольствие она, должно быть, испытывала, клянясь мне в целомудрии, в тот самый момент, когда ещё ощущала на себе твои руки и желала очередного экзерсиса в твоей постели! Теперь понятно, почему то последнее прощание смутило меня. Так же с кольцом: она настолько прикипела к тебе, стоявшему скрытно поодаль – и десяти ярдов не было – что представляла, будто надевает его на палец тебе, и чуть не лишилась чувств от этой фантазии!

– Хватит – приказал Берлингейм. – Если ты, правда, веришь в сей вздор, то ты не столько невинен, сколько глуп!

– Отрицаешь?! – возопил Эбенезер. – Ты отрицаешь, что именно из-за этой похабной связи отец изгнал тебя из Сент-Джайлса, как только ему стало известно?

– Нет, не совсем.

– А грязная похвальба в кембриджской таверне! – гневно поднажал поэт. – О том, что сестра умоляла тебя взять её, и выставила свои секреты на твой обзор, и сходила с ума от радости в твоих скользких игрищах? Теперь ты и это отрицаешь???

– По сути довольно верно, – вздохнул Берлингейм, – но вот чего ты не понимаешь…

– Тогда в чём моя глупость, кроме того, что я слишком превозносил её, и это не позволяло мне понять: обычная похоть, испытываемая к тебе, привела Анну в наши комнаты на Темз-стрит, и та же самая чудовищная похоть погнала её на край света греть твою постель!

– Довольно, дурень! – воскликнул Берлингейм. – Правда, любовь ведь и погнала её сюда, или похоть, если тебе так угодно; но любовь или похоть – о, Иисусе Христе, Эбен! – неужели ты так и не понял, что все эти годы именно ты её объект?

Лицо Эбенезера причудливо исказилось.

– Отец наш Небесный, Генри! Что ты говоришь?

Берлингейм провернул в ладони кулак и нахмурился, глядя на палубу.

– Друг мой, твоя сестра – натура ведомая и расколотая: одна половина её души жаждет единения с твоей, тогда как другая отвращается от одной мысли. Она испытывает к тебе не любовь и не похоть, а сильнейшую потребность в слиянии, которая заслуживает не столько порицания, сколько благоговения. Как Аристофан утверждал, будто мужское и женское суть разъединённые половины древнего целого, так и Анна, заключил я давно, волей-неволей стремится к той тёмной одинаковости, которую близнецы разделяют в утробе, к почти зародышевой близости детских лет.

– Я содрогаюсь при этой мысли! – прошептал Эбенезер.

– Как и она – настолько, что фантазия Анны допускает оную лишь в замаскированном виде, однако именно такая идея и никакая другая толкнула её ко мне в летнем доме! Это случилось посреди чудной майской ночи – ночи твоего шестнадцатилетия – и Водолей разразился метеоритным дождём, хотя время для него уже несколько дней как миновало. Я засиделся на воздухе допоздна, чтобы понаблюдать за этими падающими звёздами и нанести их на карту моего собственного изготовления; был до того поглощён работой, что, когда Анна подошла сзади…

– Ни слова больше! – крикнул Эбенезер. – Ты забрал её девственность, да проклянёт тебя Бог, и говорить тут не о чем!

– Напротив, – ответил Берлингейм, – мы несколько часов обсуждали тебя, спавшего в своей комнате. Анна уподобила тебя Люциферу – утренней звезде, а себя – Геспер, смертной звезде вечера. Когда же я сообщил ей, что эти звёзды-близнецы суть одно и то же, да и вообще являются планетой Венерой, а не звёздами, то она чуть не лишилась чувств из-за ряда знамений, заключавшихся в сём факте! Тогда мы надолго застряли в летнем доме и провели в нём ещё много благоуханных ночей, но клянусь, я всегда тешил её лишь как замена тебя и никак иначе.

– Боже, и ты полагаешь, что это говорит в твою пользу?

Берлингейм улыбнулся.

– Тебе придётся скушать два факта, Эбен. Первый – то, что, как ты мог догадаться, я люблю не часть мира, а его разноцветное целое со всеми крайностями и противоречиями. Я очарован одинаково Кудом и Балтимором, за что бы они ни ратовали, и ты знаешь, сколь разная почва усваивала моё семя. По этой самой причине я никогда не любил ни тебя, ни твою сестру Анну – только обоих нераздельно, и я не мог вожделеть кого-то одного из вас, без другого. Отсюда вытекает второй факт: чёрт знает, как часто разогревалась её кровь, когда она заговаривала о тебе, и чёрт знает, сколько раз я целовал её как символ вас обоих и играл в низкопробные, ею изобретённые игры, и всё же сестра твоя – по-прежнему девственница в том, что касается меня!

Он рассмеялся, видя потрясение и неверие Эбенезера.

– Нужно переварить, да? Подумай, с каким наслаждением она ребёнком изображала Елену для твоего Париса, но по ошибке постоянно называла тебя «Поллуксом»[324]! Вспомни тот день на Темз-стрит, когда ты попрекнул её отсутствием ухажёров и поддразнил, предложив меня…

Эбенезер схватился за горло.

– Пресвятая Дева!

– Она ответила, – продолжил Берлингейм, – что поиски воздыхателей были бесплодны, «поскольку человек, которого она любит, по ошибке приходится ей братом-близнецом»! И в свете сказанного мною поразмысли над серебряным украшением вашей матери, которое Анна вручила тебе на почтовой станции: знал ли ты, что она прочитывала буквы «ANNE B» как соединение «ANN» и «EB»? Может ли поэт быть слеп к значению этого дара и манеры его вручения?

– Если поразмыслю, то рискую выблевать ужин, – простонал Эбенезер. – Но должен признать, что во всём сказанном присутствует некоторый смысл… – Его лицо посуровело. – Кроме того, что она ещё девица! Это чересчур!

Друг пожал плечами.

– Хочешь верь, хочешь нет. Молюсь, чтобы мы скоро нашли её – сможешь тогда, если угодно, заручиться мнением врача.

– Но твоя похвальба в кембриджской таверне!

– Многие тасуют карты, которые не играют. Я мог бы с той же лёгкостью отыметь тебя в хлеву Билла Митчелла, но правда в том, как уже сказано, что томлюсь я не по тому или другому из вас, а по обоим как одному. Наверное, настанет день, когда тайное вожделение Анны одержит верх над рассудком, как и твоё собственное (которое, сколько ни отрицай, мне очевидно!), и если такой день забрезжит, то я, быть может, обрушусь на вас кулём на куль, как поступил с любовниками Катулл, и, опять же, как этот шустрый поэт, пришпилю тебя к твоим трудам – нет, насажу обоих, словно мясных голубей на вертел!

Эбенезер поёжился.

– Слишком много, Генри, чтобы впитать: Куд – герой, мой отец разыскивает в Мэриленде Анну и сходится со злодеем Балтимором, сама сестра ещё девица, а ты после всего, что вывалил, оказываешься совершенно невинным и по-прежнему – моим другом! Представь: ты нисколько не упрощаешь дела, когда заявляешь, будто страсть Анны взаимна! Столь распутная мысль мне и в голову не приходила!!!

Берлингейм поднял брови.

– Значит, ты ловко провёл своих слуг в Сент-Джайлсе. Миссис Твигг имела обыкновение рассказывать мне…

– Она была старой хрычовкой с гнусным воображением!

– А то! У них был даже стишок, который…

– Знаю я этот их мерзкий стишок, о чём бы он ни был, – нетерпеливо сказал Эбенезер. – Я сызмала слышал таких десяток. Не новость для меня, учти, и твой злокозненный наговор, хотя ничуть не удивлён, что ты подобное мнение разделяешь. Мы с бедной Анной с рождения дышали в атмосфере двусмысленности, нам часто приходилось краснеть и опускать глаза. С тех пор, как мне исполнилось десять, отцовская прислуга воображала о нас худшее лишь потому, что мы – близнецы. Сестре не повезло, её тело расцвело рано, и даже закадычные подруги – даже та самая Мег Бромли, которая носила ей твои письма с Темз-стрит – все заявили, что её созревание – моя работа, и своим перешёптыванием доводили Анну до слёз! Имей в виду, что всё это говорилось без каких-либо оснований, кроме близнячества и того факта, что мы, в отличие от многих братьев и сестёр, никогда не ссорились – предпочитали любострастному миру общество друг друга! Мне этого не постичь.

– Значит, при всей твоей кембриджской учёности ты не учён и вполовину, как твоя сестра! – рассмеялся Берлингейм. – Когда я впервые распознал её беду ещё до того, как Анна поняла оную сама, мы предприняли пространное и тайное изыскание касательно близнецов – их места в легендах, религии и мире. Таким исследованием я намеревался не столько излечить её зуд – по поводу которого я вовсе не был уверен, что он порочен – сколько понять его, увидеть в перспективе пёстрой истории вида и через это постичь наиболее просвещённый способ с ним разобраться. Незачем говорить, что интерес мой был столь же искренним, сколь и её; я ясно понимал: любовь ко мне, в которой она часто клялась, была любовью к тебе – перенаправленной и переиначенной благочестивым сознанием. Когда Анна бежала в летний дом, где ждал её я, она уподоблялась ветренице, стремящейся в монастырь, чтобы сделаться невестой Христовой, и я всерьёз опасался, что если в скором времени не излечить недуг, он полностью лишит её рассудка или толкнёт к какому-нибудь заместителю, не столь пекущемуся о её чести, как я.

– Боже правый!

– Поэтому я поощрял Анну, – продолжил Берлингейм. – Я признался ей в любви – сказал, как понимаешь, полуправду – и мы совместно приступили к исследованию туманного края легенд, христианских и языческих. Мы изучали их четыре года – от твоих четырнадцати до восемнадцатилетия – и неизменно втайне. Внешне наше занятие было безупречно, а я желал, чтобы и ты присоединился к нам, но Анна даже слышать об этом не хотела. Воистину, Эбен, какой же неутомимый школяр твоя сестра! – Вспоминая, Берлингейм восхищённо покачал головой. – Я не успевал находить для неё фолианты о путешествиях, языческих ритуалах и практиках: она набрасывалась на них, аки львица на жертву, смаковала огромными кусками и жаждала ещё! Готов поставить жизнь на кон – в семнадцать лет она была первейшим мировым знатоком всего, что касалось близнецов, и остаётся таковым по сей день.

– А я и не догадывался! – Эбенезер встряхнул головой и непонимающе рассмеялся. – Но что такого можно знать о близнецах, кроме того, что нас зачали в одном соитии?

– Ну как же: что ваш знак – Близнецы, а время года – весна, – ответил Берлингейм.

– Тут нечего изучать. Это всем известно.

– Как и то обстоятельство, что весна, а май – в особенности, есть сезон плодородия и первых гроз.

– Не дразнись! – раздражённо рыкнул поэт. – Эти день и ночь были самыми ужасными в моей жизни, я еле живой от потрясения и желания выспаться, не говоря уж о тоске. Если все твои штудии не принесли плодов кроме этих, покончим с ними и отдохнём. Ничего дельного.

– Напротив, – возразил Берлингейм. – В наших находках дельного столько, что ты, сдаётся мне, приостановишь поиски Анны, пока не дослушаешь, ведь лучше погибнуть, чем спастись ложным Мессией. – Он посерьёзнел. – Тебе известно, что весна есть сезон плодородия и бурь, но знаешь ли ты, как знает твоя сестра, что из всего на свете, чего боялись наши сиволапые предки, три вещи беспокоили их превыше прочего: молния, гром и близнецы? Ведал ли ты, что вам поклоняется весь мир – либо как душегубцам, либо как божествам, а то и как обоим? Трепет самого тёмного дикаря пронизан этой двойной нитью штормов и блуда, а наиболее просвещённые мудрецы прозревали в вас воплощение дуализма, полярности и восполнения. Вы – Божественные Близнецы, Сыны Грома, Диоскуры, Воанергес[325]; вы двойственные принципы мужского и женского, смертного и небесного, добра и зла, света и тьмы. Ваше древо – священный дуб, громовое дерево; ваш цветок – двулистная омела[326], гнездящаяся на дубе бытия, её белые ягоды-близнецы обозначают небесное семя и потому применяются для омоложения старого, оплодотворения худородного и превращения стыдливых девичьих фантазий в похотливые помыслы любви. Ваша птица – красный петух Шантеклер, певец любви и света. Ваших эмблем легион: вас представляют сдвоенные круги – луна и солнце, колёса солнечной колесницы, два отложенных Ледой яйца, сосцы Соломоновой невесты, окуляры Любви и Знания, мужские тестикулы и зоркие очи Бога. Вас олицетворяют жёлуди-близнецы – как потому, что они суть семена громового дерева, так и потому, что две их части согласуются, словно мужское и женское. Вас представляют близнецы-горы, груди Матери-Природы; в вашу честь водят хороводы у майского шеста с венком. Ваши священные буквы – «A», «C», «H», «I», «M», «O», «P», «S», «W», «X», и «Z»…

– Господи! – встрял Эбенезер. – Половина алфавита!

– У каждой свой смысл, – пояснил Берлингейм, – но все имеют отношение к соитию, бурям и двойственности Природы. Ваша «A», например – главная и сильнейшая буква из всех, божество в себе, ей поклоняются язычники огромного окружающего мира. Она представляет собой раздвоенную мужскую промежность, источник семени, а также – верхушкой и перекладиной – объединение двоих воедино, о котором я скоро скажу. Если поставить две «A» бок о бок, то узришь священные сосцы Матери-Земли, а также знак божественных Ашвинов[327], колесничих-близнецов из восточных преданий. Ваша «C» означает полумесяц, который, в свою очередь, напоминает плотскую саблю мужчины – без ножен и поднимающуюся на бой; две сплетённые «C» суть союз Неба и Земли, или Христа и его земной церкви…

– Ради всего святого, Генри, что это за тайны, которыми ты меня осыпаешь?

– Терпение, уже скоро, – сказал Берлингейм. – Ваша «H» живописует то же самое счастливое единение двух в одном: это зодиакальный знак Близнецов; мост между одинаковыми столпами света и тьмы, любви и учения, всякого такого; кроме того, это восьмая буква, а так как «8» есть мистический символ спасения (благодаря спаривающимся кругам), то неудивительно, что «H» является эмблемой примирения – претворения двух в одно.

– Снова эта загадка двух и одного! – восстал поэт.

– Никакой загадки не останется, когда узнаешь про «I» и «O», – сказал Берлингейм. – Во всех краях и во все времена народ считал, будто то, что мы видим, как «два», представляет собой падшие половины некоего древнего «одного»: то есть день и ночь, Земля и Небо или мужчина и женщина давным-давно были разъединены их греховными натурами, а падшая пара не станет благословенным целым до Второго Пришествия. Именно такова подоплёка истории Адама и Евы, басни Платона, падения Люцифера и Бог знает скольких ещё милых выдумок; об этом высказывается сам Создатель во второй эпистолии Папы Климента: Он объявляет, что Его Царствие придёт, «когда два станут одним, и наружное будет как внутреннее, и мужское соединится с женским». Потому все люди рассматривают акт совокупления как образ плодотворного союза противоположностей: объятие Божественных Близнецов, Два как Одно!

Эбенезер содрогнулся.

– И в этом случае, – с улыбкой продолжил Берлингейм, – ваши «I» и «O» становятся совершенно понятны: одно – мужское, другое – женское; вместе они являются великим египетским божеством Ио, венком на майском шесте в весёлый девичий праздник, жёлудем в шляпке, обрезанной крайней плотью иудея, генитальными буквами «P» и «Q», а также серебряным кольцом с печаткой, которое Анна надела тебе на палец на почтовой станции!

– Боже!

– Что касается остальных литер, то ваша «M» – это груди гор-близнецов, о которых я говорил; «S» – совокупление близнецовых «C» лицом к лицу, а также порождение священной «Z»; «W» – дубль-вы, как «M» – дубль-мы; «W», скажу я тебе, это пара «V», стоящих кулём к кулю, поэтому она есть знак Небесных Близнецов Индии – «Виртрахана», а также третья часть призыва друидов к их божеству, полностью – «I.O.W». «X», как «A» и «H», есть объединение Двух в Одно и в качестве такового почиталась задолго до убийства Христа; «Z» – зигзагообразная молния Зевса или любого другого бога по твоему усмотрению; в древних эмблемах она нередко дополняется кругами Божественных Близнецов…

– Довольно! – крикнул поэт. – Голова идёт кругом! В чём тут смысл, и какое отношение имеет всё это к нам с Анной?

– Да никакого, – откликнулся Берлингейм, – разве что я показал, сколь глубоко укоренены в человеке страх и почтение к близнецам, а также их связь с коитусом и погодой. По всей Африке рождение одинаковых детей сопровождается танцами развратнейшего толка: иногда этим как бы доказывается прелюбодейство матери, поскольку мужья обычно зачинают по одному ребёнку за раз; другие народы считают, будто с женщиной сношался Святой Дух, или у отца необычный лингам. На разных островах западного океана у дикарей принято швырять в стены домов, где родились близнецы, кофейные зерна: они полагают, что в противном случае один умрёт, поскольку подобные дети нарушают законы целомудрия, пребывая в объятиях ещё в материнской утробе! Во многих странах живущих близнецов нет вообще, потому что одного всегда убивают при рождении, но мёртвые или живые – они почитаются повсюду, и так происходит с незапамятных времён. У древних египтян были Таус и Таве из Серапеума[328] в Мемфисе, а также сестры Татаутис и Таебис – ибисы-служительницы из Фив; в Индии правили Яма и Ями[329], а также Ашвины, коих я упоминал ранее – они управляли Божественной Колесницей; персы поклонялись Ариману и Ормузду[330]; в древнееврейских мифах ведётся речь об Уце и Вузе[331], Хуппиме и Муппиме[332], Гоге и Магоге[333], Бне и Бароке[334], не говоря уже об Исаве и Иакове, Каине и Авеле – а то и, как принято у магометан, Каине и Аклиме, Авеле и Джумелле…

– Ах! – воскликнул Эбенезер.

– Некоторые считают, – продолжал Берлингейм, – что близнецами, как большинство богов Света и Тьмы, были Люцифер и Михаил. По той же причине древние эдессяне[335] Месопотамии, поначалу молившиеся Мониму и Азизу, решили рассматривать их как Иисуса и Иуду, вылупившихся из одного яйца!

– Невероятно!

– Не больше, чем сами Бог и Сатана…

– Не верю в это! – воспротивился Эбенезер.

– Тут вопрос не твоей веры, – рассмеялся Берлингейм, – а того факта, что другие человечишки считают сие истинным. Таково лишь переложение истории Сета и Гора или Тифона и Осириса, которых одни египтяне принимают за близнецов, а другие – просто за соперников. Но я переходил к грекам…

– Можешь пройти мимо, – вздохнул поэт. – Мне известно о Касторе и Поллуксе, сынах грома и молнии, а также о Елене и Клитемнестре, вылупившихся из яиц Леды.

– Тогда ты должен знать также об Идасе и Линкее, умертвивших Диоскуров; об Амфионе и Зете, которые разорили и заново отстроили Трою; об Ификле и Геракле, которые в одном предании – близнецы, а в другом – сводные братья, а также о Геспер и Фосфор, звёздах утренней и вечерней.

– А сейчас, полагаю, ты перейдёшь к Риму и скажешь о Ромуле и Реме?

– Да, – подтвердил Берлингейм, – не говоря о Пилумне и Пикумне[336] или Мутуне и Тутуне[337]. Из-за великого почитания этих античных близнецов оных переместили в христианскую Церковь, которой хватило ума канонизировать их. С тех пор греческие и римские католики молятся святым Ромулу и Рему, святым Кастулу и Полуевкту и даже святому Диоскору[338]; самые рьяные идут дальше и почитают как близнецов святых Криспина и Криспиниана, Флора и Лавра, Марка и Маркеллиана, Гервасия и Протасия…

– Слишком! – вскричал поэт. – Это чересчур!

– Ты ещё не слышал главного, – упорствовал Берлингейм. – Близнецами считают также святых Иоанна и Иакова, даже святых Иуду и Фому, поскольку «Фома» означает «близнец»[339]. Не буду морочить тебе голову Трифеной и Трифозой, которых в Послании к Римлянам приветствует Павел, а вместо них обратись-ка к арийским героям Балтраму и Синтраму, или к Кауту и Каутопату[340], а ещё к северным сказаниям о Зигмунде и Зиглинде[341] – кровосмесным родителям Зигфрида, или к Балдуру, духу Света у норманнов, и его недругу, тёмному Локи, который убил того ветвью омелы!

– Целое полушарие, переполненное божественными близнецами! – подивился Эбенезер.

Берлингейм улыбнулся.

– Однако для целого надобны полушария-близнецы: когда мы с Анной обратили взоры к западу, то обнаружили в сообщениях испанских и английских путешественников не меньшее изобилие Божественных Близнецов; не отличались в этом и бортовые журналы с отчётами о множестве странствий по Индийскому и Тихому океанам. Старик Кортес, когда насиловал славных Ацтеков, открыл, что они поклонялись Кетцалькоатлю и Тескатлипоке, а их соседи почитали Хун Хун Апху и Вукуб Хун Апху. Будь Писарро[342] и его отряды достаточно любознательны, чтобы спросить, они нашли бы в южном пантеоне таких близнецов, как Пачакамак и Вичома, Апокатекиль и Пикерао, Тамендонаре и Арикуте, Кару и Райру, Тири и Кару, Кери и Каме. Да что говорить – я и сам, справляясь там и тут у местных индейцев, узнал у Алгонкинов, что они почитают Менабожо и Чоканипока, а от Голых Индейцев севера – что они молятся Иоскехе и Тавискарону. От миссионеров-иезуитов я услышал о племени Зуньи, которое поклоняется Ахаюте и Матсаилеме; ещё одно – Навахо – чтит Тобадизини и Найенезкани; Маиду – Пемсанто и Онкоито, Квакиутль – Канигийлаку и Немокоису; Авикено – Мамасаланику и Ноакауа; все эти боги – близнецы. Кроме того, в далёкой Японии есть орда мохнатых карликов, которые молятся близнецам Ши-ача и Мо-ача[343], а средь богов южного океана правят великий Си Аджи Донда Хатахутан и его сестра-близнец Си Топи Раджа На Уасан…

– Меня с ума сведёт твоя карта!

– Клянусь, так их зовут.

– Неважно! Неважно! – Эбенезер встряхнул головой, будто приводя чувства в порядок. – Ты доказал самим скалам и тучам, что близнецовство – не великая редкость на этой земле!

Берлингейм кивнул.

– Во множестве таких пар близнецы выступают противоположностями и заклятыми врагами, как то Сатана и Бог, Ариман и Ормузд или Балдур и Локи, а их борьба отражает битву Света с Тьмой, убиение Любви Знанием или что угодно по твоему вкусу. Иные же пары воплощают двойственность человека, который наполовину ангел, наполовину зверь: в таких дуэтах один – смертный, а другой – небожитель. Третьи же суть боги блуда, как Мутум и Тутум или Пилумн и Пикумн; пусть они меньше, чем верховные божества, но памятны кровосмесной похотью, как Каин и его Алкима[344], и даже почитаемы за то, что зачали героя, как Зиглинда и Зигмунд. До чего же Анна любила истории о Зигфриде!

Поэт был так переполнен откровениями, что лишь отмахнулся.

– Но в чём бы ни состояла связь – в любви, ненависти или смерти, – заключил Берлингейм, – союз их всегда есть блеск, всеохватность, апокалипсис: нечто, чего жаждут и перед чем трепещут! Именно такого альянса всем сердцем желает Анна, как бы ни маскировал это её рассудок; именно сие заставило твою сестру обогнуть половину земного шара в поисках тебя, а вашего отца – искать её, чтобы вернуть домой. Именно к этому волей-неволей тянется, будто к свету цветок, твоё собственное сердце: превратить вас в одно – цельное и вскормленное, как никогда с рождения; или, словно стрелку к магниту, направить в гавань вашей судьбы! Того же жажду и я сам! И ничего более: я – Жених Всеохватности, Слиятель Противоречий, Супруг всего Творения, Космический Любовник! Генри Мор и Исаак Ньютон суть мои сводники и aides-de-chambre[345]; я часть за блистательной частью познал мою великую Невесту и возлюбил её disjecta membra[346], но томлюсь по Целому – по шипу в пазу, соединению полярностей, бесшовной вселенной, символом коей являетесь вы двое, in coito[347]! У меня нет родства, которое задаёт цель и место в порядке Природы – прекрасно: я пребываю вне Её и буду Ей господином и супругом!

Берлингейм настолько возбудился собственной риторикой, что в конце принялся расхаживать по каюте, жестикулируя, а голос его достиг высоты и звучности речи Энтузиаста[348]. Эбенезер, даже не будь он слишком смятен для скепсиса, едва ли усомнился бы в искренности прежнего наставника. Но он был ошарашен как осознанием, так и ужасом, потому схватился за голову и застонал.

Берлингейм остановился перед ним.

– Ты же, конечно, не станешь отрицать долю своей вины?

Поэт покачал головой и ответил:

– Я не стану отрицать, что душа человека глубока и пестра, словно Небесные сферы, или что в зародыше он обладает совокупностью полюсов и возможностей. Но меня потрясли твои слова о нас с Анной!

– Что я такого сказал, помимо того, что вы – люди?

– Этого вполне достаточно, – вздохнул Эбенезер.

К тому времени восточный горизонт ярко озарился солнцем, и «Пилигрим» ходко шёл по Заливу в направлении Пойнт-Лукаута и Сент-Мэри-сити. Другие пассажиры проснулись и засуетились у себя в каютах. По предложению Берлингейма оба закутались в шарфы и куртки, после чего вышли на палубу, где было удобнее говорить приватно.

– Откуда ты знаешь, что Анна в Сент-Мэри? Почему она не поехала сразу в Молден?

– В этом виноват твой слуга Бертран, – ответил Берлингейм и, рассмеявшись при виде оторопи Эбенезера, признался, что в сентябре, отправив лакея из дома капитана Митчелла в Сент-Мэри-сити, он поручил тому не только забрать поэтов сундук, но и по возможности предъявить на оный права под видом самого Лауреата, чтобы сбить Джона Куда со следа, пока они будут добираться до Молдена. – Для этого я опрометчиво одолжил ему твоё предписание…

– Моё предписание?! Значит, это правда – ты выкрал его в Англии!

Берлингейм пожал плечами.

– Не я ли собственноручно его начертал? Да и не вышло бы хуже, будь Паунд уверен в твоей личности? Так или иначе, задание твоего слуги было отчасти опасным, и я подумал, что если Куд похитит или убьёт его с бумагой на руках, то может счесть самозванцем тебя самого – это полностью перенаправит его компас! Однако же Бертран, похоже, не удовольствовался вызволением твоего сундука и прошёлся по Сент-Мэри-сити парадом, объявляя о своей должности в каждой ночлежке и кабаке.

Потому и вышло, сообщил далее Берлингейм, что Анна, достигнув какое-то время тому назад порта Сент-Мэри, поневоле решила, что брат её находится в городе, и сошла на берег, чтобы его разыскать.

– Сам я ничего об этом не слышал, пока к капитану Митчеллу не заявился старый Эндрю; в Лондоне он узнал о моём местопребывании и, как ты, подумал, будто его дочь приехала с намерением стать моей женой. Однако он убеждён, что и сын участвует в заговоре, зачем-то сводит нас: когда он не сегодня завтра узнает о положении дел в Молдене, то решит, что ты бежал с нами в Пенсильванию, куда стремятся все, кто скрывается от ответственности – поверит в это тем более потому, что с момента высадки Анны никто не видел и не слышал ничего ни о ней, ни о лже-Лауреате. – Берлингейм со свистом втянул воздух краем рта. – Я собирался остаться с Эндрю под видом Тимоти Митчелла, дабы остудить его гнев и узнать о связи того с лордом Балтимором, но столь напрасны были мои поиски родни в этом мире и так много они возбудили негодования, что играть эту роль далее небезопасно.

Эбенезер осведомился о теперешних планах наставника.

– В Сент-Мэри мы сойдём, – сказал тот. – Ты отправишься по людным местам расспрашивать об Анне и Эбене Куке, а я в одиночку пущусь на поиски Куда.

– То и другое сразу? Разве не важнее сперва отыскать мою сестру, пока с ней не стряслась какая-нибудь беда?

– Это лишь два пути, ведущие к одному финалу, – ответил Берлингейм. – Никто лучше Куда не ведает, что творится в Мэриленде, и почём нам знать – он мог уже схватить обоих. К тому же, если я вотрусь к нему в доверие, этот человек способен помочь нам вернуть твоё поместье. В конце концов, он только порадуется, если услышит, что Лауреат Мэриленда – его союзник!

– Не так быстро, – возразил Эбенезер. – Я, быть может, и разуверился в Балтиморе, но Джону Куду не присягал. В любом случае, как тебе прекрасно известно, Лауреатом я никогда не был, а даже если бы был, то больше не буду. Взгляни. – Поэт извлёк из-за пазухи конторскую книгу и предъявил Берлингейму законченную «Мэрилендиаду», которую, отказавшись от панегириков, переименовал в «Торговца дурманом». – Назови эту вещь неуклюжей, – молвил он вызывающе, – но она честна и может уберечь от моих злоключений других.

– Душевное бывает безыскусным, и наоборот, – постановил заинтересовавшийся Берлингейм.

Он положил раскрытый гроссбух на перила и несколько раз внимательно перечёл сочинение, пока «Пилигрим» спешил по Заливу к Пойнт-Лукауту, где в Чесапикский Залив впадает река Потомак. Хоть наставник не дал ни хвалебных, ни хульных комментариев, он, когда пришло время пересаживаться на лихтер до Сент-Мэри-сити, настойчиво предложил направить поэму далее с «Пилигримом» Бену Брэггу в «Знак Ворона» на Патерностер-роу.

– Но он уничтожит её! – воскликнул Эбенезер. – Помнишь же, как я в марте натолкнулся на эту книгу?

– Не уничтожит, – заверил Берлингейм. – Брэгг обязан мне тем, чего я не стану описывать.

Времени на обдумывание предложения не оставалось: не без дурных предчувствий поэт позволил бывшему наставнику доверить «Торговца дурманом» капитану барка, который также вернул остаток его платы за проезд до Англии, и после этого спутники отправились паромом в Сент-Мэри-сити.

Вскоре после прибытия в Провинцию несколькими месяцами ранее губернатор Фрэнсис Николсон заявил о намерении переместить администрацию Мэриленда из города Сент-Мэри-сити, на беду свою связанного с лордом Балтимором, якобитскими и каролингскими правителями и римско-католической Церковью, в город Энн-Эрандел на реке Северн, который был дважды и приятно удобен тем, что занимал главенствующее положение на Чесапике и имел протестантскую историю. Хотя фактический перенос правительственных документов и официальная смена названия столицы с Энн-Эрандел на Аннаполис планировались не раньше конца февраля, последствия сего решения уже стали заметны в Сент-Мэри-сити: улицы обезлюдели; капитолий и другие общественные здания практически опустели, а сколько-то гостиниц и частных домов было брошено или заперто и заколочено.

Перед арочным входом в ратушу Берлингейм сказал:

– Наши поиски ускорятся, если мы двинемся в разных направлениях: ты поспрашиваешь в тавернах и на пристанях, а я углублюсь в город. На закате встретимся здесь и поужинаем – даст Бог, с нами откушает и твоя сестра!

Эбенезер согласился и с предложением, и с пожеланием, так как хотя перспектива разбирательства с Анной после берлингеймовых откровений его удручала, он беспокоился о её безопасности в Провинции.

– Но если мы волею случая найдём её, то что потом? – спросил он со слабой улыбкой.

– Ну так Куд, быть может, изыщет способ забрать у Уильяма Смита Кук-Пойнт, и мы, когда успокоенный Эндрю вернётся в Англию, осядем в Молдене втроём. Или, возможно, подадимся в Пенсильванию, как уже подозревает твой отец: Анна, коли примет меня, станет миссис Николас Лоу, а ты под nom de plume[349] будешь поэтом-лауреатом Уильяма Пенна! Это неописуемо бодрит, когда терпишь фиаско – убить своё старое «я» и произвести на свет новое! Но цыплят по осени считают, и пусть они сначала вылупятся.

Итак, они разделились: Берлингейм углубился в город, а Эбенезер пошёл к стоявшей неподалёку гостинице. Войдя, он обнаружил за едой и питьём с десяток или больше горожан и не сумел набраться храбрости, чтобы расспрашивать их сходу. Во-первых, поэт не обладал необходимой нагловатостью журналиста или коммивояжёра; во-вторых, он оставался слишком обескураженным событиями недавнего прошлого, чтобы ясно понимать, как относиться к своему нынешнему положению. Давно ли он закончил «Торговца дурманом» в своей молденской комнате? Не далее, чем вчера вечером, хотя казалось, будто прошло полмесяца, ведь с тех пор ему пришлось усвоить не меньше дюжины удивительных фактов, каждый из которых заслуживал самого тщательного обдумывания и корректировки позиции, а некоторые требовали немедленного и энергичного действия:

С такими-то предпосылками, от коих впору лишиться Рассудка, как подойти к незнакомцам и хладнокровно задавать вопросы? Даже от их поверхностно любопытных взглядов при его появлении у поэта похолодело внутри, а к лицу прилил жар. Слабая решимость испарилась; на часть тех денег, что доверила ему Джоан Тост, он впервые со вчерашнего дня купил еды, а съев её – покинул гостиницу. Несколько минут Эбенезер беспорядочно бродил по неухоженным улицам, словно надеялся наткнуться на Анну собственной персоной. Позволь время года, он, несомненно, так и продолжил бы весь день, ибо нехватка отваги мешала осознать, в сколь серьёзный переплёт могла угодить сестра, а на закате со вздохом отчитался бы перед Берлингеймом в бесплодности расспросов. Однако вскоре сырой ветер с реки Сент-Мэрис пробрал его до костей; пришлось укрыться в очередном безымянном кабаке – единственной таверне помимо первой, какую он посетил – и, клацая зубами, заказать рому.

Эбенезер отметил, что сие заведение было обставлено менее элегантно, чем предыдущее: пол устлан устричными раковинами, столы без скатертей, а пахло сложной смесью стоялого дыма, затхлого пива и несвежих морепродуктов. Последний аромат тянулся, похоже, не столько из кухни, сколько от просыревшей одежды завсегдатаев, которые и в прочих отношениях походили на рыбаков. Не обращая ни малейшего внимания на Эбенезера, они беседовали о сетях и погоде или копались в бородах и таращились в стаканы. Хотя их безразличие напрочь исключало любые расспросы, оно в то же время позволило поэту слегка расслабиться в их присутствии; он оказался в состоянии придвинуть стул к очагу и, попивая ром, даже осмелился пристальнее взглянуть на окружающих.

В одном углу он заметил человека, который спал, навалившись на стол. Эбенезер не мог сказать, что именно усыпило того – спиртное, отчаяние или простая усталость, но сердце поэта забилось чаще, ибо хотя тип был не чище и не менее оборван, чем компаньоны, платье его знавало лучшие времена и было не из скромной шотландки трудяг, а из сливяно-чёрной саржи с серебристой прюнелью – точно такое Эбенезер надел, отправляясь на аудиенцию к лорду Балтимору, а следующим днём упаковал в сундук для переправки в Мэриленд! Существование двух одинаковых камзолов было крайне маловероятным, поскольку Лауреат выбирал одежду сам и приказал перешить по моде, которую навряд ли встретишь вне Лондона; тем не менее он не рискнул будить спящего, а вместо этого подал знак принести ещё рома и осведомился у подавальщика, что это за соня.

– Наверное, губернатор Николсон или король Вильгельм, – ответил тот. – Не моё дело лезть в дела посетителей.

– Конечно, конечно, – упёрся Эбенезер и настойчиво вложил ему в ладонь два шиллинга. – Но мне немного важно знать.

Подавальщик изучил монеты и, видимо, счёл их удовлетворительными.

– Дело в том, – заявил он, – что никому не известно, кто этот малый, хотя он ночует наверху, а ест вот за тем столом.

– Ну и сведения! И ты хочешь за них два шиллинга?

Подавальщик укоризненно воздел палец и пояснил, что спящий не чужак в Сент-Мэри – на самом деле он уже несколько месяцев как зачастил в таверну, но ходят слухи, будто этот тип не тот, за кого себя выдаёт.

– Он всячески уверял, что является Лауреатом-Поэтом Мэриленда по имени Эбенезер Кук, но либо это величайший мошенник из всех, кто когда-либо рыскал по Сент-Мэри, либо он боится собственной тени.

Эбенезер выказал столь серьёзный интерес к этому заявлению, что ему пришлось выложить ещё один шиллинг.

– Он прибыл в город в минувшем сентябре или октябре, – продолжил подавальщик, пряча деньги в карман, – хотя никто не знает толком, когда и как, ибо флотилия пришла и ушла за несколько недель до того. Одет был так же, как изволите видеть сейчас – казался вылитым щёголем из колледжа Святого Павла и страсть как важничал. Называл себя Лауреатом Мэриленда Эбеном Куком.

– Жульничество, Иисусе Христе! – воскликнул Эбенезер. – И никто не усомнился?

– Такие нашлись, – признал подавальщик. – Когда бы с него ни спросили стихов, он отвечал, что музы, дескать, в тавернах не поют, или что-то вроде того, а когда поинтересовались, как это он так припозднился из Англии, заявил, будто был похищен пиратами с «Посейдона», посудины Джима Мича, прежде, чем флотилия достигла мысов Кейпс, а после брошен за борт, но выплыл на берег и очутился в Мэриленде. Остряки над ним посмеялись, но вскоре его рассказ подтвердил сам полковник Роботэм, советник…

– О, нет!

Подавальщик уверенно кивнул.

– Полковник и его дочь познакомились с ним на «Посейдоне» и видели, как того похитили вместе со слугой и тремя матросами, о которых с тех пор ничего не слыхали. Кое-какие скептики сомневаются до сих пор, потому что за все эти месяцы парень не выдал ни строчки стихов, а для того, чтобы повергнуть его в панику, достаточно упомянуть его папашу Эндрю или тестя.

– Тестя?! – Эбенезер встал. – Ты имеешь в виду Уильяма Смита, бондаря?

– Не знаю никакого бондаря Смита, – рассмеялся подавальщик. – Я говорю о полковнике Роботэме из Талбота, которому достаточно запудрили мозги, чтобы он взял этого парня в зятья, но после полковник прослышал о другом типе по имени Эбен Кук! Он хочет подать на самозванца в суд, но этот малый, который здесь, тем временем настолько боится того…

– Довольно, – мрачно проговорил Эбенезер.

Оставив нетронутым новый стакан рома, он без колебаний проследовал к столу спящего и, видя, что там действительно прикорнул Бертран Бёртон, обеими руками встряхнул его за плечи.

– Проснись, негодяй!

Бертран мигом сел прямо, и тревога, вызванная столь настойчивой побудкой, преобразовалась в ужас, когда он увидел, кто именно его трясёт.

– Подлец! – яростно прошипел Эбенезер. – Что ты на этот раз натворил?!

– Стойте, господин Эбен! – прошептал лакей, жалобно оглядываясь, дабы оценить опасность своего положения. Но те посетители, которые вообще заметили происходящее, взирали на них с самым праздными весельем и любопытством, не выказывая ни тени понимания. – Давайте же отсюда уйдём и поговорим! Мне нужно столько вам рассказать!

– А мне – тебе, – неприязненно отозвался поэт. – Побаиваетесь, значит, господин Лауреат, за ваше благополучие?

– Не без оснований, – признал Бертран, продолжая озираться. – Но больше за ваше, сэр, и вашей сестры Анны!

Эбенезер стиснул его кисти.

– Будь ты проклят! Что тебе известно об Анне?

– Не здесь! – взмолился лакей. – Идёмте ко мне наверх, там можно разговаривать без опаски.

– Тебе нужно бояться, не мне, – сказал Эбенезер, но позволил Бертрану устремиться в свою комнату. Он обратил внимание, что лакей от парика до туфель был одет в предметы туалета из его сундука, теперь куда менее пригодные для но́ски и нуждавшиеся в чистке, но сам слуга, хотя и с затуманенным от сна и смятения взором, выглядел намного лучше, изображаючи лауреата. Он отъелся и был исполнен достоинства даже в растрёпанном виде, бесспорно выглядя фигурой куда более привлекательной, чем его господин. К тому времени, когда они вошли в Бертранову комнату, вся меблировка которой сводилась к кровати, стулу и подставке для кувшина, Эбенезер еле сдерживал негодование.

Однако лакей заговорил первым.

– Как это, сэр, вы здесь очутились? Я думал, вас держат в Молдене в плену.

– Ты знал?! – Эбенезер побледнел. – Ты знал о моём прискорбном положении и пользовался им???!!! – Гнев настолько его подкосил, что пришлось присесть на стул.

– Прошу, выслушайте и меня, – проскулил Бертран. – Да, поначалу я изображал вас из тщеславия, но вскоре был принуждён делать это волей-неволей, а когда прослышал о вашем заточении, моей единственной целью стало сослужить вам службу.

– Знаю я твои службы! – крикнул поэт. – Именно у меня на службе, на «Посейдоне», ты просадил мои сбережения, да ещё и прославил меня как соблазнителя дам!

Однако Бертран, едва ли напуганный, настоял на более полном разъяснении собственной позиции.

– Никто на свете сильнее, чем я, – заявил он, – не хотел бы остаться в Лондоне с моей Бетси, и пусть мой несчастный стручок попытает удачи с Ральфом Бердсаллом – как говорится, лучше лишиться ломтя, чем цельного каравая. Однако Судьба рассудила иначе, и…

– Оставь свою горестную преамбулу и переходи к лживой байке, – потребовал поэт.

– Я что хочу сказать, сэр – вот моя доля: в половине земного шара от услады сердца, поруганный и обречённый утонуть проклятыми пиратами, и ещё пуще огорчённый утратой моего острова в океане…

– Утратой твоего острова в океане?!

– Да, сэр – то есть я имею в виду, что не каждый день человек видит, как у него из рук, так сказать, уплывают семь золотых городов, как оно получилось, не говоря уж о моих светлокожих языческих девоньках, которые исполнят любой мой дьявольский гадкий каприз, что взбредёт на ум, и будут каждый час приносить пирогов и лёгкого пивка…

– Давай-давай, распускай слюни!

– И был там мой благородный Дыропахарь, благослови его душу – большой и чёрный, как шотландский бугай, и вполне мужичина, чтобы взломать Вавилонскую Блудницу, но притом прихожанин столь кроткий, что впору любому богу похвастаться – которым вы с лёгкостью пожертвовали, чтобы выхаживать зловонного дикаря…

– Святые угодники, кончай же с историей и переходи к своим выдумкам! Я присутствовал там!

Бертран заявил, что не оспаривает этого утверждения.

– Единственная цель моих отсылок, – сказал он, – это помочь вам впитать горечь моих тягот, когда свинарка сообщила нам, что то был Мэриленд, и мне пришлось, так сказать, пасть с Небес в Преисподнюю…

– Будь то горькие тяготы или твоя трусливая натура – я как-нибудь впитаю без твоей помощи, – ответил поэт. – Что касается свинарки… – Он замялся, передумав объявлять о своём браке, и взамен потребовал, чтобы лакей начал с прибытия в Сент-Мэри-сити тремя месяцами ранее и отчитался о дальнейших событиях так коротко и внятно, как только возможно описать череду его происков.

– Именно это я и собираюсь сделать, сэр, – торжественно заявил Бертран. – Я прошу прощения лишь за то первое притворство, кое думал обелить своей преамбулой… остальное заслуживает больше милости, нежели порицания, и я изложу всё откровенно с той же готовностью, с коей просветил вашу бедную сестру и просветил бы самого господина Эндрю, который первый же направил меня к вам на Пуддинг-лейн с никакой иной целью в этом огромном, злом мире, кроме…

– С никакой иной целью, кроме?.. – возопил Эбенезер. – С никакой иной целью, кроме как похитить мои имя и должность, а потом украсть у советника дочь? Порази меня чума, если я не сдеру с тебя шкуру честным английским приговором!

– …кроме как наставлять и охранять вас, – докончил Бертран и, когда его господин вскинулся, чтобы наброситься, укрылся за кроватью, поспешив продолжить рассказ.

Поведал он следующее: открытие того, что они находятся не в Сиболе, а в Мэриленде, и сам он, следовательно, больше не божество, а простой лакей, привело Бертрана в такое уныние, что он, когда отправился с ещё одним слугой за сундуком Эбенезера по приказу Тимоти Митчелла, не удержался от соблазна представиться поэтом-лауреатом – только на время выполнения поручения. Таким образом, спутнику он заявил, что сам в действительности является Эбенезером Куком, а человек, который находится у капитана Митчелла – его слуга, и что они временно поменялись ролями в целях безопасности. Однако – продолжал он – в Провинции их приняли довольно тепло, и надобность в маскировке отпала. Тогда, забрав сундук пользуясь именем Эбенезера Кука, а также договорившись о ночлеге для господина и слуги, Бертран выбрался в город один, намереваясь извлечь наибольшую выгоду из краткосрочной должности.

– Всё шло хорошо, – вздохнул он, – пока я не вышел из заведения Ван Сверингена, которое дальше по улице. Солнце стояло ещё высоко, а я чуток напузырился ромом; едва остановился на миг, чтоб сориентироваться, как подходит заплаканная юная леди – очень хорошенькая – бросается мне на шею и восклицает: «Дорогой Эбенезер!» Это была Люси Роботэм – та самая шлюха, что так досадила мне на «Посейдоне» и считавшая, что я давным-давно убит пиратами!

По старой памяти, поведал Бертран дальше, он заказал у Ван Сверингена обед для мисс Роботэм, отец которой находился в Сент-Мэри по делам Совета, и, когда та сняла верхнее платье, обнаружил к своему удивлению, что она беременна. В ответ на его расспросы (Эбенезер поморщился от одной мысли) она снова принялась рыдать и призналась, что по прибытии в Мэриленд была обманом заманена в брак с преподобным мистером Джорджем Табменом – тем самым, авантюрные таланты которого разорили половину пассажиров «Посейдона» – и оплодотворена им в пасторском доме прихода Порт-Тобакко лишь с тем, чтобы вскоре узнать, что их брак незаконен, поскольку преподобный мистер Табмен не потрудился развестись в Лондоне с первой женой. Полковник Роботэм мигом устроил аннулирование женитьбы и сверх того призвал епископа приступить к процедуре отрешения от должности и Табмена, и преподобного мистера Перегрина Кони, который, как тот утверждал, заведомо знал о двоежёнстве коллеги. Однако влияния полковника в Провинции всё-таки не хватило на то, чтобы обеспечить Люси нового мужа или замедлить всё возраставшие проявления признаков состояния дочери, которые вкупе с репутацией, приобретённой из-за распущенности, безоговорочно вычёркивали её из джентльменского списка достойных невест.

– Тогда стало понятно, почему она обрадовалась, увидев меня живым, – сказал лакей, – и изобразила симпатию, хотя я бы не женился на ней даже будучи Бертраном Бёртоном, не то что Эбеном Куком! Как говорится, дом уж готов, но жена ещё нет. Однако мне удалось скрыть свои чувства, ни словом, ни делом не показав, что раскусил её низкий трюк. Напротив, я разыграл галантного Лауреата с волей доброй и праведной, дабы получше узнать, что ещё на уме у шлюхи.

– И возобновить, не сомневаюсь, то, что прервал на «Посейдоне».

Бертран поднял палец.

– Не стану отрицать, что ещё до исхода дня мы слегка развлеклись, – молвил лакей прямодушно. – Я провёл целую вечность, как говорят, за напитками, и мне смерть как хотелось опять увидеть ту знаменитую отметину, которой Люси похваляется. Ей-Богу, сплошные веснушки, и…

– Знаю, знаю, – прервал его Эбенезер. – Похожа на Большую Медведицу и так далее.

Бертран прицокнул языком, вспоминая.

– К тому же есть необычная прелесть в девках, недавно обзавёдшихся дитём…

– О Господи, нет, меня стошнит!

– Так или иначе, – закончил лакей, пожимая плечами, – я рассудил, что шлюха задолжала, коль скоро лишила вас средств своими жульническими шансами и ставками.

– Вот те раз! – крикнул Эбенезер. – Если говорить о ставках…

– Ни слова больше, – с улыбкой перебил его Бертран. – Тот же вопрос возник и у меня, едва я её увидел, потому в подходящий момент напрямую спросил: кто же загрёб тот последний, чудовищный корабельный пул, в который я вложил целый Кук-Пойнт, чтобы вернуть уже проигранные деньги?! По первости она не отвечала, но когда я предложил перехватить её по булкам ремнём, как по обыкновению шлёпал милую Бетси, коли та дразнилась – мне удалось вытянуть из неё правду, заключавшуюся в том, что приз, по сговору с Табменом и сукиным сыном капитаном Мичем, выиграла она сама!

– Иисусе Христе!

Выигрыш, продолжал Бертран, был поделён между тремя партнёрами, и Табмен увеличил свою долю осеменением и женитьбой (соответственно, как выяснилось теперь) на мисс Роботэм. Лишь только передача собственности состоялась, он раскрыл двубрачный характер партии, надеясь избавиться от девчонки, но не учёл гнева новоиспечённого тестя, который незамедлительно предал дело огласке и предпринял упомянутые законные действия.

– Но что же с собственностью? – вопросил Эбенезер. – Табмен всё ещё по праву ею распоряжается?

Лакей улыбнулся.

– Распоряжался большей частью, в то время, о котором я говорю, и по-прежнему распоряжается, насколько я знаю. Однако помимо моей собственной ставки все его выигрыши были в наличке или движимом имуществе – лошадях, челноках и хогсхедах табака. Кук-Пойнт оказался единственным имением…

– Прокляни тебя Бог за то, что поставил его на кон!

Бертран вскинул брови.

– Возможно, сэр, это не было такой уж глупостью в конце-то концов. Мошенник никогда ещё не срывал подобный куш и особенно при мысли, что нас убили пираты, побоялся заявить о своих правах – как бы суды не проведали о его кознях.

– Его шансы только улучшились бы, поступи он так – сказал Эбенезер, но в голосе зазвучало облегчение. – Честному человеку нечего делать в мэрилендском суде. Продолжай.

В итоге, сообщил Бертран, преподобный мистер Табмен удовольствовался тем, что сумел взыскать с самих игроков в качестве джентльменских долгов безо всякого суда, а, дабы смягчить гнев полковника Роботэма после истории с расторжением брака, переуступил Люси расписку с правом собственности на Кук-Пойнт – за считанные дни до её встречи с автором сей расписки.

– Она, как и Табмен, не рассчитывала на решения судов, – добавил лакей. – Надеялась, что я, будучи джентльменом, передам ей права, особенно с учётом её положения. Но когда я ничем не выказал такого намерения, ей осталось лишь плакать и угрожать.

Следующим предпринятым им шагом, по словам Бертрана, было отправить второго слугу обратно к капитану Митчеллу, как велел Тимоти, а самому подготовиться к переправе с грузом в Молден. Но, рассудив, что хозяин простит непредвиденные задержки и осложнения при ответственной доставке сундука, он решил ещё на день задержаться в Сент-Мэри в качестве гостя полковника Роботэма, а потом и на следующий, и ещё, не желая отказываться от прелестей должности и отчаянных щедрот Люси. Всё это время отец и дочь попеременно умасливали и запугивали его: их главной целью было объединить через брак дома Кука и Роботэма и так одним махом решить все свои проблемы; в противном же случае они поклялись пойти в суд, несмотря на сомнительность их притязаний, надеясь на то, что при наличии Кук-Пойнта в качестве приданого даже беременная шлюха найдёт благородного супруга. Однако поскольку ни одна сторона не могла действовать с позиции грубой силы, спор ограничивался тонкими намёками и завуалированными отказами, а Бертран, отославший сундук несколькими днями ранее, целую неделю развлекался и наслаждался, как большинству лакеев может только присниться.

Вдруг в конце недели он услышал от надежнейшего бармена в заведении Ван Сверингена, что на Восточном побережье человек по имени Эбен Кук отписал всё своё поместье простому бондарю. Вокруг жарко спорили, почему: из какой-то святой жажды справедливости, во исполнение некоего тёмного и зловещего обета или просто по ошибке. А могло статься, поскольку передача была явно законной, сам Кук смертельно заболел и был переправлен в его потерянное имение в обмен на брак с бондаревой дочкой-шлюхой.

– Эти новости чуть не убили меня, – сказал лакей. – Никто не сомневался, что я действительно Эбен Кук, потому что, вы должны признать, сэр, несмотря на ваши принципы – у меня есть талант изображать поэта. Но от меня ждали, что я мигом помчусь в Дорсет и вышвырну бондаря, а также подлого самозванца. Вдобавок известия о вашей участи ужаснули меня, хотя ещё страшнее было думать, что вы лежите при смерти и вынуждены жениться на какой-то неумытой дурёхе-служанке…

Эбенезер сделал предостерегающий жест.

– Воздержись от своей чрезвычайной жалости, – молвил он. – Уверен, она испортила тебе обед у полковника и лишила интереса к мисс Люси.

– Не меньше, – признал Бертран. – Хотя я, конечно, не осмелился даже чуточку её показать.

– Разумеется, нет.

Вместо этого, доложил лакей, он поведал полковнику Роботэму, что в Провинции его разоряют те же самые предатели короля, которые организовали похищение и попытку убийства Лауреата пиратами – чего доброго, силою пера своего он разоблачит их коварные замыслы! Именно в предвосхищение таких махинаций, не подозревая даже, какую осечку даст эта хитрость, он выслал вперёд себя на разведку слугу под своей личиной – того же секретаря, который по доброй воле уже служил ему такую службу в других оказиях. Тогда полковник, стремившийся любыми путями захомутать гостя, предложил немедленно похлопотать перед губернатором Николсоном, который не выносит даже прений, не говоря уж о бунте, но Бертран предложил совершенно иной план атаки, настолько подходивший Роботэмам, что они как один отбросили свои козыри и слёзно обняли его.

– В смертельном страхе жду я рассказа об этом плане, – молвил поэт.

– Он был столь же прост, сколь и действен, – вздохнул лакей, – или так оно казалось на этапе вынашивания. Я предложил оставить дело entre nous[350]…

– Еntre nous? Боже правый, ты учишься интриговать по-французски?!

Бертран зарделся.

– Это слово употребляет Люси, когда хочет поживиться за чужой счёт. Мой план, стало быть, заключался в том, чтобы оставить дело entre nous, пока я не разузнаю побольше о вашем положении и не пойму, как лучше вам помочь; я не видел пользы ни в раскрытии своего подлинного имени и места перед Роботэмами, ни в риске маскировкой, если мои беды дойдут до сведения губернатора. Я заявил, что наделил вас властью поверенного, дабы вы успешнее сыграли Лауреата, и эта власть придала бы праву бондаря на Кук-Пойнт некоторый вес, будь та оспорена в предвзятом суде, так как при том, что дар был сделан лже-Лауреатом (так я объяснил полковнику), самозванец всё же являлся моим законным агентом и доверенным лицом, уполномоченным вести дела от моего имени.

– Клянусь, ты казуист не хуже Ричарда Соутера! – сказал Эбенезер.

Бертран просиял.

– Это лишь соус из потрохов и гарнир к тому, что последовало далее, сэр: разогнавшись, я тут же предложил жениться на госпоже Люси, а в качестве довода заявил, что хотя закона в её притязании не больше, чем в подтирке, оно было предъявлено раньше хищничества со стороны каких-либо предателей. Однако ежели я поддержу оное на правах автора документа, мужа заявительницы, да ещё bona fide[351] Лауреата Мэриленда, то дело будет выиграно даже в суде самого дьявола!

– Вот так так! – возопил поэт. – Ты захотел украсть моё имение под моим же именем и в моей должности?!

– Оно уже было украдено, – напомнил Бертран. – Я вознамерился перевыкрасть его обратно для законного владельца, после чего назвал бы своё настоящее имя, а Люси Роботэм пускай повесится, навсегда оставшись моей законной женой!

Полковник, добавил он, был доволен этим предложением, а Люси – более чем довольна; брак тотчас оказался торжественно заключён и без малейшего изъяна оформлен. Бертран же, хотя и не смог, вопреки своим надеждам, внести в договор Люси пункт о переуступке в пользу мужа, тем не менее счёл Кук-Пойнт спасённым.

– Меня поражает это двуличие! – сказал Эбенезер. – Где сейчас то жалкое существо, которое ты обманул, и её несчастный отец? Почему ты дрожишь в этой таверне, а не важничаешь в Молдене?

– Два последних месяца полковник Роботэм был по делам в глубинке, – вздохнул Бертран, – а дочь его – с ним по моему же приказу. Я заявил, что ей грозит опасность со стороны предателей, и она должна оставаться с отцом, по крайней мере, до разрешения от бремени; но правда в том, что жил я целиком за счёт полковника и без него мигом был бы разоблачён как совершенный нищий. Повезло, что Люси сэкономила несколько фунтов, которые доверила мне – этого как раз хватило на еду и прокорм, да на съем этой вшивой каморки.

Тщетно, по словам Бертрана, пытался он разузнать новости о судьбе Эбенезера и пустить в ход ту законную стратегию, которую разработал: до возвращения полковника руки у него были связаны нехваткой денег и влияния.

– В любом случае игра кончена, – заключил он мрачно. – На следующей неделе полковник Роботэм вернётся в Талбот, и если не узнает правду от вашего отца, то догадается о ней, узрев, в каком я виде. А то ещё сам господин Эндрю разыщет меня здесь, когда ему станет известно, что вы не в Молдене – мне было бы не ускользнуть от него в этот последний раз, не предупреди меня ваша сестра о его прибытии…

– Где ты нашёл Анну, и где она сейчас?

– Это она нашла меня, – ответил Бертран, – в тот же день, когда высадилась в Мэриленде. Она явилась искать вас в эту комнату, где, как известно всему Сент-Мэри, проживает Лауреат. Я поначалу даже не узнал её, так она постарела.

Эбенезер покривился.

– Моя особа застала её врасплох, как и сама она – меня. Я рассказал ей всё, что знал о ваших невзгодах, не упомянув собственных, и при том молитвенно попросил госпожу Анну не срываться бездумно с места, ибо незачем, но она в тот же день пересекла Залив, будь там предатели или нет, чтобы либо выходить вас, либо быть умерщвлённой на вашей могиле.

– Милая, дорогая сестра! – вскричал Эбенезер и вспыхнул, вспомнив утреннюю речь Берлингейма. – Что было дальше?

– Она нашла шлюп до реки Литл-Чоптанк, – ответил Бертран. – Позднее, под лестницей, я переговорил с капитаном, и он сказал, что госпожа Анна сошла в месте под названием Тобакко-Стик, самом близком к Кук-Пойнту, где он бросал якорь. Ни я, ни кто-то ещё, насколько мне известно, с тех пор ничего о ней не слышал.

– Всемилостивый Боже! Ничего?! – Эбенезеру пришла в голову мысль столь чудовищная, что перехватило дыхание: не было сомнений, что Уильям Смит был крайне зол после его побега из Молдена в нарушение договора, а Джоан Тост – ещё пуще, будучи брошенной; вдруг бедная Анна угодила к ним в лапы, и они отомстили ей за деяния брата?!

– Храни её Небеса! – прохрипел он Бертрану, с трудом вставая со стула. – Они могли принудить её к проституции! Откуда нам знать, что сию минуту какой-нибудь грязный плантатор или огромный темнокожий дикарь…

– Эгей, сэр! Что вы такое говорите? – Встревоженный лакей поспешил стукнуть хозяина по спине, потому что у того начались рвотные спазмы.

– Найми нам лодку, – приказал Эбенезер, когда отдышался. – Мы немедленно отправляемся в Молден, и к чёрту последствия! – Не упоминая бегства от Джоан Тост, он с посильной лаконичностью поведал удивлённому слуге о прискорбном положении имения, обстоятельствах своего отъезда, о своём спасении Генри Берлингеймом, о чудовищном заговоре в Провинции и об особенной опасности для Анны, независимо от того, прибыл ли Эндрю в Кук-Пойнт раньше неё. – На переправе расскажу тебе больше, – пообещал поэт. – Нельзя терять ни минуты!

– Я знаю подходящего капитана, – отважился высказаться Бертран, – а ваш бондарь убьёт меня так же запросто, как полковник Роботэм, когда найдёт, но, сказать по правде, у меня осталось не больше шиллинга от денег Люси…

Гнев Эбенезера разгорелся от напоминания заново, он был опять готов накинуться на слугу за обращение с Люси Роботэм, однако осёкся и вздрогнул от разочарования.

– Денег у меня хватит, – буркнул он, не удосужившись объяснить их происхождение.

На берегу они нашли капитана, о котором говорил Бертран. Этот джентльмен, несмотря на поздний час и скверную погоду, за возмутительную цену в три фунта стерлингов согласился довезти их в своём рыбацком судёнышке до Кук-Пойнта. Когда они уже собрались грузиться на борт, Эбенезер вспомнил о запланированной встрече у ратуши.

– Проклятье, я напрочь забыл – мне нужно оставить весточку Генри Берлингейму, он отправился просить о помощи Джона Куда. – При виде изумления Бертрана, поэт улыбнулся. – Это слишком длинная история, что излагать её сейчас, но скажу одно: этот Тим Митчелл, который послал тебя сюда, никакой не сын капитана Митчелла, а Генри Берлингейм.

– Вы шутите! – Лицо лакея исказилось от ужаса.

– И никакая иная христианская душа, – подтвердил поэт.

– Тогда вам нужнее не весточки, а молитвы, – сказал Бертран. – Помоги нам всем Бог!

– Что ещё за вздор?!

– Для того, чтобы найти Джона Куда, вашему другу достаточно заглянуть в свой стакан, – объявил лакей. – Он и есть Джон Куд!

– Это святая правда, клянусь! – упёрся Бертран. – Для новостей нет места лучше, чем таверна в Сент-Мэри, и все эти месяцы я держал глаза и уши востро. Каждый его наёмник знал, что Тим Митчелл – замаскированный Джон Куд, а вы теперь сказали, что ваш господин Берлингейм был Тимом Митчеллом, но ей-богу, я должен был догадаться раньше! Это целиком и полностью он!

– Такое утверждение нелегко воспринять по причине его невероятности, – покачал головой Эбенезер. Тем не менее он не вознегодовал, как бывало прежде, когда лакей злословил его бывшего наставника.

– Ну же, поверьте мне, сэр, это ясно, словно детская задачка! Только подумайте: где вы впервые услышали об этом дьяволе Джоне Куде?

– От лорда Балтимора перед тем, как отбыл, – ответил Эбенезер. – То есть…

– А когда Куд насадил в Провинции раздоры и мятежи? Не в том ли самом году, когда сюда пожаловал Берлингейм? И разве не правда, что всякий раз, если господин Берлингейм оказывается в Англии, он говорит, что и Куд находится там?

– Но Боже упаси…

– По-вашему, господин Берлингейм смог бы хоть две минуты сходить за Куда перед Слаем и Скарри, а уж тем более провести в их компании три месяца? Не верится!

– Однако у него замечательный дар перевоплощения, – возразил поэт.

– Да, он перевоплощается! Судя по всему, что я слышал от вас и других, он выдавал себя за Балтимора, Куда, полковника Сэйера, Тима Митчелла, Бертрана Бёртона и Эбена Кука, а то и ещё за кого, и ни разу не попался! Но какой главнейший талант Джона Куда, если не тот же самый? Разве он не разыгрывал священника, министра, генерала и кого-то там ещё? Разве он не предпочитает путешествовать непременно инкогнито, так, что даже собственным подручным едва ли известен в лицо?

– Но он шесть лет пробыл моим наставником! Я знаю этого человека!

Сказав так, Эбенезер сам осознал глубокую неправду своего утверждения. Он продолжил качать головой, будто в неверии, но по предложению паромщика отказался от мысли вернуться в гостиницу и оставить сообщение, потому рыбацкий шлюп двинулся по реке Сент-Мэрис.

– Всё это зыбко и запутанно, – пожаловался он вскоре после, когда они с Бертраном укрылись от непогоды в крохотной каютке за мачтой. Эбенезер размышлял не только о Берлингейме и той переоценке лорда Балтимора, а также Куда, на которой столь убедительно настаивал утром бывший наставник (и которая после заявления лакея казалась в высшей степени самоопровергающей), но заодно и о Бертране, Макэвое и вообще всех. – Никто не является тем, за кого я его принимаю!

– Творится много такого, о чём публика вроде нас с вами не имеет понятия, – хмуро кивнул лакей. – Вещи до чёртиков не таковы, какими кажутся.

– Да Боже ты мой! – Эбенезер пустился в ожесточённые домыслы. – Откуда мне знать, что я вообще путешествовал с Берлингеймом, если при каждой новой встрече он меняет всё – от физиономии до философии? Быть может, Генри умер шесть лет назад, или находится в плену у Балтимора, или у Куда, а все эти другие – попросту самозванцы!

– Такого нельзя исключать, – признал Бертран.

– А эта война не на жизнь, а на смерть между Балтимором и Кудом? – хмыкнул Эбенезер. – Откуда нам знать, кто прав, а кто не прав, и война ли это вообще? Что мешает мне заявить, будто они заодно, а весь этот спектакль с мятежом – завеса для сокрытия какого-то ужасного партнёрства???

– Меня бы такое ничуть не удивило, если желаете знать. Я никогда не доверял этому якобиту Балтимору, и не больше – мистеру Берлингейму.

– Якобиту, говоришь? Боже, каким же ты стал невинным олухом! А вдруг король Вильгельм тайно состоит в союзе как с Яковом, так и с Людовиком, и с Папой Римским? История больше творится тайными рукопожатиями, нежели всеми парламентами мира!

– Честного человека это здорово удивит, узнай он такое, – пробормотал лакей, но беспокойно заёрзал, высунулся и глянул в хмурое небо.

– Да ты, дружок, мудрее Сократа! Твои высказывания следует выложить золотом на архитравах общественных зданий, а то вдруг ещё кто забудет! Что, если не детская невинность, сохраняет убеждённость масс в том, будто церковь не поддерживается борделем или что Бог и Сатана не кормятся из одной кормушки?

– Ах, полно вам, сэр, вы далеко заходите! – Бертран понизил тон. – Есть вещи, которые мы знаем наверняка, как собственное имя.

Эбенезер рассмеялся вновь в манере одержимого лихорадкой.

– То есть ты искренне веришь, что разговариваешь с Эбеном Куком? Как же ты не догадался, что я – Джон Куд?

– Хватит, сэр! – взмолился слуга. – Вы удручены невзгодами и не знаете, что говорите! Хватит, прошу!

Но поэт лишь ухмыльнулся ещё более зловеще.

– Ты можешь дурачить других, изображая слугу-простофилю, но не Джона Куда! Я знаю, что ты – Эбенезер Кук, и на сей раз тебе не избежать смерти!

– Сэр, я скажу капитану сейчас же вернуть нас в Сент-Мэри-сити, – проскулил Бертран, – и позову хорошего лекаря пустить вам кровь. Час всяко уже поздний для плавания, и гляньте, право же, вон на те буруны! Покой и сон… покой и сон к завтрему сделают из вас нового человека, помяните моё слово. Только взгляните за корму, сэр – там раздувается настоящий ураган! Я поговорю с капитаном…

– Нет, дружок, успокойся, я не буду больше дразниться. – Эбенезер закрыл глаза и помассировал веки большим и указательным пальцами. – Просто… ах, Господи, передо мной стояла картина, о которой я до сего момента забыл, но тут подумал… – Он сделал паузу, чтобы безжалостно ущипнуть себя за руку, хрюкнул от боли и вздохнул.

– Прошу вас, сэр, надвигается страшная буря! Эта убогая посудина камнем пойдёт ко дну!

– А ты, значит, думаешь, что мы действительно находимся здесь и можем утонуть? То, о чём я говорил, только что всплывшее в памяти… дело было на Пуддинг-лейн в прошлом марте… надо же, а кажется, будто пять лет назад! Мне предложили своего рода пари с Беном Оливером, непристойную затею, и я убежал домой к полнейшему позору…

– Святые угодники, смотрите какая качка, мы теперь далеко от суши!

Поэт проигнорировал ужас слуги.

– Когда я снова оказался один в моей комнате, то испытал сильнейший приступ стыда; я жаждал вернуться и повести себя с Джоан Тост как мужчина, но мне не хватало смелости, и в разгар сокрушений я заснул за письменным столом.

Качка швырнула Бертрана на колени, лицо его побелело.

– Всё это замечательно, сэр, по правде замечательно, но мне придётся крикнуть капитану, чтобы разворачивался! Мы заберём мисс Анну в другой раз, когда погода наладится!

Эбенезер возразил, что они заберут сестру сейчас, и продолжил вспоминать.

– Только что всплыло в памяти, – молвил он, – как Джоан Тост разбудила меня стуком в дверь, и как я был потрясён при виде её – такой сонный, что ни в какую не соображал, снится мне это или нет. Помню, как отчётливо рассудил, что это, бесспорно, жестокая грёза, ибо в жизни моей никогда не случалось ничего столь чудесного. Все мои горести и радости начались с того стука в дверь, и они настолько причудливы, что я задаюсь вопросом, не сплю ли до сих пор на Пуддинг-лейн, а вся эта потрясающая история – лишь сон.

– Молю Небеса, сэр, чтоб так оно и было! – крикнул лакей. – Иисусе Христе, прислушайтесь к этому ветру, да и небо уже чёрное!

– Мне доводилось видеть сны, которые казались более реальными, – продолжал Эбенезер, – и у Анны случались такие же, часто. В детстве у неё и у меня был трюк: когда на нас бросались нумидийские львы или мы падали с какой-то скалы в Карпатах, мы говорили: «Это просто сон, а сейчас я проснусь; это просто сон, а сейчас я проснусь», – и готово, мы просыпались у себя в постелях в Сент-Джайлс-ин-Филдс! Да что там, она и я даже имели обыкновение гадать, беседуя ночью меж спален, не являются ли вся наша жизнь и весь окружающий мир таким же сном… Много-много раз мы приближались к тому, чтобы опробовать эту волшебную песенку, и думали, что очнёмся в мире, где нет ни людей, ни Земли, ни Солнца, а есть лишь бесплотные духи в пустоте. – Поэт вздохнул. – Но мы ни разу не посмели проверить…

– Проверьте сейчас, сэр, – взмолился Бертран, – пока мы не утонули, тогда нам станет не до ворожбы! Господи, сэр, попробуйте немедленно!

Эбенезер рассмеялся, уже без надрыва.

– Тебе, Бертран, от этого всяко пользы не будет. Мы не решались потому, что понимали: лишь один из нас может быть «Мировым Сновидцем» – так мы называли это, и нам было страшно, что если всё получится, то только один проснётся в странном новом космосе и уж не найдёт близнеца, иначе как во сне… Какая тебе будет радость, если я спасусь, а тебя оставлю тонуть?

Однако Бертран принялся яростно щипать себя и голосить: «Это просто сон, а сейчас я проснусь! Это просто сон, а сейчас я проснусь!»

Тревога лакея о безопасности судна была оправдана. Сильный ветер, налетевший с юго-запада, будоражил воды Чесапика так основательно, как поэт ещё не видывал, не считая шторма при Азорском Корво, но жизнь его на сей раз была вверена не двухсоттонному «Посейдону» с командой в два десятка человек, а судёнышку с гафельной оснасткой, управляемому одним белым и парой дюжих негров. Уже смеркалось, хотя не могло быть позднее пяти; перспектива проплыть миль пятьдесят по такой воде в кромешной тьме выглядела поистине самоубийственной, и какое-то время спустя Эбенезер, несмотря на отчаянное желание найти Анну, спросил у капитана – седеющего джентльмена по имени Кейрн – не лучше ли им вернуться в Сент-Мэри.

– Именно это я и пытаюсь сделать последние полчаса, – сердито ответил тот и объяснил, что даже при убранных кливере и топселе, а также трижды зарифленном гроте, ему не удалось подойти курсом бейдевинд назад к Потомаку, который находился с наветренной стороны; частые порывы были столь сильными, что и минимального парусного оснащения, необходимого для галсирования, достало бы, чтобы размачтовать или опрокинуть шлюп. Единственным выходом казалось бросить якорь, но даже это, по мнению капитана, стало бы временной мерой: зацепись он за дно прочно, его сорвало бы при первом порыве; к тому же их с бешеной скоростью несёт в подветренную сторону, и скоро они окажутся на глубине, вообще недосягаемой для якоря.

– Вон там находится Пойнт-Лукаут, – сказал капитан, указав на смутно видимый и удаляющийся участок суши в направлении «глаза бури»[352]. – Это последняя земля, которую вы увидите нынче, а может, и вообще в жизни.

Эбенезер поледенел от страха.

– Боже правый! Вы думаете, нам конец?

Капитан Кейрн склонил голову набок.

– Ляжем в дрейф и пустим в ход плавучий якорь, а там – на всё воля Господа.

Так, в упадническом настроении, они с неграми установили небольшой трисель на грот-мачте, чтобы держать нос по ветру, и заменили бесполезный железный якорь холстяным плавучим, который, пока течение направлено в океан, замедлял снос в подветренную сторону на северо-восток. Больше ничего не оставалось делать: когда работа была завершена, капитан привязал руль и укрылся с пассажирами в каюте, которая, на беду команды, вмещала всего троих. Очень скоро Пойнт-Лукаут скрылся из виду, и тьма, будто его исчезновение явилось сигналом, немедленно сгустилась, а ветер и дождь, похоже, усилились. Шлюп возносило высоко на чёрных волнах и с плеском швыряло в хлябь позади; плавучий якорь, хотя и был ценен тем, что не позволял судну разворачиваться, вынуждал его глубоко зарываться носом и черпать воду, которую неграм приходилось откачивать примитивным деревянным насосом.

– Бедолаги! – посочувствовал Эбенезер. – Может быть, сменим их и дадим передохну́ть в каюте?

– Незачем, – ответил капитан. – Через три часа всё так или иначе кончится, а они тем временем не замёрзнут.

О том, что он имел в виду, поэту стало известно из дальнейших расспросов: если буря не стихнет сама собой, не сменится ветер или их судно не потонет, то с нынешними скоростью и курсом по ветру часа через три оно пересечёт Залив и вылетит кормой вперёд к Восточному побережью.

– Пресвятая Мария – значит, надежда всё-таки есть? – Даже Бертран, трясшийся от холода и страха, немного приободрился при этих словах.

– По крайней мере, можете надеяться захлебнуться у берега, – сказал капитан. – Прибой в мгновение ока накроет судно и, может быть, разломит пополам.

Лакей снова застонал, а Эбенезер вспыхнул лицом. Хотя перспектива утопления ужасала его не меньше, чем когда он сошёл по пиратской доске у мыса Сидар-Пойнт, примерно в двенадцати милях к северо-западу от их текущего положения, сама смерть, он отметил это с некоторым благоговением, больше не вызывала ужаса. Напротив, пусть бы он сам и не выбрал умереть сейчас, особенно когда положение Анны казалось настолько неопределённым, мысль о том, что ему больше не придётся заниматься, например, потерянным имением, разбираться с отцовским гневом, а также многочисленными откровениями и личинами Генри Берлингейма, согревала. Сладчайшая Смерть! В самые муторные ночные часы взросления, когда от маеты ли, от упоения он прекращал дышать, притормаживал разум и слушал, как шумит кровь в ушах, следил за кружением в голове, тщетно пытаясь остановить сердце – даже тогда холодное Забвение не казалось ему столь заманчивым.

В дальнейшем никто из них не был расположен к разговорам, не считая возгласов при особенно мощных ударах волн и крене шлюпа. Буря, пусть и неровная в свирепости, не собиралась стихать и в любую минуту грозила внезапно захлестнуть или опрокинуть их в море слишком холодное и яростное, чтобы даже искусный пловец протянул дольше двадцати минут. Однако благодаря холстяному якорю, неутомимым неграм при насосе и очевидной добротности корпуса, не говоря о слепом Провидении, судно шквал за шквалом, волна за волной оставалось на плаву в дрейфе, и неуклонно, если не сказать явно, шло по ветру. Спустя какое-то время, которое Эбенезер мог обоснованно исчислить хоть как двадцать часов, хоть как два, капитан перестал теребить бороду и со всем вниманием поднял голову.

– Чу! – Он жестом призвал к тишине. – Слышите, вот сейчас?

Кейрн распахнул дверь, вышел на палубу и, рискуя быть смытым, приказал неграм на миг прекратить откачку, а также их ритмичные песнопения, с которыми те расхаживали, дабы облегчить свой труд. Эбенезер напряг слух, но хотя открытая дверь усилила грохот шторма, а также впустила изрядно дождя и холода, он не услышал новых звуков и не увидел ничего вообще.

Капитан велел команде возобновить откачку – без музыкального сопровождения – и сунул мокрую голову в каюту.

– Невдалеке по ветру – земля, – сообщил он. – За кормой слышен шум прибоя. – После чего, повторив недавнее гнетущее пророчество о том, что так или иначе их испытания скоро закончатся, скрылся во тьме.

Тогда, вопреки протестам Бертрана, который заладил, что лучше утонет, где сидит, чем снаружи – в сырости и холоде, Эбенезер настоял, чтобы они тоже покинули каюту, поскольку так станет удобнее плыть, когда судно пойдёт ко дну или разобьётся. Дождь, как заметили оба, значительно ослабел, так что шлюп был виден на всём своём протяжении, но ветер, как прежде, задувал яростно, срывая пену с огромных чёрных волн, разбивающихся о корпус. И теперь, когда новая опасность была обозначена, Эбенезер тоже услышал более глубокое и ритмичное биение невидимых бурунов с подветренной стороны.

Потом капитан убрал плавучий якорь, польза от которого под действием прилива сошла на нет, и бросил взамен железный, не сильно рассчитывая, что тот прочно зацепится за топкое дно болотистого края, а просто с тем, чтобы удерживать нос судна против ветра и как можно дольше оттягивать встречу с бурунами. Затем он вернулся на корму к пассажирам и, снова теребя бороду, стал вместе с ними прислушиваться к зловещему грохоту позади.

– Почему бы не поднять якорь и не въехать на волнах на сушу? – осведомился поэт. – По-моему, я читал о таком способе.

Капитан мотнул головой.

– Не понимаете, что ли – тяжёлый форштевень мотает на попутной волне, и ещё нужна подходящая осадка: первый же приличный бурун либо перевернёт нас, либо просто обосрёмся. – Он не стал утруждать себя объяснением последней катастрофы, но посоветовал всем избавиться от обуви, курток, париков и жилетов, а затем собраться более или менее посередине судна.

– Не пойду, – возразил лакей. – Если спрыгнуть с кормы здесь, то выйдет плыть на десять ярдов меньше.

Капитан пожал плечами:

– Тогда оставайтесь, где сидите, и чёрт с вами: мы используем ваш вес как балласт для лучшего хода. Но я не в ответе, если судно расколет вашу глупую башку!

Усмотрев в своих рассуждениях изъян, Бертран воспылал такой готовностью угодить капитану, что не ограничился остановкой посередине и перешёл на самый нос, откуда полез бы и на бушприт, если бы один из негров не остерёг его дополнительно – возможно, в насмешку – дескать, избыточный вес спереди накренит шлюп, уже отягощённый якорем, и поставит под угрозу способность подняться навстречу волне.

– Стойте, послушайте! – вмешался капитан. – Слышите?

Все снова напрягли слух.

– Ничего, кроме бури и тамошнего прибоя, как и прежде, – сказал Эбенезер.

– Да, но уже не сзади, а с румба по левому борту! – Стоя лицом к корме, капитан указал градусов на сорок пять вправо, куда незримо, но вполне отчётливо переместился гул бурунов, хотя теперь они явно были намного ближе.

– Что это значит? – вопросил Эбенезер. – Сменился ветер?

– Не в этом дело, – сказал капитан. – Дует зюйд-зюйд-вест, и он должен был вынести нас кормой к острову Хуперс. Возможно, там просто какая-то бухта или изгиб береговой линии… – Кейрн прервал размышления и отослал на корму одного из негров послушать, где буруны – за ней или по правому борту. Однако рокот доносился только с востока, потом – с востока-юго-востока, дальше – строго с юго-востока… Постепенно гул перемещался от кормы к левому траверзу. Сперва это происходило с пугающей скоростью, потом же, когда звук оказался на траверзе, он громче уже не становился, хотя за кормой бушевала буря, как и посреди Залива. Стало ясно, что о какую бы сушу ни бился прибой, она оставалась по левому борту.

– Виновато приливное течение и плавучий якорь, – задумчиво молвил капитан. – Нас отволокло восточнее курса, то есть куда-то на юг от острова Хуперс. Думаю, мы в Проливе Лимб, а плещет в топи под названием остров Бладсворт[353]. Если это воистину так… Господи, дайте же сообразить! – Он яростно дёрнул себя за бороду, покуда Эбенезер и Бертран с трепетом взирали на него. – Что, так и нет прибоя ни за кормой, ни по правому борту? – снова спросил капитан у негров и получил отрицательный ответ. Буруны слева по-прежнему медленно катились вперёд; звук же теперь шёл строго с юга – на четыре румба по левому борту – а также несколько ослабел, как и волны стали ниже.

– Это наша погибель или наше спасение? – спросил поэт, одновременно силясь припомнить, где уже слышал название пролива.

– Всяко может быть, – ответил капитан. – Если это остров Бладсворт, то там есть бухта под названием Окаханикан, точно на траверзе, в ней можно укрыться. Или же можем продрейфовать через Лимб и попытать счастья с прибоем на дорсетской большой земле. Видите, волны немного мельче теперь, когда мы прошли тот мыс. Если там Окаханикан, и мы оставим её с наветренной стороны, то скоро они снова будут такими же высокими, как раньше…

– Тогда поспешим же туда, молю вас! – взвыл Бертран.

– В то же время, – продолжил капитан, с силой дёрнув себя за баки, – если мы поспешим туда, а там окажется не Окаханикан или же мы промахнёмся мимо самой глубокой её части, то налетим на мель и потонем.

– Давайте попытаемся, – настоял Эбенезер. – Утонуть мы рискуем, а замёрзнем наверняка.

В самом деле, без обуви и других предметов одежды поэт продрог, как никогда в жизни. Его здоровенная челюсть клацала, он обхватил себя руками и разминал ноги на шаткой палубе. Эбенезер вспомнил замечание Берлингейма, сделанное тем годы тому назад: однажды, когда близнецы восторгались рассказом о тропической жаре, которую переживал Магеллан или какой-то другой путешественник по конским широтам[354], наставник обронил, что с подобающей одеждой и запасом воды даже лютый зной причиняет лишь то или иное неудобство – с ним можно справиться – а вот холод само́й своей сутью враждебен жизни. В представлении об экваториальном климате главенствуют огромные дождевые леса, эти гудящие ложа воспроизводства, но при мысли о том, что находится за Полярным кругом, представляются Хаос, забвение и антитеза бытию. Аналогично (так заявил Берлингейм своим подопечным) люди рассуждают о жаре страстей, а разные чувства и личные отношения – в ключе одобрительном – описывают как «тёплые», поскольку таковым является сам жизненный метаболизм. Страх же, презрение, отчаяние и глубочайшая ненависть – не говоря о фактах, логике, анализе, а также формализме одежд и манер – сколь бы они ни были вовлечены в опыт людского существования, всегда попахивают могилой и в человеческих языках описываются прилагательными холода. Короче говоря – с улыбкой, как помнил Эбенезер, заключил Генри, вороша шомполом испанского мушкета, висевшего на стене, угли в камине своего переустроенного летнего дома – жаркие дни запросто могут исторгать пот и проклятия, но ледяные ветра прорываются сквозь шинели и юбки времени, взрезают первобытную память особей, сотрясают зверя, который дремлет в пещерах наших душ, и шепчут в его мохнатое ухо: «Опасность!» Шум прибоя теперь превратился в приглушенный грохот далеко впереди. Капитан приказал поднять трижды зарифленный кливер, а также грот, после чего взял штурвал в руки. Негры были заняты приведением в порядок канатов и гафель-гарделей, потому обоих пассажиров Кейрн распределил на нос: Бертрана – промерять глубину шестом (сам плоскодонный шлюп имел осадку меньше трёх футов, а киль – ещё всего два-три), а Эбенезера – смотреть и слушать, нет ли прямо по курсу какой беды. Шкаторина парусов трещала на ветру, напоминая звуком пистолетную пальбу, тяжёлый грот беспрерывно метался туда-сюда над палубой. Когда шкентель укоротили настолько, что якорь едва удерживал судно против ветра, капитан резко повернул штурвал и перевёл кливер в крутой бейдевинд: нос тотчас увалился под ветер, оба паруса с треском наполнились, отчего шлюп сильно накренился, грозя выбить мачту, так что якорь был отчаянно поднят. На миг страшные силы замерли в равновесии: корабль, решил Эбенезер, непременно либо опрокинется, либо даст течь, либо лишится мачты, вант, вант-путенсов или парусов… Но как только снизу прокатилась очередная большая волна, капитан немного убавил поворот штурвала; нос самую малость свернул к «глазу бури», и шлюп под бодрящие выкрики экипажа выровнялся до умеренного крена, принял следующий вал при градусах сорока пяти, взял наименьшую, какая пригодна для управления, скорость и тронулся, как подобало, на юг ленивым правым галсом.

Почти сразу они очутились в сравнительно тихих водах, хотя ветер выл с прежней яростью; было ясно, что какой бы ни достигли суши, они находились с подветренной стороны, и пусть их невзгоды ни в коей мере не кончились, на время команда избавилась от опасности лишиться под собой судна. Кроме того, при том, что остров или что это было, ослаблял ветер, они могли продвигаться с большими осторожностью и контролем: лишь только взяли курс на юг, Бертран коснулся шестом дна и проорал корме новости – действительно, в царившей впереди тьме ветер явственно шумел средь деревьев и тростниковых зарослей. Негры мигом стравили паруса, и шлюп был выведен на широкий простор параллельно предполагаемой береговой линии при скорости, едва позволявшей править. Десять минут звук не менялся при девяти-десяти футах воды, а деревья стенали неизменно на правом траверзе. Затем этот голос земли растёкся – по сути, казалось, будто он объемлет шлюп целиком, за исключением кормы, и капитан Кейрн, один услышавший и ощутивший первое касание килем дна, распорядился бросить якорь и выйти к ветру.

– Господь Всемогущий! – вскричал Эбенезер. – Неужто мы спасены?

– Кто не строгач, тот и не рогач, – изрёк капитан, повторив уже слышанную поэтом пословицу, – и только мертвецу не грозит смерть.

Тем не менее он с очевидным облегчением огладил бороду и признал, что если не брать в расчёт перемену ветра, то вроде бы и не имелось причины не простоять ночь на якоре.

– Тут точно какая-то бухта, – заявил капитан, когда судно подобающе зафиксировали. – Иначе мы бы слышали за кормой больше моря, нежели деревьев. Скоро узнаем, Окаханикан это или что-то другое.

К несчастью для Эбенезера, не было ничего, чем можно было бы заняться до рассвета. Все снова надели свои недавно сброшенные одежды и теперь старались согреться и отдохнуть. Несение вахты, дабы следить за переменами погоды и другими опасностями, возложили на измождённую команду, пока поэт не выразил протест: мол, негры непомерно и героически трудились всю ночь; он вызвался уступить им место в каюте и подежурить с Бертраном.

– Делайте, как вам угодно, – ответил капитан. – Присматривайте, чтобы мы не снялись с якоря, и промеряйте глубину, если нас отнесёт течением. В остальном – не будите меня, пока ветер не поутихнет и не задует в бухту.

Дав наказы, он лёг почивать, но негры, несмотря на приглашение Эбенезера, не тронулись с места. Они слушали разговор поэта с капитаном бесстрастно, будто ни слова не понимали. Действительно, судя по их молчаливости, затруднениям в английском языке и робости, проявленной через застенчивые улыбки, закатывание глаз, а также усердные перетаптывания, которыми те отклонили предложение укрыться, Эбенезер заключил, что они, невзирая на матросские должности, не так уж давно покинули джунгли. Вскоре это впечатление усилилось, когда он и Бертран заступили на вахту: те расстелили на палубе запасной кливер, сложенный по диагонали, и, расположившись один в изголовье, а второй в ногах, закатались в него, дабы укрыться от непогоды. Ловкость, с которой негры выполнили сей трюк, уподобила оный диковинному ритуалу, а когда дело было сделано, и они улеглись лицом к лицу уютно и неподвижно, словно палочки свитка, то некоторое время развлекались смешками, хриплым шёпотом на каком-то экзотическом наречии, непонятном для англичан, не считая часто повторявшегося названия их предполагаемой стоянки – «Окаханикан» – и ещё одного слова, которое (тут Эбенезер был не столь уверен) Бертран с немалым чувством истолковал как «Дыропахарь». Лакея так взволновал сей оборот, что он выразил настрой немедленно расспросить негров, не знают ли они, как поживает и где обретается Дыропахарь, однако был остановлен напоминанием Эбенезера о том, что тот изгой наверняка был каким-то беглецом, и чем меньше о нём говорить, тем лучше для его же безопасности. Бертрану пришлось признать этот совет разумным. Он нехотя заступил на вахту на корме с подветренной стороны каюты, где Эбенезер при первом обходе палубы четвертью часа спустя, и обнаружил его самого, завернувшегося в кусок парусины и спящего.

– Боже, до чего зоркий страж! – Хозяин сделал шаг, чтобы разбудить слугу, но сдержался и решил нести вахту в одиночестве, благо всё шло неплохо. В час отбытия из Сент-Мэри он испытывал слабое, но всё же презрение и даже лёгкое отвращение к Бертрану, так что сейчас, конечно, не появилось новых оснований для симпатии. То, что Эбенезер её всё-таки ощутил – или, по крайней мере, не почувствовал обратного – не только к лакею, но даже к Генри Берлингейму, оставалось приписывать исключительно неистовству бури, а конкретнее – очищающему испытанию, трёхчасовой пляске на грани гибели.

Поэт вновь побрёл вперёд. Дождь полностью прекратился, а ветер, хоть и был силён, налетал быстрыми порывами, интервалы между которыми заполняло спокойствие. Однако лучшим признаком того, что худшее позади, стал распад тёмного покрывала туч на тяжёлые чёрные облака, которые сперва образовали прорехи, куда хлынул свет ущербной луны, затем сдались, расстроили ряды и обратились перед нею в бегство под нахлёстами ветра, словно подонки отступающей армии. Впервые с того момента, как опустилась ночь, Эбенезер рассмотрел кое-что за белым бушпритом шлюпа: неверная луна показала, что они и правда в бухте, заболоченной и широкой. Остров, в который та вдавалась, тоже был велик, настолько, что поэт вполне допустил, будто сие – материк. Он казался совершенно плоским и, сколь удавалось различить при таком свете, сплошь топким. Пейзаж оживлялся лишь ладанными соснами – живыми и чёрными или мёртвыми и серебристыми, которые тощими группами там и тут возвышались над болотной травой. Вид не представлялся живописным ни в коей мере, но в бледном освещении казался суровым и красивым. Эбенезер даже счёл его безмятежным, хотя деревья и гнулись на жестоком ветру – похожим образом он ощущал, что Остров его духа, пускай ничуть не покойный, особенно безмятежен, несмотря на прошлые удары судьбы и море тягот, которыми он был осаждён.

Так он наслаждался этими мыслями и духовным умиротворением, из которого они проистекали, что довольно долго не замечал ни ветра, ни холода, ни течения времени. Швырни прилив судно на песчаную отмель или разверни его воздушный поток, произошедшее полностью ускользнуло бы от поэта. В чувство его привёл внезапный звук, долетевший до бакборта с болот; Эбенезер вздрогнул, увидел, что луна уже высоко, и задумался, тревожить ли остальных. Однако, когда звук повторился, страхи улеглись: то была гулкая трель голубя или совы – какая-то болотная тварь не меньше его радовалась окончанию бури.

– Туу-хуу! – Зов раздался в третий раз, отчётливее и громче. Явственно последовал ответ: «Туу-хуу!» – но не с болота, а с палубы непосредственно у Эбенезера за спиной. Он встревоженно содрогнулся, поворотился взглянуть, что за птаха присела на ограждение, но тут же был схвачен неграми-матросами, которые бесшумно выкатились из кливера. Первый, не успел поэт крикнуть, крепко схватил его за руки и зажал рот; второй приставил к горлу такелажный нож и позвал: «Туу-хуу! Туу-хуу!» – после чего, словно по волшебству, из камышей и потайных протоков выскользнули три каноэ, а через полминуты, к невыразимому ужасу Эбенезера, на борт уже взбирался отряд безмолвных дикарей, которые крадучись, с превеликой осторожностью устремились к каюте.

Обладая всеми военными преимуществами – в оружии, численности и внезапности – странный боевой отряд индейцев не замедлил добиться цели, которая, похоже, заключалась в захвате шлюпа со всеми, кто на нём находился. Бертрана и капитана разбудили приставленными к горлам копьями и вытолкали вперёд; первый онемел от страха, второй ревел и брызгал слюной: сперва – на захватчиков, потом – на Эбенезера за то, что тот не поднял тревоги, и, наконец, с наибольшей яростью, когда разобрался в ситуации – на предателей из команды.

– Устрою, чтоб вас сволокли на плаху и четвертовали! – заявил он, но негры лишь улыбнулись и отвели глаза, словно смущённые угрозами. Предводитель отряда резко и на непонятном языке что-то сказал одному из присных, который передал его слова на другом, столь же диковинном наречии неграм-матросам и получил в том же духе ответ; по ходу этого совещания Эбенезер заметил, что хотя абордажники были почти одинаково одеты в оленьи шкуры и шапки из меха бобра, енота или ондатры, почти половина из них была никак не индейцами, а неграми. Капитан тоже обратил внимание на сей факт и принялся поносить их как беглецов и трусов, но аудитория не выказала и тени понимания. Явно удовлетворённые тем, что в шлюпе нет других пассажиров, а в бухте – судов, захватчики связали пленников по рукам и ногам, переправили их через перила и заставили лежать лицом вниз, по одному в каноэ, в течение краткого, но извилистого путешествия в глубину болот, которое, как и предыдущие этапы захвата, происходило в полной тишине. Вскоре каноэ укрыли в зарослях восковника, верёвки на лодыжках каждого заменили на одну длинную, связав всех пленников за шеи в цепочку, после чего отряд двинулся пешком по тропе, такой же, как протока, змеистой, и настолько узкой, что даже идя по одному, было трудно не упасть в жижу, господствовавшую с обеих сторон.

– Возмутительно! – посетовал Эбенезер. – Я и представить не мог, что такие дела ещё творятся в 1694-м, в самом сердце Провинции!

– Как и я, – откликнулся капитан со своего места в караване. – Не слышал и об индейском селении на острове Бладсворт. Тут же, Иисусе Христе, сплошная топь от носа до кормы, и не найдёшь сухого пятачка, чтоб встать.

– Спаси нас Боже! – простонал Бертран – то были его первые слова с тех пор, как он уснул несколькими часами ранее. – Они снимут с нас скальпы и сожгут на костре!

– За что? – осведомился поэт. – Насколько я знаю, мы не сделали им ничего дурного.

– Дикари всегда так поступают, – упёрся лакей. – Скажешь слово поперёк кому-нибудь на вечерней прогулке, и – хлоп! – очистит тебе башку, словно персик! Да что там, у Ван Сверингена по сей день вспоминают, как в позапрошлом году индейцы напали в графстве Чарльз на девку по имени Керсли: та шла через табачное поле меж домом своим и отцовским, солнце было ещё высоко, и она несла младенца, но не успела дойти до мужниной двери, как её оскальпировали, пырнули ножом и отымели в пух и прах! И опять же, неподалёку от Богемия-Мэнор…

– Помалкивайте, а то обосрётесь от собственных баек, – гаркнул капитан.

– Это вам неплохо бы лишиться скальпа молча, – ответил Бертран, нисколько не устрашённый. – Это вы завезли нас сюда…

– Я?! Святые сердце и кровь, сэр, вам повезло, что мне связали руки, иначе я сам бы снял с вас скальп!

– Джентльмены! – вмешался Эбенезер. – У нас и без того серьёзное положение! Судно нанял я; можете считать меня ответственным за всё, если вам станет легче, хотя мне сдаётся, что чем гадать, кто вверг нас в эту беду, лучше подумать, как выбраться.

– Аминь, – буркнул капитан.

– Тем не менее, – печально продолжил Бертран, – я должен привлечь к какому-то ответу Бетси Бердсалл, потому что если бы в марте она не спасла меня таким дьявольски умным способом, я бы не висел теперь, словно форель на леске!

– Вот как! – выкрикнул капитан. – Да вы не в себе!

– Прекратите, прошу вас, – умоляюще призвал поэт. С тех пор, как Кейрн резко ответил Бертрану, лоб Эбенезера сморщился, а его увещевания звучали рассеянно. Теперь же он спросил капитана: – Я правильно понял, что мы вошли в бухту из пролива Лимб?

– Я полагаю, что так, – ответил Кейрн, – если только нас не снесло к проливам Холланд или Кедж, в чём сомневаюсь.

– Но если не снесло, то пролив именуется Лимбом? А нет ли поблизости устья реки с индейским названием?

– Полным-полно, – ответил капитан без особого интереса, – и у всех они дикарские: Хонга, Нантикок, Викомико, Манокин, Аннамессекс, Покомок…

– «Викомико»! Да, Викомико – это название, которое упомянул в своей «Истории» Смит!

Капитан Кейрн что-то озлобленно пробормотал, и Эбенезер, дабы никто не решил, будто он, как слуга, обезумел от страха, с посильной простотой объяснил, о чём пытался вспомнить с первого упоминания «пролива Лимб», но припомнил лишь теперь, благодаря слову «обосраться»: почти девяносто лет тому назад капитан Джон Смит из Виргинии открыл эти самые места во время Чесапикской экспедиции; как и они сейчас, Смит угодил в ужасный шторм и пережил дополнительные неудобства в обществе дристунов; в честь своих невзгод он нарёк это место Лимбом и в конце концов попал со всем отрядом в плен к банде воинственных индейцев – возможно, дедов нынешних!

– Сказки рассказываете, – сказал капитан.

Бертрана это совпадение тоже не увлекло, поскольку на его единственный вопрос: «Помилуйте, ну и что?» – хозяин признался, что не имеет ни малейшего представления, и лакей вновь придался унынию.

Но коль скоро Эбенезер выцарапал из памяти «Тайную историю», он уже не мог не дивиться параллели между опытом Джона Смита и их собственным. К тому же само существование этой рукописи показывало, что Смит и, как минимум, какая-то часть его отряда либо сбежали, либо были отпущены. На этом месте его раздумья оказались прерваны прибытием в индейское селение – скопище маленьких хижин, толстым кольцом окружавших сравнительно высокий островок почвы. Жилищ было, похоже, изрядно за сотню – куполообразных, крытых тростником сооружений из небольших брёвен; окружённые топями, они разительно напоминали семью ондатровых домиков, тем паче что обитатели были завёрнуты в меха и увенчаны ими же. Жители, очевидно, спали, за исключением одного-единственного сокрытого часового, который с поста своего в соседних кустах встретил их приближение криком: «Туу-хуу!» – и получил такой же ответ; в остальном селение было безмолвным, будто покинутое.

– Необычно, – проворчал капитан. – Никогда не видел индейской деревни без своры дворняг.

Тишина сбивала с толку, но то, что нарушило её через несколько секунд, было в высшей степени экстраординарно: пленники проследовали сквозь кольцо хижин не то на поляну, не то на двор посереди селения, и во время приглушённого совещания между вожаком и его чёрным подручным из стоявшей невдалеке хижины вдруг донёсся вой, от которого у поэта волосы встали дыбом. За полсекунды в воображении Эбенезера пронеслись разнообразные индейские зверства, о коих он слышал от Генри Берлингейма: как скусывают ногти с пальцев жертв, как выворачивают из кистей сами фаланги, втыкают в обрубки спицы, вытягивают из рук жилы, выдирают волосы и бороды, вешают на шеи раскалённые топорики и насыпают горячий песок на скальпированные головы.

– Пресвятая Богородица! – выдохнул капитан, а Бертран заклацал зубами. Высота и тональность воя изменились, а через миг – ещё, и снова, но природу звука они осознали не раньше, чем голосящий перевёл дух и продолжил.

– Святый Боже! – ахнул Эбенезер. – Это же кто-то поёт!

И хотя звучание было невероятным в своей чудовищности, пленники осознали, что на самом деле раздаётся голос поющего мужчины – тенор, если быть точным – что само по себе было достаточным чудом. Куда более несуразным оказался тот факт, что слова (рассмотренные ретроспективно, исходя из этого понимания) были вовсе не из дикарского языка, а из чистого королевского английского: «Я… зрил… ми-и-ле-е-еди плач» – эту строчку он спел, а переведя дух – продолжил: «И ско-орбь гордится… глубиной такой…»[355]

– Вот те на, ещё один англичанин!

– Тем хуже для него, но не лучше для нас, – изрёк капитан.

– «В глазах прекрасных тех…» – продолжал певец. – «В глазах… прекрасных тех…»

– Поражаюсь, что ему хватает духа петь, – восхитился Бертран, – или его тюремщик ушёл.

Похоже, последнего у певца не было вовсе, поскольку в ходе следующей декларации – «Где совершен-ствам всяческим приют…» – он разразился немелодичной бранью, содержание которой сводилось к тому, что такие-сякие дикари не позволяют несчастному пропащему такому-сякому спеть такую-сякую песню без того, чтобы торкнуть своими пиками в его такой-разэтакий си-бемоль, то пусть лучше сразу перережут ему такую-сякую глотку и отправляются к дьяволу.

– Клянусь, мне знаком этот голос! – сказал Эбенезер.

– Не иначе, призрак вашего капитана Как-его-там, – угрюмо предположил Кейрн.

– Нет, Господи… – Если поэт и собирался продолжить, ему не дали этого сделать индейцы, которые, закончив переговоры, дёрнули за верёвку и повели пленников к той самой хижине, откуда звучал разгневанный тенор. У входа их заново связали по отдельности, как в каноэ; на протяжении операции Эбенезер кривился и неверяще качал головой, а когда из дома вышел ещё один вооружённый индеец, и тенор тотчас снова затянул свою песню, поэт опять простонал: «Боже!» – и задрожал всем телом.

Далее двое дикарей приступили к Бертрану, стоявшему ближе всех ко входу, повергли его на колени и при помощи острия копья понудили проползти в маленький дверной проем с завываниями о пощаде и слёзными протестами. Капитан, поскольку заточение обозначилось, тоже выдал свежий поток угроз и моряцких клятв, но без толку – отправился на колени и в чёрную дыру за Бертраном.

– Послушайте! – вознегодовал изначальный тенор, оборвав свою песню, когда поднялся шум. – Это уж чересчур! Теперь-то что? Святый Боже! Неужто я слышал честную английскую брань? Эгей, ещё один?! – Настала очередь Эбенезера ползти. – Думаете в «засунь полпенни» играют вчетвером? Кто вы такие, джентльмены, чтобы являться в столь поздний час?!

– Пара странников и невинный капитан судна, – ответил Кейрн, – заброшенные сюда штормом и преданные двумя черными дьяволами – командой!

– А, вот каково ваше преступление, – сказал узник. В хижине было темно, а потому англичане, хоть и легли в тесноте, словно дрова в поленнице, не могли даже смутно разглядеть друг друга. Их тюремщик, получив инструкции от индейского вожака, остался стоять на страже, а рейдерский отряд исчез.

– Какое преступление?! – восстал капитан. – Я пальцем не тронул этих негодяев с тех пор, как их купил!

– Хватит и того, что купили, – отозвался тенор. – Более чем достаточно. Вот я ни разу в жизни не покупал и не продавал чернокожего, не трогал и краснокожих – помилуйте, как я мог, если сам – беглый редемпшионер? Однако хватило того, что я одного цвета с теми, кто всё это делал.

– Что за разговор о рабах и цветах? – вопросил Бертран. – Хотите сказать, они скальпируют даже таких, как я – бедных беспомощных слуг?

– Хуже, приятель.

– Что может быть хуже?! – вскричал лакей.

– Судя по голосу, ты поёшь неверным басом, – заявил тот. – Но если они исполнят трюк, который у них на уме, то не пройдёт и недели, как все мы зачирикаем дискантом.

Из троих новых узников лишь Эбенезер понял смысл сего предсказания, но как бы ни испугался, он был слишком взволнован, даже сбит с толку предыдущими впечатлениями, чтобы растолковать значение спутникам. Однако автор, невидимый тенор, поспешил сделать это самостоятельно на обычнейшем, подлинном английском языке – к ужасу Бертрана и капитана.

– Я недолго пробыл в этой проклятой провинции, – сказал он, – но мне хорошо известно, что у губернатора имеются враги со всех сторон: якобиты и протестанты Джона Куда внутри, Андрос на юге и французы на севере, а потому он живёт в ежедневной боязни бунта или вторжения, но мало задумывается о самой большой опасности: полном истреблении в Мэриленде всех белых людей!

– Тьфу на это! – крикнул капитан. – Одно-единственное селение против целой провинции!

– Далеко не так, – ответил тенор. – Немногие белые догадываются, что эта деревня существует, но она находится здесь давно; насколько я понимаю, это штаб кучи мятежных дикарских вождей и пристанище для беглых негров. На этой неделе все недовольные главы племён собираются на военный совет, а нас, джентльмены, потехи ради оскопят и сожгут.

Услышав эти новости, Бертран поднял такой вой, что страж сунулся в хижину, ткнул наугад во тьму тупым концом копья и пробурчал угрозы. Тенор откликнулся жизнерадостными проклятьями и заметил, когда страж убрался:

– Послушайте, вас вошло трое, но я пока слышал лишь двоих: третий что – болен, грохнулся в обморок или как?

– Язык мой придерживает не страх, Джон Макэвой, – с трудом проговорил поэт. – А потрясение и стыд!

Узник ахнул:

– Нет, это невероятно! Ах! Ах! Слишком хорошо! О, Пресвятая Дева, слишком чудесно и здорово! Скажите же мне, что я слышу не настоящего Эбена Кука!

– Настоящего, – признал Эбенезер, и дикий хохот Макэвоя повлёк за собой новые угрозы со стороны часового.

– О! Ах! Слишком хорошо! Знаменитый поэт-девственник и исправитель лондонских шлюх! Вот радость-то будет смотреть, как вы жаритесь по соседству. Ах-ха! О! О!

– Негоже вам ликовать, – ответил Эбенезер. – Вы поставили себе целью разрушить мою жизнь, я же – какие бы увечья или невзгоды ни претерпели вы по моей вине – этого не желал.

– Пресвятая Мария! – воскликнул Бертран. – Так это тот сводник, сэр, который наябедничал господину Эндрю?

– Я так понимаю, джентльмены, – сказал капитан, – что вы друг друга знаете и между вами какая-то ссора?

– Да будет вам, – ответил Макэвой, – никакой ссоры нет; я всего-навсего принёс ему состояние, пускай и ненароком, а он в благодарность порушил мне жизнь, ускорил мою смерть и погубил женщину, которую я люблю!

– Но абсолютно без умысла и даже едва ли догадываясь, – возразил Эбенезер, – тогда как ваша месть, если угодно знать, превзошла самые злейшие намерения, приходившие вам в голову. Я пострадал от мошенников и пиратов, был обманут лучшим другом, лишён имения и навсегда обречён изгнанию отцовской немилостью; мало того: последовав за мною сюда, моя сестра была ввергнута Бог знает в какую опасность, а бедная Джоан Тост… – Здесь его переполнили чувства, и голос пресёкся.

– Что с ней? – резко спросил Макэвой.

– Скажу лишь о том, что вы, полагаю, видели в Молдене: она страдала и продолжает страдать от немыслимых унижений и скорбей, по причине которых обезобразилась лицом и телом, а жить ей осталось недолго.

Макэвой издал стон.

– И вы, негодяй, обвиняете в этом меня, тогда как она последовала за вами? Иисусе Христе, хоть бы руки мои были свободны свернуть вам шею!

– Да, на мне лежит бремя вины, – согласился Эбенезер. – Но вы бы никогда не потеряли её, если бы не донесли моему отцу; а если б и потеряли, то на Пуддинг-лейн, а не в Мэриленде. В любом случае Джоан бы не изнасиловал и не заразил дурной болезнью великан-Мавр, не погубил бы опиум и не имел бы еженощно целый хлев дикарей!

При озвучивании каждой из этих бед Макэвой вновь стонал; горячие слёзы струились из глаз поэта, холодными скатывались по вискам и стекали в уши.

– Джентльмены, какие бы ни были между вами разногласия, – встрял капитан, – обсуждать их поздновато. Нам скоро воздастся за все грехи, и делу конец.

– Ой-ой! – завопил Бертран.

– Справедливо, – вздохнул Макэвой. – Тому, кто не прощает ближнего, приходится заключать удивительную сделку с совестью.

– Лучшего из нас, – согласился Эбенезер, – в ночи посещают определённые воспоминания, из-за коих бросает в пот от стыда. Однажды в «Локетс» я уже простил вас за письмо к моему отцу, но это прощение было своего рода фанфаронством, ибо то, что вы совершили, как будто приносило мне состояние. Ныне же я утратил титул, капитал, любовь, честь и саму жизнь, так что позвольте вновь простить вас, Макэвой, и молить об ответной милости.