Остаток дня тянулся медленно, словно кто-то нарочно растягивал время, заставляя каждую минуту длиться вечность.

На уроке истории я сидел, глядя в окно, и не слышал ни слова. Дождь, наконец, кончился, но небо оставалось серым, тяжёлым, готовым вновь разразиться ливнем. Солнце иногда пробивалось сквозь тучи, и тогда мокрый асфальт начинал блестеть, а стены академии казались золотистыми. Но через минуту всё снова меркло.

— Росомахин! — голос преподавателя вырвал меня из раздумий. — Я задал вопрос.

— Простите, — я поднялся. — Повторите, пожалуйста.

Класс зашушукался. Кто-то хихикнул. Преподаватель — невысокий сухой старик с вечно недовольным лицом — посмотрел на меня поверх очков.

— Я спрашиваю, чем знаменит указ Кречетова-Второго о разделении родовых земель?

Я ответил. Точно, по учебнику, как учили. Старик хмыкнул, велел садиться и больше не трогал. Но я чувствовал на себе взгляды — любопытные, оценивающие, насмешливые. Обычно я не обращал на такое внимания. Сегодня было не до того.

После занятий я задержался в коридоре, пропуская поток студентов. Леонид, пробегая мимо, кивнул и хотел что-то спросить, но я покачал головой. Он понял — не сейчас. Парень учился быстро, в том числе и читать чужие настроения.

— Ты чего сегодня такой странный? — Арина подошла сзади, коснулась локтя. — Сам не свой.

— Устал, — я улыбнулся, надеясь, что выглядит убедительно. — Ночь плохо спал.

Она посмотрела внимательно, но спорить не стала. Лиля стояла чуть поодаль, прислонившись к стене, и молчала. Только взгляд у неё был серьёзный, почти тревожный.

— Если что — мы рядом, — сказала Арина, сжимая мою руку.

— Знаю, — я ответил на пожатие. — Спасибо.

Они ушли, оставив меня одного. Я постоял ещё минуту, глядя, как тает толпа, как гаснет свет в коридоре, как вечер медленно вступает в свои права.

Юрия я нашёл в его кабинете. Учитель сидел за столом, заваленным бумагами, и пил кофе. Увидев меня, отставил кружку.

— Ну?

— Вечером у меня встреча. У фонтана за главным корпусом.

Он ждал продолжения. Я молчал.

— С кем? — спросил он наконец.

— С девушкой, которую я видел вчера. Блондинка. Она сказала, что хочет помочь.

Юрий помрачнел.

— И ты идёшь. — он не спрашивал, он утверждал. — Один.

— Пока да. Если она говорит правду — лишние люди её спугнут. Если врёт… — я пожал плечами. — Тогда я узнаю, что она врёт.

— Или умрёшь, — жёстко сказал учитель.

— Не умру. Маяк у меня с собой.

Он помолчал, потом достал из ящика стола небольшой амулет — плоский кругляш, похожий на старую монету. Протянул мне.

— Держи. Новый. Старый можешь не снимать, этот просто носи в кармане. Если что — я почувствую и приду. Несмотря ни на что.

— Спасибо, — я спрятал амулет.

— Не благодари. Лучше вернись живым.

Я вышел от Юрия, когда солнце уже клонилось к закату. Воздух стал прохладнее, ветер — резче. Он срывал с деревьев первые жёлтые листья, и они кружились над дорожками, шуршали под ногами, цеплялись за одежду. Пахло мокрой землёй и увядающими травами — тем особенным запахом, который бывает только в самом конце сентября, когда лето уже кончилось, а зима ещё не началась.

Альфред ждал у крыльца. Я подошёл, и мы отошли в сторону, чтобы нас не слышали.

— Мне нужно, чтобы вы были рядом. Не вплотную, но чтобы успели, если что.

— Вас прикроют, — он говорил спокойно, будто речь шла о плановой тренировке. — Мои люди займут позиции у фонтана. Незаметно. Двое. Я сам буду у входа в парк.

— Договорились.

— Барон, — он замялся. — Вы уверены, что не хотите…

— Уверен, — перебил я. — Если она заговорит, лишние глаза всё испортят. Держитесь на расстоянии.

Он кивнул и исчез — бесшумно, по-кошачьи, как умел только он.

Я пришёл к фонтану, когда солнце уже почти село. Тени стали длинными, густыми, они тянулись от деревьев и зданий, сливаясь в одну сплошную темноту. Фонтан не работал — его отключали на ночь, и в сухой чаше, выложенной серым камнем, лежали мокрые листья, сбитые ветром в неровные кучки.

Я сел на скамью, глядя на аллею, ведущую к главному корпусу. Где-то за деревьями кричала птица — резко, тревожно, будто предупреждала об опасности. Потом стихла.

Ветер шевелил ветви, и их тени скользили по земле, переплетались, распадались. Пахло сыростью и чем-то ещё — едва уловимым, знакомым. Магией? Я прислушался к себе. Нет. Просто воздух после дождя.

Я ждал. Пять минут. Десять. Начал думать, что она не придёт.

— Вы пришли.

Голос раздался сбоку. Я обернулся. Блондинка стояла в трёх шагах от скамьи, почти сливаясь с тенью старого дуба. Её светлые волосы в сумерках казались серыми, а лицо — слишком бледным, почти прозрачным. Она выглядела уставшей, даже измождённой — вчера этого не было.

— Садитесь, — я кивнул на скамью.

Она помедлила, оглянулась по сторонам, потом села на самый край, держась так, будто готова была вскочить в любую секунду.

— Вы знаете, кто я? — спросила она, не глядя на меня.

— Нет. Поэтому и пришёл.

Она помолчала. Ветер донёс запах духов — лёгкий, цветочный, неожиданно трогательный на фоне её напряжённой фигуры.

— Меня зовут Вероника, — сказала она наконец. — Я из культа. С детства.

Я ждал. Она говорила тихо, быстро, словно боялась, что кто-то услышит. Иногда запиналась, подбирая слова, иногда замолкала, и тогда в тишине было слышно, как шуршат листья и где-то далеко лает собака.

Её взяли совсем маленькой. Не помнила даже, как оказалась там. Только лица — чужие, строгие, одинаковые. Её учили, что она избранная, что её ждёт великое служение, что Госпожа — мать, а остальной мир — грязь, недостойная даже взгляда.

— Я верила, — сказала она, и голос её дрогнул. — Долго верила. Пока не увидела, что происходит на самом деле. Жертвы. Тридцать девушек. Их привели, накормили, одели в красивое, а потом… — она замолчала, сжав пальцы так, что побелели костяшки. — Я была среди них. В последний момент меня заменили. Не знаю, почему. Может, для следующего раза. А может, просто потому, что я была старше.

— Следующий раз? — переспросил я.

— Да. — Она повернулась ко мне, и в сумерках её глаза казались чёрными. — Она готовит новый амулет. На сто душ. Сильнее первого. Она хочет взять вас. И она не остановится.

Ветер рванул сильнее, сорвал с дерева пригоршню листьев, швырнул их нам под ноги. Где-то вдалеке глухо покатился гром.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросил я. — Если она узнает, ты умрёшь.

— Она уже знает, — Вероника усмехнулась, но в усмешке этой не было веселья. — После того, как она убила Дарью… Дарья должна была активировать амулет на вас. Но что-то пошло не так. Заклинание не сработало. Госпожа была в ярости. А Дарью… — она вздрогнула. — Её убили на месте. При всех. Чтобы остальные видели.

— И ты поняла, что следующая?

— Я поняла, что не хочу умирать, — она посмотрела на меня. В её глазах не было страха. Только усталость и странная, пугающая решимость. — Я знаю, где она хранит артефакты. Знаю, где будет следующий ритуал. Могу провести вас туда.

— Или можешь завести в ловушку.

— Могу, — она не стала спорить. — Но зачем? Если я приведу вас, а вы погибнете — меня убьют. Если я не приведу — меня убьют. Если я сбегу — найдут и убьют. У меня нет выигрышного варианта. Только один: помочь вам, а вы поможете мне.

— И что ты хочешь?

— Жить, — просто сказала она. — Обычной жизнью. Не бояться, что завтра тебя принесут в жертву. Или заставят убивать других. Я не хочу больше.

Она замолчала. Я смотрел на неё, пытаясь понять — правда или искусная ложь. В магическом зрении она светилась ровно, без вспышек, без тревожных переливов. Или она не маг. Или очень хорошо умеет скрываться.

— Ты была на нулевой изнанке? — спросил я. — Когда мы нашли храм?

— Нет, — она покачала головой. — Я была в другой группе. Мы собирали травы на севере. Но я слышала. Все слышали. Два храма за такой срок… Госпожа была в бешенстве. Она сказала, что вы опасны. Что вас нужно взять любой ценой.

— И она права, — я усмехнулся. — Я опасен. Для неё.

— Для всех, — тихо сказала Вероника. — Но для неё — особенно. Она боится вас, барон. Сама не знает, но боится.

Я встал. Она тоже поднялась, готовая к бегству.

— Я подумаю, — сказал я. — Оставь мне способ связаться с тобой.

Она секунду колебалась, потом достала из кармана маленький камешек — гладкий, тёмный, с едва заметным свечением внутри.

— Разломите его, когда будете готовы. Я почувствую. Приду куда скажете.

Я взял камень. Он был тёплым, будто хранил тепло её рук.

— Не обмани, — сказал я.

— Не обману, — ответила она. — Мне некуда больше идти.

Она ушла так же бесшумно, как появилась, растворившись в сумерках. Я постоял ещё минуту, слушая ветер и тихий шелест листьев. Потом спрятал камень в карман и пошёл к выходу из парка.

Альфред встретил меня у ворот. В свете фонаря его лицо казалось высеченным из камня.

— Всё спокойно, — доложил он. — Никто не приближался. Она пришла одна.

— Хорошо. Возвращайтесь в особняк. И… спасибо.

Он кивнул и исчез в темноте.

Я не пошёл к Юрию сразу. Нужно было собрать мысли, разложить всё по полкам. Я бродил по пустым дорожкам академии, слушая, как ветер гуляет между зданиями, как где-то хлопает незакрытая дверь, как редкие капли дождя начинают падать на листья.

Вероника. Слишком гладко. Слишком правильно. Но в её словах было то, что не придумать — страх, усталость, отчаяние. Я видел такие глаза раньше. У людей, которые поняли, что их жизнь — ложь, и не знали, как с этим жить дальше.

И всё же — ловушка? Или шанс?

Я достал камень, повертел в руках. Внутри него что-то пульсировало, жило своей жизнью. Не магия. Или не только магия. Связь? Сигнал? Я сунул его обратно в карман.

Домой я вернулся затемно. В окнах гостиной горел свет, и я знал, что девчата ждут. Улыбнулся, отряхнул плащ от налипших листьев и вошёл.

— Наконец-то! — Арина подскочила, едва я переступил порог. — Ты где пропадал? Мы уже думали…

— Гулял, — я снял плащ, отдал Василию. — Думал много.

Она посмотрела на меня, потом на Лилю. Та сидела в кресле с книгой, но я заметил, что страницы не переворачивались уже давно.

— Садись, — Арина потянула меня к столу. — Ужин стынет.

Я сел. Есть не хотелось, но я заставил себя — чтобы не волновать их. Василий налил суп, пододвинул хлеб. Девчаты ели молча, поглядывая на меня.

— Ты странный сегодня, — наконец сказала Лиля. — Не такой, как всегда.

— Просто день тяжёлый, — я улыбнулся. — Всё хорошо.

Она не поверила, но спорить не стала. Арина вздохнула, отодвинула тарелку.

— Ладно, не хочешь говорить — не надо. Но если что…

— Я знаю, — я взял её за руку. — Вы рядом. Я помню.

Она зарделась, а Лиля отвела глаза, но уголки её губ дрогнули в улыбке.

Ночью я не спал. Сидел на крыльце, глядя, как луна пробивается сквозь тучи, как тени деревьев качаются на ветру. Было холодно, но идти в дом не хотелось. Хотелось думать.

— Не спится?

Я обернулся. Арина стояла в дверях, кутаясь в тёплую шаль. Её волосы растрепались, лицо было сонным, но глаза смотрели ясно.

— Не спится, — признался я.

Она вышла, села рядом, и мы долго молчали. Где-то в парке ухнула сова, в кустах зашуршал ёжик или крыса. Пахло мокрой листвой и приближающейся зимой.

— Ты боишься? — спросила она тихо.

— Немного, — я не стал врать. — Но не за себя.

— За нас?

Я кивнул.

Она помолчала, потом взяла мою руку, сжала.

— Мы справимся. Ты справишься. Я верю.

Я не знал, что ответить. Просто сидел, чувствуя тепло её ладони, и смотрел, как луна медленно плывёт по небу, разгоняя тучи.

Утром я проснулся от того, что кто-то настойчиво стучал в дверь. Василий уже открывал, и я слышал приглушённые голоса, потом шаги в коридоре.

— Ваше благородие, — Василий заглянул в комнату, — к вам посетитель. Говорит, срочно.

Я накинул халат, вышел. В гостиной, бледная как полотно, стояла Вероника. На руке у неё красовался свежий ожог — кожа покраснела, начала пузыриться, будто кто-то прижёг её раскалённым железом.

— Она узнала, — выдохнула девушка, увидев меня. — Я не могу вернуться. Пожалуйста… спрячьте меня. Хоть куда-нибудь. Я всё расскажу. Всё, что знаю. Только…

Она не договорила — ноги подкосились, и она начала оседать на пол. Я успел подхватить её, усадил в кресло. Василий уже бежал за лекарствами.

— Тихо, — сказал я, опускаясь перед ней на корточки. — Ты здесь. В безопасности. Рассказывай.

Она смотрела на меня, и в её глазах был тот же страх, что и вчера. Но теперь к нему добавилось что-то ещё. Облегчение. Она сделала свой выбор. И пути назад не было.

— Она не знает, где я, — прошептала Вероника. — Но она ищет. Я сожгла свой камень, когда поняла. Но у неё есть другие способы.

— Какие?

— Не знаю, — она покачала головой. — Но она найдёт. Она всегда находит.

Я выпрямился.

— Мы тебя спрячем. На время. А потом…

— Потом поможете мне? — она посмотрела мне в глаза.

— Потом подумаем, как уничтожить то, что она создала, — твёрдо сказал я. — И её саму.

Вероника кивнула. Слёзы катились по её щекам, но она не плакала. Просто сидела, сжимая подлокотники кресла, и смотрела в одну точку.

Василий принёс мазь, бинты. Я обработал ожог — работа была грубая, но онемевшая девушка даже не вздрогнула. А после активировал амулет лечения, заготовленный мной давным-давно примерно для таких случаев. Безобразное пятно ожога на глазах исчезало.

— Отведите её в гостевую комнату, — сказал я Василию. — И никому ни слова. Никому, понял?

— Понял, ваше благородие, — он помог Веронике подняться. — Идёмте, барышня.

Она послушно пошла за ним, но на пороге обернулась.

— Барон, — сказала она. — Новый ритуал через три дня. На сто душ. Она не отложит. Если вы не успеете…

Она не договорила, но я и так понял.

Я остался один в гостиной, глядя, как за окном занимается серое, хмурое утро. На столе догорала свеча, оставляя после себя тонкий, горьковатый запах.

Три дня.

Через час я был у Юрия. Учитель слушал, не перебивая, только брови хмурились всё сильнее. Когда я закончил, он долго молчал, потом сказал:

— Если она не врёт — это наш шанс. Если врёт — мы в ловушке.

— Я знаю.

— И всё равно хочешь рискнуть?

Я посмотрел на него.

— Она права, учитель. Сто душ. Сто жизней. Если мы ничего не сделаем, она найдёт способ. Рано или поздно. А если попробуем — может быть, успеем.

Юрий вздохнул, потёр лицо руками. На миг мне даже показалось, что он постарел, но это только показалось.

— Ладно. Я проверю её. И если она говорит правду…

— Если говорит правду, мы ударим первыми, — закончил я за него.

Он кивнул.

В окно ударил ветер, и первые капли дождя застучали по стеклу. Я смотрел на них, и думал о том, что началась новая игра. И правила в ней устанавливаю не я.

Но я выиграю. Я должен выиграть.

Рассвет только начинал разгонять тьму, когда я вернулся в особняк. Небо на востоке светлело, обещая серый, промозглый день, но дождь пока не начался — только ветер гулял между деревьями, срывая последние жёлтые листья и швыряя их на мокрый асфальт. В окнах гостиной ещё горел свет, но уже тускло, словно свечи догорали.

Василий встретил меня в прихожей, бесшумный и сосредоточенный.

— Как она? — спросил я, снимая плащ.

— Спит, ваше благородие, — он принял плащ, отряхнул налипшие листья. — Ночью просыпалась. Кричала. Я подходил, успокаивал. К утру затихла.

— Ещё кто-нибудь слышал?

— Никак нет. Комнаты девушек на втором этаже, а наша гостья в малой гостевой, внизу. Стены толстые.

Я кивнул. Василий, как всегда, предусмотрел всё. Небось и травы какие-то успокаивающие в чай подмешал, и дверь прикрыл, чтобы звук не проходил. Нянь был старой закалки — если брался за дело, делал его тихо и надёжно.

— Завари чаю покрепче. И приготовьте завтрак на четверых. Скоро Юрий придёт, не один.

— Будет сделано, — он поклонился и бесшумно исчез в глубине дома.

Я прошёл в гостиную, опустился в кресло. Свечи на каминной полке догорали, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени. За окном занимался день, но в комнате было темно, и я не стал зажигать свет — пусть. Темнота успокаивала, давала время подумать.

Вероника. Её лицо, когда она упала на пороге, обожжённая рука, слёзы, которые стекали по щекам. Я видел такие глаза раньше. У людей, которые поняли, что их жизнь — ложь, и не знали, как с этим жить дальше. У тех, кто решился бежать, зная, что погоня будет жестокой. У тех, кто уже ничего не боялся, потому что худшее уже случилось.

Я верил ей. Не до конца — опыт учил, что верить на слово нельзя, но верил.

Где-то наверху скрипнула половица. Девчата проснулись. Я прислушался — тихие шаги, приглушённые голоса. Арина что-то говорила, быстро, взволнованно, Лиля отвечала коротко, успокаивающе. Они уже знали. Василий, конечно, не стал скрывать — незачем. Но, судя по голосам, подробностей он им не рассказывал.

Я поднялся, вышел в коридор. На лестнице стояла Арина, закутанная в халат, с растрёпанными волосами и невыспавшимся лицом, Лиля была за её спиной, спокойнее, но глаза смотрели настороженно.

— Кто она? — спросила Арина без предисловий. — Василий сказал, что гостья. Почему гостья спит внизу, а не наверху? И почему у неё обожжена рука?

— Ей нужна защита, — я подошёл ближе. — Она пришла к нам. Не к кому-то, а к нам. И я не мог её прогнать.

— Защита? — Арина скрестила руки на груди. — От кого?

— От тех, кто охотится на меня. И теперь и на неё.

Она хотела спросить ещё, но Лиля тронула её за локоть.

— Потом, — тихо сказала она. — Сейчас не время.

Арина посмотрела на подругу, потом на меня. В её глазах была тревога и что-то ещё — может быть, ревность, хотя она никогда бы не призналась.

— Ладно, — выдохнула она. — Потом. Но ты мне всё расскажешь! Всё, Андрей.

— Расскажу, — пообещал я. — Когда придёт время.

Она не стала спорить. Развернулась и ушла в свою комнату, хлопнув дверью чуть громче, чем следовало. Лиля задержалась на секунду.

— Она просто волнуется, — сказала девушка. — Мы обе волнуемся. Ты слишком много берёшь на себя.

— Другого выхода нет, — пожал я плечами.

— Знаю, — она кивнула. — Но всё равно. Береги себя.

Она ушла, оставив меня одного в коридоре.

Юрий пришёл через час. Не один — с ним была Светлана. Она выглядела уставшей, но собранной — под глазами залегли тени, волосы собраны в строгий пучок, на плечи накинут лёгкий плащ. Учитель тоже был не в духе: брови сдвинуты, губы сжаты.

— Она здесь? — спросил Юрий вместо приветствия.

— В малой гостевой. Спит. Или уже проснулась.

— Буди. Время не ждёт.

Василий уже накрывал завтрак в малой столовой, когда я постучал в дверь Вероники. Тишина, потом шорох, приглушённый голос:

— Да?

— Это я. Выходите. Нужно поговорить.

Дверь открылась почти сразу. Вероника стояла на пороге, бледная, но уже не такая измождённая, как ночью. Волосы расчёсаны, платье чистое — Василий позаботился.

— Кто это? — спросила она, глядя на Юрия и Светлану.

— Те, кто может помочь и проверить, — я пропустил её вперёд. — Садитесь и завтракайте, приятного аппетита.

Она села, но к еде не притронулась. Смотрела на Светлану, и в её взгляде читалось что-то вроде облегчения. Может, узнала — Светлану знали многие в академии.

— Я слышала о вас, — тихо сказала Вероника. — Вы… вы та, кто закрывает порталы.

— И не только, — Светлана налила себе чаю. — Ешьте. Разговор будет долгий.

Вероника взяла булочку, откусила маленький кусочек. Руки у неё дрожали.

— Я не враг, — сказала она. — Я правда хочу помочь.

— Мы знаем, — Юрий сел напротив, положил руки на стол. — Но, прежде чем мы начнём, нужно убедиться. Вы понимаете?

Она кивнула, побледнела ещё сильнее, но не отступила.

— Я готова.

Светлана поднялась, обошла стол, встала за спиной девушки. Положила ладони ей на виски. Вероника вздрогнула, но не сопротивлялась.

— Расслабьтесь, — мягко сказала Светлана. — Не бойтесь, я не причиню вам вреда.

Она закрыла глаза. Комната замерла — даже Василий, стоявший у двери, перестал дышать. Я смотрел на Веронику. Лицо её было напряжённым, но она терпела, стараясь не двигаться.

Тишина тянулась долго. Слышно было, как за окном шумит ветер, как где-то на кухне звякнула посуда. Потом Светлана открыла глаза, убрала руки.

— Правда, — сказала она. — Всё, что она говорила — правда. По крайней мере, то, что она считает правдой. Она не лжёт.

Вероника выдохнула — шумно, со всхлипом.

— Я же говорила, — прошептала она.

— Знаю, — я подвинул к ней чашку с чаем. — Но вы бы на моём месте сделали то же самое.

Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то вроде улыбки.

— Наверное.

Завтрак закончился быстро. Вероника почти не ела, только пила чай, маленькими глотками, словно боялась обжечься. Юрий терпеливо ждал, пока она поставит чашку на блюдце, потом кивнул Светлане — та вышла, прикрыв за собой дверь. В столовой остались только мы трое.

— Рассказывайте, — сказал учитель. — Всё, от начала до конца.

Вероника помолчала, собираясь с мыслями, потом начала.

Она говорила тихо, быстро, иногда запиналась, подбирая слова. Но я слушал внимательно, стараясь запомнить каждую деталь.

— Алтарь находится в заброшенной усадьбе, в двух часах езды от Краснодара. Когда-то это было родовое имение, но после войны его бросили. Госпожа выбрала его, потому что там есть подвал — старый, глубокий, с хорошей защитой от магического сканирования.

— Почему не на изнанке? — спросил Юрий.

— Потому что она хочет, чтобы вы пришли, — Вероника посмотрела на него. — Она знает, что вы можете найти храмы. Она готовит ловушку. Не для всех — для вас. И для барона.

Я переглянулся с Юрием. Он нахмурился.

— Ловушку?

— Она думает, что вы придёте. Всегда приходили раньше. Она рассчитывает на это. Алтарь настоящий, ритуал настоящий, жертвы будут. Но она подготовилась. У неё есть… — Вероника запнулась, подбирая слово, — усиление. Артефакт, который она создала после провала с амулетом. Он делает её сильнее. Намного сильнее.

— Насколько сильнее? — уточнил я.

— Я не знаю точно. Я не маг. Но я видела, как она испытывала его. Она… она разорвала защиту мага шестого уровня, как бумагу.

Юрий и я переглянулись. Разорвать такую защиту «как бумагу»… Это сильно.

— Сколько охраны? — спросил я.

— Два десятка послушниц. Может, больше. И несколько артефакторов — они будут работать с кристаллом, готовить амулет. Сама Госпожа появляется только в момент ритуала. До этого её нет, или она скрывается.

— Слабое место есть? — вступил мой учитель.

Вероника кивнула.

— Кристалл. До завершения ритуала он уязвим. Если его разрушить или забрать до того, как Госпожа закончит вплетение, вся накопленная энергия рассеется. Амулет не получится. И ещё она говорила, что обратный удар может убить того, кто создаёт.

— Может? — уточнил Юрий.

— Она не была уверена. Сказала, что такого ещё не случалось.

Мужчина хмыкнул. Я понял его — слишком много «если» и «может». Но другого плана у нас не было.

— Как устроен ритуал? — спросил я.

Вероника снова помолчала. Лицо её стало серым, словно она увидела что-то, что хотела забыть.

— Сто девушек, — сказала она тихо. — Их приводят в подвал. Укладывают в круг. Госпожа в центре. Она читает заклинание, и кристалл начинает светиться. Очень ярко. Потом… потом девушки падают. Одна за другой. И свет становится всё сильнее. Это длится недолго. Может, час. Или меньше.

— Сто жизней за час, — Юрий сказал это спокойно, но я видел, как побелели его костяшки.

— Вы можете спасти их, — Вероника смотрела на меня. — Если успеете до того, как кристалл наполнится.

— Успеем, — я встал. — Расскажите, как пройти в усадьбу незамеченными.

Она рассказала. Про тропу через лес, про посты, про ловушки, которые Госпожа расставила по периметру. Про то, в каком крыле держат жертв, где находится подвал, сколько выходов из здания. Про каждую деталь, каждую мелочь.

Мы слушали, не перебивая. Юрий иногда задавал уточняющие вопросы, но в основном молчал. Светлана, вернувшаяся через полчаса, записывала в блокнот — расположение комнат, маршруты, имена послушниц, которые будут на постах.

Когда Вероника замолчала, я поднялся, подошёл к окну. На улице начинался дождь — мелкий, частый, он стучал по стёклам, заливал серым светом и без того хмурое утро. Где-то вдалеке прозвенел звонок — академия начинала новый день.

— Три дня, — сказал я, не оборачиваясь. — Вы сказали, ритуал через три дня.

— Да. На рассвете. Она любит начинать на рассвете.

— Значит, у нас есть время подготовиться.

— Не так много, — Юрий тоже поднялся. — Но хватит.

Я обернулся. Вероника сидела, опустив плечи, и казалась такой маленькой, такой хрупкой в этом кресле, с бледным, измождённым лицом. Но глаза её смотрели ясно.

— Я пойду с вами, — сказала она. — Покажу дорогу.

— Это опасно, — предупредил я. — Если она узнает…

— Она уже знает, что я сбежала, — твёрдо ответила девушка. — Для неё я всё равно мертва. А так — может быть, успею помочь.

Я посмотрел на Юрия. Он кивнул.

— Хорошо, — сказал я. — Пойдёте с нами. Но делайте, что скажут, никакой самодеятельности.

— Я поняла, — она чуть улыбнулась. — Я умею слушаться. Этому меня научили хорошо.

В её словах не было горечи. Только усталость. И надежда.

Бродислав приехал через час. Он вошёл в дом, стряхивая с плаща дождевые капли, и сразу прошёл в столовую, где мы уже расстелили карту. Веронику я попросил остаться в гостиной — пока рано, пусть отдохнёт.

— Что у нас? — брат опустился на стул, взял кружку с чаем, которую пододвинул Василий.

— Ритуал через три дня. Сто жертв. Заброшенная усадьба в двух часах езды, — я ткнул пальцем в карту. — Вот здесь.

Бродислав склонился, изучая местность.

— Место глухое. Лес, старые дороги. Подъехать незаметно можно, если знать тропы.

— Вероника знает, — сказал Юра. — Она проведёт.

— Девушка? — брат поднял голову и поражённо уставился на меня. — Та самая?

— Та самая, — кивнул я. — Она не врёт, Светлана проверила.

Бродислав кивнул, но в глазах его мелькнуло сомнение. Он, как и я, не привык доверять на слово. Но спорить не стал.

— Какой план?

Юрий развернул карту, начал рисовать маршруты.

— Два варианта. Первый — ударить до ритуала. Когда охрана ещё не на полную готовность, а Госпожа, возможно, не на месте.

— Смысл? — спросил я. — Если её нет — мы не решим проблему.

— Смысл в том, чтобы сорвать ритуал. Уничтожить кристалл, освободить жертв. Госпожа останется без ресурса и без амулета. Ей придётся начинать заново.

— А она начнёт, — сказал я. — И в следующий раз жертв будет уже не сто, а двести. Или тысяча. Она не остановится.

Юрий помолчал.

— Тогда второй вариант: ударить во время ритуала. Когда Госпожа занята, когда вся её сила уходит на создание амулета. Тогда у нас будет шанс.

— И опасность, — вставила Светлана, до этого молчавшая. — Сто девушек в подвале. Если начнётся паника, они могут пострадать. Не от Госпожи — от нас.

— Поэтому нам нужны маги земли, — сказал Юрий. — Они смогут быстро пробить стены, вывести людей, не заходя в круг. Мы отвлекаем Госпожу, они эвакуируют жертв.

— Сколько нужно времени? — спросил Бродислав.

— Минут пять. Не больше.

— Много, — он покачал головой. — Если Госпожа такая сильная, как говорят, пять минут — это вечность.

— Поэтому я иду вперёд, — сказал я. — Я принимаю первый удар. Отвлекаю её. Пока она занята мной, вы выводите людей.

— Брат… — начал Бродислав.

— Я самый быстрый. И самый живучий. У меня есть защита, которой нет у других. И я видел её магию — не так, как вы, а по-настоящему. Если кто-то и сможет продержаться пять минут против неё — это я.

Он хотел поспорить, но промолчал. Знал — бесполезно.

— Тогда нам нужны люди, — сказал Юрий. — Надёжные. И немногочисленные — чем больше группа, тем выше шанс, что нас заметят.

— Альфред и его люди, — предложил Бродислав. — Они умеют быть незаметными. И Илья — он знает такие места, как свои пять пальцев.

— Львовича нужно поставить в известность, — сказала Светлана. — Это его епархия. После операции понадобятся люди для зачистки и допросов.

— Поставим, — кивнул Юрий. — Но не раньше, чем завтра. И не посвящая во все детали. Пусть думает, что мы только что узнали об этом.

— Не доверяете? — спросил я.

— Доверяю, — он усмехнулся. — Но в его ведомстве могут быть свои «кроты». А утечка информации нам сейчас не нужна.

Я кивнул. Учитель был прав. Бродислав свернул карту.

— Значит, решено. Бьём во время ритуала. Маги земли — у нас есть двое, я свяжусь с ними сегодня. Альфред и его люди — завтра будут здесь. Илья — я сам съезжу, скажу.

— И Юрий, — добавил я. — Если что пойдёт не так — ты вытаскиваешь нас порталом.

— Если успею, — он посмотрел на меня. — Я не бог, Андрей. И моя магия не безгранична.

— Успеешь, — я встал. — Должен.

Совещание закончилось к полудню. Юрий и Светлана ушли готовиться, Бродислав уехал собирать людей. Вероника, утомлённая разговором, уснула в гостиной — Василий принёс ей плед и подушку, устроил на диване.

Я остался в столовой один. За окном всё так же моросил дождь, и капли стекали по стёклам, размывая очертания деревьев. В доме было тихо — только где-то наверху иногда скрипела половица.

Я не заметил, как задремал. Разбудил меня осторожный стук в дверь.

— Андрей? — голос Лили. — Ты здесь?

— Входи.

Она приоткрыла дверь, заглянула. Увидела, что я сижу за столом, накрытым остатками завтрака, и нахмурилась.

— Ты не ел, — обвиняюще ткнула она в мою сторону пальчиком. — И не спал.

— Спал, — я потёр лицо. — Немного.

— Немного не считается.

Она вошла, села напротив. За ней, чуть помедлив, появилась Арина. Вид у неё был сердитый, но я видел, что это скорее маска, чем настоящее чувство.

— Мы хотим поговорить, — сказала она, садясь рядом с Лилей. — О твоей… гостье.

— Вероника нам не враг и она пришла предупредить нас. Её чуть не убили.

— Мы знаем, — Лиля кивнула. — Василий рассказал. Не всё, конечно, но достаточно. Это не значит, что нам это нравится.

— Я понимаю.

— Понимаешь? — Арина подалась вперёд. — Ты привёл в дом незнакомую женщину, посреди ночи, с ожогом на руке. И не сказал нам ни слова.

— Я не хотел вас пугать.

— Мы и так напуганы! — она почти кричала. — Ты пропадаешь на изнанке, возвращаешься покалеченным, на тебя нападают, тебя пытаются подчинить, а ты молчишь! Молчишь и делаешь вид, что всё хорошо!

Я смотрел на неё. В её глазах блестели слёзы, но она не плакала — сдерживалась.

— Арина…

— Я знаю, — она перебила меня. — Знаю, что ты хочешь нас защитить. Но мы не дети, Андрей. Мы не сломаемся. Мы не будем мешать. Просто… просто дай нам знать. Что с тобой, что происходит. Чтобы мы не гадали, вернёшься ты или…

Она не договорила. Лиля взяла её за руку.

— Мы переживаем, — тихо сказала она. — Ты для нас… ты важный. Не только как глава рода, поверь. Как дорогой нам человек, как мужчина.

Я молчал. Что я мог им сказать? Что через три дня я иду в логово к той, кто собирает сто душ? Что шансов выжить — пятьдесят на пятьдесят? Что даже если я вернусь, то наверняка не целым?

— Я вернусь, — сказал я. — Обещаю.

— Обещаешь? — Арина посмотрела мне в глаза.

— Обещаю, — я полыхнул белым светом, Росс принял клятву.

Она помолчала, потом встала, подошла и обняла меня. Неловко, порывисто, как обнимают, когда боятся показать слабость, но не могут иначе.

— Тогда возвращайся, — прошептала она мне в плечо. — И чтобы никаких геройств. Мы тебя ждём.

Лиля подошла следом, положила руку на моё плечо.

— Мы верим тебе, — сказала она. — Только… береги себя. Для нас.

Я кивнул. Слова застревали в горле.

Они ушли, оставив меня одного. В окне застыл серый, бесконечный дождь. Я смотрел на него и думал о том, что впервые за долгое время мне есть за что возвращаться. Не только долг. Не только род. Не только честь.

Арина и Лиля. Девчата, которые ждут. Которые верят. Которые стали частью меня, хотя я сам этого не заметил.

Я вернусь, — сказал я себе. — Я должен.

За окном всё так же моросил дождь. Но где-то в серых тучах уже пробивался слабый, неуверенный луч света.

От автора:

Друзья, это вторая, бонусная глава на сегодня. Обычно положено на день рождения принимать подарки, но я пошёл наперекор правилам и делаю подарок вам!

С днюхой меня, любимого =-)

Следующие два дня пролетели как один. Я почти не спал, не мог. Каждый раз, когда закрывал глаза, видел перед собой сто девушек, уложенных в круг, и светящийся кристалл, высасывающий из них жизнь.

Юрий работал без остановки. Он связался с двумя магами земли — братьями, которые промышляли на изнанке и согласились участвовать за хорошую плату и обещание протекции. Звали их Глеб и Тихон, оба крепкие, молчаливые мужики лет под сорок, с руками, привыкшими ломать камень. Они не задавали лишних вопросов — только кивнули, выслушав план, и спросили, когда выезжать.

— Выезжаем завтра на рассвете, — ответил им Юрий. — Будьте готовы.

Они ушли, оставив после себя запах земли и почему-то машинного масла.

Львовича подключили вечером первого дня. Он приехал в особняк, когда уже стемнело, и слушал молча, не перебивая. Только когда я закончил, спросил:

— Источник информации надёжен?

— Проверен, — ответил Юрий. — Девушка не врёт.

Львович помолчал, потом кивнул.

— Я дам двух людей. Своих. Они будут ждать снаружи, на подстраховке. Если операция пройдёт успешно — мои люди возьмут на себя зачистку и допросы. Если нет… — он посмотрел на меня. — Если нет, они помогут отходить.

— Спасибо, — сказал я.

— Не благодарите, — сказал он равнодушно и поднялся. — Это моя работа. И, барон… будьте осторожны. Она опаснее, чем вы думаете.

Он ушёл так же бесшумно, как и появился.

Альфред привёл своих людей вечером того же дня. Четверо бойцов, которых он набирал лично — бывшие военные, охотники, люди, привыкшие к тишине и опасности. Они не задавали вопросов, только слушали инструкции и кивали.

— Завтра в пять утра выезжаем, — сказал Альфред, когда всё было обговорено. — До места — два часа. У нас будет время занять позиции до рассвета.

— Хорошо, — я кивнул. — Всем отдыхать.

Они разошлись, оставив нас с братом вдвоём. Бродислав сидел в кресле, вертел в руках стакан с чаем, который давно остыл.

— Ты уверен, брат? — спросил он. — В том, что идёшь первым?

— Уверен.

— Я мог бы…

— Нет, — перебил я. — Ты нужен там, где нужен. Командовать людьми, выводить жертв, прикрывать отход. Если я не справлюсь… ты справишься и закончишь дело.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Справишься, — сказал он. — Ты всегда справляешься.

Я не ответил. Потому что в этот раз всё могло быть иначе.

Спать я не лёг. Вышел на крыльцо, сел на влажные ступени, глядя в тёмное небо. Дождь кончился, но ветер всё ещё шумел, раскачивая ветви деревьев. Где-то в парке ухала сова, и этот звук, одинокий и печальный, разрывал тишину.

Я думал о прошлом. О том, как оказался здесь, в этом теле, в этом мире. О Россе, который дал мне второй шанс. О людях, которые стали моей семьёй. О тех, кто ждал моего возвращения.

— Не спится?

Я обернулся. Вероника стояла на пороге, кутаясь в плед. Её лицо в темноте казалось бледным, почти прозрачным, а глаза — слишком большими.

— Не спится, — признался я.

Она вышла, села рядом, на ступеньку ниже. Молчала долго, потом сказала:

— Я тоже не сплю. Боюсь.

— Чего?

— Всего, — она вздохнула. — Что не успеем. Что она убьёт вас. Что меня найдут. Что… что всё это зря.

— Не зря, — я посмотрел на неё. — Сто жизней — это не зря. Даже если мы не успеем спасти всех, даже если…

— Если вы погибнете? — она перебила. — Вы думаете об этом?

— Думаю, конечно, — я пожал плечами. — Но это не меняет планов.

Она помолчала, потом сказала тихо:

— Вы не такой, как я думала. Мне говорили, что вы монстр, что вы убили сотни людей, что служите тёмным силам.

— Я убивал, — я не стал отрицать. — Много. Но никогда — невинных. И никогда — не забирал жизни ради силы.

— Я знаю, — она кивнула. — Я поняла это, когда увидела вас. Вы просто… человек. Который делает то, что должен.

— Или то, что считает нужным.

— Это одно и то же, — она чуть улыбнулась.

Мы замолчали. Ветер стих, и стало слышно, как где-то далеко лает собака, а потом — тишина, такая густая, что кажется, её можно потрогать.

— Знаешь, — сказал я. — Я тоже боялся. Первый раз, когда пошёл на изнанку. Думал — всё, конец. Но прошёл. И второй раз. И третий. Со временем страх не уходит, но ты учишься с ним жить. Использовать. Делать то, что нужно, несмотря на него.

— Научите? — она подняла голову.

— Уже учу, — я усмехнулся. — Ты здесь, ты не сбежала, идёшь с нами. Это уже много.

Она не ответила, но я видел, как её плечи чуть расслабились, как ушло напряжение из спины.

— Идите спать, — сказал я. — Завтра рано вставать.

— А вы?

— Я ещё посижу.

Она поднялась, задержалась на секунду, словно хотела что-то сказать, но передумала. Только кивнула и ушла в дом.

Я остался один. Звёзды начинали меркнуть — приближался рассвет.

В пять утра дом уже гудел. Василий суетился на кухне, собирая термосы с горячим чаем и свертки с едой. Бродислав проверял оружие, раздавая людям арбалеты и короткие мечи. Юрий стоял у карты, в последний раз проговаривая маршруты.

Я спустился, когда все уже собрались. Альфред и его люди — четверо, молчаливые, сосредоточенные. Братья-маги земли — Глеб и Тихон, похожие, как две капли воды, с одинаковыми короткими стрижками и одинаковыми сумками за плечами. Илья, сжимающий в руке арбалет и выглядящий старше своих лет. Светлана, бледная, но спокойная. Юрий, подтянутый и злой — я знал эту его злость, она означала, что он готов.

Вероника стояла в углу, одетая в тёмное платье, которое ей дала Арина.

— Выезжаем, — сказал я.

Девчата вышли проводить. Арина была серьёзной, без обычной насмешки. Она подошла первой, обняла меня, прижалась на секунду и отстранилась.

— Возвращайся, — сказала она. — Обещал.

— Обещал, — я поцеловал её в лоб.

Лиля ждала в стороне. Когда я подошёл, она взяла мою руку, сжала.

— Я верю в тебя, — сказала она. — Просто… возвращайся.

— Вернусь.

Она кивнула и отошла, не оборачиваясь. Я видел, как дрожат её плечи.

Мы погрузились в машины. Две — одна с бойцами, вторая с магами и нами. Я сел за руль первой, Бродислав рядом. В зеркале заднего вида мелькнуло лицо Арины, потом исчезло.

— Поехали, — сказал я.

Дорога заняла два часа. Сначала город, потом окраины, потом просёлочная дорога, разбитая, грязная, уходящая в лес. Дождь начался снова — мелкий, противный, он затягивал небо серой пеленой, заставлял дворники работать без остановки.

— Остановись здесь, — сказала Вероника, когда мы въехали в лес. — Дальше пешком. Машины услышат.

Водитель заглушил мотор. Тишина. Только ветер шумит в кронах и капли стучат по листьям.

Мы выбрались из машин. Альфред и его люди тут же растворились в лесу — бесшумно, как тени. Братья-маги земли переглянулись, кивнули и тоже исчезли, оставив за собой едва заметное дрожание воздуха — защита, которую они наложили на себя.

Юрий подошёл ко мне.

— Помни, — хмуро сказал он. — Если что пойдёт не так — уходим. Живой ты нужнее, чем мёртвый герой.

— Не уйду, — ответил я. — Не сегодня.

Он вздохнул, но спорить не стал. Только положил руку на плечо, сжал.

— Тогда не подведи.

Вероника вела нас через лес. Она шла уверенно, не глядя под ноги, словно знала каждую кочку, каждую ветку. За ней — я, потом Юрий, Светлана, Бродислав, Илья. Шли молча, стараясь не шуметь. В лесу было сыро, пахло прелыми листьями и грибами, и этот запах смешивался с запахом мокрой земли, создавая то особенное ощущение, которое бывает только в самом конце сентября, когда лето уже кончилось, а зима ещё не началась.

— Стойте, — Вероника подняла руку.

Мы замерли. Я прислушался. Впереди, метрах в ста, кто-то двигался. Негромко, но отчётливо — шаги, хруст веток. Пост.

— Один, — шепнула Вероника. — Смена через полчаса. Можно обойти, но лучше убрать тихо.

— Я сам, — Альфред появился из темноты, бесшумный, как призрак. Он скользнул вперёд, и через минуту вернулся, вытирая нож.

— Готово.

Мы двинулись дальше. Усадьба показалась из-за деревьев неожиданно — старая, тёмная, с выбитыми окнами и покосившейся крышей. В одном из окон горел свет — тусклый, едва заметный.

— Подвал с восточной стороны, — прошептала Вероника. — Вход через кухню. Там обычно никого, все внизу.

— Братья? — я обернулся.

Глеб и Тихон выступили из тени.

— Мы готовы, — сказал старший. — Как только начнёте — пробиваем стены, выводим людей.

— Ждите сигнала.

Они кивнули и снова растворились в темноте.

Юрий подошёл ближе.

— Ты идёшь первым, — сказал он. — Мы прикрываем. Как только почувствуешь, что она начала — даёшь сигнал.

— Понял.

Я посмотрел на усадьбу. Свет в окне горел всё так же тускло, но я знал, что там, внизу, уже собираются жертвы. Сто девушек. Сто жизней.

— Вперёд, — сказал я.

Мы вошли через боковую дверь, которую указала Вероника. Коридор был тёмным, пахло плесенью и сыростью. Половицы скрипели под ногами, но я шёл быстро, не обращая внимания — время поджимало.

Голоса я услышал, когда мы подошли к лестнице, ведущей вниз. Женские голоса — тихие, испуганные. И один — властный, спокойный, читающий что-то нараспев.

— Она уже начала, — прошептала Вероника. — Мы опоздали.

— Не опоздали, — я двинулся вперёд.

Подвал оказался огромным. Когда-то здесь, наверное, хранили уголь или продукты, но теперь пространство было расчищено. В центре, на каменном полу, лежали девушки — сто девушек, уложенных в круг. Они не двигались, но я видел, как вздымаются их груди — дышали. Пока дышали.

Над ними, возвышаясь на небольшом возвышении, стояла Она.

Я не видел её лица — только спину, закутанную в тёмный плащ, и руки, поднятые к потолку. Между её ладонями пульсировал кристалл — тот самый, из храма. Только больше. И ярче. Он вбирал в себя свет, который тянулся от девушек тонкими, едва заметными нитями.

— Поздно, — сказала Она, не оборачиваясь. — Я знала, что ты придёшь. Но ты опоздал.

Я шагнул вперёд. Нити, тянущиеся от девушек, замерцали ярче — кристалл набирал силу.

— Ещё не поздно, — ответил я. — Пока они дышат — не поздно.

Она обернулась. И я увидел её лицо.

Красивое. Холодное. С глазами, которые помнили века.

— Ты думаешь, что можешь меня остановить? — она улыбнулась. — Мальчик, я старше твоего бога. Я сильнее, чем ты можешь представить. И ты будешь моим.

Кристалл вспыхнул ослепительным светом, и мир вокруг меня словно замер.

— Попробуй, — сказал я, вынимая меч.

И шагнул вперёд.

Мир сузился до одного-единственного противника.

Я шагнул вперёд, вынимая меч, и в тот же миг пространство между нами взорвалось чёрным пламенем. Я ушёл в сторону, перекатом, чувствуя, как жар обжигает щёку, как воздух становится сухим и горьким на вкус. Пол под ногами хрустел — каменные плиты покрылись тонкой коркой льда, который тут же плавился от жара.

— Быстро, — голос Госпожи звучал спокойно, почти лениво. — Но предсказуемо.

Я не ответил. Вскочил, рубанул с полуоборота, целя в бок. Меч встретил пустоту — она сместилась, даже не напрягаясь, и следующий удар пришёлся по сгустку тьмы, который возник прямо перед моим лицом. Я отшатнулся, но поздно — тьма хлестнула по плечу, разрывая ткань куртки, оставляя на коже жгучую полосу.

— Хороший блок, — она улыбнулась, и в этой улыбке не было тепла. — Но открываешь плечо. Элементарная ошибка. Тебя плохо учили.

Я сжал зубы и пошёл вновь. Серия ударов — коротких, быстрых, тех, что выучил кровью в Колизее. Она уходила, не тратя лишних движений, и каждый раз, когда я думал, что достал, её ладонь уже была там, где должен был оказаться клинок.

— Ты быстр, — сказала она, отбивая очередную атаку простым взмахом руки. — Но скорость без техники — это просто суета.

Я отскочил, перевёл дыхание. Кристалл над её головой пульсировал ярче, и я краем глаза видел, как тонкие нити тянутся от лежащих девушек к этому сияющему камню. Одна из них, совсем молоденькая, с русыми косами, уже не дышала. Её грудь не поднималась. Другая, рыжая, бледнела на глазах, кожа её становилась серой, как пепел.

— Смотри, — Госпожа проследила мой взгляд. — Они уходят. Одна за другой. И ты ничего не можешь с этим сделать. Ты опоздал, мальчик. Как всегда.

Я рванул вновь, на этот раз не целясь в неё — в кристалл. Меч описал дугу, но тьма сгустилась стеной, и я едва успел убрать клинок, чтобы он не рассыпался в прах. Сила удара отбросила меня назад, я врезался в колонну, и воздух со свистом вылетел из лёгких.

— Глупец, — она покачала головой. — Ты даже не понимаешь, с чем имеешь дело. Этот камень питается жизнью. Чем больше я забираю, тем сильнее он становится. И тем сильнее — я.

Я поднялся. Плечо саднило, рука онемела, но я сжал меч крепче. Регенерация уже работала. В магическом зрении всё вокруг было залито чёрным и багровым — её цвета, её власть. Но между ними, тонкими, едва заметными нитями, пульсировало золото. Кристалл. Его сердцевина была другой. Не её.

— Ты думаешь, я боюсь? — спросил я, поднимая меч.

— Нет, — она склонила голову, изучая меня. — Ты не боишься. Это редкое качество. Жаль, что оно сочетается с глупостью.

— Посмотрим, — я шагнул вперёд.

Она готовила удар, когда пол за её спиной взорвался камнем и пылью.

Юрий появился из пролома, как вихрь — его руки были сложены в жесте, который я узнал, и поток чистой силы ударил Госпоже в спину. Она пошатнулась, впервые потеряв равновесие, и я тут же воспользовался моментом — рубанул, целя в плечо. Меч полоснул по плащу, но под тканью оказалась не плоть, а та же тьма, и клинок скользнул, не причинив вреда.

— Неплохо, — Госпожа обернулась к Юрию, игнорируя меня. — Маг-уничтожитель. Редкость. Жаль, что ты решил вмешаться не в своё дело.

— Это моё дело, — Юрий не стал ждать. Следующий удар пришёлся ей в грудь, и тьма вспыхнула, поглощая силу, но не гася её полностью. Госпожа отступила на шаг, и в её глазах мелькнуло удивление.

В тот же миг Светлана вышла из тени у дальней стены. Её руки были подняты, и над девушками, лежащими в круге, вспыхнул полупрозрачный купол. Нити, тянущиеся к кристаллу, дрогнули, замедлились, некоторые и вовсе оборвались.

— Не смей! — Госпожа рванула к ней, но Юрий перекрыл путь. Удар, ещё удар — они схлестнулись, и воздух загудел от силы, что они высвобождали.

Я не стал ждать. Рванул к кристаллу, но тьма снова встала стеной. Я бил, рубил, пробивался — и каждый раз она отбрасывала меня назад, будто играючи.

— Жалкие попытки, — голос Госпожи доносился отовсюду, окружал, давил. — Вы думаете, что можете мне противостоять? Я старше ваших богов. Я сильнее вашей магии.

Стена у дальней стены рухнула, и в подвал хлынули люди. Братья-маги земли работали быстро, ломая камень, расширяя проходы. К ним присоединились бойцы Альфреда, вынося на руках тех девушек, кто был ближе к выходу. Кто-то уже пришёл в себя, кричал, плакал, другие были без сознания, но живые — я видел, как вздымаются их груди.

— Нет! — Госпожа рванула к пролому, но Юрий снова встал на пути. Его щит лопнул, пропуская удар, и я увидел, как кровь брызнула из его плеча, но он не отступил. Светлана, ослабив защиту над девушками, бросилась к нему, прикрывая, и вместе они оттеснили Госпожу назад.

— Выводите! — крикнул я, и Альфред кивнул. Его люди работали слаженно, быстро — они несли девушек, передавали их магам земли, которые уже ждали снаружи.

Я видел, как Вероника проскользнула в пролом, пока Госпожа была занята Юрием. Она не убегала — она бежала к девушкам, к тем, кто ещё лежал в круге, и начинала будить их, тормошить, помогать встать.

— Сюда! — кричала она, указывая на выход. — Бегом!

Они шли. Не все, но многие. Те, кто мог двигаться, ползли, их поддерживали бойцы. Круг редел, и кристалл над ним, лишаясь подпитки, начал тускнеть.

— Ты заплатишь! — Госпожа взвилась, и тьма ударила во все стороны сразу. Юрия отбросило к стене, Светлана упала, прикрывая голову руками. Я едва успел поставить щит — он лопнул, как мыльный пузырь, и сила удара швырнула меня на пол.

Но девушки были уже вне круга. Больше половины — спасены.

Я поднялся, опираясь на меч. Рука дрожала, из рассечённого снова плеча текла кровь, но я видел то, что нужно. Кристалл. Его сердцевина — золотая, чистая, не её. Он был уязвим. Я чувствовал это так же ясно, как чувствовал биение собственного сердца.

— Юрий! — крикнул я. — Прикрой!

Учитель понял без слов. Он поднялся, шатаясь, и бросился вперёд, выпуская всё, что у него было. Госпожа отвлеклась, повернулась к нему, и я рванул.

Тьма встала стеной, но я уже знал, куда бить. В магическом зрении я видел слабые места — нити, что тянулись от кристалла к ней, пульсировали в такт её движениям. Я рубанул по ним, и тьма дрогнула, на секунду ослабла.

Этого хватило, чтобы проскочить.

Я оказался в трёх шагах от кристалла. Он нависал надо мной, пульсируя багровым светом, и я замахнулся, чтобы ударить.

— Не смей!

Госпожа метнулась ко мне, забыв про Юрия. Её рука выбросилась вперёд, и чёрный жгут обвил мою ногу, дёрнул, швырнул на пол. Меч вылетел, звякнул о камень где-то в стороне. Я перекатился, уходя от следующего удара, выхватил кинжал.

— Ты думаешь, что можешь разрушить его? — она стояла надо мной, и в её глазах пылала ярость. — Глупец. Это не просто камень. Это — моя сила. Моя жизнь.

Она ударила. Я едва успел подставить кинжал — лезвие лопнуло, и осколки полоснули по лицу. Боль обожгла щёку, но я уже катился в сторону, поднимаясь на ноги.

— Твоя жизнь, — повторил я, вытирая кровь. — Значит, если разрушить кристалл…

— Ты умрёшь раньше, — она усмехнулась. — Я не позволю.

Она атаковала снова. Быстрее, чем прежде, и я понял, что она только играла до этого. Теперь она била всерьёз. Я уходил, уклонялся, блокировал — и каждый удар был тяжелее предыдущего. Кинжала больше не было, меч валялся в стороне, я дрался пустыми руками.

Очередной удар пришёлся в грудь, и я отлетел, врезавшись в колонну. В ушах зазвенело, перед глазами поплыло.

— Андрей! — голос Вероники донёсся откуда-то сбоку. — Держись!

Я не видел её, но слышал. И это заставило подняться.

Госпожа уже готовила последний удар, когда из тени выбежала Вероника.

В её руке был камень. Тот самый, что Госпожа прислала в гостиницу. Тот, что я спрятал в сейф, но Вероника, видимо, забрала, когда поняла, что идёт в бой. Он пульсировал ровным золотым светом — слабый, но живой, связанный с большим кристаллом тонкой, едва заметной нитью.

— Вы сказали, — крикнула она, не глядя на Госпожу, глядя на меня, — что слабое место — кристалл! Но у вас два кристалла! Большой и маленький. Они связаны!

Госпожа резко обернулась. В её глазах мелькнуло что-то, чего я не видел прежде. Страх.

— Не смей, дрянь! — она выбросила руку, но Вероника уже бежала, уворачиваясь от тьмы, что хлестала следом.

— Лови! — она швырнула камень, и он, сверкая, полетел ко мне.

Я поймал его на лету. Он был тёплым, почти горячим, и в его сердцевине пульсировал тот же свет, что и в большом кристалле. Я чувствовал связь — тонкую, прочную, как нить, что тянулась от моего камня к тому, что парил над алтарём.

— Если разрушить малый, — понял я, — большой даст обратный удар.

— Ты не посмеешь! — Госпожа рванула ко мне, забыв обо всём. — Это убьёт нас всех!

— Нет, — я сжал камень. — Только тебя.

Я размахнулся и ударил камнем о каменный пол. Мир взорвался светом.

Я не услышал звука — была только волна, которая подхватила меня и швырнула назад. Сквозь зажмуренные веки пробивался ослепительный свет, воздух стал горячим, тяжёлым, он обжигал лёгкие.

А потом — тишина.

Я открыл глаза. Кристалл над алтарём погас. Он лежал на полу, тусклый, мёртвый, и тонкие трещины разбегались по его поверхности. Девушки, те, что ещё были в круге, зашевелились — кто-то сел, кто-то застонал, кто-то заплакал. Нити, тянувшие к ним, исчезли.

Госпожа стояла у стены, прижавшись спиной к камню. Её плащ обгорел, лицо было белым, а руки дрожали. Она смотрела на меня, и в её глазах была не злоба — удивление.

— Ты… — прошептала она. — Ты действительно…

Она не договорила. Потолок над ней дрогнул, и камни посыпались вниз.

— Уходим! — Юрий схватил меня за плечо, дёрнул к выходу. — Сейчас всё рухнет!

Я не стал спорить. Мы побежали.

Светлана уже выводила последних девушек, поддерживая тех, кто не мог идти. Братья-маги земли обрушивали за нами проходы, отсекая путь обратно. Альфред и его люди тащили на себе тех, кто потерял сознание. Вероника бежала впереди всех, показывая дорогу.

Я обернулся на секунду. Госпожа стояла в центре разрушающегося подвала, и её силуэт таял в клубах пыли. Она смотрела мне вслед, и в её взгляде было что-то, отчего мне стало холодно. Не злоба, не ненависть.

Уважение.

Потом потолок рухнул окончательно, и её заволокло камнем.

— Бегом! — крикнул Юрий, и я побежал.

Мы выскочили наружу, когда земля под ногами дрогнула в последний раз. Усадьба оседала, проваливалась в себя, и облако пыли поднялось к небу, закрывая серый рассвет.

Я упал на колени, и только сейчас понял, как сильно устал.

Вокруг был хаос.

Люди бегали, кричали, кто-то звал врачей, кто-то искал родных. Львович уже развернул полевой госпиталь в паре сотен метров от усадьбы — его люди ставили палатки, выносили носилки, перевязывали тех, кто был ранен. Девушки, спасённые из подвала, сидели на земле, укрытые одеялами, и плакали. Кто-то — от боли, кто-то — от облегчения.

Я сидел на поваленном дереве, глядя на дымящиеся руины. Плечо саднило, рука висела плетью, но я даже не чувствовал боли — только усталость. Тяжёлую, всепоглощающую, будто из меня вынули всё, что было.

— Дай посмотрю, — Юрий опустился рядом, отдирая прожжённый рукав куртки. Его лицо было бледным, на лбу запеклась кровь из рассечённой брови, но руки двигались уверенно.

— Сам-то как? — спросил я.

— Жить буду, — он достал из кармана мазь, начал обрабатывать ожог. — А ты — глупец. Идиот. Самоубийца.

— Это комплимент?

— Нет, — он усмехнулся, но улыбка вышла кривой. — Но сработало. Чёрт возьми, сработало.

Я промолчал. В памяти всё ещё стояло лицо Госпожи, её взгляд, когда она поняла, что проиграла. Уважение. Она уважала меня за то, что я рискнул всем ради чужих жизней.

Или за то, что у неё появился достойный противник?

— Тело не нашли, — Бродислав подошёл сзади, и я даже не слышал его шагов. Брат выглядел уставшим — лицо в копоти, одежда порвана, но в глазах — спокойствие. — Или успела уйти, или её вынесло взрывом. Скорее всего — жива.

— Я знаю, — я посмотрел на дымящиеся руины. — Она вернётся.

— Вернётся, — согласился Юрий. — Но не скоро. Ты уничтожил её кристалл. Всю силу, что она копила. На восстановление уйдут годы.

— Годы, — повторил я. — А потом?

— Потом мы будем готовы, — он поднялся, протянул мне руку. — Вставай. Пора домой.

Я взялся, и он помог мне встать. Ноги дрожали, но я устоял.

Вероника сидела в стороне, прислонившись к дереву, и смотрела на пепелище. Лицо её было белым, но она не плакала. Рядом с ней пристроилась одна из спасённых девушек — та самая, рыжая, что бледнела на глазах. Теперь она выглядела живой, хотя и очень слабой. Они о чём-то говорили, и Вероника вдруг улыбнулась. Впервые за всё время.

— Она молодец, — сказал Бродислав, проследив мой взгляд. — Без неё мы бы не справились.

— Знаю, — я кивнул. — Позаботьтесь о ней. Когда вернёмся…

— Позаботимся, — он хлопнул меня по плечу. — Идём. Там Львович уже всех переписывает, надо будет показаться.

— Потом, — я посмотрел на небо. Серая пелена разрывалась, и в просветах проглядывало солнце. Бледное, осеннее, но тёплое.

Мы выиграли. Не войну, но этот бой. Сто жизней остались с нами. И завтра, когда я вернусь домой, меня будут ждать.

Я улыбнулся, чувствуя, как в груди отпускает что-то, что сжимало всё это время.

— Поехали, — сказал я. — Домой.

Рассвет разгорался медленно. Солнце поднималось из-за леса, и его первые лучи пробивались сквозь дым, оседающий над руинами усадьбы, превращая пепел в золотую пыль. Воздух был прозрачным и холодным, и в этой утренней свежести особенно остро чувствовалась жизнь — хрупкая, но упрямая.

Машины стояли на просёлочной дороге, в полукилометре от места, где ещё час назад бушевала магия. Львович уже уехал — его люди заканчивали зачистку, вывозили девушек в ближайший госпиталь, допрашивали захваченных послушниц. Он оставил нам слово, что свяжется, когда будут новости. И слово это, учитывая, кто его дал, было крепче камня.

Я сидел в первой машине, привалившись к дверце, и смотрел, как команда грузится. Бродислав пересчитывал людей, проверял, все ли на месте. Альфред уводил своих бойцов в глубину леса — они проверяли периметр в последний раз. Юрий возился с аптечкой на капоте второй машины, перевязывая Светлану. Та отмахивалась, говорила, что ерунда, но учитель был настойчив.

— Садитесь, — сказал я Веронике, которая стояла у дерева, глядя на дым. — Поехали.

Она обернулась. Лицо её было бледным, но спокойным. В глазах — усталость, но не та, сломленная, что была раньше. Другая. Усталость человека, который сделал то, что должен, и теперь может просто… отдохнуть.

— Мы правда победили? — спросила она.

— Правда, — я кивнул. — На сегодня — точно.

Она села рядом, молча, и я чувствовал, как напряжение уходит из её плеч, как она позволяет себе расслабиться впервые за долгое время.

В машину забрались Юрий и Светлана. Бродислав устроился на переднем сиденье. Альфред и его люди поехали во второй машине, братья-маги земли — в третьей, вместе с Ильёй и теми, кому нужна была помощь.

— Трогай, — сказал я.

Машина покатилась по разбитой дороге, оставляя позади дым, пепел и руины. Лес сомкнулся за нами, и через минуту усадьба исчезла из виду, будто её и не было.

Дорога назад тянулась долго. Я смотрел в окно, на серое небо, на мокрые ветви деревьев, на лужи, в которых отражались облака. Мысли путались, смешивались с образами: чёрное пламя, кристалл, падающий на пол, лицо Госпожи в последний миг. Уважение. Она уважала меня. Странное чувство — быть уважаемым тем, кто хотел тебя уничтожить.

— Спи, — сказала Вероника тихо. — Я разбужу, когда приедем.

Я хотел возразить, но веки тяжелели, и я закрыл глаза.

Снилось мне поле. Бескрайнее, золотое, под ярким солнцем. Я шёл по нему, и колосья касались ладоней, шуршали, будто шептали что-то. Мне это напомнило сцену фильма про гладиатора, о котором мне рассказал один из попаданцев. У них был крутой кинематограф, наш пока и близко не дотягивал до их чудес. Вдалеке виднелся дом — тот самый, в академии, с белыми колоннами и широким крыльцом. На крыльце стояли Арина и Лиля. Они улыбались и махали мне, и я ускорял шаг, потому что хотел скорее к ним.

А потом поле кончилось, и я оказался в темноте.

Я шёл по ней, и пол под ногами был холодным, каменным. Где-то впереди горел свет — тусклый, багровый. Я пошёл на него, и свет становился ярче, горячее, и я уже знал, что увижу, но не мог остановиться.

Кристалл. Он лежал на полу, разбитый, мёртвый, и в его осколках отражалось моё лицо. А за ним, в тени, стояла Она. Целая. Невредимая. Она улыбалась, и в её глазах был не гнев, не злоба — только любопытство.

— Ты выиграл этот бой, мальчик, — сказала она. — Но война только начинается.

Она протянула руку ко мне, ласково дотронулась до щеки, и я проснулся.

— Приехали, — Вероника тронула меня за плечо. — Мы дома.

Я моргнул, прогоняя остатки сна. За окном стоял наш особняк — знакомый, тёплый, с горящими окнами на первом этаже. Дождь кончился, и солнце, пробиваясь сквозь тучи, золотило стены, делало их мягкими, почти живыми.

Дома. Я выбрался из машины, и ноги чуть не подкосились — всё затекло, мышцы занемели. Бродислав подхватил меня под локоть, хмыкнул:

— Герой.

— Заткнись, — беззлобно ответил я.

Дверь открылась, и на пороге появилась Аринка. Она была в домашнем платье, с распущенными волосами, и в руках держала чашку с чаем, которая тут же выпала и разбилась о каменные ступени. Она не заметила.

— Андрей… — выдохнула она и бросилась ко мне, не глядя на разбитую чашку.

Я успел раскрыть руки, и она влетела в них, сжала так, что заныло раненое недавно плечо, но я не отстранился. Только прижал её крепче, чувствуя, как дрожат её плечи, как бьётся сердце — часто, испуганно, радостно.

— Живой, — шептала она. — Живой.

— Живой, — повторил я. — Обещал же.

Лиля стояла на крыльце, чуть поодаль. Она не бежала, не кричала, только смотрела. А потом улыбнулась — той улыбкой, от которой на душе становилось тепло, и я понял, что всё правильно, всё не зря.

Я протянул ей руку, и она сошла со ступеней, подошла, взяла её. Её пальцы были холодными, но когда я сжал их, они стали теплеть.

— Мы волновались, — сказала она просто.

— Знаю, — ответил я. — Простите, девчата. Постараюсь больше не заставлять вас нервничать. Но вы сами же понимаете, что шансов на это немного.

— Не за что, — она покачала головой. — Ты вернулся. Это главное.

Василий стоял в дверях, вытирая слёзы кончиком фартука. Он не подошёл — только поклонился, и в этом поклоне было всё: и благодарность, и облегчение, и гордость.

— Ваше благородие, — сказал он, чуть охрипшим голосом. — Вода в ванной нагрета. Обед через час.

— Спасибо, Василий, — я улыбнулся. — Ты — первый человек, который думает о деле.

Он просиял и исчез в доме, на ходу отдавая распоряжения кухарке.

Мы вошли в гостиную, и я опустился в кресло, чувствуя, как мышцы наконец расслабляются. Арина тут же принесла подушку, подложила под спину. Лиля исчезла на кухне и вернулась с чаем — крепким, горячим, с мёдом, который так любил Василий.

— Пей, — сказала она. — Согреешься.

Я пил, и тепло разливалось по телу, вытесняя остатки холода, что въелся в кости. Холод не физический, моральный. Четырёх девчат я не спас, они погибли раньше, отдав свои души мерзкой алхимии. Никогда не буду изучать раздел с человеческими жертвоприношениями.

Точнее буду, чтобы никогда не использовать, даже случайно. Четыре жизни! И то, что мы спасти почти сотню, меня не извиняет. Я справился, но… опоздал. Все говорят, что я герой, псих без башни, победитель и всё такое. А меня угнетало то, что спасли не всех. Да, на войне без потерь не бывает, но легче от этого мне не было.

Вероника вошла следом, остановилась у порога, не решаясь пройти дальше. Арина, заметив её, на секунду напряглась — я видел это, — но потом взяла себя в руки.

— Проходите, — сказала она спокойно. — Садитесь. Чай хотите?

— Да, — Вероника села на край стула, всё ещё скованно, но уже не так, как раньше. — Спасибо.

Арина налила ей чаю, и они посмотрели друг на друга. Не враждебно, не ревниво — просто смотрели, оценивая, принимая.

— Вы помогли ему, — сказала Арина. — Я знаю. Спасибо.

— Я сделала то, что должна была, — Вероника опустила глаза. — Без него бы не вышло.

— Без вас — тоже, — Лиля подошла, села рядом. — Он расскажет, когда будет время. Если захочет.

Вероника кивнула.

— Я никуда не тороплюсь.

Бродислав вошёл через полчаса, отмытый, переодетый, с тарелкой горячего супа в руках. Он поставил её передо мной, и запах свежего бульона заставил желудок урчать.

— Ешь, — приказал брат. — Потом поговорим.

Я не стал спорить. Суп был горячим, наваристым, с курицей и зеленью — Василий знал, что я люблю. Я ел медленно, чувствуя, как силы возвращаются.

— Люди? — спросил я между глотками.

— Все живы, из тех, что вывели, — Бродислав сел напротив. — Юрий и Светлана в лазарете, но это так, царапины, они и сами исцелились бы, но потратились сильно. У Глеба рука вывихнута, Тихон контужен, но уже пришёл в себя. Альфред и его люди — целы. Илья отделался синяками.

— Девушки?

— Из ста сорока трёх… — он помолчал. — Спасли сто двенадцать. Остальные… не успели. Львович сказал, что это чудо, что столько выжило.

Я кивнул. Сто двенадцать. Не сто, но больше половины. И это — наша победа. Но я видел только четыре трупа. Всё ещё хуже оказалось. Вот только сухая статистика почему-то придала мне спокойствия. Умиротворения.

— Госпожа?

— Ничего, — Бродислав покачал головой. — Ни тела, ни следов. Львович обыскал всё в радиусе километра. Она ушла. Или её унесли. Но жива.

— Я знаю, — я отодвинул пустую тарелку. — Она вернётся.

— Вернётся, — согласился он. — Но не скоро. У неё ничего не осталось. Ни кристалла, ни запасов, ни послушниц — тех, что выжили, Львович забрал. Ей нужно время.

— А нам — время, чтобы подготовиться.

Бродислав посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты уверен, что сможешь?

— Должен, — я поднялся. — У меня теперь есть ради кого. Да и выбора нет, сам же понимаешь. Надеюсь, мы найдём её раньше. Свидетельниц много, хоть кто-то хоть что-то, но запомнил! Найду и покараю суку!

Он хмыкнул, но спорить не стал.

Вечер опускался на особняк мягко, без спешки. Солнце садилось за деревьями, и его последние лучи золотили стёкла, делали воздух в комнатах тёплым, почти летним. Василий зажёг свечи, и их огоньки отражались в начищенной мебели, в глазах девушек, в чашках с дымящимся чаем. Мне нравились свечи, а не светильники на макрах, и меня постоянно баловали этим нежным и мягким освещением.

Мы сидели в гостиной все вместе. Я — в кресле, Арина и Лиля — на диване, прижавшись друг к другу, уставшие, но счастливые. Вероника — чуть поодаль, на стуле, с книгой в руках, которую не читала. Бродислав — у окна, глядя, как зажигаются первые звёзды.

— Расскажи, — попросила Арина. — Как это было.

Я рассказал. Не всё, конечно — опустил моменты, где было слишком страшно, где я думал, что не выйду. Но главное рассказал. Про кристалл, про Веронику, про то, как мы пробивались к выходу, когда потолок рушился.

Они слушали молча, не перебивая. И только когда я замолчал, Лиля спросила:

— Ты бы пошёл снова? Если бы надо было?

Я посмотрел на неё. В её глазах была тревога, но не страх — ожидание.

— Пошёл бы, — твёрдо ответил я. — Но надеюсь, что не придётся.

Она кивнула и улыбнулась.

— Тогда ладно, — мягко сказала она после паузы. — Ты у нас герой, и я рада, что ты такой, как есть.

Вероника поднялась первой.

— Пойду лягу, — сказала она. — Устала.

— Вас проводить? — спросила Арина.

— Не нужно. Я найду.

Она остановилась в дверях, обернулась.

— Андрей, — сказала она. — Спасибо. За всё.

— Вам спасибо, — ответил я. — Без вас бы не вышло.

Она покачала головой, но спорить не стала. Ушла, тихо прикрыв за собой дверь.

Арина и Лиля переглянулись.

— Она хорошая, — сказала Арина. — Мы… мы ошибались.

— Не ошибались, — я взял её за руку. — Вы боялись. Это нормально.

— А теперь не боимся, — Лиля подошла, села на подлокотник кресла. — Теперь мы знаем, что вы справитесь.

— Справимся, — я обнял их обеих. — Вместе.

Они не спорили. Только прижались ближе, и я чувствовал, как тепло их тел прогоняет последние остатки холода, что поселился во мне после боя.

Бродислав, глядя на нас, усмехнулся и вышел, тихо прикрыв дверь.

Ночь стояла тихая, безветренная. Луна светила ярко, и её свет заливал комнату серебром, делал тени мягкими, нестрашными. Я лежал на кровати, глядя в потолок, и думал.

О том, что сделал. О тех, кого спас. О тех, кого не успел. О том, что будет дальше.

Госпожа жива. Она вернётся. Это было ясно, как-то, что за ночью приходит утро. Но сейчас, в этой тишине, в тепле, в безопасности, я мог позволить себе не думать о ней. Только на одну ночь.

Я закрыл глаза.

Завтра будет новый день. Новые заботы. Новые планы. Но сейчас — только тишина и покой.

Я почти уснул, когда услышал шаги. Лёгкие, осторожные. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Арины.

— Спишь?

— Нет, — я приподнялся.

Она вошла, села на край кровати, поджав ноги.

— Не спится, Андрюш, — тихонько прошептала она.

— Мне тоже.

Мы помолчали. В доме было тихо, только где-то внизу скрипнула половица — Василий, наверное, проверял замки.

— Андрей, — сказала она. — Ты правда думаешь, что она вернётся?

— Думаю.

— И что тогда?

Я взял её за руку. Пальцы были холодными, но когда я сжал, они стали теплеть.

— Тогда мы будем готовы. Я буду готов.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Я верю, — сказала она. — Просто… возвращайся. Каждый раз. Обещаешь?

— Обещаю, — я поцеловал её в лоб. — Иди спать. Завтра трудный день.

Она кивнула, поднялась, но у двери остановилась.

— Спокойной ночи, Андрей.

— Спокойной ночи, Арина.

Она ушла, и я снова остался один.

В окно светила луна. Где-то в парке ухнула сова, и этот звук, одинокий и чистый, разрывал тишину. Я лежал, глядя на потолок, и думал о том, что завтра нужно будет позвонить Львовичу, узнать, как идут допросы. Поговорить с Юрием, обсудить, что делать дальше. Увидеться с Олегом, проверить, как идёт работа на фабрике.

Но сейчас, только сейчас, я мог позволить себе просто дышать. Просто быть живым. Просто быть здесь.

Я закрыл глаза.

Сон пришёл быстро, без сновидений.

В городе, за сотни вёрст от сгоревшей усадьбы, в комнате, где царил полумрак, зажглись свечи.

Они вспыхивали одна за другой, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени. На кровати, застеленной шёлком, лежала женщина. Её плащ был разорван, лицо — белым, но она не спала. Она смотрела в потолок, и в её глазах не было боли.

— Госпожа, — голос из темноты, робкий, испуганный. — Вам нужно отдохнуть. Лекарь сказал…

— Молчи.

Слова прозвучали тихо, но в них была такая сила, что голос умолк на полуслове.

Женщина села. На её лице не было следов взрыва — только бледность, только тени под глазами, только руки, которые чуть заметно дрожали, когда она взяла гребень.

— Он разрушил кристалл, — сказала она в пустоту. — Он рискнул всем ради чужих жизней. Глупец.

Она провела гребнем по волосам, и движение это было медленным, задумчивым.

— Или… не глупец.

Свечи дрогнули, будто ветер пронёсся по комнате. Женщина улыбнулась — медленно, хищно.

— Ты выиграл этот бой, мальчик, — прошептала она. — Но война только начинается.

Она смотрела на пустой алтарь, где должна была лежать сотня душ. Глаза её сузились, и в них зажглось что-то новое. Не злоба. Не ненависть.

Охотничий азарт.

— Я подожду, — сказала она. — Ты вырастешь. Ты станешь сильнее. И тогда — мы встретимся снова.

Свечи погасли.

В комнате стало темно.

Я проснулся от того, что солнце било прямо в лицо. Сквозь неплотно задёрнутые шторы его лучи пробивались золотыми полосами, ложились на пол, на стены, создавая причудливые узоры. В комнате было тепло, пахло сушёными травами и чем-то ещё — свежим хлебом, кажется.

Я лежал, глядя в потолок, и слушал тишину. В доме было спокойно — где-то внизу звякнула посуда, скрипнула половица, но звуки эти были мягкими, будничными, не тревожными. Впервые за долгое время я мог просто лежать и никуда не спешить.

Часы на стене показывали половину одиннадцатого.

— Ваше благородие, — голос Василия раздался за дверью, осторожный, но настойчивый. — Вы проснулись?

— Да, Василий, входи.

Он появился на пороге с подносом в руках. Чай, горячие булочки, мёд, тонкий ломтик масла — всё, как я любил. Нянь выглядел отдохнувшим, хотя глаза его всё ещё были чуть красноваты — не выспался, наверное.

— Как спалось? — спросил он, ставя поднос на тумбочку.

— Хорошо, — я потянулся, чувствуя, как ноют мышцы. — Давно так не спал.

— И правильно, — Василий расправил одеяло, поправил подушку. — После того, что было… вам нужно отдыхать.

— Василий, — я взял чашку, глядя на него. — Ты не спрашиваешь, что случилось.

Он помолчал, потом сказал тихо:

— А чего спрашивать? Я старый, но не слепой. Вы вернулись живым — это главное. А подробности… когда придёт время, расскажете.

Я кивнул. Нянь был мудрее, чем казался окружающим. И я поймал себя на мысли, что люблю его, как члена семьи, эта мысль согрела мою душу. Впрочем, вслух я в подобном не признаюсь. Мужчины, такие мужчины. Слабости мимо.

— Девушки уже встали? — спросил я, делая глоток ароматного напитка.

— С утра на ногах, — он улыбнулся. — Арина Алексеевна с Лилией Сергеевной уже завтракали, сейчас в гостиной сидят, газеты листают. Алиса Петровна приехала час назад, из форта. Спрашивала, когда вы проснётесь.

Я чуть не поперхнулся чаем.

— Алиса? Она же вчера в форте оставалась?

— Так точно, — Василий сделал вид, что не заметил моей реакции. — Сказала, что дела закончила и решила не ждать. У неё, кажется, тоже были новости.

Я отставил чашку и начал выбираться из постели.

— Ваше благородие, — Василий подал халат, — не торопитесь. Алиса Петровна никуда не уйдёт. А завтрак лучше принять спокойно, а не на бегу.

Он был прав. Я вздохнул, накинул халат и сел обратно. Чай был горячим, мёд — янтарным, булочки таяли на языке. Я ел медленно, чувствуя, как возвращаются силы, как уходит та тяжёлая усталость, что въелась в кости.

— Василий, — спросил я, когда доел. — А что Вероника?

— Встала рано, позавтракала, потом ушла к травницам. Сказала, что хочет помочь. Арина Алексеевна её проводила, показала, где что.

— Арина проводила?

— Арина Алексеевна, — он чуть улыбнулся. — Они вчера, кажется, нашли общий язык.

Я покачал головой. Женщины — существа загадочные. Ещё вчера Арина смотрела на Веронику с ревностью и подозрением, а сегодня уже «нашли общий язык».

— Ладно, — я встал. — Пойду, покажусь.

В гостиной было солнечно и шумно.

Арина сидела в кресле, развернув газету на всю ширину, и что-то громко комментировала. Лиля слушала её внимательно, иногда кивая, иногда поправляя. Алиса — моя Алиса, в походной куртке и высоких сапогах — стояла у окна, спиной ко мне, и смотрела на улицу.

Я вошёл, и она обернулась.

На секунду в её глазах мелькнуло что-то — облегчение, радость, тревога, всё сразу. А потом она улыбнулась, и эта улыбка была теплее солнца за окном.

— Герой, — сказала она, подходя. — Выспался?

— Выспался, — я раскрыл руки, и она шагнула в них.

Она пахла лесом, дымом и чем-то ещё — тем особенным запахом, который бывает только у неё. Я прижал её крепче, чувствуя, как она дрожит. Не от холода — от напряжения, что наконец отпустило.

— Я волновалась, — прошептала она мне в плечо.

— Знаю, — я поцеловал её в макушку. — Прости.

— Не за что, — она отстранилась, глядя на меня. — Ты вернулся. Это главное.

— Вернулся, — я улыбнулся. — Обещал же.

— Ты много чего обещаешь, — Арина отложила газету и подошла. — А потом пропадаешь на сутки. Но, пока ты свои обещания не нарушал. За что и люблю, наверное.

— На этот раз я вернулся, — я взял её за руку, потом протянул свободную Лиле. — И, кажется, даже целым.

— Целым? — Лиля скептически посмотрела на мою перевязанную руку. — С твоей регенерацией — это просто царапина.

— Вот видишь, — я усмехнулся. — Царапина.

Алиса, отступив на шаг, оглядела меня с головы до ног.

— Ты что, не завтракал?

— Завтракал, — я сдался под её взглядом. — Но мог бы и ещё раз.

— Вот и отлично, — она взяла меня под руку и повела в столовую. — Василий! Накрывай на стол! Героя надо кормить.

— Я уже… — начал было я, но Арина перебила:

— Не спорь. Ты вчера сотню душ спас, а сегодня уже от завтрака отказываешься. Не положено.

Я открыл рот, чтобы возразить, но Лиля, проходя мимо, тихо сказала:

— Не спорь. Они обе ночь не спали. И мы тоже.

Я замолчал, приняв и осознав позицию девушек, и пошёл в столовую.

Завтрак, второй по счёту, но кто считает? Прошёл шумно и весело. Арина рассказывала, какие слухи ходят по академии про нашу ночную вылазку «Говорят, ты дрался с самим главным демоном и отрубил ему голову». Лиля смеялась, Алиса делала вид, что возмущается, но в глазах её плясали смешинки.

— Отрубил, — кивнул я с серьёзным лицом. — А потом она выросла заново, и я отрубил снова.

— И так три раза, — подхватила Алиса.

— Четыре, — поправил я. — На четвёртый она сдалась и пообещала больше не нападать на баронов.

Арина захохотала, запрокинув голову, и смех её был таким звонким, что даже Василий, стоявший у двери, не удержался от улыбки.

— А если серьёзно, — Алиса взяла мою руку, перевязанную, но уже совсем не болящую. — Как ты? На самом деле.

— Хорошо, — я сжал её пальцы. — Устал, но это пройдёт. А главное — всё кончилось. На сегодня.

— На сегодня, — повторила она.

— А завтра? — спросила Лиля.

— Завтра будет новый день, — я улыбнулся. — Но сегодня у нас выходной.

Арина отодвинула тарелку.

— Тогда сегодня ты отдыхаешь. Мы все отдыхаем. И никаких дел, никаких проблем, никаких геройств.

— Арина… — начал было я.

— Никаких, — она посмотрела на меня твёрдо. — Василий, вы не согласны?

— Полностью поддерживаю, — нянь поклонился. — Барону нужен отдых.

— Видишь, — Арина развела руками. — Даже Василий за нас.

Я вздохнул, чувствуя, что спорить бесполезно. Но и не хотелось спорить, честно говоря.

— Ладно, — сдался я. — Сегодня — выходной.

Выходной продлился ровно до обеда.

— Я только до администрации схожу, — сказал я, когда девчата разошлись по своим делам. — Поговорить с Иваном. Это не работа, это так…

— Так, — Алиса, сидевшая в кресле с книгой, подняла бровь. — Арина! Он сбегает!

— Я не сбегаю, я…

— Знаем, — Арина появилась в дверях с вязанием в руках. — Ты и пяти минут на месте не сидишь. Ладно, иди. Но к ужину — вернуться. И без новых приключений.

— Без приключений, — я поцеловал её в щёку, потом подошёл к Алисе, чмокнул её в висок. — Честное слово.

— Храни Росс, — она улыбнулась. — Иди уже.

Я вышел, чувствуя, как тепло от их улыбок остаётся со мной.

На улице было солнечно и свежо. Дожди кончились, и воздух стал прозрачным, почти хрустальным. Листья на деревьях уже пожелтели, но ещё держались, и ветер, пробегая по кронам, срывал их по одному, кружил в золотом танце.

Росомахино жило своей жизнью. По улицам сновали люди — кто с инструментами, кто с корзинами, кто просто так, по делам. Дети играли у новых домов, их смех разносился далеко, и этот звук был самым мирным из всех, что я слышал за последние дни.

Я шёл не спеша, здороваясь с теми, кто попадался навстречу. Мне кланялись, улыбались, кто-то просто смотрел вслед с благодарностью. Слухи о ночном бое уже разнеслись по деревне, и люди знали, что их барон вернулся живым.

Администрация встретила меня запахом свежей краски и горячего чая. Иван сидел за столом, заваленным бумагами, и что-то писал, высунув кончик языка от усердия. Увидев меня, он вскочил, чуть не опрокинув чернильницу.

— Ваше благородие! — голос у него дрогнул. — Живой…

— Живой, Иван, — я опустился на стул напротив. — Садись, не стой.

Он сел, но волнение не ушло — руки дрожали, голос срывался.

— Мы слышали… люди говорили… а я не знал, верить или нет. А тут вы приходите, целый…

— Не совсем целый, — я кивнул на перевязанную руку, под бинтами была здоровая рука, спасибо регенерации и Россу. — Но почти.

Он посмотрел на повязку, и в глазах его мелькнуло что-то — не страх, скорее, боль. Как у отца, глядящего на раненого сына.

— Сильно?

— Ерунда. Заживёт.

Иван кивнул, вытер глаза рукавом, и вдруг улыбнулся — широко, облегчённо.

— Простите, ваше благородие. Я уж думал… ну, глупости всякие.

— Ничего, — я хлопнул его по плечу здоровой рукой. — Рассказывай лучше, как тут у вас без меня. Что нового?

Он собрался, выдохнул и начал.

Новостей было много. Иван рассказывал быстро, иногда путаясь, иногда перескакивая с одного на другое, но я слушал, не перебивая.

— Переселенцы всё идут. За последнюю неделю — пятнадцать семей. Люди хорошие, работящие, но жить негде. Общинный дом забит под завязку, в новых кварталах ещё не всё достроено. Я уж и не знаю, куда их селить.

— Стройте, — сказал я. — Маги земли у нас теперь свои. Глеб и Тихон — они справятся.

— Дак они после того боя… — Иван замялся.

— В порядке. Глебу руку вправили, Тихон отошёл. Завтра приступят.

Он кивнул, делая пометку в своём блокноте.

— Ещё по спиртзаводу. Работает на полную, брагу ставим каждые три дня. Продукт есть, а куда сбывать — не знаем. Наши купцы столько не возьмут, а новые — ещё не нашлись.

— Олег предлагал переделать один куб под чистый спирт. Для алхимии. Цены выше, спрос есть. Как думаешь?

— Думаю, дело, — Иван оживился. — Если получится, можно и другие переделать. Только надо с Алевтиной Павловной связаться, спросить, какой продукт им нужен.

— Свяжемся. Что ещё?

— Травницы, — он вздохнул. — Насушили столько, что амбары ломятся. Хорошее сырьё, чистое, но куда его? Местным аптекарям не нужно столько, а вывозить — сами не умеем.

— Я говорил с Алевтиной Павловной. Она готова часть выкупить для академии. Цена ниже рынка, но это связи. Остальное — через купцов, что с фабрикой работают. Они возьмут, я договорюсь.

— Добро, — Иван записал. — Ещё кузнец наш, помните, безлошадный? Открыл мастерскую. Работы много, но заказов не хватает. В основном мелочь — подковы, гвозди, петли. А он может больше.

— На фабрике спроси, — предложил я. — Им инструмент нужен, артефакторам. Может, договорятся.

— Спрошу, — Иван кивнул. — И ещё… люди просят. Школу, ваше благородие. Детей много, а учить некому.

Я помолчал. Школа. Это было серьёзно.

— Найдём учителя, — сказал я. — И помещение есть, пока могут в общинном доме заниматься, комнат море. Займись.

— Будет сделано, — он распрямил плечи.

Мы проговорили ещё с час. О налогах, о новых улицах, о том, что нужно строить склад для трав, о том, что пора думать о дороге — та, что ведёт к тракту, разбита не в хлам, но заметно. Иван записывал, кивал, иногда спорил, но в основном соглашался.

Когда я вышел, солнце уже клонилось к закату, и его золотой свет заливал деревню, делая её почти сказочной. Люди расходились по домам, дети играли в догонялки, поселение жило своей жизнью.

Я шёл медленно, глядя на всё это, и чувствовал, как на душе становится спокойно. Это — моё. Я это построил. И ради этого стоило рисковать.

На фабрику я зашёл уже под вечер. Семён Бобров, как всегда, был на месте — он стоял у ворот, обсуждая что-то с прорабом, и, увидев меня, тут же подошёл.

— Барон! — он протянул руку. — А я слышал… ну, в общем, рад, что вы целы.

— Спасибо, Семён, — я пожал его ладонь. — Как тут у вас?

— Порядок, — он кивнул на стены. — Основные работы закончил, теперь укрепляю по мелочи. Система свой-чужой держится, турели в порядке. Можно сказать, фабрика готова к любым сюрпризам.

— Кроме осетра с той стороны, — усмехнулся я.

— Осётр — это отдельная история, — он тоже усмехнулся. — Но для него у нас теперь есть гарпуны. Ваш инженер постарался.

— Олег?

— Он самый. В артефакторной сейчас, с утра там. Велел передать, чтобы вы обязательно его навестили.

Я кивнул и двинулся внутрь.

В артефакторной было светло и тесно. Столы заставлены колбами, чертежами, какими-то деталями, и посреди всего этого великолепия сидел Олег. Он был в чём-то, отдалённо напоминающем лабораторный халат, с лупой на лбу, и так увлечённо паял что-то, что не заметил моего прихода.

— Олег, — окликнул я.

Он вздрогнул, поднял голову, и лицо его расплылось в улыбке.

— Ваше благородие! А я как раз… смотрите!

Он отодвинулся, открывая обзор на свой стенд. Я подошёл ближе.

Там, в специальной клетке из стекла и металла, сидел паучок. Тот самый, которого мы поймали на изнанке. Он лениво перебирал лапками, и каждое его движение сопровождалось тихим щелчком.

— Смотрите, — Олег поднёс к клетке тонкую стеклянную палочку.

Паучок, не меняя позы, выстрелил струйкой яда. Та попала в прозрачную стенку и стекла по желобкам в маленькую колбу, стоящую снизу. Всё — без единого движения человека.

— Полная автоматизация, — Олег говорил быстро, взволнованно. — Никакого контакта, никакого риска. Я тут клапаны придумал, систему перепада давления, она сама собирает, сама дозирует. За сутки — около пяти миллилитров. Чистого. Концентрированного.

— Пять миллилитров? — я присвистнул.

— Ага. Это если не тревожить. А если подразнить — больше. Но я не рекомендую, — он улыбнулся. — Ещё успеем.

— Ты гений, Олег.

— Да какой я гений, — он смутился, но глаза его сияли. — Так, колдую потихоньку.

— Не скромничай. Что ещё?

Он подошёл к другому столу, где стояла небольшая коробка. Открыл её, и я увидел круглый камень, который светился ровным, тёплым светом.

— Вечный светляк, — сказал Олег. — Прототип. Работает на магии, которая сама себя подпитывает. Ну, почти. Я тут придумал схему…

Он начал объяснять, и я слушал, понимая примерно половину. Что-то про резонанс, про макры, про то, что если всё настроить правильно, артефакт может работать годами без подзарядки.

— Для деревни, — закончил он. — Уличное освещение, дома, мастерские. Это же экономия!

— Сколько нужно, чтобы запустить?

— Для начала — десять штук. Я сделаю. А потом, если пойдёт, можно и больше.

— Запускай, — я кивнул. — Ресурсы будут. Подумаем и о выходе на рынок, это же золотое дно.

Он просиял и тут же начал чертить что-то на доске, бормоча под нос формулы.

— Олег, — перебил я. — Ещё вопрос. По спиртзаводу.

Он поднял голову.

— Слышал. Иван говорил. Можно переделать один куб под чистый спирт. Для алхимии. Это не сложно, но нужно время. И если получится — можно и другие.

— Делай, — я хлопнул его по плечу. — Ты, главное, не перетруждайся. А то Василий меня заругает.

— Не перетружусь, — он улыбнулся и снова уткнулся в чертежи.

Я вышел, оставив его ворковать над новыми схемами.

Когда я вернулся, в доме уже горели огни. Свечи в гостиной были зажжены, и их тёплый свет струился сквозь окна, делая особняк уютным, почти домашним.

Василий встретил меня в прихожей, принял плащ.

— Все в сборе, ваше благородие. Ждут ужинать.

— Сейчас, — я прошёл в гостиную.

Они сидели у камина. Арина — в кресле с вязанием (шарф начал обретать форму, хотя всё ещё напоминал швабру). Лиля — с книгой на диване. Алиса — на полу, у огня, положив голову на подушку. Вероника стояла у окна, глядя на закат.

— Ну что, — Алина подняла голову. — Нагулялся?

— Нагулялся, — я опустился рядом с ней на пол, прислонившись к креслу. — Иван дела докладывал.

— И как?

— Растём, — я взял её за руку. — Люди идут, стройка идёт. Школу нужно открывать.

— Школу? — Лиля отложила книгу.

— Ага. Детей много, учить некому. Вот и думаю, где учителя искать.

— Я могу, — тихо сказала Вероника от окна.

Мы все повернулись к ней. Она стояла, чуть смущённая, но спокойная.

— Я… я училась. В культе, — она поморщилась, как от зубной боли. — Не только убивать. Нас учили грамоте, счёту, языкам. Госпожа считала, что слуги должны быть образованными. Я могла бы… если нужно.

Я посмотрел на неё. В её глазах не было страха — только желание быть полезной.

— Вероника, — сказал я. — Это будет лучший подарок деревне.

Она улыбнулась — впервые по-настоящему, без тени былого напряжения.

— Тогда я завтра же приступлю.

— Завтра — выходной, — Арина поднялась. — А сегодня — ужин. Василий, накрывайте!

Ужин прошёл тепло, по-семейному. Василий расстарался — стол ломился от яств, пахло свежим хлебом, жареным мясом, травами. Арина шутила, Лиля смеялась, Вероника рассказывала о травницах, которые приняли её как свою. Алиса сидела рядом со мной, иногда касалась плечом, и от этих прикосновений становилось спокойно.

— А ты? — спросил я её, когда ужин кончился. — Как в форте?

— Нормально, — она откинулась на спинку стула. — Илья команду тренирует, Бродислав всё проверяет. Бабочки размножаются, паучок доится. Скучно без тебя.

— Скучно, — повторил я.

— Ага, — она посмотрела на меня. — Но теперь ты здесь. И мы вместе.

Она взяла меня за руку, и мы сидели так, глядя, как догорают свечи, как Василий убирает со стола, как девчата прощаются и уходят по комнатам.

Позже, когда дом затих, мы с Алисой вышли на крыльцо. Ночь была холодной, но безветренной. Звёзды горели ярко, и луна, почти полная, заливала двор серебряным светом.

— Хорошо, — сказала она, прижимаясь ко мне.

— Хорошо, — я обнял её.

— Долго так не будет, — она подняла голову, глядя мне в глаза. — Я знаю.

— Знаю, — я поцеловал её в лоб. — Но сегодня — можно.

— Можно, — она улыбнулась и положила голову мне на плечо.

Мы сидели так долго, глядя, как звёзды медленно плывут по небу, как луна клонится к закату, как где-то в парке ухает сова. В доме было тихо, только изредка скрипела половица — Василий проверял замки перед сном.

— Алиса, — сказал я.

— Ммм?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что ждёшь, — сказал я серьёзно.

Она помолчала, потом сказала тихо:

— Я всегда буду ждать. Просто возвращайся.

Я не ответил. Только обнял её крепче.

Утро следующего дня выдалось на редкость тихим. Солнце только поднималось из-за леса, и его первые лучи золотили крыши домов, стены фабрики, шпили администрации. Воздух был прозрачным и холодным, но в этом холоде чувствовалась особая бодрость — та, что бывает только в самом конце сентября, когда лето уже ушло, а зима ещё не началась.

Я вышел из дома, когда Василий только начинал возиться на кухне. Девчата ещё спали — после вчерашнего ужина они разошлись поздно, и будить их было бы преступлением. Алиса, правда, обещала подняться рано, но я тихонько выбрался из-под её руки и теперь шёл по деревне, наслаждаясь одиночеством.

Ноги сами вынесли меня к новому кварталу. Здесь, на окраине, где ещё месяц назад был пустырь, теперь росли дома. Не те хлипкие времянки, что ставили первые переселенцы, — настоящие, крепкие, с высокими крыльцами. Маги земли постарались на славу.

Глеб и Тихон уже были на месте. Старший, Глеб, стоял у фундамента, засучив рукава, и что-то объяснял молодым работникам. Тихон возился с дальним углом, поднимая из земли стену — медленно, ровно, будто выращивал её из семени.

— Барон! — Глеб заметил меня, выпрямился. — Раненько вы.

— Не спится, — я подошёл, протянул руку. — Как рука?

— Порядок, — он пожал мою ладонь крепко, без опаски. — Тихон вчера кость поправил, сегодня уже как новая. А вы? Вас, говорят, зацепило.

— Ерунда, — я повёл плечом. — Уже прошло.

— Регенерация, — Глеб усмехнулся. — Хорошая штука. Нам бы такую.

— Не жалуйтесь, — я кивнул на стену, которая росла на глазах. — Ваша магия тоже не хуже.

Он хмыкнул, но спорить не стал. Мы постояли немного, глядя, как Тихон заканчивает стену, как рабочие начинают стелить крышу. Пахло свежим деревом и землёй, и этот запах, простой и понятный, успокаивал.

— До зимы управитесь? — спросил я.

— Управимся, — Глеб кивнул. — Ещё две улицы заложим, если вы не против.

— Не против. Стройте.

Он улыбнулся и вернулся к работе.

Я пошёл дальше, к теплицам. Здесь было шумно — женщины, которых Иван называл травницами, уже вовсю хлопотали на грядках. Корзины с зеленью, связки сушёных трав, запах мяты и ромашки — всё это смешивалось в один густой, пряный аромат.

— Барон! — одна из женщин, дородная, с красным от работы лицом, выпрямилась, увидев меня. — А мы уж думали, не придёте!

— Пришёл, — я остановился у забора. — Как дела?

— Да хорошо! — она вытерла руки о передник. — Урожай в этом году — завались. Вон, третий амбар забиваем, а всё не кончается. Алевтина Павловна вчера нарочного прислала, сказала, готова выкупить половину. Цену, правда, сбивает, но мы согласные. Лишь бы не пропадало.

— Молодцы, — я кивнул. — Остальное через купцов пустим, я договорился.

— Спасибо, барон, — она поклонилась, и я заметил, как за её спиной другие женщины тоже склоняют головы.

Неловко было, но я уже привык. Для них я был не просто Андрей — глава рода, защитник, тот, кто дал им дом, работу и заработок. И чем больше я видел эту благодарность, тем яснее понимал, что не могу подвести.

У теплиц я встретил Веронику.

Она сидела на скамье у входа, перебирая корзину с какими-то цветами. Лицо её было спокойным, движения — размеренными, и она так увлеклась работой, что не заметила моего приближения.

— Помогаешь? — спросил я.

Она вздрогнула, подняла голову, и на секунду в её глазах мелькнул тот старый испуг — рефлекс, который, наверное, не пройдёт никогда. Но испуг быстро угас, сменившись смущённой улыбкой.

— Да, — она кивнула. — Женщины научили. Я… я раньше не думала, что это может быть так спокойно. Просто — работать, видеть результат, знать, что твой труд нужен.

— Привыкай, — я сел рядом. — Здесь всё так.

Она посмотрела на меня, и в её взгляде было что-то, чего я не видел раньше. Не благодарность, не страх, не надежду. Спокойствие.

— Знаешь, — сказала она тихо. — Я впервые за много лет не боюсь. Не боюсь, что завтра меня заставят делать что-то ужасное. Не боюсь, что проснусь и всё окажется сном. Я просто… живу.

— Это хорошо, — я кивнул. — Живи.

Она улыбнулась и снова взялась за корзину.

— Барон, — она запнулась. — Андрей. Я хочу спросить. Тот мужчина, который был с вами в усадьбе… высокий, светловолосый. Он… кто он?

— Бродислав? — я усмехнулся. — Мой брат. Но единокровный, но это не важно. Он командует охраной форта и фабрики. Почему спрашиваешь?

— Ни почему, — она отвела взгляд. — Просто… он смотрел на меня тогда. Странно. Не так, как смотрят на… на бывших послушниц. Без жалости. Без брезгливости. Просто — видел.

Я промолчал. В её голосе было что-то, что не стоило трогать. Пусть само прорастёт, если суждено.

— Он хороший, — сказал я. — Надёжный. Если хочешь познакомиться — он часто бывает в особняке.

— Может быть, — она снова уткнулась в корзину, но я заметил, как порозовели её щёки.

Я поднялся.

— Работай. Если что — обращайся.

— Спасибо, — тихо сказала она.

Я пошёл дальше, оставив её разбирать цветы. На душе было легко. Не от того, что всё хорошо — война с Госпожой только начиналась, и я это знал. Но от того, что здесь, в деревне, жизнь шла своим чередом. Люди работали, дети играли, строились дома. И ради этого стоило сражаться.

К вечеру небо затянуло лёгкой дымкой, и солнце, садясь, окрасило облака в розовые и золотые тона. В доме было тепло — Василий натопил камин, зажёг так любимые мной свечи, и теперь гостиная напоминала уютное гнездо, в котором хотелось остаться навсегда.

Я сидел в кресле, глядя, как пламя лижет поленья, и думал. Мысли текли медленно, без тревоги, без спешки. О Госпоже, о том, что она жива. О кристалле, который мы разрушили. О том, что времени у нас мало, но сегодня — можно не думать об этом.

— О чём задумался? — Алиса опустилась на пол рядом, положив голову мне на колени.

— Так, — я провёл рукой по её волосам. — О разном.

— О хорошем?

— О хорошем, — я улыбнулся. — О тебе. О доме. О том, что мы построили.

Она прикрыла глаза, и мы сидели так, слушая, как потрескивают дрова. Где-то на кухне гремели посудой, собирая ужин. Наверху слышались шаги Арины и Лили — они готовились к вечернему чаю.

— Андрей, — тихо сказала Алиса. — Ты ведь знаешь, что она вернётся.

— Знаю.

— И ты готов?

— Готовлюсь, — я сжал её плечо. — Но сегодня — не об этом. Сегодня — мы вместе.

Она открыла глаза, посмотрела на меня, и в её взгляде было что-то, что заставило сердце биться чаще.

— Вместе, — повторила она.

В дверь постучали, и Василий заглянул:

— Ваше благородие, ужин готов.

— Идём, — я поднялся, помогая Алисе встать.

Ужин прошёл тихо и тепло. Арина рассказывала о своих планах на мастерскую — она решила, что будет шить не просто платья, а вещи для охотников, удобные, крепкие, с защитными нашивками. Лиля помогала ей придумывать фасоны. Вероника сидела в конце стола, слушала и иногда вставляла замечания — у неё оказался хороший вкус.

— А ты что думаешь? — Арина вдруг повернулась к Бродиславу, который зашёл на огонёк, привезти от Львовича какие-то бумаги.

Брат, до этого молча ковырявшийся в тарелке, поднял голову.

— Я в этом не понимаю.

— А ты представь, — Арина не отступала. — Вот идёшь ты по лесу, нужна тебе куртка, чтобы и не жарко, и защищала, и не сковывала движения. Что бы ты надел?

Бродислав помолчал, потом сказал:

— То, что есть.

— Вот! — Арина всплеснула руками. — Типичный мужчина. А если бы выбор был? Если бы можно было выбрать?

— Тогда… — он задумался. — Чтобы плечи не тянуло. И карманы. Много карманов.

— Слышите? — Арина повернулась к нам. — Карманы! Он сказал — карманы! Я же говорила!

Лиля смеялась, Вероника улыбалась, и даже Бродислав, обычно суровый, не удержался от усмешки. А я смотрел на всё это и чувствовал, как тяжесть последних дней отпускает.

После ужина, когда все разошлись, Бродислав задержался.

— Бумаги, — он протянул мне папку. — Львович передал. Допрашивают послушниц. Пока глухо, но одну взяли на заметку. Говорит, может заговорить.

— Хорошо, — я взял папку. — Что ещё?

— Ничего, — он помолчал. — Вот… Вероника эта… она здесь живёт?

— Пока да. А что?

— Ничего, — он отвёл взгляд. — Просто спросил.

Я посмотрел на него. Бродислав никогда не спрашивал просто так.

— Она хорошая, — сказал я. — Сильная. Справляется.

— Видно, — он кивнул. — Ладно, пойду. Завтра на фабрику.

Он вышел, и я остался один в гостиной. Свечи догорали, огонь в камине угасал. Я сидел, глядя на тлеющие угли, и думал о том, как много изменилось. Как из пустоты выросла деревня. Как из врагов и чужих людей — семья. Как из страха и боли — надежда.

В кармане зазвонил мобилет. Я взглянул на экран — Юрий.

— Слушаю, — я поднёс трубку к уху.

— Андрей, — голос учителя был ровным, но в нём чувствовалось напряжение. — Ты как?

— Нормально. Отдыхаю.

— Отдыхай, — он помолчал. — Я тут с амулетом разбирался. С тем, что остался от кристалла. И с нитями. Есть кое-что… странное.

— Странное?

— Магия, которой она пользовалась, — не только её. Там есть следы… древние. Очень древние. Я таких раньше не видел. И, Андрей… она не единственная.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что за ней кто-то стоит. Кто-то старше. Сильнее. И это… это проблема.

Я молчал, глядя, как догорает последняя свеча.

— Мы поговорим завтра, — сказал я. — Приезжай, если время найдёшь.

— Приеду, — он вздохнул. — Отдыхай пока.

Связь прервалась. Я убрал телефон и снова посмотрел на камин. Тени плясали на стенах, и в их движении мне чудилось что-то древнее, злое, что ждало своего часа.

— Не сегодня, — прошептал я. — Сегодня — отдых.

Я погасил свет и пошёл наверх.

Я не помню, когда уснул. Помню только, что комната была тёплой, пахло сушёными травами, и где-то за окном стрекотал сверчок — последний в этом году, наверное.

А потом тишина стала другой.

Я открыл глаза. В комнате ничего не изменилось — те же стены, тот же свет луны, просачивающийся сквозь шторы. Но что-то было не так. Воздух стал плотным, тяжёлым, и в этом воздухе чувствовалось присутствие — древнее, огромное, неуловимое.

— Ты спишь, Андрей?

Голос прозвучал не в ушах — в голове. Я сел на кровати, оглядываясь. В углу комнаты, там, где тень сгущалась до черноты, стоял Он.

Росс не был похож на зверька, которого я знал. Он был человеком — высоким, крепким, с острыми чертами лица и глазами, которые светились золотом. На нём был простой тёмный плащ, и в руке он держал… ничего. Но я чувствовал, как в пространственном кармане начинают вибрировать ингредиенты, собранные за эти месяцы. Клыки, шкуры, яд, камни — всё, что я добывал, рискуя жизнью. Всё, что копилось в сейфах, ждало своего часа.

— Ты собрал всё, — Росс сделал шаг вперёд, и луна осветила его лицо. В его глазах не было привычной ворчливости — только серьёзность. — Я наблюдал за тобой, Андрей. Ты прошёл испытания, которые я не мог предвидеть. Ты выжил там, где другие погибали. Ты собрал список. До конца.

— Я выполнил твоё задание, — я встал, чувствуя, как по телу разливается странное тепло. Не магия — что-то другое, глубже, древнее. — Когти. Ты обещал.

— Обещал, — Росс кивнул. — И ты их получишь. Но прежде, чем я начну, ты должен знать.

Он подошёл ближе, и я почувствовал, как воздух становится тяжелее, как сама комната сжимается вокруг нас, отгораживая от мира.

— Когти, которые я сделаю для тебя, — не просто оружие. Это — часть меня. Моя сила, моя суть, вложенная в материю твоего мира. Когда я начну, назад пути не будет. Ты либо примешь этот дар, либо…

— Либо?

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я не видел раньше. Тревога.

— Либо ты сгоришь. Не телом — сутью. Твоя магия, твоя память, твоя душа. Всё, что делало тебя тобой, может исчезнуть.

Я молчал. В голове пронеслось: Алиса, Арина, Лиля. Деревня, которую мы построили. Брат, который стал родным. И Госпожа, которая ждала за порогом, готовая ударить снова.

— Ты готов, Андрей? — спросил Росс. — Готов ли ты стать тем, кого будут бояться даже боги?

Я открыл рот, чтобы ответить, и в этот момент тьма в углу комнаты дрогнула.

Она сгустилась, стала плотнее, и из неё, медленно, будто прорастая сквозь стены, выступил силуэт. Женский. Тонкий. Страшно знакомый.

— Или ты думал, — голос Госпожи прозвучал тихо, ласково, и от этого голоса кровь стыла в жилах, — что я так легко отпущу тебя, мальчик?

Росс резко обернулся. Его рука взметнулась, и золотой свет ударил в сторону силуэта, но тьма рассеялась, как дым, и фигура исчезла, оставив после себя только холод и запах гари.

В комнате стало тихо. Слишком тихо.

— Она ближе, чем я думал, — Росс повернулся ко мне, и в его глазах я увидел то, чего не видел никогда. Не гнев. Тревогу. — Время вышло, Андрей. Мы начинаем сейчас.

— Сейчас? — я не успел испугаться. Только спросил.

— Сейчас, — он протянул руку, и в его ладони начал собираться свет. Яркий, ослепительный, такой, что я зажмурился, но даже сквозь закрытые веки видел его.

— Иди на изнанку, — голос Росса звучал в голове, ровно, властно. — На первый уровень. Место, где ты нашёл Алису. Жди там. Я приду. И я принесу то, что ты заслужил.

Свет погас. Я открыл глаза.

Комната была пуста. Только лунный свет на полу и запах хвои, который уже выветривался, растворяясь в ночной тишине.

Я стоял, глядя на пустой угол, и чувствовал, как в груди, глубоко внутри, пульсирует что-то новое. Горячее. Живое. Оно ждало, когда его выпустят.

Я подошёл к шкафу, достал тёмную куртку. Накинул, проверил, на месте ли меч. В пространственном кармане лежали макры, вода, сушёное мясо — всё, что могло пригодиться. Всё, что я носил с собой после того, как чуть не утонул в океане на второй изнанке.

Я вышел в коридор. В доме было тихо — Василий спал, девчата тоже. Я мог бы разбудить их, сказать, куда иду. Мог бы взять с собой Бродислава, Юрия, кого угодно. Но знал: это не их путь. Это — моё.

На крыльце было холодно. Луна светила ярко, и её свет серебрил крыши домов, дорожки, деревья. Где-то вдалеке завыла собака, и этот звук, одинокий и печальный, разрывал тишину.

Я спустился со ступеней и пошёл к переходу. За спиной оставался дом, деревня, люди, которые верили в меня. Впереди — тьма, изнанка и бог, который ждал, чтобы исполнить обещание.

Я шёл и чувствовал, как за мной наблюдают. Не Госпожа — нет, она была далеко. Другое. Что-то древнее, что ждало в глубине изнанки, чувствуя, что час настал.

Ночь стояла тихая, безветренная. Луна висела высоко, и её свет заливал деревню серебром, делая очертания домов мягкими, почти нереальными. Где-то вдалеке лаяла собака — лениво, спросонья, и снова замолкала. Пахло мокрой листвой и дымом из труб — последние осенние костры догорали в печах.

Я шёл быстро, но не бежал. Бежать было глупо — я и так чувствовал, что время моё. Или, может быть, время само ждало меня.

За спиной остался особняк с тёмными окнами, где спали те, кто верил в меня. Арина, свернувшаяся калачиком под одеялом. Лиля, которая никогда не признавалась, что ждёт моего возвращения. Алиса… Алиса, наверное, уже почувствовала, что меня нет. Она всегда чувствовала.

Я ускорил шаг.

Дорога к переходу вела через лес. Здесь луна пробивалась сквозь кроны реже, и тени сгущались, прячась между стволами. Я шёл, и каждый шаг отдавался в груди горячим, пульсирующим теплом. Оно ждало. Оно знало, куда я иду.

Я вспомнил свой первый переход. Тогда я был слабым, тощим, испуганным. Я шёл на изнанку, чтобы выжить, чтобы доказать Россу, что я достоин второго шанса. С тех пор многое изменилось. Я стал сильнее. Я нашёл семью. Я построил дом. Но сейчас, как и тогда, я шёл один.

— Ты готов?

Голос прозвучал в голове — не Росс, не Алиска. Что-то древнее, что спало в глубине изнанки и теперь просыпалось, чувствуя, что час настал.

— Готов, — ответил я вслух.

Лес расступился. Впереди, в низине, тускло светился портал. Не тот, обычный, через который мы ходили на изнанку каждый день. Другой. Глубокий. Он пульсировал серебристым светом, и от него веяло холодом и древностью.

Я шагнул внутрь.

Мир перевернулся, вывернулся наизнанку и снова собрался воедино.

Я стоял в коридоре с серыми стенами, пронизанными золотистыми прожилками. Первая изнанка. Здесь мы нашли мать Алиски, здесь охотились на самых опасных монстров, здесь я понял, что такое настоящий страх и настоящая победа.

Воздух был сухим и холодным, пахло камнем и пылью. И тишиной. Такой тишиной, которая бывает только в глубоких пещерах, где никогда не появляется ветер.

Я пошёл вперёд. Ноги сами знали дорогу — туда, где мы когда-то нашли умирающую росомаху, где я дал клятву, которая изменила мою жизнь.

Она ждала меня на том же месте.

Алиска сидела на камне, поджав хвост, и смотрела в темноту коридора. Когда я появился, она повернула голову, и в её глазах мелькнуло что-то, чего я не видел раньше. Не детское любопытство, не игривость. Мудрость.

— Папуль, — сказала она, и голос её был спокойным, ровным. — Ты пришёл.

Я подошёл, опустился на корточки, и она ткнулась носом мне в плечо. Мех у неё был густым, тёплым, пахло лесом и чем-то ещё — тем особенным запахом, который бывает только у богов.

— Выросла, — сказал я, гладя её по холке.

— Расту, — она чуть отстранилась, и я увидел, что она действительно изменилась. Не размером — нет, она всё ещё была не выше колена. Но в её взгляде, в том, как она держалась, было что-то новое. Уверенность. Сила.

— Дедушка скоро будет, — сказала она. — Он ждал этого момента. Я тоже ждала.

— Долго ждала?

— Долго, — она опустила голову. — По-нашему, по-божественному, это не время. Но по-человечески… я соскучилась.

Я обнял её, прижал к себе. Она была тёплой и живой, и в этом тепле, в этой жизни было что-то такое, что прогоняло холод изнанки.

— Я тоже скучал, — сказал я. — Очень. Ты очень долго спала.

Мы сидели так, глядя в темноту коридора, и ждали.

Воздух изменился раньше, чем я его увидел.

Сначала просто стало тяжелее дышать. Потом тишина стала плотной, давящей, будто кто-то накрыл мир колпаком. А потом, из темноты, из самого камня, из воздуха, который вдруг стал живым, появился Он.

Росс был не в человеческом обличье. Он был зверем — огромным, лохматым, с глазами, которые горели золотом. Он был размером с крупного медведя, и от него веяло силой, древнее самого мира. Шерсть его переливалась серебром и тьмой, когти на лапах светились, как раскалённый металл.

Алиска склонила голову. Я встал.

— Андрей, — голос Росса прозвучал не в ушах — в груди, в костях, в самой крови. — Ты выполнил моё задание. Ты собрал всё, что я просил. Ты прошёл испытания, которые я не мог предвидеть. И ты выжил.

— Выжил, — подтвердил я.

— Теперь я выполню своё обещание, — он шагнул вперёд, и камень под его лапами дрогнул. — Когти, равные моему дару. Ты получишь их. Но знай: это будет больно. Больно, как ничто в твоей жизни. Твоя регенерация поможет тебе выжить, но не избавит от страданий. Ты готов?

— Готов, — я не колебался.

— Тогда ложись.

Я лёг на холодный камень. Надо мной нависал свод пещеры, пронизанный золотыми прожилками, и в этих прожилках я видел отражение своего лица. Спокойное. Решительное.

Алиска села рядом, положила голову мне на грудь.

— Я буду рядом, пап, — сказала она. — Я проведу тебя через это.

— Спасибо, — я погладил её по голове.

Росс поднял лапу. Когти его засветились ярче, и тьма вокруг сгустилась, стала плотной, осязаемой.

— Начинаем, — сказал он.

Боль пришла не сразу.

Сначала было тепло. Оно разливалось по телу откуда-то изнутри, от груди, где билось сердце, и шло по венам, по костям, по самым глубоким, потаённым местам. Тепло было приятным, почти ласковым, и я подумал: может, Росс преувеличил? Может, не так уж и больно?

А потом тепло стало жаром.

Жар поднимался, рос, заполнял меня целиком, и я чувствовал, как плавится что-то внутри. Не тело — нет, тело было целым. Что-то другое. Стены, которые я выстроил за годы. Щиты, которые держали меня в узде. Всё, что защищало меня от самого себя.

— Держись, — голос Алиски доносился откуда-то издалека. — Это только начало.

Я хотел ответить, но не смог. Жар стал огнём.

Огонь был везде. Он тек по венам вместо крови, он горел в лёгких, он выжигал глаза изнутри. Я сжимал зубы, чувствуя, как трескается эмаль, как дёсны наливаются кровью. Регенерация работала на пределе — она восстанавливала, а огонь уничтожал, и этот бесконечный цикл был хуже любой пытки.

Я видел вспышки прошлого.

Колизей. Песок, пропитанный кровью. Лица тех, кого я убил. Они смотрели на меня, и в их глазах не было ненависти — только усталость. Так же, как у меня сейчас.

Моя первая смерть. Яд, который жёг вены, и лес, в котором я умирал, глядя в чужое небо.

Моё возрождение. Комната, зеркало, чужое лицо, которое стало моим. Страх, надежда. И Росс, который смотрел на меня и ждал.

— Я не сдамся, — прошептал я, и голос мой был чужим, хриплым, сгоревшим.

— Знаю, — ответила Алиска. — Ты сильнее, чем думаешь.

Огонь усилился. Я чувствовал, как кости плавятся, как тело разрушается быстрее, чем восстанавливается. Регенерация не справлялась. Впервые за долгое время я понял, что могу умереть. Не как человек — как суть.

— Росс! — крикнула Алиска. — Он не выдержит!

— Выдержит, — голос бога был спокойным, но я слышал в нём напряжение. — Или умрёт. Другого пути нет.

Я закрыл глаза. Тьма сомкнулась надо мной, и в этой тьме я увидел её.

Алиса. Она шла по лесу, быстрая, бесшумная, и в руке её был меч. Она не знала, куда идёт, но шла. Потому что чувствовала.

— Я здесь, — прошептал я.

Она остановилась, обернулась. На секунду мне показалось, что она видит меня. Девушка нежно улыбнулась.

— Я знаю, — сказала она. — Я всегда буду рядом, держись, любимый.

Тьма рассеялась, и я открыл глаза.

Огонь всё ещё горел во мне, но теперь я видел его. Видел, как он течёт по венам, как перестраивает тело, как делает меня другим. Я не сопротивлялся. Я принял его.

— Он готов, — голос Росса звучал торжественно. — Завершай, внучка.

Алиска коснулась носом моего лба, и что-то перевернулось внутри. Огонь ушёл. Осталось только тепло. И сила. Много силы.

Я сел. Тело слушалось, хотя должно было рассыпаться. Регенерация, наконец, догнала разрушение, и я чувствовал, как затягиваются раны, как срастаются кости, как новая плоть становится крепче, плотнее, чем была.

— Как ты? — спросила Алиска.

— Жив, — я посмотрел на свои руки. — Что теперь?

Росс шагнул ближе. Его глаза горели золотом, и в этом свете я видел отражение себя.

— Теперь — когти, — сказал он. — Смотри.

Я смотрел на свои руки, и ничего не происходило.

— Я не чувствую, — сказал я. — Ничего.

— Не чувствуешь? — Росс склонил голову. — Попробуй представить. Когти — это часть тебя. Они всегда были частью тебя. Просто ты их не знал.

Я закрыл глаза. Представил. Что-то шевельнулось в костяшках, но не вышло. Как мышца, которую никогда не использовал.

— Не торопись, — Алиска положила лапу мне на колено. — Дай себе время.

Я выдохнул, расслабился и попробовал снова.

И вдруг — понял. Не умом, не телом, чем-то глубже. Когти — это не оружие. Это продолжение меня. Как рука, как нога. Я просто должен захотеть.

Кожа на пальцах дрогнула. Между костяшками, там, где суставы соединялись с плотью, появилось что-то белое. Кость. Она росла медленно, пульсируя в такт сердцу, и через секунду из каждой руки выдвинулось по три острых, изогнутых клинка.

Я смотрел на них и чувствовал… разочарование.

Они не были красивыми. Не светились, не переливались магией. Они были похожи на кости — белые, матовые, с едва заметной желтизной у основания. Острые, да. Но не больше, чем обычные когти хищника.

— Это всё? — спросил я.

Росс усмехнулся. Впервые за эту ночь.

— Ты ждал чего-то другого?

— Не знаю, — я повертел руками. — Меч красивее.

— Меч сломается, — сказал он. — Когти — никогда.

Я хотел возразить, но Алиска вдруг привстала, насторожилась.

— Кто-то идёт, — сказала она. — Я чувствую.

Я обернулся. В конце коридора, в полумраке, мелькнула тень. Быстрая, знакомая.

— Алиса? — я не поверил своим глазам.

Она вышла на свет. Запыхавшаяся, с растрёпанными волосами, в походной куртке, накинутой на ночную рубашку. В руке — меч. За спиной — пустота, но я знал, что она пришла одна.

— Ты… — я встал, не понимая. — Как ты нашла?

— Чувствовала, — она подошла, глядя на мои руки. — Проснулась, тебя нет. И поняла, что ты здесь. Я всегда знаю, где ты.

— Алиса, это опасно…

— Знаю, — она перебила, и в её голосе не было страха. Только уверенность. — Но я не могла оставаться. Не тогда, когда ты…

Она посмотрела на когти. На мгновение её глаза расширились, но она не отшатнулась.

— Это то, что ты искал?

— То, — я кивнул. — Но я думал, они будут красивее.

Она взяла мою руку, осторожно, будто боялась повредить. Провела пальцем по костяному лезвию. Когти не порезали — они чувствовали её, подчинялись.

— Зато они твои, — сказала она. — Часть тебя. И это… это лучше любой красоты.

Я смотрел на неё, и разочарование уходило. Она была права. Когти не должны были быть красивыми. Они должны были быть моими и разить врагов.

— Проверь их, — сказал Росс. — Ударь по камню.

Я подошёл к стене. Размахнулся и ударил.

Когти вошли в камень, как в масло. Без усилий, без звука. Я вытащил руку — на камне остались три глубокие борозды. Края были ровными, будто их вырезали резцом.

Я посмотрел на свои руки. Когти всё так же выглядели невзрачно, бледно, почти жалко. Но я знал теперь, что они могут.

— Неплохо, — сказал я.

Росс усмехнулся:

— Неплохо? Андрей, эти когти разрежут любой металл. Любую магию. Любую плоть. Они — моя сила, вложенная в тебя. И они будут расти вместе с тобой.

— Расти?

— Ты станешь сильнее — они станут острее. Ты научишься управлять магией — они научатся резать заклинания. Они — не оружие, Андрей, они часть тебя и твоего естества.

Я сжал кулаки, и когти скрылись под кожей, будто их и не было. Потом выпустил снова — легко, естественно, как дыхание.

Алиса стояла рядом и улыбалась. Алиска терлась о мою ногу. Росс смотрел, и в его золотых глазах я видел удовлетворение.

— Теперь ты готов, — сказал он. — Иди. Она ждёт.

Я знал, о ком он говорит. Госпожа. Она чувствовала это — новую силу, родившуюся в мире. И ждала.

— Не сегодня, — сказал я. — Сегодня — отдых.

Росс кивнул. Он начал таять, растворяться в воздухе, и последним исчез его взгляд — золотой, древний, спокойный.

— Встретимся, Андрей, — сказал он. — Когда придёт время.

Алиска зевнула и свернулась клубком у моих ног, тоже очень медленно исчезая.

— Я спать, — пробормотала она. — Устала.

Я поднял её на руки. Она была тёплой и лёгкой, и в этом тепле, в этой лёгкости было что-то такое, что заставляло верить в лучшее.

— Пойдём, — я протянул руку Алисе. — Домой.

Она взяла меня за руку, и мы пошли к переходу. За спиной оставалась первая изнанка, камень, прорезанный моими когтями, и тишина, в которой только что рождалась новая сила.

Я шёл и чувствовал, как в груди пульсирует что-то новое. Горячее. Живое. Оно ждало своего часа. И я знал: этот час настанет.

Рассвет встречал нас у перехода бледным, неуверенным светом, который только начинал разгонять ночную тьму. Небо на востоке светлело, переливаясь от глубокого синего к нежному розовому, и в этом свете деревня казалась нарисованной акварелью — мягкой, почти нереальной, но такой родной.

Алиска уснула у меня на руках ещё на изнанке, свернувшись в тёплый пушистый комок, и теперь посапывала, прижимаясь к груди. Она была тяжелее, чем раньше — не размером, а чем-то другим, тем неуловимым весом, который появляется, когда существо обретает силу. Я нёс её осторожно, боясь разбудить, хотя знал, что росомахи спят крепко и их сон — это тоже часть их роста. Похоже, она передумала исчезать.

Алиса шла рядом, молчаливая и сосредоточенная. Она не задавала вопросов — только иногда смотрела на мои руки, на то место, где под кожей скрывались когти, и в её взгляде читалось что-то сложное, смешанное из облегчения и тревоги. Я знал это чувство. Оно жило во мне каждый раз, когда она уходила на изнанку без меня.

— Ты не злишься? — спросил я, когда мы миновали последние дома деревни и вышли к центральной улице, где наш особняк уже виднелся в утренней дымке.

— На что? — она повернулась ко мне.

— Что я ушёл один. Что не сказал. Что…

— Злюсь, — перебила она, но в голосе её не было злости. Только усталость. — Но понимаю. Это был твой путь. Не мой. Не Бродислава. Твой.

Я хотел сказать что-то ещё, но она взяла меня за руку, ту, которой я не держал Алиску, и сжала пальцы.

— Ты вернулся, — сказала она. — Это главное.

Мы подошли к крыльцу, и я увидел, что дверь в особняк открыта. На пороге стоял Василий — не в своём обычном сюртуке, а в накинутом на плечи халате, и в руках у него был не поднос с чаем, а кочерга, которую он, видимо, прихватил из гостиной на случай опасности. Увидев нас, он выдохнул так шумно, что я услышал это с улицы, и кочерга со звоном упала на каменные ступени.

— Ваше благородие! — голос его дрогнул, и он, кажется, только сейчас понял, что держал в руках. — А я уж думал…

— Всё хорошо, Василий, — я поднялся на крыльцо. — Я вернулся. Хватит уже меня недооценивать. Я вырос, я взрослый, пойми уже.

Он смотрел на меня, на Алису, на спящую Алиску у меня на руках, и в его глазах стояли слёзы — не стыдные, не прячущиеся, а те, что бывают у старых слуг, которые любят своих господ, как родных детей.

— Я сейчас, — он засуетился, подхватывая кочергу, нашаривая в кармане ключи. — Чай поставлю, завтрак согрею. Арина Алексеевна с Лилией Сергеевной уже проснулись, волнуются. И Бродислав Иванович приехал, когда поняли, что вас нет…

Он ушёл в дом, и я услышал, как он отдаёт распоряжения на кухне, как гремит посудой, как зовёт горничных. В этом привычном, бытовом шуме было что-то успокаивающее, что-то, что возвращало меня из мира изнанки и древней магии в мир простых, человеческих забот.

— Идём, — Алиса потянула меня за руку. — Они ждут.

Гостиная встретила нас теплом камина и запахом сушёных трав. Арина и Лиля сидели на диване, обе в домашних платьях, обе бледные и встревоженные. Увидев меня, Арина вскочила, и я заметил, что вязание, которое она держала в руках, упало на пол, а сама она, кажется, даже не заметила этого.

— Андрей! — она подбежала, остановилась на секунду, разглядывая меня, и вдруг рассердилась. — Ты что творишь⁈ Среди ночи уходишь, никого не предупреждаешь, мы тут с ума сходим, Бродислав уже людей собирал, чтобы на изнанку идти…

— Арина, — я взял её за руку, и она замолчала. — Я вернулся. Всё хорошо. Ваш парень всем парням парень, усвойте уже. В огне не горит и в воде не тонет.

Она смотрела на меня, и гнев в её глазах уступал место облегчению. Она шагнула ближе, обняла, прижалась, и я чувствовал, как дрожат её плечи.

— Не смей больше так, — прошептала она. — Не смей всё равно, крутой парень.

— Постараюсь, — я погладил её по волосам.

Лиля подошла тише, спокойнее, но я видел, как побелели её костяшки, когда она сжимала край платья. Она не бросилась обнимать — только взяла мою руку, ту, что освободилась, и долго смотрела на неё, будто проверяя, все ли пальцы на месте.

— Живой, — сказала она, и это было не вопросом.

— Живой, — подтвердил я. — И даже целый.

— Целый? — она подняла бровь, и в её голосе мелькнула привычная насмешка. — С твоей регенерацией это не показатель.

Я усмехнулся. Она была права.

Алиска, проснувшаяся от шума, высунула морду из-под моего локтя, оглядела гостиную сонными глазами и вдруг, заметив Арину и Лиллю, насторожилась.

— Это кто? — спросила она, и я почувствовал, как в её голосе просыпается любопытство.

— Мои невесты, — я поставил её на пол, и она, отряхнувшись, приняла свой обычный размер — чуть выше колена, пушистая, с блестящими глазами. — Арина и Лиля. Девчата, это Алиска, впрочем вы были знакомы с маленькой версией этого чуда.

Арина, забыв про обиды, опустилась на корточки.

— Такая большая! — она протянула руку, и Алиска, фыркнув, позволила себя погладить. — А я думала, ты маленькая.

— Расту, — важно сказала росомаха, но в голосе её не было прежней детской гордости. Только спокойная уверенность. — Теперь буду жить с вами.

Лиля, стоявшая чуть поодаль, тоже подошла, и Алиска, покосившись на неё, вдруг сказала:

— Ты огонь чувствуешь. Я права?

Лиля удивилась, но кивнула.

— Тогда ты будешь мне помогать, — Алиска устроилась на коврике у камина, сворачиваясь клубком. — Когда дедушка даст задание.

— Какое задание? — спросила Лиля, но Алиска уже закрыла глаза, делая вид, что засыпает.

Я посмотрел на неё, потом на девушек, и впервые за эту ночь почувствовал, что напряжение начинает отпускать. Мы были дома. Все вместе. И это было важнее любых когтей.

Бродислав вошёл в гостиную, когда я уже пил чай, сидя в кресле у камина. Он был в полном снаряжении — лёгкая броня, меч на поясе, арбалет за спиной — и вид у него был такой, будто он только что вернулся с войны.

— Живой, — сказал он, остановившись на пороге, пародируя всех остальных.

— Живой, — хохотнул я. — Вы достали с этим вопросом!

Он подошёл, и я ожидал обычного хлопка по плечу, от которого у нормальных людей ломаются кости, но брат вдруг опустился на корточки рядом с креслом и посмотрел мне в глаза.

— Больше так не делай, — сказал он тихо, так, чтобы не слышали девушки. — Я не хочу хоронить брата. Ни на той стороне, ни на этой.

— Не будешь, — я положил руку ему на плечо. — Обещаю. Точнее обещаю постараться.

Он кивнул, поднялся, и только тогда я заметил, что за его спиной, в дверях гостиной, стоит Вероника. Она держала в руках поднос с чашками, и лицо её было бледным, а глаза смотрели на Бродислава с таким выражением, которое я не мог сразу понять.

— Я… — она запнулась. — Василий попросил помочь. Сказал, что все волнуются, а я всё равно не спала…

— Оставь, — Бродислав взял у неё поднос, и их пальцы на секунду соприкоснулись. Вероника опустила глаза, а брат, кажется, даже не заметил этого — или сделал вид, что не заметил. — Иди отдыхай. Здесь мы сами.

Она кивнула и вышла, а я поймал себя на мысли, что в её взгляде, брошенном на Бродислава, было что-то, чего я не видел в ней раньше. Не страх. Не благодарность. Что-то другое, более тёплое, более живое.

Я решил пока не трогать эту тему. Пусть прорастает само.

Василий, наконец, накрыл завтрак, и мы сели за стол все вместе — я, Алиса, Арина, Лиля, Бродислав. Алиска устроилась на отдельной подушке, которую Василий предусмотрительно положил рядом с моим стулом, и теперь с достоинством принимала кусочки мяса, которые ей подкладывали девушки.

— Покажи, — сказала Арина, когда мы доели. — То, зачем ты ходил.

Я посмотрел на неё, потом на Алису. Та кивнула.

Я поднял руку, сосредоточился, и когти вышли из костяшек — медленно, будто нехотя, но теперь уже без той внутренней борьбы, что была на изнанке. Они выходили из руки, белые, матовые, некрасивые, и в свете утреннего солнца, падающего из окна, казались ещё более обыденными.

— Это? — Арина разочарованно выдохнула. — Это всё?

— Это всё, — я усмехнулся. — Тоже не впечатлился?

— Они… — она замялась, подбирая слова. — Ну, не такие, как я думала.

— Зато они мои, — я повертел рукой, и когти блеснули на солнце. — И они режут камень, как масло.

— Проверим, — Бродислав встал, подошёл к камину, где лежала поленница дров, выбрал самый толстый, суковатый чурбак и принёс к столу. — Давай.

Я встал, размахнулся и ударил. Когти вошли в дерево без звука, без усилия, и я провёл рукой вниз, рассекая чурбак на три ровные части. Края среза были гладкими, будто их полировали. При этом на пол упал и кусочек стола.

В комнате стало тихо. Даже Алиска подняла голову, с интересом разглядывая мою работу.

— Неплохо, — сказал Бродислав, поднимая одну из половинок чурбака. — Для дерева.

— А теперь камень, — я подошёл к камину, где каменная кладка выступала неровным краем.

Когти вошли в камень так же легко, как в дерево. Я прочертил три глубокие борозды, и каменная крошка посыпалась на пол, оседая серой пылью.

Арина присвистнула. Лиля, подошедшая ближе, провела пальцем по срезу.

— Острее любого меча, — сказала она. — И прочнее.

— Росс сказал, они будут расти вместе со мной, — я убрал когти, и кожа на руках снова стала гладкой, без единого шрама. — Чем сильнее я становлюсь, тем острее они будут.

— И тем страшнее для тех, кто на тебя охотится, — Алиса, до этого молчавшая, подняла на меня глаза. — Она чувствует их, да?

Я кивнул. Я знал, что она права. Госпожа чувствовала. Где-то там, в своём будуаре, она уже знала, что я стал другим. И ждала.

— Пусть чувствует, — я сел обратно за стол. — Пусть знает, что я готов.

Бродислав усмехнулся и хлопнул меня по плечу — на этот раз не так сильно, как обычно, но всё же ощутимо.

— Теперь ты и правда Росомаха, брат, — сказал он. — Не только по имени.

Я посмотрел на свои руки. Когти скрылись под кожей, и ничто не выдавало той силы, что дремала во мне. Только я знал, что она там. И Госпожа. Этого было достаточно.

После завтрака мы разошлись по своим делам. Арина и Лиля ушли в свои комнаты — девушки, несмотря на бодрый вид, устали от бессонной ночи. Алиса отправилась в форт, сказав, что Илья заждался с отчётами. Бродислав остался — ему нужно было обсудить усиление охраны, учитывая, что Госпожа могла вернуться в любой момент.

Алиска, проснувшаяся окончательно, устроилась на диване в гостиной и теперь с любопытством разглядывала Веронику, которая пришла помочь Василию убрать со стола.

— Ты новая, — сказала Алиска, и в её голосе прозвучало что-то, похожее на утверждение.

Вероника вздрогнула, но быстро взяла себя в руки.

— Я… да, — она поставила тарелки на поднос. — Меня зовут Вероника.

— Я знаю, — Алиска склонила голову, и её глаза блеснули золотом. — Ты пахнешь ею. Той, что охотится.

Я напрягся, но Вероника, к моему удивлению, не испугалась. Она опустилась на корточки, оказавшись на одном уровне с росомахой, и сказала спокойно и уверенно:

— Я ушла от неё. Навсегда.

— Знаю, — Алиска вдруг потянулась и лизнула её в щёку. — Ты смелая. Мне нравится.

Вероника растерянно улыбнулась, а я заметил, как Бродислав, стоявший у окна, перевёл взгляд с Алиски на неё и задержался на секунду дольше, чем требовалось.

Я решил, что сегодняшний день подарил мне достаточно открытий, и не стал комментировать.

Оставшуюся часть дня я провёл в кабинете, разбирая бумаги, которые накопились за время моего отсутствия. Отчёты с фабрики, счета от купцов, прошения от крестьян — всё это было привычным, будничным, и в этой привычности было что-то успокаивающее.

Когти иногда выходили сами — когда я сжимал ручку, когда переворачивал страницу, когда просто задумывался. Я учился контролировать их, чувствовать, как они живут своей жизнью, подчиняясь моему желанию.

К вечеру я уже мог выпускать их и убирать без усилий, почти не думая. Они стали частью меня, как рука, как нога, как дыхание.

Василий, заглянувший с чаем, заметил, как они блеснули на свету, но ничего не сказал. Только поставил чашку на стол и тихо вышел.

Я смотрел на свои руки и думал о том, что Росс был прав. Когти не должны были быть красивыми. Они должны были быть моими. И они были.

Ночь опустилась на деревню быстро, по южному без сумерек — просто небо стало темнеть, и звёзды зажглись одна за другой, рассыпаясь по чёрному бархату серебряными точками.

Я сидел на крыльце, глядя, как луна поднимается над лесом, и чувствовал, как в груди пульсирует что-то новое, горячее, живое. Когти спали под кожей, но я знал, что они проснутся, когда я позову.

Рядом бесшумно опустилась Алиса. Она не спрашивала, о чём я думаю — просто сидела, положив голову мне на плечо, и смотрела на звёзды.

— Она вернётся, — сказал я.

— Знаю, — она взяла меня за руку.

— Я готов.

— Знаю, — она сжала пальцы.

Мы замолчали. Ветер шевелил листву, и где-то в парке кричала сова — одиноко, печально, но не страшно. Пахло осенью и дымом, и в этом запахе было что-то такое, что заставляло верить в завтрашний день.

Я закрыл глаза. Завтра начнётся новый день, новые дела, новые заботы. Но сегодня — можно было просто сидеть, чувствуя тепло Алисы рядом, и знать, что я сделал всё, что должен.

Когти дрогнули под кожей, будто соглашаясь.

Солнце только начинало подниматься из-за леса, когда я открыл глаза. Его первые лучи пробивались сквозь неплотно задёрнутые шторы, ложились на пол золотистыми полосами, скользили по стенам, по старой мебели, по лицу Алисы, которая спала рядом, свернувшись калачиком. В комнате было тепло и тихо — только где-то внизу, на кухне, Василий уже гремел посудой, готовя завтрак, да за окном изредка перекликались проснувшиеся птицы.

Я лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как что-то изменилось во мне за эту ночь. Не только в том смысле, что я пришёл с изнанки с новым даром. Глубже. Тоньше. Будто какая-то пружина, сжатая годами, наконец распрямилась, и теперь я мог дышать полной грудью.

Когти дремали под кожей. Я чувствовал их — там, между костяшками, где кости пальцев сходились в суставах. Они были частью меня, как рука, как нога, как дыхание. Они ждали. Убогие внешне, и мощнейшие по сути.

Я пошевелил пальцами, и когти откликнулись — лёгкое покалывание, будто затекшая мышца расправляется. Но я не стал их выпускать. Не сейчас. Сейчас было время лежать и слушать тишину, чувствовать, как солнце поднимается всё выше, как свет заливает комнату, как Алиса рядом вздыхает во сне и прижимается ближе.

— Ты не спишь, — сказала она, не открывая глаз.

— Не сплю.

— Долго? — она открыла один глаз и игриво посмотрела на меня.

— Не знаю. Минут пять. Может, десять.

Она открыла глаза — серые, сонные, но в них уже проснулось то особенное выражение, которое я знал по Колизею. Когда боец просыпается и сразу понимает, где он, кто рядом и что изменилось.

— Ты другой, — сказала она, приподнимаясь на локте.

— Другой? — собственно, я и сам это ощущал. Но спросить хотелось, важно было мнение со стороны.

— Не знаю, — она провела пальцами по моей руке, там, где под кожей скрывались когти. — Твёрже, что ли. Или… яснее. Как будто раньше ты был мечом в ножнах, а теперь вынул.

— Хорошая метафора, — я усмехнулся.

— Я старалась, — она улыбнулась в ответ, но тут же посерьёзнела. — Покажешь?

Я выдохнул, расслабил пальцы, и когти вышли. Медленно, без той внутренней борьбы, что была на изнанке. Теперь это было легко — просто захотеть. Кожа разошлась, выступили капельки крови. Но регенерация тут же убрала побочные явления.

Они торчали из моего кулака, белые, матовые, некрасивые, в них угадывались суставы, как у пальцев. В утреннем свете, падающем из окна, они казались ещё более обыденными — будто я держал в руке не оружие, способное резать камень, а просто странной формы костяшки.

Алиса смотрела на них долго, внимательно. Потом взяла мою руку, осторожно провела пальцем по одному из лезвий.

— Не режут, — сказала она. — Они чувствуют, что это ты?

— Или что это ты, — я пожал плечами. — Я не знаю. Росс сказал, они — часть меня. Может, они чувствуют всё, что чувствую я.

Она поднесла мою руку к губам, поцеловала костяшки, и когти дрогнули — не убрались, нет, просто чуть подались назад, будто смутились.

— Они стесняются, — сказала Алиса, и в голосе её прозвучала улыбка.

— Когти не могут стесняться.

— Могут. Я вижу.

Я хотел возразить, но в этот момент дверь в комнату тихо приоткрылась, и в щель просунулась пушистая морда.

— Папуль, вы проснулись? — голос Алиски был сонным, но в нём чувствовалось нетерпение. — Василий сказал, завтрак готов. И велел передать, что если вы не спуститесь через пять минут, он сам поднимется и будет стучать в дверь, пока не выйдете. Он так и сказал — «пока не выйдут».

Я переглянулся с Алисой. Василий в последнее время стал более… настойчивым. После того случая в сейфе, когда мы чуть не задохнулись вдвоём, он взял за правило следить за распорядком дня главы рода с удвоенным усердием.

— Идём, — я убрал когти, поднялся. — Не будем злить няня.

В столовой уже собрались все. Арина сидела на своём обычном месте, развернув газету на всю ширину, и что-то комментировала Лиле, которая слушала вполуха, листая книгу по магии огня. Вероника помогала Василию накрывать на стол — она делала это уже привычно, без прежней робости, и даже шутила о чём-то с кухаркой.

Алиска устроилась на отдельной подушке, которую Василий предусмотрительно положил рядом с моим стулом. Перед ней стояла тарелка с самыми нежными кусочками мяса опять пяти видов — я заметил, что нянь выбирал их особенно тщательно, откладывая лучшие ломтики.

— Богиня всё-таки, — сказал он, поймав мой взгляд, и в голосе его звучало что-то вроде оправдания. — Не кормить же её объедками.

Алиска, услышав это, подняла голову и посмотрела на него с таким выражением, будто говорила: «Правильно делаешь». Но промолчала, только фыркнула и принялась за еду с видом королевы, снизошедшей до трапезы с простыми смертными.

— Василий, — я сел на своё место. — Ты бы сам присел. Всё уже накрыто.

— Никак нет, ваше благородие, — он выпрямился, поправил сюртук. — Я потом, на кухне. Не положено мне с господами.

— С каких это пор? — Арина отложила газету. — Вы же с нами за одним столом сидели, когда Андрей только в деревню приехал.

— То было раньше, — Василий замялся. — А теперь род разросся, дела пошли, не ровен час…

— Василий, — я строго посмотрел на него. — Садись.

Он поколебался секунду, потом вздохнул и опустился на стул в дальнем конце стола. Арина тут же пододвинула ему тарелку, Лиля налила чаю. Вероника, проходя мимо, положила ему на тарелку горячую булочку.

— Спасибо, барышня, — он смущённо улыбнулся. — Заботливая вы.

— Привыкайте, Василий Иванович, — она улыбнулась в ответ. — Теперь у вас большая семья. Придётся терпеть.

Он только головой покачал, но улыбка с его лица не сходила.

Завтрак шёл своим чередом. Арина рассказывала о своей новой затее — она решила, что будет шить не просто платья, а вещи для охотников. Прочные, удобные, с защитными нашивками, которые могли бы удержать удар когтей или принять на себя часть магии.

— Я уже говорила с травницами, — говорила она, подливая себе чаю. — Они обещали пропитывать ткань специальными составами. Не магия, конечно, но лучше, чем ничего.

— А кто будет шить? — спросила Лиля. — Ты же сама говорила, что с иголкой не дружишь.

— Найму швей, — отмахнулась Арина. — У нас же вон сколько мастериц приехало. Две швеи, вышивальщица, даже одна портниха из столицы, говорят, сбежала от кредиторов. Возьму её главной.

— А деньги? — спросил я.

— Деньги у меня есть, — она посмотрела на меня с вызовом. — Приданое моё никто не отменял. А отец только рад будет, что я при деле, а не в гостиной сижу.

Я хотел возразить, но Алиса, сидевшая рядом, положила руку мне на колено и чуть сжала. Не мешай, мол.

— Если нужна будет помощь — скажи, — сказал я. — И с помещением я помогу. Есть пустующий дом на южной улице, там и мастерскую оборудовать можно.

Арина просияла. Лиля, до этого молчавшая, вдруг спросила:

— А меня возьмёте? Я шить не умею, но огнём могу обрабатывать края, чтобы не сыпались. Это быстро, и ткань не портится.

— Берём! — Арина хлопнула ладонью по столу. — Будет у нас цех! Росомахинские швейные мастерские!

Все засмеялись. Алиска, до этого с достоинством поедавшая мясо, подняла голову и смерила Арину долгим взглядом.

— Ты громкая, — сказала она. — Но хорошая. Мне нравится.

Арина зарделась.

После завтрака мы вышли на крыльцо. День обещал быть ясным — солнце уже поднялось выше, разгоняя утреннюю дымку, воздух был прозрачным и свежим, пахло опавшей листвой и дымком из печей. Где-то в деревне стучали топоры, лаяли собаки, дети перекликались на улице.

— Ваше благородие, — Василий вышел следом, держа в руках мою куртку. — Накиньте, утро холодное.

— Василий, я не замёрзну, — я взял куртку, чтобы не обижать, но надевать не стал. — Ты меня балуешь.

— А кто, если не я? — он поправил на мне воротник, и в этом жесте было столько привычной, многолетней заботы, что я невольно улыбнулся.

— Ты, Василий, ты.

Он хотел сказать что-то ещё, но в этот момент из дома вышел Бродислав. Брат был в походной одежде, при мече, и выглядел так, будто собирался не в гости, а на войну.

— Андрей, — он кивнул. — Я с утра на полигон съездил, посмотрел. Всё готово. Юрий обещал подъехать через час.

— Полигон? — Василий насторожился. — А что там, ваше благородие?

— Хочу проверить, на что способны мои новые когти, — я посмотрел на руки. — Бродислав прав, нужно знать пределы, прежде чем…

— Прежде чем что? — Василий побледнел.

— Прежде чем столкнуться с тем, для чего они предназначены, — я постарался сказать это как можно мягче. — Не переживай, Василий. Это просто проверка.

— Просто проверка, — он покачал головой. — Ваше благородие, вы уж простите старика, но я с вами. Если уж проверять, так я хочу видеть.

Я удивился, но отказать не смог.

— Хорошо, Василий. С нами.

Он просиял и тут же засуетился, собираясь в дорогу.

Полигон находился за фабрикой, на ровной площадке, окружённой невысоким валом. Когда-то здесь тренировались бойцы Альфреда, потом Семён Бобров расширил место, добавил мишени, защитные барьеры. Теперь это был настоящий испытательный стенд, где можно было проверить любое оружие.

Мы приехали туда через полчаса. Бродислав уже всё подготовил — в центре площадки стояли несколько видов мишеней: деревянные щиты разной толщины, стальные пластины, куски панциря, добытые на изнанке, и даже небольшой магический барьер, который мерцал голубоватым светом, дожидаясь, пока его испытают.

Юрий ждал нас у входа. Он был в своём обычном костюме, с неизменной тростью, но я заметил, что в его глазах горит неподдельный интерес.

— Ну, показывай, — сказал он, пожимая мне руку. — Я с самого утра гадаю, что там тебе Росс соорудил.

— Скоро увидишь, — я снял куртку, отдал Василию. — Готов?

— Всегда готов, — Юрий усмехнулся. — Это ты у нас герой, а я так, наблюдатель.

Василий, приняв куртку, отошёл в сторону, сложил руки на большом животе и замер, превратившись в статую внимания. Я знал это его выражение — он будет смотреть, запоминать и потом, наверное, пересказывать всё до мельчайших подробностей Арине с Лилей, пока те не выгонят его из комнаты.

Я подошёл к первой мишени — деревянному щиту толщиной в два пальца. Такие щиты выдерживали удар меча, их ставили на учениях, чтобы новички не калечили друг друга.

Я выпустил когти. Они вышли легко, без усилий, и я увидел, как Юрий, стоявший в стороне, чуть подался вперёд, рассматривая их. Бродислав, уже видевший их раньше, только кивнул.

Я размахнулся и ударил.

Когти вошли в дерево, как в масло. Без звука, без усилия. Я провёл рукой вниз, и щит развалился на две части, которые с глухим стуком упали на землю.

Тишина. Василий, стоявший в стороне, тихо охнул. Юрий подошёл ближе, поднял одну из половинок, повертел в руках.

— Края ровные, — сказал он. — Как после артефактного резака. Только быстрее и без магии.

— Дальше, — я подошёл к стальной пластине.

Она была толщиной с палец, такую ставили на арбалетные полигоны — болты отскакивали, оставляя только вмятины.

Удар — и сталь разошлась, будто бумага. Когти не затупились, не нагрелись, даже не изменили цвет.

— Это уже интереснее, — Юрий поднял разрезанную пластину. — Такая сталь выдерживает удар мага пятого уровня. Ты только что разрезал её голыми руками.

— Дальше, — я подошёл к куску панциря.

Его привезли с фабрики — это был фрагмент скорпиона, которого мы убили в прошлом месяце. Такая броня выдерживала удар лучшего меча, её продавали артефакторам за огромные деньги.

Я ударил. Когти вошли в панцирь, но не так легко, как в сталь. Я чувствовал сопротивление, чувствовал, как материал нехотя поддаётся. Я надавил сильнее, и когти пошли глубже, разрывая пластины, дробя структуру. Когда я вытащил руку, в панцире зияли три глубокие борозды.

— Не до конца, — сказал Бродислав, рассматривая результат. — Но пробить может. С первого удара — нет. Со второго — скорее всего.

— Достаточно, — я посмотрел на свою руку. Когти были чистыми, на них не осталось ни пыли, ни частиц панциря.

— А теперь главное, — Юрий подошёл к магическому барьеру. — Я поставил его на пятый уровень. Это выше, чем у большинства боевых магов. Держится против артефактных пушек. Если пробьёшь…

— Пробью, — я не знал, откуда во мне эта уверенность, но она была.

Я подошёл к барьеру. Он мерцал голубоватым светом, и я видел его структуру — плотную, сложную, с переплетениями нитей, которые Юрий вплёл в защиту. В магическом зрении это было красиво.

Я ударил. Когти встретили сопротивление — не физическое, нет, что-то другое. Барьер дрогнул, но выстоял. Я ударил снова, и на этот раз когти вошли в него, разрывая нити, ломая структуру. Барьер затрещал, замерцал и погас, оставив после себя только запах озона и едва заметное тепло.

Тишина стала плотной, почти осязаемой.

Юрий подошёл к месту, где был барьер, провёл рукой в воздухе, проверяя остаточную магию.

— Ты только что разрезал то, что я ставил против артефактных пушек, — сказал он медленно. — И сделал это голыми руками. Без магии. Без артефактов.

— С голыми руками я бы не справился, — я убрал когти. — Но да, результат неплохой.

— Неплохой? — Юрий повернулся ко мне, и в его глазах я увидел нечто, чего не видел раньше. Уважение. — Андрей, это не просто когти. Это антимагия. Ты только что уничтожил защиту пятого уровня без всякой магии с твоей стороны. Это… это меняет всё. Нам придётся пересмотреть руны, которые тебе нужны. Сильно пересмотреть, свои списки я прямо сейчас готов выкинуть.

Василий, стоявший в стороне, вытер лоб платком и тихо сказал:

— Ну, ваше благородие, теперь я за вас спокоен. По крайней мере, на изнанке всякой твари теперь не поздоровится.

В его голосе была гордость. И облегчение. И что-то ещё — может быть, благоговение перед силой, которую бог рода вложил в его господина.

Юрий подошёл ко мне, взял за руку, осмотрел когти, которые я снова выпустил.

— Они будут расти, — сказал он. — Чем сильнее ты становишься, тем острее они будут. И тем больше магии смогут рвать. Если дойдёшь до седьмого-восьмого уровня…

— То что?

— То ты сможешь резать всё. Любую защиту. Любое заклинание. Любого мага.

Он отпустил мою руку, и я убрал когти.

— Но до этого ещё далеко, — сказал я.

— Далеко, — согласился Юрий. — Но теперь ты знаешь, куда идти.

Мы остались на полигоне вдвоём. Бродислав уехал на фабрику — нужно было проверить, как идёт укрепление стен после недавних событий. Василий, поняв, что разговор не для его ушей, отошёл к машине и делал вид, что проверяет что-то в багажнике, хотя я видел, как он поглядывает в нашу сторону.

Юрий сел на скамью у края полигона. Я опустился рядом.

— Ты знаешь, что теперь будет? — спросил он, выпуская клуб дыма.

— Знаю, — я смотрел на свои руки, на то место, где под кожей скрывались когти. — Она будет охотиться на меня. Не как на добычу, а как на равного.

— Именно, — Юрий повернулся ко мне. — Раньше ты был для неё просто ценным экземпляром. Маг-уничтожитель, редкий, нужный. Теперь ты — угроза. И она будет действовать иначе. Не будет рисковать, не будет бросаться в атаку. Будет ждать. Искать слабое место. Готовить ловушку.

— Дай угадаю, — я усмехнулся. — Ты хочешь сказать, что мне нужно спрятаться, залечь на дно, не высовываться?

— Нет, — он покачал головой. — Я хочу сказать, что тебе нужно расти. Когти — это не просто оружие. Это знак. Ты получил то, что хотел. Теперь ты должен научиться этим пользоваться. Не только резать сталь и ломать барьеры. Ты должен научиться чувствовать её. Предугадывать. Быть на шаг впереди.

— Алиска сказала, что может научить меня чувствовать её тень, — я вспомнил вчерашний разговор. — Чувствовать приближение.

— Алиска умная девочка, — Юрий усмехнулся. — В мать пошла. Или в деда. Не важно. Слушай её. Она — богиня. Пусть маленькая, пусть растёт, но она чувствует то, что нам, магам, не дано.

Он замолчал.

— Ещё кое-что, — сказал он, помедлив. — Я продолжал исследовать следы её магии. Ту, что осталась после ритуала. И ту, что была в амулете, который на тебя наслали.

— И?

— И я нашёл кое-что странное, — он посмотрел на меня. — Её сила уходит корнями в глубокую древность. В те времена, когда боги ещё ходили по земле. Но сама она… она не богиня. Она человек. Или была человеком. А теперь она — что-то другое.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что за ней стоит кто-то ещё, — Юрий произнёс это тихо, будто боялся, что нас могут услышать. — Кто-то, кто дал ей силу. Кто-то, кто старше Росса. Старше всех богов, которых мы знаем.

— Ты говоришь о…

— Я ни о ком не говорю, — он перебил. — Потому что не знаю имени. И не хочу знать. Но тебе нужно понимать: когда ты уничтожишь её — а ты уничтожишь, я в этом уверен — за ней придёт кто-то ещё. И этот кто-то будет сильнее.

Мы замолчали. Ветер шевелил листву на деревьях за полигоном, и листья, жёлтые и красные, кружились в воздухе, падая на землю.

— Это в будущем, — сказал я. — Сейчас — она.

— Сейчас — она, — согласился Юрий. — И у тебя есть время. Когти дают тебе преимущество, но не делают бессмертным. Расти, Андрей. Учись. И не забывай, ради чего ты всё это делаешь.

Он встал, отряхнул брюки.

— Пойду. У меня ещё занятия сегодня, а ты, я смотрю, и так без меня справляешься.

— Юр, — я остановил его. — Спасибо тебе. За всё.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти отеческое.

— Расти, — повторил он. — И возвращайся. Всегда.

Он ушёл, оставив меня одного на скамье.

В особняк я вернулся только к обеду. Василий, всю дорогу молчавший, наконец заговорил, когда мы подъехали к крыльцу:

— Ваше благородие, вы уж простите старика, — он помог мне выйти из машины. — Но я теперь спокоен. Как никогда.

— Спасибо, Василий, — я хлопнул его по плечу так, что у него затряслись все десять подбородков. — Ты всегда был моей опорой.

Он смутился, замахал руками, но улыбка с его лица не сходила.

В доме было тихо — девчата разошлись по своим делам, Вероника, наверное, у травниц, Алиса уехала в форт. Я прошёл в кабинет, чтобы разобрать бумаги, но у двери замер.

На скамье у крыльца сидели двое.

Вероника и Бродислав.

Они сидели не рядом, но и не далеко друг от друга. Вероника держала в руках какую-то книгу — старую, в кожаном переплёте, — и что-то рассказывала. Бродислав слушал. Внимательно, серьёзно, без обычной суровости, которая всегда была на его лице.

Я не стал подходить. Отошёл к окну в гостиной, откуда их было видно, но не слышно. Не подслушивать — просто наблюдать. Активировать подарок Росса — супер-слух я не хотел.

Вероника говорила, и в её голосе не было прежней робости. Она была спокойной, уверенной, и это настроение передавалось Бродиславу. Он кивнул, спросил что-то, она ответила, и на мгновение их взгляды встретились.

— Это та девушка, что сбежала из культа? — голос Василия раздался за спиной. Я даже не услышал, как он подошёл.

— Она самая, — я не обернулся.

— Хорошая девушка, — Василий помолчал. — Скромная, работящая. И к книгам тянется. Я вчера заходил к ней в комнату — она там целую стопку из библиотеки притащила. И всё читает, всё записывает.

— Она много лет не могла читать то, что хотела, — сказал я. — Теперь навёрстывает.

— Понимаю, — Василий вздохнул. — А Бродислав Сергеевич… он тоже к книгам неравнодушен. В детстве не довелось ему учиться, теперь вот навёрстывает. Я ему из своей библиотеки книги даю. Он читает медленно, но вникает глубоко.

Я посмотрел на брата. Он действительно изменился в последнее время — стал спокойнее, мягче. Может, это Вероника на него так действует? А может, он просто нашёл то, чего ему не хватало.

— Не будем им мешать, — я отошёл от окна. — Василий, что там у нас с бумагами?

— Всё в порядке, ваше благородие. Антон Антонович приезжал, отчёты привёз. Я на стол положил.

Я кивнул и пошёл в кабинет, но на секунду задержался, бросив последний взгляд на скамью у крыльца.

Вероника что-то показывала в книге, Бродислав наклонился ближе, и на мгновение их плечи почти соприкоснулись.

Я улыбнулся и закрыл дверь.

Вечером, когда я спустился к ужину, Вероника уже помогала Василию накрывать на стол. Бродислав сидел в углу, листая какую-то книгу, и делал вид, что не замечает, как она иногда на него поглядывает.

— Вероника, — я сел на своё место. — Как вам у нас?

— Хорошо, — она поставила тарелку, чуть смутившись. — Очень хорошо. Я… я вчера ходила к травницам, они показали, как сушить зверобой. Оказывается, это целое искусство.

— Не только зверобой, — Лиля, сидевшая напротив, подняла голову. — У них целая наука. Я месяц училась, а они всё равно говорят, что я только начала.

— Зато теперь ты можешь отличить мяту от мелиссы, — Арина усмехнулась. — А раньше путала.

— Это было один раз, — Лиля насупилась. — И они очень похожи.

— Как вы, девушки, вообще разбираетесь в этой путанице? — Бродислав отложил книгу. — Травы, коренья, настойки… Я как посмотрю на их амбары, так голова кругом идёт.

— А вы приходите, — Вероника сказала это негромко, но все услышали. — Я покажу. Там не так сложно, как кажется. Если знать, что искать.

Бродислав посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то, чего я не видел раньше. Может быть, удивление. А может, что-то большее.

— Схожу, — сказал он. — Как-нибудь.

Арина, сидевшая напротив, переглянулась с Лилей, но промолчала. Только бровь приподняла, и в её глазах заплясали смешинки.

Я решил, что сегодняшний день подарил мне достаточно открытий, и не стал комментировать. Взрослые люди, сами разберутся.

После обеда, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и золотые тона, в дверь кабинета постучали. Я оторвался от бумаг, которые разбирал последний час, и поднял голову.

— Войдите.

На пороге появился Иван. Кузнец-голова выглядел взволнованным, но не встревоженным — скорее, оживлённым, будто он принёс новость, которую давно ждал.

— Ваше благородие, — он поклонился, но тут же выпрямился, не в силах скрыть улыбку. — Там это… люди пришли. Много. Гончары, плотники, кожевник с подмастерьями. Спрашивают, где селиться.

— Сколько? — я отложил бумаги.

— Двадцать три человека. Семьи с детьми, вещи при них, инструмент. Из дальних губерний, говорят, слышали, что у нас земли раздают, работу дают, жильё строят. И вот… пришли.

Я поднялся, подошёл к окну. На улице, у администрации, действительно собралась толпа. Люди в дорожной одежде, с узлами и телегами, стояли, оглядываясь по сторонам, и в их лицах читалась надежда, смешанная с тревогой.

— Идём, — я взял куртку, которую Василий предусмотрительно повесил на спинку стула. — Встретим.

Мы вышли на улицу, и я сразу заметил, как изменилась деревня с тех пор, как я здесь появился. Новые улицы, новые дома, люди, снующие туда-сюда с инструментами и корзинами. Дети играли в догонялки, их смех разносился далеко, и этот звук, простой и звонкий, напоминал, ради чего всё это.

У администрации нас уже ждали. Иван, опередивший меня на несколько шагов, начал распределять людей, записывать имена, спрашивать о ремёслах. Я подошёл ближе, и толпа расступилась, пропуская меня.

— Это барон, — сказал Иван, и в голосе его прозвучала гордость. — Барон Росомахин. Он здесь хозяин.

Люди замерли. Мужчины сняли шапки, женщины опустили головы. Один из них, пожилой, с седой бородой и руками, покрытыми мозолями, шагнул вперёд.

— Ваше благородие, — голос его дрожал. — Нам говорили, что вы землю даёте, что дома строите, что работой не обижаете. Мы… мы верили. И пришли. Примите, похалуйста…

Он запнулся, будто понял, что сказал что-то не то. Я усмехнулся.

— Нам нужны толковые люди, — я положил руку ему на плечо. — Ради дела. Как звать?

— Захар, ваше благородие, — он выпрямился. — Кожевник я. Сын мой со мной, подмастерье. А это жена, невестка, внуки… — он кивнул на семью, которая стояла чуть поодаль.

— Кожевник, говоришь? — я оглядел его. — А где инструмент?

— Здесь, — он показал на телегу. — Весь при мне. И свой, и дедов. Всё, что смогли увезти.

— Иван, — я обернулся к голове. — Захар и его люди — на новую улицу. Дом под мастерскую выдели, на окраине. Слышал я, что зело вонючее это производство. А то и вообще на фабрику определи. И узнай, что нужно для работы.

— Будет сделано, — Иван уже доставал блокнот.

— А вы, — я повернулся к остальным. — Гончары? Плотники?

Из толпы выступили ещё несколько человек. Гончары — муж и жена, оба в глине, даже в дороге умудрились работать. Плотники — трое крепких мужиков, с топорами и рубанками, которые так и носили при себе, не доверяя телеге. Швея — молодая женщина с девочкой лет пяти, которая держалась за материн юбку и смотрела на всё огромными глазами.

Я слушал их, кивал, отвечал на вопросы. Кто-то спрашивал о земле, кто-то о работе, кто-то о том, будет ли школа для детей. Одна женщина, совсем молоденькая, спросила, можно ли ей будет держать корову.

— Корова? — я удивился.

— Так дети же, — она покраснела. — Молоко нужно. А купить — не на что.

— Будет корова, — я кивнул. — Разберёмся.

Она расплакалась, и я не знал, что делать, но Иван уже подхватил её под локоть, повёл к женщинам, которые стояли у колодца, что-то заговорил, успокаивая.

Я пошёл дальше по улице, и люди смотрели на меня. В их взглядах было что-то, от чего становилось неловко — благодарность, смешанная с надеждой, и страх, что эта надежда может обмануть.

— Барон! — меня окликнула старуха, сидевшая на лавке у своего дома. Я узнал её — травница, одна из первых, кто пришёл в деревню. — Барон, подойдите, окажите милость!

Я подошёл. Она была старой, морщинистой, с руками, которые помнили сотни кореньев и трав. Но глаза её смотрели ясно, и в них не было той тревоги, что я видел у новых переселенцев.

— Внучка моя, — она кивнула на девушку, которая стояла у крыльца, сжимая в руках корзину с зеленью. — Она теперь у вас в теплице работает. Спасибо вам.

— Не за что, — я остановился. — Она хорошая работница?

— Лучшая, — старуха усмехнулась. — Я её сама учила. А теперь вот… школа нужна. Грамоте бы её обучить, счёту. А то по всему миру, говорят, книги печатают, а мы читать не умеем.

— Школа будет, — я посмотрел на девушку. Она покраснела и опустила глаза. — И учителя уже есть.

— Есть? — старуха удивилась.

— Есть, — я кивнул. — Вероника, например. Она вон там, у травниц, помогала. Спросите, она покажет.

— Вероника, — старуха повторила имя, будто пробуя его на вкус. — Чудное имя. Из каких она?

— Из дальних, — я не стал вдаваться в подробности. — Но грамотная. И детей учить сможет.

— Дай вам Росс здоровья, барон, — старуха поклонилась на восток, где за лесом садилось солнце. — Дай вам здоровья.

Дальше я прошёл к новому кварталу, где Глеб и Тихон заканчивали последние дома. Маги земли работали быстро — стены росли на глазах, крыши покрывались тёсом, в окна вставлялись стёкла. Люди, которым эти дома предназначались, стояли рядом и смотрели, не веря своим глазам.

— Барон! — Глеб заметил меня, опустил руки, и стена, которую он поднимал, замерла. — Заходите, посмотрите.

Я подошёл. Дом был просторным, с высокими потолками и большими окнами. Внутри ещё пахло свежим деревом и смолой, но уже было тепло — печь сложили на совесть.

— Хорошо, — я провёл рукой по стене. — Крепко.

— Для людей стараемся, — Глеб усмехнулся. — Они потом работать будут, род ваш поднимать. Так что и нам выгода.

— А этот дом кому? — спросил я, выходя на улицу.

— Гончарам, — Тихон, подошедший сзади, кивнул на семью, которая стояла у соседнего участка. — Они печь просили особенную, для обжига. Мы такую сделаем, не сомневайтесь.

— Хорошо, — я посмотрел на гончаров. Муж с женой, двое детей, телега с инструментом. Они смотрели на дом, и в их глазах было то же, что и у всех — надежда. — Принимайте.

Мужчина, услышав это, шагнул вперёд, хотел что-то сказать, но только поклонился. Низко, до самой земли. Жена заплакала, прижала к себе детей.

Я не знал, что сказать. Слова казались лишними.

— Заселяйтесь, — только и сказал я.

На обратном пути я задержался у колодца, где женщины набирали воду. Водопровод был ещё не во всём поселении. Они заговорили со мной, и я слушал, иногда отвечая. Кто-то жаловался на осеннюю грязь, кто-то спрашивал, когда проведут дорогу, кто-то благодарил за новые дома.

— Барон, — одна из них, молодая, с ребёнком на руках, подошла ближе. — Мальчонку моего вчера в школу записала. К той, Веронике. Говорят, она из учёных.

— Из учёных, — я кивнул.

— А вы её знаете?

— Знаю, — я улыбнулся. — Она хорошая.

— Дай Росс, — женщина прижала ребёнка к груди. — Дай Росс, чтобы всё у нас сладилось.

Я кивнул и пошёл дальше. За спиной слышался детский смех, стук топоров, женские голоса. Жизнь шла своим чередом.

Когда я вернулся в особняк, солнце уже село, и сумерки сгущались, пряча деревню в мягкой, сиреневой дымке. Василий встретил меня на крыльце, держа в руках свечу, и лицо его было задумчивым, будто он всю ночь решал какую-то важную задачу.

— Ваше благородие, — он помог мне снять куртку, повесил её в прихожей. — Можно вас на минуту?

— Конечно, Василий, — я прошёл за ним в малую гостиную, где было тихо и горел только камин.

Он помялся, потом достал из кармана небольшую шкатулку — старую, потёртую, с потускневшей резьбой на крышке.

— Это… — он открыл её, и я увидел монеты. Старые, серебряные, с изображением росомахи, стоящей на задних лапах. — Родовые монеты, ваше благородие. Их ещё прадед ваш чеканил, когда род только начинался. Их в основание дома клали, чтобы удача с ним росла.

— Я не знал, — я взял одну монету. Она была тяжёлой, холодной, и на ней, кроме росомахи, были выбиты какие-то знаки, которых я не понимал.

— Традиция давняя, — Василий говорил тихо, будто боялся, что его могут услышать. — Когда глава рода обретает новый дар, когда Росс отмечает его особо — нужно заложить монету. В новое строение. Чтобы удача закрепилась. Чтобы дар не пропал.

— И куда мы её заложим?

— Я думал, — Василий помолчал. — У нас ведь крыло новое в планах, к особняку. Для гостей и для… для семьи, когда она разрастётся. Вот туда бы и положить.

Я посмотрел на него. В его глазах было что-то, чего я не видел раньше — не забота, не почтение, а что-то большее. Гордость за род, который он вырастил, за дом, который он помог построить.

— Идём, — я взял шкатулку.

Строительство нового крыла шло уже вторую неделю. Маги земли возвели стены, плотники налаживали крышу, и теперь здание стояло почти готовое, пахнущее свежим деревом и штукатуркой.

Василий провёл меня внутрь, туда, где закладывали фундамент. В углу, где стены сходились, было небольшое углубление, и он опустился на колени, достал из шкатулки монету.

— Положите, ваше благородие, — он протянул её мне. — Вы — глава рода. Вам и начинать.

Я взял монету. Она была холодной, но в моих руках, казалось, начинала теплеть. Или это мне только казалось.

Я опустился на корточки, положил монету в углубление. Василий рядом зашептал что-то — я не разбирал слов, но чувствовал, что это старое, явно забытое заклинание, которое он выучил когда-то, когда сам был молодым.

— Росс, храни род Росомахиных, — сказал он, когда я поднялся. — Храни барина нашего. Храни дом этот и всех, кто в нём жить будет.

— Откуда ты это знаешь? — спросил я.

— Отец учил, — он вздохнул. — А его — дед. Так и передавалось. Я думал, забуду, а оно вон как — вспомнилось.

Мы вышли из нового крыла. Ночь уже опустилась на деревню, и в окнах домов горел свет, тёплый, уютный. Где-то лаяла собака, где-то плакал ребёнок, и в этих звуках было что-то такое, что заставляло сердце биться ровнее.

— Василий, — я остановился на крыльце. — Спасибо.

— За что, ваше благородие? — он удивился.

— За то, что ты есть. За то, что помнишь. За то, что не даёшь забыть, откуда мы.

Он смутился, замахал руками, но я видел, как блестят его глаза в свете луны.

— Ступайте, ваше благородие, — сказал он. — Вас там ждут.

В гостиной было тепло и людно. Камин горел ярко, отбрасывая на стены пляшущие тени, и в этом свете лица казались мягче, добрее.

Арина сидела в кресле с вязанием — шарф наконец обретал форму, хотя всё ещё напоминал нечто, сотканное пауком-безумцем. Лиля читала книгу по магии огня, делая пометки на полях. Алиса отдыхала, положив голову мне на колени, и её волосы, рассыпавшиеся по подушке, казались золотыми в свете огня.

Вероника сидела на ковре у камина, и на коленях у неё устроилась Алиска. Полубогиня, обычно гордая и независимая, сейчас мурлыкала, как обычная кошка, подставляя живот под ласковую руку.

— Расскажи ещё, — попросила Вероника. — О том, как боги живут. Ты говорила, они во сне растут. А что потом?

— Потом они просыпаются, — Алиска приоткрыла один глаз. — И становятся большими. Сильными. Мудрыми.

— Как твой дедушка?

— Как дедушка, — Алиска чуть поморщилась. — Только он очень старый. И очень ворчливый. Но хороший. Просто… старый.

— А твоя мама? — спросила Лиля, откладывая книгу.

— Мама… — Алиска замолчала, и я почувствовал, как её голос стал серьёзным. — Она ждёт. Она всегда ждёт. Когда придёт время, она придёт. И тогда… тогда мы будем вместе.

В гостиной стало тихо. Только камин потрескивал да за окном шумел ветер.

Василий, вошедший с подносом чая, задержался у двери, слушая. Арина заметила, окликнула:

— Василий, садитесь с нами. Чай пить.

— Никак нет, — он замялся. — Я потом, на кухне…

— Садитесь, — сказала Алиска, не поднимая мордашки. — Папа сказал, вы теперь часть семьи. Семья пьёт чай вместе.

Он посмотрел на меня, я кивнул. И он, смущённый, но довольный, опустился на стул в углу, принимая из рук Вероники чашку.

— Спасибо, барышня, — сказал он.

— Не за что, Василий Иванович, — она улыбнулась.

Бродислав вошёл, когда чай уже разлили. Он был в дорожной одежде, с мороза, и в руках держал свёрток.

— Простите, задержался, — он повесил плащ у двери. — На фабрике проверял, всё ли готово к зиме.

— Садитесь, — Арина подвинулась. — Чай горячий.

Он сел, и Вероника, чуть помедлив, протянула ему чашку. Их пальцы на секунду соприкоснулись, и оба отвели глаза.

Арина, заметившая это раньше меня, только бровь подняла, но промолчала.

— Что в свёртке? — спросила Лиля, чтобы нарушить тишину.

— А, — Бродислав развернул ткань. — Травницы передали. Новый сбор, говорят, особенно удачный. Для чая. И для настоек лечебных.

— Для лечебных — это к нам, — Арина забрала свёрток. — А для чая — сейчас и попробуем.

Василий поднялся, чтобы помочь, но она отмахнулась, и он снова сел, наблюдая, как она колдует над заваркой.

Чай был вкусным — с мятой, мелиссой и чем-то ещё, что придавало ему лёгкую, едва уловимую горчинку. Мы пили молча, слушая, как камин потрескивает, как ветер за окном играет с первым снегом, который, говорят, обещали к ночи.

— А вы знаете, — вдруг сказал Василий, отставляя чашку. — Мой дед рассказывал, что когда Росс впервые пришёл к нашему роду, он тоже дал когти первому барону. И тот с их помощью защитил деревню от волков. Не от обычных — от тех, что из изнанки пришли.

— И что было? — спросила Арина.

— А то и было, — Василий улыбнулся. — Разодрал их в клочья. И с тех пор волки на нашу землю не ходят. Побаиваются.

— Теперь у нас новый барон, — сказала Алиса, поднимая голову. — И новые когти. И новые волки.

— Новые волки, — повторил Бродислав, и в его голосе прозвучало что-то, что заставило всех замолчать.

— Но сегодня не о них, — я взял чашку. — Сегодня о нас. О том, что мы построили. О том, что мы вместе.

Арина подняла свою чашку:

— За нас.

— За нас, — повторили все.

Василий, допив чай, тихо вышел, но я видел, как он задержался в коридоре, слушая наш разговор.

Алиска, утомлённая впечатлениями, свернулась клубком у камина. Вероника накрыла её платком, и в этом жесте было что-то материнское, тёплое.

Бродислав, глядя на них, чуть улыбнулся, и я заметил, как Вероника, поймав его взгляд, отвела глаза, но улыбка с её лица не сошла.

— Тёплый вечер, — сказала Алиса, прижимаясь ко мне. — Хороший.

— Хороший, — я обнял её. — Такие должны быть всегда.

— Не всегда, — она покачала головой. — Но часто. Очень часто.

За окном пошёл снег. Первый в этом году, робкий, неуверенный, он кружился в свете фонарей, ложился на крыши, на дорожки, на деревья, которые ещё не сбросили листву.

— Снег, — сказала Лиля, подходя к окну. — Первый снег.

Мы все смотрели, как белые хлопья падают на тёмную землю, как мир становится другим, чистым, новым.

— К зиме готовы? — спросил Бродислав.

— Готовы, — ответил я. — Кажется, готовы.

Поздно ночью, когда все разошлись, когда дом затих, и только Василий ещё возился на кухне, проверяя, всё ли закрыто, я вышел на крыльцо.

Снег всё шёл, и луна, пробиваясь сквозь тучи, серебрила его, делала мягким, пушистым. Деревня спала — только редкие огоньки в окнах да лай собак напоминали, что жизнь не остановилась.

Я стоял, глядя на свои руки. Когти не выходили — я их контролировал. Но чувствовал. Они были там, под кожей, между лучевых костей, ждали.

Василий, проверив замки, вышел на крыльцо, увидел меня, но не подошёл. Только вздохнул и вернулся в дом, оставив меня одного.

Я думал о том, что Росс сказал: «Они будут расти вместе с тобой». О том, что Юрий сказал: «Расти. Она будет ждать». О том, что видел сегодня в деревне: люди, которые верили, дети, которые смеялись, женщины, которые плакали от благодарности.

Ветер стих, и снег падал ровно, без суеты, укрывая землю белым одеялом, которое к обеду стает. Где-то в парке ухнула сова, и этот звук, одинокий и печальный, разрывал тишину.

— Не сейчас, — прошептал я. — Не сегодня.

Я вернулся в дом, закрыл дверь. В прихожей горела свеча, и в её свете я увидел Василия, который дремал на стуле, накинув на плечи старую шубу. Я подошёл, поправил её, чтобы не сползала, и он, не просыпаясь, улыбнулся во сне.

Я поднялся наверх. В спальне горел ночник, и Алиса, проснувшись от моих шагов, приподнялась на локте.

— Иди спать, — призывно сказала она. — Я соскучилась.

— Новый день, — я лёг рядом, чувствуя тепло её тела. — И он будет хорошим.

— Будет, — она поцеловала меня в щёку, но так, что я сильно захотел продолжения.

Я проснулся оттого, что в комнате было необычно светло. Солнце, поднявшееся уже довольно высоко, заливало спальню золотистым светом, и в этом свете танцевали пылинки, поднятые чьим-то недавним движением. Алисы рядом не было — она ушла раньше, оставив на подушке лёгкий запах хвои, смешанный с чем-то сладковатым, похожим на сушёные травы.

Я потянулся, чувствуя, как по телу разливается приятная тяжесть — не та, что бывает после боя, а та, что приходит после хорошего, глубокого сна. Когти под кожей отозвались лёгким покалыванием, будто проверяя, что я проснулся, и снова замерли. За окном было тихо — только изредка доносился стук топора где-то на окраине да перекликались петухи.

Василий встретил меня в коридоре с озабоченным лицом, которое плохо вязалось с ясным осенним утром. В руках он держал поднос с завтраком, но явно задержался не ради этого.

— Ваше благородие, — он понизил голос, хотя в коридоре никого не было. — Утром гонец от Смородинских прискакал. Письмо передал, велел лично вручить.

Он достал из-за пазухи запечатанный конверт с гербовой печатью — знакомый щит с ягодкой смородины, которую я видел ещё на первом балу. Бумага была плотной, дорогой, и на ощупь казалась почти прохладной.

Я вскрыл конверт, развернул лист. Почерк Сергея Викторовича — размашистый, уверенный, с длинными хвостиками у букв — был мне знаком. Я пробежал глазами первые строки, и на лице сама собой появилась усмешка.

— Что там, ваше благородие? — Василий не утерпел.

— Приглашает, — я свернул письмо. — На традиционный осенний смотр родовых угодий. Пишет, что все свои будут, соседи съедутся. И… — я запнулся. — И невест моих прихватить велит.

Василий понимающе покивал, но в глазах его заплясали смешинки.

— Дело хозяйское, ваше благородие. Сергей Викторович — человек мудрый, просто так не зовёт.

— Знаю, — я сунул письмо в карман. — Вот и думаю, что он задумал.

— А вы не думайте, — Василий, наконец, позволил себе улыбнуться. — Вы поезжайте, посмотрите, людей послушайте. А там видно будет.

Я только покачал головой. Нянь всегда умел разрубить любой сложный вопрос простым ответом.

— Девчатам передашь? — спросил я.

— Арина Алексеевна уже встали, — он заспешил на кухню, где, судя по звукам, уже накрывали завтрак. — Лилия Сергеевна тоже. Алиса Петровна в форт уехала, сказала, к обеду вернётся.

— Значит, за завтраком и скажу.

Алиска встретила меня на крыльце. Она сидела на перилах, поджав хвост, и смотрела на деревню, которая просыпалась под осенним солнцем. Листья на деревьях давно облетели, и ветви голыми, чёрными прутьями тянулись к небу, но в этом было что-то своё, суровое спокойствие. Воздух был прозрачным и холодным, пахло дымом из печей, прелыми листьями и чем-то ещё — тем особенным запахом, который бывает только в середине осени, когда земля готовится к зимнему сну.

— Холодно, — сказала Алиска, когда я подошёл. — Но красиво.

— Привыкай, — я присел рядом. — Долго ещё будет.

— Я люблю холод, — она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то новое. Не детское удивление — понимание. — Дед говорит, что настоящие Росомахины рождаются в холоде. Что мороз закаляет силу.

— Мудрый у тебя дед.

— Старый, — она фыркнула. — Но да, мудрый.

Мы посидели ещё немного, глядя, как солнце поднимается всё выше, как первые лучи скользят по крышам, по заборам, по фигурке Алиски, которая казалась сделанной из чистого золота.

— Пойдём завтракать, — сказал я, поднимаясь. — Василий, наверное, уже заждался.

— Он всегда ждёт, — Алиска спрыгнула с перил и грациозно, по-кошачьи, двинулась к двери. — Он хороший. Заботливый.

— Нравится тебе?

— Нравится, — она остановилась на пороге, оглянулась. — Он пахнет домом. Надёжным.

Я не знал, что ответить. Только улыбнулся и пропустил её вперёд.

За завтраком, когда чай был разлит, а горячие булочки разобраны, я рассказал о приглашении Смородинских.

— Осенний смотр? — Арина отложила вилку. — Отец о нём говорил, но я думала, в этом году пропустит. Здоровье у него не очень.

— Письмо он писал, значит, есть силы, — я протянул ей конверт. — Можешь прочитать.

Она пробежала глазами, нахмурилась, потом усмехнулась:

— «Невест своих прихватите». Это он про нас с Лилей?

— Про вас, — я кивнул. — И про Алису, наверное, хотя она формально не невеста.

— Формально, — Арина поджала губы, и в её голосе прозвучало что-то, от чего Лиля, сидевшая рядом, тихонько фыркнула.

— Не начинай, — я поднял руку. — Это просто приглашение. Поедем, посмотрим, как у них дела. Сергей Викторович — человек опытный, просто так звать не станет.

— А если станет? — Арина не унималась.

— Тогда разберёмся, — я взял её за руку. — Мы же одна семья.

Она помолчала, потом кивнула.

— Ладно. Поедем. Только предупреди, чтобы нас не венчать там сразу.

— Арина! — Лиля покраснела.

— А что? — та пожала плечами. — Отец мой, я его знаю. Если он что задумал, просто так не отступится.

Я промолчал. В словах Арины был резон.

Вероника, сидевшая в конце стола и помогавшая Василию разливать чай, тихо спросила:

— А мне можно? Я… я никогда не была в родовых имениях. Только в нашем, теперь, и в… том.

Она запнулась, и все поняли, о каком «том» она говорит.

— Конечно, — я кивнул. — Ты теперь часть нашего дома. И школы. А Смородинским будет полезно узнать, что у нас есть своя учительница.

Вероника улыбнулась, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на надежду.

Василий, стоявший у двери, подал голос:

— Ваше благородие, если ехать, то послезавтра. Мне надо подготовиться, подарки собрать, гостинцы. Не с пустыми же руками к родне.

— Собери, — я кивнул. — И… Василий, ты с нами едешь.

— Я-то зачем? — он смутился.

— А кто нас встречать будет, если задержимся? — я усмехнулся. — И потом, ты же у нас главный по традициям. Будешь следить, чтобы всё чинно-благородно.

Он хотел возразить, но только вздохнул и вышел на кухню, бормоча что-то о том, что «барон балует старика».

Алиска, наблюдавшая за всем этим с подушки, приоткрыла один глаз.

— А меня возьмёте?

— Возьмём, — я погладил её по голове. — Ты же наша гордость. Как мы без тебя?

— Правильно, — она снова закрыла глаза. — Без меня никак. Гордитесь!

Арина фыркнула, но возражать не стала.

После завтрака я решил заглянуть в школу. Здание для неё отвели недалеко от администрации — бывший склад, который быстро переделали в светлые классы. Василий приложил руку, следил за отделкой, чтобы «детям было не хуже, чем в столице». Получилось, на удивление, хорошо.

Вероника стояла у доски, когда я вошёл. Она была бледна, пальцы сжимали указку так, что побелели костяшки, и смотрела она на пустые парты с таким выражением, будто ждала приговора. На ней было простое, тёмное платье, волосы собраны в узел, и в этом образе было что-то трогательное, почти беззащитное.

— Волнуетесь? — спросил я, присаживаясь на первую парту.

— Очень, — она не стала отрицать. — А что, если они не придут? Что, если я не смогу? Что, если…

— Не смогут, — я перебил. — Вы знаете больше, чем любой учитель в округе. А дети придут. Я видел вчера матерей, они уже записывали своих.

— Я слышала, — она опустилась на стул. — Василий Иванович говорил. Но всё равно… страшно.

— Это нормально, — я посмотрел на неё. — Я тоже боялся, когда первый раз вышел на изнанку. А потом вышел ещё раз. И ещё. Страх не уходит, но вы учитесь с ним жить. Главное — делать то, что нужно, несмотря на него.

Она кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на благодарность.

В этот момент дверь открылась, и на пороге появился Бродислав. Он был в рабочей одежде, с какими-то досками под мышкой, и вид у него был такой, будто он зашёл случайно, по делу.

— Здравствуйте, — сказал он, чуть смутившись, когда увидел меня. — Я это… парты принёс. Там две сломались, я починил.

— Спасибо, — Вероника встала, подошла, принимая доски. — Вы не должны были… я бы сама.

— Тяжело, — он покачал головой. — Я лучше. И потом, мне не трудно.

Они стояли рядом, и в их молчании было что-то, от чего я почувствовал себя лишним. Я тихонько встал и вышел, оставив их наедине. Из-за двери услышал, как Бродислав сказал:

— А это ещё одну надо подтянуть, ножка шатается. Я завтра приду, поправлю.

— Спасибо, — голос Вероники был тихим, но я уловил в нём что-то, чего не слышал раньше. Спокойствие.

Я улыбнулся и пошёл дальше.

Дети пришли не сразу. Сначала робко заглядывали в дверь, оглядываясь на матерей, которые оставались на улице, потом, осмелев, рассаживались по партам. Их было немного — человек десять, разного возраста, от малышей, которые едва доставали до стола, до парней, которым, наверное, уже хотелось работать, но родители настояли на учёбе.

Я стоял в коридоре и смотрел в окно, как Вероника начинает урок. Сначала её голос был тихим, неуверенным, но постепенно, видя, что дети слушают, что они не смеются, а тянут руки, чтобы ответить, она распрямилась, заговорила громче, твёрже.

— А она справится, — голос Василия раздался за спиной.

— Справится, — я не оборачивался. — Ты зачем пришёл?

— Проверить, — он встал рядом. — Бродислав Сергеевич вон парты чинит, а я решил, может, свечи нужны, бумага, чернила. Детям-то писать надо.

— Хорошо, Василий, — я хлопнул его по плечу. — Займись.

Он кивнул и ушёл, а я ещё постоял, слушая, как Вероника объясняет буквы, как дети хором повторяют за ней, и чувствовал, что в этой простой, будничной сцене есть что-то важное. То, ради чего стоило строить деревню, растить род, бороться с теми, кто хотел его уничтожить.

Когда я вышел, Бродислав уже заканчивал с партой. Вероника стояла рядом, держа инструмент, и они о чём-то тихо говорили. Я не стал подходить — только кивнул издали и пошёл к машине.

К Арине я заехал уже ближе к обеду. Её мастерская разместилась в бывшем складском помещении на южной улице — Василий нашёл его, когда начал искать, где бы разместить новую затею Арины. Здание было старым, но крепким, с высокими потолками и большими окнами, которые выходили на восток. Света здесь было много, и сейчас, в середине дня, он заливал комнату золотистым потоком, делая её почти праздничной.

Внутри пахло тканью, красками и чем-то ещё — тем особым запахом, который бывает только в местах, где рождается что-то новое. Столы были сдвинуты к стенам, на них лежали рулоны материи, коробки с нитками, деревянные болванки для примерок. В углу стояла большая корзина с обрезками, и кто-то уже успел набить её почти до краёв.

Сама Арина была в центре этого хаоса. Она стояла у стола, разложив перед собой куски какой-то плотной, тёмной ткани, и что-то объясняла двум женщинам, которые слушали её с вниманием, которое бывает только у тех, кто уважает мастера.

— Нет, нет, — она взяла в руки мел, быстро набросала линию на ткани. — Здесь шов должен идти не прямой, а косой. Иначе в движении будет тянуть. Понимаете? Вот смотрите…

Женщины закивали, и Арина, заметив меня, подняла голову.

— А, барон пожаловал! — в её голосе прозвучала насмешка, но глаза улыбались. — Заходи, заходи, не стесняйся. Посмотри, что мы тут натворили.

Я подошёл, оглядывая готовые образцы, которые висели на вешалках у стены. Куртки, жилеты, какие-то странные на вид, но явно удобные штаны с множеством карманов. Всё было сшито аккуратно, крепко, без лишних украшений.

— Для охотников? — спросил я, трогая ткань. Она была плотной, но не жёсткой, и на ощупь казалась тёплой.

— Для охотников, — Арина кивнула. — И для тех, кто на изнанку ходит. Травницы вон уже спрашивают, когда мы для них сошьём. Говорят, в ватных телогрейках неудобно, а в кожаных штанах холодно.

— А это из чего? — я показал на куртку.

— Лён с добавлением шерсти, — она подошла ближе, взяла куртку в руки. — Травницы пропитывают специальным составом, чтобы воду отталкивала. Не магия, конечно, но лучше, чем ничего. А вот здесь, — она показала на нашивку на плече, — можно будет закрепить артефакт. Я уже говорила с Олегом, он обещал что-то придумать.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно, — она посмотрела на меня. — Если уж делать, то делать хорошо. Чтобы наши люди возвращались с изнанки не с обмороженными ушами, а в нормальной одежде.

В этот момент из угла комнаты, где стояла небольшая печь, раздался голос Лили:

— Арина, помоги! Здесь край опять сыплется!

Мы обернулись. Лиля стояла у печи, держа в руках кусок ткани, и выглядела сосредоточенной до предела. Её магия огня оказалась полезна для обработки краёв — она аккуратно оплавляла их, чтобы нитки не распускались, и делала это так быстро, что швеи только диву давались.

— Иду, — Арина подошла, взяла ткань, оценила. — Хорошо, только здесь чуть слабее надо, а то жжёшь.

— Я боюсь, что не прожжёт, — Лиля нахмурилась.

— Не прожжёт, — Арина вернула ткань. — Ты же маг. Чувствуй.

Лиля сосредоточилась, провела пальцами по краю, и ткань чуть заметно оплавилась, став ровной, гладкой.

— Видишь? — Арина довольно кивнула. — Получается.

В этот момент дверь открылась, и в мастерскую вошла Алиса. Она была в своей походной куртке, с раскрасневшимися от ветра щеками, и вид у неё был уставший, но довольный.

— О, у вас тут цех, — она огляделась. — А я к вам с заказом.

— С каким? — Арина насторожилась.

— Моей команде нужна одежда, — Алиса подошла, взяла в руки одну из курток, повертела. — Неплохо. А карманы? Где карманы?

— Вот, — Арина показала.

— Маловато, — Алиса покачала головой. — И здесь, и здесь. И ещё на груди, для мелочи. И чтобы застёгивалось крепко, чтобы в движении не выпало.

Арина достала блокнот, начала записывать. Лиля, забыв про свою ткань, слушала с интересом. Швеи, работавшие за соседним столом, тоже притихли.

— А ещё, — Алиса подошла к вешалке, сняла жилет, примерила. — Здесь нужно усилить плечи. Когда несешь тяжёлый рюкзак, ткань трется. А в этом месте, — она показала на поясницу, — нужна подкладка потолще. Иначе натирает.

— Откуда ты всё это знаешь? — спросила одна из швей.

— Опыт, — Алиса усмехнулась. — Когда по десять часов на изнанке проводишь, начинаешь понимать, что нужно, а что нет.

Арина записывала, иногда переспрашивая, иногда кивая. В её глазах горел тот самый огонь, который я видел, когда она спорила о моде или о платьях. Только теперь это было что-то другое — не игра, не развлечение. Дело.

— Сделаем, — сказала она, когда Алиса закончила. — Через неделю будут образцы. Придёшь, посмотришь.

— Приду, — Алиса кивнула и, заметив меня, улыбнулась. — Ты чего стоишь? Помог бы.

— Я в этом ничего не понимаю, — честно признался я.

— А ты не понимай, — она взяла меня под руку. — Ты просто стой и делай вид, что разбираешься. Это помогает.

Арина фыркнула, Лиля улыбнулась, и я, чувствуя себя лишним, но почему-то очень уютно, остался стоять, глядя, как женщины обсуждают карманы, швы и пропитки. Это было их дело. Их мир. И в этом мире, таком далёком от изнанки и боев, было что-то тёплое, почти домашнее.

В особняк я вернулся, когда солнце уже клонилось к закату. Василий встретил меня в прихожей, принимая куртку, но в этот раз не заспешил на кухню, а задержался, явно выжидая момент.

— Василий, — я заметил его состояние. — Что-то случилось?

— Да нет, ваше благородие, — он помялся. — Я это… в кабинете вашем прибирался. Книги перебирал, шкафы протирал. Вы уж простите, старый я стал, медленный…

— Василий, — я остановил его. — Говори прямо.

Он вздохнул, достал из кармана фартука небольшую книгу в кожаном переплёте. Кожа была потрёпанной, местами обгоревшей, застёжка давно сломана, и книгу держала обычная бечёвка, которой её перевязали, наверное, ещё до моего рождения.

— Нашёл я это, — он протянул книгу. — В самом дальнем шкафу, за другими книгами. Думал, пусто, а оно вон как. Дневник это, ваше благородие. Первого барона, того, кто род основал.

Я взял книгу. Она была тяжёлой, холодной, и на ощупь казалась старше, чем выглядела. Бечёвка поддалась легко, и я открыл первую страницу. Почерк был корявым, неровным, с пропущенными буквами и странными значками на полях — кто-то учился писать уже в зрелом возрасте, старательно выводя каждую букву.

«Сегодня Росс явился мне. Я думал, это сон, но он оставил следы на снегу. Он сказал, что наш род избран. Что мы будем защищать эти земли. И дал мне когти. Я не знаю, зачем они мне, но я буду учиться»

Я перелистнул дальше. Записи были короткими, обрывистыми, иногда между ними проходили недели, а то и месяцы.

«Когти остры. Я резал ими дерево, камень, даже старую кольчугу, что нашёл на чердаке. Они не тупятся. Росс сказал, они будут расти вместе со мной. Я не понимаю, как это, но верю»

«В лесу появились волки. Не простые — большие, с глазами, которые светятся в темноте. Они пришли из изнанки, говорят охотники. Я убил троих. Когти вошли в них, как в масло. После этого волки обходят наши земли стороной»

— Василий, — я поднял голову. — Ты читал?

— Немного, — он смутился. — Пока перекладывал, глаза зацепились. Вы уж простите, ваше благородие, но я подумал, вам это важно.

— Важно, — я перелистнул ближе к концу.

«Ко мне приходил человек. Он сказал, что ищет силу. Что знает о моих когтях. Я прогнал его. Росс велел беречь дар, не показывать лишним. Этот человек пах смертью»

«Они вернулись. Их было трое. Они требовали когти, говорили, что сила не должна принадлежать одному. Я убил двоих, третий сбежал. Росс сказал, они придут снова. Что всегда найдутся те, кто захочет забрать то, что не принадлежит им. Берегись, потомок. Берегись тех, кто ищет силу не для защиты, а для власти. Они придут. Они всегда приходят»

Я закрыл книгу. В комнате стало тихо — даже за окном, где обычно шумел ветер, сейчас было спокойно.

— Василий, — сказал я. — Ты знал об этом?

— Нет, ваше благородие, — он покачал головой. — Дневник этот я в первый раз вижу. Дед мой рассказывал, что первый барон был сильным, что Росс его отметил. Но чтобы такое…

Он не договорил. Я снова открыл книгу, перечитал последние строки.

«Они придут. Они всегда приходят»

Я думал о Госпоже. О том, как она охотилась за мной, как искала способ подчинить, забрать мою силу. О том, что за ней стоял кто-то ещё, древний и страшный. О том, что первый барон, живший сотни лет назад, уже знал об этом.

— Сохраним, — я закрыл дневник, протянул Василию. — Убери в сейф. Пусть лежит. Напомнит, если забуду.

— Не забудете, — он взял книгу, бережно прижал к груди. — Вы не такой, ваше благородие.

— Надеюсь, — я встал, подошёл к окну. За окном садилось солнце, и его последние лучи золотили крыши домов, верхушки деревьев, шпиль администрации. Деревня затихала, готовясь к ночи.

— Василий, — я обернулся. — Послезавтра едем к Смородинским. Подготовь всё. И дневник этот… может, Сергей Викторович что-то знает. Он старше, мудрее. Может, и слышал о таких.

— Сделаю, ваше благородие, — Василий поклонился и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Я остался один. Когти под кожей дрогнули, будто чувствуя, что я думаю о них, и снова замерли.

Они придут, — сказал первый барон. — Они всегда приходят.

Я посмотрел на свои руки. На то место, где под кожей спала сила, доставшаяся мне от Росса и от всех, кто был до меня.

— Пусть приходят, — сказал я тихо. — Я готов.

За окном догорал закат, и звёзды, первые, самые яркие, уже зажигались на тёмном небе.

День отъезда выдался ясным и холодным. Солнце висело низко над горизонтом, и его косые лучи золотили крыши домов, заборы, голые ветви деревьев, которые тянулись к небу, как чёрные, переплетённые пальцы. Воздух был прозрачным и сухим, пахло дымом из печей и увядающей листвой — тем особенным запахом, который бывает только в середине осени, когда земля уже отдала всё, что могла, и теперь спокойно ждёт зимы.

Василий суетился у крыльца с самого утра. Он уже дважды проверил, всё ли погружено, трижды пересчитал коробки с гостинцами и один раз успел сходить на кухню, чтобы убедиться, что дорожные припасы не забыты. Алиска, сидевшая на перилах, наблюдала за ним с ленивым любопытством, иногда подавая голос, когда казалось, что он собирается оставить что-то важное.

— Василий, а шарф? — сказала она, когда он в четвёртый раз прошёл мимо неё с озабоченным лицом. — Для барышень. Тёплый.

— Шарф? — он замер. — Какой шарф?

— Который Арина вязала. Для отца своего. Она его в корзину положила, а вы вынули.

Василий всплеснул руками и бросился к машине, где уже были сложены коробки. Алиска проводила его взглядом, в котором читалось снисходительное превосходство.

— Ты бы ему помогла, — сказал я, подходя.

— Он сам справится, — она зевнула. — Ему надо суетиться. Это его работа.

Я не стал спорить. Василий действительно нуждался в этой суете — она успокаивала его, давала чувство, что всё идёт правильно.

Девушки вышли, когда солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы согреть воздух, но не настолько, чтобы растопить иней на траве. Арина была в новом дорожном платье — тёмно-синем, строгом, с высоким воротником, который делал её старше и серьёзнее. Лиля выбрала более простой наряд, но я заметил, что ткань была дорогой, а вышивка на рукавах — тонкой и искусной. Вероника вышла последней, в том же платье, что и всегда, но волосы её были уложены иначе, и в этом была какая-то новая, робкая уверенность.

— Все собрались? — спросила Арина, оглядываясь.

— Алиса в форте, — ответил я. — Она обещала подъехать к тракту, мы её подхватим.

— А Бродислав Сергеевич? — Вероника спросила это негромко, но я услышал.

— Он на фабрике, — я посмотрел на неё. — Сказал, что приедет, если освободится.

Она кивнула и опустила глаза, но я заметил, как чуть заметно дрогнули её губы.

Мы расселись по машинам. Василий, как всегда, занял место рядом с водителем, чтобы «на дорогу смотреть». Арина, Лиля и Вероника разместились на заднем сиденье, я — на переднем, рядом с Василием. Алиска, отказавшись от отдельного места, свернулась у меня на коленях, и её тёплый, пушистый бок согревал лучше любого плаща.

— Трогай, — сказал я.

Машина плавно выкатилась со двора, и деревня, которую мы строили столько месяцев, медленно поплыла за окном. Дома, люди, дети, играющие на улице, женщины, несущие корзины с бельём — всё это было таким привычным, почти обыденным, что я не сразу понял, как много это значит.

— Хорошо у нас, — сказала Арина, глядя в окно.

— Хорошо, — согласилась Лиля.

Вероника молчала, но я видел в зеркале, как она смотрит на улицы, по которым шла когда-то с испугом, а теперь — с уверенностью.

У тракта нас ждала Алиса. Она стояла у обочины, и вид у неё был такой, будто она ждала уже час, хотя мы договаривались ровно на это время. Увидев нас, она махнула рукой и быстро забралась во вторую машину, где за руль сел один из бойцов Альфреда.

— Поехали, — сказала она в окно, и в её голосе не было сомнений.

Колонна из двух машин двинулась по тракту, оставляя позади Росомахино, которое уже скрылось за поворотом, утонув в утреннем тумане, поднимавшемся с полей.

Имение Смородинских встретило нас запахом свежей выпечки и суеты. Ещё на подъезде стало понятно, что здесь готовятся к приёму — ворота были распахнуты, дорожки подметены, у крыльца стояли несколько экипажей и машин, а слуги сновали туда-сюда с таким видом, будто от их скорости зависело что-то важное.

— О, а вот и молодые! — голос Сергея Викторовича раздался, едва мы вышли из машин.

Он стоял на крыльце, опираясь на трость, но выглядел лучше, чем в прошлую нашу встречу. Лицо его было румяным, глаза блестели, и в осанке чувствовалась прежняя, баронская стать, которую не могла сломить никакая болезнь.

— Сергей Викторович, — я подошёл, протягивая руку. — Выглядите отлично.

— Чувствую себя отлично, — он крепко пожал мою ладонь. — А всё ты, Андрей. Если бы не ты, не видать бы мне этого здоровья.

Я хотел возразить, но он уже перевёл взгляд на девушек, которые выходили из машины.

— Арина, дочка! — он шагнул навстречу, обнял её. — Соскучился. Ты редко бываешь.

— Дела, отец, — Арина прижалась к нему, и в этом движении было что-то детское, трогательное. — Мы мастерскую открыли, школу…

— Знаю, знаю, — он погладил её по голове. — Мне уже доложили. Горжусь.

Лиле он поклонился с той особой, старомодной учтивостью, которая выдавала в нём аристократа старой закалки.

— Лилия Сергеевна, рад видеть. Вы, я слышал, теперь мастер огня?

— Учусь, — она чуть покраснела. — Ещё многое не умею.

— Научитесь, — он улыбнулся. — С такими-то учителями.

Потом его взгляд упал на Веронику, которая стояла чуть поодаль, сжимая в руках коробку с гостинцами.

— А это, — я шагнул вперёд, — Вероника. Наша учительница. Она теперь с нами.

Сергей Викторович посмотрел на неё внимательно, и я увидел, как его глаза на секунду сузились — он многое понимал без слов.

— Добро пожаловать, — он протянул руку. — В доме Росомахиных, значит? Хороший выбор.

Вероника, поколебавшись секунду, пожала его ладонь.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— А это, — я кивнул на Алиску, которая, пользуясь моментом, уже обследовала клумбу у крыльца, — наша гордость. Алиска.

Алиска подняла голову, окинула Сергея Викторовича долгим взглядом и, видимо, решив, что он достоин внимания, грациозно подошла и села на ступеньку, поджав хвост.

— Здравствуйте, — сказала она. — Хороший дом. Тёплый.

Сергей Викторович, привыкший к чудесам, только покачал головой.

— Проходите, гости дорогие, — он широким жестом указал на дверь. — Стол накрыт, все свои уже в сборе.

Гостиная Смородинских была полна народа. Я узнавал некоторые лица — соседние бароны, с которыми мы пересекались на прошлых приёмах, их жёны, взрослые дети. Все они, завидев нас, оживились, зашептались, и я почувствовал на себе десятки взглядов — любопытных, оценивающих, иногда недобрых.

— А вот и герой, — раздался голос из угла комнаты.

Я обернулся. Там, у камина, стоял князь Мышкин. Он был в простом, тёмном костюме, без обычных регалий, и выглядел почти как обычный человек, если бы не его глаза — пронзительные, всё видящие.

— Князь, — я подошёл, поклонился. — Не ожидал вас здесь увидеть.

— А я люблю бывать у Сергея Викторовича, — он усмехнулся. — Здесь хотя бы знают, что такое честь и верность. В отличие от некоторых.

Он кивнул в сторону группы людей, которые стояли у окна и, кажется, обсуждали нас. Я не стал спрашивать, кого именно он имел в виду.

— Слышал, у вас в деревне школа открылась, — Мышкин взял с подноса чашку чая. — И мастерская. Растёте.

— Растём, — я кивнул. — Люди идут, работы много.

— А угрозы? — он посмотрел на меня прямо. — Те, что охотилась на вас, затихли?

Я помедлил с ответом. Вопрос был не для гостиной, где каждый звук мог стать достоянием сплетен.

— Затихли, — сказал я осторожно. — Но не ушли.

— Это я знаю, — он отхлебнул чай. — У меня тоже есть уши. И глаза. Она ждёт. Но и вы, я смотрю, не теряете времени.

— Время — это всё, что у нас есть, — ответил я.

Мышкин кивнул и, не прощаясь, отошёл к другим гостям, оставив меня с мыслью, что этот разговор был важнее, чем казался. И присутствие столь важного человека на балу провинциального барона удивляло.

Арина и Лиля быстро вписались в круг знакомых — Арину знали здесь, уважали, и они чувствовали себя уверенно. Арина сразу нашла подруг, с которыми обсуждала моду и последние новости, Лиля тихо говорила о чём-то с пожилой графиней, которая, как я понял, была дальней родственницей Смородинских.

Вероника держалась рядом со мной, и я чувствовал, как ей трудно. Здесь, среди этих людей, она была чужой, и её прошлое, о котором она не рассказывала, висело между нею и гостями невидимой стеной.

— Не бойся, — сказал я тихо. — Ты здесь с нами.

Она кивнула, но плечи её не расслабились.

В этот момент к нам подошёл Бродислав. Я не заметил, когда он приехал, но сейчас он стоял рядом, в строгом костюме, при галстуке, и выглядел так, будто всю жизнь только и делал, что ходил на светские приёмы.

— Вероника, — он протянул ей руку. — Пойдёмте, я покажу вам библиотеку. Здесь есть книги, которых вы ещё не видели.

Она посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то, что я не мог описать словами. Облегчение, может быть. Или благодарность.

— Пойдёмте, — сказала она, и они ушли, оставив меня одного в гостиной.

Я смотрел им вслед и думал о том, что иногда помощь приходит оттуда, откуда её не ждёшь. И что у моего сурового брата, оказывается, есть сердце.

Сергей Викторович нашёл меня в библиотеке, куда я забрёл, чтобы отдохнуть от гомона гостиной. Он вошёл тихо, опираясь на трость, и закрыл за собой дверь.

— Устал? — спросил он, присаживаясь в кресло напротив.

— Есть немного, — признался я. — Я не привык к таким сборищам.

— И не надо, — он усмехнулся. — Светская жизнь — это не для вас, Росомахиных. Мы люди дела. А они, — он кивнул в сторону гостиной, — пусть себе собираются, сплетничают, интригуют. Без них тоже нельзя, но и погружаться в это не стоит.

Я кивнул. Он прав.

— Я хотел поговорить с тобой, Андрей, — Сергей Викторович посерьёзнел. — О деле. О том, что происходит в империи.

— Что происходит?

— Плохое, — он помолчал. — Князь Мышкин, которого ты видел, не просто так здесь. Он ищет союзников. Ситуация на границах ухудшается, изнанка становится опаснее, а в столице… в столице плетутся такие интриги, что я боюсь, чем это кончится.

— Вы думаете, война?

— Думаю, что к ней нужно готовиться, — он посмотрел на меня. — Не завтра, не через месяц. Но скоро. И тогда те, у кого есть сила, будут нужны. Очень нужны.

Я молчал. Война. Это слово всегда было рядом, но сейчас, когда у меня была деревня, люди, семья, оно звучало особенно страшно.

— Что я должен делать? — спросил я.

— Расти, — он ответил так же, как когда-то Юрий. — Расти, Андрей. Строй, копи силы, береги людей. А когда придёт время — будь готов.

Он встал, опираясь на трость.

— И ещё, — он посмотрел на меня. — Береги Арину. И Лилю. И ту девушку, Веронику. И Алису. Вы — семья. А семья — это самое важное, что у нас есть.

— Знаю, — я встал. — Спасибо, Сергей Викторович.

— Не за что, — он улыбнулся и вышел, оставив меня в тишине библиотеки.

Я подошёл к окну. За ним, в парке, кружились листья — последние, самые упрямые. Где-то вдалеке слышались голоса, смех, звон посуды. Жизнь шла своим чередом.

Когти под кожей дрогнули, будто напоминая, что покой — это только передышка.

Но сейчас, в этом тихом, тёплом доме, среди людей, которые стали мне семьёй, я мог позволить себе не думать о будущем.

Только на сегодня.

Мы уехали, когда солнце уже садилось. Сергей Викторович стоял на крыльце, опираясь на трость, и махал нам вслед. Арина, сидевшая рядом со мной, долго смотрела в окно, пока фигура отца не скрылась за поворотом.

— Он стал старше, — сказала она тихо.

— Он жив, — ответил я. — И он силён.

— Знаю, — она вздохнула и отвернулась к окну.

Вероника и Лиля дремали на заднем сиденье, утомлённые впечатлениями. Алиска, свернувшись у меня на коленях, посапывала, и её тёплый, пушистый бок согревал лучше любой грелки.

Василий, сидевший рядом с водителем, тихо заговорил:

— Ваше благородие, а старый барон-то прав. Война грядёт. Не сегодня, так завтра.

— Знаю, Василий, — я посмотрел на дорогу, которая уходила вдаль, к лесу, к нашему дому. — Но сегодня — не об этом.

— А о чём?

— О том, что мы есть. Что мы вместе. Что у нас есть дом, который мы построили.

Василий помолчал, потом кивнул.

— Верно, ваше благородие. Верно.

Машина катила по тракту, оставляя позади усадьбу Смородинских, их парк, их гостиную, полную голосов и сплетен. Впереди, в сгущающихся сумерках, уже угадывались огни Россомахино — наши огни.

Я закрыл глаза. Когти под кожей замерли, спокойные, ждущие. Алиска вздохнула во сне и прижалась ближе.

Утро после возвращения от Смородинцевых выдалось холодным, по-настоящему осенним, когда солнце ещё не поднялось, а иней на траве уже серебрится. Я проснулся оттого, что в спальню дуло из неплотно закрытого окна — Василий наверняка специально приоткрыл его вечером, чтобы я не задохнулся в тепле, старый ворчун. Алисы рядом не было, она уехала в форт затемно, даже не разбудив меня. На подушке осталась только записка, наспех набросанная карандашом: «К вечеру буду. Не скучай, герой».

Я усмехнулся, сунул бумажку в карман штанов и поднялся.

Василий встретил меня в прихожей с неизменным ворчанием — что барон простудится, что осень на дворе, а я в одной рубашке хожу, что матушка ваша, упокой Росс её душу, всегда говорила, что барину нужно тепло. Он накрывал завтрак, гремел посудой, бубнил под нос, и в этой привычной суете было что-то успокаивающее, будто ничего не изменилось и не могло измениться.

За столом уже сидели Арина и Лиля. Арина развернула газету на всю ширину, что-то комментировала, тыча пальцем в новостную ленту. Лиля слушала вполуха, помешивая чай, и иногда кивала, хотя было видно, что её мысли где-то далеко.

— Первый заказ, — сказала Арина, откладывая газету. — Охотники просят куртки. Тёплые, с карманами, чтобы не сковывали движения. И чтобы защита была — они там по камням лазают, вечно всё рвут. К зиме надо успеть, а времени в обрез.

— Успеешь, — я взял блин, свернул трубочкой, макнул в мёд. — Ты же у нас быстрая.

— А ты бы помог, — она посмотрела на меня с укором, но в глазах уже плясали смешинки. — А то мы тут сами, сами… Куртки кроим, шьём, примеряем, а барон только и знает, что по изнанкам шастать.

— Я в этом ничего не понимаю, — честно признался я.

— А ты не понимай, — Арина отмахнулась. — Ты просто стой рядом и делай вид, что разбираешься. Это помогает работницам. Они, когда барона видят, стараются вдвое больше.

Лиля фыркнула, прикрыв рот ладошкой. Арина удовлетворённо кивнула, будто только что решила важный государственный вопрос.

Я доел, отодвинул тарелку и посмотрел на пустое место Вероники. Она уже ушла в школу — Василий сказал, что она уходит затемно, проверяет тетради, готовится к урокам, раскладывает наглядные пособия. Дети её любят, хвалят, родители тоже довольны.

— Схожу, посмотрю, как у неё дела, — я поднялся.

— Передай ей, — Арина запнулась, подбирая слова, и я заметил, как она покраснела, — что мы гордимся. Что у нас теперь своя школа, своя учительница. И что если ей что-то нужно — пусть скажет. Не стесняется.

— Передам, — я кивнул и вышел.

На улице было свежо, по-осеннему прозрачно. Солнце только поднималось из-за леса, и его косые лучи золотили крыши домов, заборы, голые ветви деревьев, которые давно сбросили листву. Деревня просыпалась — где-то стучали топоры, лаяли собаки, дети уже играли в догонялки у новых домов, а женщины несли корзины с бельём к колодцу, переговариваясь на ходу.

Иван встретил меня у администрации. Он был в рабочей куртке, с блокнотом в руках, и выглядел озабоченным — брови сдвинуты, губы сжаты, на лбу залегла глубокая морщина.

— Ваше благородие, — он поклонился, но тут же выпрямился, не в силах скрыть тревогу. — Две семьи приехали. Гончары, хорошие мастера, с инструментом, с заказами. Но жить им негде. Общинный дом забит под завязку, в новых кварталах ещё не всё достроено. Я уж и не знаю, куда их селить.

— Стройте, — я кивнул. — Глеб и Тихон справятся?

— Справятся, — Иван замялся, переступил с ноги на ногу. — Но они и так с утра до ночи… Устают, ваше благородие. Хорошо хоть маги, без них бы мы вообще встали.

— Наймите помощников, — я посмотрел на него. — Деньги есть. Скажи Тонтонычу, пусть выделит.

Иван кивнул, записал что-то в блокнот и ушёл, на ходу отдавая распоряжения двум молодым парням, которые ждали его у крыльца.

Школа разместилась в бывшем складском помещении на южной улице — Василий нашёл его, когда начал искать, где бы организовать обучение для детей переселенцев. Снаружи здание выглядело неказисто, старое, с облупившейся краской на дверях, но внутри было светло и тепло. Василий постарался — поставил новые печи, застеклил окна, даже парты сделал по мерке, чтобы дети не горбились. Пахло деревом, мелом и чем-то ещё — тем особенным запахом, который бывает только в местах, где учатся дети, где они смеются, спорят, пишут на доске мелом, выводя первые буквы.

На перемене малышня носилась по коридору, и их гомон разносился далеко. Увидев меня, они притихли на секунду, потом кто-то крикнул «барон!», и они снова бросились врассыпную, только пятки засверкали. Я улыбнулся.

Вероника сидела за учительским столом, проверяя тетради. Она была в простом тёмном платье, волосы собраны в узел, и в этом образе было что-то трогательное, почти беззащитное — будто она сама ещё не до конца поверила, что всё это по-настоящему, что она здесь, что никто не прогонит.

— Здравствуйте, — я присел на первую парту. — Как дети?

— Хорошо, — она подняла голову и чуть улыбнулась. — Любопытные. Умные. Один мальчик вчера спросил, почему небо голубое. Я не знала, что ответить, пришлось сказать, что спрошу у вас.

— Надо спросить у Василия, — я усмехнулся. — Он умный, он всё знает. Или у Олега, тот вообще гений, он даже паучка приручил.

Вероника кивнула, снова уткнулась в тетради, но я заметил, как её взгляд скользнул в окно — туда, где за домами виднелись трубы фабрики, и рука с ручкой замерла на секунду.

— Хотите навестить Бродислава? — спросил я прямо, без обиняков.

Она покраснела — густо, до корней волос, даже шея стала розовой. Отложила ручку, поправила выбившуюся прядь.

— Он занят, — сказала она тихо. — Я не хочу мешать. У него дел много, фабрика, охрана, вы сами знаете.

— Он всегда занят, — я встал, одёрнул куртку. — Но для вас найдёт время. Поверьте мне.

Я не стал дожидаться ответа. Вышел в коридор, где меня уже ждала Алиска — она сидела на подоконнике, поджав хвост, и смотрела на улицу сквозь мутное стекло.

— Хорошая она, — сказала Алиска, не оборачиваясь. — Добрая. Дети её любят, это видно. И она их любит, по-настоящему.

— Знаю.

— И он её любит, — она посмотрела на меня, и в её золотых глазах мелькнуло что-то взрослое, почти мудрое. — Твой брат. Я чувствую.

— Посмотрим, — я погладил её по голове, провёл рукой по густой шерсти. — Не торопи события. Пусть само идёт.

Она фыркнула, спрыгнула с подоконника и исчезла за дверью, оставив после себя лёгкий запах хвои.

На фабрику я заехал ближе к обеду, когда солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы согреть воздух, но не настолько, чтобы растопить утреннюю изморозь на крышах. Здесь было шумно — станки гудели, маги земли укрепляли стены, поднимая из земли новые опоры, а Олег возился с новой установкой для обработки панцирей, которая, по его словам, должна была ускорить производство втрое. Увидев меня, он махнул рукой и что-то крикнул, но я не разобрал слов — слишком громко работали механизмы.

Бродислав стоял у входа в главный цех, проверяя охрану. Он был в лёгкой броне, при мече, и выглядел так, будто только что вернулся с войны — собранный, напряжённый, готовый к любой неожиданности.

— Брат, — он кивнул, когда я подошёл. — Как съездили? Сергей Викторович как?

— Нормально, — я остановился рядом, оглядывая двор. — Сергей Викторович здоров, передавал привет. Мышкин приезжал.

— Мышкин? — Бродислав нахмурился, и его рука сама собой легла на рукоять меча. — Зачем? Он не из тех, кто просто так в гости ездит.

— Не знаю, — честно признался я. — Говорил о войне. О том, что нужно готовиться. Что ситуация на границах ухудшается, а в столице интриги.

— Ему верить нельзя, — Бродислав покачал головой, и в его голосе прозвучала та твёрдая, выверенная уверенность, которая бывает только у людей, прошедших войну. — Он на своей стороне. Всегда. И никто не знает, что у него на уме.

— Знаю, — я посмотрел на него. — Как у тебя тут?

— Порядок, — он чуть расслабился, убрал руку с меча. — Нападений нет, слава Россу, но я усилил посты. И…

Он запнулся, и я заметил, как чуть заметно дрогнули его пальцы — то ли от холода, то ли от волнения. Я ждал, не торопил.

— Вероника, — сказал он наконец, и голос его стал тише, будто он боялся, что кто-то услышит. — Она ходит к травницам одна. По темноте возвращается, когда уже ни зги не видно. Может, охрану ей дать? Двух человек, надёжных.

Я посмотрел на брата. Он не отводил взгляд, смотрел прямо, но я видел, как напряглись его плечи, как побелели костяшки на пальцах, сжимающих пояс.

— Дай, — сказал я. — Двух. И чтобы они были незаметными, не пугали её.

— Уже подобрал, — он выдохнул, и напряжение в его плечах чуть спало.

Я усмехнулся про себя, но ничего не сказал. Пусть идёт само.

В этот момент из цеха выбежал мастер — молодой парень, всегда спокойный и рассудительный, сейчас был бледен как полотно. Он запыхался, слова путались, и он несколько раз начинал и замолкал, будто не веря сам себе.

— Ваше благородие, — выдохнул он наконец. — Там… на складе… ящик. Странный. Мы его не заказывали, и никто не привозил. Охрана говорит, что ночью никого не было, ворота закрыты, сигнализация не срабатывала. А ящик стоит.

Я переглянулся с Бродиславом. Мы пошли за ним, не сговариваясь.

Склад находился в дальнем конце фабрики, за артефакторной, в самом тёмном и холодном углу. Здесь даже днём царил полумрак, пахло старым деревом, металлом и чем-то ещё — затхлым, давно не проветриваемым.

Ящик стоял у стены, прислонённый к мешкам с углём. Он был старым, деревянным, с потускневшими символами, которые я видел раньше, но не мог вспомнить где — может быть, в библиотеке Василия, в одной из тех книг, которые я листал долгими вечерами.

Олег уже был здесь. Он стоял на коленях перед ящиком, водил пальцами по резьбе, бормотал что-то под нос — формулы, названия, даты. Я разобрал только «магия ключников».

— Я такие символы в книге видел, — сказал он, не оборачиваясь. — Древняя артефакторика, сейчас её никто не использует. Слишком сложно, слишком затратно. И секреты утеряны.

— Открой, — я кивнул.

Олег поколебался секунду, потом достал инструмент, поддел крышку. Дерево поддалось с сухим треском.

Внутри лежали свиток и небольшой кристалл. Кристалл пульсировал слабым, ровным светом — я узнал эту магию. Эти золотистые линии ни с чем мне уже не спутать. То, что мне недоступно, ключники. Такая же была в амулете Госпожи, в том самом, который чуть не сделал меня рабом. Но эта была чище. Древнее. И в ней не чувствовалось той жертвенной, кровавой тяжести.

— Это невозможно, — Олег отшатнулся, чуть не упав. — Такие кристаллы не делают уже триста лет. Технология утеряна, мастера умерли, секреты ушли с ними на перерождение.

— А этот сделали, — я взял свиток.

Бумага была плотной, почти новой, хотя свитку, по словам Олега, должно было быть несколько столетий. Почерк — старый, с вязью, буквы прыгали, будто их выводила рука, привыкшая не к перу, а к мечу. Я читал медленно, шевеля губами, и Бродислав замер за моей спиной, даже дышать перестал.

«Тому, кто придёт после. Я знал, что выживу не я. Береги дар, потомок. Не верь тем, кто обещает силу без жертвы. Они лгут. Этот камень — ключ. Он откроет путь, когда придёт время. Спрячь его. Жди. Если ты это читаешь, то время пришло, береги сей дар».

Подпись — «Первый барон Росомахин».

В комнате стало тихо так, что слышно было, как потрескивают угли в печи за стеной и как где-то далеко лает собака.

— Это подлог, — сказал Бродислав, но голос его дрогнул, и я понял, что он сам не верит в свои слова. — Не могло сохраниться. Триста лет — это не шутка.

— Могло, — Олег поднялся, вытер руки о тряпку, которую достал из кармана. — Если его зачаровали. Если магия сохранила бумагу и дерево. Это сложно, но возможно.

— Зачем? — я посмотрел на кристалл. Он пульсировал золотом ровно, спокойно, будто ждал. — Зачем первому барону прятать послание на триста лет? Он мог передать его по наследству, как кольцо, как меч, как любой другой артефакт.

— Чтобы предупредить, — тихо сказал Бродислав. — Тех, кто придёт после. Тех, кто столкнётся с тем же, с чем столкнулся он. Может быть, он знал, что род прервётся. Что его дети не доживут. Что тайна уйдёт с ним.

Я спрятал кристалл в пространственный карман, туда, где лежали макры, вода, сушёное мясо и всё, что могло пригодиться в любой момент. Свиток — туда же.

— Никому не говорить, — я обвёл взглядом Олега, мастера, Бродислава. — Никому.

Они кивнули, и я увидел в их глазах то, что хотел видеть — понимание.

Вечером, когда я вернулся в особняк, девчата уже сели ужинать. Алиса приехала из форта, раскрасневшаяся, с мороза, волосы растрепались, на щеках — румянец. Она рассказывала, как команда добыла редкого зверя — каменного ящера, шкуру сдали на фабрику, и я выкупил её, как обычно, слегка выше рынка, чтобы ребята не обижались и знали, что их труд ценят.

— Хорошо поохотились, — она улыбнулась, садясь за стол. — Без тебя скучно, но справились. Илья командовал, Лёха страховал, Ольга огнём прикрывала. Слаженно получилось.

— Молодцы, — я сел рядом.

За ужином говорили о делах. Арина хвасталась первым заказом — охотники уже принесли задаток, работа закипела, швеи не успевают, пришлось нанимать ещё двух мастериц из переселенок. Лиля молчала, но иногда поглядывала на меня, и я чувствовал её взгляд — внимательный, изучающий. Вероника рассказывала, как дети нарисовали её портрет мелом на доске — смешно и трогательно, нос кривой, глаза разные, уши торчат, но они старались.

— Смешно получилось, — она улыбнулась, и в этой улыбке не было прежней робости. — Но они старались. И я повесила портрет над доской, чтобы видели.

— Это главное, — я кивнул. — Чтобы от души делали.

Арина, сидевшая напротив, заметила, что я задумчив, и отложила вилку.

— Что-то случилось? — спросила она, и в её голосе прозвучала тревога. — Ты сам не свой сегодня.

— Нет, — я покачал головой. — Просто устал. День длинный был.

Она не поверила, я видел это по её глазам, но спорить не стала. Только вздохнула и снова взялась за еду.

Ночью, когда все разошлись по комнатам и в доме наступила тишина, я вышел на крыльцо. Луна висела высоко, почти полная, и её холодный свет серебрил крыши домов, дорожки, голые ветви деревьев, которые тянулись к небу, как чёрные, переплетённые пальцы. Было холодно, по-настоящему, с первым намёком на зиму, но я не чувствовал холода — мысли были далеко.

Алиска появилась из темноты бесшумно, как тень, и села рядом на ступеньку, поджав хвост. Её глаза светились золотом в лунном свете.

— Ты чувствовал кристалл, — сказала она. Не спросила — утвердила, будто знала всё с самого начала.

— Да, — я не стал отрицать.

— Он пахнет дедушкой, — она повела носом, будто до сих пор чувствовала тот запах. — Но не совсем. Что-то примешано, чужое. Древнее.

— Ты знаешь, что это?

— Нет, — она покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на досаду. — Но дед придёт, когда будет нужно. Он всегда приходит. Может быть, завтра. Может быть, через год. Я спать.

Алиска зевнула, сверкнув клыками, ткнулась носом мне в колено и исчезла — растворилась во мне, оставив после себя только лёгкий запах хвои и едва заметное тепло.

Я остался один. Смотрел на луну, на деревню, которая спала за домами — тихая, спокойная, укрытая осенней тьмой.

Первый барон ждал. Триста лет. Он знал, что кто-то придёт после, и оставил камень — ключ, который должен открыть путь. Я не знал, что он открывает, но чувствовал, что рано или поздно придётся это узнать.

Мышкин появился не случайно, и это тревожило меня больше, чем старый кристалл. Князь знал больше, чем говорил, и он ждал — чего-то своего. Может быть, моего поражения. Может быть, моей слабости. А может быть, того момента, когда я стану ему нужен.

Я вернулся в дом. В прихожей, на старом продавленном стуле, дремал Василий — накинул на плечи старую шубу, вытянул ноги к печке, и его огромный живот мерно вздымался во сне. Я поправил шубу, чтобы не сползала, и он чуть улыбнулся во сне, будто чувствовал заботу.

Поднялся наверх, стараясь ступать бесшумно. В спальне горел ночник — маленький магический светляк, который Василий поставил на тумбочку, чтобы я не споткнулся в темноте. Алиса лежала на кровати, глядя в потолок, и её волосы рассыпались по подушке золотистым облаком.

— Иди сюда, — сказала она тихо, и в её голосе не было вопроса — только приглашение.

Я лёг рядом, чувствуя тепло её тела, слыша, как бьётся её сердце — ровно, спокойно, успокаивающе.

— Что-то случилось? — спросила она, повернув голову ко мне.

— Нет, — я обнял её, прижал ближе. — Всё хорошо.

— Ты врёшь, — она вздохнула, но не стала допытываться. — Но ладно. Завтра расскажешь.

— Хорошо, — я поцеловал её в макушку.

За окном шумел ветер, раскачивая голые ветви деревьев. Где-то в парке ухнула сова — одиноко, печально, но не страшно. Пахло приближающейся зимой и дымом из печей.

Я закрыл глаза. Завтра будет новый день, новые дела, новые заботы. Но сегодня — только тишина и покой. И тепло Алисы рядом. Этого было достаточно.

Утро в особняке началось с привычного шума — Василий гремел посудой на кухне, Арина спорила с Лилей о том, кто первый займёт ванную, а за окном моросил мелкий осенний дождь, который начался ещё ночью и, похоже, не собирался заканчиваться. Капли барабанили по подоконнику, стекали по стёклам, размывая очертания деревьев за окном, и от этого света в комнате было серым, каким-то нерешительным, будто само небо не знало, стоит ли ему просыпаться.

Я проснулся затемно, как всегда, и долго лежал, глядя в потолок, перебирая в голове вчерашние разговоры — с Бродиславом о фабрике, с Вероникой о школе, с Ариной о её мастерской. Кристалл первого барона лежал в пространственном кармане, и я иногда ловил себя на мысли, что чувствую его там — не магией, нет, чем-то другим, более древним, будто камень был живым и ждал своего часа. За окном светало медленно, нехотя, и я позволил себе ещё немного полежать, слушая, как Василий хлопочет на кухне.

Алиска спала у меня в ногах, свернувшись тугим пушистым клубком, и иногда вздрагивала во сне — наверное, охотилась за кем-то. Я осторожно выпростал ноги из-под одеяла, стараясь её не разбудить, но она всё равно открыла один глаз, посмотрела на меня сонно и снова закрыла.

«Рано ещё», — пробормотала она мысленно, и голос её был сонным, тягучим, как патока. «Спи».

«Не могу», — ответил я так же, беззвучно.

«Тогда иди завтракать. Василий уже на кухне, и, кажется, он решил накормить всех блинами. Я чувствую запах».

Я усмехнулся, сел на кровати и потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки. Василий действительно уже гремел посудой — звуки доносились снизу, приглушённые, но отчётливые, и к ним примешивался запах топлёного масла и свежего теста. Старый слуга никогда не спал долго, считал, что «барину нужно свежее с утра пораньше», и был свято уверен, что без его завтрака весь мой день пойдёт наперекосяк.

Я накинул халат, сунул ноги в домашние тапки и вышел в коридор. В доме было тихо — только половицы скрипели под ногами да где-то внизу звякнула чашка. Комнаты девушек были закрыты, и я не стал их будить — пусть спят, успеют, тем более что до выезда в академию оставалось ещё около часа.

Василий встретил меня в столовой с подносом в руках, и вид у него был такой торжественный, будто он собирался не завтрак подавать, а принимать парад. На столе уже стояли тарелки, чашки, блюдце с мёдом, маслёнка с золотистым маслом и стопка блинов, которые только что сняли с печи — тонких, кружевных, с хрустящими краями. Пахло корицей, топлёным маслом и чем-то ещё, тем особенным запахом, который бывает только в старых домах, где пекут хлеб по утрам и где каждая вещь помнит своих хозяев.

— Доброе утро, ваше благородие, — Василий поставил поднос на стол, поправил салфетку, отодвинул стул. — Выспались?

— Выспался, — я сел, взял блин, свернул трубочкой. — А ты?

— Да куда мне, старику, — он отмахнулся, но я заметил, как блестят его глаза. — Я и так мало сплю. Дела, заботы… Вон, Арина Алексеевна вчера до полуночи шила, свет в окне горел, я проверял. Лилия Сергеевна с ней сидела, книжку читала. Молодёжь, что с них взять — не угомонятся, даже когда спать пора.

— Они не спали?

— Не-а, — Василий покачал головой, и его подбородки заходили ходуном. — О чём-то шептались, голоса серьёзные были. Я не подслушивал, конечно, но стены в этом доме тонкие, сами знаете.

Я не стал спрашивать, о чём именно они шептались, — если нужно будет, скажут сами.

В столовую начали спускаться девушки. Арина появилась первой — в халате, с растрёпанными рыжими волосами и заспанным лицом, она ещё не проснулась окончательно и двигалась на автопилоте. Она села на своё место, взяла чашку с чаем, отпила маленький глоток, поморщилась — наверное, обожглась — и поставила чашку обратно на блюдце.

— Доброе утро, — пробормотала она, протирая глаза.

— Доброе, — я пододвинул ей блюдце с блинами. — Ты поздно легла.

— Не спалось, — она пожала плечами, взяла блин, но есть не стала — просто держала в руке, глядя на него рассеянным взглядом. — Думала много. О разном.

— О чём, например?

— Да так, — она отмахнулась. — О делах. О мастерской. О том, что скоро зима, а мы ещё не всё подготовили.

Лиля, вошедшая следом, молча села напротив и взяла чашку с чаем, грея ладони о горячий фарфор. Она выглядела задумчивой, но я не стал спрашивать — если нужно будет, скажет сама.

Завтрак прошёл в тишине, только Василий изредка ворчал о том, что «молодёжь не высыпается» и что «барину нужно тепло одеваться, потому что осень на дворе». Я слушал вполуха, кивал, доедал блины и думал о предстоящем дне.

В машине, по дороге в академию, дождь усилился, и дворники едва успевали счищать воду с лобового стекла, оставляя за собой мокрые полосы, которые тут же затягивало новой водой. Арина всю дорогу молчала, глядя в окно на мокрые поля и редкие деревья, мелькавшие за стеклом. Лиля сидела рядом со мной и иногда поглядывала на меня, но тоже молчала.

Когда мы въехали на территорию академии, я сразу заметил, что здесь что-то происходит. Обычно пустынный двор перед главным корпусом был заполнен студентами — они стояли группами, о чём-то оживлённо спорили, кто-то бежал к доске объявлений, расталкивая локтями толпу. В воздухе висело то особенное напряжение, которое бывает перед большими событиями, когда все ждут чего-то важного и никто не хочет пропустить момент.

— Что там случилось? — спросила Арина, вставая на цыпочки, чтобы лучше разглядеть происходящее.

— Не знаю, — я пожал плечами. — Сейчас узнаем.

Мы направились к главному корпусу. По пути нас обгоняли другие студенты, и я слышал обрывки разговоров — «Кубок», «первокурсники», «турнир в столице». Арина ускорила шаг, и я едва поспевал за ней.

У доски объявлений действительно было не протолкнуться. Студенты толпились, пытаясь прочитать текст, написанный крупными буквами на плотной бумаге. Кто-то уже записывался в списки участников, кто-то просто обсуждал шансы, и в этом гуле голосов было трудно разобрать отдельные слова.

— Пробьёмся, — сказала Арина и, не дожидаясь ответа, начала расталкивать толпу локтями.

Я пошёл за ней, и через минуту мы уже стояли у самой доски, читая объявление.

«Кубок первокурсников. Ежегодное соревнование между студентами первых курсов. Три этапа: магическая дуэль, физическое многоборье, командная эстафета. Победители получают право представлять академию на Межакадемическом турнире в столице. Заявки принимаются до завтрашнего вечера. Судьи — магистры академии и приглашённые специалисты».

Арина прочитала объявление первой и тут же повернулась ко мне.

— Ты будешь участвовать? — спросила она, и в её голосе не было вопроса — скорее утверждение, будто она уже всё решила за меня.

— Пока не знаю, — ответил я, разглядывая подписи внизу листа. Среди судей была фамилия Кленова, и это меня насторожило. — Надо подумать.

— О чём тут думать? — Арина всплеснула руками. — Это же шанс, Андрей! Победители едут в столицу, на турнир между академиями. Ты представляешь, что это значит для твоего рода? О тебе заговорят, о Росомахиных вспомнят. Это то, чего ты добиваешься.

— Я знаю, — я кивнул, не отрывая взгляда от списка судей. — Но посмотри, кто будет судить.

Арина проследила за моим взглядом и нахмурилась.

— Кленов, — сказала она тихо. — Тот самый.

— Тот самый, — подтвердил я.

Мы отошли от доски, освобождая место другим. Лиля, которая всё это время стояла чуть поодаль и не вмешивалась в разговор, подошла к нам.

— Я буду участвовать, — сказала она спокойно, и в её голосе не было сомнений. — В магической дуэли.

— Я тоже, — добавила Арина. — В физическом многоборье.

Я посмотрел на них. Они смотрели на меня в ответ, и в их глазах была та же решимость, которую я видел у себя в зеркале перед важными боями.

— Вы уверены? — спросил я. — Кленов будет судить, и если он увидит, что вы имеете ко мне отношение, он может попытаться вам навредить.

— Пусть попробует, — Арина усмехнулась, и в этой усмешке было что-то от её отца — такая же уверенность в своих силах, такая же готовность идти до конца. — Я не боюсь ни его, ни его судейства. И Лиля не боится.

— Не боюсь, — подтвердила Лиля, и её голос был тихим, но твёрдым.

Я не стал спорить — спорить с ними в таком настроении было бесполезно.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда подавайте заявки. Но будьте осторожны. Кстати, идея! Может, составим семейную, так сказать, команду? Мы втроём!

— Плохая идея, — пожала плечами Смородинцева. — Во-первых, мы сами по себе тебе не ровня, ко дну потянем. С нами ты не победишь, как ни больно мне об этом говорить, это правда. А во-вторых, нас будут засуживать, сам догадываешься. Собирай свою команду! А мы найдём желающих к нам.

Они кивнули и ушли, оставив меня одного у доски объявлений.

Я стоял и смотрел на лист бумаги, на котором было написано о Кубке. Внутри поднималось что-то знакомое — азарт, смешанный с осторожностью, то самое чувство, которое я испытывал перед каждым боем в Колизее. С одной стороны, участие в таком соревновании могло укрепить положение моего рода, показать, что Росомахины вернулись и готовы занять своё место. С другой — привлекать к себе лишнее внимание, особенно со стороны Кленова, было опасно. Да и срать на него с высокой горы!

Я не заметил, как ко мне подошёл Леонид. Граф выглядел взволнованным — круги под глазами, растрёпанные волосы, манжеты рубашки расстёгнуты, будто он одевался второпях, но глаза горели, и в этом блеске было что-то такое, что я часто видел в зеркале перед важным боем.

— Ты видел объявление о Кубке? — спросил он, и в его голосе было столько нетерпения, что я невольно усмехнулся.

— Видел, — ответил я, отходя от доски, чтобы не мешать другим студентам, которые всё ещё пытались протиснуться к объявлению.

— Ты будешь участвовать? — Леонид смотрел на меня с надеждой, и я понимал, что для него это не просто соревнование — это шанс доказать что-то себе и другим.

— Пока не знаю, — сказал я честно, потому что не хотел давать пустых обещаний. — Надо подумать, взвесить все за и против. Это не просто развлечение, Лёня, это может быть опасно, особенно с таким судейством.

— Я тоже хочу участвовать, — Леонид говорил быстро, захлёбываясь словами, будто боялся, что я уйду и он не успеет высказаться. — В магической дуэли, в бое, в чём угодно. Может быть, в эстафете, если команду соберём. Ты будешь собирать команду? Я бы хотел быть с тобой, если ты не против.

Я посмотрел на него. В его глазах была надежда, и я не мог её разрушить, хотя понимал, что брать в команду не особо опытного бойца — это риск. Но Леонид был упорным, он тренировался каждый день, и в нём было то, что не купишь за деньги — желание стать лучше.

— Посмотрим, — сказал я уклончиво. — Сначала надо узнать, кто ещё будет участвовать и какие у них шансы. Не хочу собирать команду из людей, которые подведут в самый ответственный момент.

Леонид кивнул, но я видел, что он расстроен — его плечи чуть опустились, и взгляд потускнел. Он попрощался и ушёл, а я направился к выходу из главного корпуса, на ходу размышляя о том, что сказал ему.

На скамейке в парке, под старым дубом, с которого ветер срывал последние жёлтые листья, сидел Игорь. Он листал учебник по истории магии — толстый, с пожелтевшими страницами, и выглядел так, будто пытался выучить китайский язык за одну ночь. Дождь моросил, но он, казалось, не замечал ни капель, оседавших на его волосах, ни холода, который пробирал до костей.

Я сел рядом, и скамья жалобно скрипнула под моим весом.

— Ты видел объявление о Кубке? — спросил я, глядя на дорожку, по которой сновали студенты с книгами и свитками в руках.

— Видел, — ответил Игорь, даже не поднимая головы от книги.

— Ты будешь участвовать? — я повернулся к нему, ожидая ответа.

— Нет, — сказал он, и в его голосе не было ни сомнений, ни сожалений, только спокойная, ровная уверенность.

— Почему? — удивился я. — Ты быстрее и сильнее любого первокурсника. В физическом многоборье у тебя есть все шансы.

Он отложил книгу и посмотрел на меня. В его серых глазах с вертикальными зрачками не было страха — только усталость, которую я редко замечал в нём раньше.

— Я не маг, Андрей, я эрг, — сказал он, и в его голосе не было горечи — только констатация факта. — Меня не допустят до магической дуэли, потому что у меня по документам крохотный источник. Да кому я рассказываю, ты знаешь обо мне. В физическом многоборье я, может быть, и смог бы показать результат, но кто меня туда пустит? Меня даже на отборочный этап не зарегистрируют, если увидят мои документы. А командная эстафета? Кто возьмёт в команду того, кто не может использовать магию? Я буду обузой, а не помощью.

— Я возьму, — сказал я, и в моём голосе не было сомнений.

Игорь удивлённо поднял бровь, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не замечал — может быть, надежда, а может быть, просто любопытство.

— Ты серьёзно? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучала нотка неуверенности.

— Абсолютно серьёзно, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Нам нужен кто-то быстрый и сильный для физического этапа эстафеты. Ты быстрее любого первокурсника, я это видел. И ты сильнее. Ты пройдёшь полосу препятствий быстрее, чем кто-либо другой, и это даст нам преимущество, которое мы не получим больше нигде.

Игорь молчал долго, глядя на свои руки, на учебник, на деревья за моей спиной. Дождь моросил, и капли оседали на его плечах, на страницах книги, которую он так и не закрыл. В парке было тихо — только редкие прохожие торопились по своим делам, да где-то вдалеке кричала ворона.

— Ты уверен, что хочешь меня в свою команду? — спросил он наконец, и в его голосе не было прежней уверенности — только тихая, почти незаметная надежда. — Люди будут косо смотреть. Они будут говорить, что ты взял в команду непонятно кого, что ты сошёл с ума. Тебе это нужно?

— Мне плевать, что будут говорить, — я пожал плечами. — Мне нужна победа. А ты — мой шанс на эту победу. Так что решай. Завтра последний день подачи заявок.

Игорь снова замолчал. Его лицо было непроницаемым, но я видел, как его пальцы сжали книгу так, что побелели костяшки. Он думал — и я не торопил его.

— Ладно, — сказал он наконец, и в его голосе появилась та же спокойная уверенность, что и раньше. — Уговорил. Но если я умру на этом вашем Кубке, похоронишь меня с почестями, как положено. Чтобы не как монстра с изнанки, в яме за углом, а по-человечески.

— Договорились, — я протянул руку, и он её пожал — крепко, до хруста в костяшках.

Мы сидели ещё немного, глядя на дождь, который всё никак не хотел заканчиваться. Листья кружились в воздухе, падали на мокрую землю, прилипали к скамейкам и дорожкам. Где-то вдалеке прозвенел звонок, оповещая о начале занятий.

— Пойду, — сказал я, поднимаясь. — У меня ещё лекция.

— Иди, — Игорь снова взял в руки учебник, но я заметил, что он не открыл его — просто держал, глядя на обложку.

Я пошёл к главному корпусу, чувствуя, как когти под кожей отозвались лёгким покалыванием — будто они тоже ждали этого Кубка, будто им было тесно под кожей и они хотели выйти на свободу. Я не стал их выпускать — не сейчас, не здесь, — но мысленно пообещал им, что скоро они получат свою работу.

Дождь всё моросил, и я поднял воротник куртки, прячась от капель. Впереди был новый день, новые заботы, новые решения. Завтра я подам заявку на Кубок, и тогда уже не будет пути назад. И нужно обязательно взять ученика. Я решился!

После разговора с Игорем я отправился на индивидуальное занятие к Юрию, и настроение было странным — с одной стороны, я наконец-то решил вопрос с командой для эстафеты, и это радовало, но с другой — мысль о Кленове, который будет судить магические дуэли, не давала покоя. Этот человек не прощал обид, и я был уверен, что он сделает всё, чтобы отомстить за унижение своего протеже, даже если для этого придётся нарушить правила или закрыть глаза на то, что закрывать не следовало.

Юрий ждал меня в своей мастерской, и я застал его за привычным занятием — он сидел за столом, заваленным старыми книгами и свитками, и что-то записывал в потрёпанный блокнот, который всегда носил с собой. Комната, которую он использовал для занятий, была заставлена странными артефактами — от простых медных колец до сложных конструкций из серебра и незнакомых мне сплавов, назначение которых я понимал только наполовину, а то и меньше.

— Ты сегодня какой-то задумчивый, — сказал Юрий, откладывая ручку и жестом предлагая мне сесть на стул напротив. — Что случилось? Опять проблемы с имением? Или девушки?

— Не угадал, — я сел, положил руки на колени. — Кубок объявили. Первокурсников. Среди судей — Кленов.

Юрий помрачнел, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не замечал — не страх, нет, скорее озабоченность человека, который знает, о ком идёт речь.

— Я слышал, — сказал он, и в его голосе не было удивления. — И что, ты решил участвовать?

— Пока не знаю, — я пожал плечами. — Но команду для эстафеты уже собрал. Леонида взял и Игоря.

— Игоря? — Юрий поднял бровь. — Того самого, который выпал из портала? Он же не маг.

— На физическом этапе магия не нужна, — ответил я. — А он быстрее и сильнее любого первокурсника. Это даст нам преимущество.

Юрий посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул и откинулся на спинку стула, заложив руки за голову.

— Ладно, — сказал он. — Это твоё дело. И что-то мне подсказывает, что ты знаешь про него что-то особенное. Но если ты собрался участвовать в Кубке, тебе нужно подготовиться. Твоей магии, той, что от Росса, и регенерации, и защиты от ментала будет достаточно для выживания, но для победы нужны дополнительные усиления. Нельзя полагаться только на то, что есть — у твоих соперников могут быть артефакты и плетения, о которых ты даже не слышал.

— Я здесь именно для этого, — я кивнул.

Юрий поднялся, подошёл к одному из стеллажей и начал перебирать свитки, бормоча что-то себе под нос. Через минуту он нашёл то, что искал, и вернулся к столу, разворачивая передо мной старую, потрёпанную схему, испещрённую символами, которые я видел впервые.

— Вот, смотри, — он ткнул пальцем в один из узоров. — Это усиление реакции. Накладывается на темечко, работает постоянно, не требует активации. Твоё тело будет реагировать быстрее, чем мозг будет успевать думать. На дуэли и на полосе препятствий — незаменимая вещь. Но есть минус: если привыкнешь, без него потом будет тяжело.

— А другие варианты? — спросил я, разглядывая схему.

— Есть, — Юрий развернул ещё два свитка. — Временное повышение выносливости. Позволяет дольше сохранять пик формы, но расходует энергию источника довольно быстро. Для короткой дуэли — в самый раз. И закалка кожи — защита от физических ударов, без магического вмешательства. На полосе препятствий пригодится, если упадёшь или зацепишься.

Я смотрел на схемы и думал. Регенерация у меня уже была, и спасибо за это Россу — без неё я бы не раз сложил голову на изнанке. Ментальная защита тоже была — руна, которую я создал ещё в академии, работала надёжно, и я мог не бояться, что Кленов или кто-то из его приспешников попытается воздействовать на меня через магию разума. Значит, эти два направления можно было отбросить и сосредоточиться на том, что действительно пригодится на соревнованиях.

— Беру усиление реакции, — сказал я, отодвигая два других свитка. — На дуэли скорость решает всё. Если я буду быстрее соперника, я смогу перехватить инициативу и не дать ему даже шанса на атаку. А на полосе препятствий каждая секунда на счету.

— Хороший выбор, — Юрий кивнул, и в его голосе прозвучало одобрение. — Тогда приступай. Накладывать будем прямо сейчас, пока я здесь и могу подстраховать, если что пойдёт не так. Первый раз всегда сложно, даже с такими простыми плетениями.

Он протянул мне тонкую иглу из незнакомого металла — я видел такие у артефакторов, но сам никогда не пользовался. В моём магическом зрении игла светилась тусклым серебристым светом, будто была покрыта слоем застывшей магии.

— Держи, — сказал Юрий. — Это инструмент для нанесения. Главное — не торопись и не дёргайся. Одна ошибка — и придётся начинать заново, а времени у нас не так много. Завтра последний день подачи заявок, а послезавтра, скорее всего, начнутся отборочные.

Я взял иглу, и пальцы чуть дрогнули — не от страха, нет, скорее от осознания ответственности. Я много раз накладывал на себя плетения, но каждый раз это было волнительно, как в первый раз. Юрий встал за моей спиной, чтобы видеть, что я делаю, и положил руку мне на плечо — не тяжело, просто для поддержки.

— Начинай, — сказал он.

Я глубоко выдохнул, расслабился и начал.

Процесс занял больше часа, хотя Юрий говорил, что опытный артефактор справился бы за пятнадцать минут. Я работал медленно, аккуратно, боясь ошибиться — каждая линия, каждый завиток должны были лечь идеально, иначе всё пришлось бы начинать заново, а я не был уверен, что у меня хватит терпения и сил на второй подход.

Юрий не торопил, только иногда подавал голос — «чуть левее», «глубже», «не спеши». В его голосе не было нетерпения, только спокойное, размеренное руководство, будто он занимался этим всю жизнь и привык учить таких же неумелых новичков, как я.

Когда я нанёс последнюю линию, игла выпала из моих пальцев и со звоном покатилась по полу. Я не стал её поднимать — смотрел на свою руку, на затылок, который чувствовал себя так, будто кто-то провёл по коже ледяным пальцем.

— Проверяй, — сказал Юрий.

Я сосредоточился, прислушался к себе. Плетение легло ровно, без перекосов и разрывов, и я чувствовал, как оно пульсирует в такт сердцу, вплетаясь в мои каналы. Мир вокруг стал чуть медленнее — я заметил это по тому, как Юрий поднёс руку к лицу, чтобы потереть переносицу. Обычно я не успевал уследить за этим движением, но сейчас видел его отчётливо, будто время замерло.

— Работает, — сказал я, и в моём голосе прозвучало удивление — я не ожидал, что эффект будет таким заметным.

— Отлично, — Юрий хлопнул меня по плечу, и я заметил, как его ладонь движется медленнее, чем обычно — непривычное, но приятное ощущение. — Завтра, если успеем, сделаем ещё одно. Но сегодня хватит — перегружать источник не стоит. Иди отдыхай, завтра будет трудный день.

— Спасибо, — я поднялся, чувствуя, как ноги слегка дрожат — не от усталости, скорее от выплеска адреналина.

— Не за что, — Юрий махнул рукой. — Ты мой ученик, и я хочу, чтобы ты победил. Не ради меня — ради себя. И помни, что бы ни случилось на этом Кубке, главное — вернуться живым. Победа — это хорошо, но жизнь дороже.

Я кивнул, забрал свою куртку и вышел.

Вечером, когда я вернулся в особняк, уже темнело, и в окнах горел тёплый, уютный свет, который всегда действовал на меня успокаивающе. Василий, как обычно, хлопотал на кухне, и из открытой двери доносились запахи жареного мяса и свежей зелени — старый слуга знал, что после тяжёлого дня мне нужно плотно поесть, и готовил с особым старанием.

Девушки уже сидели за столом в столовой, и я заметил, что они выглядят взволнованными — Арина что-то оживлённо рассказывала, жестикулируя, а Лиля слушала её, иногда кивая, но по её лицу было видно, что она думает о чём-то своём.

— А, герой вернулся! — воскликнула Арина, когда я вошёл. — Садись, рассказывай. Где ты пропадал весь день? После лекций тебя никто не видел.

— У Юрия был, — я сел на своё место, взял салфетку. — Готовился к Кубку.

— И как? — Арина пододвинула ко мне тарелку с супом. — Успешно?

— Вроде да, — я взял ложку. — Одно плетение уже на мне. Завтра, если успею, сделаю ещё одно.

Лиля подняла на меня глаза, и в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на одобрение.

— А мы записались, — сказала она тихо, но твёрдо. — Арина — на физическое многоборье, я — на магическую дуэль.

— Я знаю, — я кивнул. — Вы говорили.

— И мы хотим, чтобы ты тоже участвовал, — Арина отложила вилку и посмотрела на меня в упор. — Не только в эстафете. В магической дуэли. Ты же лучший боец на первом курсе, если не во всей академии. Если ты не будешь участвовать, это будет нечестно.

— Я подумаю, — ответил я, отхлёбывая суп.

— О чём тут думать? — Арина всплеснула руками. — Кленов будет судить, и если ты не покажешь себя, он решит, что ты испугался. А если ты покажешь себя и победишь — это будет лучший ответ на все его прошлые обиды.

Я промолчал, потому что она была права. Кленов действительно мог решить, что я испугался, и использовать это против меня. Но с другой стороны, участвовать в соревновании, где один из судей тебя ненавидит, — это риск, и риск немалый.

— Я подумаю до завтра, — повторил я. — Сегодня последний день подачи заявок. У меня есть время.

— Ладно, — Арина не стала спорить, но по её лицу было видно, что она недовольна моей нерешительностью. — Но если ты не запишешься, я сама тебя запишу. Без твоего согласия.

— Угрожаешь? — я усмехнулся.

— Предупреждаю, — она поджала губы, но в глазах уже плясали смешинки.

После ужина я поднялся к себе, чтобы продолжить работу над плетениями — Юрий говорил, что завтра мы сможем сделать ещё одно, если я не перегружу источник, но я хотел попробовать сам, без его помощи. Алиска сидела на подоконнике, свернувшись клубком, и смотрела на меня своими золотыми глазами, но не мешала — чувствовала, что я сосредоточен.

Я работал долго, почти до полуночи, но так и не смог закончить — руки дрожали от усталости, и я боялся ошибиться. В итоге отложил иглу, убрал схему в ящик стола и лёг спать, чувствуя, как тело гудит от напряжения.

Алиска тут же перебралась с подоконника на кровать, свернулась у меня в ногах, и я провалился в глубокий, без сновидений сон.

Утро следующего дня выдалось хмурым, но без дождя — небо было серым, тяжёлым, но сухим, и это радовало. Я проснулся рано, чувствуя, что выспался, хотя лёг поздно, и быстро позавтракал, пока Василий ворчал, что барин опять не доел.

В академию мы поехали вместе с девушками, и всю дорогу Арина рассказывала о своих планах на физическое многоборье — она решила, что будет бегать кросс и метать копьё, потому что это её сильные стороны. Лиля молчала, глядя в окно, но я заметил, как её пальцы сжимают край платья — она нервничала, хотя и не показывала этого.

Первая лекция была по истории магии, и преподаватель, сухой старик с монотонным голосом, рассказывал о реформах Кречетова-Третьего, но я слушал вполуха, потому что мысли были заняты другим — составом команды, предстоящими тренировками, Кленовым, который будет судить. Я машинально записывал даты и имена, но в голове прокручивал возможные схемы боя на магической дуэли, если я всё-таки решусь участвовать.

Вторая лекция была по основам артефакторики, и Алевтина Павловна, как всегда, была энергична и резка — она объявила, что на следующем занятии мы будем разбирать боевые артефакты, и посоветовала готовиться, потому что будет сложно. Я слушал внимательнее, потому что артефакторика мне пригождалась не раз, и каждое новое знание могло пригодиться на Кубке.

После лекции она отозвала меня в сторону и спросила, правда ли, что я собрал команду на Кубок.

— Правда, — ответил я.

— И кто в команде? — она смотрела на меня поверх очков, и в её глазах было любопытство.

— Леонид и Игорь, — сказал я.

— Игорь? — она удивилась. — Тот самый, который выпал из портала? Он же не маг.

— На физическом этапе магия не нужна, — повторил я свою любимую фразу, которая уже начинала приедаться даже мне самому. — А он быстрее и сильнее любого первокурсника.

— Ну-ну, — Алевтина Павловна хмыкнула. — Смотри, чтобы твоя самоуверенность не вышла тебе боком. И помни — Кленов будет судить, и он не простил прошлого унижения. Если ты выйдешь на арену, он сделает всё, чтобы ты проиграл. Будь осторожен.

— Я знаю, — кивнул я.

Она ещё раз хмыкнула и ушла, оставив меня одного в коридоре.

После лекций я отправился к доске объявлений, где уже собралась толпа. Очередь на запись растянулась на полкоридора, студенты толкались, спорили, кто-то пытался пролезть без очереди, и в этом гуле голосов было трудно разобрать отдельные слова.

Арина и Лиля встали вместе со мной, Леонид подошёл чуть позже и встал за нами.

— Ты решил? — спросил он, и в его голосе было нетерпение.

— Решил, — я кивнул. — Буду участвовать. И в эстафете, и в магической дуэли.

— Отлично! — Леонид просиял. — Теперь у нас есть шанс.

В очереди мы простояли около получаса, и за это время случился небольшой конфликт — какой-то студент с важным видом, одетый в дорогой костюм, который явно стоил больше, чем мой особняк, попытался пролезть вперёд, отталкивая девушку, которая записывалась раньше него.

Я вмешался — не агрессивно, но твёрдо, и сказал парню, что очередь общая и правила для всех одинаковы.

— Ты знаешь, кто мой отец? — спросил он, и в его голосе было столько высокомерия, что мне захотелось рассмеяться ему в лицо.

— А что, тебе мама не сообщила? — намеренно громко спросил я. — Очередь общая. Иди в конец.

Очередь грохнула хохотом, и покрасневший паренёк, окатив меня злым взглядом, выскочил куда-то в коридор.

Арина усмехнулась, сказала, что я зря трачу на таких нервы, но я ответил, что это не нервы, а принцип — если позволять таким наглецам лезть без очереди, то нормальные люди никогда ничего не получат.

Когда настала наша очередь, я подал заявку, указав состав команды — Андрей Росомахин (капитан), Леонид Аурелиев, Игорь. Сотрудник, принимающий заявки, удивлённо посмотрел на графу «Игорь», но переспрашивать не решился — видимо, узнал меня и решил не рисковать.

Арина и Лиля подали свои заявки следом, и мы вышли на улицу, где уже собирались группы студентов, обсуждающих свои шансы.

— Ну вот, — сказала Арина, довольно улыбаясь. — Теперь всё по-честному. Ты участвуешь, мы участвуем. Теперь осталось только победить.

— Не всё сразу, — я покачал головой. — Сначала подготовка, тренировки, отборочные. И Кленов, который будет судить. Так что рано расслабляться.

— Я и не расслабляюсь, — Арина поджала губы. — Просто радуюсь. Это разные вещи.

Я не стал спорить.

Вечером, когда мы вернулись в особняк, я чувствовал приятную усталость — не ту, которая валит с ног, а ту, которая приходит после того, как сделал всё, что запланировал. Василий накрыл ужин, и мы сели за стол все вместе — я, Арина, Лиля, даже Алиска устроилась на отдельной подушке, которую старый слуга предусмотрительно положил рядом с моим стулом.

— Завтра начинаем тренироваться, — сказала Арина, откусывая кусок мяса. — Я уже составила план. Утром — бег, днём — отработка ударов, вечером — анализ ошибок.

— А когда спать? — спросила Лиля с лёгкой усмешкой.

— Спать будем после победы, — отрезала Арина.

Я слушал их перепалку и улыбался — в этом было что-то тёплое, почти домашнее, будто мы были не просто соседями по съёмному жилью, а настоящей семьёй.

Поздно вечером, когда девушки разошлись по комнатам, я сел у камина, глядя на огонь. Алиска свернулась на коврике у моих ног, положив голову на лапы, и иногда поднимала морду, чтобы посмотреть на меня.

«Ты справишься», — сказала она мысленно, и в её голосе не было сомнений. «Я знаю».

«Спасибо», — ответил я.

Я ещё посидел немного, глядя на угли, которые тлели в глубине камина, на языки пламени, которые лизали поленья, согревая комнату. В доме было тихо — только где-то внизу скрипнула половица, и я понял, что Василий проверяет замки перед сном.

Утром за окном было тихо — не слышалось ни привычного щебетания птиц, ни даже ветра, который обычно шумел в кронах деревьев в это время года. Только редкие капли дождя, которые начались ещё ночью, иногда стучали по подоконнику, разбиваясь о стекло мелкими брызгами, и этот звук, одинокий и размеренный, действовал успокаивающе, возвращая мысли в привычное, будничное русло.

Я лежал на кровати, глядя в потолок, и чувствовал, как когти под кожей откликаются на моё пробуждение лёгким, едва уловимым теплом, которое разливалось от костяшек пальцев к запястьям, будто кто-то невидимый проводил по венам тёплой, живой нитью. Они не чесались, не напоминали о себе настойчивым покалыванием, как это бывало в первые дни после того, как Росс вплел их в мою плоть. Теперь они стали частью меня — такой же естественной, как рука, как нога, как дыхание. Я мог забыть о них на время, занятый делами, заботами, тренировками, но стоило сосредоточиться, и я чувствовал их там, между суставами, где кости пальцев сходились в тугие, подвижные узлы. Они ждали. Они всегда ждали, когда я позволю им выйти.

Я выпустил их на секунду, просто чтобы убедиться, что они на месте. Когти выскользнули из-под кожи беззвучно, легко, будто их и не сдерживала никакая преграда, и в сером, утреннем свете, падающем из окна, они казались тусклыми, почти незаметными — белые, матовые, с едва заметной желтизной у основания, они не походили на грозное оружие, способное резать камень и рвать магические барьеры. Скорее, они напоминали старые, потрёпанные кости, которые валяются на изнанке после того, как монстры сожрали друг друга, а падальщики добили остатки. Я разжал кулак, и когти скрылись под кожей, не оставив после себя ни шрамов, ни следов — только лёгкое, быстро проходящее тепло.

В комнате было тихо. Где-то внизу, на кухне, Василий уже гремел посудой — я слышал его приглушённое ворчание, звон чашек, которые он переставлял с места на место, и запах свежей сдобы, который поднимался снизу, просачивался сквозь неплотно прикрытую дверь и смешивался с тем особым, чуть сладковатым ароматом, который всегда витал в этом доме по утрам. Пахло мёдом, топлёным маслом и чем-то ещё, тем неуловимым запахом, который бывает только в старых, обжитых домах, где каждая вещь помнит своих хозяев и где даже воздух кажется тёплым и уютным, несмотря на осеннюю сырость за окнами.

Я потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки, и сел на кровати, свесив ноги на пол. Я посидел так минуту, собираясь с мыслями, потом встал, накинул халат, который старый слуга предусмотрительно повесил на спинку стула ещё с вечера, и вышел в коридор.

В доме было тихо. Из-за двери Арины не доносилось ни звука — она спала, накрывшись одеялом с головой, как делала всегда, когда за окном было пасмурно. Лиля, судя по тишине за её дверью, тоже ещё не проснулась.

Я спустился вниз, и запах свежей выпечки стал гуще, плотнее, почти осязаемым. Он смешивался с ароматом заваренных трав, которые Василий всегда добавлял в чай по утрам, и с лёгким, едва уловимым запахом дыма из печи, который тянуло из кухни в коридор. Старый слуга стоял у плиты, повернувшись ко мне спиной, и что-то бубнил себе под нос, помешивая деревянной ложкой в большой чугунной кастрюле.

— Доброе утро, Василий, — сказал я, проходя в столовую.

Он обернулся, и его лицо, раскрасневшееся от жара, расплылось в улыбке, которая сделала его похожим на доброго, старого деда, каким он, в сущности, и был для всех нас.

— Доброе утро, ваше благородие, — он вытер руки о передник и заспешил к столу, поправляя салфетки, переставляя чашки, проверяя, всё ли на месте. — Выспались? А то я вчера слышал, вы поздно ложились. Опять эти ваши тренировки, книги, бумаги… Молодёжь, что с неё взять, не угомонится, даже когда спать пора.

— Выспался, — я сел на своё место, взял чашку с чаем, которую он тут же пододвинул ко мне, и отпил маленький глоток. Чай был горячим, крепким, с мятой и мелиссой — Василий знал, что я люблю, и всегда готовил по-особенному, добавляя травы. — А ты? Опять не спал?

— Да куда мне, старику, — он отмахнулся, но я заметил, как блестят его глаза. — Я и так мало сплю. Дела, заботы… Вон, Арина Алексеевна вчера до полуночи тренировалась, свет в окне горел, я проверял. Лилия Сергеевна с ней сидела, книжку читала. Молодёжь, что с них взять…

Он снова повторил про молодёжь, и я невольно улыбнулся. Василий был старой закалки — он считал, что спать нужно ложиться с закатом, а вставать с рассветом, и всё, что выходило за эти рамки, было «баловством» и «непорядком». Но при этом он никогда не запрещал, только ворчал, и в этом ворчании было столько тепла и заботы, что никто не обижался.

Завтрак прошёл в тишине — я ел блины, которые Василий пёк по особому рецепту, с мёдом и сметаной, и думал о предстоящем дне. Арина и Лиля спустились, когда я уже заканчивал, и сразу же начали спорить о том, кто первым займёт ванную — этот спор был таким же привычным, как утреннее ворчание Василия, и я уже не обращал на него внимания. Арина была в своём обычном домашнем платье, с растрёпанными рыжими волосами, и выглядела так, будто только что вылезла из-под одеяла и ещё не проснулась окончательно. Лиля, наоборот, была уже одета и причесана, и только лёгкая тень усталости под глазами выдавала, что она легла поздно.

Когда я вышел на крыльцо, небо над нулевой изнанкой было серым, тяжёлым, но без дождя, и это радовало. Воздух был влажным, прохладным, пахло прелой листвой и дымом из печей, которые топили в домах по утрам, чтобы прогнать осенний холод. Деревья в парке академии давно сбросили листву, и их голые, чёрные ветви тянулись к небу, как переплетённые пальцы, создавая причудливые, почти жуткие узоры на фоне серых облаков. Где-то вдалеке кричала ворона — резко, надрывно, будто пыталась кого-то предупредить, но ей никто не отвечал, и её крик быстро затих, растворившись в утренней тишине.

Малая арена, куда я направился после завтрака, находилась за главным корпусом академии. Каменные стены арены были серыми, с тёмными подтёками от дождей, и кое-где — с выбоинами, оставшимися после неудачных заклинаний или слишком сильных ударов. Внутри было пусто, только эхо шагов разносилось под высоким, сводчатым потолком, теряясь в глубине, и пахло камнем, пылью и чем-то ещё — тем особым запахом, который бывает в местах, где люди сражаются, тренируются, падают и поднимаются снова.

Леонид уже был на месте. Он стоял у края арены, разминаясь, и я заметил, что он выглядит сосредоточенным, даже суровым — брови сдвинуты, губы сжаты, на лбу залегла глубокая морщина. Он был в тренировочном костюме, простом, тёмном, без всяких украшений, и его светлые волосы, обычно аккуратно уложенные, сейчас растрепались и падали на лоб, придавая ему вид человека, который только что встал с постели и сразу же пошёл на тренировку, не успев даже причесаться.

Увидев меня, он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на облегчение.

— Доброе утро, учитель, — он подошёл ближе, и я заметил, как его пальцы сжимаются и разжимаются — он нервничал, хотя и старался не показывать этого. — Я волновался, что вы не придёте. Вчера вы выглядели усталым.

— Я в порядке, — я подошёл к краю арены, оглядываясь. — Игорь ещё не приходил?

— Нет, — Леонид покачал головой. — Но он обещал быть. Я видел его вчера вечером в библиотеке, он сказал, что придёт.

Игорь появился через несколько минут. Он вошёл в арену бесшумно, как тень, но я сразу заметил его — когда он остановился у стены, прислонившись плечом к холодному камню. Он был одет в простую тёмную куртку, такие же штаны и высокие ботинки, и выглядел так, будто только что вернулся с прогулки, а не собирался тренироваться. Его светлые, почти белые волосы были аккуратно зачёсаны назад, открывая высокий, гладкий лоб, а серые глаза с вертикальными зрачками смотрели на нас спокойно, даже равнодушно, но я знал, что в любой момент этот парень способен взорваться движением, быстрее, чем любой человек успеет моргнуть.

— Привет, — сказал он, кивая нам обоим, и его голос был тихим, ровным, без всяких эмоций.

— Привет, — ответил Леонид. — Ты готов?

Игорь пожал плечами.

— Всегда готов, — он отлепился от стены и подошёл ближе, и я заметил, как его глаза скользнули по моим рукам, туда, где под кожей скрывались когти. Он не спрашивал о них, не пытался разглядеть — просто смотрел, и в этом взгляде было что-то, чего я не мог понять. Может быть, любопытство. Может быть, признание силы. А может быть, просто спокойное, профессиональное наблюдение бойца, который оценивает потенциального противника и союзника одновременно.

— Тогда начинаем, — я отошёл в центр арены, где каменные плиты были ровными, без выбоин, и жестом пригласил их подойти.

Мы начали с разминки — бег, прыжки, упражнения на растяжку, которые Леонид выполнял с серьёзным, почти фанатичным усердием, а Игорь делал лениво, небрежно, но я замечал, что каждое его движение было выверенным, экономным, без лишних затрат энергии. Он не тратил силы на то, что не нужно, и это говорило об огромном опыте, который не купить за деньги и не наработать за несколько месяцев тренировок.

Когда разминка закончилась, я выпустил когти. Они вышли легко, без усилий, и я увидел, как Леонид, стоявший напротив, замер на секунду, разглядывая их. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на восхищение, смешанное с лёгким, едва заметным страхом — не тем, который парализует, а тем, который заставляет уважать противника. Игорь же даже бровью не повёл. Он смотрел на когти спокойно, изучающе, и я подумал, что он, наверное, видел и не такое в своём мире.

— Хочешь проверить? — спросил я, обращаясь к нему.

Он покачал головой.

— Не сегодня, — сказал он, и в его голосе не было вызова, только спокойная, ровная уверенность. — Сегодня ты тренируешься с барьерами. А я посмотрю.

Я не стал спорить. Кивнул Леониду, чтобы он отошёл в сторону, и сосредоточился на предстоящей работе.

Светлана появилась, когда я уже начал разминать запястья, готовясь к первому удару. Она вышла из-за колонны у входа, кутаясь в лёгкий плащ, хотя на изнанке не было холодно — просто сыро и ветрено, и ветер, гуляющий по арене, иногда заставлял её ёжиться и поднимать воротник. Она выглядела как всегда — пухленькая, подвижная, с вечно смеющимися глазами, в которых, однако, чувствовалась глубокая, древняя мудрость. Её коричневые, жидкие волосы были собраны в тонкий хвост, и этот хвост болтался из стороны в сторону, когда она шла, придавая ей сходство с маятником, который отсчитывает секунды до начала чего-то важного.

— А, герои собрались! — она подошла к краю арены, и её голос, звонкий и насмешливый, разнёсся под сводами, заставляя эхо повторять каждое слово. — Решила посмотреть, как вы тут будете когтями махать. Может, и сама разомнусь, а то старые кости залежались.

— Вы не старые, Светлана Ивановна, — вежливо сказал Леонид, и она посмотрела на него с таким видом, будто он только что сказал что-то невероятно наивное.

— Ох, граф, если бы вы знали, сколько мне лет, вы бы так не говорили, — она усмехнулась, но в глазах её не было обиды. — Ладно, не будем о грустном. Андрей, я поставлю тебе барьеры. Ты будешь их резать. А вы, — она повернулась к Леониду и Игорю, — смотрите и запоминайте. Такое не каждый день увидишь.

Она подняла руки, и я увидел, как в её ладонях начинает собираться магия — не сырая сила, которую используют универсалы, а тонкое, изящное плетение, которое переливалось всеми цветами радуги, создавая причудливые, почти нереальные узоры. В моём магическом зрении это было красиво — нити сплетались, расходились, сходились снова, образуя плотную, сложную структуру, которая пульсировала в такт её сердцу, наполняясь силой.

Первый барьер был пятым уровнем. С удовольствием отложил в памяти, поскольку энергии заклинание требовало чрезвычайно мало. Я подошёл к нему, и он замерцал передо мной голубоватым светом, отбрасывая на каменный пол причудливые тени. Я размахнулся и ударил.

Когти вошли в барьер, как в масло. Я даже не почувствовал сопротивления — только лёгкое, едва уловимое тепло, которое пробежало по пальцам, когда магия рассыпалась искрами, оставляя после себя запах озона и едва заметное, быстро уходящее тепло. Леонид, стоявший в стороне, присвистнул, и я заметил, как его глаза расширились — он явно не ожидал, что будет так легко.

— Хорошо, — сказала Светлана, и в её голосе прозвучало одобрение. — А теперь — шестой.

Она подняла руки, и второй барьер вспыхнул передо мной — ярче, плотнее, с более сложной, запутанной структурой. Запомнить подобное было посложнее, но мой дар справился. Я ударил снова, и на этот раз когти встретили сопротивление. Они входили в магию медленно, будто пробивали плотную, вязкую стену, и я чувствовал, как вибрируют пальцы, как напряжение передаётся от запястий к локтям, заставляя мышцы гудеть. Но барьер всё же поддался — с треском, с искрами, с запахом горелой плоти, который тут же развеял ветер.

— Неплохо, — Светлана кивнула. — А теперь — седьмой.

Я посмотрел на неё, и она усмехнулась, будто знала, что я сейчас почувствую.

— Это просто для того, чтобы ты знал, куда расти, — сказала она. — Не расстраивайся, если не получится.

Третий барьер был другим. Он не мерцал, не переливался — он просто висел в воздухе, плотный, тяжёлый, почти осязаемый, и я чувствовал его даже без магического зрения — он давил на кожу, заставлял волоски на руках вставать дыбом, будто перед грозой. И он уже заметно уменьшил запас магии в магическом веретене Светланы. Мощь! Это я точно должен запомнить и нанести на себя.

Я ударил, и когти скользнули по поверхности, не причинив ей никакого вреда. Я ударил снова, с большей силой, и барьер дрогнул, но выстоял. Ещё удар — и когти завязли в магии, будто в густой, липкой смоле, и я с трудом вытащил их, чувствуя, как горят пальцы.

— Достаточно, — Светлана опустила руки, и барьер исчез, растворился в воздухе, оставив после себя только лёгкий, едва уловимый запах полыни. — Седьмой уровень тебе пока не по зубам. Но ты знаешь, к чему стремиться.

Я убрал когти и посмотрел на свои руки. Они были целы, невредимы, только пальцы чуть заметно дрожали — от напряжения, от усталости, от понимания того, что предела нет и, наверное, не будет никогда.

— Спасибо, — сказал я, поворачиваясь к Светлане.

— Не за что, — она отмахнулась. — Ты мой ученик, я хочу, чтобы ты побеждал. Не ради меня — ради себя.

Она подошла ближе, и я заметил, как её глаза стали серьёзными, почти строгими.

— Андрей, — сказала она тихо, так, чтобы не слышали Леонид и Игорь, которые отошли к стене и о чём-то переговаривались. — Мне нужно с тобой поговорить. Не здесь. После тренировки. Найдёшь время?

— Найду, — ответил я, и она кивнула, удовлетворённая.

А мы с парнями устроили спарринг, все трое, где каждый был сам за себя. Эрг оказался довольно серьёзным противником, хотя без его эрговской магии обращения я его и побеждал всегда. Заодно показал парням несколько приёмов, которые они после отрабатывали. Новое пассивное заклинание сильно облегчало бой, казалось, что ребята играют в поддавки.

После арены мы отправились в парк академии — туда, где старые, раскидистые дубы ещё не сбросили листву, и под их кронами было тихо и сумрачно, будто в лесу, а не в центре огромного учебного заведения. Светлана выбрала скамью у самого большого дуба, села на неё, похлопав ладонью по доскам, приглашая меня сесть рядом, и я подчинился.

В парке было безлюдно — студенты разбрелись по аудиториям, и только редкие преподаватели иногда проходили по дорожкам, торопясь к своим лекциям. В воздухе пахло влажной землёй, увядающими травами и тем особым, магическим ароматом, который бывает только на нулевой изнанке, где сама природа дышит силой, древней и спокойной.

— Ты не боишься? — спросила Светлана, и я понял, что она не о Кубке. Она о том, что будет после. О Госпоже, которая сбежала, но не исчезла. О древней угрозе, о которой говорилось в послании первого барона. О той тишине, которая поселилась в лесу за деревней и которую даже Алиска не могла объяснить.

— Гладиаторы не сдаются, — ответил я, и она усмехнулась, но в глазах её не было насмешки. Только усталость — та, которую не скроешь за улыбкой и не спрячешь за шутками.

— Я видела тот кристалл, который вы нашли, — сказала она, и её голос стал тише, будто она боялась, что нас могут услышать. — В нём есть что-то… древнее. Не наше. И не их. Оно просто ждёт.

— Чего ждёт? — спросил я.

— Не знаю, — она покачала головой. — Может быть, времени. Может быть, силы. Может быть, тебя.

Она помолчала, глядя на дорожку, по которой прошёл какой-то студент с кипой книг под мышкой, и я заметил, как её пальцы сжимают край скамьи — не сильно, но заметно.

— Я не знаю, что это, Андрей, — продолжила она. — И не хочу знать. Некоторые двери лучше не открывать, пока не научишься их закрывать. А ты пока не умеешь.

— Научусь, — сказал я.

— Научишься, — она кивнула. — Но не торопись. Время работает на тебя. И на неё тоже.

Она не стала объяснять, на кого именно работает время, и я не стал спрашивать. Мы посидели ещё немного, глядя, как ветер срывает с деревьев последние листья и кружит их в воздухе, и я думал о том, что Светлана права — спешить некуда. Госпожа ослаблена, её силы подорваны, и вряд ли она скоро объявится. Но она вернётся. И тогда нужно быть готовым.

После разговора со Светланой я отправился в академию. Раписание изменили для участников турнира, выделив время на тренировки. Но полностью не отменили. Физика магии. Интересный предмет. А после я отправился к Юрию, доделывать новое заклинание.

Его я придумал сам. Это была, как я это обозвал, активная защита. При магическом воздействии на любую часть тела возникал магический щит, но только в том месте, где требовалась защита. Юрий очень высоко оценил моё изобретение, которое почти не тратило энергию, а защищало не хуже купола примерно шестого уровня. И подкинул пару идей по улучшению.

Вечером, когда я вернулся в домик, Арина уже хлопотала на кухне, помогая Василию накрывать на стол, и пахло так вкусно, что у меня заурчало в животе. Лиля сидела в гостиной с книгой по магии огня, делая пометки на полях, и иногда поглядывала на меня, но молчала. Алиска, проснувшаяся к вечеру, устроилась на подоконнике, глядя в окно на темнеющее небо, и её глаза светились золотом в сумерках.

За ужином говорили о пустяках — о погоде, о том, что скоро зима, о том, что хорошо, когда все дома. Арина рассказывала, как прошёл её день и их тренировки. Лиля молчала, но иногда вставляла короткие замечания, и я замечал, как её взгляд скользит по мне, изучающий и внимательный.

Алиска, которая до этого молчала, вдруг подняла голову и посмотрела в окно.

— Пап, там кто-то есть, — сказала она, и в её голосе не было страха — только настороженность. — В лесу. Я чувствую направленное на дом внимание, равнодушное, оценивающее, но не вижу никого. Это странно.

Я встал, подошёл к окну. За ним было темно — только луна, которая только начинала подниматься, освещала верхушки деревьев, и их голые, чёрные ветви тянулись к небу, как переплетённые пальцы. Парк молчал. Только ветер шумел в голых ветвях, да где-то далеко кричала ночная птица.

— Никого, — сказал я, возвращаясь к столу.

— Есть, — повторила Алиска, но спорить не стала.

Поздно вечером, когда все разошлись по комнатам, я сидел на крыльце, глядя на звёзды, которые на нулевой изнанке горели ярче, чем на лице, и чувствовал, как когти под кожей откликаются на моё спокойствие лёгким, едва уловимым теплом. Алиска свернулась у моих ног, положив голову на лапы, и её глаза, золотые в темноте, смотрели в лес.

— Не спится? — спросила она, и её голос раздался в моей голове, сонный, тягучий.

— Не спится, — ответил я.

— Думаешь о ней? О той, что в лесу?

— Думаю.

— Не надо, пап, — она приподняла голову и посмотрела на меня. — Она пока не придёт. Не сегодня. Может быть, не завтра. Но она придёт, если это та, о ком мы думаем. И тогда ты будешь готов.

Я погладил её по голове, и она снова положила морду на лапы, закрыв глаза.

Утро отборочных этапов Кубка первокурсников выдалось на нулевой изнанке ясным и холодным — небо над академией было чистым, без единого облачка, и солнце, поднявшееся уже довольно высоко, заливало стены главного корпуса золотистым светом, делая их почти праздничными, будто сама природа решила отметить это событие. Воздух, однако, оставался по-осеннему свежим, и редкие порывы ветра, гулявшие между зданиями, заставляли студентов ёжиться и поднимать воротники курток, хотя магический фон нулевой изнанки никогда не опускался ниже комфортной отметки — просто привычка, оставшаяся с лица, где осень всегда была сырой и промозглой.

У главного корпуса толпился народ — студенты, преподаватели, приглашённые гости, те, кому посчастливилось получить пригласительные билеты на трибуны, и те, кто просто хотел поглазеть на происходящее, надеясь, что удастся протиснуться поближе к ограждению. Гул голосов стоял такой, что трудно было разобрать отдельные слова — только общий шум, который то нарастал, то затихал, когда на площадке перед судейской ложей объявляли очередного участника. В воздухе пахло свежей выпечкой — студенческий буфет работал на полную мощность, и запах горячих булочек с корицей смешивался с тем особенным, чуть пряным ароматом, который всегда витал над нулевой изнанкой в ясные дни, когда магия, разлитая в воздухе, казалась особенно плотной и осязаемой.

Я стоял в стороне от толпы, прислонившись плечом к колонне у входа в главный корпус, и наблюдал за судейской ложей, которая возвышалась над площадкой на специальном, наскоро сооружённом помосте. Кленов уже был на месте — он сидел в центре, в окружении двух других судей, пожилых магов, которых я видел раньше на лекциях, но никогда не общался с ними лично. Граф был одет в строгий тёмный костюм, без всяких украшений, и выглядел так, будто собрался не на студенческое соревнование, а на важное государственное заседание. Его лицо было непроницаемым, только глаза — холодные, цепкие — время от времени скользили по толпе, выискивая кого-то.

Когда наши взгляды встретились, Кленов не отвёл глаз. Он чуть заметно усмехнулся — так, что заметил бы только тот, кто специально за ним наблюдал, — и в этой усмешке читалось всё: и старая обида, и надежда на реванш, и уверенность, что сегодня он сможет отыграться за прошлые унижения. Его пальцы, лежавшие на подлокотнике кресла, чуть заметно барабанили по дереву — нервное, неконтролируемое движение, которое выдавало его истинное состояние.

— Он злой, — раздался в моей голове голос Алиски, сонный, но внимательный. Она находилась внутри меня, на том ином плане, где обитала последнее время, и её присутствие ощущалось как лёгкое, едва уловимое тепло, разлитое по телу. — Будь осторожен, пап. Он будет гадить, как только сможет.

— Знаю, — мысленно ответил я, отворачиваясь от судейской ложи.

Рядом, переговариваясь вполголоса, стояли Арина, Лиля, Леонид и Игорь. Арина выглядела напряжённой — она то и дело поправляла воротник куртки, хотя тот и так сидел идеально, и поглядывала на список участников, вывешенный у входа, будто боялась, что её фамилию оттуда вычеркнули в последний момент. Её рыжие волосы были сегодня особенно тщательно убраны — она заплела их в тугую косу, которая лежала на плече, и это делало её старше, серьёзнее, чем обычно.

Лиля, наоборот, выглядела спокойной — она стояла, сложив руки на груди, и её лицо не выражало ни волнения, ни страха, только лёгкое, едва заметное любопытство. Её светлые, почти белые волосы были распущены и падали на плечи, обрамляя лицо, которое в утреннем свете казалось ещё более хрупким и юным, чем обычно. Она была магом огня, и я знал, что сегодня ей предстоит показать всё, чему она научилась за последние месяцы.

Леонид был сосредоточен — он уже несколько минут разминал запястья, делая круговые движения, и его губы были плотно сжаты. Он не смотрел ни на кого, только на площадку перед судейской ложей, где уже выстраивались первые участники. Его светлые волосы были аккуратно зачёсаны назад, открывая высокий, гладкий лоб, и в этом образе было что-то почти военное — подтянутость, собранность, готовность к любым неожиданностям.

Игорь, как всегда, стоял чуть поодаль, прислонившись к стене, и его серые глаза с вертикальными зрачками скользили по толпе, не задерживаясь ни на ком. Он был одет в простую тёмную куртку, такие же штаны и высокие ботинки, и выглядел так, будто только что вернулся с прогулки, а не собирался участвовать в соревнованиях, где многие из участников готовились месяцами. Его лицо не выражало ничего — ни волнения, ни интереса, ни даже скуки. Просто спокойствие, граничащее с полным безразличием.

— Все готовы? — спросил я, подходя к ним.

— Готовы, — ответила Арина, и в её голосе прозвучала та же решимость, которую я видел у неё перед первой тренировкой на изнанке. — Идём, покажем этим аристократишкам, что такое настоящая сила.

— Не надо никому ничего показывать, — мягко поправил я её. — Просто сделаем то, что должны.

Арина хотела возразить, но Лиля тронула её за локоть, и она замолчала.

Первым этапом отбора была магическая дуэль. Арену для неё оборудовали за главным корпусом, в небольшом, окружённом высокими стенами дворе, который маги земли специально укрепили, чтобы заклинания не выходили за пределы. Внутри была ровная каменная площадка, посыпанная мелким песком, который хрустел под ногами, и чёткая разметка, обозначавшая границы боя. Над ареной натянули полупрозрачный купол — защиту от случайных выплесков магии, — и этот купол мерцал голубоватым светом, отбрасывая на песок причудливые, постоянно меняющиеся тени.

Трибуны для зрителей располагались амфитеатром, и они были уже заполнены — студенты, преподаватели, приглашённые гости, все хотели посмотреть, кто из первокурсников покажет себя. Студенты старших курсов, которые не участвовали в отборе, заняли лучшие места и теперь обсуждали шансы участников, делая ставки на победу. Кто-то даже принёс с собой блокноты, чтобы записывать результаты, и эти записи, судя по их серьёзным лицам, потом должны были лечь в основу каких-то аналитических отчётов.

Мне предстояло выходить на арену одним из первых. Я стоял у входа в подготовительную зону, где собирались участники, и ждал, когда объявят моё имя. Внутри было тихо — только редкие шаги да приглушённые голоса судей, которые проверяли списки. Пахло старым камнем, пылью и тем особенным, едва уловимым запахом магии, который всегда чувствовался в местах, где её использовали много и часто.

— Андрей Росомахин! — голос судьи разнёсся под сводами, и я шагнул на арену.

Мой первый соперник оказался невысоким, коренастым парнем с рыжими, торчащими в разные стороны волосами и веснушчатым лицом, которое выглядело почти по-детски, если бы не глаза — холодные, оценивающие, профессиональные. Он был одет в простую тёмную куртку, без опознавательных знаков, и его руки, лежавшие на поясе, были крепкими, с короткими, аккуратно подстриженными ногтями. Маг земли, судя по тому, как уверенно он стоял на песке, будто чувствовал каждую песчинку под ногами.

— Барон Росомахин? — парень усмехнулся, и в его усмешке не было злобы — скорее, любопытство. — Я слышал о вас. Говорят, вы сильны.

— Посмотрим, — ответил я, вставая в стойку.

Судья поднял руку, проверяя, готовы ли участники, и, убедившись, что оба кивнули, резко опустил её, объявляя начало боя. Соперник не стал тратить время на разведку — он сразу же атаковал, поднимая из-под моих ног каменные шипы, которые росли прямо из песка, пытаясь пронзить ступни и лодыжки. Заклинание было быстрым, агрессивным, рассчитанным на то, чтобы противник не успел среагировать.

Но я видел магию.

В моих глазах песок под ногами расцвёл серыми, плотными нитями, которые тянулись от соперника к земле, сплетаясь в сложный, пульсирующий узор. Я видел, как энергия течёт по этим нитям, как она концентрируется в точках, где должны были появиться шипы, и как заклинание набирает силу, готовясь к удару.

Я не стал уклоняться. Но видимость щита создал, мне нельзя палить свою истинную силу. И просто потянул за нужную нить — ту, что связывала заклинание с источником, — и плетение рассыпалось, не успев оформиться. Шипы, уже почти достигшие моих ботинок, осыпались песком, не причинив никакого вреда.

На трибунах стало тихо. Соперник замер, и в его глазах мелькнуло непонимание, смешанное со страхом. Он явно не ожидал, что его атаку можно просто так остановить —без уклонения, без видимых усилий.

— Что… — начал было он, но я уже шагнул вперёд, сокращая дистанцию.

Парень попытался атаковать снова, на этот раз создавая перед собой каменную стену, которая должна была защитить его от возможной контратаки. Я видел, как нити сплетаются в плотную, толстую структуру, но он не успел. Я взял его пальцами за кадык и показательно сжал.

— Сдаюсь, — тихо сказал парень, опуская руки. Его лицо было бледным, на лбу выступила испарина, и он смотрел на меня так, будто видел перед собой не человека, а какое-то неведомое чудовище.

Я убрал руку и отступил на шаг. На трибунах повисла тишина, потом раздались редкие, неуверенные хлопки — кто-то аплодировал, кто-то просто не знал, как реагировать на такой быстрый и необычный бой. Кленов, сидевший в судейской ложе, сжал подлокотник кресла так, что костяшки его пальцев побелели, но лицо его оставалось непроницаемым.

Второй бой у меня был против девушки — мага воздуха, высокой, стройной, с короткими, почти мальчишескими волосами и цепким, профессиональным взглядом. Она не стала атаковать сразу — сначала оценивала меня, медленно двигаясь по кругу, и её руки были чуть приподняты, готовые в любой момент выпустить заклинание.

— Ты тот самый, который победил Алексия? — спросила она, не останавливаясь.

— Тот самый, — ответил я, тоже двигаясь по кругу.

— Интересно, — она усмехнулась, и в её глазах мелькнул азарт. — Посмотрим, на что ты способен.

Она атаковала серией воздушных лезвий — быстрых, острых, летящих с разных сторон. Я видел белые, почти прозрачные нити, которые тянулись от её рук ко мне, сплетаясь в смертоносные, пульсирующие узоры. Я уклонялся и отпрыгивал, постепенно сближаясь. Реакции хватало даже на столь быструю магию.

Девушка, заметив это, изменила тактику. Она создала вокруг себя плотный воздушный кокон, который должен был защитить её от любых атак, и начала готовить мощное заклинание, которое, судя по плетению, должно было ударить молнией прямо в центр арены. Нити собирались в её руках, пульсировали, набирали силу, и я видел, как энергия концентрируется, готовая выплеснуться наружу.

Я не стал ждать. Я сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию, и мои пальцы коснулись кокона. Одновременно я спустил обычного светлячка — магию, чтобы освещать путь в темноте. Нужна была визуализация моей атаки. Нити, из которых состоял щит, дрогнули, пошли рябью, и я потянул за главную — ту, что держала всю конструкцию. Кокон рассыпался, как паутина под порывом ветра, и девушка, оставшись без защиты, замерла на секунду, растерянно глядя на свои руки.

— Я сдаюсь, — сказала она, опуская руки. В её голосе не было обиды — только уважение. — Ты действительно силён.

— Ты тоже, — ответил я. — Хороший бой.

Она кивнула и отошла к краю арены, а я вернулся в подготовительную зону, чувствуя, как когти под кожей откликаются на моё спокойствие лёгким, едва уловимым теплом. Алиска внутри меня молчала — она знала, что сейчас не время для разговоров.

Третьим этапом отбора было физическое многоборье. Полосу препятствий развернули на большом поле за академией, где маги земли создали искусственный рельеф: рвы, стены, канаты, подвесные мосты, зоны с маятниками и другие препятствия, которые требовали не только силы, но и ловкости, скорости, умения принимать быстрые решения.

Поле было огорожено высоким забором, чтобы зрители не мешали участникам, и трибуны для зрителей установили прямо на склоне небольшого холма, откуда была видна вся полоса. Я поднялся туда после того, как сдал свои результаты в судейскую комиссию, и сел на свободное место рядом с Ариной и Лилей, которые уже ждали своего выхода.

— Нервничаешь? — спросил я у Арины.

— Немного, — призналась она. — Но это хорошее волнение. Такое, которое помогает, а не мешает.

— Правильно, — кивнул я. — Главное — не торопись и не делай лишних движений. Полоса не любит суеты.

Арина кивнула и снова уставилась на поле, где уже выстраивались первые участники.

Я бежал в первой группе. Рядом со мной на старте стояли ещё четверо — парни и девушки, все в лёгкой спортивной одежде, все сосредоточенные, готовые рвануть с места по сигналу судьи. Леонид был среди них — он стоял чуть поодаль, и его лицо было бледным, но глаза горели.

Судья поднял флажок, и я почувствовал, как в теле просыпается привычная, знакомая собранность — та, что была у меня во время каждой битвы в Колизее, когда ставкой была жизнь, а не просто победа в соревновании.

Флажок опустился — и я побежал.

Полоса давалась мне легко. Не потому, что я был самым сильным или самым быстрым — а потому, что я видел траектории, просчитывал движения на несколько шагов вперёд, как делал это всегда в бою. Стены я перепрыгивал, не замедляясь, канаты проскальзывали между пальцами, когда я перебирался по ним, маятники проходили в сантиметре от спины, не задевая.

Я финишировал вторым — меня опередил какой-то парень из старших курсов, который, судя по всему, занимался лёгкой атлетикой профессионально. Но я не расстроился. Главное — я прошёл, набрал достаточно баллов, чтобы участвовать в следующем этапе.

Арина бежала в третьей группе. Я смотрел с трибун, как она преодолевает стену — не слишком ловко, но упорно, как карабкается по канату, сжимая зубы, как пролетает под маятником, едва не задев его плечом. Она финишировала четвёртой — не лучший результат, но проходной балл она набрала.

— Неплохо для первой попытки, — сказал я, когда она, запыхавшись, поднялась на трибуны.

— Неплохо? — она вытерла пот со лба тыльной стороной ладони и посмотрела на меня с вызовом. — Я хотела быть первой.

— Будешь, — успокоил я. — На тренировках. А сегодня — мы прошли, и это главное.

Арина хотела возразить, но Лиля, сидевшая рядом, тронула её за руку.

— Он прав, — тихо сказала она. — Мы прошли. Это уже победа.

Арина вздохнула и замолчала.

Лиля бежала в своей группе спокойно, размеренно, без лишней суеты. Она не пыталась обогнать всех — она просто делала то, что нужно, чтобы пройти. Стены перелезала методично, канаты преодолевала с расчётом, маятники проходила в тот момент, когда они только начинали движение назад. Она финишировала третьей, и я заметил, как она чуть заметно улыбнулась, увидев свой результат.

Леонид бежал в последней группе, и он выложился на полную — его было видно даже с трибун, как он бежит, стиснув зубы, как его лицо краснеет от напряжения, как мышцы на руках вздуваются, когда он подтягивается на канате. Он финишировал первым в своей группе, и я заметил, как Игорь, стоящий у ограждения, чуть заметно кивнул — одобрительно, по-своему.

Сам Игорь бежал в последней группе, после Леонида. Его выход на полосу стал отдельным зрелищем, которое привлекло внимание даже тех, кто до этого скучал на трибунах. Он не бежал — он летел, перепрыгивая препятствия с лёгкостью, которая казалась неестественной для человека. Стены он брал с одного прыжка, канаты проскальзывали сквозь пальцы, когда он перебирался по ним, и его скорость была такова, что остальные участники даже не пытались за ним угнаться. Он финишировал первым с огромным отрывом, и на трибунах повисла тишина — люди просто не знали, как реагировать на такое.

А потом началось.

Кленов, наблюдавший за этим с судейской ложи, поднялся и что-то сказал одному из помощников. Тот кивнул, быстро спустился с помоста и направился к Игорю, который уже отошёл к краю поля и пил воду из небольшой фляги.

— Ваш результат аннулирован, вы дисквалифицированы, — услышал я голос помощника, когда подошёл ближе. — Вы использовали магию.

Игорь опустил флягу и посмотрел на помощника спокойно, без всяких эмоций.

— Я не маг, — сказал он. — У меня нет магии. Это мои физические способности.

— Это нужно проверить, — помощник не отступал. В его голосе чувствовалась неуверенность, но он явно выполнял приказ, и отступать не собирался.

Я шагнул вперёд, и мой голос зазвучал твёрдо, без тени сомнения.

— В регламенте сказано, что на физическом этапе использование магии запрещено, — сказал я, глядя прямо на помощника, а через него — на Кленова, который всё ещё стоял на помосте, наблюдая за происходящим. — Но Игорь — не маг. У него нет магического дара. Это подтвердит любой артефакт. Если вы сомневаетесь — проверьте.

Помощник колебался. Он посмотрел на Кленова, и граф сделал ему едва заметный знак — отступить. Он не хотел, чтобы проверка выявила, что Игорь действительно не маг. Это означало бы, что его результат легален, и тогда Кленов потерял бы возможность дисквалифицировать его. Лучше было сделать вид, что ошибка произошла по недоразумению.

— Ладно, — сказал помощник, отводя глаза. — Хрошо.

Игорь кивнул и отошёл к трибунам, даже не взглянув на меня. Только когда мы поднялись наверх, он тихо сказал:

— Спасибо.

— Не за что, — ответил я. — Мы команда.

Игорь посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул и отвернулся.

После окончания всех этапов, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и золотистые тона, которые на нулевой изнанке выглядели особенно ярко, почти нереально, студенты начали расходиться. Кто-то праздновал, кто-то, наоборот, расстроенно брёл к выходу, обсуждая свои ошибки, но большинство просто устало двигалось к главному корпусу, где можно было перекусить и отдохнуть.

Я задержался на скамье у старого дуба — того самого, под которым вчера сидел со Светланой. Отсюда был виден и край парка, и тени, сгущающиеся между деревьями по мере того, как солнце опускалось всё ниже. Я смотрел на закат и чувствовал, как когти под кожей откликаются на моё спокойствие лёгким, едва уловимым теплом. Алиска внутри меня дремала, но иногда её сознание вспыхивало, будто она что-то чувствовала.

Вдруг мой взгляд зацепился за движение — в тени деревьев, у самой кромки парка, стояла фигура. Невысокий человек в сером плаще, с капюшоном, надвинутым на лицо. Он не двигался, не пытался приблизиться — просто стоял и смотрел. Лица не было видно, только смутные очертания, и даже моё магическое зрение не могло разглядеть под плащом ничего определённого — будто фигура была соткана из тени и воздуха.

«Кто это?» — мысленно спросил я.

«Не знаю, — ответила Алиска, и в её голосе впервые за долгое время прозвучала настороженность. — Но это не тот, кто был в лесу. Другой».

«Что ты чувствуешь?»

«Он старый, — сказала Алиска. — Очень старый. И он смотрит на тебя».

Я смотрел на фигуру. Та не двигалась. Через несколько секунд — моргнуть не успеваешь — её не стало. Только колыхнулись ветки на том месте, где она только что стояла, будто кто-то прошёл сквозь них, не потревожив воздуха.

'Он ушёл, — сказала Алиска.

Я посидел ещё немного, глядя на опустевшую кромку парка, потом поднялся и пошёл к выходу.

Вечером, когда все собрались в домике на ужин, Арина была в приподнятом настроении — все прошли, команда укомплектована, и теперь оставалось только готовиться к финалу. Она рассказывала о своих забегах, жестикулируя так активно, что чуть не опрокинула чашку с чаем, и Лиле пришлось перехватить её руку.

Василий, как всегда, накрыл стол по высшему разряду — горячие пироги с мясом, от которых исходил такой аромат, что даже Алиска, дремлющая внутри меня, проснулась и попросила «кусочек, самый маленький». И тут же появилась. Василий ментнулся было за её личной мисочкой с отборными сортами мяса, но остановился, увидев интерес к пирожкам.

Лиля рассказывала о своих боях — спокойно, без лишних эмоций, но я заметил, как её глаза блестят, когда она говорит о том, как ей удалось победить соперника, который был сильнее её по рангу.

— Я просто сделала то, чему меня учили, — сказала она в конце. — Не больше.

— Скромничаешь, — усмехнулась Арина. — Я видела твой последний бой. Ты была великолепна.

Лиля покраснела, но ничего не ответила.

Леонид был молчалив, но доволен — он прошёл, и это было главное. Игорь, как всегда, не проронил ни слова, только кивнул, когда я поднял кружку с чаем в знак того, что все они сегодня сделали важный шаг.

Поздно вечером, когда все разошлись по комнатам и домам, я сидел на крыльце, глядя на звёзды, которые на нулевой изнанке горели ярче, чем на лице, и думал о странном наблюдателе в парке. Алиска внутри меня свернулась клубком и дремала, но иногда её сознание вспыхивало, будто она что-то чувствовала.

«Он не опасен, — сказала она наконец. — Пока».

«Откуда ты знаешь?»

«Не знаю. Чувствую».

Утро началось с того, что Василий, подавая мне завтрак, снова принялся ворчать — на этот раз о том, что «барин себя не бережёт, тренируется до изнеможения, а потом спать ложится за полночь, и это в его-то возрасте, когда организм должен отдыхать и набираться сил». Я слушал вполуха, кивал в нужных местах и методично уничтожал блины со сметаной, потому что знал: день предстоит долгий, и сил понадобится много.

Арина сидела напротив, пила чай и поглядывала на меня с тем выражением, которое я уже научился распознавать — она что-то задумала.

— Ты сегодня тренируешь команду? — спросила она, отставляя чашку.

— Да, после обеда, — ответил я. — На малой арене. Хочу отработать передачи, эстафету.

— Мы с Лилей придём посмотреть, — она сказала это таким тоном, будто не спрашивала разрешения, а констатировала факт.

— Приходите, — как будто я мог запретить, ага. — Лишние глаза не помешают, может, заметите то, что я пропустил.

Лиля, сидевшая рядом с книгой по магии огня, подняла голову и чуть заметно улыбнулась.

— Вряд ли мы заметим то, что пропустил ты, — тихо сказала она. — Но посмотреть интересно.

— Вот и отлично, — я доел последний блин, вытер губы салфеткой и поднялся. — Встречаемся на арене в три.

Малая арена встретила меня запахом нагретого солнцем песка и тишиной — редкие зрители на трибунах ещё не собрались, только несколько студентов тренировались в дальнем конце, и их голоса доносились приглушённо, эхом отражаясь от высоких стен.

Леонид уже был на месте. Он стоял у края арены, разминаясь, и я заметил, что он выглядит сосредоточенным, даже суровым — брови сдвинуты, губы сжаты, на лбу залегла глубокая морщина. Увидев меня, он кивнул и подошёл ближе.

— Доброе утро, учитель, — сказал он.

— Доброе, — я огляделся. — Игорь ещё не приходил?

— Нет, — Леонид покачал головой. — Но он обещал быть.

— Тогда начнём без него, — кивнул я. — Покажи, как ты подготовился к старту.

Мы вышли на дорожку, и я объяснил, что хочу от него на первом этапе эстафеты. Старт — это не просто скорость, это умение взять артефакт и сразу войти в нужный ритм, не сбиваясь на препятствиях.

— Попробуй, — я отступил в сторону.

Леонид рванул с места, но я сразу увидел ошибку — он слишком резко наклонился вперёд, сместив центр тяжести, и на первом же повороте его повело. Он удержался, но время потерял.

— Стоп, — сказал я, когда он добежал до меня. — Ты спешишь. Не надо вырывать старт, надо плавно набирать скорость. Смотри.

Я встал на его место, взял артефакт — небольшой гладкий камень, который мы использовали для тренировок, — и показал, как надо. Раз, два, три — плавное ускорение, корпус чуть наклонён, ноги работают как пружины. Я пробежал дистанцию, даже не запыхавшись, и вернулся к Леониду.

— Понял?

— Кажется, да, — он выглядел озадаченным, но кивнул.

— Не «кажется». Давай ещё раз.

Он попробовал снова, и на этот раз получилось лучше. Не идеально, но лучше. Я кивнул, одобряя.

Вторую попытку он сделал почти без ошибок, и я заметил, как его лицо чуть расслабилось.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь отдыхай. Игорь скоро придёт, будем отрабатывать передачи.

Игорь появился через десять минут, бесшумно, как тень. Он был одет в свою обычную тёмную куртку, и выглядел так, будто только что проснулся — хотя я знал, что он не спит подолгу и всегда готов к бою.

— Опоздал, — сказал я без осуждения, просто констатируя факт.

— Знаю, — он пожал плечами. — Простите, парни, были причины, но я здесь.

— Хорошо. — я слегка напрягся. — У тебя возникли проблемы?

— Ничего, с чем я бы не справился самостоятельно, — улыбнулся монстр в человечьей шкуре. — Но за вопрос спасибо, польщён.

— Леонид, вставай на старт! — я пожал плечами и переключился на работу. Захочет, расскажет. — Игорь, ты замыкаешь передачу. Будем отрабатывать.

Я объяснил схему: Леонид бежит первый отрезок, передаёт артефакт мне, я — второй, самый сложный, а Игорь финиширует. Игорь слушал внимательно, не перебивая, и только когда я закончил, спросил:

— Почему ты бежишь середину?

— Потому что там самое сложное препятствие, — ответил я. — Там нужно не просто быстро бежать, но и принимать решение на ходу. С этим я справлюсь лучше вас обоих. Это не хвастовство — это факт. Ты быстрее меня на прямой, Леонид лучше стартует. А я — универсал.

Игорь посмотрел на меня, потом кивнул.

— Логично, хотя и я бы справился. Но ты — лидер, решать тебе.

Мы встали на позиции. Я дал сигнал, и Леонид рванул с места — на этот раз правильно, без ошибок. Он быстро набрал скорость, и через несколько секунд уже подбегал ко мне, протягивая артефакт.

Я взял его на ходу — легко, без заминки, потому что видел траекторию его руки за долю секунды до того, как он её выбросил. Это было то, чему нельзя научиться, то, что давалось только опытом и врождённым чутьём. А ещё новым заклинанием реакции, что я себе вшил. Леонид, глядя на это, чуть заметно покачал головой — то ли с восхищением, то ли с завистью.

Я побежал свой отрезок. Центральная часть полосы была утыкана маятниками — тяжёлыми бревнами, которые раскачивались на цепях, и нужно было проскочить между ними, не задев ни одного. Я видел траектории их движения, просчитывал моменты, когда можно проскочить, и делал это без остановки, на полной скорости.

Артефакт я передал Игорю идеально — вложил в руку, когда тот уже разогнался, и он даже не сбил дыхания.

Игорь финишировал первым, с огромным отрывом — это было ожидаемо. Он был быстрее любого человека, и я знал, что на финальном отрезке это даст нам преимущество, которого не будет ни у одной другой команды.

Мы остановились перевести дыхание. Леонид тяжело дышал, упираясь руками в колени. Игорь стоял ровно, даже не запыхавшись. Я чувствовал себя нормально — нагрузка была серьёзной, но не запредельной.

— Неплохо для первого раза, — сказал я. — Но есть над чем работать. Леонид, твоя передача мне — чуть затянута. Ты ждёшь, пока я подойду ближе, а надо вкладывать в руку на дистанции. Я успею.

— Боюсь промахнуться, — признался он.

— Не промахнёшься, — твёрдо сказал я. — Я всегда успею подстроиться. Твоя задача — отдать. Моя — принять. Доверяй, учись работать в команде. Это невероятно важный навык, доверять спину другу.

Он кивнул.

Мы повторили ещё три раза, и с каждой попыткой получалось лучше. Леонид перестал нервничать, Игорь начал двигаться чуть быстрее на подхвате — я заметил, как он смещается в сторону, чтобы принять передачу под более удобным углом. Он учился быстро, хотя и не подавал виду.

— Хорошо, — сказал я после пятой попытки. — На сегодня достаточно. Завтра в это же время.

Мы вышли с арены, и я заметил, что на трибунах сидят Арина и Лиля — они пришли, как и обещали, и смотрели на нас, перешёптываясь.

— Ну как? — спросил я, подходя к ним.

— Ты был великолепен, — Арина не стала скромничать. — Леонид старается, это видно. А Игорь — машина. Но без тебя они бы рассыпались. Ты держишь ритм.

— Это моя работа, — я пожал плечами.

— Ты не просто держишь ритм, — тихо сказала Лиля. — Ты создаёшь его. Они подстраиваются под тебя, а не ты под них. Это и есть лидерство.

Я посмотрел на неё. Она говорила спокойно, без лести, просто констатируя факт.

— Спасибо, — сказал я. — Приятно слышать, особенно от таких красавиц.

После тренировки я пошёл в главный корпус — нужно было сдать какие-то бумаги в деканат. Коридоры были почти пустыми, только редкие студенты проходили мимо, и мои шаги гулко отдавались от каменных стен.

На полпути я увидел Кленова.

Он вышел из-за угла неожиданно — может быть, специально поджидал, может быть, просто так совпало. Выглядел он хуже, чем в прошлый раз: под глазами залегли тени, лицо было бледным, и даже его идеально сидящий костюм не скрывал усталости. Но глаза — холодные, цепкие — смотрели по-прежнему.

— Росомахин, — он остановился, преграждая мне путь. — Я слышал, ты готовишь команду к эстафете.

— Слухи не врут, — ответил я, тоже останавливаясь. — Что-то не так?

Да, он постарел, причём заметно. Моя помощь в его аресте явно не прошла для него даром. Выяснять, как он смог оправдаться и освободиться я не буду, после драки кулаками не машут. Вот только, если бы я знал, что он окажется на свободе, ещё и в академии, где я учусь, я бы следил за его судьбой.

— Всё так, — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Просто хочу предупредить: командный этап — это не твои одиночные бои. Там не получится выиграть за счёт одного лишь дара. Нужна слаженность. А у тебя, я смотрю, в команде — граф-недотёпа и какой-то беспаспортный, которого даже магией проверить нельзя.

Я смотрел на него спокойно, не отводя глаз. Его слова не задевали — они были слишком предсказуемыми.

— Вы плохо знаете мою команду, граф, — сказал я ровным голосом. — И ещё хуже знаете меня. Я вытяну, мы вытянем, вопрос только в том, как быстро.

Он попытался сказать что-то ещё, но я перебил:

— Вы бы лучше за судейством следили. Приходят тут всякие с тупыми обвинениями, некрасиво, проверили бы их на всякий. А за команду не волнуйтесь — она у меня лучшая.

Кленов побледнел ещё сильнее — если это вообще было возможно. Его пальцы сжались в кулаки, но он сдержался.

— Ты ещё вспомнишь мои слова, мальчик, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Когда твои «друзья» подведут тебя в решающий момент.

— Не подведут, — ответил я. — А если и подведут, я справлюсь один. Вы же знаете. Но в своих парнях я уверен, как в себе, а может, и больше.

Я развернулся и пошёл дальше, не дожидаясь ответа. За спиной было тихо — только его дыхание, тяжёлое, прерывистое. Похоже, у него были проблемы не только со мной, а ещё и со здоровьем. Но это уже не моя забота, лечить его я точно не буду.

Вечером, когда солнце уже село и на нулевой изнанке зажглись первые звёзды, я сидел на крыльце домика. Было холодно — осень давала о себе знать даже здесь, — но я не хотел заходить в тепло. Нужно было проветрить голову после всего, что случилось за день.

Дверь скрипнула, и рядом со мной опустился Леонид. Он был в домашней куртке, накинутой на плечи, и выглядел уставшим, но не разбитым.

— Учитель, — начал он, помедлив. — Я хочу извиниться. За сегодня. За ошибки.

— За какие ошибки? — я повернулся к нему. — Ты не ошибался. Ты учился. Разница есть.

Он удивлённо посмотрел на меня.

— Но я же чуть не упал на старте, и передача была неточной, и…

— И ты это заметил, — перебил я. — И исправил. Это главное.

Я помолчал секунду, подбирая слова. Не хотелось говорить лишнего, но и молчать было нельзя — он ждал.

— Знаешь, в начале моего пути я тоже ошибался, — сказал я. — Много раз. Меня учил один человек — он никогда не ругал меня за ошибки. Он просто показывал, как надо. И я смотрел, запоминал, пробовал снова. Я стал лучшим не потому, что не ошибался. А потому, что исправлял ошибки быстрее других.

Леонид слушал внимательно, не перебивая.

— Вы никогда не рассказывали о том, кто вас учил, — тихо сказал он.

— На то были причины, — я не стал вдаваться в подробности. — Но суть не в этом. Суть в том, что ты на правильном пути. Завтра покажешь, чему научился сегодня. И послезавтра. И на Кубке.

— Не подведу, — твёрдо сказал он.

— Знаю, — я хлопнул его по плечу. — Поэтому ты и в моей команде.

Он кивнул, поднялся и ушёл к себе домой, ни говоря больше ни слова. Я остался один, глядя на звёзды.

«Ты сегодня был хорош, пап», — раздался в голове голос Алиски. Она проснулась — или просто решила напомнить о себе.

«Я всегда хорош», — мысленно усмехнулся я.

«Знаю. Но сегодня особенно. Ты их повёл за собой. Как настоящий вожак».

«Они сами идут. Я просто показал дорогу».

«Скромничаешь».

«Нет. Констатирую факты».

Алиска тихо рассмеялась у меня в голове, и я почувствовал, как тепло разливается по телу — там, где она находилась внутри меня, на своём ином плане.

«Спи, пап, — сказала она. — Завтра будет новый день».

«Завтра будет новый день», — согласился я.

Я поднялся, отряхнул штаны и зашёл в дом. Василий уже закрывал ставни, ворча себе под нос, что «барин опять простудится на этом сквозняке». Арина и Лиля сидели в гостиной — Арина что-то читала, Лиля делала пометки в своей тетради по магии огня. Увидев меня, они подняли головы, но ничего не сказали — только улыбнулись, и этого было достаточно.

Я поднялся к себе, разделся и лёг в кровать. Алиска внутри меня свернулась клубком и затихла, и я почувствовал, как её спокойствие передаётся мне.

Субботнее утро на нулевой изнанке выдалось на удивление тёплым — солнце, поднявшееся уже довольно высоко, заливало стадион золотистым светом, и даже редкие облака, проплывавшие над головой, казались не серыми, а почти праздничными, будто сама природа решила, что сегодня важный день.

Я подошёл к стадиону, когда первые участники уже разминались на поле, а трибуны потихоньку заполнялись студентами, преподавателями и приглашёнными гостями. Арина и Лиля нашли места в третьем ряду, у самого ограждения, и я заметил, что они пришли не одни — рядом с ними сидели несколько девушек с их потока, которые что-то оживлённо обсуждали, поглядывая на трассы испытания.

Леонид ждал меня у входа, и вид у него был такой, будто он не спал всю ночь — лицо бледное, под глазами залегли тени, но взгляд сосредоточенный, почти злой.

— Ты готов? — спросил я, подходя.

— Должен быть, — ответил он, и в его голосе прозвучала та же смесь страха и решимости, которую я видел у новичков перед их первым боем на арене.

— Не «должен быть», — поправил я. — «Готов». Или нет. Так что — да или нет?

Он посмотрел на меня, сглотнул, потом кивнул.

— Да. Готов.

— Отлично, — я хлопнул его по плечу. — Игорь уже здесь?

— Он внутри, на стадионе, — Леонид кивнул в сторону входа. — Пришёл раньше всех, даже меня. Сказал, что хочет посмотреть на полосу до старта.

Я не удивился. Игорь был из тех, кто не оставляет ничего на волю случая, и я ценил его за это.

Мы прошли на стадион, и я увидел, что организаторы подготовились основательно — полоса препятствий была длинной, со сложными элементами. Помимо маятников и стен, добавили зону с «зыбучим песком», где нужно было бежать, почти не касаясь земли, и участок с магическими ловушками, которые срабатывали в случайном порядке, заставляя участников постоянно менять траекторию. Вокруг полосы стояли судьи с блокнотами и артефактами фиксации времени, и их сосредоточенные лица говорили о том, что расслабляться никому не позволят.

Кленов, как всегда, сидел в судейской ложе, и его мрачное лицо выделялось на фоне остальных судей, которые выглядели скорее заинтересованными, чем строгими. Он заметил меня, и наши взгляды встретились на секунду — он не отвёл глаз, только чуть заметно усмехнулся, будто хотел сказать: «Посмотрим, как ты запоешь сегодня». Я не стал отвечать на эту безмолвную провокацию и отвернулся.

Игорь стоял у края беговой дорожки, прислонившись плечом к стене, и смотрел на полосу. Его лицо, как всегда, не выражало ничего, но я заметил, как его глаза скользят по препятствиям, запоминая расположение каждого.

— Ну как? — спросил я, подходя.

— Бежать можно, — ответил он. — Зона с ловушками — самая сложная. Они срабатывают не по времени, а по движению. Если бежать прямо, попадёшь под удар.

— Я заметил, — я кивнул. — Поэтому я и бегу центральный этап. У меня есть опыт уклонения.

Игорь посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение.

— Тогда не подведи, — сказал он.

— Не подведу, — усмехнулся я.

Первыми на старт вышла команда парней — четверо с факультета боевой магии, все рослые, крепкие, с квадратными челюстями и взглядами, полными уверенности в своей победе. Они разминались на дорожке, перебрасываясь короткими фразами, и я заметил, как их капитан — рыжий, с короткой стрижкой и веснушчатым лицом — поглядывает на трибуны с таким видом, будто уже видит себя на пьедестале.

Арина, сидевшая неподалёку, наклонилась к Лиле и что-то сказала, и я услышал обрывок её фразы: «…эти точно перегорят, слишком много пафоса». Лиля кивнула, не отрывая глаз от поля.

Судья поднял флажок, и команда рванула с места. Первый участник бежал хорошо — быстро, без ошибок, и передал артефакт второму идеально. Второй тоже справился, хотя на стене чуть замешкался, но третий… третий, видимо, решил, что он самый быстрый, и попытался проскочить зону с маятниками на полной скорости.

— Сейчас упадёт, — сказал Игорь, и я услышал в его голосе равнодушие человека, который уже знает, чем это кончится.

Игорь не ошибся. Парень не рассчитал траекторию первого же маятника, задел его плечом, его развернуло, и он рухнул на песок, выронив артефакт. Толпа охнула, кто-то засвистел, кто-то выкрикнул что-то нецензурное — я не разобрал, но тон был явно неодобрительный.

— Вставай! — заорал его капитан с другого конца полосы. — Вставай, твою мать!

Парень поднялся, но время было потеряно, и команда финишировала с результатом, который даже не вошёл в тройку лучших по итогу.

— Перегорели, — прокомментировала Арина, когда я подошёл к трибунам попить воды. — Слишком хотели победить. Ничего не поделаешь, молодость.

— А ты откуда знаешь? — спросил я, усмехнувшись.

— Сама такая была, — она пожала плечами. — В прошлом году на областных соревнованиях по стрельбе из лука. Я так хотела выиграть, что на последнем выстреле забыла прицелиться.

— И что?

— Промазала, — она вздохнула. — С тех пор учусь спокойствию. Не всегда получается, но я стараюсь.

Лиля, сидевшая рядом, чуть заметно улыбнулась, но ничего не сказала.

Вторая команда была полной противоположностью первой — никакой бравады, никаких громких криков. Четверо парней и девушек, одетых в простую, удобную форму, они выглядели так, будто пришли не на соревнование, а на плановую тренировку. Их капитан, невысокий черноволосый парень с серьёзным лицом, перед стартом что-то тихо сказал своим, и они синхронно кивнули.

— Эти — надёжные, — заметил Игорь, и в его голосе впервые прозвучала нотка уважения. — Не быстрые, но стабильные.

Он оказался прав. Команда бежала ровно, без ошибок, но без блеска. Они не пытались обогнать всех на старте, не рисковали на маятниках, не спорили с судьями. Они просто делали то, что нужно, чтобы пройти, и финишировали со средним временем, которое, тем не менее, оказалось лучше, чем у первой команды.

Кленов в судейской ложе одобрительно кивнул — видимо, ему нравилась такая стабильность, предсказуемость, отсутствие риска. Я заметил, как он что-то записал в свой блокнот, и подумал, что, наверное, делает ставки на эту команду.

— Хорошо бегут, — сказал Леонид, глядя на экран, где высветилось время. — Но мы быстрее.

— Мы быстрее, — подтвердил я. — Если не будем совершать глупых ошибок.

Третья команда была звёздной — их объявили как «главных фаворитов» ещё до старта, и они вели себя соответственно. Кричали на всю арену, размахивали руками, показывали соперникам неприличные жесты. Их капитан, высокий светловолосый парень с надменным лицом, перед стартом подошёл к судейской ложе и что-то сказал Кленову, и граф, к моему удивлению, ответил ему с лёгкой улыбкой.

— Знакомые? — спросил я у Арины, кивнув в их сторону.

— Племянник какого-то столичного чиновника, — она скривилась. — Говорят, у него связи везде, даже в судейской коллегии. В общем, мажор.

— Посмотрим, как он побежит, — сказал я.

Команда стартовала агрессивно, с вызовом — первый участник вырвался вперёд, опережая виртуального лидера, и на первом же препятствии чуть не сбил судью, который стоял слишком близко к дорожке. Судья возмущённо замахал руками, но парень даже не извинился — просто пробежал мимо, бросив что-то нецензурное.

— Наглецы, — покачала головой Лиля.

— Наглость — второе счастье, — философски заметила Арина. — Посмотрим, что будет на финише.

На середине дистанции, когда второй участник передавал артефакт третьему, произошло то, чего никто не ожидал — капитан команды, который бежал третий этап, не взял артефакт, а просто отмахнулся от него, будто хотел показать, что он и без него справится. Артефакт упал на песок, и судьи засвистели.

— Нарушение! — крикнул кто-то из судейской ложи. — Передача не засчитана!

Капитан попытался спорить, размахивая руками, но артефакт лежал на земле, и правила есть правила. Команда потеряла десять секунд на подъём артефакта и финишировала с результатом, который был хуже, чем у второй команды.

Толпа свистела, кто-то кричал «позор!», кто-то смеялся. Кленов в судейской ложе сидел с каменным лицом, и я заметил, как его пальцы сжали подлокотник кресла.

— Поделом, — сказал Игорь, и в его голосе прозвучало редкое для него удовлетворение.

— Не любят они работать в команде, — добавил Леонид. — Каждый сам за себя. На индивидуальных соревнованиях они, может быть, и сильны, а в эстафете — нет.

— Поэтому мы их и обойдём, — сказал я. — Потому что мы — команда.

Наступила наша очередь. Мы вышли на стартовую позицию, и я заметил, как трибуны оживились — многие знали меня в лицо после отборочных этапов, и кто-то даже крикнул: «Росомахин, давай!» Я поднял руку, приветствуя их, и повернулся к своим.

Леонид стоял на первом этапе, и его лицо было бледным, но глаза горели. Игорь — на финише, бесстрастный, как всегда. Я — в центре, на самом сложном участке.

— Леонид, — сказал я, подходя к нему. — Ты готов.

Это был не вопрос. Утверждение.

— Готов, — ответил он, и в его голосе не было сомнений.

— Не думай о времени, — продолжил я. — Думай о ритме. Делай, как на тренировке. Твоя задача — не обогнать всех, а дать мне и Игорю возможность сделать своё дело. Ты справишься.

Он кивнут, сжал артефакт в руке.

Судья поднял флажок. Тишина на трибунах стала почти осязаемой — только ветер шумел да где-то далеко кричала птица.

Флажок опустился.

Леонид рванул с места, и я сразу увидел, что он делает всё правильно — плавный старт, корпус чуть наклонён, ноги работают как пружины. Он пробежал первый отрезок без ошибок, не сбивая дыхания, и уже через несколько секунд подбегал ко мне, протягивая артефакт.

Я взял его на ходу — легко, без заминки, потому что видел траекторию его руки за долю секунды до того, как он её выбросил. Леонид даже не сбавил скорости, и я успел заметить, как его лицо на секунду расслабилось — он сделал то, что должен был.

Теперь мой черёд.

Центральный участок был самым сложным — зона с магическими ловушками, которые срабатывали в случайном порядке, заставляя постоянно менять траекторию. Я видел магию — серые, пульсирующие нити, которые тянулись от артефактов к точкам активации, и я знал, куда упадет следующий удар, прежде чем он начинал формироваться.

Я бежал, не сбавляя скорости. Уклонялся, перепрыгивал, пригибался — и делал это так, будто всю жизнь только этим и занимался.

Сзади, с трибун, доносились крики — я не разбирал слов, но чувствовал, как толпа реагирует на каждое моё движение, как напряжение растёт с каждой секундой.

Я выскочил из зоны ловушек и передал артефакт Игорю. Он взял его идеально — даже не взглянув, просто протянул руку, и артефакт лёг в его ладонь, будто он ждал его всё это время.

Игорь финишировал великолепно. Его скорость была такова, что даже судьи, привыкшие ко всему, невольно замерли, глядя на экран с результатом. Он бежал, как выпущенная из лука стрела, и никто не мог с ним сравниться.

Когда он пересек финишную черту, на табло загорелось лучшее время дня.

Толпа взорвалась. Кто-то свистел, кто-то кричал «браво!», кто-то просто хлопал в ладоши, не в силах вымолвить ни слова.

Я подошёл к Леониду, который стоял, упершись руками в колени, и тяжело дышал.

— Ты сделал это, — сказал я.

— Мы сделали это, — ответил он, выпрямляясь, и я увидел, как его глаза блестят — то ли от слёз, то ли от пота.

Игорь подошёл к нам, и я заметил, как он чуть заметно кивнул — одобрительно, по-своему.

— Неплохо, — сказал он.

— Неплохо? — Леонид усмехнулся. — Лучшее время дня!

— Пока да, — ответил Игорь. — Но это только полуфинал.

Как только мы отошли от финишной черты, нас окружили.

Студенты, которых я знал только в лицо, хлопали нас по плечам, жали руки, говорили что-то ободряющее — я не разбирал слов, потому что говорили все одновременно, и в этом гуле голосов было трудно выделить отдельные фразы. Кто-то крикнул: «Росомахин, ты машина!», кто-то добавил: «Леонид, молодец!», и я заметил, как Леонид, услышав это, чуть заметно покраснел.

— Вы были великолепны! — воскликнула девушка с нашего потока, которую я видел на лекциях по истории магии. Её звали, кажется, Настя, и она всегда сидела на первой парте и старательно конспектировала каждое слово преподавателя. — Я никогда не видела, чтобы кто-то так проходил зону с ловушками!

— Это опыт, — ответил я, не вдаваясь в подробности.

— Научите? — она посмотрела на меня с надеждой.

— Если будет время, — я улыбнулся.

К Леониду подошли двое парней с его факультета и что-то сказали ему на ухо — он засмеялся, и я впервые за долгое время увидел его по-настоящему расслабленным.

— Ты был хорош, — сказал один из них. — Я думал, ты упадёшь на первом же повороте, а ты — нет.

— Сам упадёшь, — ответил Леонид, и они обменялись дружескими ругательствами, которые я не стал разбирать.

Игорь стоял чуть поодаль, и я заметил, как две девушки подошли к нему, что-то спросили. Он ответил коротко, односложно, но они не отставали.

— Как вам удаётся так быстро бегать? — спросила одна из них, та, что повыше, с длинными светлыми волосами и ярко-зелёными глазами. — Вы же не маг?

— Удача, — ответил Игорь, и его лицо не выражало ничего.

— Не скромничайте, — вторая, более низкая и круглолицая, с рыжими кудряшками, улыбнулась. — Мы видели, как вы бежали. Это было невероятно.

Игорь посмотрел на них долгим взглядом, потом пожал плечами.

— Спасибо, — сказал он и отвернулся.

Девушки переглянулись, но отставать не стали.

— Если захотите поужинать с нами сегодня, мы будем в кафе «Уют» после шести, — сказала светловолосая, и в её голосе прозвучала такая откровенная надежда, что я невольно усмехнулся.

Игорь снова посмотрел на них, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не замечал — может быть, удивление, а может быть, смущение.

— Подумаю, — ответил он.

Девушки ушли, и я подошёл к нему.

— У тебя поклонницы, — сказал я.

— Похоже на то, — он не выглядел ни польщённым, ни раздражённым — просто констатировал факт.

— Пойдёшь?

— Не знаю, — он помолчал. — Может быть. Если будет время.

Я не стал настаивать. Игорь был взрослым человеком, и пусть сам решает, как ему проводить вечера.

Арина и Лиля спустились с трибун, и Арина, не стесняясь, обняла меня прямо при всех.

— Ты был великолепен, — сказала она, и в её голосе прозвучала такая искренняя гордость, что я на секунду растерялся.

— Спасибо, — ответил я, отстраняясь.

— Я не про тебя, — она усмехнулась. — Я про команду. Вы были великолепны все.

— Игорь особенно, — добавила Лиля, и Игорь, услышав это, чуть заметно кивнул.

— Ладно, — сказал я. — Пойдёмте, отметим.

После того как объявили окончательные результаты — мы вышли в финал с лучшим временем дня, — к нам подошёл Кленов.

Он выглядел уставшим — тени под глазами стали глубже, лицо было бледным, и даже его идеально сидящий костюм не скрывал напряжения, которое читалось в каждом его движении.

— Поздравляю, Росомахин, — сказал он, и в его голосе не было ни тепла, ни искренности — только холодная, вынужденная вежливость. — Вы показали хороший результат.

— Спасибо, — ответил я. — Мы старались.

— Старались, — он усмехнулся, и в этой усмешке я услышал что-то, от чего мне стало неуютно. — Посмотрим, как вы будете выглядеть в финале. Там будет сложнее.

— Мы готовы, — сказал я.

— Надеюсь, — он развернулся и ушёл, даже не взглянув на Леонида или Игоря.

— Какая же он сволочь, — тихо сказала Арина, глядя ему вслед.

— Согласен, — ответил я. — Но не будем о нём. Мы сегодня победили.

Вечером, когда солнце уже село и на нулевой изнанке зажглись первые звёзды, мы сидели в нашем домике за большим столом, и Василий, как всегда, накрыл поляну так, что есть было не перестать — горячие пироги с мясом, жареная картошка с грибами, соленья, которые он заготовил ещё в начале осени, и огромный самовар с чаем, от которого шёл пар и пахло травами.

— За команду! — провозгласила Арина, поднимая кружку с чаем.

— За команду! — повторили мы, и я заметил, как Леонид, обычно сдержанный, улыбается во весь рот.

— Я так волновался перед стартом, — сказал он, откусывая кусок пирога. — Думал, что упаду, что не смогу, что подведу вас.

— Но не подвёл, — сказал я.

— Не подвёл, — он кивнул. — Потому что вы сказали: «Делай, как на тренировке». И я делал. И получилось.

— Получилось, — подтвердил Игорь, и это было, наверное, самое длинное его высказывание за весь день.

Арина и Лиля переглянулись, и я заметил, как Арина чуть заметно подмигнула Лиле — они явно что-то задумали, но я не стал спрашивать, что именно.

— Кстати, — сказала Арина, поворачиваясь к Игорю. — К тебе сегодня подходили какие-то девушки.

— Подходили, — он не отрицал.

— И что ты им ответил?

— Сказал, что подумаю.

— А что думать? — Арина усмехнулась. — Девушки красивые, вежливые. Сходил бы, развеялся.

— Может быть, — ответил Игорь, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала нотка смущения.

Леонид, услышав это, фыркнул в кружку, и я понял, что сегодняшний день действительно удался.

Поздно вечером, когда все разошлись по комнатам, я сидел на крыльце, глядя на звёзды, и чувствовал, как Алиска внутри меня подаёт голос.

«Ты доволен, пап?» — спросила она, и в её голосе не было обычной сонливости — скорее, спокойная удовлетворённость.

«Доволен, — ответил я. — Но это только половина дела. Впереди финал».

«Кленов всё-таки постарается нагадить, — сказала она, и в её голосе прозвучала уверенность, которая могла означать только одно: она чувствовала это, чувствовала его злость и его желание отомстить. — Он не простил тебе вчерашнего разговора».

«Пусть попробует, — ответил я. — Я готов».

Утро после триумфального прохождения командного этапа выдалось на удивление спокойным — солнце светило в окна, Василий, как всегда, гремел посудой на кухне, и в воздухе пахло блинами и топлёным маслом. Я сидел за столом, методично уничтожая очередную порцию, когда в дверь постучали, и на пороге появился наш верный мажордом с конвертом в руках, перевязанным тёмно-синей лентой с серебряной печатью.

— Ваше благородие, — он протянул мне письмо, и в его голосе прозвучало то особенное, почтительное выражение, которое он использовал только когда речь шла о действительно важных вещах. — Только что доставили. Посыльный сказал, что ответ нужен сегодня до обеда.

Я взял конверт, взвесил на ладони — бумага плотная, дорогая, печать с изображением какой-то птицы с длинным клювом. Внутри оказалось приглашение, написанное каллиграфическим почерком, с завитушками и тщательно выведенными буквами.

«Многоуважаемый барон Андрей Сергеевич Росомахин, — начиналось письмо, и я невольно усмехнулся, потому что такие обороты речи обычно использовали старики из высшего общества, а не студенты. — Позвольте пригласить вас и ваших спутниц на скромный ужин в честь завершения отборочных этапов Кубка первокурсников, который состоится сегодня в моём особняке на нулевой изнанке академии. Буду рад видеть вас в числе гостей. С уважением, княжич Владимир Сергеевич Дятлов».

— Княжич Дятлов? — я поднял бровь, поворачиваясь к Арине, которая как раз вошла в столовую и теперь с любопытством разглядывала конверт.

— Дай посмотреть, — она выхватила письмо из моих рук, пробежала глазами и присвистнула. — Ого, это серьёзно. Владимир Дятлов — внучатый племянник того самого князя Дятлова, который входит в ближний круг императора. Он учится на четвёртом курсе, богат, но не дурак. Коллекционирует полезные знакомства, говорят, что у него записная книжка толще, чем иной справочник.

— И что ему от меня нужно? — спросил я, отодвигая тарелку.

— От тебя? — Арина усмехнулась, садясь напротив. — От тебя ему нужно то же, что и от всех остальных, быть в курсе. Дятлов не из тех, кто дружит сердцем. Он дружит головой. Если ты ему интересен — значит, ты полезен. Или можешь стать полезным в будущем.

— Звучит как предупреждение, — заметил я. — Впрочем, для танца нужны двое, а в эти игры можно играть и вдвоём.

— Это и есть предупреждение, — она взяла с блюда блин, свернула трубочкой и макнула в сметану. — Дятлов не враг, но и не друг. Просто человек, который хочет знать всё обо всех. Если будешь с ним вежлив и осторожен — ничего плохого не случится. А может, и в чём-то поможете друг другу, если общие интересы вдруг образуются.

Лиля, вошедшая следом и молча слушавшая наш разговор, села на своё место и спросила:

— А если не будем «вежливы и осторожны»?

— Если не будем — он просто вычеркнет нас из своей записной книжки, — ответила Арина. — И всё. Он не мстительный, он прагматичный. Ему не нужны враги, ему нужны контакты.

— Тогда пойдём, — сказал я. — Интересно посмотреть, что за зверь такой, княжич Дятлов. Вы готовы, красавицы?

— Пойдём, — согласилась Арина, и в её голосе прозвучал азарт охотницы, которая чувствует, что дичь стоит того, чтобы за ней поохотиться.

Сборы заняли почти два часа, и я в очередной раз убедился, что женщины и время — понятия несовместимые. Арина перемерила три платья, прежде чем остановилась на тёмно-синем, с закрытой спиной и небольшим, но изящным декольте. Лиля выбрала более скромное, светло-серое, с длинными рукавами и высокой горловиной, и в нём она выглядела не просто красивой, а почти нереальной, будто сошла с какой-то старинной картины.

Я надел свой лучший костюм — тот самый, тёмно-синий, который шили на заказ ещё в самом начале моего пути в новой жизни, когда Василий гонял меня по примеркам, и который с тех пор висел в шкафу, дожидаясь своего часа. Он сидел идеально, даже сейчас, когда я немного раздался в плечах и груди, и в нём я чувствовал себя не просто бароном, а кем-то большим — графом, князем, кем-то, кто привык, чтобы его слушались, а не смотрели сверху вниз.

— Выглядишь отлично, — сказала Арина, оглядев меня с головы до ног. — Даже слишком. Будь осторожен, местные красавицы могут заинтересоваться.

— У меня есть вы, — ответил я, и она засмеялась.

Лиля покраснела, но ничего не сказала.

Особняк Дятлова на нулевой изнанке оказался красивым, но не кричащим — трёхэтажное здание из светлого камня, с колоннами у входа и большими, высокими окнами, за которыми горел тёплый, уютный свет. Вокруг были разбиты аккуратные клумбы, и даже поздней осенью здесь цвели какие-то странные, невиданные мной цветы — явно изнаночные, с магической подпиткой.

У входа нас встретил слуга во фраке и с идеально прямой спиной, который принял наши плащи и проводил в большой зал на втором этаже. Внутри было шумно — человек пятьдесят гостей, разбившихся на небольшие группки, обсуждали что-то с бокалами шампанского в руках. Играла лёгкая, ненавязчивая музыка, и в воздухе пахло духами, дорогим табаком и чем-то ещё, неуловимым, что я не мог определить.

— Ничего себе, — тихо сказала Лиля, оглядываясь. — Это у него «скромный ужин»?

— Для него — скромный, — усмехнулась Арина. — Привыкай, дорогая. У богатых свои причуды.

Арина, заметив знакомые лица, сразу же куда-то упорхнула, оставив меня и Лиллю стоять у входа. Лиля выглядела немного растерянной — она не привыкла к таким мероприятиям, и я чувствовал, как её пальцы чуть заметно дрожат, когда она поправляла воротник платья.

— Не волнуйся, — сказал я тихо, наклоняясь к её уху. — Ты здесь со мной. Если кто-то попытается тебя обидеть или просто сказать что-то неприятное — сразу зови.

— Я справлюсь, — ответила она, и в её голосе прозвучала та же твёрдость, которую я слышал на тренировках, когда она отрабатывала удары огнём. — Я не боюсь.

— Я знаю, — сказал я. — Просто напомнил.

В этот момент к нам подошёл молодой человек, которого я сразу узнал по фотографии в газетах — княжич Дятлов. Он был высок, строен, с тёмными, аккуратно зачёсанными волосами и умными, спокойными глазами, которые смотрели на мир с лёгкой, едва заметной усмешкой. На нём был строгий чёрный костюм, без всяких украшений, и только маленькая запонка в виде той же птицы на левом рукаве выдавала его принадлежность к древнему роду.

— Барон Росомахин, — он протянул руку, и я пожал её — крепко, но без вызова. — Рад, что вы приняли моё приглашение. Я много слышал о ваших успехах на Кубке.

— Слухи часто преувеличивают, — ответил я, и он усмехнулся.

— В вашем случае — нет, — сказал он, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение. — Я проверял.

Он перевёл взгляд на Лиллю, и я представил их:

— Лилия Сергеевна, моя невеста.

— Очень приятно, — Дятлов чуть склонил голову. — Вы сегодня самая очаровательная гостья.

Лиля покраснела, но ответила спокойно:

— Благодарю, княжич. Ваш дом прекрасен.

— Спасибо, — он улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего фальшивого. — Прошу вас, не стесняйтесь. Чувствуйте себя как дома.

Он подал знак слуге, и тот поднёс нам бокалы с шампанским.

— Выпьем за знакомство, — сказал Дятлов, поднимая свой бокал.

— За знакомство, — ответил я, и мы сделали по глотку.

Первые полчаса прошли спокойно — я общался с Дятловым, который расспрашивал меня о деревне, о фабрике, о планах на будущее, и я отвечал вежливо, но без лишних подробностей. Он не настаивал, только кивал, и я чувствовал, что он запоминает каждое моё слово, раскладывая его по полочкам в своей голове.

— Вы умный человек, барон, — сказал он, когда мы отошли к окну, где нас никто не мог слышать. — Это редкость в наше время.

— Умный или осторожный? — спросил я.

— И то, и другое, — он сделал глоток шампанского. — Это не порок. Наоборот, в нашем мире это необходимо. Слишком многие хотят откусить кусок побольше, не задумываясь о последствиях.

— Вы говорите о ком-то конкретном? — спросил я.

— Я говорю в общем, — он уклончиво улыбнулся. — Но если вам интересно — да, есть те, кто на вас смотрит с недоброжелательством. Будьте осторожны.

— Кто именно? — спросил я прямо.

— Я не называю имён, — вежливо открестился он. — Не потому, что не знаю. А потому, что не хочу, чтобы вы думали, будто я вас использую. Я просто предупреждаю — как человек, который знает цену хорошим отношениям.

Он протянул мне визитку — небольшую, из плотной бумаги, с его именем и контактами.

— Если когда-нибудь понадобится помощь — обращайтесь, — сказал он. — Не обещаю, что смогу помочь, но постараюсь.

— Благодарю, — я спрятал визитку во внутренний карман пиджака. — Надеюсь, не понадобится.

— Надеюсь, — ответил он и отошёл к другим гостям, оставив меня одного у окна.

В этот момент я заметил, как к Лиле, стоявшей в стороне у стены, подошёл молодой человек в дорогом, ярко-синем костюме, с бледным, тонким лицом и надменным взглядом. Он был примерно моего возраста, но выглядел так, будто никогда в жизни не держал в руках ничего тяжелее винной карты.

— Баронесса? — он склонил голову, и в его голосе прозвучала та особая, слащавая вежливость, которая всегда означает что-то нехорошее. — А я смотрю, тут сегодня собрались не только сливки общества, но и те, кто пытается в них втереться.

— Я вас не понимаю, — холодно ответила Лиля, и я заметил, как её пальцы чуть заметно сжались в кулаки.

— А что тут понимать? — он усмехнулся, и в его глазах мелькнула неприкрытая насмешка. — Вы же из простых, я прав? Приёмная дочка какого-то кузнеца? И как вам удалось втереться в доверие к барону? Неужели только красотой?

Я уже шагнул вперёд, чтобы вмешаться, но Лиля опередила меня. Она подняла правую руку, и на кончике её указательного пальца загорелся маленький, ярко-синий огонёк — не агрессивный, не угрожающий, но такой, что парень невольно отшатнулся.

— Вы знаете, граф, — сказала она спокойно, и в её голосе не было ни злобы, ни вызова — только спокойная, холодная уверенность. — Я действительно из простых. И моя сила тоже простая. Но она, — она посмотрела на огонёк, который послушно плясал на её пальце, — она не спрашивает, кто перед ней. Она просто сжигает. Не боитесь огня, граф?

Парень побледнел ещё сильнее, и его свита, стоявшая чуть поодаль, напряглась.

— Ты… ты не посмеешь, — выдавил он, но в его голосе не было уверенности.

— Проверьте, — сказала Лиля, и огонёк на её пальце чуть заметно увеличился.

Я подошёл и встал рядом, положив руку ей на плечо.

— Граф Кузнечиков, кажется? — сказал я, глядя на парня. — Я слышал о вашем роде. Древний, уважаемый. Жаль, что некоторые его представители не знают элементарных правил приличия.

— Как вы смеете! — он попытался взять себя в руки, но его голос дрожал. — Мой отец…

— Ваш отец, наверное, был бы очень огорчён, узнав, что его сын оскорбляет дам на приёме у княжича Дятлова, — перебил я. — Особенно дам, которые являются невестами баронов.

Парень открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но в этот момент к нам подошёл сам Дятлов.

— Граф Кузнечиков, — сказал он, и в его голосе прозвучал лёд, — вы, кажется, перебрали. Позвольте проводить вас в гостиную, отдохнуть.

— Я… — начал было граф, но Дятлов уже взял его под локоть и мягко, но твёрдо повёл в сторону выхода.

— Прошу прощения, барон, баронесса, — бросил он через плечо. — Небольшое недоразумение.

Когда они ушли, я повернулся к Лиле.

— Ты в порядке? — спросил я.

— В полном, — ответила она, и огонёк на её пальце погас. — Он просто дурак. Таких много.

— Таких много, — согласился я. — Но ты справилась отлично. Я горжусь тобой.

Она покраснела и отвела глаза.

— Это была не я, — тихо сказала она. — Это была магия.

— Нет, — я покачал головой. — Магия — это инструмент. А решение использовать его — это ты. И ты приняла правильное решение.

Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не замечал. Уверенность.

Арина, заметившая всю эту сцену с другого конца зала, подошла к нам и улыбнулась.

— Кузнечиков — идиот, — сказала она. — Его все знают. Папенькин сынок, который думает, что ему всё позволено. Но ты его осадила отлично, Лиля. Я горжусь тобой, родная.

— Спасибо, — ответила Лиля, и в её голосе прозвучало облегчение.

— Дятлов тоже молодец, — добавила Арина. — Быстро отреагировал. Показывая, что на его территории такие выходки не приветствуются.

— Он умный человек, — сказал я. — И он многое знает и понимает.

— О чём? — спросила Арина.

— О том, что происходит вокруг, — ответил я. — Может быть, даже больше, чем говорит.

Арина посмотрела на меня внимательно, но ничего не сказала.

Остаток вечера прошёл спокойно. Мы общались с другими гостями — кто-то расспрашивал о Кубке, кто-то о деревне, кто-то просто хотел познакомиться поближе. Я заметил, что многие смотрели на меня с уважением — не тем, показным, которое дарят по статусу, а настоящим, заслуженным.

К нам подходили девушки — кто-то просто поздравить, кто-то спросить совета по тренировкам, кто-то просто поглазеть на «того самого Росомахина». Я отвечал вежливо, но без лишней близости, и Арина, наблюдавшая за этим, довольно улыбалась.

Леонид, которого мы встретили в холле, когда выходили, выглядел немного растерянным.

— Учитель, — сказал он, подходя. — Я слышал, что случилось с Кузнечиковым. Это правда, что он пытался оскорбить Лилю?

— Правда, — ответил я. — Но она справилась.

— Если нужна будет помощь… — начал он, но я перебил.

— Не понадобится, — сказал я. — Но спасибо за предложение.

Леонид кивнул и отошёл.

В машине, по дороге домой, Арина спросила:

— Как тебе Дятлов?

— Умный, — ответил я. — Осторожный. Такой, который никогда не скажет лишнего, но всегда знает, что происходит.

— И что он тебе сказал? — спросила Лиля.

— Предупредил, что за мной следят, — ответил я. — Не назвал имён, но сказал, что есть те, кто смотрит на меня с недоброжелательством.

— И ты ему веришь? — спросила Арина.

— Пока да, — ответил я. — Но буду проверять.

Она кивнула.

Поздно вечером, когда я уже лёг в кровать и погасил свет, Алиска подала голос.

«Ты сегодня завёл нового врага, пап», — сказала она, и в её голосе прозвучала та особенная, сонная мудрость, которая иногда появлялась у неё перед сном.

«Кузнечиков? — мысленно спросил я. — Он сам завёлся».

«Он дурак, — согласилась Алиска. — Но у его отца длинные руки. Будь осторожен».

«Дятлов мне тоже это сказал», — ответил я.

«Дятлов умный, — сказала Алиска. — Он что-то знает. Что-то, чего не знаем мы».

«О чём?»

«Не знаю, — она зевнула. — Но он не просто так тебя предупредил. Берегись, пап».

«Я всегда берегусь», — ответил я, но она уже заснула.

За окном шумел ветер, и где-то в парке ухала сова. Я закрыл глаза, проваливаясь в сон, и в тот самый момент, когда сознание начало меркнуть, зазвонил мобилет.

Я взглянул на экран. Бродислав.

— Слушаю, — сказал я, пытаясь прогнать остатки сна.

— Брат, — голос его был напряжённым, даже испуганным, чего я не слышал в нём уже давно. — У нас проблемы. Серьёзные. Ты только послушай и не перебивай.

Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями, а потом выдал:

— На фабрику напали. Не крестьяне под проклятием. Настоящие боевики, маги, с артефактами. Мы отбились, но… — он снова замолчал, и я услышал, как он выдохнул, — но они забрали паучка. Живого. И убили троих охранников. Мы их не догнали. Брат, прости.

Мобилет выпал из моей руки и упал на пол. Я не торопясь поднял его. Внутри кипело бешенство. Трое моих людей! Это перебор, этих уродов я буду искать максимально заинтересованно.

За окном всё так же шумел ветер, но теперь в этом шуме мне слышалось что-то другое.

Приближение беды. И возмездия.

Мобилет выпал из моей руки и с глухим стуком ударился об пол, отскочил и закатился под кровать, но я даже не попытался его достать. Слова Бродислава всё ещё звучали в ушах, и я никак не мог заставить себя поверить в то, что услышал. Паучок — тот самый, которого мы с таким трудом поймали на изнанке, которого Олег учил доить, который приносил нам больше дохода, чем половина охотников в форте, — его украли. Убили троих охранников и украли, прямо с фабрики, под носом у моей охраны.

— Брат, ты меня слышишь? — голос Бродислава донёсся из-под кровати, приглушённый, но всё ещё напряжённый. — Ты там не уснул?

Я нагнулся, достал мобилет и поднёс к уху.

— Слышу, — ответил я, и мой голос прозвучал чужим, будто говорил не я, а кто-то другой. — Расскажи всё заново. С самого начала. Не торопись.

— Я уже всё рассказал, — сказал он, но я услышал, как он вздохнул, собираясь с мыслями. — Ладно. Напали на рассвете, когда смена только заступила. Семеро. Трое магов, остальные — бойцы, явно наёмники, работали чётко, как по нотам. Знали, где посты, где камеры, где стоит охрана. Кто-то им слил информацию, это точно.

— Кто? — спросил я, хотя знал, что ответа у него нет.

— Пока не знаю, — подтвердил он. — Но я уже начал проверку. Всех, кто был в ту смену, допрашивают. Если среди них есть крыса — она выползет.

— Что с охранниками? — спросил я.

— Трое погибли, — голос Бродислава стал глуше, будто он отвернулся от трубки. — Двое — на месте, третий успел добежать до поста, но раны были слишком тяжёлыми. Наши лекари не смогли его вытащить.

— Имена, — сказал я.

— Что?

— Имена погибших, — повторил я. — Я хочу знать, кого хоронить.

Бродислав помолчал, потом назвал три имени — я не узнал ни одного из них, но это не имело значения. Это были мои люди, и они погибли, защищая моё имущество.

— Семьи? — спросил я.

— У двоих семьи здесь, в деревне, — ответил он. — У третьего — в Ейске, мать и сестра. Я уже отправил гонцов, сказал, что поможем с похоронами и выплатим компенсацию.

— Выплатите, — сказал я. — В тройном размере. И пусть семьи знают, что их отцы и братья погибли не зря.

— Сделаю, — ответил он.

— Что с паучком? — спросил я.

— Унесли, — в голосе Бродислава прозвучала горечь. — В специальном контейнере, какой Олег для сбора яда сделал. Видимо, знали, что без него тварь опасна. Подготовились.

— Артефакт для поимки? — спросил я.

— Был у них, — подтвердил он. — Дорогой, редкий. Такие в открытой продаже не встречаются. Я уже отправил людей узнать, кто мог такой сделать или продать.

— Хорошо, — я встал с кровати и подошёл к окну. За стеклом было темно — только луна, пробивавшаяся сквозь тучи, серебрила верхушки деревьев, и ветер, гулявший по парку, раскачивал голые ветви, заставляя их скрежетать друг о друга. — Я завтра приеду. К утру.

— А как же Кубок? — спросил Бродислав.

— Кубок подождёт, — ответил я. — А паучок — нет.

Я сбросил вызов и сел на край кровати, чувствуя, как внутри поднимается глухая, холодная злоба. Алиска, дремавшая внутри меня, проснулась и подала голос — осторожно, будто боялась меня спугнуть.

«Ты злой, пап», — сказала она, и в её голосе не было вопроса — только констатация факта.

«Злой», — согласился я.

«Что будешь делать?»

«Ехать в имение. Разбираться».

«А Кубок?»

«Кубок подождёт, — повторил я. — Сейчас важнее найти тех, кто это сделал».

«А если не найдёшь?» — спросила Алиска, и в её голосе прозвучала та детская, наивная жестокость, которая иногда появлялась у неё, когда речь заходила о врагах.

«Найду», — ответил я. — «Они сами себя найдут. Я просто помогу».

Алиска замолчала, и я почувствовал, как её присутствие внутри меня стало спокойным, ровным, будто она приняла моё решение и теперь просто ждала, когда я начну действовать.

Я лёг, но не спал — лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и ждал рассвета.

Утро выдалось хмурым и холодным — небо над академией было затянуто серыми тучами, и редкие лучи солнца, пробивавшиеся сквозь них, не грели, только подсвечивали стены зданий тусклым, болезненным светом. Я спустился вниз, когда Василий только начинал накрывать на стол, и он, увидев моё лицо, не стал задавать лишних вопросов — только вздохнул и поставил передо мной чашку с крепким чаем.

— Вы не спали, ваше благородие, — сказал он, и в его голосе прозвучала та особая, горькая забота, которую я слышал в детстве, когда болел и не мог уснуть.

— Не спал, — ответил я, делая глоток.

— Плохие новости?

— Плохие, — я отставил чашку. — На фабрику напали. Украли паучка. Убили троих охранников.

Василий побледнел, и его руки, лежавшие на столе, чуть заметно дрогнули.

Росомаха помилуй нас всех, — прошептал он. — А кто?

— Пока не знаю, — сказал я. — Но узнаю.

В столовую начали спускаться девушки — Арина, заспанная и растрёпанная, Лиля, уже одетая и причесанная, и я заметил, как они обе замерли на пороге, увидев моё лицо.

— Что случилось? — спросила Арина, подходя к столу. — Ты выглядишь так, будто всю ночь не спал.

— Так и есть, — ответил я. — На фабрику напали. Украли паучка. Убили моих людей.

Лиля села на стул, и её лицо стало белым, как полотно.

— Кто? — спросила она.

— Пока не знаю, — повторил я. — Но я еду в имение разбираться.

— Мы с тобой, — сказала Арина, и в её голосе прозвучала та же решимость, которую я видел у неё на тренировках, когда она готовилась к забегу.

— Нет, — покачал я головой. — Вы остаётесь здесь. Здесь безопаснее.

— Но…

— Арина, — я посмотрел на неё, и она замолчала. — Пожалуйста.

Она хотела возразить, но Лиля взяла её за руку.

— Он прав, — тихо сказала Лиля. — Мы будем мешать. А здесь, в академии, мы в безопасности.

Арина вздохнула, но спорить не стала. Только подошла ко мне, обняла и поцеловала в щёку.

— Будь осторожен, — сказала она.

— Обязательно, — ответил я.

Лиля подошла следом, молча взяла мою руку и сжала её — не сильно, но крепко, будто хотела передать мне часть своей силы.

— Я верю в тебя, — сказала она. — Ты справишься.

Я кивнул и вышел.

Леонид и Игорь ждали меня у выхода из академии — они стояли у скамьи, где мы обычно собирались перед тренировками, и вид у них был такой, будто они уже знали о случившемся.

— Учитель, — сказал Леонид, подходя. — Мы слышали. Про нападение. Это правда?

— Правда, — ответил я. — Поэтому я уезжаю в имение.

— Мы с вами, — сказал Игорь, и в его голосе прозвучала та же спокойная уверенность, которую я слышал перед боями.

— Нет, — покачал я головой. — Вы остаётесь здесь. Готовьтесь к финалу Кубка. Тренируйтесь, бегайте, отрабатывайте передачи. Я вернусь. И за моими присмотрите, заодно.

— Но… — начал было Леонид.

— Леонид, — я посмотрел на него. — Я сказал: вы остаётесь. Это приказ.

Он хотел возразить, но Игорь положил ему руку на плечо.

— Он прав, — сказал Игорь. — Мы будем мешать.

Леонид вздохнул, но кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Мы подготовимся. А вы возвращайтесь.

— Обязательно, — ответил я.

Кленов ждал меня в коридоре главного корпуса, когда я шёл к выходу. Он стоял у окна, прислонившись к подоконнику, и делал вид, что изучает расписание лекций, но я знал — он ждал именно меня.

— Росомахин, — сказал он, когда я поравнялся с ним. — Я слышал, у вас неприятности.

— Откуда? — удивлённо спросил я, останавливаясь.

— Слухами земля полнится, — он усмехнулся, и в его усмешке не было ничего доброжелательного. — Говорят, на вашу фабрику напали. Украли что-то ценное. И люди погибли.

— Всё так, — ответил я. — И я еду разбираться.

— А как же Кубок? — спросил он, и в его голосе прозвучала неприкрытая насмешка. — Вы же готовились к финалу. Или побоялись, что не выиграете?

Я посмотрел на него в упор, и он не выдержал — отвёл глаза первым.

— Кубок подождёт, — сказал я. — А справедливость — нет.

— Вы думаете, что сможете найти нападавших? — спросил он, и в его голосе прозвучало сомнение.

— Я не думаю, — ответил я. — Я знаю.

Я развернулся и пошёл к выходу, оставив его стоять у окна.

Бродислав встретил меня у ворот фабрики. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, на щеке красовалась свежая царапина, и даже его обычно идеально сидящая форма была помята, будто он не раздевался всю ночь.

— Брат, — сказал он, когда я вышел из машины, и мы обнялись. — Спасибо, что приехал.

— Я не мог оставаться, — ответил я. — Показывай.

Фабрика встретила меня запахом гари и крови — этот запах уже начал выветриваться, но всё ещё был различим, и я невольно поморщился, когда мы вошли внутрь. На стенах виднелись следы магии — подпалины, трещины, выбоины, — а на полу, в том месте, где стоял контейнер с паучком, темнели пятна, которые я не хотел разглядывать.

— Они вошли здесь, — Бродислав показал на выбитую дверь в задней стене. — Сняли охранника, который стоял на посту, тихо. Потом прошли в цех, отключили сигнализацию — я не знаю, как, но они знали код.

— Код знали только свои, — сказал я.

— Значит, среди своих есть крыса, — подтвердил он. — Я уже начал проверку. Допросил всех, кто был в ту смену. Пока ничего.

— Продолжай, — сказал я. — Кто-то обязательно всплывёт.

Я подошёл к месту, где стоял контейнер, и опустился на корточки. В моём магическом зрении здесь всё ещё пульсировали остаточные плетения — следы магии, которую использовали нападавшие. Я видел серые, рваные нити, которые тянулись от контейнера к двери, от двери — к лесу, и дальше, теряясь в темноте.

— Они ушли туда, — сказал я, показывая на лес.

— Мы прочёсывали лес, — ответил Бродислав. — Никого не нашли.

— Значит, у них есть укрытие, — сказал я, поднимаясь. — Будем искать.

В этот момент дверь скрипнула, и в цех вошла Вероника — с подносом в руках, на котором стояли две кружки с дымящимся чаем и тарелка с бутербродами. Она была бледной, и её руки чуть заметно дрожали, но она держалась спокойно.

— Вы не ели с утра, — сказала она, ставя поднос на стол. — Я подумала, что…

— Спасибо, — перебил её Бродислав, и в его голосе прозвучала та особая, тёплая нота, которую я редко слышал в нём. — Ты не должна была…

— Должна, — она посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не замечал — может быть, забота, а может быть, что-то большее. — Вы здесь работаете, а я могу хотя бы чаем напоить.

Она повернулась ко мне, и я заметил, как она чуть заметно покраснела.

— Вы его найдёте, барон? — спросила она. — Паучка?

— Найдём, — ответил я. — Обязательно.

— И тех, кто это сделал?

— И их тоже.

Она кивнула и вышла, оставив нас вдвоём.

— Она хорошая, — сказал я, глядя на Бродислава.

— Хорошая, — согласился он, и я заметил, как его взгляд задержался на двери, за которой она скрылась.

— Ты присматриваешь за ней? — спросил я.

— Присматриваю, — он помолчал. — Она одна здесь. И ей нужна защита.

— Или ты просто хочешь её защищать? — спросил я, и он не ответил.

Вечером, когда солнце уже село и лес за окном почернел, я сидел в своём кабинете в особняке и смотрел на карту, разложенную на столе. Бродислав отметил на ней места, где были посты, где прошли нападавшие, где их следы терялись.

— Они не могли уйти далеко, — сказал он, тыкая пальцем в карту. — У них был контейнер с паучком, а это тяжело. Плюс раненые — мы троих зацепили, они не могли быстро бежать.

— Значит, где-то здесь, — я обвёл круг на карте. — В радиусе десяти километров. Есть там какие-нибудь заброшенные дома, пещеры, укрытия?

— Есть, — кивнул он. — Старая лесопилка, несколько охотничьих домиков, пара землянок. Я уже отправил людей проверить.

— Хорошо, — я откинулся на спинку стула. — Если найдут — не брать без меня. Я хочу поговорить с ними лично.

— Понял, — сказал он.

В этот момент зазвонил мобилет. Я взглянул на экран — неизвестный номер.

— Слушаю, — сказал я.

— Барон Росомахин? — голос в трубке был изменён — низкий, механический, без эмоций. — Мы хотим предложить вам сделку.

— Кто вы? — спросил я.

— Неважно, — ответил голос. — Важно то, что ваш паучок — у нас. Живой. Пока. Если хотите его вернуть, приезжайте завтра в полдень на старую лесопилку, что в десяти километрах от вашей фабрики. Один.

— А если не приеду? — спросил я.

— Тогда паучок умрёт, — голос стал жёстче. — И следующие трое ваших охранников — тоже. У нас длинные руки, барон. Вы это уже поняли.

— Я приеду, — сказал я. — Но если с паучком или с моими людьми что-то случится…

— Не угрожайте нам, барон, — перебил голос. — У вас нет рычагов давления. А у нас — есть.

Связь прервалась.

Я положил мобилет на стол и посмотрел на Бродислава.

— Завтра в полдень, — сказал я. — Старая лесопилка. Они хотят встречи.

— Это ловушка, — сказал он.

— Знаю, — ответил я. — Но у меня нет выбора.

— Я поеду с тобой, — сказал он.

— Нет, — покачал я головой. — Они сказали — один. Если я приеду с кем-то, паучок умрёт.

— Но…

— Брат, — я посмотрел на него. — Я справлюсь. А ты будешь рядом. На расстоянии. Если что — вмешаешься.

Он хотел возразить, но я поднял руку.

— Доверься мне, — сказал я.

Он кивнул.

«Ты уверен, пап?» — спросила Алиска у меня в голове, и в её голосе прозвучала тревога.

«Уверен», — ответил я. — «Они хотят меня видеть. Я покажусь. А потом они пожалеют».

За окном шумел ветер, и где-то в лесу кричала ночная птица.

Вот и посмотрим, чьё кунг-фу сильнее, как говорил один мой коллега по амфиреатру.

От автора: Друзья, я прошу у вас прощения, что пропал так надолго. Проходил ТО в больничке. Сопла поменяли, кардан подточили, инжектор почистили) и отпустили домой. Потихоньку прихожу в себя, так что ловите проду!

Мы подъехали к фабрике, когда солнце уже поднялось довольно высоко, но его лучи, пробивавшиеся сквозь плотную пелену облаков, не грели — только подсвечивали стены зданий тусклым, болезненным светом, и от этого вся территория казалась какой-то выцветшей, будто нарисованной акварелью на старой, выгоревшей бумаге. Я заглушил двигатель, и несколько секунд мы сидели молча, слушая, как ветер гуляет между строениями, как где-то далеко лает собака и как редкие капли дождя, начавшегося ещё ночью, всё ещё стучат по крыше машины, разбиваясь о металл мелкими, едва слышными ударами.

— Ты готов? — спросил Бродислав, и в его голосе прозвучала та особая, тяжелая усталость, которая бывает у людей, проведших бессонную ночь за работой.

— Готов, — ответил я и открыл дверцу.

Воздух снаружи оказался влажным и холодным, с противной, пробирающей до костей сыростью, которая бывает только глубокой осенью, когда земля уже промёрзла, но снег ещё не выпал. Впрочем, здесь снега — редкость. Я глубоко вдохнул, чувствуя, как запах мокрой листвы и машинного масла заполняет лёгкие, и направился к входу на фабрику, за мной, тяжело ступая по размокшей гравийной дорожке, шёл Бродислав.

Олег встретил нас уже на пороге — он выбежал из цеха, бледный, взволнованный, с растрёпанными волосами и красными, воспалёнными глазами, будто не спал всю ночь, а может быть, и не одну. Его руки, когда он протягивал их к контейнеру с паучком, чуть заметно дрожали, и я заметил, как побелели его костяшки, когда он сжал края металлического ящика.

— Жив? — спросил он, и в его голосе прозвучало столько надежды и страха одновременно, что я невольно задержал ответ на секунду.

— Жив, — сказал я, и он выдохнул — шумно, облегчённо, будто только что узнал, что его собственный ребёнок выжил после тяжёлой болезни.

Мы занесли контейнер в цех, и Олег сразу же принялся за дело — открыл крышку, проверил клапаны, осмотрел систему жизнеобеспечения, которая за время отсутствия паучка никуда не делась, но всё равно требовала контроля. Паучок, сидевший в углу контейнера, выглядел плохо — он был бледным, вялым, почти не двигался, и только его чёрные, блестящие глаза смотрели на нас с тем особенным, почти человеческим выражением, которое я видел у животных, переживших сильный стресс.

— Ещё пара дней без еды — и мы бы его не спасли, — сказал Олег, доставая из шкафа коробку со специальным составом и начиная готовить корм для паучка. Его движения были быстрыми, уверенными, будто он делал это сотни раз, хотя на самом деле прошло всего несколько недель с тех пор, как он начал работать с этим монстром. — Истощён, напуган, но живой, и это главное. Он же изнаночная живность. Ему подпитка макрами и магией нужна как воздух, если не сильнее.

Он поднёс к контейнеру небольшую колбу с питательной жидкостью, и паучок, почувствовав знакомый запах, ожил — зашевелил лапками, выпустил слабую, едва заметную струйку яда на стекло и начал есть, жадно припадая к кормушке. Олег смотрел на него с таким выражением, будто присутствовал при рождении собственного ребёнка, и его лицо, обычно такое серьёзное и сосредоточенное, сейчас было мягким, почти нежным.

— Спасибо, ваше благородие, — сказал он, поворачиваясь ко мне, и в его голосе прозвучала такая искренняя, неподдельная благодарность, что я почувствовал себя неловко. — Если бы не вы…

— Если бы не я, — перебил я, — этого бы не случилось. Я должен был предусмотреть. Не предусмотрел. Теперь исправляю.

Олег хотел возразить, но я поднял руку, и он замолчал.

— Охрану усилим, — сказал Бродислав, стоявший у двери и наблюдавший за происходящим. — В два раза. Никто больше не подойдёт.

— Поставь людей из тех, кому доверяешь, — сказал я, поворачиваясь к нему. — И проверь всех, кто был в ту смену. Кто-то слил информацию, и я хочу знать, кто.

Он кивнул, и в его глазах мелькнула та холодная, жестокая решимость, которую я видел у него перед боем.

— Сделаю, — сказал он и вышел.

В Россомахино мы въехали, когда солнце уже поднялось выше, и его лучи, наконец, пробились сквозь облака, осветив крыши домов, и трубы фабрики золотистым, почти праздничным светом. Деревня жила своей жизнью — на улицах было многолюдно, и этот шум, привычный и успокаивающий, напомнил мне, что мир не рухнул, что жизнь продолжается, несмотря на все неприятности.

У ворот административного здания стояло несколько телег, гружённых стройматериалами, и я заметил, как рабочие, переругиваясь и смеясь, разгружают доски и брёвна, складывая их в аккуратные штабеля у забора. Откуда-то доносился стук топоров, скрип пил, и в этом шуме, таком обыденном и привычном, было что-то успокаивающее, будто сама деревня говорила мне: «Всё хорошо, барин, мы справимся».

Иван был у крыльца — он стоял, прислонившись к перилам. Увидев нашу машину, он спустился навстречу, и его огромная, мощная фигура, загораживавшая полнеба, казалась особенно внушительной на фоне невысоких построек.

— Ваше благородие, — он поклонился, но тут же выпрямился, не в силах скрыть улыбку. — А мы уж думали, вы задержитесь. Василий сказал, что вы вчера поздно вернулись, я и не стал беспокоить.

— Правильно сделал, — ответил я, протягивая ему руку. — Заходи, есть разговор.

Мы прошли в кабинет, и я сел в своё кресло, чувствуя, как усталость, накопленная за последние дни, понемногу отпускает — может быть, потому что я был в своей деревне, среди своих людей, и мог позволить себе расслабиться. Иван устроился напротив, и его огромные ладони, обычно сжимавшие кузнечный молот или топор, сейчас аккуратно перебирали какие-то бумаги, разложенные на столе.

— Докладывай, — сказал я.

Он начал рассказывать — быстро, но без суеты, перечисляя цифры, имена, даты, и я слушал его, иногда кивая, иногда переспрашивая, и чувствовал, как внутри поднимается удовлетворение. Новые дома сданы, переселенцы въезжают, спиртозавод работает на полную мощность, люди довольны — всё, что я задумал, начинало приносить плоды.

— Кальвадос купцы расхватали до окончания настаивания, — говорил Иван, и его голос, обычно хриплый и грубый, сейчас звучал почти гордо. — Деньги на счетах, я уж и не знаю, куда их девать. Антон Антонович говорит, что нужно вкладывать в расширение, но я думаю — может, людям зарплаты поднять?

— Подними, — сказал я. — И стройку продолжай. Люди идут? Пусть идут. Место всем найдётся. Необычные личности приходили?

Иван прекрасно понял, что я имел ввиду, но только грустно покачал головой, отвечая на мой вопрос.

Он кивнул, записал что-то в свой блокнот, и я заметил, как его лицо, обычно суровое, стало мягче, почти счастливым.

— Ещё Вероника Сергеевна просила зайти, если увижу вас, — добавил он. — Говорит, учебники нужны новые, старые совсем износились.

— Заедем к ней, — ответил я.

Спиртозавод встретил нас запахом дрожжей и бродящих яблок — этот запах, густой и сладковатый, витал над всей территорией, смешиваясь с ароматом мокрой древесины и дыма из труб. Здание, которое ещё недавно было только на чертежах, теперь гудело, как огромный живой организм — работали станки, переливались по трубам жидкости, переругивались рабочие, и в этом шуме было что-то завораживающее, почти гипнотическое.

Олег уже был на здесь — он стоял у новых бочек, в которых созревала первая партия кальвадоса, и что-то записывал в потрёпанный блокнот, время от времени отрываясь, чтобы проверить показания на манометрах. Увидев нас, он расплылся в улыбке и жестом пригласил подойти.

— Ваше благородие, попробуйте, — сказал он, открывая кран на одной из бочек и наливая в небольшую стеклянную мензурку янтарную, переливающуюся на свету жидкость. — Первая партия уже практически готова, через неделю можно разливать. Я рецепт доработал, теперь вкус мягче, аромат богаче, сам пробовал.

Я взял мензурку, поднёс к носу, вдохнул. Пахло яблоками, дубом и чем-то ещё — может быть, карамелью, а может быть, дымом. Я сделал маленький глоток, и тепло разлилось по горлу, оставляя послевкусие, которое хотелось растянуть, насладиться, запомнить.

— Хорошо, — сказал я, возвращая мензурку. — Молодец, Олег. Продолжай в том же духе.

Он просиял и начал объяснять, что ещё можно улучшить — какие сорта яблок лучше использовать, как изменить температурный режим, как ускорить выдержку. Я слушал вполуха, кивал, но мысли мои были уже далеко — в школе Вероники, где ждали новые учебники, и в форте, где меня ждала Алиса.

Мы подъехали к школе, когда уроки уже начались, и из распахнутых окон доносились детские голоса — кто-то читал стихи, кто-то отвечал у доски, кто-то спорил о чём-то с учительницей, и в этом шуме, таком живом и весёлом, было что-то, что напоминало мне, ради чего всё это делается. Ради того, чтобы эти дети росли не в землянках, а в тепле, не боялись завтрашнего дня, учились, играли, спорили, мечтали.

Я зашёл в здание и на минуту задержался в коридоре, слушая, как эхо разносит голоса. Пахло мелом, деревом и чем-то ещё — тем особым, неуловимым запахом, который бывает только в школах, где дети учатся, смеются, растут.

Вероника сидела за учительским столом, проверяя тетради, и её лицо, обычно бледное и напряжённое, сейчас было спокойным, почти умиротворённым. Она писала красными чернилами на полях, что-то исправляла, и её рука двигалась быстро, уверенно, будто она делала это всю жизнь, хотя на самом деле прошло всего несколько месяцев с тех пор, как она впервые взяла в руки учительскую указку.

Увидев меня, она подняла голову, и в её глазах мелькнуло удивление, смешанное с радостью.

— Андрей! — она встала, поправляя платье, и я заметил, как она волнуется — её пальцы чуть заметно дрожали, когда она убирала выбившуюся прядь волос за ухо. — Я не ждала вас сегодня, простите.

— Решил заехать, — я сел на первую парту — ту самую, за которой обычно сидел, когда приходил в школу, — и она опустилась на стул напротив. — Как дела?

— Хорошо, — она улыбнулась, и в этой улыбке не было прежней робости, только тихая, спокойная уверенность. — Дети стараются. Младшие уже читают по слогам, старшие пишут диктанты. Мы даже поставили маленький спектакль на прошлой неделе — про Росса и его слуг. Родители пришли, хлопали, дети были счастливы.

— А вы? — спросил я. — Вы счастливы?

Она посмотрела на меня, и я увидел в её глазах то, чего не видел раньше — не благодарность, не надежду, а что-то другое, более глубокое и тёплое. Покой, может быть. Или обретённый смысл.

— Да, — сказала она тихо, кивнув своим мыслям. — Я счастлива.

Мы поговорили ещё немного о школе, о детях, о планах на зиму, и я обещал, что новые учебники привезут на следующей неделе.

— И ещё, — добавил я, вставая, — если что-то понадобится — сразу говорите. Не стесняйтесь. И лучше напрямую Тонтонычу.

— Хорошо, — она кивнула. — Спасибо, господин.

Я вышел из школы и сел в машину. Бродислав уже ждал меня, и в его глазах читался немой вопрос: «Куда дальше?». Интересно, почему он не пошёл со мной? Всё ещё не хочет афишировать свои с Вероникой отношения? Хотя, в отношении детей, возможно, это и оправдано.

— А поехали в форт? — сказал я. — К Алисе и команде хоть заскочу.

Дорога в форт заняла не больше получаса, но мне показалось, что мы ехали целую вечность — может быть, потому что мысли мои были заняты предстоящей встречей, а может быть, потому что осенняя дорога, размытая дождями и усеянная опавшей листвой, требовала постоянного внимания и не позволяла расслабиться ни на секунду. Бродислав молчал, глядя на мелькающие за окном голые деревья, и только иногда подавал голос, когда нужно было предупредить о яме или крутом повороте.

Кстати, мы уже вполне комфортно ездили за рулём, без водителя. И я, и брат. И наше окружение даже перестало крутить у виска с мыслями, что господа благородия чудить изволят.

Форт встретил нас привычным шумом — на площадке перед воротами несколько команд охотников готовились к выходу на изнанку, перекрикиваясь и смеясь, и их голоса, такие живые и непосредственные, напомнили мне, что жизнь здесь идёт своим чередом, независимо от моих проблем. Кто-то проверял оружие, кто-то пересчитывал макры, кто-то просто курил, прислонившись к стене, и в этом обыденном, почти рутинном занятии было что-то успокаивающее.

Я оставил машину у входа и направился к нашему кабаку, где, по словам Бродислава, должна была быть Алиса. Он остался. У него были свои дела на фабрике, и я не стал его задерживать.

Алису после некоторых блужданий и вопросов я нашёл на тренировочной площадке за казармами — она стояла в центре, с мечом в руке, и отрабатывала какую-то сложную связку ударов, двигаясь с той особенной, хищной грацией, которую я так любил в ней. Её волосы, собранные в высокий хвост, развевались на ветру, на щеках горел румянец, и каждый выпад, каждый удар, каждая подсечка были точными, выверенными, почти идеальными.

Увидев меня, она опустила меч и улыбнулась улыбкой, от которой у меня всякий раз теплело на душе, и я чувствовал, как напряжение, сжимавшее грудь последние сутки, начинает понемногу отпускать.

— О, герой пожаловал! — она подошла ко мне, и я заметил, что она тяжело дышит — видимо, тренировалась уже давно, не жалея себя. — Я слышала, ты сегодня отличился.

— Слухи преувеличены, — ответил я, обнимая её.

— Сомневаюсь, — она отстранилась, заглянула мне в глаза и недоверчиво хмыкнула. — Ты выглядишь уставшим. Не спал?

— Спал, — соврал я, и она укоризненно покачала головой, но спорить не стала.

— Ладно, — она взяла меня за руку и потянула к скамейке, стоявшей у стены казармы. — Садись, рассказывай. Как паучок? Как деревня? Как там Вероника?

Я сел рядом, и она опустилась на скамейку, прислонившись плечом к моему плечу, и в этом простом, почти бытовом жесте было столько тепла и доверия, что я почувствовал, как во рту пересохло, будто я не пил несколько часов.

— Паучок в порядке, — сказал я, глядя на площадку, где несколько охотников из её команды отрабатывали удары по манекенам. — Олег его выходил, уже ест, уже шевелится. Деревня живёт, строятся новые дома, переселенцы идут. Вероника просила учебники, я обещал привезти на неделе.

— Хорошо, — она кивнула, и в её голосе прозвучало удовлетворение. — А ты? Ты как?

— Я нормально, — ответил я, и она снова покачала головой.

— Нормально — это когда ты спишь по ночам и не лезешь в драку с боевиками на заброшенной лесопилке, — сказала она. — Ты не нормально, Андрей. Ты на взводе. И я тебя понимаю.

Она замолчала на секунду, потом взяла мою руку и сжала её — не сильно, но крепко, будто хотела передать мне часть своей силы.

— Знаешь что? — сказала она. — Давай сходим на изнанку. Разомнёмся. Без твоих монстров, без эпических червей и крабов, просто так, для души. Как в старые добрые времена.

— Ты же только что с охоты вернулась, — сказал я.

— И что? — она усмехнулась, и в этой усмешке было столько вызова, что я невольно улыбнулся. — Я никогда не отказываюсь от возможности побыть с тобой на изнанке. А команда без меня не пропадёт, Илья справится.

— А Кубок? — спросил я.

— Кубок тоже подождёт, — ответила она, и её голос стал твёрже, будто она не обсуждала, а утверждала факт. — А тебе нужно отвлечься, я же вижу. В общем, командир, у тебя минута на сборы, время пошло!

Я улыбнулся этой непосредственности. Всё-таки не зря я её люблю.

— И не спорь, — сказала она. — Идём. Я знаю один хороший маршрут — простой, денежный, без сюрпризов.

Я вздохнул, но кивнул.

— Хорошо.

Мы собрались быстро — оружие, лёгкие рюкзаки, макры на всякий случай, пара артефактов для экстренной связи. Команда Алисы, узнав, что я иду с ними, радостно загудела, и кто-то даже крикнул: «Командир возвращается!»

Илья подошёл ко мне, хлопнул по плечу и сказал:

— Ну наконец-то, а то мы без тебя скучаем. Алиса всё время ноет, что без тебя не то.

— Я не ною, — возмутилась Алиса, но я заметил, как она покраснела.

— Конечно, не ноешь, — усмехнулся Илья и отошёл.

Переход на первый уровень изнанки занял секунду — мир вывернулся наизнанку, потемнел, потом снова засветился тусклым, ровным светом, и мы оказались в знакомом, до боли родном коридоре с серыми стенами и редкими жёлтыми прожилками. Пахло камнем, сыростью и чем-то ещё.

Алиса повела нас по своему маршруту — простому, надёжному, без сюрпризов. Она шла впереди, уверенно и быстро, и я заметил, как она изменилась за последние месяцы: движения стали более экономными, дыхание — ровным, взгляд — цепким. Она чувствовала изнанку, как чувствуют её только опытные охотники, и это знание передавалось остальным, заставляя их двигаться в одном ритме, дышать в одном темпе, думать в одном направлении.

Первыми нам попались саблезубые кролики — небольшая стая, штук десять, выскочившая из-за поворота с такой внезапностью, что даже я на секунду замер. Но Алиса не растерялась — она дала команду, и Ольга, их маг огня, накрыла стаю стеной пламени, а остальные добили тех, кто попытался прорваться.

— Хорошо, — сказал я, когда всё кончилось, и Алиса посмотрела на меня с вызовом.

— Я же говорила — мы без тебя не пропадём, — сказала она.

— Вижу, — ответил я. — С них трофеи-то хоть есть?

Илюха ухмыльнулся и демонстративно, с оттяжкой, срезал с одного трупика яички.

— Трофеи только с самцов, но алхимики выкупают их довольно дорого, они из него зелье мужской силы делают.

Потом были ещё ящеры — небольшие, размером с собаку, но агрессивные и быстрые, и я успел заметить, как Илья, обычно спокойный и рассудительный, с каким-то остервенением рубил их мечом, будто вымещая на них всю свою накопившуюся злость. Алиса прикрывала его, работая парой, и в их движениях была та слаженность, которая приходит только после долгих месяцев совместных тренировок.

Я почти не вмешивался — только иногда подсказывал, иногда прикрывал, иногда поправлял. Мне нравилось смотреть на них со стороны, видеть, как они выросли, как стали сильнее, как научились доверять друг другу.

— Ты чего такой задумчивый? — спросила Алиса, когда мы остановились на привал.

— Так, — ответил я, глядя на потолок пещеры, где тускло мерцали золотистые прожилки. — Думаю о разном.

— О чём, например?

— О том, что вы без меня справляетесь, — сказал я. — И мне это нравится.

Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление, смешанное с теплом.

— Справляемся, — сказала она. — Но без тебя скучно.

Охота продолжалась ещё часа два — мы нашли ещё несколько стай кроликов, пару каменных ящеров и даже одного саблезубого тушканчика, который пытался убежать, но был настигнут арбалетным болтом. Добычи набрали прилично. Шкуры, когти, зубы, несколько макров второго уровня, и, когда мы выходили к переходу, я чувствовал приятную усталость, которая бывает только после хорошей, честной работы.

В особняк мы вернулись уже затемно — небо над деревней было тёмным, беззвёздным, и только редкие огни в окнах разгоняли тьму, создавая уютное, почти домашнее ощущение. Алиса шла рядом со мной, и я чувствовал, как её плечо касается моего плеча, и в этом прикосновении было столько тепла и покоя, что я почти забыл о событиях последних дней.

Василий встретил нас на крыльце, и вид у него был такой, будто он уже знал, что мы вернулись, задолго до того, как машина остановилась у ворот. Он молча принял у меня куртку, молча повесил её в прихожей, и только потом сказал:

— Ужин готов, ваше благородие. Арина Алексеевна с Лилией Сергеевной уже в столовой. Вероника Сергеевна тоже здесь, помогала накрывать.

— Хорошо, Василий, — сказал я. — Спасибо.

Он кивнул и ушёл на кухню, а мы с Алисой прошли в столовую.

За столом действительно собрались все свои — Арина, разрумянившаяся и весёлая, что-то рассказывала Лиле, а та слушала её с той особенной, снисходительной улыбкой, которая появлялась у неё, когда она была в хорошем настроении. Вероника сидела рядом с пустующим стулом — я заметил, что она то и дело поглядывает на дверь, и понял, кого она ждёт.

— А где Бродислав? — спросил я, садясь на своё место.

— На фабрике, — ответила Арина. — Сказал, что придёт позже. У него там какие-то дела с охраной.

Я кивнул и заметил, как Вероника опустила глаза, будто её уличили в чём-то нехорошем.

Ужин прошёл тепло и спокойно — Арина шутила, Лиля улыбалась, Вероника рассказывала о школе, о детях, о том, как они нарисовали её портрет мелом на доске. «Нос кривой, глаза разные, но они старались», — говорила она, и все смеялись.

Алиса сидела рядом со мной, и я чувствовал, как её рука иногда касается моей, и в этих прикосновениях было столько молчаливой поддержки, что я почти забыл о словах.

Бродислав появился, когда мы уже заканчивали ужин — он был уставшим, с красными от недосыпа глазами, но держался бодро. Он сел рядом с Вероникой, и я заметил, как их взгляды встретились на секунду — не больше, но Вероника снова опустила глаза, а Бродислав чуть заметно улыбнулся.

Арина заметила это, но, к моему удивлению, ничего не сказала — только подняла бровь и сделала вид, что не заметила.

Поздно вечером, когда все разошлись по комнатам, мы с Алисой остались вдвоём. Мы сидели на кровати, обнявшись, и я чувствовал, как её дыхание, ровное и спокойное, успокаивает меня, как тепло её тела согревает, как её присутствие наполняет комнату чем-то уютным, почти домашним.

— Ты не обязан всё тащить на себе, — сказала она, не открывая глаз. — У тебя есть мы.

Я гладил её по волосам, и они, мягкие и шелковистые, скользили между моими пальцами, и я думал о том, как много она значит для меня.

— Знаю, — ответил я.

— Тогда почему не просишь о помощи?

— Потому что боюсь за вас.

— А мы боимся за тебя, — она подняла голову и посмотрела мне в глаза. — Пообещай, что будешь осторожнее.

Вместо ответа я повалил её на простынь.

Утро следующего дня выдалось хмурым и. Алиса ещё спала, раскинувшись на кровати, и я не стал её будить — осторожно выбрался из-под одеяла, оделся и вышел на крыльцо.

Воздух был влажным и свежим, пахло мокрой листвой и дымом из печей, и в этом запахе было что-то знакомое, почти родное.

Василий уже хлопотал на кухне, но я не стал заходить — стоял на крыльце, глядя на деревню, которая просыпалась, и думал о том, что сегодня будет новый день, новые дела, новые заботы.

В этот момент со стороны фабрики подъехал автомобиль, и из него вышел Бродислав — хмурый, невыспавшийся, с какими-то бумагами в руках.

— Брат, — сказал он, подходя ко мне. — Я тут кое-что выяснил.

— Что? — спросил я.

— Те похитители, что паучка забрали — они не одни работали, — он развернул бумаги, и я увидел на них какие-то схемы, имена, адреса. — Следы ведут в Ейск, к торговой гильдии «Чёрный ворон». Это серьёзные люди, Андрей. И у них там есть кто-то из наших.

— Кто? — спросил я.

— Пока не знаю, — он покачал головой. — Но узнаю. Я не успокоюсь, пока не найду.

Я смотрел на него, и в его глазах я видел ту же холодную, жестокую решимость, которая была у меня самого.

— Ищи, — сказал я. — Если нужна будет помощь — скажи.

— Договорились, брат, — он хмыкнул и ушёл в дом.

Утро в имении выдалось на удивление спокойным — небо над Россомахино было чистым, без единого облачка. Я сидел за столом в малой столовой, пил чай, который Василий, по своему обыкновению, заварил с мятой и мелиссой, и думал о том, что сегодня предстоит долгий день — и в имении, и после, в академии.

Василий, подавая мне вторую чашку, сообщил, что Львович уже въехал в деревню и будет минут через десять. Я кивнул, допил чай и поднялся, чувствуя, как внутри поднимается холодная собранность, которая всегда появлялась у меня перед серьёзным разговором. Следователь приехал не просто так — он приехал за пленниками, за Кузнечиковым и его людьми, и этот визит, даже несмотря на все обещания, мог обернуться чем угодно.

Львович вышел из машины, и я встретил его на крыльце, глядя, как он поправляет плащ и оглядывается по сторонам с профессиональным вниманием, которое я замечал у него при каждом визите. Он был равнодушным, но под глазами залегли глубокие тени, на щеке темнела несвежая царапина, и даже его обычно безупречный костюм выглядел помятым, будто он не раздевался всю ночь.

— Барон, — он кивнул, и в его голосе прозвучала официальная нота, которую он использовал, когда разговор обещал быть долгим и неприятным.

— Проходите, — ответил я, отступая в сторону.

Мы прошли в кабинет, и я закрыл за нами дверь. Львович сел в кресло, я — напротив, и несколько секунд мы сидели молча, разглядывая друг друга.

— Вы знаете, зачем я приехал, — сказал он наконец, и его голос был ровным, почти безразличным, но я чувствовал, что это только внешнее спокойствие.

— Знаю, — ответил я. — За пленниками.

Он кивнул и достал из внутреннего кармана пиджака небольшой блокнот, перевязанный резинкой.

— Рассказывайте всё с самого начала, — сказал он, открывая блокнот и готовясь записывать. — Не торопитесь, не пропускайте детали. Даже те, которые кажутся вам неважными.

Я начал рассказывать — о нападении на фабрику, о погибших охранниках, о краже паучка, о том, как Бродислав выследил похитителей и как я поехал на лесопилку один, как требовали похитители. Львович слушал, не перебивая, и я заметил, как его пальцы, сжимавшие ручку, чуть заметно побелели, когда я дошёл до момента, где Кузнечиков предложил мне «сотрудничество».

— Он угрожал вам? — спросил Львович, и в его голосе прозвучала сталь.

— Угрожал, — ответил я. — Говорил, что его отец может уничтожить мой род одним словом. Что у него длинные руки. Что мне лучше согласиться, пока не поздно.

— И что вы ответили?

— Я ответил, что не продаюсь.

Львович записал что-то в блокнот, потом поднял на меня глаза.

— А потом? — спросил он.

— А потом его бойцы напали, — сказал я. — Я их обезвредил. Кузнечиков пытался сбежать, но Бродислав его перехватил.

— Вы кого-то убили? — спросил Львович прямо, и я увидел, как его глаза сузились.

— Да, мага, — ответил я. — Остальных только вырубил. Они живы, можете забрать их хоть сейчас.

Львович выдохнул — я услышал этот выдох, хотя он старался сделать его незаметным.

— Хорошо, — сказал он.

Он задал ещё несколько вопросов — о том, где именно произошёл бой, были ли свидетели, знает ли кто-то ещё о том, что Кузнечиков предлагал мне сотрудничество. Я отвечал честно, потому что врать следователю, с которым у меня сложились нормальные отношения, было не только глупо, но и опасно.

Когда он закончил, я сказал:

— Кузнечиков говорил, что за ним кто-то стоит. Кто-то из окружения его отца. Он не назвал имени, но сказал, что этот кто-то подталкивал его к этому шагу.

Львович записал и это.

— Я разберусь, — сказал он, закрывая блокнот. — Но вы должны понимать, барон: Кузнечиков — сын влиятельного человека. Его отец — граф, у него есть связи в столице. Это дело может иметь неприятные последствия для вас.

— Я знаю, — ответил я. — Но он убил моих людей.

— Понимаю, — Львович встал, и я поднялся следом. — Поэтому я и здесь. Поэтому я забираю его под свою охрану. В тюрьме он будет в безопасности — и от вас, и от тех, кто захочет его заткнуть.

Я кивнул, и мы вышли.

Пленников грузили в две большие машины с затемнёнными стёклами, и я стоял на крыльце, глядя, как бойцы Львовича выводят Кузнечикова из подвала, где он провёл ночь. Граф выглядел плохо — лицо бледное, под глазами залегли тени, руки за спиной, и он смотрел под ноги, будто боялся поднять глаза на меня.

Увидев меня, он остановился, и его губы задрожали.

— Ты… ты ещё пожалеешь, — прошептал он, но в его голосе не было прежней самоуверенности, только страх и злоба.

— Уже нет, — ответил я спокойно. — Твой поезд ушёл, граф.

Его толкнули в машину, и дверь захлопнулась.

Львович подошёл ко мне, протянул руку.

— Я буду держать вас в курсе, — сказал он. — Если что-то узнаю.

— Буду признателен, — ответил я, пожимая его ладонь.

Он кивнул, сел в свою машину, и колонна тронулась.

Я вернулся в дом и прошёл в кабинет, где меня уже ждал Бродислав. Брат сидел в кресле, вертел в руках стакан с чаем, который давно остыл, и выглядел уставшим, но собранным.

— Уехал? — спросил он, даже не поднимая головы.

— Уехал, — я сел напротив. — Рассказывай.

Он отставил стакан, потёр лицо ладонями и начал рассказывать — быстро, сбивчиво, но с цепкой детализацией, которая говорила о том, что он провёл ночь не за праздным бездельем.

— Я нашёл посредника, — сказал он. — Того, кто связывал Кузнечикова с заказчиком. Он работает на гильдию «Чёрный ворон» в Ейске. Я поговорил с ним через одного человечка, которого знаю ещё по старым временам.

— И что он сказал? — спросил я.

— Сказал, что не знает имени заказчика, — Бродислав поморщился. — Только то, что тот из столицы, очень богат и очень осторожен. Платил наличными, через третьи руки. Лица не видел, голос не запомнил — говорили через посыльного.

— Значит, след ведёт в никуда, — сказал я.

— Пока да, — он покачал головой. — Но не совсем. Я выяснил, что «Чёрный ворон» — это не просто торговая гильдия. У них есть своя служба безопасности, свои люди в порту, свои информаторы. И они не любят, когда их используют в тёмных делах без спросу.

— Ты предлагаешь поговорить с их людьми? — спросил я.

— Предлагаю пока не лезть, — Бродислав посмотрел на меня прямо. — Сначала нужно разобраться, кто среди наших слил информацию. Крыса где-то рядом, и я хочу её найти, прежде чем мы сделаем следующий шаг.

— Действуй, — сказал я. — Если нужна будет помощь — скажи.

— Договорились, — он кивнул.

У ворот академии доехали без вопросов, водитель припарковался у нашего домика, выключил двигатель и я несколько секунд сидел в тишине, слушая, как ветер шумит в голых ветвях деревьев. Потом вышел из машины и направился к входу.

Арина и Лиля встретили меня на пороге. Арина — первой, со спокойной, почти невозмутимой улыбкой, и я сразу понял, что новости о моих приключениях до них уже дошли, но истерик не будет.

— Приехал, — сказала Арина, и в её голосе не было ни упрёка, ни тревоги — только констатация факта.

— Приехал, — ответил я.

Она шагнула ко мне и коротко обняла — не висла на шее, не плакала, просто прижалась на секунду, давая понять, что рада меня видеть.

— Хорошо, — сказала она, отстраняясь.

Лиля стояла чуть поодаль, прислонившись плечом к дверному косяку, и в её глазах, обычно таких спокойных и невозмутимых, сейчас читалось облегчение. Она не сказала ни слова — просто кивнула, и я кивнул в ответ.

— Обед через десять минут, ваше благородие, — сказал мой нянь, выглядывая из-за двери. — Щи, жаркое, пироги с мясом. У нас сегодня Арина Алексеевна заказывала.

— Хорошо, Василий, — ответил я, проходя в гостиную.

За обедом разговаривали о пустяках — о погоде, которая никак не могла определиться, то заливая землю дождями, то радуя редкими солнечными днями, о том, что в столовой академии кормят хуже, чем у Василия, и о том, что Кубок первокурсников набирает обороты. Арина рассказывала, какие слухи ходят среди студентов, кто из соперников выбыл, кто, наоборот, набрал форму.

— Говорят, команда с факультета боевой магии готовит сюрприз, — сказала она, намазывая масло на кусок хлеба. — Но мы их всё равно сделаем.

— Не забегай вперёд, — ответил я. — Сначала нужно выиграть свои этапы, а потом уже говорить о победе.

— Ты всегда такой осторожный, — она усмехнулась.

— Осторожность — это опыт, — ответил я. — А опыт у меня есть.

Арина не стала спорить.

После обеда я пошёл на малую арену, где меня уже ждали Леонид и Игорь. Мы сосредоточились на ближнем бое, на работе в паре, на том, чтобы чувствовать партнёра, даже не видя его.

— Сегодня работаем вдвоём против меня, — сказал я, выходя в центр арены. — Леонид — атака, Игорь — подстраховка. И наоборот. Ваша задача — зажать меня, не дать развернуться.

Леонид кивнул, и в его глазах мелькнул азарт. Игорь, как всегда, был бесстрастен, но я заметил, как он чуть заметно сместился, заняв позицию, с которой удобнее всего было прикрывать партнёра.

Мы начали. Леонид сразу же рванул вперёд, агрессивно и быстро, но я заметил, что он раскрывается, когда наносит удар, оставляя корпус без защиты. Я ушёл в сторону, пропуская его выпад, а Игорь, который должен был прикрыть, замешкался на долю секунды. Я тут же воспользовался этим, проскользнув между ними и оказавшись у них за спиной.

— Стоп, — сказал я, и они замерли. — Леонид, ты слишком увлекаешься атакой. Не надо пытаться вырубить меня с одного удара — это не получится. Действуй коротко, экономно, оставляй силы на защиту.

— Понял, учитель, — ответил Леонид, и я заметил, как он чуть заметно покраснел.

— Игорь, — повернулся я к нему. — Ты ждёшь идеального момента. Но идеально не бывает. Надо действовать быстрее, рисковать, доверять партнёру.

— Понял, — коротко ответил он, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание.

Мы повторили упражнение ещё несколько раз, и я заметил, как постепенно, ошибка за ошибкой, они начали действовать слаженнее. Леонид стал реже раскрываться, его удары стали короче, экономичнее. Игорь перестал ждать и начал подстраховывать быстрее, почти не думая, на рефлексах.

К концу тренировки они уже работали как единое целое. Не идеально, но лучше, чем в начале, и я чувствовал, что они готовы к финалу.

— На сегодня хватит, — сказал я, когда солнце прошло зенит. — Завтра продолжим.

Леонид кивнул и пошёл к выходу. Игорь задержался на секунду.

— Ты прав, — сказал он тихо. — Я слишком много думаю. Надо просто делать.

— Надо, — согласился я, и он ушёл.

Из арены я отправился к Дятлову, обещания нужно выполнять, к тому же, думаю, это было прежде всего в моих интересах.

Княжич ждал меня в своей гостиной, где мы уже встречались, с высокими потолками, тяжёлыми портьерами и камином, в котором весело потрескивали дрова, разгоняя сырость поздней осени. Дятлов сидел в кресле у огня, листал какой-то журнал и, казалось, даже не заметил моего появления, хотя я знал — он замечает всё.

— Проходите, барон, садитесь, — сказал он, не поднимая головы, и кивнул на кресло напротив. — Чай? Кофе? Что-то покрепче?

— Чай, — ответил я, опускаясь в кресло.

Он отложил журнал, нажал на кнопку звонка, и через секунду в гостиной бесшумно появился слуга, принял заказ и так же бесшумно исчез. Дятлов смотрел на меня, и в его глазах, обычно спокойных и чуть насмешливых, сейчас читалось что-то другое — любопытство, смешанное с осторожностью.

— Я слышал, у вас были неприятности, — начал он. — Кузнечиков арестован, его люди дают показания. Вы быстро действуете, барон.

— Я не люблю ждать, — поморщился я. — Люди, которые убивают моих охранников и воруют моё имущество, не заслуживают отсрочки.

Дятлов усмехнулся — беззлобно, скорее одобрительно.

— Вы не боитесь последствий? — спросил он. — Отец Кузнечикова весьма влиятелен, у него есть связи в столице. Если он узнает, что именно вы сдали его сына в руки следствия…

— Я не сдавал, — перебил я. — Кузнечиков сам себя сдал, когда решил, что может безнаказанно убивать моих людей. А его отец… если он умный человек, он поймёт, что воевать со мной — плохая идея. Если нет — что ж, тогда посмотрим.

Дятлов молчал несколько секунд, потом кивнул.

— Вы умеете создавать себе врагов, барон.

— Они сами создаются, — ответил я. — Я просто не прячусь.

В этот момент слуга принёс чай — дымящийся, в тонком фарфоровом стакане с серебряным подстаканником, — и я сделал глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу.

— Вы, кажется, интересовались гильдией «Чёрный ворон», — сказал Дятлов, и я заметил, как его голос стал тише, будто он боялся, что нас могут услышать.

— Интересовался, — подтвердил я, не удивляясь, что он знает. — У вас есть информация?

— Есть, — он отставил свой стакан и посмотрел на меня в упор. — «Чёрный ворон» — это не просто торговая гильдия. Это организация, которая контролирует половину нелегальных грузов в Ейском порту. У них есть свои люди на таможне, в полиции, в городской управе. Они опасны не потому, что сильны магически, — там почти нет магов. Они опасны потому, что у них длинные руки и толстые кошельки.

— И кто ими управляет? — спросил я.

— Формально — некий господин Ветров, — Дятлов поморщился. — Точнее, господин Ветров — это кличка. Настоящего имени никто не знает. Он появляется в городе раз в месяц, решает вопросы, собирает деньги и исчезает. Очень осторожный человек.

— А неформально?

— Неформально за ним стоит кто-то из столицы, — Дятлов понизил голос ещё больше. — Я не знаю, кто именно, но этот кто-то имеет доступ к такой информации, которую простому торговцу не получить. И он очень не любит, когда его делам мешают.

— Вы предупреждаете меня? — спросил я.

— Предупреждаю, — кивнул он. — Если вы начнёте копать под «Чёрного ворона», будьте готовы к тому, что это потянет за собой ниточки, которые ведут очень высоко. И очень опасно.

— А если я уже начал? — спросил я.

Дятлов посмотрел на меня долгим взглядом, потом усмехнулся.

— Тогда, барон, вам понадобятся друзья. — Он потянулся к столику, взял визитку и протянул её мне. — Это человек в Ейске, он работает с гильдией, но не любит, когда его используют в тёмных делах. Скажите ему, что вы от меня. Скажите, что кто-то использует «Чёрного ворона» для личных разборок, и это мешает бизнесу. Возможно, он поможет.

Я взял визитку, взглянул на имя — незнакомое, ничего не говорящее.

— Спасибо, — сказал я, пряча её в карман.

— Не за что, — Дятлов откинулся на спинку кресла. — Я не альтруист, барон. Просто я не люблю, когда мои потенциальные союзники погибают раньше времени.

От Дятлова я пошёл к Юрию. Дверь мне открыл он сам, в домашнем халате и с кружкой кофе в руке, и выглядел так, будто только что встал, хотя на часах был уже вечер.

— А, герой пожаловал, — он усмехнулся, пропуская меня внутрь. — Проходи, чайник только что вскипел.

Я прошёл в гостиную, сел на диван, и Юрий, покопавшись в шкафу, достал оттуда потрёпанную тетрадь в кожаном переплёте, испещрённую символами, которых я никогда раньше не видел.

— Ты говорил, что хочешь сделать общую руну, — сказал он, садясь напротив. — Я кое-что набросал. Посмотри.

Я взял тетрадь, пролистал. Символы складывались в узоры, узоры — в схемы, и я узнавал почти все из них — те, что Юрий показывал мне на занятиях, когда мы только начинали изучать рунную магию.

— Для начала нужно понять, что именно ты хочешь получить, — сказал Юрий, отхлёбывая кофе. — Связь на расстоянии? Чувство опасности?

— Связь на расстоянии было бы прикольно, — ответил я, подумав. — Не мыслей, нет. Просто чтобы знать, где находятся остальные. И чтобы чувствовать, если кто-то попал в беду. Из близких. А вообще, хочу всё и с сахаром.

— Сложная задача, — Юрий поморщился. — Но выполнимая. Только потребуется время. До финала Кубка не успеем, это точно.

— Ничего, — сказал я. — Кубок — это сейчас, а руны пригодятся и после.

Юрий кивнул, и мы начали работать.

Первым делом он объяснил, что общая руна — это не просто несколько символов. Это система, где каждый элемент связан с остальными, и если один выпадает — рушится всё.

Я кивнул, и мы принялись за проработку основы — выбрали металл (медь, как самый простой в обработке), определились с расположением символов (на внутренней стороне запястья, чтобы было незаметно), начали плести первые нити.

Работа шла медленно. Юрий показывал, я повторял, иногда ошибался, начинал заново. К концу второго часа у меня гудело в голове, а перед глазами плыли разноцветные узоры, но основа была готова — грубая, несовершенная, но живая.

— На сегодня хватит, — сказал Юрий, забирая у меня медную пластину. — Отдохни, завтра продолжим.

— Спасибо, — сказал я, поднимаясь.

— Не за что, — он усмехнулся. — Ты мой ученик, и я хочу, чтобы ты победил. Не только в этом вашем Кубке, но и в том, что будет после.

В особняк я вернулся затемно. Василий уже накрыл ужин, и в столовой горели свечи, отбрасывая на стены мягкие, танцующие тени. Арина и Лиля сидели за столом, и я заметил, что они переглядываются, когда думают, что я не вижу.

— Что-то случилось? — спросил я, садясь на своё место.

— Нет, — слишком быстро ответила Арина. — Просто думаем о Кубке. Скоро финал, а у нас ещё не всё готово.

Я посмотрел на неё, потом на Лилю. Она отвела глаза, но ничего не сказала.

— Вы что-то скрываете, — сказал я прямо.

— Ничего мы не скрываем, — Арина нахмурилась. — Ты просто мнительный.

Я не стал спорить. Если они не хотели говорить, заставлять было бесполезно. Мы поужинали, обсудили планы на завтра, и девушки ушли к себе, оставив меня одного в столовой.

Я сидел, глядя на догорающие свечи, и думал о Дятлове, о гильдии «Чёрный ворон», о том, что кто-то из моих людей работает на врага. Бродислав обещал найти крысу, но на это нужно время, а время шло.

Ночью я не спал — лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и прислушивался к тишине. В доме было тихо, только где-то внизу скрипнула половица — Василий проверял замки перед сном, — а за окном шумел ветер, раскачивая голые ветви деревьев.

А потом я услышал другой звук — шорох, такой лёгкий, что обычный человек не обратил бы на него внимания. Но я слышал всё, что происходило в доме, и этот шорох был чужим.

Я выпустил когти, бесшумно встал с кровати и вышел в коридор. Шорох доносился снизу, из гостиной. Я спустился по лестнице, стараясь не скрипеть, и замер у входа.

В гостиной было темно, только лунный свет, пробивавшийся сквозь неплотно задёрнутые шторы, серебрил пол и стены. Никого. Я прошёл в центр комнаты, огляделся — пусто.

Но на столике у окна, где мы обычно оставляли газеты и письма, лежал конверт — белый, чистый, без единой помарки. Его здесь не было вечером.

Я подошёл, взял его, вскрыл. Внутри — один лист бумаги, и на нём всего одна фраза, написанная печатными буквами, без подписи:

«НЕ ЛЕЗЬ В ЕЙСК. ТЫ ПОЖАЛЕЕШЬ».

Я перечитал письмо дважды, потом сжёг его — чиркнул когтями, и бумага вспыхнула, рассыпаясь пеплом, который осел на паркет.

Утром я позвонил Бродиславу. Брат взял трубку сразу, будто ждал звонка.

— Слушай, — сказал я без предисловий. — Поездку в Ейск пока отложи.

— Что случилось? — голос Бродислава стал напряжённым.

— Кто-то узнал о наших планах и решил предупредить, — я помолчал, потом добавил: — Ночью в доме в академии оставили письмо. С угрозой.

— Ты знаешь, кто?

— Нет. Но это значит, что мы на правильном пути. — Я подошёл к окну, за которым занимался рассвет, и посмотрел на едва видневшиеся в серой дымке деревья парка. — Ищи дальше. Крыса где-то рядом.

— Найду, — пообещал он. — Будь осторожен, брат.

— Ты тоже, — ответил я и сбросил вызов.

Ночь опустилась на академию густой, непроглядной тьмой — ни луны, ни звёзд на небе не было, только редкие фонари у главного корпуса разгоняли черноту тусклым, желтоватым светом. Я сидел на подоконнике в своей комнате, смотрел в окно и не спал — мысли о предстоящих делах, о Кубке, о гильдии «Чёрный ворон», о пропавшем информаторе не давали мне покоя, путались, накладывались друг на друга, и я никак не мог найти в этом хаосе ту единственную, правильную нить, которая вывела бы меня к разгадке.

Одновременно накатывали мысли о друзьях, оставшихся в Колизее, и этим вопросом уже можно было бы и заняться. Даже нужно! Ещё вспоминал пропавшую угрозу от дамочки, которая хотела меня поработить. И пропала она явно временно.

Внутри меня, на своём ином плане, тихо и ровно пульсировало присутствие Алиски — она дремала, но иногда её сознание вспыхивало, будто она проверяла, всё ли в порядке, и, убедившись, что да, снова затихала, погружаясь в тот глубокий, почти летаргический сон, который был для неё одновременно и отдыхом, и ростом.

А потом я почувствовал холод.

Мир вокруг дёрнулся, и я оказался стоящим на поляне, которую знал так же хорошо, как свои пять пальцев. Здесь всё было по-прежнему — высокая трава, шелестевшая под лёгким, невидимым откуда-то ветром, старый дуб с раскидистой кроной, терявшейся где-то в сером, бесконечном небе, и тишина — такая плотная, что казалось, её можно потрогать руками.

Росс ждал меня у дуба. Он был в человеческом обличье — высокий, подтянутый мужчина лет пятидесяти пяти на вид, с благородной сединой на висках и в бороде, одетый в простой, тёмный костюм, который сидел на нём так, будто он родился в нём. В его руках не было ничего, но я знал, что в любой момент он может стать зверем, огромным, лохматым, с глазами, горящими золотом.

— Здравствуй, Андрей, — сказал он, и его голос, глубокий и ровный, разнёсся по поляне, заставляя траву клониться к земле.

— Здравствуй, Росс, — ответил я, подходя ближе.

Он смотрел на меня долгим, изучающим взглядом, и я чувствовал, как он сканирует меня — не магией, нет, чем-то другим, более древним и глубоким, что было частью его божественной сути.

— Ты собрал все компоненты, — сказал он наконец. — Я видел, наблюдал. Это было увлекательно. И ты сделал это быстрее, чем я ожидал.

— Я старался, — ответил я, не вдаваясь в подробности.

— Старался, — он усмехнулся, и в этой усмешке не было насмешки — только одобрение. — Но ты собирал все ингредиенты с огромным запасом. Зачем?

— Если честно, я надеялся, что когда-нибудь и мой брат сможет обрести такое же оружие, — смотря богу прямо в глаза, честно ответил я.

Росс отошёл от дуба и медленно пошёл по поляне, заложив руки за спину. Я шёл рядом, чувствуя, как трава щекочет лодыжки, как ветер играет с волосами, как где-то далеко, на грани слышимости, поют птицы.

— Энергии на ещё один божественный дар у меня нет, — сказал он, и в его голосе прозвучала та редкая, почти человеческая нотка сожаления. — Я тратил много на тебя, на твоё восстановление, на когти, на связь с Алиской. Сейчас я не могу дать твоему брату то же, что дал тебе.

— Я понимаю, — сказал я. — Собственно, я так и думал, и потому и не беспокоил тебя.

— Но есть другой путь, — Росс остановился и повернулся ко мне. — Не божественный, не магический. Кровный.

Я ждал, не перебивая. Он посмотрел мне в глаза, и я увидел в них то, чего не замечал раньше — усталость, может быть, или просто груз прожитых веков, который не сбросить ни сменой облика, ни силой.

— Твои когти — это мой дар, — сказал он. — Они режут магию, они часть тебя, они будут расти вместе с тобой. У Бродислава будет иначе. Его ногти, его обычные человеческие ногти, превратятся в когти. Такие же острые как твои, такие же прочные — по прочности они не уступят лучшей стали. Но они не будут резать магию. Они не будут расти. Они будут просто оружием. И он сможет убирать их и выпускать по желанию.

— Как у меня, — сказал я.

— Как у тебя, — подтвердил он. — Но без магии. Только плоть и кровь.

Я задумался. Бродислав и так был сильным бойцом — огромным, мощным, с реакцией, которой могли позавидовать многие маги. Но когти дали бы ему преимущество, которого у него не было раньше — возможность атаковать неожиданно, резать металл, не тратя времени на замах.

— Он согласится, — сказал я.

— Я знаю, — Росс усмехнулся. — Я знаю людей, Андрей. Он хочет быть полезным. Хочет защищать род. Это его шанс.

Росс поднял руку, и воздух вокруг нас сгустился, пошёл рябью.

— Скажи ему, — сказал он. — И пусть приедет в имение. Я проведу ритуал.

— Хорошо, — сказал я, и мир снова дёрнулся, вывернулся и собрался воедино.

Я сидел на подоконнике в своей комнате, за окном всё так же горели редкие фонари, и в руке у меня была зажата мобилетная трубка — я не помнил, когда успел её достать.

Бродислав ответил после первого же гудка, будто ждал звонка.

— Брат, — сказал я. — Ты не спишь?

— Не сплю, — ответил он, и в его голосе я услышал ту же напряжённую настороженность, которая была у меня самого. — Что случилось?

— Росс говорил со мной, — я помолчал, подбирая слова. — О тебе. И о когтях. Он сказал, что у него нет энергии на божественный дар. Но есть другой путь.

— Какой? — спросил Бродислав, и в его голосе прозвучала такая острая, почти болезненная надежда, что я невольно задержал дыхание на секунду.

— Твои ногти превратятся в когти, — сказал я. — Такие же острые, такие же прочные — они будут резать металл, камень, сталь. Они будут заменять ногти по твоему желанию. Но они не будут резать магию, как мои. Это просто оружие.

Бродислав молчал. Тишина в трубке была такой плотной, что я слышал его дыхание — ровное, спокойное, но я знал, что внутри у него всё кипит.

— Я согласен, — сказал он наконец. — Что нужно делать?

— Приезжай в имение завтра, — ответил я. — Росс проведёт ритуал. Он сказал, что это будет… не очень приятно.

— Я терпеливый, — усмехнулся Бродислав. — Ты же знаешь.

— Знаю, — ответил я. — Тогда до встречи.

— До встречи, брат, — сказал он и сбросил вызов.

Утром я проснулся затемно, ещё до того, как первые серые лучи начали пробиваться сквозь плотные шторы, и долго лежал без движения, глядя в потолок и прислушиваясь к своим ощущениям.

Я сел на кровати, свесив ноги на пол, и несколько секунд сидел так, собираясь с мыслями. Потом встал, подошёл к окну и отодвинул штору. За стеклом было темно — только редкие фонари у главного корпуса разгоняли тьму тусклым, желтоватым светом, и их лучи, отражаясь от мокрого асфальта, создавали на стенах зданий причудливые, мерцающие узоры.

Сегодня нужно было ехать в имение — Бродислав ждал, а я хотел успеть до того, как начнутся вечерние тренировки.

Я оделся и спустился вниз.

Василий уже хлопотал на кухне, и запах свежей выпечки, смешиваясь с ароматом заваренных трав, наполнил столовую тем уютным, почти домашним теплом, которое всегда действовало на меня успокаивающе.

— Ваше благородие, вы рано, — сказал он, выглядывая из-за двери. — Я только начал завтрак готовить.

— Я не буду завтракать, Василий, — ответил я, на ходу застёгивая куртку. — Мне нужно в имение. Вернусь к вечеру.

Он хотел спросить, зачем, но я поднял руку, и он замолчал — только вздохнул и пошёл на кухню, наверное, убирать лишнюю тарелку.

Дорога в Россомахино заняла чуть больше обычного — осенние дожди вызвали несколько оползней, и водитель вёл медленно, внимательно, чтобы не завязнуть в очередной луже, которая казалась мелкой, но на деле скрывала под собой полуметровую яму. Лес по обе стороны дороги был тёмным и мрачным — голые деревья, потерявшие листву ещё в начале октября, тянули к небу чёрные, скрюченные ветви, похожие на пальцы утопленников, и ветер, раскачивавший их, заставлял скрежетать друг о друга, создавая тот неприятный, режущий слух звук, от которого хотелось закрыть уши.

Бродислав ждал меня в кабинете. Он сидел в кресле, вертел в руках стакан с чаем, который давно остыл, и выглядел уставшим, но собранным — под глазами залегли тени, на щеке темнела свежая царапина, но взгляд был ясным, твёрдым.

— Ты не спал, — сказал я, садясь напротив.

— Не спал, — согласился он. — Думал.

— О чём?

— О когтях, — он поставил стакан на стол и посмотрел на меня. — О том, что это значит. О том, что я смогу защищать род не только как управляющий, но и как боец. Как ты.

— Ты и так боец, — удивился я.

— Но теперь я буду бойцом с когтями, — он усмехнулся, и в этой усмешке не было бравады — только спокойная, твёрдая уверенность. — Росс сказал, когда ритуал?

— Сегодня, — ответил я. — Он сказал, что будет больно.

— Я терпеливый, — Бродислав пожал плечами. — И потом, ты же прошёл через это. Значит, и я пройду.

Я кивнул.

— Твои когти будут не такими, как у меня, — сказал я. — Они не будут резать магию. Они не будут расти. Но они будут острыми, прочными, и ты сможешь выпускать их по желанию.

— Как и ты, — уточнил он.

— Как и я, — подтвердил я.

Он сжал кулаки, и я заметил, как побелели его костяшки.

— Когда конкретно? — спросил он.

— В полдень, — ответил я. — В подвале особняка, там, где сейф. Росс сказал, что будет присутствовать.

— Хорошо, — Бродислав кивнул и встал. — Я буду готов.

Я шёл в столовую, когда зазвонил мобилет. Я взглянул на экран — Львович.

— Слушаю, — сказал я, принимая вызов.

— Барон, — голос следователя был ровным, почти безразличным, но я чувствовал, что это только внешнее спокойствие. — Расследование по Кузнечикову зашло в тупик. Граф молчит, его люди тоже. Никто ничего не знает, никто ничего не видел.

— Я не удивлён, — ответил я.

— Зато появились новые зацепки по гильдии «Чёрный ворон», — Львович помолчал, и я услышал, как он перелистывает какие-то бумаги. — Ваш информатор в Ейске исчез. Соседи говорят, что его забрали люди в чёрном три дня назад. Никто не знает, куда и зачем.

— Значит, они знают, — сказал я.

— Похоже на то, — согласился Львович. — Будьте осторожны, барон. Это дело начинает пахнуть серьёзными людьми.

— Я всегда осторожен, — ответил я и сбросил вызов.

«Они боятся тебя, пап, — сказала Алиска. — Иначе не стали бы убирать свидетелей».

«Тем хуже для них», — ответил я.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.