Phlippe SAUVE

SIBERIA

3800 km en canoë du lac Baïkal à l’océan Arctique

Traduction du français Lioudmila Dole (L.B. VoskresenskaYa)

Moscou, 2022

Promethee

Перевод с французского

Людмилы Доль (Л.Б. Воскресенской)

© Сов Филипп,2022

© Доль Л. (Воскресенская Л.Б.), 2022

© Издательство «Прометей», 2022

Дорогие российские читатели!

Перед Вами книга, которую написал известный французский путешественник и журналист Филипп Сов.

С самой ранней юности Филипп стремился увидеть, узнать, понять нашу землю, планету Земля. Поэтому уже в 18 лет он отправляется в пешее кругосветное путешествие, которое ещё больше разжигает его страсть к открытиям. Пересев затем на каноэ, Филипп проходит всю Амазонку, а в голове уже давно зреет мечта исследовать Сибирь, крайний север. И вот готов новый план – пройти на одиночном каноэ великую Лену!

Задумка такая: понять, как якутам – небольшому, но мужественному народу – удалось, осев в этих необжитых местах, закрепиться и освоить суровую и чрезвычайно богатую землю; как в далёкие исторические времена без современных технических средств якуты не только расселились тут, но полюбили и сделали своей Родиной эти бескрайние и на первый взгляд неприветливые и небогатые пространства.

Пересекая Сибирь на утлом брезентовом судёнышке, будучи рудиментарно снаряжённым, т. е. без мобильного телефона, без компаса и даже без обычных часов, в полном одиночестве Филипп ведёт путевой дневник, предаваясь течению собственных чувств и мыслей, отмечая изо дня в день свои наблюдения и размышления.

Он открывает завораживающую глубину сибирской тайги; необъятную многокилометровую ширину Лены; сравнивает размеры якутской Сибири со своей Родиной и приходит к выводу, что это не просто район, край, Республика, но целая страна, имя которой Сибирия; именно это название он даёт впоследствие своей книге на французском языке. Так, по мнению автора, его соотечественники лучше поймут масштабность увиденного им!

Филипп описывает и редкие, обычно случайные, встречи с местным населением. Отмечает гостеприимность, скромность, даже застенчивость, приветливость и доброжелательность людей на своём пути. Признаётся, что путешествие прошло не без конфликтов, но где их не бывает!…

Добавлю здесь, что мне как переводчице было вдвойне интересно работать с этой книгой, ибо много лет назад, будучи молодым преподавателем МГУ, я побывала здесь с лекциями и своими глазами видела то, что так подробно позднее описал Филипп…

А ещё у меня было чувство, что, берясь за перо, Филипп заручился поддержкой Л.Н. Толстого, который признался однажды, что «…со временем вообще перестанут выдумывать художественные произведения и… будут только рассказывать то значительное или интересное, что… случалось наблюдать в жизни…»

Вот эти наблюдения и переживания в виде путевого дневника (а это именно дневник, а не приключенческий роман) объективно, трезво и искренне описывают все перипетии путешествия автора по Лене; они показывают, как, преодолевая постоянное сопротивление северной природы, ожидаемые и неожиданные трудности, одиночество, психологические сомнения, доводящие подчас до отчаяния, Филипп фактически совершил не только журналистский, но и человеческий подвиг.

Этот подвиг укрепил его тело и закалил характер, волю, дух! Он также позволил Филиппу заглянуть внутрь себя, проверить возможности собственных сил, расширить их границы и преодолеть возникающий иногда страх.

Завершив это путешествие, Филипп нашёл и ответ на поставленный в начале книги вопрос. На этот вопрос отвечает описание его нелёгкого и опасного плавания…

Для нас же, читателей, его поступок должен стать настойчивым призывом к познанию, внимательному и глубокому, своего Отечества. Прочитайте эту книгу сами, посоветуйте школьникам, особенно сибирским. Пусть эти путевые заметки (выдержавшие во Франции три издания – в 2006, 2014 и 2021) станут пособием по краеведению всем якутским учащимся, которые увидят свой родной край глазами любознательного иностранца и ещё больше полюбят и оценят свою землю.

А от себя предлагаю предварить русский перевод ещё одним эпиграфом – словами нашего известного поэта И.А. Бродского о том, что «на свете есть только два грандиозных шоу – водичка и облака.»

И достоверное и эмоциональное подтверждение тому Вы также найдёте на страницах предлагаемой книги!

Людмила Доль (Л.Б. Воскресенская)

В субботу 23 апреля 2005-го года я нахожу своих близких на тулонском вокзале. Это скопление родных лиц, любящих, озабоченных тем, что видят меня в очередной раз уезжающим на край света, в Сибирь. Есть и такие, которые вложились в подготовку моего предприятия – некоторые средства массовой информации (конечно, местные), мои друзья, мои привязанности. Все сопровождают меня на платформу до ступеней вагона. Я готов уже подняться, но дверь захлопывается перед моим носом. Прощания были слишком долгими, и, кажется, я упускаю мой поезд. Настаиваем, нажимаем на все кнопки, стараемся силой открыть автоматическую дверь. Наконец, я внутри! Опаздывающая незнакомка протягивает мне свой чемодан. Я хватаю его и помогаю ей подняться. Незнакомка, слыша напутствия, летящие мне вслед, бросает: «Есть всё-таки люди, которых любят!» Эта фраза отдаётся в моём мозгу, пока поезд медленно набирает скорость. Стекло двери изолирует меня от провожающих. Последний взгляд фотографирует каждое дружеское лицо. Я знаю, что этот образ останется навсегда в моём сердце. Я еду и для того, чтобы глубже оценить подобные чувства.

По прибытии в Париж я провожу первую ночь моего путешествия в страшном кошмаре. Этот кошмар угрожает мне тоской в течение долгих дней. Мои эмоции, перевозбуждённые отъездом, не успокаиваются даже во сне. Мне снится обилие символов, болезненных образов. Некоторые из них преследуют меня и днем, когда я прогуливаюсь по людным тротуарам улицы Мажента, близкой к Северному вокзалу. Здесь я сажусь на метро, чтобы добраться до улицы Глясьер, где я получу мой паспорт с русской визой. Нахмуренные лица парижан в метро, которые погружены в свои мысли, совпадают с моими ночными видениями и погружают меня в одиночество.

Путешествие началось. Я уже поглощён этим потоком. Постепенно теряю привычку говорить и открываю свои чувства для наблюдений. Брожу по улицам, согреваю давно заснувшие мышци. Перемещаясь без машины, критически смотрю на автомобилистов, которые неистово сигналят в пробках.

В кафе «Конечная» у Северного вокзала я встречаю Нину. Она русская, кинорежиссёр, живёт в Париже. Её фильм, созданный с Жан-Пьером, описывает холодную жизнь сибиряков. Фильм «Судьба севера» очень эмоционально и поэтически делает честь жителям арктических регионов. Встреча с Ниной во время первой остановки это настоящий трамплин. С ней я уже в России, и рассказ о трудностях её страны пропитывает меня насквозь.

За месяц до встречи я передал ей текст, предназначенный для моих контактов с местным населением, и она его перевела: «Добрый день. Меня зовут Филипп Сов. Я француз, живу в городе Тулон на юге Франции. Я писатель и пишу книги о своих путешествиях. В 1992 году я совершил пешком путешествие вокруг света. Сегодня я в России, чтобы попытаться спуститься по Лене на каноэ. Я начну своё путешествие из деревни Кашуг и закончу его в Тикси, около Северного Ледовитого океана. Моя цель – показать французской публике с помощью книг, фотографий и фильмов, которые я сделаю, красоту Сибири и условия, в которых человек может жить благодаря природным ресурсам. Спасибо за помощь…»

Опосредованно я уже получаю первую поддержку от Нины. За моим последним французским кофе мы болтаем о предстоящей поездке в Сибирь. Я ещё не знаю, какой путь я изберу в Европе, чтобы добраться до русской границы. Путь на восток на поезде закрыт такими странами, как Украина, настаивающими на транзитной визе. Но я не хочу терять дни в ожидании различных разрешений. Единственная европейская страна, граничащая с Россией, это Финляндия. Нина объясняет мне, что в Финляндию можно добраться на поезде через Германию, а оттуда в Россию на корабле по Балтике. Я выбираю этот путь. И обнимаю Нину. Она прощается, слегка дотрагиваясь до моего плеча и советуя остерегаться дружеских застолий в России.

Я принадлежу ко второму послевоенному поколению. Моя бабушка во время традиционного прованского застолья часто воскрешала в памяти страшные крики во время бомбардировок 1945-го года. Она до сих пор испытывает этот ужас. И я не могу не думать о ней, как только слышу первые немецкие слова в поезде на Гамбург. Я посещаю Германию первый раз и резкое «Nein» контролёра странно переносит меня в прошлое, в оккупированную Францию, когда немецкий акцент заполонил парижские улицы. Моё подсознание связано с войной обусловленностью истории. Но одновременно оно и под влиянием современных идей. Одна из них выражена великолепным Поланским, который посвятил свой фильм «Пианист» состраданию врачам. Немцы тоже пережили ужасы под фашистским игом.

Контролёр настаивает, чтобы мы уплотнялись в купе по 6 человек, несмотря на свободные спальные места, «Nein! Nein!» – повторяет он.

Я скольжу, не споря, под простыню и всю ночь затыкаю уши, чтобы не слышать присвистывания храпящего шведа. А утром в то время, как мои попутчики расползаются по набережным Гамбурга, свежеполитым мелким дождём, я хватаю рюкзак и направляюсь к кафе. На прилавке веером разложены сосиски. Спрашиваю официанта, забыв, что я в Европе: «Вы берёте евро?» Он отвечает раздражённо: «Только евро!» Германия – это первая настоящая заграница моего путешествия.

Бессонная ночь и почти пятнадцатикилограммовый груз за спиной умножают усталость. Она мне служит плохую службу. По разным поводам это провоцирует рассеянность, иногда оплошность, «как в случае с евро», в другой раз потерю доверия. В этом последнем случае физиономии некоторых любопытных личностей становятся мне несимпатичны. Это чувство появляется из-за внезапной потери уверенности в себе, которое делает меня преувеличенно подозрительным.

Чтобы преодолеть это чувство, я урезониваю себя. Избегаю взгляда человека, всё время наблюдающего за мной в поезде. Не смотрю на другого, замкнутого на вид, сгорбленного, со вздёрнутым носом, который прохаживается, прихрамывая и приглядываясь ко мне острым взглядом, словно пронзая вилами. Если усталый путешественник позволяет захватить себя галопирующей антипатии, он рискует конфликтами. Чтобы избежать хромающих вил, я отворачиваюсь со скептическим видом к забитым грузами понтонам. Я прибыл на станцию «Конечная Скандинавская» на самую северную точку Германии.

Туман окутывает бетонный пейзаж. Огромные корабли забиты контейнерами с товарами. Немногие рискнут пробираться под проливным дождём. Свежий ветер скандинавских стран, дующий с просторов Балтийского моря, заменил тёплые ветры юга Франции.

Поспешно покидаю вокзал в Гамбурге, сaжусь на поезд, который доставляет меня в Травемюнд. Это город, где возвышаются таможенные башни, контролирующие торговые корабли.

Хозяйка кафе в центре города, молодая армянка, назвала мне автобус до порта «Конечная Скандинавская». Там я прождал три бесконечных часа, подрёмывая стоя, и, наконец, получил место на одном из кораблей, готовых к отплытию в Финляндию в тот же день. Таким образом я избегаю проезда по Украине и забот с транзитной визой. По прибытии в Финляндию в город Турку, где я высадился, я уже в двух часах на поезде от русской границы и Санкт-Петербурга.

Оставив дома автомобиль, я распрощался также с мобильным телефоном и часами. И теперь должен высматривать время на платформах или пассажиров с часами. Всё-таки я не должен опоздать на посадку. Теперь, порвав ориентиры общественного времени, я должен оживить функционирование моего внутреннего времени, которое следует звездному времени, сменяя дни и ночи. Мне надо также лучше чувствовать свой желудок, который никогда не забывает напомнить о голоде; мне надо восстановить прежнюю гармонию, когда мои внутренние часы были в полном согласии с природой. Что станет с этой гармонией после долгих месяцев одиночества на широких сибирских просторах?

И другие процессы происходят в эти первые дни моего похождения. Для контактов использую язык, который называю «космополит». Недавнее путешествие по Амазонке оставило следы в моём словаре. Когда я спрашиваю дорогу у одного сочувствующего немца, который использует английский, чтобы мне ответить, я формулирую фразы, смешивая четыре языка:

– Bonjour! Do you speak English?

– Yes, – отвечает мне иностранец.

– Where is the train pour Travemund?

– Gate 7a, – отвечает немец.

– It’s aqui?

– Yes.

– Danke, au revoir…

Английский, испанский, немецкий и французский перемешиваются, создавая замечательный язык, язык «космополит». Вскоре пятый язык добавится в эту мелодию акцентов – русский. Я уже слышу его в коридорах Roil Ship, плывущего к Финляндии. Трое русских направляются к себе на родину в сопровождении своих автомашин, закрёпленных на палубе. Они говорят мало в сравнении с десятком немцев-туристов.

Roil Ship – корабль, обычно перевозящий машины и механизмы. Нижние палубы заполнены контейнерами. И только светлоголубая окраска корпуса отличает Roil Ship от военных кораблей.

Тридцать шесть часов навигации отделяют меня от порта Турку. Мы плывём вдоль восточного берега Швеции, угадываемой на горизонте, который ведёт затем к Стокгольму. Я один на палубе любуюсь округлостью планеты. Туман и дождь, что были накануне, рассеялись. Теперь лучи солнца отражаются бликами на воде. Палубы корабля обсохли под бризом Балтийского моря. Простор свободных вод и отсутствие неприятных лиц в бешеных вокзальных толпах успокаивают меня. Наслаждаюсь моментом, ибо знаю, что другие вокзалы ждут на пути. Десять тысяч километров земли отделяют меня от моей цели – реки Лена.

Мои чувства, впитывающие эмоциональный клубок новой жизни, продолжают производить удивительные сны. В то время, как корабль выходит в открытое море, горизонт внезапно темнеет, как если бы земля была плоская и запнулась в пустоте. Я хватаюсь за спасательный круг и отделяюсь от тонущего корабля. Меня выбрасывает на мраморный берег к деревянной двери. Звучат три удара. Я добираюсь до двери и поворачиваю ручку. Теперь я слышу томный голос – «Пора! Пора!» Затем замечаю симпатичное лицо корабельной буфетчицы. «Мы прибыли в Финляндию,» – говорит она по-английски. Разлепляю веки, чтобы убедиться, что это больше не сон; благодарю её и бросаюсь к иллюминатору. Там я вижу переливающиеся разными цветами огни – мерцание финского берега, наконец, достигнутого.

Два человека бегут по понтонному мосту, чтобы схватить ускользающую якорную цепь. Их белое дыхание указывает на утренний холод.

Я угадываю на заднем плане набережной силуэт города Турку, цепь выступающих крыш. Нетерпеливый, сбегаю по отвесным корабельным ступеням и оказываюсь на нижней палубе с контейнерами. Пробираюсь между ними, чтобы поскорее оказаться на твёрдой земле. Тридцать шесть часов в море завершаются в утренних сумерках усиленной ходьбой к центру города. Мой энтузиазм слабеет при виде длинной асфальтовой ленты шоссе. Водружаю на плечи тяжёлый рюкзак, как вдруг кто-то окликает меня (надо сказать, что я предчувствовал это). Русский, пассажир моего корабля, сидя за рулём Мерседеса, гудком и руками приглашает в машину. Подчиняюсь, располагая рюкзак у ног и приветствуя моего благодетеля. Мы пересекаем окружную дорогу, не обменявшись ни словом. Шофёр высаживает меня в центре пустынной площади, затем пальцем указывает на дорожный щит. В это время из тёмной улицы на площадь выезжает автобус. Я делаю несколько шагов, чтобы определить, какой город указан на ветровом стекле. Хельсинки. Моё следующее направление. Пятнадцатью минутами позже автобус живо катит по бесснежному пейзажу. Ни малейших следов зимы сейчас в конце апреля не видно на обочинах дороги, хотя я достаточно близок к северному полярному кругу, на большей широте, чем исток Лены. Подо льдом ли она ещё? Я прилип к окну, задавая себе всё тот же вопрос. Мне грезится эта великая река, которую скоро открою для себя, и я, уже выезжая из Тулона, очарован своим путешествием. На каждой пересадке предусмотрен транспорт, которым поеду дальше. Следовательно, в Сибирь доберусь цепью автобусов, поездов и кораблей. Отличная возможность пропитаться в дороге лицами разных народов и множеством акцентов. Это короткий, но интенсивный и освежающий обзор культур.

На привокзальной площади Хельсинки, где прогуливается множество народа, сталкиваюсь с ребятами, причёсанными, как ирокезы, с чёрными глазами, обведёнными синевой, в подбитой гвоздиками обуви. Другие, более разряженные, выставляют напоказ ноги, одетые в фиолетовые чулки. Это панорама, богатая красками. Я проникаю в пёструю толпу, упираясь взглядом в землю, чтобы не опьянеть от изнуряющих деталей.

Остаётся шесть часов до поезда в Москву, и я должен взять в банке деньги. У меня нет проблем с общением, большинство финнов говорит по-английски. Но возникает иная проблема: ни один банк не принимает мою банковскую карту. Мне приходится принять деликатное решение отправиться в Россию со ста евро в кармане. Молю небо, чтобы Москва мне выдала несколько банкнот.

Озабоченный, сижу на грязной хельсинкской земле. Девочка в полосатом костюмчике, поднявшись на ходули, протягивает мне ниточку воздушного шарика. Ей удалось вырвать из моего нахмуренного лица лёгкую улыбку. Под панно, объявляющем об отправке поездов, выступают детишки-акробаты, и одна из пластических акробаток срывает аплодисменты толпы. Перехожу от одного лица к другому, проникаюсь праздничной атмосферой и постепенно восстанавливаю настроение. Физическая усталость ослабляет дух, но сюрпризы путешествия тут же его подбадривают. Наконец, я выхожу из праздника. Странный поезд появляется под сводами вокзала. Он отвезёт меня в Москву.

Глухое ворчание его мотора, запылённые вагоны и его душа пришли издалека. Ему не хватает лишь клубов дыма, чтобы стать романтичным и создать впечатление, что он из прошлого. Он принадлежит не 21-му веку, а 19-му. Поезд пришёл не из какой-то страны, но с другой планеты. С планеты, где жизнь была бы волшебной сказкой. У него вид волшебного привидения; контролер, человек, несколько округлый в своём зелёном костюме, изучает мой билет и указывает рукой на ступени. «Москва,» – говорит он, почти не шевеля губами. Я пристально смотрю на него одно мгновение. Несмотря на холодный взгляд, он симпатичен. Спонтанно я улыбаюсь ему и с бьющимся сердцем преодолеваю четыре вагонные ступеньки.

По коридору вагона бежит ковёр, обрамлённый переплетёнными символами «А» и «Т». Это эмблема поезда «Алексей Толстой». Она присутствует и на стенах, и на покрывалах спальных полок, покрытых красной чёртовой кожей, и на скатерти, где стоят четыре бутылки пива «Кролик Кюльта», которые мы опустошили с моим русским попутчиком. Четырнадцать часов на поезде разделяют Хельсинки и Москву. Русская музыка разносится из репродукторов, наступает ночь. Мужчины в форме, некоторые из них блондины с чубчиками, проверяют паспорта. Затем я ужинаю в вагоне-ресторане; за 12 евро я получаю стакан дешёвого вина, тарелку со свежими овощами и кусок мяса в целлофановой упаковке. Вагон-ресторан напоминает мне театральный зал, где взгляды выделяют красивых молодых женщин. Я симпатизирую Александру, моему попутчику. Узкое купе сближает нас ещё больше. Особенно в те моменты, когда мы должны раздеться, чтобы нырнуть под наши простыни. Поезд пробирается в ночи через хвойные леса. Последний контроль, и мне разрешено въехать в Россию. Состав замирает на четверть часа. Александр выводит меня из вагона и ведёт по путям. Мы приближаемся к вокзалу, проходим широкие деревянные двери и входим в помещение, напоминающее дворец. Около мраморной колонны странное сооружение на двух козлах с самодельной крышей представляет собой газетный киоск, где предлагается журнал «Жео» с Перу на обложке. Я оглядываю стены сине-зелёного холла, через который проходят трое русских, одетых в сверкающую кожу, и покидаю «дворец» вслед за моим гидом. Александр запасается сигаретами, и мы возвращаемся в наше купе. «Добро пожаловать в Россию!» – говорю себе с легким покалыванием в сердце. Внезапно я понимаю после только что увиденной серой и бедной улицы, что моё желание пересечь Сибирь на каноэ будет не очень простым предприятием.

Но я беру себя в руки, понимая, что надо ближе познакомиться со страной. Даже если это усилие мне кажется нечеловеческим. Потому что всё, что меня окружает, непредсказуемо. Неужели это и есть очарованный мир, эта чёрная Россия, изрытая дорогами, с непроницаемыми лицами людей и с фасадами облупленных домов. Или это ад перед раем?

Стараюсь заснуть, несмотря на тревоги. Но резкие вздрагивания поезда не укачивают меня. Напротив, они возбуждают. Слежу за руками Александра, чтобы убедиться, что у него нет никаких поползновений. Наконец, мне удаётся расслабиться, и я наблюдаю за лунным лучом, проникающим через стекло: вспоминаю свой переезд в Бразилию через французскую Гвиану. Моторная пирога проводила меня до моста в деревню Ояпок. Лестница из бетонных блоков служила платформой для высадки. Разношерстные силуэты на этих блоках выслеживали прибытие иностранцев. Я никогда не был в Амазонии и, возможно, я проник туда наиболее прямым путем. Тем, что швыряет западного человека, привыкшего к современности, наиболее грубым способом в мир, где люди продолжают бороться за выживание. Это было моё первое впечатление, которое я, взобравшись по бетонным блокам, получил, оказавшись тут же на улице оживленной бразильской деревни. Это было, как если бы я вернулся в 1900-е годы, в эпоху, когда существовали ещё только основы современных городов. Это воспоминание меня успокаивает, потому что после всего лишь недели пребывания в Ояпок, я уже освоился настолько, что мы разгуливали абсолютно свободно. «Тёмные закоулки России не хуже бедных кварталов Альтамиры в Бразилии!» Я сто раз повторяю себе эту фразу и, наконец, засыпаю.

На заре нового дня, четырнадцать часов спустя, я открываю новую Россию. «Алексей Толстой» высаживает нас на платформу. Меня сразу же засосала толпа путешественников, спешащих вдохнуть свежего воздуха. Мы проникаем в здание вокзала через хлопающие двери. Людской поток увлекает в главный зал, где под огромным каменным сводом идёт длинный переход с застеклёнными кафе, закусочными и ресторанами. В конце я угадываю выход и тротуары Москвы. Я перевожу дыхание, прежде чем ринуться в моё необычайное приключение.

На тротуарах московского вокзала таксисты блокируют пассажирские потоки, предлагая свой сервис. Нищий роется в мусорном баке. Народ в толпе прохаживается, болтает, курит, готовится к посадке. Прижимаюсь к стене и стараюсь войти в роль русского, хмурю брови, чтобы сделать строже лицо, и избегаю чужих взглядов. Пытаюсь придать себе мужественный вид, даже если на улицах московской столицы чувствую себя ребенком. Я должен покинуть вокзал и перебраться на другой конец города, где готовятся к отправке поезда дальнего следования. Знаю, что возможно добраться туда на метро. Хочу в тот же день сесть на поезд, который отвезет меня в Иркутск. Московское метро это опыт, который надо испытать по крайней мере раз в жизни. Скульптуры атлетов, почти вертикальные эскалаторы, длинные подземные переходы! Одним взглядом охватываешь тут лица всех народов. Это погружение в русскую душу за цену билетика в метро. Но всё-таки я предпочитаю взять такси, ибо ещё не готов столкнуться один на один с таким погружением.

На Ярославском вокзале после не очень любезного общения с кассиршами приобретаю, наконец, билет на иркутский поезд.

Языковой барьер становится огромным препятствием, не дающим мне передышки. Я стараюсь произносить слова из моего карманного словарика, но очень часто от меня просто отмахиваются небрежным жестом руки.

На Ярославском вокзале смешиваюсь с ожидающими пассажирами. Это женщины и мужчины со всех концов света, русские из Восточной Сибири, эмигранты из Средней Азии, люди из восточных стран, европейцы… Всё это вместе создаёт новую Российскую Федерацию. Я чувствую себя в своей тарелке, как один из путешественников среди прочих. Чтобы развлечься, выхожу из оцепенения и погружаюсь в одну из улиц. Здесь нахожу банк, где могу получить русские деньги, и кафе, которые удивительно контрастируют с провинциальными; здесь я пью мой экспрессо, у него тот же аромат и та же цена, что в наших парижских бистро, и здесь я сижу до самого отъезда.

Пять тысяч пятьсот километров отделяют Москву от Иркутска. И транссибирская магистраль – один из наиболее мифических путей России. Взбираюсь на поезд, хватаясь за поручни тринадцатого вагона, шагаю по коридору, приветствуя проводницу, и проникаю в купе. Нахожу своё место, раскладываю свой рюкзак. На платформе не вижу никого, кто спешил бы к моему вагону. Пару мгновений надеюсь путешествовать совсем один. Вынимаю кинокамеру, чтобы снять двух женщин в ярко-оранжевых жилетах безопасности. Они заняты сигнализацией. Кинокамера напоминает мне, что я везу кассету с лицами моих близких. Не решаюсь её смотреть и оттягиваю этот момент, сколько могу, боясь впасть в ностальгию. Пока я погружен в свои мысли, кто-то грубо дергает скользящую дверь. Появляется гигант в военной форме, так дикое животное овладевает своей территорией. Военный понимает, что я иностранец, как только я приветствую его. Забиваюсь на свою полку и застенчиво интересуюсь, говорит ли он по-английски. Он кивает головой сверху вниз как возбужденная обезьяна. Затем он укладывает свой багаж – спортивный рюкзак и ящик груш и, оперевшись локтем на столик, заглядывает мне в глаза. «Я попрактикую мой английский с тобой!» – заявляет он жизнерадостно. Он снимает обувь и вынимает из пиджака флакон с одеколоном, обрызгивает ими ноги, руки, свой бритый череп, всё время извиняясь за тошнотворный запах. Наконец, он усаживается напротив меня. Осторожный, я сжимаюсь. Мой пустой, ничего не выражающий взгляд теряется в его, и это состояние лицом к лицу провоцирует неловкость. Неужели всё закончится дракой? Вопрос бьётся в моём мозгу. Но я беру себя в руки. Гроза уходит, в то же время поезд покидает пригороды Москвы. Позже я понимаю, что этот обмен поверхностными взглядами означает всего лишь трудность объединений наших двух миров. Необходимое столкновение, контакт, чтобы появилась встреча, начало общения.

Рустам – таджикский военный, вступивший в русскую армию, чтобы бороться с афганскими моджахедами. Он видел войну в своей стране в 1992 году; он видел Рубок, свой город, в огне, разрушенный налётчиками, и свой народ, миллион человек, спасшийся в России. Он поднимается и приближается к зеркалу, проводит рукой по лбу, чтобы стереть заливающий его пот. Показывает своему отражению кулак – это боксёр – и смотрит себе в глаза. Совершенно не стесняясь моего присутствия, он озлобляется против самого себя, бросая в зеркало ненавистные взгляды. Затем возвращается на своё место и валится на постель, будто совершенно опустошённый. Его агрессивность постепенно исчезает, вновь оставляя место дружескому расположению.

Джо Дассен поёт по радио: «Всё будет хорошо…». В каком же я всё-таки мире…

Ситуация портится с появлением пьяного русского, соседа по купе, который окликает Рустама. Он просит сигарету. Рустам заставляет меня пойти с ними в тамбур, предназначенный для курящих и расположенный между двумя вагонами. Я иду за ними, чтобы никого не сердить, и забиваюсь там в угол. Место отвратительное, пропитанное зловонным запахом дыма, прилипшего к железу. Большинство курящих плюёт в металлические пепельницы. Внезапно Сергей, тот, что пьяный, русский блондин с мертвенно – белесыми глазами, хватает меня за грудки и брызгает мне в лицо «Француз! Француз!» И добавляет, что мог бы пожать руку французскому легионеру. Рустам не вмешивается. Я небрежно курю свою сигарету, уклоняя свой взгляд, наблюдая за бегущим пейзажем окрестностей Москвы, которая постепенно исчезает, оставляя место обширным лесам. Наконец, вмешивается третий и освобождает меня от Сергея. Взяв меня за плечо дружеским жестом, он заслоняет меня от Сергея. Я выручен. Моего спасителя зовут Виталий; это молодой человек с приятной внешностью, тоже призванный в русскую армию. На следующий день я узнаю, что Сергей не срочник, но военный командир.

Наступает первый вечер, и я не знаю, сколько времени продлится путешествие до Иркутска. У меня были очень оптимистичные подсчёты, ограничивающиеся двумя днями. В результате же я должен буду ехать четыре с половиной дня, три из которых с Рустамом лицом к лицу физически и психологически, что закончится настоящей дружбой.

Я ем с Рустамом традиционную сухую рыбу: это наполовину выпотрошенная вобла, твердая, как камень. Чтобы проглотить сухие куски, я запиваю их пивом. Испытываю такую же радость, что и мой спутник, при виде куполов православных церквей Казани, города, разбитого между Западом и Востоком, города, удивительно разделённого водами реки, по которой идёт ледоход. Я пересекаю Урал, герцинские складки его гор, покрытых елями, в компании «моего» сурового Рустама. Ложусь спать в одно время с ним, разрядив всю свою энергию в обогащающей меня болтовне. Моё внимание следует за Рустамом, замечающим голубые огни освещённого отеля Екатеринбурга. Мой ум и моё тело функционируют в унисон с тем, что испытывает Рустам. Иногда ночью я перехватываю взгляд моего нового друга, отражённый в стекле. Слушаю его жизнь, сравнивая со своей. Он рассказывает, что у них место женщины на кухне, что она не разделяет трапезу с мужчинами, потому что он, Рустам, уважает мусульманский шариат. Я отвечаю ему с достоинством, что за столом я пью вино вместе с моей подругой, и что вино и любовь опьяняют нас обоих. Он добавляет с искренним уважением, что хорошо, что мы не говорим о политике. Нередко он поворачивается к зеркалу, чтобы заострить свой взгляд, так борец готовится к сражению: «Во мне клокочет буря, когда я думаю о моей опустошённой стране!» – повторяет он, измученный.

Помогаю Рустаму выгрузить на платформу Новосибирска ящик с грушами из Таджикистана. Он предназначен полковнику на новом месте службы. Чувствую, как щемит моё сердце при расставании с Рустамом, но в то же время испытываю освобождение. Нахожу большое удовольствие во вновь обретённом одиночестве. Вернувшись в купе, с огромным энтузиазмом привожу всё в порядок и, наконец, расслабляюсь. Я не мог этим заняться со своей последней ночи на корабле Roil Ship в Балтийском море. Три дня я не мог размять пальцы на ногах и сделать массаж затылка. Я наслаждаюсь тем, что никого не стесняю, хотя нового друга мне уже не хватает.

В зеркале скользящей купейной двери я по-прежнему вижу суровое лицо Рустама.

Он всё ещё занимает собой пространство. Его запах настойчиво не выветривается из моих ноздрей. Но постепенно я отдаюсь мурлыкающему укачиванию поезда и мельканию тайги за окном. Время от времени над ней появляются тёмные городки с дымящимися трубами. Краски пастельных тонов напоминают мне картины Тюрнера. Сибирские речки вьются по волнистому ландшафту. Густая тайга, где гнездится воронья стая, привлекает моё внимание. Чёрное оперенье птиц контрастирует с яркой белизной берёз. Путешествие на поезде, который везёт меня в Иркутск, такое долгое, что у меня возникает реальное впечатление дороги в никуда. Это всё и называется у нас далёкой Сибирью.

В живописном беспорядке опустевших деревень я замечаю на пригорках неподвижных, бедно одетых жителей.

Что хорошего они могут делать в таких заброшенных местах? Где они живут? Внутри этих покосившихся, готовых развалиться избах? Вопрос возникает также быстро, как их исчезающие силуэты. И появляются новые силуэты, другие запущенные места, где жизнь кажется остановившейся.

Рельеф смягчается с приближением к Красноярску. Замёрзшие озёра в небольших ложбинах окружены деревнями с крепкими избами. Огороды аккуратно обнесены деревянными заборами. Вдалеке – кладбище на откосе холма и тёмный силуэт женщины с цветочной тележкой. Но вдруг появляется жесткий кадр: арсенал подъёмных кранов, окаймляющий берега Енисея. Река прозрачна, не такая мутная, как в Оби. Но работы, что ведутся здесь, исключают всякое проявление красоты. Накапливается ржавчина, а люди в тисках бетона и металлической арматуры работают на неотступающем майском холоде.

Поезд останавливается. Я спускаюсь на платформу, чтобы поговорить с Сергеем, курящим свою сигарету. В Красноярске блестящий вокзал, правда, безвкусно оформленный. Сергей ведёт меня к бабушкам, чтобы я мог купить овощные пирожки. Кивком головы благодарю его за посредничество и принимаю наше примирение. Потому что рано утром я его вежливо выставил из купе, мстя за его агрессивность в первый день знакомства. Мы перебрасываемся несколькими словами. Он горячо сжимает мне плечо. Недоразумение полностью улетучилось. Я люблю этот тактильный способ русских контактов.

Ночь наваливается на тайгу. Красный круг солнца скользит позади тёмного леса. Я поднимаюсь на заре, потому что это день «моего освобождения». После 5.500 километров железнодорожного путешествия из Москвы и четырёх изнурительных дней замечаю пригороды Иркутска. Город похож на все виденные мной прежде, и я уже сомневаюсь, что найду здесь то, что искал. Делаю первые шаги по платформе. Прощаюсь с пассажирами тринадцатого вагона и спускаюсь в подземный переход. Оказываюсь у входа на вокзал. У ножки железной пепельницы нахожу 20 рублей. «Знак,» – говорю я себе. Иду уверенным шагом и вхожу в холл. Обстановка здесь спокойная. Не вижу мужчин и женщин с испитыми лицами, шатающихся, бродящих без цели, таких многочисленных на всех платформах, начиная с Москвы. Я не вижу тех, кто с наступлением ночи роется в помойках, чтобы отыскать там остатки съестного. Как им удаётся выжить сибирской зимой?

Продолжаю свой путь и оказываюсь на пороге вокзала. На противоположной стороне улицы замечаю двух фотографирующих молодых европейцев с рюкзаками за спиной. Чувство новизны тут же исчезает. Я вновь на европеизированной земле. Подавляю в себе желание приблизиться к ним. Они могли бы указать мне адрес молодёжной гостиницы… Удерживаю себя. Предпочитаю поддерживать в себе чувство новой, непривычной обстановки.

После блуждания по незнакомым улицам я обращаюсь всё же к такси. «Гостиница,» – говорю я шофёру тоном побеждённого. Он отвечает мне: «Туристическая гостиница, да-да-да!» Я останавливаю его и с трудом пытаюсь объяснить, что предпочитаю дешёвый отель, молодёжную гостиницу или частную комнату. Он повторяет: «Да-да-да…» И вот я еду. По дороге на мосту через Ангару я открываю, что мой 300-рублевый гид обожает фильмы Алена Делона. Затем я высаживаюсь перед огромным входом белого здания, расцвеченного всеми флагами мира.

Сколько я должен буду заплатить за одну ночь отдыха в этом туристическом вертепе? Вопрос сопровождает меня до застеклённой двери, которая с шумом захлопывается за мной. Русские на диванах и служащие отеля оборачиваются и рассматривают меня с большим сомнением. Переезд через всю Сибирь по Транссибирской магистрали оставляет на человеке свой след.

Пробираюсь вдоль стены к приёмной стойке и спрашиваю цену комнаты. «40 евро,» – отвечает мне девушка по-английски. Соглашаюсь. Растерзанный, тащу свой огромный рюкзак и проскальзываю в лифт, чтобы подняться на четвёртый этаж. В коридоре две китаянки в голубой рабочей одежде скребут лопаточками потолок. Они показывают мне мою дверь 433 и вновь принимаются за свой нелегкий труд под неумолимое ворчание гостиничной служащей.

Окно комнаты выходит на крошечный пустынный островок посреди Ангары. Река разливается здесь в ширину примерно на километр. На другом берегу замечаю вокзал и железнодорожные пути. Я не задерживаюсь на созерцании, хотя вид по-настоящему захватывающий. Решаю отправиться на поиски более дешевого отеля и заведения, где можно было бы перекусить. Шагаю из улицы в улицу, разочарованный странностью слов, написанных кириллицей, и в конце концов решаюсь вернуться в отель. Обследую здание. Второй этаж занят административными бюро. Доступ к интернету – 6 рублей за минуту. Оплачиваю 10 минут – время, необходимое, чтобы выйти на контакт с моими близкими. Иду окольными путями через сайт WEB, основанный специально по случаю моего проекта сибирской поездки. Затем, удовлетворённый, сразу же направляюсь в ресторанный зал. Спрашиваю у официантки меню. Она не понимает мой заказ и приносит две плитки шоколада вместо заказанного аперитива. Затем я успешно расправляюсь с горячим блюдом, поглотив пол-литра пива. Алкоголь быстро накладывается на усталость. Выходя, пошатываюсь. Но этим вечер не заканчивается. Напротив ресторана казино «Калинка» протягивает мне руки. Я прохожу инфракрасный контроль двух охранников и оказываюсь в освещённом неоном зале, где русские здоровяки играют в покер. Я думал найти здесь игральные автоматы. В результате устраиваюсь у стойки перед второй кружкой пива, которую я выпиваю наполовину. Мой акцент забавляет официанток. Я слышу, как из моего кармана падает монета, 50 сантимов. Тут же женщина в костюме тонкими пальчиками поднимает мою монетку. Иностранка смотрит на меня томным взглядом. Без предупреждения я спрыгиваю с табурета, бросаюсь к выходу. Возвращаюсь на четвёртый этаж. Нахожу тех же двух китаянок, примостившихся на лесенках. Вхожу в комнату, скольжу под уютные простыни, как вдруг звонит телефон. Снимаю трубку, думаю, что мне хотят сообщить о какой-то моей потере. Чувственный голос, вышедший из недр мужских фантазмов, спрашивает: «Не хотите ли приятно провести время с русскими девочками?» Внезапно чувствую себя в ловушке «русской мафии», наблюдающей за моими действиями и жестами с момента прибытия на вокзал. Голос добавляет: «Две тысячи рублей за час». Что-то мямлю и вешаю трубку. Смущённый, возвращаюсь в кровать и включаю телевизор. Мой мозг, возбуждённный таким вниманием, бодрствует, мучает меня бессонницей, пока, наконец, заснеженный Кремль в глубине экрана не помогает мне забыться.

Иркутск окружён водами Ангары, единственной реки, которая вытекает из Байкала. Расположенный на высоких берегах город возвышается золочёными куполами церквей, плоскими крышами гостиничных зданий современного туризма и острыми крышами деревянных домов, которые придают городу восточное обаяние. Мы в восточной Сибири, недалеко от Монголии и её пустыни Гоби, этой двери в Азию; но одновременно мы в районе, слабо населённом якутами, сибирским народом большого севера; этот народ продолжает существовать благодаря древним умениям выживать и дарам великой природы. Я направляюсь именно к ним.

Осевшие домики соседствуют с современной архитектурой, часто сложенной из кирпича. Улицы – лабиринты, соединение троп, выходящих к подъездам и калиткам, никогда не запертым.

Здесь можно безмятежно прогуливаться, с любопытством разглядывать прохожих, фланирующих по улице Карла Маркса или по площади Кирова, с восторгом оценивать постоянную демонстрацию мод русскими женщинами на тонких каблучках, с чувственными, но недовольными физиономиями; их глаза часто ясны и прозрачны, как вода; они держатся за руки, идут легко и проворно по грязному тротуару, соблазняемые компаниями мужчин, одетых в чёрное, в кожаной обуви, в элегантных шляпах. Я мог бы испытать радость от прогулки по иркутским «Елисейским полям», которые тянутся вдоль Ангары. Но дело в том, что в городе есть не только этот аспект сибирского Парижа. Дороги ведут в тупики, где пьяницы разбивают свои уже неузнаваемые лица. К сожалению, это не исключение, но свидетельство вырождения.

Сегодня утром я оказался внутри тупика подобного рода. Деловой офис гостиницы «Байкал», где царствует наиболее толерантная проституция, отправило меня ночевать к частному лицу за 10 евро за ночь.

Я прихожу туда раньше обусловленного часа и встречаюсь с неким Михаилом.

Этот русский со сносным английским предлагает мне свою помощь. Он объясняет мне, что нет свободной комнаты под номером 16. Хотя я заранее оплатил своё пребывание там. Не настаиваю и говорю, что вернусь к пяти часам, когда они должны меня принять.

Вновь начинаю свои блуждания по иркутским бульварам. Прохожу мимо статуи Ленина и иду до «Елисейских полей». Мой ум занят лодкой, которую я должен найти для своей экспедиции. Но нет никаких следов лодок на ангарских берегах. Перехожу по мосту и пересекаю рощу на полуострове. Гигантский усилитель играет современную музыку и сотни молодых людей стекаются сюда небольшими группами. Они болтают вокруг водочных и пивных палаток. Избегаю давки и выхожу на песчаный берег. Поднимаю глаза к свободному горизонту бегущей Ангары и различаю на востоке лодку, обтекаемые линии которой напоминают мне каноэ. Заинтригованный, я решаю пойти посмотреть её поближе на следующий день.

Полный надежд, улыбаюсь молодым людям, занятым поглощением алкоголя, угощаю сигаретой мужчину и возвращаюсь в свой потемневший тупик. Он не опасен, напротив, здесь чувствуется свежий шарм небольшого садика. Стучу в дверь 16-й квартиры и попадаю на молодого русского, который представляется Алексом. Он предлагает мне разуться и приглашает посмотреть квартиру, где я могу устроиться в 20-метровой комнате. Иду по коридору и встречаюсь взглядом с двумя молодыми девушками, сидящими на кухне. Они мне кажутся европейками. Закрываю за собой дверь комнаты и тут же осваиваю свою территорию, располагая на письменном столе путевые бумаги.

На картах берега Лены усыпаны маленькими чёрными прямоугольниками, представляющими избы, хижины охотников или покинутые домишки. На некоторых участках появляются пунктирные линии, указывающие дороги, которые можно использовать зимой на замёрзших болотах. Русло реки в самом начале вьется у подножия гор, не превышающих 500 метров. Затем рельеф сглаживается в то время, как Лена расширяется. Такова она до Иркутска на протяжении почти 2.500 километров. Наконец, река течёт вдоль западных склонов Верхоянского хребта, где зафиксирован рекорд самой низкой температуры на земле – 72 градуса мороза по Цельсию. Затем многочисленными рукавами Лена образует дельту, впадая в Арктический океан. Я фиксирую взгляд на голубой линии незнакомой мне реки и вижу себя совсем крошечным. Моё воображение уносит меня далеко.

Я не располагаю полной картой реки, значит, в некоторых местах вынужден буду плыть наобум. Прошу Алекса показать мне на карте, где располагаются пороги. Он находит в примечаниях объяснительную схему: полоса, пересекающая реку, обозначает присутствие сильных течений и водоворотов. Я изучаю русло Лены и не нахожу ни одного препятствия. Алекс здорово озадачен. «Я абсолютно уверен, что есть и пороги, и водовороты,» – говорит он на своём великолепном английском. Ещё и ещё раз я изучаю рисунок реки и ничего не нахожу. «Посмотрим! В любом случае я буду придерживаться берега.»

Карты я купил в одном книжном магазине после того, как обошёл множество бутичек. У русских есть привычка маскировать магазины рекламой, покрывая ею полностью витрины. Пришлось хорошо поломать голову, чтобы, наконец, найти нужный адрес.

Карты сделаны в форме складных книжек. Первая, хорошего качества, представляет Лену до города Киренска с масштабом 1/500 000. Вторая касалась территории Якутии. Информация же была там менее точная, иногда почти сомнительная. Варьируемый масштаб никогда не был более 24 километров в сантиметре. План экспедиции был далёк от совершенства, но, по крайней мере, я нашёл отправную точку – деревню Качур – первую от источника в ста километрах вниз по течению. Я собирался вернуться в автобус, пропитавшись русской атмосферой в Иркутске и разрешив некоторые проблемы логистики (материально-технического обеспечения). Возникла также весьма тревожная забота: клещевой энцефалит. За неделю до отъезда я не знал, что Сибирь угрожает не только комарами, но и клещами, носителями смертельного энцефалита. Ищу в Иркутске больницу, где можно было бы привиться от этой болезни. Прежде всего я пишу на листочке бумаги с помощью моего словаря в 5.000 слов несколько фраз по-русски: «Ищу больницу для прививки…»

Предлагаю этот листок тем, кто согласен его прочитать, и оказываюсь перед дверью с вывеской, изображающей побеждённого клеща. Без сомнения, я на верном пути. После короткой дискуссии понявшая меня медсестра выписывает вакцину. Необходимы два укола с интервалом в месяц, при этом вакцина станет эффективной лишь через две недели после второй инъекции. Следовательно, я буду иммунизирован к 20-му июня. К тому же я должен сам сделать второй укол, т. е. сохранять до нужной даты сыворотку при температуре, не превышающей +8 градусов.

Удовлетворённый болью в плече, этим знаком наполовину выполненной миссии, вхожу в кафе, что находится рядом с квартирой, где я сейчас обитаю. Там нахожу двух европеек, соседок по квартире, в компании пресловутого Михаила. Приветствую их, устраиваюсь за соседним столиком и заказываю у официантки традиционное местное блюдо. С предосторожностью она подаёт мне индивидуальный горшочек, наполненный до краев говядиной и овощами.

На клочке бумаги она пишет название блюда, но это мне ничего не говорит. Между тем слышу разговор моих соседей, Михаил – случайный гид для туристов, интересующихся Байкалом. Таким образом за 1.000 рублей он отвезёт девушек в Листвянку, городок, близкий к озеру, и представит им байкальскую бескрайность. Их переговоры меня успокаивают. Мои опасения и боязнь незнакомца улетучиваются, я припоминаю аналогичные места в Бразилии, например, в деревне Оврок. Михаил – не тёмная личность, которая подстерегает свои жертвы в глухих переулках города. Это – симпатичный деловой парень. И я могу спокойно вкушать своё блюдо.

На следующий день две девушки из Европы отправляются к Байкалу. Алекс готовит мне завтрак – варёные яйца, нарезанные дольками помидоры, чай. Мы говорим об иркутской жизни. Я узнаю, что большинство жителей располагает достаточными средствами, чтобы содержать в порядке своё жильё, но что государство, подчёркивает Алекс, не заботится о городах, особенно удалённых сибирских и дальневосточных, таких, как Хабаровск, Владивосток или Иркутск. «Мы жители второго сорта, – говорит Алекс. – То нет горячей воды, то электричества. Рабочие начинают строительство, никогда его не заканчивая.» Алекс, раскованный, рассказывает мне о рисках своей сибирской жизни. Это крепкий молодой человек семнадцати лет, живёт со своими родителями. В университете изучает информатику и не планирует покидать свою страну. Он принадлежит ко второму поколению после падения коммунизма, подключён к интернету и строит будущее своей страны. Если он кажется любящим Запад, то всё же одновременно он придерживается умной осторожности в виду галопирующего модернизма. Ясность его взглядов меня удивляет. «Скоро мы будем праздновать шестидесятую годовщину победы во Второй Мировой войне!» – бросает он мне со счастливым видом, показывая таким образом привязанность к своей стране. Действительно, Иркутск готовится к двум большим праздничным событиям – к военному параду и салюту. В энтузиазме Алекса я не чувствую никакого раздражающего патриотизма, но только желание самоутверждения. Новая Российская Федерация ищет стабильное будущее, основанное на прочных ориентирах.

Я благодарю моего хозяина за всю эту информацию и вновь отправляюсь в город. Мост через Ангару – моя первая цель. Он связывает центр города и железнодорожный район. Ждет ли меня там лодка, похожая на каноэ и замеченная мною накануне с другого берега реки? Я должен пересечь рельсы и затем пройти вдоль берега два километра. Прохожу через ограду и замечаю много моторных лодок. Собака с острыми клыками угрожает мне и мужчина с физиономией висельника медленно приближается ко мне. Оглядываюсь вокруг, дрожу от страха быть покусанным и замечаю лодку. Это не каноэ, а железная байдарка не менее двух метров шириной. Бросаю милейшему: «Купить! Купить!» Он резко отвечает: «Нет купить». Итак, я не нахожу лодку в этом пустынном месте и поворачиваюсь, чтобы уйти.

Тротуары моста усеяны зияющими дырами. Падение могло бы быть смертельным для рассеянного прохожего. Я шагаю разочарованный, продолжая поиски. Толкаю двери различных спортивных магазинов и, наконец, нахожу стоящий адрес. Каноэ выставлено в бутике на улице Карла Маркса. Это разборная лодка с корпусом из ткани и арматурой из алюминиевых трубок. Если её сложить, она уместится в двух больших рюкзаках в 15 кг. Предназначенная для двоих, она может быть управляема одним, если грести наоборот. Долгое время я остаюсь неподвижен перед этой лодкой, пытаясь представить широкие просторы Лены, которые предстоит преодолеть. Затем покидаю магазин, обещая вернуться.

Я решаю подождать результаты моих поисков в деревне Качуг, потому что хотелось бы совершить моё плавание на борту лодки, сделанной руками местных жителей.

Всё ещё тешу себя этой надеждой, несмотря на всёвоз-растающие сомнения из-за отсутствия интереса населения к подобным навигациям.

Затем заканчиваю день в ресторане недалеко от квартиры Алекса. Пробую бурятские пельмени (здесь они называются «позы»), болтая с Алёной, местной официанткой.

Алёна – это постоянный ураган. Она не в состоянии поддерживать разговор более пяти минут, поскольку её внимание распыляется на всё, что происходит вокруг. Жадная до знакомств, она бегло говорит по-английски и по-китайски, которые она изучала в Китае в течение пятидесяти месяцев. У неё нет классического русского стиля, но скорее вид, тяготеющий к европейскому. Она рассказывает мне о своих любовных увлечениях, о своей встрече с финским студентом и о своём желании найти его в скандинавской стране. Для этого она с остервенением изучает финский. Но получение визы это настоящий бег с препятствиями. «Ты должен пройти психологические тесты в посольстве, – говорит она мне. – Они хотят знать, не проститутка ли я.» Она подрабатывает повсюду в течение недели и тешит себя надеждой покинуть эту бесперспективную страну. Она не произносит слова «страна без будущего», но даёт мне это понять, опуская глаза. Её бабушка приехала из Татарии, что делает Алёну татаркой, сосланной, девушкой с пухлыми чувственными губами и с раскосыми детскими глазами. Этот очаровательный ураган, эта непоседа придаёт радости моему путешествию.

Мы беседуем подолгу, будто мы знакомы уже давно. В свои двадцать три года она имеет апломб зрелой женщины, твёрдо решившей жить согласно своим желаниям. Я рассказываю ей, что во Франции у русских женщин репутация охотниц за иностранцами, которых они стараются женить на себе. Разумеется, она в курсе этого и не нуждается в мужчине, чтобы стать европейкой. Она рассказывает мне о трудных условиях работы в Иркутске: «Чтобы заработать 2.000 рублей в неделю, я вкалываю 40 часов. Ты считаешь, это нормально?» Её шеф – «человек из Израиля». Так мы стали называть его между собой, не найдя перевода на английский слова еврей. Этот неразговорчивый человек сидит в глубине зала и ведёт свои деловые подсчёты.

Мать Алёны занимается крупными поставками одежды из Китая в Россию. Она покупает по дешёвке огромные коробки рубашек и брюк, которые затем перепродаёт в своей лавочке. Это позволяет семье иметь доходы выше среднего уровня и жить в пригороде, в домике за забором, охраняемом стаей собак. «Если бы завтра ты не уехал в Качуг, я пригласила бы тебя в домашнюю сауну!» О, эти знаменитые русские бани, где потеешь также, как в индейских хижинах! Однажды я, может быть, вернусь…

– Ну, ты сумасшедший, чтобы путешествовать одному по России, – вдруг говорит она обеспокоенно. – Я не советую тебе оставаться ночью на улице в Иркутске.

Между двумя фразами около ресторана раздаётся шум фанфар. За окном я вижу машину с громкоговорителем, за ней следует длинный кортеж. Во главе – ветераны войны, все в медалях и орденах, затем их жёны, мужчины в тёмных костюмах и впечатляющая толпа. Вскоре площадь Ленина черна от народа, Алёна прыгает от радости, с согласия «человека из Израиля» снимает свой фартук и тянет меня в гущу толпы. Мы следуем за кортежем много километров. Чудное настроение овладевает собравшимися людьми, все поют, кричат, свистят, провоцируя алёнину эйфорию. Внезапно она останавливается, чтобы заглянуть мне в глаза. «Выпьем,»-шепчет она мне на ухо. Я с застывшей на губах улыбкой, захваченный новыми впечатлениями, позволяю увлечь себя. Четыре дня назад я был закрыт с Рустамом в тесном купе Транссибирской магистрали. И вот сегодня вечером я среди русских в праздничной толпе. Алёна обеспечивает нас пивом и сигаретами, протиснувшись без очереди к киоску.

Шествие и гуляния продолжаются до ночи вплоть до салюта, вспыхивающего над Ангарой. Молодые мускулистые ребята демонстрируют акробатику на эстраде, девушки с восточным шармом танцуют, взмахивая платками нежных расцветок. Спектакль нас опьяняет. Алёна повисает на моей руке, и мы продолжаем шагать. С бутылками в руках мы влекомы людским потоком. Пересекаем дорогу двум медвежатам на поводке. Они дерутся, возбуждённые подбадривающими криками. Бежим, пересекая улицы, где ещё много машин. В Иркутске пешеходы никогда не имеют приоритета.

Постепенно толпа распадается на отдельные группки молодых подвыпивших людей, которые несмотря на ночную сибирскую прохладу, продолжают петь. Алёна закоченела, дрожит от холода. Алкоголь её больше не греет. Мы заканчиваем наш пробег у площади Ленина на скамейке перед статуей.

Она вновь поверяет мне своё жгучее желание уехать в Европу. «У меня семья в России, но не будущее. Моё сердце далеко…»; она нежно смотрит на меня, взгляд быстрый, но глубокий, выдающий её состояние. Затем я провожаю её к краю тёмной дороги. Она поднимает руку, чтобы остановить машину, появившуюся из тупика, и торгуется о цене. Холод разлучает нас здесь, на тротуаре. Алёна исчезает так же быстро, как ураган.

Наконец, ночь перешла в день. Я вяло поднимаюсь с постели, лицо искажено выпитым вчера, во рту сухость. Только легкий запах Алёны, тонкий и деликатный, освежает на мгновение мой нос. Но хорошее воспоминание быстро рассеивается. Завтракаю с Алексом и убеждаю его, что мне будет не хватать его заботы. Покидаю квартиру, оставляя в комнате ненужные мне вещи. Люблю путешествовать налегке, быть достаточно ловким, чтобы проворно избегать непростых ситуаций. В то же время я должен собрать всё необходимое, чтобы быть независимым на реке. Гарантируя успешность моего предприятия, я обещаю Алексу вернуться в конце путешествия за своими вещами. Он желает мне удачи.

Выпитое накануне пиво держит меня в состоянии отвращения. Без всякого энтузиазма двигаюсь к автобусной остановке. Протягиваю женщине в окошке бумажку с русской фразой, написанной Алексом: «Мне нужен билет на автобус в Качуг». Операция выполнена, я усаживаюсь на скамейку.

Час проходит в воспоминаниях о событиях, о приятных встречах, которые застывают в незабываемых образах.

«Moё сердце уже занято, – говорю я себе. И к тому же я устал!» Внутренний голос не перестаёт повторять: «Я устал…» Этот голос предупреждает меня, настаивает на отдыхе. Человек, когда он один, в Сибири – легкая добыча, и вот уже двадцать дней, как я бегу, сломя голову, как загнанный зверь. Следовательно, я должен притаиться в глубине автобуса; он покидает Иркутск по окружной дороге, построенной на холмах, где открывается панорамный вид на город. Полдень, трудовой день в разгаре. Несколько труб на востоке выплёвывают густой дым, который клубится над мирной Ангарой. При виде этой банальной городской картины каждое мгновение, которое я провёл здесь, приходит мне ещё и ещё раз на ум; так некоторые вспышки воспоминаний предшествуют смерти. Путешествие – это чередование смерти и возрождения.

Двести двадцать семь километров отделяют Иркутск он первой деревни на берегу Лены. Я еду туда с надеждой найти лодку. На протяжении пяти тысяч пятисот километров, которые я проехал на поезде по Транссибирской магистрали, я видел всего лишь одну вёсельную лодку. Знают ли русские по крайней мере, что такое «лопатообразное весло»? Меня снедают сомнения.

Но я больше не размышляю и начинаю рассматривать сидящего рядом сибирского крестьянина. Крепкие руки дышат работой на земле. Старый человек просто и задумчиво смотрит вдаль, на линию горизонта, как бы вспоминая, что множество раз он склонялся к этой земле. Время от времени он поворачивается ко мне, пытаясь понять, кто же я такой. Вышитые занавески, пестрые сиденья, всё потрепанное, изношенное, но создаёт свой особый шарм, необычное впечатление истории страны. Ещё одна деталь дополняет этот образ. Домашняя шерстяная шапочка, которая прикрывает длинные седеющие волосы.

У женщины морщинистый профиль, но затылок гладкий и такой же чувственный, как у девушки. Я замечаю, что она наблюдает за мной. Она курит странные сигареты с отломанным фильтром. Кончается тем, что она придвигается ко мне и спрашивает, откуда я. Отвечаю ей, что я француз. Она воздевает руки к небу, затем одну подносит ко рту, счастливая этой неожиданной встречей.

Затем двое мужчин поднимаются в автобус. По их узким глазам я догадываюсь, что это буряты, которые живут на южном берегу Байкала. Они идут по проходу, забитому вещами, и заставляют крестьянина пройти в конец автобуса, где расположился ещё один крестьянин. Они предпочитают держаться друг друга. Автобус отъезжает. Один бурят трогает меня за плечо и начинает меня задирать. Он абсолютно пьян. Женщина в вязаной шапочке старается освободить меня от этого наваждения. Она устраивается между пьяным и мной и предлагает занять её место. Отказываюсь, но она настаивает. В результате подчиняюсь. Я утомлен и становлюсь уязвим. Чтобы забыть этот инцидент, разглядываю девушку, которая созерцает мелькающие пейзажи. Мне нравится её милое лицо и мерно раскачивающаяся прядка волос. В это мгновение опять появляется пьяный, извергающий мне в лицо своё зловонное дыхание. Он хочет знать, кто же я такой. Женщина в шапке реагирует тут же и настаивает, чтобы он вернулся на своё место. К счастью, оба паршивца скоро покидают автобус.

После их ухода напряжение спадает. Мы следуем дорогой на Качуг, иногда пересекая редкие деревни. Один за другим пассажиры выходят из автобуса. Некоторые из них – деревенские жители, у других же вид вполне городской. Куда они направляются? Они углубляются в равнины, в бездорожье, к безлюдным горизонтам. Меня охватывает усталость, одиночество. Мои нервы напряжены. У меня перехватывает горло. Я цепляюсь за сиденье, чтобы унять тревогу. Эта тревога наполнена надеждой и одновременно переполняет меня безнадёжностью. Я позволяю ей вытекать, чтобы полностью от неё избавиться.

Мы едем теперь по долине, на горизонте которой я различаю трубы, приближаемся к деревне Качуг. После четырёх нескончаемых часов тряски, пяти дней в Иркутске и более десяти тысяч километров на поезде я оказываюсь, наконец, у извилистого русла Лены. Мне не терпится сделать глоток её чистой воды. Но мои трудности не заканчиваются торжественно здесь, перед рекой моих надежд. Потому что шофёр хочет высадить меня на дороге, удалённой от центра, который я не могу найти, поскольку деревня застроена чрезвычайно компактно. Я знаю, что есть большая труба и двухэтажные здания, которые могли бы указать мне центр, но я скептичен. Я нахожусь в заброшенных местах, которые уже видел из окна поезда и которые так опасаюсь посещать.

Однако, шофёр делает усилие специально для меня – благодаря поддержке двух бабушек. Он показывает мне автобусную остановку для пересадки. Тут сгрудились семь – восемь подгулявших бродяг. Среди них один мальчик, он замечает свободное место в автобусе и идёт к нам, усаживается на переднее сиденье и вслушивается в мой разговор с шофёром. Мы вновь выезжаем на дорогу и пересекаем Лену по мосту. Здесь бабушки выходят, мальчик следует за ними. Шофёр высаживает меня на пересечении двух улиц, окаймлённых скромными, но хорошо освещёнными избами. Широким жестом он показывает мне, что в конце улицы направо находится гостиница. Благодарный, я пожимаю ему руку и улыбаюсь, чтобы развеять напряжение.

Тишина земляной улицы, по которой я шагаю, ненадёжна; она прерывается скрипом тачки, которую тянет женщина, одетая в платье с цветочками; голова её покрыта белым платком. За забором, заслышав мои шаги и шаги вновь появившегося мальчика, лают собаки. У мальчика не злое лицо. Его глаза не пропитаны алкоголем. Иногда первое впечатление самое верное. Например, с Алексом я не ошибся. Теперь это другой Алекс, другой гид, который будет меня вести после стольких усилий к заслуженному отдыху.

Он сопровождает меня в отель, указанный шофёром, но хозяйка не хочет ничего слышать и отправляет нас на другой берег реки. Обменявшись несколькими словами, мы отправляемся в путь и вскоре оказываемся перед прямой линией горизонта. Алекс останавливается и показывет мне страшный шрам на ноге. Я замедляю шаг. Неоднократно мы пытаемся остановить машину, но люди внутри не удостаивают нас даже взглядом. Небо темнеет, и заходящее солнце освещает деревню. Качуг напоминает мне Инувик, маленький городок арктической Канады на берегу Бофорского моря на северо-западе. Такая же вуаль сумерек опускается на селения при наступлении ночи. Это северная, можно сказать полярная деревня, даже если она находится в южном районе Сибири. Температура в этих местах опускается до минус сорока градусов в феврале.

Сейчас же при симпатичной температуре около 15-ти градусов тепла, ходьба разогревает нас. Мы идём с одинаковой скоростью, не произнося ни слова. Наконец, мы находим пристанище в общежитии электрофирмы. Сторож открыл нам двери, получив по телефону согласие шефа. Я плачу 200 рублей за две кровати, свою и Алекса, и добавляю 50 рублей, чтобы поблагодарить моего гида.

На заре мы отправляемся на поиски места, где я могу остановиться. Алекс настаивает ехать на автобусе. Но автобус переполнен. Я стараюсь вскочить на нижнюю ступеньку. Автоматическая дверь резко захлопывается, Алекс цепляется за мой рюкзак, мне не удаётся вырваться, моя нога защемлена. Одна бабушка видит мою зажатую ногу, кричит шофёру. Я освобождён!

Xромая, я следую за Алексом и вхожу в гостиницу, посещённую накануне. Алекс говорит за меня с хозяйкой, по-прежнему мало расположенной к диалогу. Но в конце концов она уступает. Таким образом за 1.000 рублей я имею комнату с двумя кроватями на четыре ночи. Это комната без отопления, без душа и горячей воды, с туалетом, заросшим плесенью, но с завораживающим видом на тайгу и разноцветными окнами изб. Я раскладываю свои вещи с аккуратностью настоятеля монастыря и записываю выводы моих иркутских приключений: «Трудно перейти от нежного взгляда татарки к зелёным глазам и зловонному дыханию бурята.»

В Качуге воздух, как на диком Западе. Я увидел там также атмосферу фильма Ларса фон Триерса «Довиль». Это изолированный город, где жители всегда знают, чем заняты соседи, и плетут козни в стиле красавицы Кидман. Впрочем, в Качуге столько же собак, сколько и жителей.

Маленький городок в две тысячи душ предлагает мне уединение в промёрзшей комнате. Но иногда лучше под грозовым небом, в лугах, где пасутся коровы перед дверью дома, нежели между четырьмя облупившимися стенами такого жилища. Я писал здесь часы в тишине при отблесках свечи. Таким образом привыкаю к ожиданию и к медитации. Больше не определяю время. Иногда солнце заставляет меня бесконечно ждать наступления вечера, в другой же раз день медлит придти. Я истощаю себя, накапливая бессонные ночи. Иду в центр деревни по главной улице со щебёночным покрытием, где в двух бараках располагается ресторан. Проникаю туда через несколько дверей и коридоров, предохраняющих от зимнего холода. Зажатый, как сардина в банке, пробую вместе с деревенскими местные блюда: жареные пирожки, бурятские пельмени… Сюда я забегаю часто, чтобы согреться. Иногда пытаюсь заговаривать с местными жителями. Для этого использую мой словарик и текст, представляющий меня и переведённый в своё время на русский Ниной. Но мои попытки пресекаются дружескими улыбками без последствий.

Сейчас же из-за барака появляется мужчина, идущий мне навстречу. Жёстким тоном, не глядя на меня, он расспрашивает, кто я и откуда. Он ведёт расследование для местных жителей. Сую ему под нос документы. Заинтересованный, он ищет в моём словаре слова, чтобы объясниться. Затем тычет пальцем в слова «деньги» и «женитьба». Может быть, раньше других он хочет сосватать за меня свою самую красивую дочь! Я уклоняюсь от этой темы и перевожу дискуссию на мою главную заботу: плавсредство. Он отрицательно качает головой и уходит, помахав мне рукой. Жители Качуга очень удивлены, увидев меня одного в своей деревне, но моё преимущество в том, что они хорошо принимают моё желание проплыть по Лене на вёсельной лодке. При этом я для них существо из другого мира, нравы которого им непонятны.

Вновь неожиданно из-за угла появляется Алекс. Он предлагает экскурсию по городу. Он открывает передо мной двери, которые я не осмелился бы толкнуть, не понимая вывески. Дверь Дома Культуры, библиотеки, продуктового магазина… Затем мы пересекаем сосновую рощу и попадаем на дорогу к деревенской больнице. Здесь мы делаем передышку. За чаем из моего термоса я предлагаю Алексу снять его для моего фильма. С помощью русской фразы, переведённой ещё во Франции одной знакомой, он понимает и сразу же соглашается. И вот мы на главной улице в час пик. В сопровождении Алекса и его лучшего друга я начинаю фильм. Я держу в целлофановом мешке кинокамеру, подставку и микрофон. Предлагаю Алексу сесть на доску в уютном уголке на берегу реки у подножия разрушенного каменного дома. Он застывает в неподвижной позе, которая снимает ожидаемую естественность. Стараюсь разговориться с ним, но беспощадный глаз объектива беспокоит его. Алекс с открытой улыбкой чужд модернизму. Он полная противоположность иркутскому Алексу. Одет он более или менее чисто, но живёт на пороге русской нищеты. Каждый шаг, который мы делаем вместе, стоит мне дополнительных расходов. Я не люблю такую форму дружеской помощи, но наши отношения сложились именно так с первого дня. Чтобы снять его киноаппаратом, я дал ему 500 рублей. Конечно, поддерживать такой тип отношений – ошибка с моей стороны. Языковой барьер, который разделяет нас, усиливает эту ситуацию.

Складываю аппаратуру, и мы возвращаемся в деревню. Алекс говорит мне, что я не найду лодку в Качуге.

Чтобы быть уверенным, что я хорошо его понимаю, рисую ему лодку, которую он перечёркивает словом «нет!» Несмотря на это, продолжаю систематически обследовать все сады, расположенные по берегам реки, и, на самом деле, кроме железной и слишком широкой лодки, чтобы ею управлять в одиночку, и деревянной лодки, заросшей травой, я не нашёл и тени крепкой байдарки или каноэ для спуска по Лене. Мои иллюзии окончательно рассеялись. Я думал найти в деревнях, которые живут в ритме речных вод, интерес к плаванию. Но у русских достаточно спокойный склад ума, чтобы прогуливаться по рекам на вёслах. Их заботы концентрируются на выживании. Теперь я склоняюсь к тому, чтобы вернуться в Иркутск за складной лодкой с улицы Карла Маркса.

Потолок коридора, куда выходит моя комната, вибрирует от острых каблуков двух проходящих женщин. Их шаги будят меня. Они бормочут несколько слов по-русски, среди которых я различаю «француз». Затем они стучат; вскакиваю, одеваюсь, приоткрываю дверь. Замечаю открытый портфель с моей фотографией. «Паспортный контроль,» – бросает женщина с решительным видом. Она ловко продвигается вперёд, заставляя меня пятиться. Инспектирует мои исписанные листки и все разбросанные вещи. «Визит полицейской дамы в кружевах предпочтительнее бесцеремонного вторжения русских мужланов!» – говорю я себе, протягивая ей паспорт. Она проверяет его, подчёркивая, что я должен зарегистрировать своё присутствие в официальных органах. Действительно, я забыл, что обязан поставить штамп в паспорте в течение трёх дней по прибытии в город. Обещаю уладить ситуацию как можно быстрее. Она мне советует сделать это в Иркутске и спокойно уходит.

Алекс в кафе. Вновь начинаем болтать с перерывом в большие паузы. Кажется, он старается мне объяснить, что в пяти километрах вниз по течению в направлении следующей деревни Жигалово есть опасные, слишком быстрые перекаты. Его объяснения не достаточно ясны. Я решаю обследовать берега пешком, до первой излучины реки, которую я скоро начну обуздывать.

Отправляюсь один, используя тропинки между избами. Дети на велосипедах катаются по дорожкам, другие тянут домой тележки с речной водой, чистой и вкусной. Поднимаюсь по склонам холма, передо мной открывается общий вид деревни. Две тысячи жителей обитают в хорошо проконопаченных домах. Городок расположен на пологих берегах, значит, уровень воды никогда не поднимается слишком высоко. Ландшафт плоский, и если бы река поднялась однажды всего лишь на метр, качугцы были бы залиты. Продолжаю свой путь по тропинке высокого берега после подкрепления в больничной столовой. Пересекаю лес, изуродованный северным ветром, обнаруживаю широкую долину. Несмотря на небо в чёрных тучах, всё пылает ярким освещением. Лучи, рассекающие грозу, согревают меня, в то время как ветер усиливается. Я в сотне километров к северу от Байкала. Источник Лены находится поблизости от озера на высоких горных плоскогорьях. Она пробивает горы, на протяжении 20-ти километров формирует беспорядочные перекаты и затем стремительно течёт4.270 километров. Сегодня, 16 мая, её воды растаяли, но вполне возможно, что на севере ещё держится лед.

Я распаковываю в долине палатку, купленную в Иркутске, так как должен привыкнуть жить в ней несколько месяцев. Распорка не входит в нужный паз, а порывы ветра, выметающие долину, уносят всё, что плохо лежит. Бегу за улетающим шарфом и сталкиваюсь с пожилым человеком у маленького вездехода. Этот рыбак по имени Андрей, заинтригованный моими хлопотами, угощает меня крепким кофе. Ему удалось закрепить упрямую распорку и затем просветить меня насчет реки. Точным жестом он показывает, что Лена спокойная, без бурунов. Однако, он не советует отправляться в плавание одному. «Это слишком рискованно!» – говорит он. В настоящее время дожди угрожают наводнением. Быстренько Андрей пишет на клочке бумаги свой номер телефона и предлагает подвезти меня.

Мы отправляемся по дороге, которую может преодолеть только вездеход, затем выезжаем на дорогу в Качуг, пересекаем потемневший роскошный лес, где я впервые задумался об опасности встречи с медведями.

Климат в Качуге неустойчивый. Небо меняется каждый час, переходит от спокойного к ужасным порывам ветра и проливным дождям. Я уже знаю, что эта неустойчивость обусловит моё продвижение по реке. Эти вариации завершатся тем, что измотают меня или, наоборот, трансформируют в «дитя природы». Мой ум и тело ждут тот день, когда мы будем полностью принадлежать природе. Сегодня река мне выдаёт предвкушение. На этих берегах я нахожу, наконец, ясность и уверенное желание начать приключение, сопровождаемое глубоким энтузиазмом открыть пустынные районы мистической Сибири.

Природа не делает подарки просто так. Она проверяет ум и тело в способности их совершенствовать. Вариации климата, ветра, дождей, жары, различных препятствий на реке – элементы природы, трансформирующие личность. Элементы же города, где царствуют противоположные законы, фабрикуют вредные потребности, которые искажают души. Именно это негативное заключение о городе поднялось во мне при возвращении в Иркутск. Город изменился. Больше не было парадов, криков, свиста, салютов. Не было больше ни эйфории, ни Алёны, чтобы предложить мне напиться. Но было изнурительное и одинокое ожидание, которое изменило лицо населения. У меня не было повода улыбаться, и люди тоже не улыбались мне; было лишь впечатление, что я их беспокою. На самом деле это я беспокоил сам себя. Закрытый к любым контактам, я ничего не ищу, замыкаюсь в себе. Всё, что происходит вокруг меня, оставляет меня нейтральным, остаётся только шум голосов и расплывчатые образы. Единственная вдохновляющая перспектива – воспоминание об излучинах реки. Там моё сердце, а не в городе, в котором я нахожусь по необходимости.

В автобусе, который вёз меня в Иркутск, я не встретил беззубого бурята. Устроенный более удобно в глубине микроавтобуса, я провёл два с половиной часа, прижатый к девушке, разгадывавшей кроссворды. Затем пешком добрался до дома Алекса. Был принят с большой радостью его родителями, которые меня ещё не встречали. Я вновь устроился в той же комнате с впечатлением, что никогда отсюда и не уезжал, хотя Качуг занимает мой разум. Открытие этой изолированной деревни и Лены было необходимо для подготовки следующего этапа путешествия. Я не мог бы начать своё путешествие, окунувшись сразу в такую неизвестность, как Качуг. Моё последовательное продвижение, начиная с Франции, обеспечивает необходимую адаптацию.

Если языковой барьер разделяет меня с родителями Алекса, то взаимное уважение нас объединяет. Для нашего сближения достаточно нескольких быстрых взглядов. Алекс убеждает меня, что я не похож на обычного туриста. Его семья принимает каждое лето людей из разных уголков планеты. Большинство приезжает посетить мифический Байкал. Я не сомневаюсь в его великолепии, но моё сердце отдано Лене. «Туристы частенько люди бесцеремонные,» – доверяется мне Алекс. Это верно, что у меня маниакальная страсть к порядку, и что туристы, проводящие долгие часы за письменным столом, редки. Я чувствую себя польщённым и заранее поддержанным семьёй.

Объясняю Алексу причины моего возвращения. Мгновение он размышляет и берётся за свой мобильник. Очень скоро мои проблемы решены.

Друг-студент будет рад отвезти меня с лодкой в Качуг за 2.000 рублей. Я предполагал заплатить за переправку моего каноэ по крайней мере вдвое дороже. Решаю провести три ночи у Алекса – время, необходимое для отдыха после перипетий сибирской жизни в Качуге. К тому же моё возвращение в деревню с лодкой будет сигналом начала экспедиции и жизни на природе, гораздо более рискованной.

Эти дни использую, чтобы укомплектовать мой багаж. Покупаю надувной жилет, второй непромокаемый рюкзак. Опустошаю солонку в ресторане, где официантки малосимпатичны. Они подали мне сыроватые пельмени и чёрствый хлеб. Возвращаюсь на улицу Карла Маркса, где находится складная лодка. Меня принимают продавцы, озабоченные тем, что я собираюсь в плавание совершенно один. Оплачиваю покупку. Одна из продавщиц сообщает мне, что в июле в лесах полно медведей, привлечённых обилием пищи. Затем она даёт мне координаты школьного учителя в Качуге. Я благодарю и оставляю ей на время мои оба рюкзака с туристскими принадлежностями. Я уеду через два дня после трудного погружения в тишину и молчание моей комнаты. Утром захожу в кафе «Карлсон» в надежде увидеть там Алёну. Но «человек из Израиля» говорит, что она покинула город. Смерч непреклонно следует своей дорогой.

Накануне отъезда я спрашиваю Алекса, по-прежнему ли я могу рассчитывать на его друга-студента. Он отвечает уклончиво. Но при этом добавляет, что в Иркутске обычно платят 15 рублей за километр. Это значительно повышает оговоренный тариф в 2.000 рублей. Видя моё разочарование, он предлагает мне своего дядю, который отвезёт меня за 2.500 рублей. Я соглашаюсь.

На следующий день Алекс занимается всем. Он становится моим гидом, моим переводчиком перед продавцами лодки. Меня беспокоит проблема клещей. Мне советуют предупредительные пульверизаторы и опрыскиватели. Покупаем их, затем покидаем город. Алекс засыпает на заднем сиденье, пока Андрей, его дядя, пересекает пейзажи, избегая коров на дороге. Прибываем в Качуг, привезя с собой яркое солнце. Алекс продолжает переводить наши разговоры. Звонит рыбаку Андрею. Никто не отвечает. Андрей мог бы помочь отвезти лодку на берег и перевести инструкцию. Алекс пишет на листочке объяснение рыбаку. Затем он помогает поднять всё на второй этаж и без промедления уезжает.

Прогуливаюсь по местному рынку. Справа бабушка, убелённая сединой, укутанная в пыльный халат. У неё распухшие ноги, с них стекает желтоватая жидкость; посетители задаются вопросом, не гангрена ли у неё. 1лаза прикрыты, нижняя губа отвисла, она продаёт рыбу по 50 рублей и жалуется, что помидоры мелки. Молодой бурят за прилавком протягивает яблоко, на которое я указываю пальцем, тогда как бабушка смотрит на меня умоляюще. Её смертельно бледное лицо остаётся навсегда в моём сознании. Я избегаю её ларька, пропитанного затхлым запахом, и выхожу на свежий воздух, который быстро избавляет меня от чувства угнетённости. Направляюсь к берегам Лены, на север от городка. Хочу почувствовать её запахи, ведь менее чем через 48 часов я уже буду на её водах.

Окрестности реки плоские, почва пористая. В пятистах метрах от берегов поднимаются охряные холмы, на которых там и тут раскинулась тайга. Над вершинами смолистых елей – деревьев, наиболее распространённых в Сибири, летают с хриплыми криками стаи ворон. Их жалобы разносятся над холмами и стелятся по долине. На влажной земле, среди купавок, роятся миллионы насекомых, крошечные пауки, летающие муравьи. Иду на цыпочках, даже обработанный специальным составом, предохраняющим от насекомых, ибо боюсь затащить с собой в комнату одного из микроскопических клещей.

Чем дальше проникаю в долину, тем меньше замечаю присутствие человека и тем более жужжание в воздухе местной фауны. Ещё нет комариных туч, но уже достаточно насекомых, чтобы предвидеть длинные тоскливые дни на реке.

На обратном пути совершенно случайно сталкиваюсь с рыбаком Андреем за рулём вездехода. Читаю ему объяснения Алекса, записанные на клочке бумаги. Он соглашается помочь мне отвезти всё моё снаряжение на реку. Условились встретиться через два дня.

В ожидании смотрю на тучи, клубящиеся за окном моей комнаты. Наслаждаюсь короткими мгновениями комфорта, при том, что он достаточно спартанский. Постепенно нахожу внутреннее равновесие. После каждой прогулки моюсь холодной водой. Затем спускаюсь на несколько минут посмотреть телевизор, где в холле хозяйка гостиницы, расположившаяся на софе, кажется не страдает от отсутствия отопления. Продолжаю свои постоянные визиты на главную улицу, где находятся оба ресторана. Но они всегда закрыты. Возвращаюсь на пустой желудок, мечтая в следующий раз поесть у тёплого камелька.

Вдруг северный ветер поднимается на улице. Он вздымает облако пыли, которое накрывает Качуг. Непроницаемый туман окутывает всю местность и уменьшает видимость прохожим, которые уже ослеплены песком. Все прячутся по домам, в любое возможное укрытие. Гаснет электричество. «Такие обстоятельства будет трудно переносить на реке,» – говорю я себе в тот момент, как, прячась от ветра, замечаю деревенскую аптеку. Захожу туда, чтобы запастись впрок средствами от клещей и комаров. Ураган продолжает выметать улицы, но внезапно возвращается тишина. «Чтобы защититься от таких опустошающих ветров, я должен держаться ближе к берегу.» Мой ум готовится уже лучше противостоять ветрам.

Вновь осматриваю всё тело в поисках микроскопических хищников. Страх клещей просто навязчив. Малейшее почёсывание кожи становится синонимом ползучего гада, клещевого вампира. Также тщательно обследую волосы, как вдруг кто-то резко стучит в дверь. Это Андрей. Приглашаю его войти, хотя едва одет. Он пришёл подтвердить время нашего завтрашнего рандеву. Этот старый мужчина с грубо вырубленным лицом, с длинными и толстыми пальцами слегка пожимает мне руку. Сквозь его личину закоренелого рыбака и круглые очки проглядывает живой и бойкий ум. Он предупреждает меня, что понадобится восемь дней, чтобы добраться до Жигалово, расположенного в 160-ти километрах от Качуга. Если это верно, мне нужно будет больше одного лета, чтобы увидеть Северный Ледовитый океан. Но мои проекты более оптимистичны, я планирую достичь Жигалово за три дня.

Этот первый отрезок пути послужит мне тестом. Дорога от Качуга до Жигалово идёт вдоль реки. Если непреодолимая проблема встанет на моём пути, я смогу подняться по холму к дороге и остановить попутную машину. После же Жигалово моя экспедиция станет настоящей авантюрой, ибо у меня не будет больше ни карты реки, ни спасительных дорог.

Андрей прощается, оставляя меня наедине с моими мыслями. На горизонте, в долине моего отплытия собирается гроза. Заставляю себя лечь спать, чтобы избежать бессонной ночи. Почёсываясь, закрываю глаза и вижу ещё и ещё раз застрявшее в моей памяти мертвенно-бледное лицо бабушки с гангренозными ступнями.

Выглянуло солнце. Лазурное небо дарит мне ясное отплытие, которое умножает мою энергию. Я побрился, вымыл голову, обработал тело противокомариным средством; приготовился, будто иду на праздник. Кинокамера готова снимать Андрея, этого старого рыбака, процедуру сборки лодки и первые удары веслом по воде, которые понесут меня в таинственную долину. Сижу на ступеньках отеля, но мой гид не появляется. Андрей забыл о нашем свидании. Пытаюсь найти его по телефону, но безуспешно. Решаю искать дорогу, чтобы пешком перетащить рюкзаки на берег. Спешу, так как погода очень мягкая. Хочу отплыть сегодня же. Нахожу укромный уголок за забором, как раз напротив переулка. Спрячу первые рюкзаки в углублении за забором, потом перенесу туда остальные. Придётся сбегать туда и обратно три раза. Выбранная мной дорога пересекает главную улицу в двадцати метрах, затем вьется среди домов.

Таким образом я не буду сильно мозолить глаза прохожим. Безусловно, это не идеальный отъезд. Андрей и его опыт могли бы украсить это событие. К тому же он мог бы мне помочь перевести инструкцию к лодке.

Прежде чем начать эту операцию, решаю пройти в качугскую школу. Продавцы каноэ дали мне фамилию одного учителя. Может быть, он помог бы мне выехать из деревни на машине.

Толкаю дверь учреждения и пропускаю трёх девушек, одетых в национальные костюмы. Решаюсь прервать трапезу семерых женщин, собравшихся вокруг низкого столика. Несколько слов, употреблённых мной, вызывают у них дикий смех. Не настаиваю и ухожу, не получив ответа. Иду до выбранного мною места на реке и возвращаюсь в отель. «Раз деревня Качуг не хочет мне помочь, я уеду инкогнито!» Цежу эту фразу сквозь зубы, когда человек посреди улицы поднимает руку, чтобы остановить меня. «Учитель Владимир,» – говорит он весело. Оказывается, информация всё же пришла. Достаточно было часа, чтобы поставить в известность учителя, что я его искал. Это пузатенький, наголо остриженный мужчина. Он говорит на школьном английском. Мы болтаем о том, о сём, но я стараюсь сфокусировать разговор на своей цели. У меня впечатление, что он тормозит меня. Но он так хочет мне помочь, что мы уславливаемся о встрече. Он приедет в семь вечера на машине, чтобы высадить меня там, где нужно. Час, конечно, поздний, но ночь наступает примерно в десять. Это оставляет возможность собрать лодку и устроиться на ночлег при выходе из деревни. Отъезд поджимает. И у меня впечатление, что всё сорвётся. Владимир приглашает поужинать. Ведёт через всю деревню к своему дому: это скромная изба на склоне, окружённая диким садом. Снимаю обувь, чтобы войти в комнату, обставленную телевизором, кривоногим книжным шкафом, диваном и железной кроватью, покрытой красной простынёй. На полу, среди кип бумаг, покоится гитара. Внешность у Владимира не музыкальная. У него вид того, кем он является: учитель физкультуры. И квартира у него холостяцкая. Он готовит пельмени, помидоры и спаржу, пока я рассматриваю книги в его библиотеке. Многие издания представляют труды русского учителя Ово. «Это мой гид, – говорит Владимир, погружая помидоры в тазик с водой. – Мой духовный гид.»

Я перехожу на кухню и устраиваюсь за столом около окна с видом на спокойную Лену. Он добавляет: «Немногие в деревне читают философию и ещё меньше тех, кто слушает музыку. Большинство – дикари…»

Он солит спаржу, предлагает её мне и обращает свой взгляд к саду. Я же подыскиваю слова для продолжения разговора. Языковой барьер мешает мне задать вопросы, кипящие в голове. Владимир мог бы мне рассказать о жизни качугцев. Обращаюсь к словарю и, наконец, формулирую вопрос:

– Зачем же вы живёте здесь?

– Я люблю Качуг, – отвечает Владимир. Я люблю сибирскую тишину.

Мы обмениваемся понимающими взглядами и замолкаем. Теперь я яснее оцениваю удалённость деревни и отчётливее представляю, как зимой всем овладевает белое безмолвие.

Покидаю дом Владимира, унося остатки еды, которые дополнят запасы моей провизии. Наша встреча уточнена. Небо безоблачно, и тёплый ветер подметает сады, рассыпанные вокруг гостиницы.

Дети играют на ступеньках, наблюдаю, как они кидаются пластиковыми бутылками и перепрыгивают с крыши на крышу, тогда как солнце спускается за жилищами.

Моё возбуждение при виде заходящего солнца постепенно исчезает. Решаю отправиться в плавание завтра. Именно в этот момент моих размышлений слышу гудок, это Владимир. Сообщаю ему о своём решении. Он предлагает переночевать у него на диване. Складываем мои рюкзаки на заднем сиденье «Лады» и отправляемся в дом его родителей. Там мне обещан традиционный ужин и водка.

Отец прежде всего взбалтывает бутылку, чтобы усилить вкус красного перца. Маленькие стопочки выпиваем залпом. Сорок градусов проходят болезненно. Пью маленькими глотками. Стол заставлен аппетитной пищей и выглядит как яркая картина. Продукты домашние: сардины, зелёный перец, тарелка с картофелем, помидоры, яйца… Из буфета достаётся вторая бутылка. Пиво дегустируется тоже из маленьких стопочек. В общем-то я первый раз в русской избе, где крестьяне принимают меня так тепло. Ухожу сытый после стольких полуголодных дней. В результате жители Качуга занимаются мной вплоть до моего отплытия.

Владимир предупреждает об опасности, что поджидает меня в двадцати километрах от Жигалово вниз по Лене. Чтобы объясниться, он рисует мост с автомобилем и показывает жестом, что надо поднять тяжесть. Там есть запруда и указание, что её можно преодолеть лишь волоком. Значит, впереди большая нагрузка.

Прощаемся с родителями Владимира и уже затемно возвращаемся в его гостеприимную избу.

Устраиваюсь на диване. Владимир располагает у моих ног электронагреватель, затем берёт гитару. Играет отрывок своего собственного произведения. Его ловкие пальцы свободно перебирают струны. Я очарован припевом. Он мурлыкает мотив, затем поёт в полный голос. Мелодия закончена, он встаёт и демонстрирует мне русскую гимнастику, в основе которой вибрирующие упражнения и которая стала очень популярной. Затем переходит к следующей демонстрации – это очень впечатляющие дыхательные упражнения. Их он преподаёт своим ученикам. При каждом быстром выдохе Владимир издаёт крик. Полностью расслабившись, он берётся за аккордеон. Для этого садится на кровать в углу комнаты, обклеенной тёмными обоями. Надевает аккордеон, играет первую ноту. Так, с аккордеоном, он даёт мне потрясающее представление о России. Традиционный инструмент его страны порождает магическое состояние. Я восхищён. Вскоре мой хозяин присоединяется к музыке и поёт национальный гимн.

Мать Владимира крестит меня и просит небо быть ко мне милосердным. Другой рукой она суёт мне в рот ложку с вареньем. Вокруг моей чашки с кофе полно еды. Она хочет, как настоящая мама, чтобы я был по-настоящему сыт. Это уже больше не мама Владимира, но бабушка-кормилица. Я расцеловываю её. Она же задерживает меня, наполняя корзину продуктами: домашнее варенье, пакет подсолнуховых семечек, хлеб, мёд. Беспокоится, что я еду без головного убора, без тёплой куртки. Успокаиваю её, показывая два больших набитых рюкзака. Обнимаю её ещё раз, и, наконец, мы отправляемся на машине к берегу реки.

На горизонте показывается солнце. Холодный утренний час. Разгружаем рюкзаки в компании с Сергеем, отцом Владимира, пришедшим помочь собрать головоломку каноэ. Владимира ждёт работа в школе, и он уходит, унося с собой народные напевы.

После часовой работы появляется набросок арматуры. У Сергея все пальцы в крови, настолько он сражается с металлическими трубками. Показываю ему план лодки, чтобы следовать нормам инструкции, однако, указания его не интересуют. У каждого из нас свой метод. Но в результате, согласовывая наши действия, формируем то, что приблизительно можно назвать каноэ. Делаю первый тест. Брезентовая ткань не держится на бортах, а поворотное сиденье клонится назад. У Сергея появилась идея вставить в пазы сиденье из дерева. И не мешкая, отправляется в гараж. Пока он занимается новым сиденьем, я натягиваю канаты, чтобы уравновесить корпус. Работая, с трудом представляю, как эта хрупкая конструкция понесёт меня до Северного Ледовитого океана. Возвращается Сергей на мотоцикле с бабушкой-кормилицей. Между тем, я закончил прикреплять все свои вещи. Бабушка приносит сиденье, кладёт его на то, первое, которое вихляет. Оно пригнано с точностью до миллиметра. Готовлюсь попрощаться, когда вдруг появляются четверо с лицами, искажёнными алкоголем. Я стараюсь избегать таких встреч, ибо за 100 евро они готовы перерезать глотку. Может быть, мои опасения преувеличены, но я знаю, что в окрестностях Качуга есть заброшенные места, где легко спрятать тело. И мои доброжелатели не перестают меня предупреждать об этой опасности. Один из молодых людей старается меня задержать. Спеша удрать, я отталкиваюсь веслом от берега и гребу назад, чтобы выйти на сильное течение. Из-за этого мне не удалось ещё раз обнять бабушку. Поднимаю руку, чтобы, несмотря ни на что, ещё раз попрощаться. Молодой человек с испитым лицом кричит, размахивая рукой: «Да здравствует Франция!»

Я уже больше не в Качуге, хотя ещё вижу жилища. Раскачиваюсь телом направо-налево, чтобы проверить стабильность судна. У меня впечатление букашки, балансирующей на травинке. Деревянное серёжино сиденье поднимает меня над лодкой. Мой уровень выше корпуса каноэ, из-за чего я теряю в равновесии. Несмотря на эту первую заботу, я дрейфую. Прохожу мимо того места, где я прогуливался, собираясь с мыслями, и где жужжали миллионы насекомых. Теперь я проникаю в таинственную долину. Все мои чувства возбуждены, напряжены движением пространства, которое развёртывается перед носом моего «корабля». Плывя по реке, каноэ первый раз связывает меня с Арктическим океаном. Созерцание непродолжительно, потому что свинцовое солнце изматывает. Я гребу без рубашки, с голым торсом, смачиваю потное лицо. Для передышки останавливаюсь у заросшего берега и привязываю к верёвке пакет, в котором я поместил вакцину от клещей. Ту, что я должен использовать через месяц. Везя её за собой по восьмиградусной воде, я буду уверен, что она хорошо сохранится. Отчаливаю, едва не натолкнувшись на острый ствол. «Пни могут быть настоящей опасностью для брезентового корпуса моей лодки,» – говорю я себе, трогая его пальцем. Арматура из металлических трубок скрипит при малейшем вздрагивании, будто ломается. Но я забываю об этом судьбоносном «корабле» и заново наслаждаюсь пейзажами. Столько дней надежды вели меня к этому моменту. Сибирь поселилась в моём мозгу с первого визита в Россию в 1994 году.

Гребу вдоль берега, как вдруг задул северный ветер, который напоминает, что он здесь главный и будет тормозить моё продвижение. Он – хозяин местности. Река, не превышающая здесь ширину трёхсот метров, предлагает сделать выбор. Она разделяется на рукава, некоторые из них крошечные, тупиковые, заблокированные ветвями. Мне следует выбрать правильный. Маневрирую, чтобы исправить ошибку; оглядываюсь, чтобы проверить, по-прежнему ли плывет за мной привязанный пакет.

Веревочка болтается на поверхности без пакета. Моя противоклещевая вакцина испарилась. В это мгновение мордочка бобра появляется из зарослей. Может быть, он смеётся над неловким человеком, который никак не может причалить? Действительно, берега заросли густым кустарником. По обеим сторонам реки ситуация одинаковая. Продолжаю свой путь, насмотря на встречный ветер. Проплываю мимо двух стариков, скорчившихся перед хижиной, окружённой тайгой. Они пьяны. Просят меня приблизиться. Вежливо приветствую их, занятый проблемой равновесия. Несколькими метрами дальше замечаю хутор, состоящий из десятков домишек. Изнурённый, после восьмичасовой гребли решаю остановиться на противоположном берегу. Трава здесь сожжена, торчат лишь чёрные колючки. Пробираюсь на цыпочках, чтобы поставить палатку; затем выталкиваю на гальку, метрах в двадцати от воды, каноэ. Моё стойбище кривое. Огонь костра наполняет кастрюлю пеплом. Ем безвкусные макароны и пью холодный кофе. Заползаю в палатку и тут замечаю, что поставил её на склоне. Вытягиваю усталые ноги, затёкшие к тому же от неподвижности в лодке, и бросаю последний взгляд наружу. С моего возвращения в Качуг я всё время устремлял глаза к небу: выслеживал движение облаков и их скорость, способность заволакивать небеса; проверял, какой ветер приносит дождь, какой его разгоняет, сколько времени свирепствуют грозы. Я был связан с природой и её постоянными изменениями. Эта рождающаяся зависимость расширяла моё представление о Земле. Я никогда столько не смотрел на небо. Мои глаза полны пространства.

Наступает день, тогда как за всю ночь я не сомкнул глаз. Ворочаясь во влажном спальном мешке, съёжившись, я слушал, как капли дождя барабанили по непрочной крыше моего шаткого убежища. Моё неровное дыхание нагнетало пар, я боялся задохнуться. Боялся также, что вода в реке внезапно поднимется и затопит меня, палаточного пленника. Но как только силы позволили мне подняться, я выглянул наружу, чтобы отметить уровень воды на коре полузатонувшего дерева и проверить, будет ли оно всё время над водой.

В результате первая ночь на реке была адом. Мои влажные брюки напоминают об этом. Чтобы немного поднять настроение, грызу семечки, подаренные бабушкой. Они лежат на непромокаемом рюкзаке, прикрытые пончо. Становлюсь любителем семечек, как все русские, горожане или деревенские жители. Действительно, разгрызть семечку зубами и извлечь из неё языком зёрнышко – это хорошо отвлекающая процедура. Хотя и река не скупа на развлечения. Русло Лены усеяно ловушками, заставляющими постоянно напрягать внимание. Течение, несущее меня, оставляет очень небольшую возможность на ошибку. Решения перед возникающими препятствиями должны приниматься очень быстро.

При приближении к селению Пуляево и его православной церкви с зелёным сияющим куполом замечаю в водах, которые я внимательно прощупываю, металлическое заграждение. Срочно торможу из страха быть унесённым течением и пристаю к берегу, чтобы сориентироваться. Убеждаюсь, что речь идёт о понтоне, типично русском плавучем мосте, который убирают к зиме. Его арматура содержит проходы для многочисленного скопления веток. К тому же течение ускоряется в этих узких проходах. Один из них мне кажется подходящим. Мешает только болтающаяся с моста железная проволока. Но, если проскочить, это мне сэкономит три часа долгого и трудного волока. Отчаливаю от берега и располагаюсь чётко напротив туннеля. Лодка виляет направо из-за плывущего дерева и становится неуправляемой. Далее она рискует столкнуться с другими стволами. Но мне удаётся выправить ход и избежать столкновения с балками моста. Теперь справа и сверху мне угрожает проволока. Я должен прыгнуть в воду или рискую потерять глаз. Тогда проворным жестом я хватаюсь за железо рукой и отвожу его, чтобы проскочить. Постепенно успокаиваюсь и задаюсь вопросом, не лучше ли было перебраться через это место волоком, по суше. Опять принимаюсь за семечки и удваиваю скорость гребли.

Дорога, которая связывает деревни Качуг и Жигалово, появляется внизу у обрывистых склонов. Она проходит всего лишь в метре от воды. Впечатление, что в Лене теперь летний уровень. Хотя половодье меня смущает, я спокоен, но при этом всё же ищу для ночёвки место повыше. Перебираюсь к берегу, противоположному дороге, потому что по ней идут грузовики, нагруженные деревом. Изведение сибирских лесов быстро догоняет разрушения, свирепствующие на Амазонке. Иркутяне становятся миллиардерами, благодаря торговле лесом, этим сибирским золотом. Нагруженные машины следуют одна за другой, поднимая пыль столбом, которая стелется над Леной, как туман. Я гребу то среди шума и гама дороги, то в полной тишине среди застывшей дикой природы. Ласка с чёрной блестящей шерстью выскакивает из воды и бежит среди камней. В то же время ястреб опускается на ветку. Я наблюдаю мгновение охоты хищных птиц. Эти места, где благодаря моему медленному и бесшумному приближению раскрывается интимная жизнь природы, умиротворяют меня. Я не выношу дорогу, города и мужские компании, которые могут внезапно вечером появиться у моего пристанища.

Тысячи ужасных сценариев приходят мне на ум. Гребу до ночи, чтобы выйти из района, где дорога мешает мне причалить. Избавляюсь от дороги, пройдя поворот, где на берегу валяется глыба льда. Последнее напоминание о зиме, задержанное деревом во время ледохода. На этом вираже холод усиливается, и из-за своего упрямства избавиться от дороги погружаюсь в темноту. Чем дольше я гребу, тем более оказываюсь пленником зарослей. Мне никак не удаётся причалить. Нечаянно, отвлечённый внезапным появлением двух мужчин на лошадях, я оказываюсь в притоке. Он сужается, тогда как река набирает скорость. Кормой лодки натыкаюсь на ствол и с грехом пополам цепляюсь за ветку. Всадники следуют за мной. Я кое-как привязываю лодку к камню. Чтобы быть уверенным, я должен найти твердую землю. Мне удалось взобраться по склону, но нога скользнула в яму – явное свидетельство скорого оползня. Я измождён. Однако, взяв себя в руки, добросовестно стараюсь понять одного из всадников, который пальцем указывает мне на скалы у высокого холма. Валуны скользкого известняка заполняют серый лес. Я понимаю, что было бы здорово подняться на холм, но уже не могу. Всадник повторяет слово «бронзо». Спеша найти место для ночлега, перебиваю его. Выхожу из протоки и, наконец-то, нахожу ровное травянистое место. Раскидываю палатку за деревом, облепленным гусеницами. Две совы, одна напротив другой, на соседних холмах наполняют ночь своими низкими криками. В то же время какие-то странные птицы стремительно разрезают сумерки, издавая крики, напоминающие свист осветительной ракеты.

Как только я просыпаюсь, слово «бронзо», произнесённое всадником, тут же приходит мне на ум. Почему неизвестный хотел заинтересовать меня холмами? Есть ли бронза в этих красных скалах, которые я вижу теперь хорошо освещёнными? Вопрос становится навязчивым. Решаю пройти туда. Складываю свой бивуак, отряхивая вещи от сотен насекомых, упавших с деревьев, и прячу лодку во впадине среди кустов. Удаляясь от реки, чувствую, как просыпаются мускулы ног, одаривая меня новым ощущением свободы. Я больше не гребу, а иду налегке, ничем не обременённый. Далёкое урчание мотора сообщает о проезжающей машине. Сажусь за пригорком, пропускаю машину и пересекаю дорогу в облаке пыли. Теперь я напротив холма, перед первой каменной грядой. Устраиваюсь поудобнее и осматриваю окрестности. Ни одной интересной детали, которая могла бы мне подсказать дальнейший путь исследования. Должно быть, всадник говорил мне о другом месте или вообще о чём-то другом. Но без сожаления о потерянном времени я оцениваю этот новый взгляд на местность, это отступление, которое позволяет мне увидеть Лену сверху, с высоты холма. Река извивается к повороту, где темнеет каменная осыпь с фиолетовыми отсветами.

Наконец, замечаю узкую тропинку, обходящую бурелом и поднимающуюся в тридцати метрах к свисающим со скал растениям. Я вскакиваю с валуна, перебираюсь с плиты на плиту, цепляюсь за отвес и… открываю белую наскальную живопись: семь больших вёсельных лодок, в каждой по три человека с копьями. Тотчас же я воображаю себя открывателем доисторической живописи. Слово «бронзо» внезапно приобретает неожиданный смысл. Может быть, это произведение людей, живших в бронзовую эпоху? Если это так, значит, они уже плавали по Лене! Может быть, они даже добрались до Северного Ледовитого океана? Не исключаю ни одну гипотезу и возвращаюсь к лодке. Берусь за вёсла, возбуждённый открытием.

Эйфория моя временна, ибо на горизонте формируется чёрная масса. Она пересекает речную гладь, как непреодолимая стена. За моей спиной же – голубое небо, откуда льется красивый солнечный свет. Не смею противостоять этой тяжёлой плотной массе, причаливая к берегу, одеваюсь потеплее и жду раскаты грома. Дождь ещё не начался, но я уже готов к нему. Сажусь на колени и наблюдаю развитие грозы. Несколько капель жемчужинами падает на воду. Угроза небес достигает своего апогея, затем, как по волшебству, смягчается в лазурной голубизне небесного свода. Под мелким дождичком, который идёт, несмотря на отсутствие облаков, вновь отчаливаю. Но тут же наталкиваюсь на свирепый ветер, который проносится над водой. Очередной порыв, срывая с меня одежду, поворачивает лодку боком. Шквал ветра угрожает перевернуть меня. Шатаюсь, но выравниваю лодку. Гораздо лучше противостоять ветру лицом. Борюсь, продвигаясь вперёд, и в конце концов нахожу абсолютно спокойное течение. Решительно я должен быть готов ко всяким неожиданностям. Солнце вновь сверкает над тайгой. Вижу проходящий белый автобус, полный пассажиров. Кто-то машет мне рукой из окна. Плыву вдоль противоположного берега. Ищу одиночества – вездесущая, со времени моего отъезда из Тулона толпа достаточно заполнила моё сознание чужими лицами.

С наступлением вечера нахожу пристанище на плоском острове. Здесь я удалён одновременно и от людей, и от лесных опушек, где свободно прогуливаются самые внушительные хищники планеты. Не называю их имя. Осматриваю место, приминаю ногами траву, на которую поставлю палатку, и, собирая ветки для костра, вдруг натыкаюсь взглядом на странные следы. Присмотревшись поближе, делаю заключение, что здесь прошел медведь. Корова не могла бы вплавь пересечь глубокий речной рукав, чтобы пощипать траву на этих диких землях. Медведь же может плавать, где ему заблагорассудится. Расставляю колышки для палатки, удручённый новой ситуацией. Но, к счастью, на закате внимательная Природа поднимает мою храбрость, заливая тёмные холмы на горизонте свежестью пылающих небес.

Перед тем, как забраться в палатку, решаюсь удалиться от своего лагеря на 20 метров, чтобы у небольшой купы деревьев подобрать из травы несколько достаточно больших сухих веток и пней. Набрал таких пяток, расположив над огнем. Хочу, чтобы пламя продержалось всю ночь, отгоняя возможных чужаков местной фауны. Затем сворачиваюсь в спальном мешке и размышляю о будущем прибытии в деревню Жигалово.

Где я оставлю лодку на время заслуженного отдыха? Должен я спрятать её в кустах или доверить местному крестьянину? Мне необходимы три дня для пополнения снаряжения; нужна шляпа, мочалка, зеркало, запас провизии, средство от комаров… Я не сумею собрать всё это, расположившись далеко, в палатке.

Мои походы в деревню и обратно будут замечены, и я рискую быть обворованным во время своего отсутствия. Может быть, опасения мои напрасны. Но всё же я побаиваюсь визита компании подвыпившей молодёжи. На данном этапе путешествия это наибольшее опасение: медведь держится подальше от раскалённых углей, тогда как опьянение может потянуть человека даже в огонь.

С этой мыслью я засыпаю. Погрузившись в глубокий сон, мельком вижу дорогое лицо, подругу, с которой охотно разделил бы это мгновение. Но сон короток, ибо холодная ночь спешит разбудить меня. Колени и пальцы ног не разогреваются. Стараюсь их растереть, но как только засыпаю, они опять замерзают.

Утром, пробудившись, с болью в суставах выползаю из насквозь отсыревшей палатки. Постепенно, в течение часа прихожу в себя.

На четвёртый день экспедиции Лена приобретает форму реки. Примерно двадцать метров разделяют оба берега. Гребу с удовольствием под ярким, почти жарким солнцем. На повороте вспугиваю косулю, прыгающую на скалистом пригорке. Она спешит спрятаться в рощу и уже оттуда наблюдает за мной. Вдруг слышу, как она блеет. Звук отражается тайгой, как нереальный голос сверхсущества, который резонирует, умножая эхо от холма к холму. Я оглядываюсь назад в надежде ещё раз увидеть её, гребу с большой осторожностью.

Речушка превращается в настоящую реку и приводит меня к очередной металлической запруде. Отсюда, с реки я не могу определить состояние берега около моста. Берег прячется за поворотом реки, и мне не ясно, сумею ли я причалить. Пытаюсь пересечь реку, но тут же сильное течение относит меня к плотине. Паникую, так как расстояние между мной и запрудой сокращается быстрее, чем я пересекаю реку, стараясь пристать к противоположному берегу. Представляю, как вода засосёт меня в это железное переплетение. Борьба продолжается неопределённое время. Цепляюсь за что попало, так как падение будет катастрофичным. Наконец, мне удалось зацепиться за какую-то ветку и почувствовать твердую землю. Я не иду к запруде, чтобы найти проход под мостом; я готовлюсь перетащить лодку волоком. Это те 20 километров до Жигалово, о которых Владимир предупредил меня ещё в Качуге.

Мне необходимы три ходки туда и обратно, чтобы перетащить весь багаж. Быстро пересекаю дорогу из страха столкнуться с автомобилем. Они редки, но регулярны. Огибаю мост, вновь спускаю лодку на воду, опять усаживаюсь на своё деревянное сиденье.

Моё постоянное нахождение на солнце утомительно, а блики на воде ослепляют. Глаза слезятся. Огромная птица взмывает над лесом и зависает над рекой. Она кружит над лодкой, несомой течением. Являюсь ли я в этой пустынной местности её дичью? Собираются ли хищники разделаться со мной? Гребу на пределе сил, надеясь когда-нибудь закончить этот изнуряющий, палящий день. Наконец, замечаю жилище и двух мужчин на берегу, вооружённых деревянными удочками. Проплываю мимо. Усталость и опасения приближающегося города делают меня необщительным.

Несколько дальше нахожу травяной откос, с которого можно осмотреться. Десяток домов раскинулся в долине, но это не Жигалово. Можно сказать, что это посад, небольшое местечко, облюбованное бездомными собаками и несколькими лошадьми. Разбитая дорога делит посад на-двое. Какой-то человек быстро идёт в моём направлении. Без всякого повода чувствую внутри себя подлый страх. Почему мне так трудно общаться с людьми? Вытягиваюсь на траве и смотрю на приближающегося незнакомца. На нём поношенные болотные сапоги, он курит толстые сигареты без фильтра; oн приветливо улыбается мне, проверяет устойчивость моей лодки на воде, затем, покачивая головой, повторяет «нет!»

Безуспешно стараемся завязать разговор. Единственное слово, что он понимает, это город, куда я направляюсь. Он указывает мне луга позади реки и показывает пять пальцев. Следовательно, пять километров отделяют меня от цели. Одно мгновение мне кажется, что он хочет проводить меня, потому что внезапно он отправляется пешком вдоль берега, делая мне знак следовать за ним. Но позже, следуя излучиной реки, я теряю его из виду. Эта короткая встреча вернула мне хорошее настроение. Я вновь готов встречаться с толпой. Пересекаю эту пустынную местность и вхожу в фарватер. И, наконец, в конце долины замечаю силуэт солидного для этих мест города. Постепенно подкрадывается вечер, и уже поздно идти к местным жителям. Устраиваюсь на уютном пляже и проверяю, нет ли на мне одного из этих проклятых паразитов, сосущих кровь. В течение первых четырёх дней плавания я не видел ещё ни одного клеща.

С наступлением ночи всматриваюсь в горизонт, откуда я приехал. Представляю свою семью, друзей у себя дома во Франции, в двенадцати тысячах километров отсюда. Вдруг я чувствую себя совершенно затерянным в центре этой гигантской Сибири. Ради чего я пришёл сюда, в эту незнакомую землю, один, далеко от моих привязанностей? Откуда во мне это желание неизведанного, которое довлеет над моей жизнью и заставляет вести моё будущее к сибирскому северу? Почему бы не вернуться теперь же, сразу, когда я так страстно желаю обнять моих далёких близких? Ответ ускользает, у меня есть лишь несколько зацепок: Рустам, Алёна, Владимир с аккордеоном, банка варенья от бабушки, крик косули…

Моё возвращение в мир цивилизации осуществляется поэтапно. Работаю над формированием русской фразы, чтобы суметь завязать разговор с первым встречным в деревне. Я должен доверить лодку кому-то из крестьян на время моего пребывания в Жигалово. Гребу ещё, пока не утыкаюсь в непроходимую запруду. Сегодня я не буду перетаскивать волоком лодку, моя цель – город. Скромные домики располагаются вдоль реки. Останавливаюсь перед первым же и привязываю каноэ к шесту, воткнутому в грязь. Мой «корабль» качается на воде напротив традиционной русской лодки. Блеск металлических трубок и два железных укрепления, окрашенных в красный цвет, контрастируют с естественным видом русской байдарки, сделанной из толстых досок и смазанной чем-то чёрным, вроде битума. Это первое плавсредство, похожее на байдарку, что я вижу в России. Кажется, что оно в три раза тяжелее моего и в два раза шире. Длинное и тонкое весло, острое на конце, брошено на дно лодки. Им, видимо, рыбак определяет глубину реки и им же отталкивается. Я мог бы заимствовать этот тип лодки, но тогда мне понадобилось бы два лета, чтобы добраться до устья.

Откладываю в сторону мои сравнения и, пригнув голову, вхожу в деревянные ворота, чтобы оказаться в частном саду с тремя сараями и двором, где собраны старые хозяйственные вещи: порванная сеть на верёвке, использованные инструменты, орудия для обработки 20-ти квадратных метров картофельных грядок, странные приспособления из проволоки и толстого железа овальной и круглой формы. Всё имеет заброшенный вид и напоминает мне забытые деревенские усадьбы в моей стране, где верх берёт природа с её сорняками. В то же время я чувствую здесь присутствие человеческой жизни. Она проявляется внезапно. Молодой человек возникает на пороге одного из строений. Он насторожен. Здороваюсь, чтобы снять эффект неожиданности. Мы устраиваемся на берегу, закуриваем (я – предложенную им сигарету), смотрим на текущие мимо воды реки.

Николай соглашается охранять в течение трёх дней моё модерновое каноэ, которое он осматривает с большим сомнением. Не могу понять, о чём он думает. Найду ли я свои вещи после возвращения? Для страховки обещаю своему благодетелю заплатить за услугу. Против желания продолжаю поддерживать отношения на основе денег. Пятьсот рублей – примерно эквивалент двенадцати евро. Это то, что я ему дам, и что представляет, видимо, его месячную зарплату. Мы переводим лодку на дорожку около огорода, я надеваю свой рюкзак и отправляюсь в город. Уходя, пожимаю Николаю руку, прямо глядя в глаза – так мы скрепляем наше соглашение.

Затем я иду к мосту и на остановке сажусь в автобус. Стекло, к которому я прижимаюсь головой, отражает меня в момент отправления прямо навстречу солнцу. Я замечаю свой взгляд и загоревшую кожу лица. Четыре дня борьбы

на природе полностью изменили мой облик. Я оцениваю себя, пришельца издалека. Несколько шумных пассажиров совершенно меня не стесняют. Я даже спрашиваю одну даму, можно ли найти в Жигалово гостиницу. Она провожает меня туда после остановки автобуса в центре деревни. На широкой дороге, на спуске, несколько магазинов. Мужчины у машины пьют пиво, прячась под деревом от жары, отдельные прохожие бредут по земляной улице, дети собирают ветки в застоявшейся воде. Женщина заводит меня в глубину магазинчика. Здесь я встречаю хозяйку, которая соглашается поселить меня на ночь.

Гостиница – это частный дом семейной пары, где муж – страстный охотник. Комната с тремя кроватями принимает постояльцев, и это единственный приют в посёлке. Замечаю, что одна кровать уже занята. Засовываю свои вещи под подушку и тут же выхожу познакомиться с селением. Все магазины закрыты, на дверях висячие замки. Обращаюсь к одной из прохожих в надежде, что она мне укажет кафе, но она делает вид, что не слышит меня и даже переходит на другую сторону улицы. Вынужден вернуться в свою комнату, не вкусив тёплой пищи. По возвращении нахожу магазинчик при отеле тоже закрытым. Теперь три часа дня и вид у города, как в дождливое воскресенье. Объясняю хозяйке, что хочется есть. Она соглашается продать пакет замороженных пельменей, тут же их готовит и приглашает меня за стол.

Столовая производит на меня дичайшее впечатление. На одной стене наклеен гигантский плакат (постер) с мужчиной, вооружённым ружьём, который топчет ногой голову окровавленного медведя. Фотография, лежащая в альбоме, представляет портрет того же мужчины на фоне листвы. Его лицо исполосовано красными шрамами. Он раскрашивает физиономию медвежьей кровью. Набитое чучело фазана, подвешенное на верёвках, парит над мордой рыси. Позади мускулистого тела хищника с сероватой шерстью прячется белая рыба, наклеенная на лакированную доску. На противоположной стороне выставлена великолепная карта Сибири, а на полу чучело ещё одного мертвого животного, ещё одной жертвы…

Я ем пельмени, вспоминая природу, которую я так полюбил, спускаясь по реке. Здесь же я вижу её неподвижную, молчаливую, потому пристально вглядываюсь в охотника при его внезапном появлении. Он приветствует меня и усаживается за этот же столик с суповой тарелкой, полной рагу. Он отвратителен, я представляю, как он поглощает мясо животных, чучела которых набивает потом соломой. Я уверен, что он испытывает кровожадное удовольствие, нажимая на курки, лишая жизни таких великолепных животных, как косуля. Он угощает чаем и старается меня понять. Заканчиваем нашу беседу на проблеме клещей. Он уверяет, что вакцина помогает избежать смерти от энцефалита, но не защищает от парализующей температуры. Добавляет, что один укус безобиден, и что нужна армия клещей, чтобы спровоцировать болезнь. Затем я показываю ему на настенной карте реку Лену, которая пересекает всю Сибирь, и следую за его пальцем до моря Лаптевых. Предполагаю добраться туда до наступления зимних холодов с их льдами, в конце сентября. Мой хозяин медленно усваивает эти объяснения и делает по-английски своё заключение: «Сумасшедший!!!»

Консервные банки в роли цветочных горшков вытянулись на подоконнике. Приближаюсь к розочке и вдыхаю её тонкий аромат. Три пожилые дамы пьют чай, а две симпатичные девушки хлопочут у плиты. Они готовят суп для постояльцев и приглядывают за мной. Откуда он, этот иностранец? Что он делает в Жигалово? Мне не удаётся слиться с местным населением. Я точно не понял, чем же я отличаюсь от русских, тогда как это очевидно, поскольку я притягиваю внимание. Одно мгновение, играя, я перекидываюсь с ними осторожными взглядами, затем внезапно замыкаюсь в себе. Думаю, что не столько я их интересую, сколько то, что я представляю: незнакомец, пришедший издалека, обитающий в одной из тех богатых европейских стран, где совсем другая жизнь. Понимаю, что это предубеждение, предрассудки, порождающие фальшивые контакты, и стараюсь изгнать их из своего сознания.

Пересаживаюсь поближе к цветочным горшкам и заказываю чашку кофе. Одна из пожилых дам слышит мой интригующий акцент и поднимается со своего места, чтобы расспросить меня. Любопытство переполняет ее. Мне удалось, имитируя греблю, объяснить экспедицию по Лене. Мои жесты вызывают взрыв смеха у собеседниц. В результате чувствую себя клоуном. Сам забавляюсь своей необычностью и своим неуклюжим русским.

Но официантка приходит мне на помощь. Она ставит кофе на столик и протягивает журнал, посвященный сибирской природе. Нахожу там статью о Лене с её огромной дельтой, снятой с неба, а также фотографии густошерстного медведя, нескольких редких растений и множество вклеек картин и гравюр. К моему большому удивлению открываю и следы «бронзо» – петроглифов – с семью большими лодками; в каждой по три маленьких человечка, вооружённых копьями.

Погружаюсь в изучение статьи, совершенно позабыв о посетителях ресторана. Пожилая дама возвращается на своё место, а девушки к плите.

Гравюры изображают лосей и оленей. Некоторые растрескались от времени, испортив произведения далёких предков. Возможно, три тысячи лет назад человеческие сообщества отправляли на реку своих разведчиков. Добирались ли они до Арктики? Эти искатели приключений должны были использовать бронзовые копья. Может быть, на своём пути я найду одно из них. Во всяком случае я иду по их следам. Я не пропущу ни одной глубокой пещеры, ведь не так много людей прошло на вёслах всю Лену. И, быть может, моё особое положение позволит мне сделать замечательное открытие. Я испытываю возбуждение палеонтолога, хотя и не являюсь им. Покидаю ресторан, оxваченный этим новым чувством. Возвращаюсь в отель, сосед по комнате удивляет меня. Он лежит на кровати, едва прикрытый банным полотенцем, одна рука закинута за голову. Приветствую его кивком головы. Он не отвечает. Устраиваюсь на кровати, листаю газету, замечаю, что сосед пристально наблюдает за мной. Его поведение раздражает настолько, что я опять ухожу из комнаты. Он следует за мной во двор.

Дом охотника полностью деревянный. В гараже видна моторная лодка. Два притулившихся рядом сарая занимают угол сада, старые автомобильные покрышки служат клумбами. Хозяйка поливает свои растения в то время, как мой сосед, по-прежнему немой, садится около меня на скамейку и, наконец, улыбается. Это невысокий человек, хрупкий и узкогрудый. Физически он не опасен. Я могу уложить его одной рукой. Я размышлял об этом, так как опасения, не смотря ни на что, не покидают меня никогда. Я так мало знаю нравы русских. Следовательно, я всегда побаиваюсь.

Все зубы этого невысокого мужчины золотые. Это придаёт его улыбке странный блеск. Тело его также украшено золотыми цепями и браслетами. Он называет своё имя, которое, впрочем, я не разобрал, и указывает пальцем на одно из двух строений. Над алюминиевой трубой поднимается дым. Заставляю себя подняться и заглянуть внутрь. Предбанник полон горячего воздуха. Оказывается, я в традиционной сауне, в уже готовой русской бане. Скульптурная голова деревянного чёрта над входом во вторую комнату сообщает приглашённым, что они будут страдать. Я возвращаюсь на скамью к своему гиду, тогда как он, иногда подбрасывая дрова в печь, старается ещё пуще разогреть сауну, узкая дверца позволяет ему поддерживать огонь толстыми ветками. Чуть позже он выходит и повелительным жестом приглашает меня вернуться в баню. Улыбаюсь ему, вдыхая дым сигареты.

Затем беседуем, с трудом подбирая слова. Спрашиваю, платная ли эта русская баня. Он отрицательно качает головой, но чёткого ответа не даёт. Я же не хочу платить для первого раза. Хочу быть приглашённым. Баня – это основной элемент русской традиции. Потеть при температуре в сто градусов в компании малосимпатичного типа, не получая никакого удовольствия, значит нарушить традицию. К несчастью, вышеуказанный тип настаивает, принеся мне полотенце. Я уклоняюсь и ухожу со двора, обещая, что составлю ему компанию на следующий день.

Следующий день наступил, я уже изучил город и сделал все закупки провизии, необходимые для продолжения плавания, когда маленький человечек заново пригласил меня в сауну. Я же был обязан сдержать слово. Раздеваюсь и обмотанный полотенцем вхожу в баню. Чёрт над дверью скалит зубы, тогда как хозяин выплёскивает в таз с кипящей водой несколько капель шампуня, настоянного на травах. Пары лесных ароматов бьют в ноздри. От одного этого я уже расслабляюсь. Кирпичная печь топится с четырёх часов. Жара наполняет закрытую комнату, в парилке температура около семидесяти градусов. Мой хозяин хватает со стены веер с китайскими иероглифами, обрызгивает камни сауны водой из ковша, размахивает веером, чтобы развеять воздух.

Внутри бани тесно. Сажусь на деревянную лавку, покрытую спрессованными листьями. Затем мне показывают пыточный инструмент – веник; это берёзовые ветки, чтобы хлестать по телу. В то же время мой сосед продолжает плескать водой на камни, следя за повышающейся температурой по градуснику, висящему у него на шее. Затем он предлагает лечь и, ничего не говоря, обрушивает на мою спину первый удар веником. Следующие удары идут один за другим, постепенно разжигая меня. Затем веник последний раз бьет меня по затылку и так обжигает, что перехватывает дыхание. Мой хозяин едко улыбается. «Сто!» – заключает он, помогая мне подняться. Понимаю, что температура в бане сто градусов. После этого он низвергает на мою голову десять литров ледяной воды. Я задыхаюсь.

Этот ритуал повторяется три раза.

По выходе из бани с босыми ногами по садовой траве, с кровью, свободно бегущей по моему телу, с отдохнувшими мышцами и с неожиданно спокойным и ритмичным пульсом я вкушаю всеми своими чувствами свежий воздух. Мышечная усталость, накопившаяся от долгих усилий на лодке, испарилась, и удивительная бодрость заняла её место. Я готов к новому отплытию. Готов вновь противостоять Лене.

Маленький человечек с золотой челюстью собирает свои вещи в предбаннике и предлагает прогуляться. Он увлекает меня со двора, даже не дав одеться. От ветра защищает лишь мокрое полотенце. Улицы покрыты тонким слоем разметаемого песка. Продолжает действовать благотворный эффект сауны. Я как бы в горячем панцире, который защищает меня от атак кусающего холода. Группа молодых людей перебрасывается несколькими фразами с моим гидом, и мы продолжаем наш путь. Он ведёт меня к себе, в свой дом около реки. Значит, он не живёт в гостинице. Может, он работает там, чтобы завлекать посетителей в баню? У себя на кухне он угощает меня огромной мясной котлетой. Я категорически отказываюсь, потому что котлета покрыта плесенью. Тогда он предлагает липкую банку варенья. Соглашаюсь на неё и вхожу в столовую, где застоявшийся воздух пахнет затхлым запахом сигарет. Человек в кресле смотрит на меня, не двигаясь. Тёмные ковры увешивают все стены. Меня приглашают присесть на диван. Я благодарю и возвращаюсь в сад на свежий воздух, откуда открывается прекрасный вид на реку. Лена приглашает вернуться к ней. «Я отплыву завтра». Маленький человечек роется в куче газет, внезапно распрямляется: «У тебя есть доллары?» – спрашивает он на хорошем английском. До сих пор он общался со мной только жестами. «Ты можешь заплатить за сауну долларами? – настаивает он, – сотни достаточно». Чувствую себя в капкане. Вынимаю из кармана 1.000 рублей, эквивалент сорока долларов, кладу их около вазы и покидаю дом, ничего не говоря. Подавляю в себе гнев, чтобы избежать ссоры. Возвращаюсь в отель, избавляюсь от банки варенья, оставив её на столе в сауне, и складываю багаж. Спешу, чтобы завтра успеть на автобусе к речному мосту и домику Николая, где ждёт меня моя лодка около картофельного огорода.

Амазонский лес впечатляет. Нужно время, чтобы привыкнуть к нему, ибо множество растений одновременно привлекает взгляд. Эта сверкающая картина ослепляет. Я сравниваю её с тайгой вдоль Лены, которая стискивает реку меж двух непроходимых стен. Не готов посещать сибирские леса. Поэтому вспоминаю джунгли, которые пересёк в 2003 году, это искрящееся видение, состоящее из переплетения корней. В бразильских лесах плотность растений гасит солнечные лучи. Как только прекращается дождь, слышны то цикады, то лягушки. Птицы с жёлтыми воротничками поют так неожиданно, что их можно спутать с криками обезьян. Свежий запах ароматных трав исходит от неизвестно откуда появляющихся ручьев. Фауна кажется спокойной. Она скрыта за скоплением листьев. Это муравьи, крабы, бесконечные варианты сороконожек. С деревьев тяжело падают манго, и бесчисленные рыбы выпрыгивают из воды, чтобы схватить неосторожных насекомых. Земля среди корней пориста. Ноги тонут в ней, и, если хочешь пересечь лес, надо пробивать себе дорогу топором, рискуя при этом столкнуться со смертоносной рептилией…

В тайге нет гигантских муравьев типа «тюкандерас», ни «хозяйки джунглей», этой змеи с двойным зубом-крючком, которую тут называют «покарайа». Тайга – пристанище медведей, комаров и клещей. Она практикует на мне настоящее колдовство. Я не полковник Фейсетт, открывающий неизвестные районы Мато Гроссо, проникающий в секреты глубинной Амазонии, но я чувствую себя в его шкуре. Действительно, я прошел на каноэ уже 340 км, удалился от человеческого жилья юга и теперь располагаю лишь третью точной карты. То, что я ощущаю, без сомнения, близко бразильскому упоению, которое переживал полковник Фейсетт. К тому же, как и английский географ, я двигаюсь навстречу «примитивным» народам. Я лишь надеюсь, что они не людоеды.

Страх быть атакованным армией клещей создал со времени моего отъезда из Качуга очень специфические отношения с природой. Окрестности кажутся мне нездоровыми, заражёнными энцефалитом. Прямой контакт с этой местностью мне запрещён. Также я стою под моим пончо или сажусь по-индусски на корточки, как только разражается гроза. Я ни коим образом не должен ложиться ни на землю, ни даже на ветки. Ведь может заползти клещ.

Жигалово исчезло за последним поворотом. Рыбак Николай помог мне преодолеть мост. Я заплатил ему 500 рублей перед выходом на большую воду. И, складывая мои ресурсы на дне рюкзака, я пообещал себе больше не строить отношения на финансовой основе. Николай ещё долго оставался на берегу с поднятой рукой. Его прощальные жесты сопровождали мои впечатления от проникновения в джунгли. Он сообщил мне о приближении грозы. Зарядил сильный дождь, он мешал мне пристать к берегу, оставалось лишь закутаться в мой верный непромокаемый плащ и переждать непогоду. Наконец, я заметил двух рыбаков у шалаша, которые развели яркий огонь и закусывали в своём укрытии. Я постарался последовать их примеру, но дрова там, где я зацепился за берег, уже намокли и не желали разгораться.

Наконец, небо перестало беситься и позволило нам продолжить путь. Пока я сушил свою одежду, мои два соседа приготовились отчаливать. Это старик с ребенком. Старый мужчина стоит, сохраняя равновесие, и погружает своё весло в болотистую глубину. Он спокойно покрывает большое расстояние и поворачивает направо, к противоположному берегу. В этот момент он кричит мне одно слово по-русски. Я не знаю его смысл, но догадываюсь. Старый человек подбадривает мои усилия вернуться на реку и повторяет «Давай! Давай!»

Климат таков, что грозы чередуются с солнечными небесами. Сушусь под благословенными лучами, пока вновь сгущаются тучи. Сейчас, двигаясь вдоль берега, я нахожусь в зоне дождей. Хотя погода нестабильна, я прошел 80 км. за два дня.

Речной ледоход унёс всё на своём пути. Речные опушки – это опустошённые неприступные зоны, где тают огромные глыбы льда. Гребу уже много километров без возможности где-либо притулиться. Представляю себе шум и скрежет освобождённых льдин, ломающих стволы берёз и толстых дубов. Огромные разрушения заметны на каждом повороте реки. Мини-айсберги, унесённые водой, цепляются за вершины холмов. Сегодня первый день нового месяца – июня. Сколько ещё времени эти признаки зимы будут противостоять лету.

Моё плавание началось при таянии снегов и должно окончиться с первыми снежинками.

Основное русло часто раздваивается, создавая посредине дикие островки. На некоторых иногда вся растительность будто выбрита ледоходом; другие, лучше расположенные, истинный рай. Я пристаю к одному из них, выбираю место в стороне от сильного течения и погружаю палку в грязь, чтобы привязаться покрепче. Затем карабкаюсь по скользкому склону. Кажется, остров может защитить меня от медведей. Я далеко от леса и спрятан от большого течения, где циркулируют моторные лодки. Правда, их немного. В течение дня мне встретился лишь десяток. До сих пор ни один пассажир не ответил на моё приветствие! Моё пристанище защищает от угроз хозяина тайги и прячет от малообщительных речников. С вершины склона определяю треугольный силуэт острова. Подлесок густой, везде нагромождения стволов, образующих эту необычную форму. В центре же острова травяной луг позволяет взгляду прорваться к небу. Нахожу хорошее место для ночёвки. Оно представляется мне идеальным, т. к. чувствую себя здесь спокойно. Я следую своему настроению, именно оно ведёт меня на этом этапе путешествия, на этом этапе открытия незнакомой природы. Делаю несколько шагов, чтобы изучить землю под ногами, и с удивлением обнаруживаю некоторую странность. Идеальный круг пяти метров в диаметре изображён на лугу. Никакой травы и почерневшая, будто выжженная земля. И ни одного насекомого над этим необычным местом.

Решаю расположиться именно здесь. А в голову приходит фантастическая мысль – не следы ли это приземления летающей тарелки?

Некоторые сказания примитивных народов крайнего сибирского севера, передаваемые традиционно из уст в уста, повествуют о прилёте металлической птицы с необычными существами. Предки инуитов даже верили в существование внеземных пришельцев. Эта мысль преследует меня, пока я ставлю палатку. Моё одиночество и долгое время, что я должен провести с бесконечностью этого пространства – вот факторы моих ожиданий встречи с неизвестным. Мой ум хочет отвлечься, избежать отрицательных эмоций, которые возникают каждый раз с приходом ночи.

Занимаю круг, который защищает меня от окружающей фауны. Его великолепные границы кажутся настоящим барьером. Я уже освоился с подлеском, как вдруг услышал продолжительный шум ломаемых веток. Вглядываюсь в кусты, ищу что-то двигающееся и жду появления медведя. Но больше ничего не происходит. Меня парализует страх. Лихорадочно соображаю, как защититься от неминуемой атаки. Могу стучать по кастрюле, чтобы испугать животное, свистеть в мой сигнальный свисток или потрясать лезвием моего миниатюрного ножика. Эти слабые средства защиты приковывают меня к месту, кажется, этот паралич длится вечно. Наконец, я замечаю снующего взад-вперёд зелёного дятла. Птица очищает дерево, поднимая кору, и издаваемый ею звук странным образом напоминает приближение хищника. Я успокоен. И в это время раздаётся знакомое пение, это крики совы, спрятавшейся где-то неподалёку на острове.

Мне душно в герметично закупоренной палатке. Моя ночь прерывается всё время грубыми сновидениями. Ночной холод пробирается в спальник и силится открыть мои глаза. Дыхание то судорожное, то совсем прерывается. Иногда сон уносит меня далеко, а дыхание и вовсе останавливается. Я – потерпевший ночное кораблекрушение. Ищу причины этого состояния. Такого ещё никогда не происходило со мной. Одно мне кажется возможным: вдыхание содержимого противоклещевых баллонов, которыми сильно обработал палатку снаружи и внутри. Страх этих клещевых вампиров продолжает преследовать меня. Это цена за относительную безопасность. Но после этой ночи я всё-таки избегаю обрабатывать палатку внутри и даже на входе.

Недостаток сна накануне диктует необходимость дневного отдыха, я провожу этот день на острове, посредине обжитого круга, который превращается в кемпинг. Всё, что я везу с собой по реке, мало-помалу находит своё место. В конце этого вынужденного отдыха я чувствую себя, как дома. Круг ограничивает мою территорию. Я содержу его в чистоте, не оставляя нигде ни крошки. Шелуха подсолнечниковых семечек отправляется в костёр, вода от макарон – далеко в реку, а оставшаяся провизия закрывается в рюкзак и прячется под ветками на другом конце острова. Ни один пищевой запах не должен привлекать обоняние хищника. Если боязнь клещей заставляет меня присматриваться к земле, то боязнь медведей требует внимания к окрестностям. Я всё время начеку.

Эта бдительность заставляет меня пробудиться утром, когда гаснут и даже больше не потрескивают последние угли в костре.

Выглядываю наружу. Заря туманна. Клочья тумана поднимаются над тайгой. Стена леса расплывчата в лучах восходящего солнца. Вершины деревьев похожи на пики, нарисованные китайскими чернилами на фоне бледной охры. Эта освещённость удивительна. Что она преподнесёт мне сегодня? Грозы, которые ограничат моё продвижение вперёд, или я сумею воспользоваться ласковым солнцем весь день? Я загружаю лодку двумя полными рюкзаками, а на носу располагаю несколько инструментов, которые ещё не нашли своего постоянного места. Складываю своё походное снаряжение, а сердце бьётся в предвкушении дороги. Треугольный остров и его необычный круг, на котором я медитировал, старается меня удержать. Но я провёл здесь более тридцати часов, этого достаточно. Спешу выгрести на большую воду и, наконец, чувствую глубину.

Вновь обретённая физическая форма поддерживает мои усилия.

Я гребу, отталкивая назад массу густой жидкости, и она упорно проталкивает меня вперёд. Отдых также важен, как и усилия. Он позволяет передохнуть, восстановить силы. Эта энергия сталкивается с небесным гневом. Заря, окутанная очаровательной вуалью, не принесла чуда. Как только дневной свет восторжествовал над землёй, грозы не замедлили возобновить свой бесконечный балет. Как только небо временно успокоилось, я пересёк широкий поворот, окаймлённый скалами. Останавливаюсь у их подножия и готовлю видеоаппаратуру. Моя сверхчувствительная камера готова снимать вечную живопись бронзового века. Увлечение палеонтологией продолжает возбуждать моё сознание. Это забавляет меня, отвлекая от однообразия монотонной гребли. Выбираю подходящий кадр и, глядя в объектив, уже готов нажать на спуск. Но тут на другом берегу появляется судёнышко. Я тотчас возвращаюсь к своему каноэ, оставив камеру под кустами. Человек пытается преодолеть поворот, тогда как его пассажир спит на ящиках. Это старая моторка, обшитая серым металлом. Два стабилизатора по бокам корпуса создают впечатление ракеты. Бросаюсь в траве на колени и держу мой «корабль», чтобы его не вынесло на огромные камни. Лодка идёт прямо на меня.

На ракете выключают мотор и останавливаются. Хватаю за руку пилота, это молодой человек в рваном комбинезоне со множеством карманов. Он не делает ни одного жеста, не произносит ни слова по поводу моей оригинальной реакции, но будит своего друга и поднимает передо мной пластиковый стакан с водкой. Соглашаюсь чокнуться с неизвестными и съесть ломтик колбасы в знак нашей дружбы. Говорим мы мало, но любуемся пейзажем, освещённым тёплыми красками заходящего солнца.

Потягивая водку, разбавленную водой из Лены, я думаю о камере в кустах и задаю себе вопрос, заметил ли её пилот с катера. Я не очень беспокоюсь об этом, потому что наслаждаюсь знакомством. Мне хорошо на этом берегу, где плеск волн едва слышен под легким бризом.

Мой гость предлагает мне сопровождение на много километров к северу. Его охватывает инстинкт коммерсанта. Он может заработать несколько рублей, выручая «туриста». Я отказываюсь по трём причинам. Во-первых, я сам пообещал себе больше не строить отношения на основе денег; во-вторых, предусмотрительность, так как я должен иметь резерв на случай непреодолимых трудностей; и, наконец, следующую ночь я хочу провести один у костра. Я хочу пройти всю дистанцию, каждый сантиметр реки на вёслах, это моя цель и задача. Экспедиция такого типа может быть реализована только лишь при условии твёрдого решения. Я размышлял над этим почти год, и теперь я предам Лену, если пройду по ней без физических усилий. Итак, ракета покидает меня.

Теперь, перед отправлением в путь, я снимаю на кинопленку моё отплытие. Свет делит Лену пополам. С одной стороны, тёмные воды светят мерцающими точками, похожими на звезды; с другой, в воде отражаются склоны красных скал. Я медленно продвигаюсь по воде, где играют бликами обе краски, в это время камера работает автоматически, и я поднимаюсь по течению за спрятанными вещами. Спешу, чтобы не израсходовать батарейки моей камеры, они заряжаются на девять часов, но неизвестно, когда я сумею их перезарядить. Это, однако, не мешает мне просмотреть вечером дневную съёмку. Этот важный момент моего путешествия облегчает мои ночные опасения и сосредотачивает меня на самом себе. Ибо путешествую я совсем один, один на экране камеры и один комментирую взятый на себя труд.

Опустевшие деревни сопровождают мой путь. Окна домов со ставнями это потемневшие квадраты, тёмные изнутри. Кажется, что эти проемы открываются в никуда и освобождают некие фантомы. Мне представляется, что что-то недоброе появляется у входа без дверей, сквозь туманные сумерки, и что это безглазое лицо предка пристально всматривается в меня. Вот так я брежу, пока плыву вдоль безлюдных хуторов. Иногда моё воображение рисует мрачные силуэты, демонические образы, которые преследуют меня долгие часы. Я никогда не останавливаюсь ни около пустых улиц, ни около разрушенных домов. Некоторые из этих домов без крыш, другие ушли в землю. Лишь вороны находят в них пристанище, облетая развалины, поросшие травами. Вокруг этих беспорядочно разваленных домов, выходящих подчас к речной воде, раскидывается целинная земля, где человек постарался удалиться, сколько мог, от леса. Конечно, были подходящие уголки, где, вдали от леса, я мог бы раскинуть палатку, но беспокойная чернота окон заставляет держаться на воде. Я грёб навстречу бесконечной природе и предпочитал испытывать скорее страх перед медведем, нежели перед покинутыми домами.

Поиски привели к безлесому берегу, где откос переходил в редкий в этих местах луг. Его пересекала разбитая дорога со следами грузовика, и домик из толстых бревен венчал выбранный мной ночлег. Деревни-призраки далеко, и этот домик не пугал меня. Я могу не прятаться от проходящих судов. Поэтому располагаюсь за редким кустом, развожу скромный огонь и забираюсь в палатку. Просмотрев дневную съёмку, усталый, засыпаю.

Внезапно голоса вторгаются в мои сны в самый приятный утренний момент, когда я сплю лучше всего. Не хочу их слышать. «Это звуковые галлюцинации, – говорю себе, продолжая лежать с закрытыми глазами. – Это смесь звуков окружающей меня природы!» Но новые звуки сопровождают голоса: шаги вновь прибывших. Сильный толчок адреналина выталкивает меня из палатки. Обнаруживаю причалившую лодку и силуэт идущего ко мне человека. Успокаиваю стресс грубого пробуждения, машинально собирая головешки и бросая их на песок. Силуэт проясняется, мужчина обходит куст и садится у разгорающегося огня.

Чужаку лет сорок. Его заносчивый вид более опасен, чем тщедушное тело и золотая челюсть. Стараюсь держаться подальше. Он много говорит, тыча пальцем в разных направлениях. Слушаю его и поддерживаю огонь. Кожаная сумка с мелкими вещами висит у его пояса. Пока он роется в ней, влючается мотор на его лодке. Значит, он не один. Лодка, ведомая другим мужчиной, проходит, не останавливаясь, перед моим кемпингом и делает круги. Чужак зовет друга и просит что-то показать. Тот размахивает предметом, и я тотчас узнаю его, это детектор металла. Так мои визитеры стараются объяснить, что они делают на реке. Один из них роется в своей сумке, извлекает оттуда старинную пуговицу от рубашки, дарит её мне, пожимая руку, затем карабкается на борт своего судёнышка, мотор которого всё время включён. Они не хотят его останавливать. Оба посетителя прощально салютуют и удаляются к северу. Слежу за ними с чувством приятной встречи, пока они не исчезают на горизонте. Даже жалею, что не могу следовать за ними несколько дней. При виде солидарности, что их объединяет, меня вновь охватывает одиночество. Почему я отправился сюда один?

Вернувшаяся тишина восстановила моё равновесие. Возвращаюсь на реку, когда небо вновь заволакивается тяжёлыми тучами. Медленное движение потемневших небес указывает на то, что мне не придётся бороться с мимолётными грозами, но с мелким продолжительным дождём. Надеюсь только, что мелкие капли не превратятся в потоки воды.

По дороге замечаю моих охотников за металлом. Вижу, как они идут со своим детектором по деревне-призраку. Они приближаются к одному из домов с окнами без ставен, проникают в тёмную глубину дверного проёма. Приятно видеть их в этих краях. Их присутствие успокаивает меня. Продолжаю свой путь. Если со мной что-нибудь случится на воде, они будут недалеко и выловят меня.

На выходе из следующего виража, на высоком каменистом берегу поднимается хутор из пятнадцати домов. Это не покинутая деревня. Множество моторных лодок причалено вдоль жилищ. Здесь есть люди, двоих замечаю на берегу. Узнаю также лодку с лопастями, эту железную ракету тех двоих, что угощали меня водкой. Подчиняясь любопытству, решаю посетить деревню. Правда, этому нет ни одной причины. У меня достаточно провизии, и мелкий дождь не помеха двигаться вперёд. Может, это лишь желание поговорить, встретить кого-нибудь, кто до сих пор вызывал у меня лишь чувство осторожности?

Пристаю к берегу в тот момент, когда трое мужчин выходят на пляж. Они доверху нагружены прозрачными мешками с макаронами. Одного из них я уже встречал на реке. Он освобождается от мешка и идёт поприветствовать меня. Нахожу его в хорошем настроении, видно, что он помнит нашу спокойную встречу на природе. Понимаю, что мы испытываем одинаковые чувства. Мы могли бы стать друзьями, конечно, если бы нас не разделяло что-то существенное. Все трое в истрёпанной одежде, похожей на ту, что носят у нас бродяги без постоянного места жительства. Если бы эта одежда не была испачкана землёй и травой, они были бы похожи на бездомных. Но окружающая природа спасает их от моих выводов. Двое постарше и подросток, что пялится на меня из лодки, спрашивают, есть ли у меня фотоаппарат. Отвечаю, что нет, и меняю тему разговора, объясняя, почему я пристал к их берегу. Мне нужен хлеб. Меня провожают в центр деревни по дороге, окаймлённой маленькими избушками. Узнаю, что это бани. Меня приглашают помыться. Отказываюсь. Толкаюсь в разные двери и, наконец, нахожу помещение, где прямо на полу располагается склад провизии, предназначенный для всех жителей. Плачу 20 рублей за хлеб, это больше, чем за 4 французских багета. Не задерживаясь, направляюсь к берегу. По дороге молодой человек забегает в дом и тут же выходит с бутылкой водки.

На берегу уже сбилась компания. На мешках, сложенных в лодке, стоит бутылка, рядом нарезанный хлеб, банка паштета и букет лесного чеснока. Жители деревни, привлечённые этой вознёй и звоном стаканов, один за другим выходят из своих домов. Я пьянею от трёх стаканов и соглашаюсь показать свой паспорт. Один из собутыльников говорит, смеясь, что они меня свяжут и возьмут в заложники, что европейские паспорта редки в их местах, и что они договорятся о хорошей цене. Теперь я понимаю по-русски как никогда раньше, водка вернула мне ясный ум. Молодой человек приглашает переночевать у него, чтобы продолжить застолье до утра. Отказываюсь от приглашения, хочу уже избавиться от всех, хотя мне угрожает перспектива оказаться на реке во время грозы. Вырываюсь из группы, которая меня окружает, и спешу взобраться на борт моего «корабля». Гребу, жители деревни провожают меня незнакомой песней. Деревня удаляется, на меня обрушиваются потоки жуткой грозы. Окружающая природа становится туманной. Гребу против ветра. Моё пончо не может защитить от такого дождя, но два часа интенсивной борьбы окончательно испаряют результаты опьянения. В это время охотники за металлом вновь попадаются на пути. Они не видят меня, причаливая лодку к ферме моста и спеша под дождём к дому. Сквозь окно видно печь, что освещает помещение. Теперь я жалею, чтоотказался от гостеприимства, так как мог бы провести ночь под крышей. И вот сейчас, застигнутый грозой, я почти готов попрошайничать. Но беру себя в руки и преодолеваю последний километр. Наконец, пристаю к болотистому берегу. Сумерки заставляют переночевать в этом неказистом месте. Может быть, смерть подстерегает меня, потому что серп, воткнутый уже давно в ствол дерева, преграждает дорогу к воде.

Лезвие серпа блестит утром под лёгкими лучами солнца. Всю ночь лил дождь. Он означает передышку, хотя я нахожу проблемы: низ палатки и одеяло промокли, почти вся моя одежда сырая, другая прилипает к лодке, полной воды. Как только я пытаюсь разжечь огонь, дождь усиливается. Вновь мрачно поблескивает серп. Медлю с отъездом, зная, что вновь буду мокнуть на реке. Огонь костра не может согреть. Решаю отправиться на поиски дома, крыши, где смогу перевести дыхание.

Лена, создавая новые острова, постоянно меняет русло; основное, где есть достаточная глубина, имеет незначительное течение. Слабый встречный ветер тормозит мои усилия и держит меня на месте. Гребу, раздосадованный, обшаривая глазами узкие неглубокие проходы. Некоторые из них пропадают в буреломе, другие кажутся более быстрыми, откуда можно выйти на стремнину.

Обычно стараюсь не рисковать, боясь перевернуться. Но за время, что я освоился держать равновесие на лодке, стараюсь избегать резких движений. Так я решаюсь выйти в кильватер, где есть водовороты. Отдаваясь течению, скольжу свободно по волнам. Больше не гребу. Весло лежит на дне лодки. Становлюсь таким образом экспертом.

В конце одной из таких бездонных проток вхожу в зону сильнейшего дождя, который делает Лену топкой и грязной. Всё-таки продолжаю путь, так как замечаю хутор на противоположном берегу. В это время в тумане появляется другое судно. Это вновь те же двое охотников за металлом. Они стараются взять меня на буксир, но не справляются с мотором. Слышу слово, которое выучил накануне, надеюсь, что скоро оно мне понадобится. «Дача!» – повторяют они, указывая пальцем на хутор. Удваиваю теперь свои гребные усилия, тогда как мои благодетели исчезают, напутствуя меня активными жестами.

Хутор – это заброшенная местность, заросшая ежевикой, с остатками сельскохозяйственных машин, которые смотрятся как скелеты доисторических животных. Пять домов противостоят этому разрушению. Остальные поросли травой. На пригорке замечаю строение с крышей, покрытой толем, и с деревянными стенами, обложенными мхом. Счастливое убежище для речных путников. Я без промедления разгружаю лодку и захожу внутрь, чтобы обсохнуть. Первая дверь ведёт в сени; вторая, обитая стекловатой, хорошо изолирует эту десятиметровую пещеру. Медвежьи шкуры наброшены на две кровати, сложенные из заплесневелых досок, и издают тошнотворный запах. Везде страшный беспорядок и отталкивающий мусор. Устраиваюсь, несмотря на опасность столкнуться с колонией клещей, развожу огонь в железной печурке и плотно завтракаю.

Нужно пять часов, чтобы хорошо обсохнуть. Между делом привожу в порядок моё обиталище и обретаю некоторый комфорт. Но, чтобы продержаться ночь, этого не достаточно. Сомневаюсь, что засну на досках, и к тому же боюсь быть атакованным клещами, которые гнездятся в мусоре. При этом опасаюсь неожиданных визитов. Несмотря на скорее положительный опыт моих последних встреч, я остаюсь бдительным. Задыхаясь от жары, направляюсь к двери, чтобы хлебнуть свежего воздуха, и тут мой взгляд падает на одно из этих пресловутых чёрных окон. Говорю себе, что не сомкну ночью глаз, не зная, что находится поблизости в этих покинутых жилищах.

Возвращаюсь на реку, пересекаю облако насекомых, они вьются над водой, облепляют лодку, принимая меня, может быть, за обломок киля.

Наконец, появляется солнце, предшествуемое радугой над тайгой. Насекомые блестят в воздухе, как галактические звезды. Приближаюсь к заброшенной деревне, ещё одной в этих беспокойных местах и многочисленных в этих районах реки. Кажется, эта деревня обезлюдела внезапно после мощного пожара, который обуглил дома, даже не обрушив их. Предполагаю, что деревня необитаема, ибо ни одной лодки нет на берегу, ни одного дымка из печных труб, ни одного стада коров в лугах. Позднее время заставляет меня раскинуть мой бивуак всего лишь в сотне метров от последнего жилища. Стараюсь разжечь огонь. Но всё вокруг отсырело из-за дождя. Тоска охватывает меня при мысли, что придётся провести ночь без защитника – огня. Оглядываю деревню с её серым церковным куполом и вползаю в палатку. Тяжёлый звук с другого берега реки привлекает моё внимание. Животное ли это, что роется в кустах или плещется в ручье? Огромное судно идёт против течения, и я всё не могу сомкнуть глаз. Я вижу, как оно освещает берега, отбрасывая на лес круг белого света. Множество людей громко разговаривает на борту. Они удаляются, возвращая тишине её ночные права. Шмель вьется над моим приютом. Затем с другого берега слышится далёкий звук. Я медленно открываю молнию палатки и настораживаю уши. Вглядываюсь в темноту. Кажется, что-то движется среди деревьев. Различаю в этот момент угрюмое ржание. Дрожу от страха.

Утренние впечатления противостоят вечерним. Если ночь порождала страшные видения вокруг палатки, то день, напротив, рассеял эти страхи, возвращая кустам их истинный вид. Тяжёлый звук с другого берега принадлежал ручью, а необычное ржание издавала лошадь, свободно пасущаяся в лугах. К тому же она была не одна, другие скакали в сторону покинутой деревни. Успокоенный, продолжаю свой путь по мирной реке.

Бездонные протоки с быстрым течением увеличивают мою скорость. На одной из них беспокойная мысль приходит на ум. Приближаются непроходимые леса. Опасаюсь там встречи с хищниками. Мелкая глубина, едва тридцать сантиметров под моим днищем, позволит медведю настигнуть меня по воде. Кажется, я чувствую его приближение, атака неминуема… Решаю не подвергать себя подобной угрозе и ищу основное русло. Оно без сильного течения, приходится тяжело грести, чтобы двигаться вперёд. Встречный ветер – как непробиваемая стена. Заставляет страдать всё время сгорбленная спина. Гребу, стараясь держаться прямо, но сильное напряжение отдаётся болью в пояснице. Эта проблема и усталость требуют ещё одного дня отдыха.

Раскидываю лагерь на острове, под тенью трёх огромных деревьев, одно из которых разбито молнией. Природа рисует пышные пейзажи; леса освещены рассеянным светом, деревья блестят листвой. Лена великолепна. Моё тело, измученное утомительной греблей, пользуется отдыхом, чтобы восстановить силы и привычку ходить. Убеждаюсь, что мои руки лучше противостоят усталости, нежели ноги. Устаю от сидения на корточках по-индусски, но избегаю обжитой земли из-за моих врагов – клещей. Каждое движение, связанное с разгрузкой каноэ и установкой палатки, требует огромной энергии. Обрету ли я прежнюю крепость? Задаю себе вопрос, как вдруг замечаю посреди ближней опушки клуб дыма. Сквозь деревья не вижу ни огня, ни лодок; заключаю, что это пары воды, поднимающиеся от высыхающей после дождя древесины. Обращаюсь к рыбалке и забрасываю первый поплавок. Прожорливая рыба прыгает на червей прежде, чем они погружаются в воду. Вылавливаю десяток, но отпускаю тут же. Затем раздеваюсь, чтобы ополоснуться в холодной воде; надо успеть, пока небо не заволоклось вновь тучами. И вот дождь низвергается потоками, загоняя меня с тарелкой в руках в палатку. В этот момент над островом пролетает вертолёт. Представляю, как бы я позвал спасателей, написав на земле по-русски ветками слова «На помощь!» День заканчивается без единого появления на горизонте силуэта человека. Только клубы пара создают впечатление человеческого жилья, спрятанного в тайге.

Первая музыкальная нота будит моё ещё сонное сознание. Эта нота – свист далёкой птицы, обязанной разбудить местную фауну. Слушаю её внимательно и представляю пение феи. Призыв ли это нереального существа, обитающего в роще? Пение становится всё звонче, к нему присоединяются другие голоса. Вокруг камня, наполовину утонувшего в реке, журчание воды переходит в лёгкий плеск. Ему аккомпанирует свист феи. Это начало утренней симфонии, что будит меня всякий раз на заре. Животные и насекомые пробуждаются этим пением. Насекомые отвечают птицам, а ветер посвистывает в ветках, как припев. Мой мозг пропитывается этой симфонией. Затем музыка сопровождается образами. Кажется, что я вижу сон, но затем постепенно осознаю реальность окружающих картин. Тогда я улыбаюсь новому пробуждающемуся утру. Я вполне оценил это полное неги включение в новый день. Оно так далеко от резкого звонка будильника! Иду к Лене и освежаю лицо. И вхожу в полный контакт с окружающей природой.

Но суровая действительность берёт верх – я нахожу удочку, забытую накануне на берегу, полностью утонувшей. Река поднялась на целый метр. И если бы я не догадался накануне расположиться повыше, я закончил бы ночь далеко от утреннего щебетания, залитый неожиданным приливом. В любой момент рай мог бы превратиться в ад!

Сейчас же Лена приготовила мне не ад, а только монотонный коридор. Гребу, опустив голову, разглядывая каменистое ложе под лодкой. Берега быстро уплывают назад. Слышу приближение глухого шума. Напрягаю слух – ничего. Ветер обманывает слух. Он постоянно бьет в барабанные перепонки. Многочисленные ручьи, формирующиеся в подлесках, впадают в Лену. Водовороты, порождённые ими, пробиваются к реке на протяжении многих километров. Река не очень широка, окружена холмами, они не позволяют мне всматриваться вдаль. Поэтому всякий раз неожиданное появление грозы застает меня врасплох. Поднимаю голову, заслышав шум сильной воды. Полагаю через три километра выйти на большую воду. Лена расширяется, раскидывается-между холмами и небом.

Гребу, первый раз опьянённый размахом. В конце этой впечатляющей прямой линии появляется деревня; в то же время сгущаются огромные грозовые облака. Решаю спрятаться у людей, чтобы переждать гнев небес. С трудом приближаюсь к деревне, сопротивляясь ветру, предвестнику грозы. Эти ветры, как стражи ада, зловещее предзнаменование путникам, которые осмеливаются их не бояться. Выбираю сгоревший дом перед основными жилищами и пытаюсь закрепиться на берегу. Но берега илисты. Пробиваюсь в тине к трём лодкам у железной решетки, закреплённой на твёрдой земле. Преодолеваю километр по мокрой земле к сгоревшему дому и прячусь под куском сбитой крыши. Поток изливается. Моя звезда позволяет избежать худшего: оказаться под проливным дождём посреди огромной реки. Беспокоюсь о плохо привязанной лодке. Я не привязал её к решетке. Если вода поднимется на 30 сантиметров, она исчезнет в тумане. Толкаемый беспокойством, перебегаю залитый луг и наталкиваюсь на ребенка с велосипедом. Вид мальчика под ливнем, методично крутящего педали в этом хаосе, сбивает с толку. Как это родители позволяют ему так беспечно подставляться молниям? Ребёнок слезает с велосипеда, пересекает лужу, забирается в коляску мотоцикла – и всё это посреди безлюдного пейзажа. Я же привязываю верёвкой лодку к решётке, вычерпываю несколько литров воды, когда из тумана появляется катер. Трое вооружённых людей проворно выскакивают на берег. Самый пожилой пытается поговорить со мной, но небесный содом усложняет переговоры. Он отстает, а я продолжаю безрезультатно вычерпывать воду. Как только дождь немного утих, я вернулся в своё убежище под остатком крыши. По дороге вновь встречаю троих мужчин на мотоцикле, они едут по скользкой деревенской дороге. Догадываюсь, что они не оставят мне «преимущество» хорошо промокнуть. Мой бедственный вид пробуждает в них гостеприимство, от которого я не в силах отказаться; я погружён на мотоцикл и помещён под надёжный домашний кров.

Сижу в углу комнаты на колченогом табурете; меня приглашают попробовать фазана. Марина занимается одеждой, развешивая её на гвоздях над печью. Полуоткрытая дверца позволяет Виктору бросать на пепел окурки. Александр, не слишком разговорчивый украинец, жадно поглощает своё блюдо.

Урга, муж Марины, хозяин дома. Все трое, эти сорокалетние мужчины, охотники на оленей.

Урга старается расшевелить меня. Говорит громко, думая, что так я его лучше пойму. Но он не осознаёт, что между нами языковой барьер, из-за которого я не воспринимаю детали его жизни. Мы пытаемся преодолеть эту трудность, отыскивая вокруг себя общие слова. «Крузо,» – произносит Урга. И добавляет имя литературного героя. «Ты как Робинзон Крузо, – настаивает он, тыча в меня пальцем. Затем он добавляет: Романтика…» Откуда это? Этот простой человек, представитель природы, который, как мне кажется, лишён всякой утонченности, считает меня романтиком? Слово долго звучит в тишине, усиливая эффект. Во время этих пауз я отдаю себе отчёт во вредности своих предубеждений. Ведь я так мало знаю менталитет русских.

Виктор пишет на бумаге цифру 169. Я понимаю, что прошёл этот путь за восемь дней со времени моего отъезда из Жигалово, и что мне остаётся пройти это же расстояние до Усть-Кута. Я падаю с неба на землю. Романтизм испаряется перед грустной реальностью. Как же я мог пройти всего лишь это расстояние, тогда как четырёх дней было достаточно, чтобы пройти от Качуга до Жигалово? Мой ритм продвижения критичен. Как Александр, ем жадно и быстро, чтобы набраться сил и поблагодарить своих благодетелей. Тысячи километров ждут меня после «деревни Урги». Я не должен медлить. Напяливаю панаму перед опешившей Мариной. Ведь она приготовила мне ночлег. Восемь вечера, и дождь продолжает наводнять почву. Мои новые друзья выходят в сени, я обуваюсь и украдкой разглядываю себя в разбитое зеркало. Оно возвращает мне чувство принадлежности реке. Я уже связан с этими водами, которые я должен покорить. Глядя на меня, Урга вновь повторяет слово, которое ему понравилось: «Романтика…»

Пятьсот метров взмахами весла достаточно, чтобы окончательно удалиться от «деревни Урги». Выхожу на течение, где Лена, извиваясь латинской буквой V, сильно расширяется. Возможно, сумерки усиливают впечатление огромности. Спускаюсь по течению и выбираю под деревьями укромное место для ночлега. Но внезапный шум моторной лодки нарушает мой покой, и я спохватываюсь, видя её приближение. Не хочу, чтобы посторонние знали, где я готовлюсь провести ночь. Пять подвыпивших мужчин причаливают ко мне на катере. Спрашивают, куда я направляюсь. Отвечаю: «Тикси». Мой ответ провоцирует гогот. Жду момент, чтобы уйти, но один из них держит мою лодку. Плывем в сумерках. Наконец, они освобождают меня, всё время гогоча. Они убеждают меня, что моё каноэ не сумеет противостоять волнам Лены. Не убежден ими, прощаюсь и тут же теряю уверенность. Следовательно, простая встреча может отбросить меня от оптимизма к осознанию опасности моего одиночества.

Решаю искать другое пристанище. Нахожу его несколько дальше, на берегу, покрытом коровьим навозом, над которым вьется облако мельчайших насекомых, похожих на москитов. Они налетают сомкнутыми рядами и пытаются атаковать мои уши. Отгоняю их огнем, который удалось разжечь, несмотря на мокрые дрова. Мой лагерь приобретает гостеприимные очертания, как только солнце тускнеет за горизонтом. Я, в свою очередь, тоже засыпаю. В кошмарном сне пытаюсь убежать от цунами. Спасаю свою жизнь, карабкаясь по бетонной лестнице. «Вдоль Лены нет бетона, – говорю я себе на следующее утро, просыпаясь. – Что хочет сказать этот сон???»

Продолжаю свой путь по всё расширяющемуся руслу. Течение усиливается по мере раздвигающихся берегов. Очарован, ибо никогда не видел такого быстрого течения, убегающих с такой скоростью берегов. Поверхность создаёт беспокойные формы, с серебристыми отсветами. Природа непрерывно меняется. Каждый день наполнен новыми оттенками света, неожиданными бликами на воде. Моё плавание приводит к лагерю, где причалили три катера, блистающие новизной. Впервые вижу тут хорошие палатки. Решаю первым пойти к ним. Для этого пересекаю 600 метров реки и с блеском причаливаю, несмотря на сильное течение. Встречаю пятерых захмелевших мужчин; после некоторых увещеваний беседа становится доверительной. Мужчины экипированы профессиональными удочками. Они раскинулись на шезлонгах посреди праздничного беспорядка. Около пятнадцати пустых водочных бутылок громоздится пирамидой на скале. Я накормлен, напоен чаем и даже сфотографирован. Сами того не зная, они вернули мне внутреннее равновесие. Один из них, билингв, спросил по-английски, куда я держу путь. Я ответил «Тикси» и опять спровоцировал гомерический хохот. «Это невозможно, – ухмыляются они, – Лена огромна. Твоё каноэ утонет!» Слушаю их советы быть осторожным, но не запоминаю всё, что они говорят. Просеиваю их советы, чтобы не впасть в безнадёжность. Если бы я слушал все советы о предосторожностях, я никогда не уехал бы из Франции. Я, в отличие от них, по-другому воспринимаю реку. Они не в состоянии понять, что мной движет, мою мотивацию и мою манеру быть бдительным с природой. Всё это базируется на основной идее: иметь терпение и время адаптироваться к среде.

Итак, я вновь в пути. Насмешки преследуют меня до большой воды, где тишина опять окружает меня. Серебристые блики растворяются в пастельном освещении. Тайга выдвигает стены из сосен, что создаёт иллюзию входа в сверхъестественный мир. Может, эти места забронированы богам? Больше не гребу, хочу полностью насладиться легким шелестом природы, застывшей в своей красоте. Насмешки заволакиваются дымкой, но я твёрдо обещаю себе больше никогда не говорить чужим, куда я иду. Я хочу один судить о своих возможностях, один вместе с Леной, которая решит ход событий.

На выходе из этой почти нереальной местности встречный ветер напоминает о себе – заставляя издалека дрожать поверхность воды. Я осторожно двигаюсь вдоль берегов. Избегаю их, боясь быть застигнутым врасплох голодным медведем. Ветер усиливается, его порывы гонят меня к берегу, полному подвохов. Не хочу приставать к сибирским джунглям, выбираю небольшую рощу. Боюсь и прожорливых клещей. К счастью, удалось высадиться на безопасном пляже. Встречаю здесь смешное насекомое, чёрную муху с жёлтыми глазами, она не кусает, но жалит. Её атаки заставляют меня повернуться к ветру. Муха преследует меня и, наконец, спустя два часа, отказывается от дуэли.

Продолжаю плыть по Лене, которая всё ещё создаёт райские островки. Я уже готов осмотреть свой новый ночлег, как слышу шум из-за виража, который я только что преодолел. Не самолёт ли это, терпящий аварию, готов сесть на воду? Замираю в двадцати метрах от берега и вслушиваюсь в приближающийся звук. Кажется, он идёт в моём направлении. Наконец, замечаю голубой корабль, который в двадцати метрах от меня спускается по течению на большой скорости. Этот длинный, похожий на баржу корабль герметично закрыт. Смотрю на завихрения от него и гребу изо всех сил к твёрдой земле. Успеваю, испуганный, и корабль исчезает.

В это время завихрения от него достигают меня тремя волнами, одна за другой, которые грубо понижают уровень воды. Третья волна самая опасная. Она захватывает меня и бросает на камни, заполняя лодку пеной. «Опасность никогда не приходит оттуда, где её ждешь!» – говорю я себе, вычерпывая пенистую воду, тогда как красивая бабочка с крылышками в фиолетовых кружочках только что устроилась на моей руке..

Тут я понял, наконец, мой предыдущий сон, он предупредил меня о неизбежной опасности. Если бы только я мог предвидеть события, расшифровывая, разгадывая свои сны.

Гребу к городу Усть-Кут по реке, вновь вернувшейся в узкое русло. Если я прощупываю горизонт, чтобы предусмотреть опасные неожиданности, водовороты и другие волнения на воде, то я прощупываю также и всё позади. Двадцатиметровое судно, плавучая баржа, которую я охотно называю голубым монстром, может в любой момент наскочить и разрезать пополам мой «корабль». Оказывается, Лена каждый день подбрасывает мне всё новые проблемы для их разрешения. Я включился в ежедневную борьбу, в бесконечный бой со стихией, с природой во всех её проявлениях.

Это, однако, не мешает мне расслабиться вечером у огня. Хожу босиком по траве, кое-как волочу некоторые вещи или надеваю шорты, чтобы дать подышать ногам, пленникам длинных спортивных брюк. Я расслабляюсь не из-за усталости или неряшливости, а потому, что привык каждое мгновение следить за состоянием тела. Энцефалит бродит повсюду.

Покой лагеря нарушен появлением тучи насекомых, похожих на мошкару. К счастью, хоть клещи не летают. Мошкара исчезает с наступлением вечера, освободив место беспощадным комарам. Эти ищут укусить даже дерево или камень… Когда они находят ту часть моего тела, что я не смазал антикомариным средством, они тут же вонзают туда свои жала. И я убиваю их со злорадным торжеством.

Летающая фауна обильна. В час, когда солнце проникает в лес заходящими лучами, раскрашивая деревья в тёплые тона, кондоры выходят в свой планирующий полёт. Иногда их дразнят вороны, заставляя подниматься выше в небо, в то время как над поверхностью воды летают миллионы блестящих насекомых.

Я успешно передвигаюсь вперёд, покрывая 40 километров в день. В этом мне помогает хорошая погода, хотя жара утомительна. Под жарким солнцем не чувствую дневную усталость, хотя утомление и накопилось за эти два авантюрных месяца. Усталость заставляет меня рассчитывать путь до следующего привала. Мои опасения при приближении к городу Усть-Кут те же, что и по прибытии в Жигалово. Может быть, они даже более мучительны, ведь в этот раз я прибуду в большой город. Где я сумею пришвартоваться для моего пребывания там? Этот же вопрос, без сомнения, я задаю и буду задавать себе в продолжение всего пути.

После двенадцати дней на каноэ и пройденных 330 километров начинаю последний поворот перед городом. Мне кажется, что я это уже проходил. Моих усилий не достаточно, чтобы преодолеть вираж. Не отрываю взгляда от тайги, она тоже не оставляет меня, посылая тень и благодатную свежесть. Гребу вдоль густых зарослей, грежу о животных, об этих невидимых хищниках, которые до сих пор принимали меня в их среду. Проникая в дикую природу, всё время чувствую стресс, он-то и гонит меня обрести городскую безопасность. Хотя я знаю, что и она не слишком надежна. На природе я забываю, что я в России, и что я ещё не знаю городских нравов. «В любом случае я иностранец, чужой, где бы я ни был!» Эта мысль стучит в моём мозгу и когда я слышу лесные крики. Они похожи на дьявольские вопли. Что же происходит? Убивают ли там барана, ребенка? Или вырвались на свободу сибирские обезьяны? Гребу быстрее мимо этих тревожных мест, а в это время злобная мошкара пытается забраться в ноздри, и чёрные мухи, настоящие бомбардировщики, уже описывают круги надо мной. Наконец, выхожу на прямую линию и замечаю на вершине дерева двух воронов, двух настоящих демонов. Они каркают дьявольскими голосами.

Первый хутор означает приближение города. В гараже фырчит мотор, лают собаки. Гребу посредине, вдоль тинистых берегов. Избегаю остановки сразу после хутора, продолжаю плыть дальше. Двухэтажный домик пристроился около рощи, затем видна линия других домов, уходящих в лес на многие сотни метров. Течение несёт меня в центр города. Сосредотачиваю поиски удобного лагеря на незанятом берегу, но он совершенно не доступен. Жалею, что не остановился сразу же после первого хутора. И хочу прибыть в город до наступления вечера. Пристаю к берегу, чтобы свериться с картой, вылезаю в воду подтянуть каноэ. Вдруг слышу, как на другом берегу, около домов, кричит женщина, затем страшный грохот обваливающегося железа. Тревожная тишина следует за этим ужасным шумом. Возвращаюсь к своему каноэ. Делаю второй шаг в воде и слышу, что теперь кричит мужчина. Его ужасные стенания кажутся мне ещё более жуткими, чем воронье карканье. Затем раздаются ружейные выстрелы. Эхо рассеивается, наступает тишина. Поднимаюсь от реки к таежной опушке и сажусь на тропинке. Дрожу. Я в шоке от этих криков. Мужчина продолжает вопить. Я не думаю плохо о русских, но знаю также, как завязываются драмы. Жду, что приедет скорая помощь, но всё тихо. Ухожу.

Делаю ещё метров пятьсот и останавливаюсь на лугу, покрытом жёлтыми цветами. Маскирую лодку ветками и разжигаю скромный костёр. Мне надо всего лишь разогреть кастрюлю с водой. Тут же гашу огонь, чтобы не привлекать внимания, и забираюсь в пуховый спальник. Естественно, я никогда не узнаю, что же произошло на другом берегу. Я только что прибыл в этот город и уже готов его покинуть.

Утром меня разбудили шаги двух мужчин. Медленно просыпаюсь. Моя палатка приоткрыта. Чувствую, что один из них совсем близко и наблюдает за мной. Интонация их голосов спокойна. Догадываюсь, что это скорее пожилые люди, может быть, рыбаки.

На реке, около моего лагеря, есть много пластиковых бутылок. Они, привязанные верёвками, плавают вертикально и используются в качестве ловушки. Я ещё не знаю, что за рыба попадает туда, но рыбаки проверяют содержимое бутылок каждое утро. Оба любопытных хохочут, стараясь не шуметь, и поднимаются на борт своей плоскодонки. Жду, когда они удалятся, чтобы вылезти из своего укрытия. Тут же смотрю на вчерашние дома и вновь вспоминаю женский крик. Может, это машина развалила сложенное железо и убила кого-то? Сомневаюсь. В любом случае, собираюсь, не мешкая.

Плыву вдоль берега, приближаясь к жилью. Размышляю, как лучше познакомиться. Очень быстро выбираю дома с антеннами. Если у жилищ есть внешние признаки благополучия, значит, их хозяева – люди уравновешенные. Это размышление меня смущает, оно не глубокое, знаю это, но я его не контролирую. Следовательно, я прохожу мимо скромных домов, которые источают тошнотворный запах залежавшегося мусора. «Конечно, и в этих домах есть хорошие люди,» – говорю я себе, приближаясь к великолепному деревянному строению.

После четырёх дней передышки вновь собирается гроза. Причаливаю к берегу под проливным дождём, привязываю цепь к якорю лодки, закреплённой на песчаном берегу, и карабкаюсь по скользкому откосу. Дом окружён забором, над ним поднимаются круглые окошки, выходящие в сад. Взбираюсь на бревно, чтобы увидеть через окно одного из обитателей. Мужчина выходит на балкон. Приветствую его и тут же начинаю свои объяснения. Он удивлённо смотрит на меня, соглашается выслушать и спускается на берег к моей лодке.

Через час, согласно русскому гостеприимству, я уже наблюдаю за Леной с балкона. Каноэ в надёжном гараже, а моя мокрая одежда развешена на верёвке. Я в доме семьи Михаила. Смотрю на реку и на другую часть города на другом берегу. Ребёнок, один, беспокоится на песке. Это девочка. Тоненьким голоском она зовет то отца, то мать, чтобы кто-нибудь пришёл за ней. Ибо тут нет парома для связи. Ребёнок повторяет непрерывно: «Мама…»

– Усть-Кут – дыра, – говорит мне Михаил, – город без будущего.

Я попиваю пиво и продолжаю дискуссию. Доволен, что могу построить русские фразы:

– Почему же вы не уезжаете отсюда?

– Чтобы переeхать куда? – Безапелляционно возражает хозяин. – Везде в России трудно.

– Я мечтаю о Европе, – бросает Наташа, жена Михаила, присаживаясь на скамью.

Она тоже откупоривает бутылку пива и поднимает тост за Францию. Я продолжаю своё пиво, тогда как эффект от только что выпитых шести стопок водки, опрокинутых в глубине садового домика, даёт себя знать. Садовый домик – основное место жизни семьи, когда она выходит наружу. Здесь есть и русская баня, она хорошо меня взбодрила. Мой ум опять прояснился, хотя алкоголь заменил в моём теле ленскую воду.

– Не стоит мечтать о Европе, – говорю я Наташе, сам удивлённый своим заключением. – Эта мечта будет вам стоить дорого. Во Франции господствует диктатура денег!

Понимаю, что мои слова поколеблют их идиллические представления о далёкой Европе, которую они знают лишь

по телевизионному экрану. Семья Михаила живёт в удобном современном доме, оборудованном всем, о чем мечтает европеец. Но это не мешает мне чувствовать бедность. Её находишь повсюду, за исключением семейного кокона. Улицы города пусты, и сам город угнетает безработных, напоминая мне каждый день суровую реальность. Усть-Кут – это чёрный город, город в трауре. Его сто тысяч жителей ждут новые дни, но они не приходят. «ПочемуРоссия не может стать, как Европа, приятной для жизни?»

Мой вопрос беспокоит, оставаясь без ответа. Безнадёжность глубоко укоренилась в русской душе, ослепляет её. Люди не хотят или не имеют сил подняться, чтобы создать новое будущее. Они всё ещё в шоке от революции, «от перестройки», – подчёркивает иронично Михаил, от этого политического потрясения, которое положило конец коммунизму. Теперь они ждут результатов от демократических обещаний, мечтая перед телевизором о прогулках под Эйфелевой башней или по солнечным пляжам Атлантики.

Они не понимают моё влечение провести пять месяцев в их стране и ещё меньше моё желание пройти всю Лену. Михаил настойчиво призывает меня к осторожности. Он описывает будущие трудности очень субъективно. Он отговаривает меня, стараясь разубедить. Поселяет во мне сомнения. «Огромные водовороты засосут тебя, волны тебя потопят, и на реке есть сумасшедшие!» Я мечусь, чтобы сохранить моральный дух и умалить негативные перспективы. Улыбаясь, успокаиваю его и ухожу от разговора.

Вот уже сутки, как я в этом доме, и семья не оставляет меня одного ни на минуту. Михаил не хочет, чтобы я отправился в город один, без сопровождения его сына Славы. А Алексей, друг семьи, настаивает на поездке в город на машине. Они мешают мне пройтись пешком по городу и сделать личное заключение об окружающей опасности. Я сверхзащищён, что снижает мои впечатления. Это верно, что центр Усть-Кута наполнен сомнительными людьми, которые изучают прохожих инквизиторским взглядом. Некоторые скучились у входа непрезентабельного отеля. Как только я проехал на машине перед ними в сопровождении Алексея, я с облегчением оценил приём этой семьи. Но теперь беспокоюсь о следующих городах. Мне не всегда везёт быть принятым местными жителями. Поэтому я должен научиться пользоваться различными услугами города.

Почётный приём, оказанный мне в этой семье, таков, что я больше не сопротивляюсь советам Михаила. Признаюсь в конце этих двух дней отдыха, что нахожу некоторое удовольствие в такой жизни. Когда у Славы больше нет ко мне вопросов, обращаюсь в его комнате к своему дневнику. Описываю свои впечатления от шестнадцати первых дней погружения в природу. Чтобы развлечься, набрасываю портрет идеального бивуака: «Идеальный лагерь расположен на островах, удалённых от леса, на высоком берегу, где можно собрать валежник и спрятаться от чужих лодок. Земля должна быть ровной, покрытой невысокой травой, где не могли бы гнездиться облака гнуса. На берегу должен быть залив без сильного течения, чтобы можно было причалить каноэ и иметь подход к чистой воде…»

Если жители Усть-Кута привлекают моё любопытство, то Лена постоянно занимает мои мысли. Мой взгляд, привыкший видеть всё время тайгу, ищет новые зацепки. Но четыре стены комнаты держат в заточении. Ничто не сравнимо здесь с тайгой и пересекающей её рекой. Только мои записи позволяют вернуться к источникам чувств, возникшим на природе: «Меня несут волнистые изгибы огромной реки.» Мои лирические порывы выражают сейчас влюблённость, которая связывает меня теперь с Леной, рекой с женским именем.

Свет играет важную роль в восприятии окружающей среды. Моё первое посещение центра Усть-Кута прошло под серым небом. Это небо придавало ещё больше угрюмости невесёлым лицам жителей. Но этим утром яркое солнце весело осветило ожившие улицы. Суровость оказалась вытесненной энтузиазмом продавцов овощей и многих мелких товаров. Большинство торговцев растянулось перед покупателями вдоль тротуаров – с товаром в руках или на коленях. Здесь можно найти всё необходимое для дома: туалетные принадлежности, часы, батарейки, инструменты…

Алексей помогает приобрести провизию для моей экспедиции. Планирую усилить свою независимость на реке и достигнуть без остановок города Ленска в восьмистах километрах от Усть-Кута. Чтобы ничего не забыть, составляю список. Но Алексей высмеивает мой карандаш и клочок бумаги. Он заставляет меня удвоить покупки. Мы заканчиваем поход, нагруженные пятью огромными пластиковыми мешками. Плюс к двадцати килограммам макарон и риса, пятидесяти супам, десяти коробкам печенья, двадцати плиткам шоколада, пяти буханкам хлеба и двум банкам кофе Алексей настаивает на покупке специального снаряжения: это иголка и нитки, морская верёвка, топор, дополнительный плед, рыбацкий набор на крупную рыбу (до 4-х кг), новый набор средств против клещей. Несмотря на то, что я отказываюсь, он дарит мне защитный комбинезон (от насекомых), снабжённый сеткой для лица и соединённый молнией с капюшоном. Принимаю его подарок, полагая, что он послужит мне сменной одеждой. По возвращении к Михаилу, где я вновь пленник семейного очага, доверяю Алексею два письма во Францию, которые он обещает немедленно отправить. Он возвращается после остановки в магазинчике, чтобы купить мне сапоги. На этот раз я отказываюсь от подарка и отдаю ему деньги. Каким образом его кошелек может быть так набит пятисотрублёвыми купюрами, если он не работает? Двух дней недостаточно, чтобы прояснить этот вопрос.

Готовлю лодку в гараже, загружаю её провизией, нахожу бутылку водки и бутылку молдавского вина. Это презенты, которые отныне должны связать меня тесными узами с семьёй Михаила. Мы выпиваем бутылки в садовой беседке. Семья опять напоминает об опасностях. Она предупреждает о новых непреодолимых испытаниях: Лена станет огромной, придёт арктический холод… Я не представляю себе реальный риск и стараюсь успокоить моих хозяев: «Я гребу вдоль берега. Летом грозы преходящи. У меня есть защита, карты…» Но мои аргументы не снимают их сомнения. Тогда я обрываю дискуссию, повторяя «нет проблем!»

Слава возвращается из школы и помогает нам перетащить вещи. Двадцать метров отделяют нас от реки. Михаил настаивает, чтобы перенести каноэ на его грузовичок. Я опасаюсь, что металлическая арматура моего «корабля» расколется, когда Алексей сталкивается с помехами на земле. Наконец, всё готово к отплытию. Лёгкое подталкивание Славы сзади выводит меня на течение. Семья удаляется, и меня вновь охватывает покачивание на воде. Провизия плохо закреплена. Лодка погружается носом в воду и становится неуправляема. Поспешно пристаю к другому берегу и занимаюсь этой проблемой. Вскоре гроза преграждает мне путь. Дождь заставляет спрятаться на лесной опушке под моим пончо. Битва с природой возобновилась.

Вновь отправляюсь в путь, несмотря на моросящий дождь, который освежил воздух. Температура около десяти градусов тепла. Я не страдаю от утренней свежести, а вид города развлекает моё внимание. Пересекаю реку и иду вдоль берега, заваленного бетонными блоками. Дома нависают над Леной. Заканчиваю прямой путь, чтобы перейти в крутой вираж, который скрадывает видимость. Течение ускоряется, создавая сильные буруны. Впрочем, нет и ветра, обычно вызывающего такое волнение. «Дно лодки должно находиться на глубине,» – говорю я себе, лавируя среди железных болтов. Отсюда я замечаю обломок стометрового судна, застрявшего у подножия скромных строений. Пакетбот на Лене! Я готов подобраться к нему, пробиваясь через буруны виража. Уже готов сделать это, как вдруг интуиция удерживает меня на месте.

В это мгновение появляется буксир с баржей. Нагруженный сотнями тонн железа он идёт против течения и занимает практически всю ширину реки.

Прячась за обломками железа, благодарю свою осторожность, которая предотвратила опасность и предсказала появление этого монстра. Если бы я был на реке, он поглотил бы меня.

После ужасных сомнений возобновляю путь, действуя в условиях почти военного порта. Подъёмные краны на набережной наполняют гравием красные баржи. Белые корабли большой вместимости выстроены гуськом. Моторы работают. Гребу короткими перебежками, чтобы изучить разные укрытия, разные места, где я мог бы схорониться. Вокруг столько угроз, что я сомневаюсь, что найду точную дорогу. Прохожу перед носом лежащего на боку судна. Вновь чувствую под лодкой слабые волны от «голубого чудовища», т. е. одного из тех кораблей, который везёт пассажиров и который передвигается со скоростью гусеницы. Он далеко, чтобы я его опасался. Привлекаю его внимание, размахивая рукой и напоминая нашу первую встречу. «Голубое чудовище» – крошечное рядом с новыми монстрами русского флота.

Среди этого напряжённого движения по берегам расставлены сигнальные панно, и буи плавают на воде. Всё это портит пейзаж. Куда девались мирные уголки моей дикой Лены с её райскими островками? У меня нет времени прохлаждаться, легко отдаваться течению; приближается большой корабль, а я несусь в середину водоворота. Водоворот формируется там, где встречаются разливы спокойной воды и сильное течение реки. Верчусь на месте, гребу в пустоте, в то время как корабль увеличивается на глазах. Наконец, встречное течение спасает меня от паники. Бешено гребу к берегу и больше не покидаю его весь день.

Через сорок километров напряжённых усилий конец моим страданиям – здесь природа вновь восстанавливает свои права. Прячусь за деревьями, на ковре высокой, до метра, травы. Огонь разгорается, несмотря на дождь. Наблюдаю за Леной через полуоткрытый полог палатки и боюсь, что она никогда уже не будет прежней. Опасаюсь, что движение кораблей будет продолжаться до конца моего бесконечного плавания.

Привыкший видеть издалека изолированные объекты, я фиксирую детали, которые не двигаются, думая, что, например, это одинокий неподвижный рыбак. Приближаюсь и лучше вижу контуры. Это куст, похожий на сидящего ребёнка, или сук, похожий на человека с удочкой. Неожиданный образ или мираж Лены, которая всё расширяется? Есть ли в тайге необычные существа? Мой мираж растворяется, когда я вижу грузовичок с навесом, в котором ссорится десяток детей. Меня подзывает взрослый. Но я продолжаю свой путь, коротко приветствуя его. Я больше не останавливаюсь, пока не удовлетворяюсь достаточно пройденным расстоянием. Моя цель не следующий город, но продолжение движения, мои дневные километры, которые я должен сделать, не доводя себя до изнеможения. Несколько далее ещё один лагерь появляется в листве. Он состоит из обычного брезента и укрывает лежащего человека. Понимаю, что он живёт здесь давно. Я же ищу изолированное место. Гребу до следующего поворота, надеясь, что найду там покой, но, закончив его, вижу новый силуэт. Ещё человек! Кроме этого человеческого присутствия на берегах, корабли продолжают сновать по воде. Одни из них тягачи с баржами, другие корабли торговые, пассажирские, нефтеналивные. Большинство из них длиннее ста метров. Лена похожа на взлётно-посадочную полосу с её сигнальными буями, панно и импозантными пригорками гравия по берегам. В городском окружении я не боюсь столкнуться с голодным медведем. Он предпочитает оставаться подальше от этого грохота. К тому же холмы больше не покрыты хвоей. На тысячи гектар расстилаются степи. Река всё настойчивее расширяет в долинах своё русло и больше не делится на протоки. Иногда степи совсем близко окаймляют берега и всё более отодвигают леса. Решаюсь раскинуть палатку в этой местности, обойдя три корабля, бросивших якоря посреди реки. Движение не останавливается весь день, значит, на ночь надо замаскироваться. Подхожу к берегу и замечаю остроносую лисью мордочку. На несколько секунд зверёк замирает, затем исчезает. «Это отличное место для ночёвки,» – говорю я себе, замечая присутствие дикого животного мира.

Ночью меня будит якорная цепь, она трётся о железный нос судна, которое остановилось рядом с моим кочевьем на долгие часы. В громкоговоритель слышу крикливый голос. Больше уже не наслаждаюсь ни криками совы, ни пением утренних птиц. Река занята. Корабль уходит, когда я вылезаю из палатки. Спешу сложить пожитки и отправиться в путь. Более естественные горизонты ожидают меня, быть может, далее, к северу.

Сапоги, одеяло и топор, можно сказать, революционизировали мой ежедневный комфорт. Мне больше не надо искать равновесие на гальке, чтобы подобраться к мелкой воде; больше не надо вытаскивать на мель лодку, чтобы вынуть вещи. Теперь я больше не рискую разорвать брезентовое дно. Причаливание сейчас гораздо легче, так как я лезу в воду. Мои носки остаются сухими, а обувь для ходьбы не размокает. Одеяло держит меня в тепле после всех этих адовых ночей, когда мерзли пальцы ног, а колени приходилось даже растирать. Одеяло позволяет мне спать раздетым, то-есть отдыхать хорошо, не будучи стеснённым одеждой. Наконец, топор я кладу внутри палатки, и это обеспечивает мне внутреннее спокойствие. Однако, это не решает проблему медведей. Даже вооружённый острым топором я не решался противостоять гризли. Простым ударом лапы мой противник мог бы оторвать мне руку. Я не храбрец, как эти инуиты 19-го века, которые убивали северных медведей ударом ножа в сердце. Они кидались на животное, когда оно, рыча, поднималось на задние лапы. Я больше полагаюсь на пронзительный звук свистка, нежели на своё холодное оружие. Однако, я готов сражаться с сопротивляющимся мужчиной. И когда я бросаю топор на землю, я говорю себе, что вместо того, чтобы раскалывать полено, я могу расколоть череп человека. Кровавое видение с высоты страхов, которые иногда посещают мой рассудок.

На четвёртый день своего путешествия после Усть-Кута, утром, над высокими травами я открываю облако белых бабочек с сиреневыми полосками на крыльях. Если бы все вредные насекомые, составляющие моё «счастье» – мошкара, чёрные мухи, клещи и другие кусающие гады – были бы как бабочки, Сибирь была бы очаровательным краем!

Извлекаю из спального мешка свои измученные мышци. Хочу продолжать движение вперёд, несмотря на бессилие. Стараюсь избегать бесполезных усилий. Так, накануне я оставил лодку на берегу вместе со всеми припасами, хотя и рисковал, что волны кораблей отнесут её на середину реки. Намочил голову и освежил тело: я должен смывать в реке накопленную усталость. Она, моя усталость, уходит медленно, в продолжение всей одинокой ночи, в стороне от нескромных взглядов. Только фонарь сигнального панно напоминает мне о движении на реке. Теперь я начинаю первое дневное действие: надо оживить угли костра. Я очень зависим от огня. Как если бы я держал на кончиках пальцев пламя моего выживания и не должен был оплошать, поддерживая его живым. Огонь обладает настоящим колдовством. Жизнь возле него долгие недели вызывает магическое чувство.

Остатками варенья «От бабушки» намазываю три куска хлеба и примерно час организую свой лагерь. Я вытягиваюсь и прошу Лену дать мне время согреться. Она соглашается, как обычно. Сегодня солнце светит вовсю. Его лучи, как руки-щупальцы, раздвигают скопления круглых облаков, разгоняя их в разные стороны. Они останавливаются над заброшенной деревней точно в тот момент, когда пустая баржа плывет против течения. Наслаждаюсь последними километрами реки, которая не превышает здесь и шестисот метров в ширину. Скоро я окунусь в безбрежность Лены, широкой, как море. Слышу, что птицы свистят, как люди. Отвечаю на их призыв, импровизируя песню. Меня охватывает одиночество. Говорю с солнцем, с хищными птицами, с насекомыми, которым обещаю страшные наказания. Мои монологи – хороший знак. Они означают, что я сливаюсь с природой.

Солнце жжёт мне шею, а Лена замедляет свой бег. Она не хочет больше работать на меня. Тогда я удваиваю свои усилия, даже не замечая этого. Размышляю, что будет со мной, когда я буду физически пуст. Я почти в состоянии медитации. В записную книжку заношу свои «глубокие» мысли: «Природа создаёт великолепное окружение. Она делает это по невидимым законам. Всё всегда предусмотрено, даже если горизонт грозит худшим испытанием. Даже истязание предполагает предписание, щедрое предписание…»

Неожиданный водоворот из-за больших валунов вырывает меня из моих размышлений и несёт к судну, тогда как я изо всех сил борюсь с волнами, которые гонит на меня «голубой монстр». Внезапно вижу лицо капитана корабля. Он командует машиной и, без сомнения, спрашивает себя, как я выпутаюсь из этой переделки. Делаю четверть поворота и становлюсь лицом к опасностям. Две сильные, высотой по метру волны перемещаются с огромной скоростью. Каноэ поднимается, но не разбивает волну, создавая лишь буруны. Выпрямляюсь и от души обругиваю этот катер, который уже столько дней отравляет мне жизнь. «Голубой дьявол» (теперь я называю его так) – это челночный катер. Он наиболее опасен, потому что мчится со скоростью 60-ти километров в час. Большие корабли внушительнее, но они плывут на небольшой скорости.

Покой возвращается быстро на прямой линии, конца которой не видно. Пятнадцать километров гребли прохожу вблизи ничем не прикрытого берега. Неприятный ветер дует в лицо, а в это время речной пейзаж расширяется. Приближаюсь к городу Верхнемарково, его видно издалека, так как все строения оранжевого цвета. Церковь – мой ориентир. Хочу до вечера проплыть мимо города. Но, настойчиво фиксируясь на строениях, чувствую, что они удаляются. Прямая линия растягивает расстояние и время. Наконец, проплываю городское кладбище, затем первый дом. Опять я боюсь людей и стараюсь остаться незамеченным у пустого берега. Меня вновь захватывает чувство предосторожности. И ещё час гребу уже спиной к городу, глазами упершись в тайгу.

Уже скоро конец моим мучениям, и тут солнце смягчается. Иду по середине реки, которую обступают жёлтые строения. Звук пианино плывет над Леной. Три девочки-подростка карабкаются по отлогому склону и окликают меня, в то время как корова мычит около ржавых останков разбитой баржи. Мои руки, красные от солнца, продолжают грести. Рыбак на лодочке без мотора забрасывает в тину своё копьё, и звук пианино затихает на воде. Прохожу вираж, где стоит разрушенная церковь. На паперти чёрный стреноженный жеребец ходит, пытаясь избавиться от пут. Гребу до самой ночи, слышу привычные природные звуки, пристаю к спокойному берегу. Ставлю палатку без всяких предосторожностей прямо на коровьем навозе. Утомленный, так и остаюсь там.

Природа противоречит всем моим анализам. Она не разрешает предсказывать события. Как только я отмечаю в путевом дневнике погодный портрет дня, она тут же на следующий день выдумывает неожиданные события, чтобы опровергнуть мои прогнозы. Она хочет, чтобы я следовал её ритму, её меняющимся настроениям. Сибирская природа в некотором смысле странна. После невыносимой тридцатиградусной жары холодный ветер и надоедливый дождь силой заставляют остановиться. Шквалистый ветер свистит без передышки и гонит на север серые облака. Изучаю южный горизонт в надежде найти просвет. Но тяжёлое колесо грозы разворачивает тучи над головой. Жмусь поближе к огню, но он гаснет слишком быстро. Ветер остужает и разбрасывает угли. Напялил на себя всю одежду, как будто это зима. Прячусь в палатке, чтобы нагнать моё отставание в записях, но сырость гонит наружу и заставляет бегать, чтобы согреться. Ещё день, и, чтобы проигнорировать холод, занимаюсь едой и мытьём, как при хорошей погоде. Но моё тело гонит меня опять в спальный мешок. Путешествие на каноэ оборачивается экстремальной экспедицией, как в горах, где регулярно останавливаются на отдых, чтобы достичь вершины. И достигают её после долгих и трудных усилий. Моя вершина – это не Аннапюрна. Это море Северного Ледовитого океана.

На следующий день силы природы гонят меня дальше. Хочу свернуть свой лагерь как можно быстрее, трава здесь всё время мокрая, а неумолимая туча, кажется, решила окатить меня ещё раз дождём. Плыву, безнадёжно осматривая разбушевавшуюся природу. Легкие речные волны вызывают у меня морскую болезнь. После виража замечаю подъёмный кран, он грузит связки бревен на баржу. Шум его мотора усиливает мою дурноту. Гребу сильнее, чтобы избавиться от этого агрессивного шума и попадаю в местность, где опять слышу птичье пение.

Галечный пляж, покрытый белыми бабочками, манит к открытиям, что спрятаны за кустами. Останавливаюсь здесь, чтобы передохнуть. Опушка леса приглашает присесть моё утомлённое тело. Позволяю себе это первый раз. Конечно, клещи могут взобраться на меня, но мне уже наплевать. Наслаждаюсь покоем и широко раскрываю глаза при виде неожиданного зрелища. Двойная радуга, как волшебная арка, делает мост над Леной, затем медленно тает за жёлтым горизонтом. Никогда раньше не видел я ничего подобного. Радуга означает не только окончание грозы, но и конец моих смятений.

На следующий день продолжаю путь с изнурительными виражами. Гребу, развлекаясь барашками, выходящими из-под моего весла. Мои руки, как мотор. Топливо этого мотора – небо, причёсанное тонким покрывалом белых облаков, они отражают солнце и не вызывают грозового смятения. Похоже, что природа успокоилась. Ни тени волнения на реке. Лена как растительное масло. Бросаю взгляд на лодку и задерживаюсь на лужице под ногами. Останавливаюсь, чтобы вычерпать её. Но через час вода вновь появляется. Не сошел ли я с ума? Не хочу признаться себе, что лодка протекает. Наблюдаю за лужей весь день и планирую на завтра провести общий обзор брезента.

Лена продолжает нанизывать повороты. Продолжаю путь, который напоминает мне район Качуга и который отмечает близость деревни Макарово. Планирую там остановку, чтобы пополнить запасы провизии. Всё время опасаюсь прямой встречи с населением. Урезониваю себя и решаю остановиться.

Деревенские дома тянутся вдоль берега примерно на километр. Все они на восточной стороне реки. В центре различаю передвижной цирк. На мачте флаг с цветами России – это три горизонтальные полосы: белая, голубая и красная. Машины и грузовики сгрудились вокруг шапито. Спугиваю девочку, одиноко сидящую на берегу. Она смотрит, как я причаливаю. Больше на берегу никого. Прячу лодку в речных зарослях. Преодолеваю склон и свою неуверенность, чтобы слиться с толпой. Смех, крики, возгласы «ура» погружают меня в городскую среду. Иду за грузовичком и останавливаюсь как раз перед зрелищем. Это волейбольный матч на утоптанной земле. Вокруг люди. Праздник организован вокруг старых ларьков. Десяток красных флагов придаёт цвет этому тусклому месту.

Наконец, я решаюсь и растворяюсь в этой шумной толпе. Никто не обращает на меня внимания. Спрашиваю двух женщин с ребенком, где я могу найти магазин. Они пальцем показывают мне прямо и направо. Спешу туда по размокшей дороге. Захожу в магазин и нахожу там всё, что мне нужно, кроме хлеба. Продавщица не понимает мою мимику, когда я прошу семечки. Это верно, руками трудно объяснить такие тонкие материи. Попробуйте, вы будете похожи на обезьяну! Я чувствую, что смешон, но продолжаю улыбаться. Вообще пребывание в городе возбуждает меня.

Возвращаюсь к каноэ, нагруженный провизией, вновь пересекая восторженную толпу. Никто не проявляет ко мне ни малейшего любопытства. Иду к лодке, на коленях вычерпываю воду, а орды мошкары атакуют меня со всех сторон. Извлекаю лодку из зарослей, оккупированных гнусом, и гребу несколько метров. Путешествие замыкает меня в самом себе. Я в своих мыслях перед лицом безбрежности. Возможно, из-за этого я опасаюсь людей. Чем больше я ухожу в себя, тем больше я удаляюсь от них. При этой мысли на меня опять накатывает грусть одиночества. Она усиливается криками догоняющего меня «ура» и утомительными порывами ветра. Гребу изо всех сил, чтобы преодолеть поворот, за которым исчезнет город. Гребу до ночи, размышляя над мотивами, которые сподвигли меня на подобные испытания. Единственный повод, пришедший мне на ум, это привилегия увидеть двойную радугу. Я также понимаю, что мой сегодняшний мир не тот, что в городе. Он мир насекомых, хищников, рыбы, Лены и неба.

Лена учит меня медлительности. Устав грести, фиксирую взгляд на земных ориентирах, всматриваюсь в пейзаж. Около получаса наблюдаю за водоворотами, которые рассекаю, стараясь забыть приставания мошкары. И как по мановению палочки, подняв голову, вижу, что пейзаж изменился. По берегу идёт старик. Его дом – посреди шести покинутых лачуг. Вижу, что лишь его жилище обитаемо, рядом сложены дрова на зиму, дымит печь, и огороженный сад полон живой растительности. Кажется, старый человек живёт один, в полной изоляции. Его жильё расположено в начале сорокакилометрового поворота на юг. Я тоже разворачиваюсь, чтобы уже по прямой добраться до города Киренска. Птице достаточно было бы и десяти километров до города, но не мне со всеми виражами и разворотами. Киренск – важный речной порт, который я не собираюсь посещать.

Река узка в своём изгибе. Некоторые пейзажи кажутся лунными. Песчаные пляжи окаймляют спокойные воды. Они создают иллюзию «Сахарских миражей», несмотря на свежесть весенней тайги. Сухие ветки кажутся скелетами верблюдов. Видны также следы одиноких птиц. Жгучее солнце обливает своими мощными лучами эти пустынные места. Куда исчез легендарный сибирский холод?

Корабли медленно вписываются в поворот. Капитаны стараются не увязнуть в песке. Они придерживаются середины Лены. После их шумного прохода меня вновь убаюкивает тишина. Сижу на зыбком песке и приклеиваю пластырь на брезентовый нос моего «корабля». Я мало чем могу залатать течь, поэтому использую адезивный бинт, который применяют альпинисты или гимнасты, оборачивая им пальцы, чтобы избежать скольжения. Я знаю его прочность, но не знаю, непроницаем ли он для воды. Закупорка окончена, переворачиваю лодку и опять ставлю её на воду. Тонкая щель, на уровне моих ступней, больше не грозит затоплением. Сколько времени мой ремонт будет противостоять давлению воды?

Песчаные пляжи исчезают, уступая место берегам с колючими кустарниками. Комары клубятся густыми тучами. Они шевелятся и блестят под белыми лучами заходящего солнца. Скопище из миллионов дохлых насекомых плавает на воде. Пробиваю себе дорогу веслом. Прохожу это кладбище и скольжу по мерцающей воде, которая ослепляет меня солнечными отсветами. Направляю лодку так, чтобы защититься от отражения лучей, а в это время чёрные мухи пользуются ситуацией, чтобы укусить меня. Сражаюсь с ними целый день, и уже десятки трупов валяются у моих ног.

Моё настроение напрямую связано с природой, меняющей пейзажи. Пройдя поворот, замечаю признаки появляющегося Киренска – одинокий кемпинг, где двое сидят у огня. Их приют – палатка с потёртой крышей. Приближаясь к ним, я вдруг нахмуриваюсь. Несколько дальше ещё один лагерь прячется в траве. Двое детей в полосатой одежде скачут вокруг яркого огня. Наверху замечаю треугольное окно деревянного дома, тепло освещённого солнцем. Вид этого дома вызвал у меня ностальгию. Продолжаю дорогу, думая о семье, и с покалыванием в сердце ищу ночной уголок. Пересекаю тучу насекомых, похожих на бабочек. Кажется, от них почернело небо. Они летают странно, поднимаясь вертикально почти на три метра, затем как бы падая с этой высоты. Может быть, они существа, вышедшие из тины, покрывающей поверхность реки; из тины, которую я принял за кладбище насекомых? Их миллионы в воздухе, к счастью, это не комары; в противном случае человек Сибири понес бы большие потери. Самые счастливые здесь – это хищные птицы. Одну я вижу в полёте с добычей в когтях. Рыбы тоже наслаждаются. Они хватают этих летающих насекомых десятками прямо из воды. Вся фауна сверхактивна.

Несколько дальше выбираю ночлег на участке, обработанном жителями Киренска. Улавливаю шум мотора на горизонте реки. Убираю облюбованное место от мусора, сигаретных пакетов, водочных бутылок, всего, чем засорено это место. Стараюсь вернуть ему естественную чистоту.

Затем выстилаю мхом уголок под палатку. В эту ночь каноэ останется на воде, несмотря на близость города. У меня нет сил, чтобы вытаскивать его и прятать, и вообще мне надоело бояться людей. Огонь плохо реагирует на мелкий дождь. И вода долго не закипает. Бросаю в кастрюлю примерно 300 граммов макарон. В это время эскадрилья комаров пытается атаковать мой глаз. Дождь усиливается, и в результате я абсолютно промок. Срочно скрываюсь в своём убежище вместе с кастрюлей, заставляю себя съесть самое отвратительное блюдо, какое мне когда-либо приходилось готовить. Но эскадрильи камикадзе последовали за мной и внутрь палатки. Уничтожаю их без сожаления, одного за другим.

Эти маленькие создания очень хитры. Они знают, когда они в опасности и импровизируют ответные удары. Одна из жертв погибла в моих макаронах и вызвала этим окончательное отвращение.

Утром, с распухшим глазом, я покидаю болотистый лагерь, заполонённый насекомыми, которые исторгают отталкивающий запах. Как только я опускаю ногу в густую жижу, впечатляющее жужжание крошечных мушек поднимается с нарастающей силой. Плыву на другую, более спокойную сторону. Около огромного носа корабля семеро детей в купальниках скачут в воде. Тела их мускулисты и стройны. Подплываю и спрашиваю о Киренске. Они оторопело глядят на меня, удивлённые необычностью моего плавучего средства и моим незнакомым акцентом. Самый старший из них нехотя уточняет, что Киренск находится в пяти километрах отсюда. Объясняю, что я француз, и тут же отплываю. Самые маленькие застывают с открытым ртом. Прохожу мимо другой группы, из семи человек; там нет наивных детей, только оборванные взрослые, занятые курением и выпивкой. Тихо гребу веслом и прохожу мимо.

Лена течёт прямо, к скалистой стене, и поворачивает на 90 градусов к реке Киренга. Там, где встречаются обе реки, поднимаются краны порта и дома Киренска. Продвигаюсь осторожно, предвидя активное движение больших судов и катеров, которые перевозят жителей с одного берега на другой. Оказавшись под прямым углом у поворота, который ведёт к реке Киренга, теряю видимость и боюсь столкнуться с огромным русским судном, пока я маневрирую вдоль берега. Меня беспокоят также проходы под тремя мостами, указанными на карте, и водовороты от слияния двух рек.

Круглый купол церкви поднимается над купой деревьев негустого соснового леса. Догадываюсь, что у её подножия проходит велосипедная дорожка. На правом берегу – кафе, похожее на бистро Лазурного Берега; у него терраса под зонтиками, где группа молодых людей потягивает алкогольные напитки, опираясь на кузов сверкающего автомобиля. Кажется, здесь нет нищеты. Здесь господствует атмосфера энтузиазма, некоторой радости жизни. «Голубой дьявол» отдал швартовы за мостом. Касаюсь его рукой, проходя вдоль корпуса. Я симпатизирую врагу. Наконец, вираж заканчивается, и ни один мост не подсунул мне ни ржавую проволоку, ни ржавый гвоздь. Панно на высоких берегах объявляет, что мосты пройдены. И если они будут ещё, они не пропустят суда выше тридцати метров. Делаю вывод, что больше не встречу препятствия подобного рода на Лене, ни также огромных перевозок. Эта мысль подтверждается, как только я покидаю окрестности города и замечаю огромные излучины реки Киренга. Здесь я едва угадываю противоположный берег. Лена, ранее не превышавшая семисот метров, расширяется здесь до трёх километров. Не могу себе представить достаточно важный сибирский город, который мог бы построить мост больше километра.

Река Киренга берёт начало в северных горах озера Байкал и сливается с Леной без водоворотов. Этот союз порождает течение колоссальной скорости и отдаляет меня от цели; прохожу круглый песчаный остров, где растут карликовые берёзы с тонкими стволами, без веток. Они напомнили мне тропики. Через сорок восемь часов гребли в однообразном изгибе реки, около пустынных пляжей, напоминающих сахарские дюны, я, наконец, вышел к свежим горизонтам. Многочисленные острова разрезают реку зелёным лабиринтом. Небольшая глубина под лодкой предлагает текучее галечное дно. Камни украшены бликами золотого песка. Рыбак нарушил моё созерцание. Он забрасывает сеть, не обращая на меня внимания. Сеть тихо ложится на воду, создавая на поверхности крошечные квадратики. Эта картина с рыбаком похожа на великолепную фотографию. Буду долго помнить её. Лабиринт освобождает меня от приятного очарования. Выхожу на широкий простор, где плавают сигнальные буи. Теперь вновь большая глубина и основное русло кораблей.

Очарование реки Киренга глубоко проникает в моё сознание. Впрочем, несправедливо, что продолжение путешествия идёт по реке, называемой русскими Леной, потому что новая грандиозность принадлежит не Лене, а Киренге, которой я обязан сильным течением, «тропическими» островами и красными скалами, обрамляющими берега. И ещё потому, что уже от истока, расположенного около тысячи километров к югу, её рельеф также вылеплен. Размышляю об этой несправедливости, подгребая к подлеску. Лодка подходит к берегу, где поднимается хутор. Двое мужчин, обитающих там, приветствуют меня, желая доброго дня под сенью природы, которая положительно действует на каждого. Первый раз незнакомцы, которые заговаривают со мной, оставляют радостное впечатление. Я доволен находиться в Сибири, счастлив плыть на своей хрупкой лодочке сквозь очаровательные пейзажи. Подлесок переходит в вездесущую красоту. Он дарит мне ровную землю, в изобилии отличные ветки для костра и спуск к реке, где я могу на коленях без проблем пить свежую воду. Изучаю окрестности и в десяти метрах позади своей стоянки открываю дорогу. В другое время я сбежал бы от этой городской близости, боясь быть атакованным группами молодых пьяниц. Но здесь я спокоен и не буду против, если жители придут познакомиться со мной. Верно ли я оцениваю свои опасения? Итак, я раскидываю свой лагерь в то время, как первый посетитель расхаживает меж деревьев. Несмотря на то, что он крепко выпил, я приглашаю его к огню и предлагаю кофе. Это молодой человек с бритой головой. Он обмахивает лицо сухой веткой, отгоняя комаров. Со времени моего отплытия из Усть-Кута они стали настоящим бедствием. Паучья сеть вытатуирована на плече моего молчащего посетителя. Он сидит на корточках у огня, голова его опущена. Когда же поднимает голову, чтобы украдкой изучить внутренности моей открытой палатки и мою экипировку, я обнаруживаю, что его правый глаз подбит, а большинство зубов выбито. Несмотря на этот грустный вид, он не похож на бездомного бродягу. Я воображаю, что это художник-неудачник или артист, предпочитающий искать вдохновение в Киренске на живой природе, нежели на улицах большого забетонированного города. Не знаю, верна ли моя гипотеза; ведь сам я под влиянием энтузиазма, который живёт во мне с тех пор, как я вошел в реку Киренга. Отбрасываю сомнения и продолжаю думать, что это артист, превратившийся в бродягу. Спрашиваю, как его зовут. Он бормочет: «Слава». Затем, задавая разные вопросы, пытаюсь почувствовать его настроение. Но Слава не раскрывается. Он продолжает безнадёжно обмахивать лицо, глядя на комаров ненавидящими глазами. «Нравится ли тебе жить тут?» Он медленно поднимает голову, наклоняет её на бок и, не отвечая, смотрит на меня. Его уклончивый взгляд вызывает сомнение в моём энтузиазме. Затем он встаёт и уходит фланирующей походкой сквозь подлесок.

Вскоре разражается гроза, и мой оптимизм испаряется: «Слава скоро вернётся, вооружённый железной дубиной, вместе со своими вшивыми друзьями. Когда я буду спать, он пристукнет меня и утащит вещи.» Ночь умножает мои страхи. А разум повторяет: «Не позволяй себе подозревать плохое.» Спокойный внутренний голос старается меня урезонить, пока молнии освещают палатку. Гроза приводит меня в равновесие больше, чем голос. Потому что я говорю себе, что её неистовство скорее отговорит Славу возвращаться, нежели другие мотивы.

Слава и его вшивые друзья не пришли убивать меня дубиной. Свет утреннего солнца – сигнал к выживанию, потому что сомнительные ночи иногда заставляют думать, что я не увижу больше цель. Будит меня не солнце, а странный крик человека на лошади. Через открытую палатку я различаю в тумане всадника и его элегантное животное, идущее рысью. Ковбой гонит коровье стадо, подгоняя его криками. Соображаю, что я как раз на его пути. Из-за топота копыт земля под палаткой, кажется, дрожит. Коровы продираются, ломая сучки и ветки. У меня нет времени, чтобы одеться и выскочить из своего приюта. Коровы окружают меня и обнюхивают шелуху картофеля, запечённого в углях. Отпугиваю одну, стуча по палатке, и замечаю двух других возле каноэ. Крик всадника пугает их. Одна из них бросается в сторону, наступив на лодку и подняв её вертикально. Всадник наказывает вредительницу кнутом и отгоняет остальных упрямиц, могущих растоптать меня. Не вижу лица ковбоя, оно спрятано под антикомариной сеткой. Восхищён его гордой посадкой и истрепанными вещами у седла: это верёвки, чехол топора, кнут… Всё это создаёт редкий образ – настоящий сибирский ковбой. Он приподнимает сетку и наклоняется ко мне, чтобы пожать руку. Улыбается, видя моё неудобное положение, и галопом догоняет стадо.

Я готовлюсь к отплытию по реке, которую всё ещё трудно назвать Леной. Киренга ответственна за изменение рельефа, и я не могу забыть её хорошее влияние на меня. Увеличивающаяся поверхность воды открывает интересные перпективы: течение становится таким мощным, что значительно увеличивает мой дневной километраж, оно же упрощает мои попытки спрятаться на ночь. В то же время запрещаю себе делать оптимистические прогнозы, так как знаю непредсказуемость сибирской природы, и сомневаюсь, что она ещё не поиграет со мной. Единственное, в чём я уверен, это что Лена станет ещё больше. Впрочем, у меня впечатление, что я вошел в дельту, столько островов формирует сложный лабиринт.

Продолжаю двигаться вперёд, но вот передо мной возникает барьер растительности, о который, кажется, Лена споткнулась. Нет никакого выхода! Но где же просачивается течение? Бросаю весло, дрейфуя на воде, и открываю постепенно дорогу.

Берега сужаются, больше нет значительных островов, формируется речное ложе. Поверхность голубой воды гладкая, без тени облачка. Киренск уже далеко, но приметы человека ещё появляются. Человек купает запряжённую лошадь, телега тоже наполовину в воде. Мужчина заканчивает свои хлопоты, затем медленно выводит лошадь с телегой на берег.

Ещё вижу двух девчушек, они играют в воде с красным полотенцем, в это время корабль плывет против течения по середине реки. Девочки смущены моим присутствием и прерывают свой невинный смех. Одна из них заворачивается в полотенце. Её укутанное лицо очень красиво. Уносимый течением, я улыбаюсь ей. Дальше тягач держит неподвижную баржу, нагруженную железными контейнерами. Она должна пропустить корабль, который идёт по течению. Люди, облокотившись, стоят на палубах, около капитанской рубки. Они наблюдают за моим скольжением. Одна дама машет рукой, подбадривая мой энтузиазм. Первый раз пассажиры выражают мне внимание более, чем любопытным взглядом. Впрочем, часто я не знаю, как интерпретировать их жесты. Эта поддержка меня стимулирует, добавляет энергии моему энтузиазму. Радостно гребу дальше.

Затем меня атакует орда гигантских комаров в то время, как пристав к берегу, я поднимаюсь на холм, чтобы рассмотреть деревню. Высохшие озёра и следы ручьев мешают подойти на каноэ к жилью. Мне не удаётся приблизиться к лодкам, причаленным внизу около хутора. И к тому же атака комариной орды так неистова, что я паникую. Пытаюсь защититься отталкивающим спреем и лосьоном. Вырываюсь из сражения, размахивая руками, и с окровавленной шеей убиваю последних противников, преследующих меня до середины реки. Это бедствие становится непреодолимым. Приходится мечтать о грозе, потому что пока идёт дождь, ни один из этих вредителей не решается взвиться в воздух.

К счастью, рельеф меняется, и земля не всегда болотиста. Нахожу пристанище часом позже, вблизи другой деревни. Дно Лены видно невооруженным взглядом метров на пятьдесят, затем оно темнеет на глубине. Поверх этой огромной глубины сильное течение клонит сигнальные буи. Вид этих наклонённых буев, конечно, радует меня – это синоним быстрого течения. Знаю, что завтра пройду много километров.

Двое ребят проходят мимо моего приюта. Они идут проверить рыбацкие сети; небо огромно, грозовые облака быстро его заволакивают. Короткая гроза со страшными молниями затопляет на двадцать минут всё вокруг и убивает всякую надежду развести огонь. Наконец, гроза, ворча, удаляется, и небо заново уводит свои облака за горизонт. Силуэты ребят против света кажутся маленькими, затем, по мере приближения к лагерю, они увеличиваются. Заинтригованные, мальчишки останавливаются и предлагают мне нарубить дрова, чтобы быстрее разжечь огонь. Они бегут в кусты, находят там ещё сухие ветки. Тот, что постарше, просит своего друга поискать поленья, пока он собирает пирамиду из веточек. Несмотря на все усилия, им не удаётся поддержать сильное пламя. Они зовут прохожего, что прогуливает лошадь. Мужчина спешит к себе и возвращается с канистрой бензина. Лагерь тут же оживает.

Смотрю на восточные лица моих благодетелей. Никита и Алексей – школьники лет десяти. Лишь любовь к рыбалке отличает их от городских детей. Они одеты модно, абсолютно, как европейские мальчишки. Человека с канистрой зовут Григорий. Он не русский. У него лицо монгольского типа или человека с крайнего севера. Может быть, он по пронахождению из Республики Саха, этой огромной якутской территории, в которую я направляюсь? Мой вопрос остаётся без ответа, а мужчина, ни слова не говоря, продолжает свой путь, подарив мне канистру, наполовину полную бензина.

Никита и Алексей остаются у огня до ночи. Они объявляют мне, что после Киренска нет больше энцефалита, и что на севере Сибири нет смертельных клещей. Новость приводит меня в восторг, одной тревогой меньше! Наконец, я больше не должен сидеть на корточках, как индус. Я могу спокойно спать на траве и свободно ластиться к природе. Этот поворот в ситуации я оценил без оговорок. Опускаюсь на землю и чувствую себя в своей тарелке.

Алексей заинтригован моим плаванием по реке. Он использует слово «экстрем», чтобы объяснить все возможные риски. Я легко понимаю его, потому что фонетически это мне близко. Но я не рассматриваю моё путешествие таким уж рискованным, хотя и предполагаю некоторые очень неприятные сюрпризы. Я объясняю Алексею, что всякая опасность относительна, и что я очень осторожен, осваивая Лену. В это время Никита роется в моём словаре, чтобы в свою очередь объяснить мне свою мысль. Он протягивает мне книгу, указывая пальцем на выражение «бояться кого, чего-либо…» Спонтанно, я отвечаю ему, думая о моих выводах о русском населении, что, чтобы не бояться, я прячусь.

Но, опуская разговор с ним, спрашиваю себя: «Бояться чего?» Этот вопрос возвращается после их ухода. Он занимает мои мысли, беспокоит меня всю ночь и последующие дни. Говорил Никита о страхе перед тайгой или о страхе перед людьми?

Несмотря на огромность, всё всегда видно. Я никогда не мог по-настоящему спрятаться. Всегда есть водитель челнока, чтобы заметить моё причаливание; капитан корабля, который наблюдает в бинокль, как я ставлю палатку, или пассажир «голубого дьявола», опираясь на стекло иллюминатора, открывает меня, лиллипутика, в этом грандиозном пространстве. Эти постоянные проходы, переезды, переправы не мешают моему одиночеству, но в то же время ободряют и смущают. Если я буду терпеть бедствие, я всегда могу посигналить белым флагом. И люди, что недалеко, всегда придут мне на помощь. Смущает же меня то, что эти далёкие прохожие всегда удивлены. Принимают ли они меня за редкое существо из заповедника? Этот парк неограниченно велик, и он всё медлит показать мне свои границы. К тому же одновременно с этим первым ощущением одиночества я хочу почувствовать «естественную изоляцию». То, что поставит меня перед абсолютно дикой природой. И я готов с этим столкнуться.

Вопрос Никиты, чего я боюсь – лесов или людей – меня больше не тревожит. Чувствую, что готов к этим встречам, и сумею с ними справиться. Уже преодолённые трудности укрепили меня в уверенности, что я справлюсь и со всеми остальными.

Серьёзное испытание ежедневно истощает мои силы – борьба с насекомыми. Изматываюсь борьбой с ними больше, чем восемью-десятью часами гребли. Я открыл, что мошкара, собирающаяся в тучи, это не простые невинные насекомые, но опаснейшие комары. Всё кусает в Сибири! Я обозвал их «мошкарой-комарами» (то есть гнусом!), чтобы отделить от традиционных комаров. Я также познакомился с ещё одним страшным хищником. Он снабжён опасным копьём и телом в два раза больше шмеля. Называю его «жёлтая муха-террорист». Своим тяжёлым жужжанием она обязана своему весу. Впрочем, теперь я узнаю каждое кусающее насекомое по шуму и биению его крыльев. Жёлтая муха самая ужасная из-за своей силы и шаровидных глаз. Если бы она была больше всего на 50 сантиметров, она стала бы хозяйкой мира, – настолько её тело создано для войны. Она не привязана к определённой территории и следует за мной десятки километров, держась в воздухе за моей спиной; ждёт, когда можно будет атаковать меня в лицо, садится на мои губы, старается дать мне смертельный поцелуй, отлетает и возвращается, пролетая под сиденьем и кусая за икры. Из-за неё, хотя стоит летний зной, я должен надевать герметично закрытые сапоги, толстый свитер, заправленный в брюки, рубашку с длинными рукавами и натягивать панаму до ушей.

Пока продолжается эта борьба, сотни мушек-комаров размером с булавочную головку следуют позади меня. Стоит мне обернуться, чтобы посмотреть на берега, как они тут же проникают в ноздри и теряются там. Нахожу их трупы даже и за своим вечерним туалетом. Они лезут также в глаза, садятся на веки. Стараюсь хлопать ресницами, чтобы отогнать их. Некоторые камикадзе спешат погибнуть в глубине моего горла, если я имею несчастье открыть рот. Проверяю каждую кружку воды из реки: боюсь проглотить жёлтую муху, это может быть фатально. Мухи-комары, кажется, принимают меня за несчастную корову. Из-за них натягиваю на лицо защитную сетку; я снял её с непромокаемого комбинезона, который мне подарил Алексей. Сетка, конечно, меняет мой взгляд на мир, теперь это точечный мир. Поднимаю сетку, и опять вижу природу, как она есть.

Ещё есть чёрные мухи, по размеру похожие на пчёл. Уже не считаю их трупы, которые давлю ногами. Они скапливаются вокруг металлической арматуры и больше не страшат меня на фоне прибытия их старших сестер – жёлтых мух. Обычные же комары, скорее это сибирские мутанты, которые вдвое больше своих французских кузенов, редко долетают до середины реки. Они ждут меня в конце дня на берегу и мешают намазать тело отпугивающей мазью, обрызгаться спреем, даже надеть тёплый свитер, закрыть его герметично, чтобы защитить шею. Все, даже самые необходимые надобности, следует делать очень быстро. И я жестоко наказываю весь этот маленький мир, он сделал меня невежливым!

Каждый предмет, что я везу с собой, имеет свою индивидуальность. Тех, кто крепок, я хвалю, тех, кто хрупок, я подбадриваю. Ножка кинокамеры ржавеет, но она вынослива. Я не говорю о своём непромокаемом мешке, в который я прячу рюкзак, ибо его тонкая ткань не пропускает воду, когда я брызгаю веслом то справа, то слева. Пончо всё время великолепно, также и тёплая куртка. Обоих обласкиваю. Резиновой шапочкой (я купил её у продавцов в Кашуге) вычерпываю воду из каноэ. Шарф же согревает ноги в спальнике. Все эти вещи – мои товарищи по путешествию, моя новая семья, которая плывет без жалоб по великолепной Лене. Я ещё никак не назвал каноэ. Хотя именно с ним я говорю больше всего. Я называю его на ты и обещаю быть с ним ласковым, если оно приведёт меня к Арктике. Иногда оно скрипит, как плот, потерпевший крушение в океане.

Приближаюсь к середине реки, где ширина уже два километра. Монотонная водная гладь, разделённая островами, превышает тысячу квадратных метров; она уходит к горизонту, пропадает вдали, переходит в зоны, где берега обрамлены вертикальными скалами. Погода стабильна после Киренска и слияния Лены с рекой Киренга. Кажется, что окружающая природа преодолела все климатические угрозы. Небо всё время голубое.

Заканчиваю серию стиснутых поворотов и выхожу на широкий простор. Кажется, что это идеальный круг с неизмеримым диаметром, в центре которого находится круглый остров. Не слишком высокие скалистые горы тянутся вдоль берегов. Розовые утёсы контрастируют со строгим академизмом тайги. Решаю обследовать круглый остров для остановки, хотя атмосфера этого места дышит дикостью. Прошедший мимо корабль успокаивает меня перед неизбежностью наступающей ночи. К сожалению, глубокая тишина насыщает атмосферу. Дикий остров покрыт сосновым лесом, почерневшим в сумерках. В некоторых местах берег покрыт очень мелким белым песком. Борюсь со встречным ветром, чтобы пристать к берегу. И здесь нахожу отчётливые следы медведя, они ведут в лес. Чувствую себя добычей хищника, готового ринуться на меня из кустов, почти ощущаю его запах. Пячюсь к лодке и бесшумно отчаливаю.

Дико гордая Лена отталкивает меня, понимаю, что мне нет места в её среде. Итак, вновь долго и сильно гребу в надежде найти на выходе из этого огромного круга очертания деревни. Очень далеко, на поверхности воды что-то блестит. Это железный баркас, его чудесное появление снимает мой внезапно проснувшийся страх перед лесом. Незнакомец идёт в моём направлении и заглушает мотор как раз перед каноэ.

Это пожилой мужчина, лицо его будто вырублено топором. Он может быть якутом, но я не осмеливаюсь спрашивать его об этом. Моя карта не отмечает точно, где начинается территория Якутии, а мне кажется, что я пересёк границу ещё три дня назад. Старик подтверждает мои впечатления. «Как раз здесь начало,» – говорит он, глядя в карту.

Я долго думал, что народ Якутии принадлежит семье инуитов, таким же, как чукчи, которые двоюродные братья инуитов Аляски. Но якуты не первобытные люди. Это народ тюркского происхождения, который обосновался в восточной Сибири в XV веке; победив эвенков, якуты основали Республику Саха. Их прошлое не связано с тысячелетней историей Севера, но пятисотлетнее господство позволило освоить враждебную территорию. Пожилой человек в баркасе, кажется, великолепно ориентируется в этой дикой природе.

У него в руках бинокль, и он изучает окрестности. Он ни о чём не спрашивает, не употребяет слова, что я так часто слышу от русских: «турист» и «один». Говорю ему, что Лена здесь великолепна, но что я не хотел бы провести здесь ночь. Он советует не преувеличивать опасность, в любом случае через пять километров будет следующая деревня. Следую его совету и прощаюсь после этой короткой, но приятной встречи. Фактически, это первый человек на моём пути, так связанный с природой. У меня не было бы и тени страха идти по его стопам в этой неизмеримой тайге.

Наконец, я вырываюсь за границы водного круга, медвежий остров уже не видим, и пока я преодолеваю эти пять километров, что отделяют меня от деревни, я удивляюсь щуке, что резвится на поверхности воды. Рыба, не пуганая, не спешит нырнуть на глубину. Я гребу всё быстрее. Мечтаю добраться до деревни, хотя обычно избегаю этого. Страх перед лесом толкает меня вперёд.

Мои опасения возвращаются при виде первых домов. Они занимают берега вдоль залива, защищённого от основного течения. Стоячая вода испачкана бензином. Устраиваюсь на плоском песчаном кусочке земли и отламываю от куста толстые ветки для костра. Дым, что вскоре поднимается, может выдать меня. Я готов к встречам. Люди замечают меня, но остаются равнодушны. Провожу спокойную ночь, размышляя о всех прочих, которые я ещё проведу на лоне враждебной природы. Ведь не каждый раз на моём пути встречаются деревни, а человеческое общество меня ободряет.

Утром вода в заливе чиста. Я принял за грязь серую пену, которую нагнал ветер. Полог палатки оставляю открытым, так как знаю, что сегодня утром больше в неё не полезу. Сотни созданий с отравленными копьями устраиваются внутри на потолке. Теперь палатка – место повышенного риска. Не спеша готовлюсь к отплытию, жду, когда пронесётся утренняя гроза. Я уже лучше понимаю небесные события, даже способен предвидеть их. При первых угрозах бури я могу предсказать, касается она меня или разразится далеко. Под тяжёлым облачным небом я прогнозирую, где молния, опасна ли она, и скоро ли развиднеется. Мои предвидения даже удивляют меня, но они дают силы продвигаться в дикой природе. Кажется, что я проникаю на территорию, зарезервированную лишь для фауны. До сих пор Лена никогда не была далеко от человеческого жилья, от дорог между двумя деревнями или одинокими хуторами. Река, до пятисот метров шириной, сближала с другими судами. Эта близость, даже если я её побаивался, бессознательно успокаивала меня. Теперь же лодки – это почти невидимые точки, затерянные в безбрежности. В этом районе нет дорог, а расстояния между обитаемыми деревнями утраиваются, иногда достигая ста пятидесяти километров. Так постепенно проникаю на большой сибирский север.

Делаю остановку у подножия скалы. Хочу снять на камеру утёсы, их причудливые формы и однообразие тайги. Утёс на берегу Лены – это настоящее благословение. Здесь я могу расположиться вдали от леса.

Тёмная линия облаков затягивает солнце, света для съёмки недостаточно. Включаю вспышку, но и её не хватает, чтобы осветить кадр. Настраиваюсь по-другому, под брезентом, который служит крышей, пока дождь выворачивает облака. Прежде всего снимаю соседние утёсы, они напоминают мне профиль большого индейского вождя. Обращаюсь к кинокамере, чтобы объяснить опасность нашего расположения у подножия стены; в это время килограммовый камень падает к моим ногам! Если бы он упал раньше, когда я делал съёмку, моё путешествие закончилось бы здесь. Бегу по траве подальше от опасности, от ветра, который выдувает каменную крошку на высоте ста метров. Под дождём возвращаюсь к Лене, сопровождаемой везде утёсами. Виды вокруг абсолютно нереальные, это храм, где природа выражает себя через красоту: над зеленеющими лугами раскинуты вершины утёсов, отливающие свинцом; на вершине одного из них выдутый ветром набросок руки с указательным пальцем к небу. У меня впечатление, что я среди картин великих художников; подплываю к огромному полотну такого, например, мастера, как Тюрнер. Я в шоке от восхищения. Природа с большой буквы – учитель больших художников. Ни один человек никогда не сможет создать то, что может она. Её искусство непревзойдённо.

Эти величественные пейзажи заканчиваются, когда солнце скользит за горизонт. Теперь – более десяти километров прямой линии. Покрываю её, сопротивляясь встречному ветру. Он треплет волосы и свистит в ушах. Кажется, что кто-то тихо напевает. Сирены ли это мурлычат? Или Лена? Вслушиваюсь, чтобы лучше проникнуть в пение. Это упоение до слез. А если это действительно голос Лены? Моё сознание спорит с метафизикой. Одиночество стесняет меня. В этот момент одна из тысяч дождевых капель касается моих губ. Её влажное и нежное прикосновение похоже на поцелуй. Я тотчас связываю это впечатление с реальным поцелуем и благодарю небо за то, что оно смягчило мою тоску. Наконец, когда пение постепенно исчезает, дождь слабеет, и ветер сушит мои волосы, а над рекой формируется радуга. Она как арка в другой мир. Оборачиваюсь, чтобы оценить пройденный путь. Вижу там туман. Мало-помалу нахожу дар речи и опять доверяюсь Природе с большой буквы. Говорю, что иду не к людям, а к ней, даже если до сих пор страх пытался меня остановить. Добавляю, что люди – это важно, но что я пришёл сюда к ней, к Природе.

Вечер не кончается в этом другом мире. Продолжаю грести, вираж за виражом. У безлесного холма на небольшом откосе появляется дом. К нему не подведено электричество. Может, это приют охотников. Карабкаюсь по крутому склону и захожу внутрь по скрипящей земле. Коляска с разорванной тканью брошена посреди комнаты. Поднимаю голову, вижу на потолке оторванные доски, что-то похожее на чердак. Моё воображение вызывает неприятное ощущение, что кто-то подсматривает за мной в щели, вздрагиваю и бормочу: «Это дом….!» Выскакиваю с бьющимся сердцем. Тайга туманна. Там витает загробный мир. Ухожу, не размышляя, гребу в тумане, пока не нахожу, наконец, берег со спиленными деревьями. Догадываюсь, что другие деревья ждёт такая же участь. Ставлю палатку, хотя и опасаюсь чего-то. Наваленные стволы образуют защиту, которая обещает относительное спокойствие. Летучая мышь летает над водой, и светлячок на камне красиво светит зелёной бирюзой. Всю ночь не сплю. Слушаю скрип деревьев или прогуливаюсь по песку. Говорю сам с собой. Пересказываю себе этот день и рыдаю. Проливаю свои слёзы в Лену, как бы отдавая ей её поцелуй.

Опьянение расстоянием внушает мне впечатление, будто я на реке уже целый год. Суровость ежедневной борьбы, богатой эмоциями, заполняет мою жизнь, укрепляет тело и ум. Понимаю это, оценивая пройденный путь, эти 1.500 километров трудностей, начиная с деревни Кашуг. Шестьдесят дней отделяют меня также от тулонского вокзала, от искренних связей с моими близкими и от парижского метро, где люди проводят часть жизни. Я помню каждую деталь того времени, хотя воспоминания о Франции блекнут, они затмеваются влиянием моего слияния с природой. Все аргументы в пользу этого путешествия не имеют больше никакого значения. Они лишь оправдывали моё намерение, моё желание сбежать. В моей памяти сохраняются сейчас лишь звуки и образы, которые нежно наполняют основное в моей французской истории. Эти последние воспоминания вызывают в памяти любимые лица, уголки природы, моё прованское детство или последние слова по-французски: предупреждение Нины быть осторожным с гостеприимным алкоголизмом русского народа.

Эти последние советы не очень задерживаются в моей голове. Я больше не стою в защитной позе, не боюсь контактов с людьми на реке. Не боюсь также деревень, чужих лодок или кораблей. Меня больше не беспокоит проходящее судно. Даже, когда «голубой дьявол» гонит на меня волны, я всего лишь придерживаю каноэ, чтобы избежать камней. Меня охватила безмятежность.

Приближаюсь к городу Витиму. После восьми дней непрерывной гребли на каноэ вконец измотан. Всё это время путевой дневник был закрыт. Также как и географический справочник, масштаб которого 1 сантиметр на 25 километров не позволяет точно ориентироваться на местности. То-есть я плыл, не консультируясь с ним, предпочитая неожиданно открывать фантазии реки.

Но сегодня, чтобы покончить с этим эпизодом, решил всё-таки заглянуть в справочник. Открывая его, вижу голубой рисунок Лены. Он идёт на восток к городу Ленску, затем спускается на юг и опять поднимается, расширяясь, к Якутску. Долгая дорога к столице Якутии – это начало Верхоянских гор.

Закрываю карты при приближении к Витиму. На забетонированном берегу люди купаются или нежатся на полотенцах. Они загорают, слушая музыку, а я гребу, одетый в свитер. Я плыву вдоль другого берега вблизи широкого притока и после первого беглого обзора открываю весь ансамбль города. Солнце над домами освещает пыль, поднятую городским движением. Город похож на африканское селение, затерянное около пустыни. Приток впадает в реку, поднимая бурную пену и задерживая мусор. Водочные бутылки, консервные банки и разные бумажки загрязняют мутную воду. Измученный полчищами чёрных мух, борюсь с течением в середине Лены, где маневрируют крупнотоннажные суда. В это же время моторная лодка с молодыми людьми идёт навстречу. Они делают круги вокруг меня и, подняв скорость, исчезают в проточном болоте.

На окраине города огромный деревообрабатывающий завод издаёт грохочущий скрежет. При виде этого спектакля я вспоминаю дикие стоянки, находя их чудесными. Прохожу мимо этого гула и трёх неподвижных барж. Человек на мосту наблюдает за мной в бинокль. Приветствую его рукой и объявляю направление: «Тикси!» Он не меняет положение и продолжает приглядываться. Озадаченный, обращаюсь к Природе: «Всё-таки в твоей компании лучше!» – говорю я ей шопотом. Природа услышала моё обращение и преподносит сюрприз, окрашивая в сиреневый цвет заход солнца.

На другой день причаливаю к городу, который называется Пеледуй. Полагаю, что он не такой большой, как Витим. Однако, я должен здесь остановиться, чтобы зарядить батареи кинокамеры и купить хлеб, шоколад и семечки. Эти три продукта стали необходимы в плавании. Я спокоен, так как предыдущие славные встречи ободряют меня идти к людям.

Берег покрыт деревьями, они бросают тень на воду. Несколько домов в листве кажутся покинутыми. Это верный признак приближения к городу. Гребу медленно, будучи готовым обратиться к прохожему. Первый – это молодой человек; он сидит на корме моторной лодки, похожей на огромное каноэ. Его лодка привязана верёвкой к доске, воткнутой в ил, и должна быть около десяти метров. Второй индивид разлёгся на носу лодки, третий же спускается на берег, держа в руке прозрачный мешок.

Приветствую пилота кивком головы и опять удивлён отсутствием ответного жеста. Решительно, невежливые русские неприятны! Но это не мешает им вопить на своих единомышленников, если те слишком медленно переправляются к ним на другой берег. Вдруг я чувствую сильное желание повернуть назад. Но течение держит меня. Спрашиваю того, что за рулём, трудно ли пристать к берегу, и есть ли среди домов продовольственный магазин. Он опять не отвечает и помогает напарнику подняться на борт, придерживая на поводке серого питбуля с клыками в пене.

Сидящий за рулём – шеф этой тройки. Это мужчина лет тридцати, сухопарый, который употребляет не спокойные слова, а лишь беспощадные приказы. В его взгляде несомненная злоба, почти смертельное бешенство. Второй из них огромного роста, с бледным лицом и бритым черепом. Он нежно обнимает свою жуткую собаку. И третий, более молодой и дряблый, на дне лодки, купается в луже стоячей воды. На ногах у него кожаные туфли без носков. Ему с трудом удаётся разогнуться. Я быстро понял, что все три друга пьяны.

Шеф велит мне приблизиться. Чувствую его вероломный взгляд и подчиняюсь, понимая, что попал в западню. Те, кого я боялся встретить ночью на своей стоянке, не пришли ко мне. Я сам, доверчивый, отдался им в руки. Питбуль волнуется. Они с трудом удерживают его, хватаясь за моё каноэ. Моё напряжение растет перед бесполезностью моих слов. Колосс с бледным лицом держится не за арматуру моей лодки, а за брезент. Он так его тянет, что может разорвать на куски. Велю ему взяться за металлическую трубу. Он отреагировал лишь после многочисленных просьб. Опять спрашиваю про продмаг и говорю, что должен плыть дальше. Они меня не слышат. Пилот включает мотор, отплывает, таща меня за собой. Они ведут меня туда, откуда я только что пришёл, к уже потемневшим берегам, где покинутые дома кажутся гротескными. Воображаю худшее. В результате

в одном из сараев они захватывают с собой ещё одну бутылку. Отказываюсь пить, несмотря на угрозы шефа. Выпиваю против своего желания небольшую стопку, зная, что из-за этого глотка навсегда возненавижу водку. Шеф с побитой мордой показывает мне свои дырявые сапоги, вдруг погрустнев. Затем он сравнивает их с моими, непозволительно новыми, и предлагает обмен. Мне удалось сменить тему разговора, обсуждая расстояния, что разделяют города, но наши взгляды выдают ненависть разгорающегося конфликта. Что я могу сделать, чтобы освободиться? Шефом овладевает бешенство. Он вновь, на высокой скорости, выходит на реку, мало заботясь о волнах, которые раскачивают моё каноэ. Прошу его замедлить ход, но он даже не смотрит в мою сторону. Цепляюсь за его лодку, а колосс держит мою. Шеф останавливается, как мне кажется, перед центром города под ошеломлёнными взглядами зевак.

Он приказывает третьему из собутыльников проводить меня в магазин, местный продмаг, а я в это время ищу среди зевак подходящее лицо. При виде полного безразличия теряю надежду на спасение. Совершенно точно банда знакома горожанам, которые не вмешиваются в посторонние дела. Шеф настаивает, чтобы я высадился и принес ему ещё алкоголь. В этот момент я не мог собраться с силами, чтобы бежать. Я не мог также оставить в руках этих злоумышленников свою экипировку. Тогда я вынимаю из кармана 500 рублей, деньги, предназначенные на покупку продуктов, и протягиваю им купюру с безразличным взглядом. За эту цену, к большому разочарованию колосса, он согласен меня отпустить. Оба собутыльника ругаются, обзывают друг друга, а я сбегаю, не оборачиваясь. Течение выносит меня прямо к носу корабля, но я ловко избегаю столкновения. Гребу, как каторжник, чтобы город позади окончательно исчез из вида. Плыву до следующего поворота, где надеюсь укромно спрятаться. Гребу по унылым местам, опасаясь, что история ещё не закончена, и что эти злоумышленники могут настигнуть меня позднее. От следующего города меня отделяют сто километров. Ищу, где бы спрятаться, но Лена не помогает мне. Её берега, белые от гальки, лишены болот, ручьев или притоков.

На вираже слышу шум мотора, оборачиваюсь на город, что мне угрожал. С бьющимся сердцем узнаю силуэт гигантского каноэ с тремя мужчинами. Они преследовали меня пять километров. Хотят ли они вернуться, дождаться ночи, чтобы сцапать меня в темноте? Или они решили отстать от меня? Моё выживание зависит от способности управлять кризисом. Представляю, как я забился в тайгу, чтобы провести ночь без огня; как делаю оружие – копьё, нож и западню для тех, кто хочет моей смерти. Готов защищаться. Так я рассуждаю, плывя ещё 20 километров по реке, и не замечаю своего напряжения.

На исходе этих двадцати километров встречаю на берегу мужчину. Он один со своей лодкой. Не оборачиваюсь, когда он обращается ко мне. Но он настаивает и произносит слово «чай». Незнакомец приглашает меня разделить с ним его питьё около привязанной лодки. Неожиданно я соглашаюсь, чувствуя себя в безопасности рядом с ним. Тут же рассказываю ему о своём злоключении. Это крепкий взрослый мужчина; он способен победить троих бандитов, что меня обобрали.

– Я очень расстроен этой историей, – говорит он грустно. – Трое против одного…

– Да ладно, не важно! – говорю я, удовлетворённый.

– Нет, это важно, – возражает Николай. – Это люди из моего города. Я чувствую себя задетым…

Затем он произносит фразу, которая положила конец моим страхам перед подобными неожиданностями:

– Успокойся, это всего лишь эпизод в твоем путешествии.

Теперь я сваливаюсь со своего чёрного облака. До сих пор я был ещё в напряжении, готовый к бою. А Николай открывает передо мной счастливое будущее и предлагает свою помощь. Он хочет отвезти меня в Пеледуй:

– Ты можешь зарядить батареи у меня, использовать интернет, купить необходимую провизию.

Отказываюсь, не хочу возвращаться. Но он так настойчив, что я позволяю уговорить себя.

Мы тщательно маскируем каноэ и весь мой багаж в тайге и отправляемся на его моторке, запомнив место. Его лодка снабжена гидролокатором, который отмечает на 60 метров глубину Лены, а также присутствие косяков рыбы. Николай не усидчивый рыбак. Его страсть – фотография, а специальность – электричество. Друзья называют его «Осветитель». Плывем вдоль большого судна. Узнаю, что оно весит 5.000 тонн, что оно было сделано на Волге, и что оно прошло по Арктике, чтобы добраться до этих мест.

Проходим 20 километров до Пеледуя. Николай ведёт меня на сцену «преступления». Оставляет меня, не зная об этом, как раз там, где я купил свою свободу. Теперь атмосфера совсем другая. Николай уходит пешком за своей машиной, оставив меня на берегу на четверть часа. Я держусь за кусок брезента, наполовину засыпанного песком, и улыбаюсь ребёнку в рваных трусах, который купается среди ржавого железа. У своих ног нахожу часы. Они в хорошем состоянии. Не хочет ли город компенсировать мне 500 украденных рублей? Соглашаюсь на этот обмен, хотя не предполагаю пользоваться ими, так как решил путешествовать, ориентируясь лишь на природу.

Николай возвращается на своём вездеходе и везёт меня по разбитым улицам Пеледуя. Трое бандюг больше не появлялись. Действительно ли это всего лишь исчерпанный эпизод моего путешествия? Задаю себе этот вопрос, заходя в дом Николая, лаская его собаку Майкла; принимаю горячий душ и наслаждаюсь тарелкой жареной рыбы. Вопрос испаряется в тот волшебный момент, когда светлые глаза Лены встречаются с моими. Лена – это дочь Николая. Речная Лена не помогла мне спрятаться, потому что она ждала меня в этом доме в виде девочки с ангельским личиком. Как это возможно – увидеть здесь такой контраст между убийственным взглядом шефа троицы и глазами этой незнакомой девчушки по имени Лена?

Всю ночь просиживаю с Николаем у компьютера. Он не хочет включать интернет. Мы рассматриваем его фотографии. Те, что на стенах комнаты, запечатлели заснеженную реку. Одна фотография вертикальная! Так река похожа на профиль старика; на другой – бабочка кружит около горящей свечи; затем – ворон с открытым клювом и красной глоткой. Николай – известный русский фотограф, много раз премированный. Я очень оценил и другие фотографии. Он убеждает меня, что странный свет на небе, над лесом принадлежит неопознанному летающему объекту. Сибирские космические пришельцы вновь дают знать о себе. Другой снимок отражает двойное зелёное свечение на листве: «Это таежные дьяволы,» – доверительно сообщает Николай.

Засыпаю на диване уже под утро, заинтригованный этим двойным зелёным свечением. Николай будит меня в восемь часов, после грозы. Молния разрушила немало электрических столбов, лишив Пеледуй тока.

Прощаюсь с Леной, хотя не так уж и хочется возвращаться на реку. Тяжёлое испытание – покинуть безопасный дом Николая. Однако, ухожу. Сажусь в хозяйскую машину, в которой, пересекая город, Николай должен найти обрыв и поваленные столбы. Один мы находим посреди дороги. Николай починит его после того, как отвезёт меня на место нашей встречи.

Через час после жестокого сражения с комарами, чтобы вызволить мой багаж из леса, мы с грустью расстаёмся. Николай предупреждает, что Лена опасна, скоро она достигнет четырнадцати километров в ширину. Он удаляется первый. Один на берегу, чувствую, что всё приобретённое доверие испарилось в Пеледуе во время жуткого напряжения и противостояния этим трём молодчикам. Пятьдесят километров отделяют меня теперь от следующего города, но мне понадобится более трехсот, чтобы прийти в себя. Удастся ли воспрянуть духом? Лишь гостеприимство Николая и нежный взгляд Лены внушают мне надежду на восстановление.

Гребу без удовольствия. Не знаю, что может вернуть мне присутствие духа. Жизнь на борту с постоянной, интенсивной борьбой за выживание на протяжении многих дней сделала меня равнодушным. Больше не разговариваю с вещами. Они кажутся мне бесчувственными, неинтересными. Из-за их застывшего состояния они все холодны. Покинули меня мои товарищи по путешествию или они тоже травмированы опустошающим инцидентом в Пеледуе? На правом борту моего «корабля» много шрамов от борьбы с тремя злодеями гигантского каноэ; к тому же они долго тащили меня за собой, и брезент порвался во многих местах. Никак не могу избавиться от этого воспоминания. Оно неизгладимо и каждый раз напоминает об осторожности. Я больше не заставляю себя делать жёстким свой взгляд, напоминая самому себе Рустама, моего приятеля по Транссибирской магистрали. Пережитой эпизод – это настоящая травма для меня. Она была до Пеледуя, может быть, другая – после? Найду ли я в себе достаточно новых сил, чтобы не забросить путешествие?

Лена не проявляет себя ничем. Я могу надеяться, что она преподнесёт мне что-нибудь чудесное, какой-нибудь яркий знак, который осветит мой дальнейший путь. Но она весьма довольна собой и несёт меня к другим испытаниям, к большому городу под названием Ленск. Чтобы избежать его и пополнить запас провизии, решаю посетить скромную деревню. Первая, по имени «Ярославская» окутана густым туманом. За рядом сосен – дома в центре, они едва видны. В конце селения на пустыре свалено ржавое железо. Затем, дальше, можно разглядеть бесцветный фасад блочного дома. Похоже, что жители не случайно выгнали это сооружение на окраину. Должно быть, это типичный след пережитой эпохи. Продолжаю, не останавливаясь, свой путь. Для первого контакта после травмы мне нужна деревня, к которой я почувствую немедленное доверие.

Кажется, Шамра приняла это условие. Тут живёт не более четырёхсот человек, и положение её идеально. Деревня расположена в нескольких сотнях метров от реки, что позволяет спокойно проникнуть в прибрежные заросли. Жду, когда рыбак на моторке скроется за островом, и скольжу среди высокой травы, чтобы получше спрятаться. Затем по лугу выхожу на деревенскую дорогу. Коровы пробираются по грязи, навстречу едет трактор. Им управляет старик с хорошим лицом. Спрашиваю, где можно купить продукты. Он указывает направление. Решительно продолжаю путь, по дороге встречаю двух девочек, которым задаю тот же вопрос. Они показывают дом и, смеясь, исчезают в тёмных сенях избы.

Это не типичный магазин, но частный дом, приспособленный под коммерцию. Уже семь вечера, и дверь закрыта. Но она тут же открывается после того, как несколько молодых любопытных людей, услышав иностранный акцент, решили побеспокоить хозяйку. Все вокруг улыбаются. Мои мешки быстро наполняются провизией, и я ухожу, тоже улыбаясь всем этим дружеским лицам. Эти люди не представляют себе, чего мне стоило приблизиться к ним. Возвращаюсь к себе и открываю пакет с конфетами, которые мне подарила продавщица. На фантиках Дед-Мороз сидит на серебряных санях, их тянут олени прямо в небо. Этот добрый наивный рисунок вызвал у меня слёзы. Вообще-то уже неделю я готов заплакать. Лена вернула мне это умение, напомнив чистые детские эмоции.

Чтобы поддержать меня, природа тут же дарит мирный пейзаж, ожидаемый покой. Вхожу в район, где тайга уступает место величественным утёсам. Один из них облит янтарным солнечным светом. Приближается ночь, и я выбираю приют. Прибрежные расщелины скал покрыты мхом. Над ними летают вороны. Одно судно расставляет сигнальные панно и буи, нарушая природную гармонию и заставляя меня сменить берег.

Теперь, как и раньше, опасаюсь любого человеческого силуэта. Но группа скал хорошо меня укрывает. Устраиваюсь в пятидесяти метрах от выступа гладкой стены, он предохраняет от камнепада. Высохшая земля плохо поддаётся установке палатки. Огромные комары мешают есть. Гоняю их полотенцем, обмахивая лицо, как Слава обмахивался своим веслом. Этот лагерь уверенно укрывает меня, и я продолжаю успокаивать себя.

Утром резко проснулся, разбуженный странным звуком. Огромный валун скатился неподалёку со скал, имитируя животное рычание. Таково моё утреннее пробуждение.

Теперь сорок километров отделяют меня от Ленска. Там 14.000 жителей, и, разумеется, немало злоумышленников. Таковы мои размышления, когда ко мне вплотную подошёл сторожевой катер. Гребу спокойно, изображая равнодушие. На катере выключают мотор и качаются на воде. Нервное напряжение усиливается. Раздражённый, я резко оборачиваюсь и вижу лежащих молодую женщину и девушку, обе в купальниках, которые тут же меняют моё настроение. Пилот с чубом ищет мой взгляд, два мальчика сзади рыбачат. Это отдыхающая семья, которая пришла проверить притоки Лены в поисках хорошей рыбы. Для меня это обычные люди, ценящие радости солнечных дней, представляют новый образ жизни на реке.

Девушка фотографирует меня, а пилот предлагает отвезти в Ленск. Просто он хочет облегчить мне жизнь, привязав каноэ к своему катеру. Так, за тридцать минут, вместо восьми часов, я покрою расстояние до Ленска. Соглашаюсь, в первый раз со времени отъезда.

Бросаю канат ребятам, они привязывают его к кольцу, и вот мы поплыли. Несмотря на предосторожности Бориса, главы семьи, который буксирует меня на низкой скорости, волны рискуют перевернуть каноэ. Борис показывает на свободное сиденье. Я перебираюсь к ним на борт под тёплыми взглядами всей семьи. Мы пропускаем корабельную шлюпку, но она двигается опасно для нас. У меня на каноэ часть вещей не закреплена, и если мой «корабль» перевернётся, я теряю видиоаппаратуру, карты и мои записи. В результате решаем подтянуть каноэ, чтобы крепче его держать.

Наконец, очень спокойно я могу наслаждаться быстрым мельканием берегов. Семья окончательно вырывает меня из Пеледуя с его бандитскими угрозами. Множество белых цистерн с горючим сигнализирует наше прибытие в Ленск, а капли страшной грозы догоняют нас в пути. Я не сомневаюсь, что при виде приближающейся грозы Борис предложит мне своё гостеприимство.

Жители Ленска с опасением ждут весеннего наводнения, оно здорово поднимает уровень реки, угрожая бедствиями. Ледоход на Лене опасен. Я помню небольшие айсберги вдоль берегов сразу после отплытия из Кашуга. Это было 24-го мая, и я плыл мимо лесов, искорёженных льдом, который несла разлившаяся река. В этот период года природа наиболее враждебна и выпускает на волю своих собственных демонов.

Ночью 17-го мая 2001 года, когда семья Бориса спала на первом этаже своего дома, огромная льдина, растянувшаяся на более, чем 80 километров, заблокировала город. Воды Лены и её притоков за час поднялись на 14 метров выше уровня безопасности. Было затоплено пять тысяч домов, и четыреста человек погибло в этой катастрофе. Борис успел перевести свою семью на крышу.

Военные русские самолеты бомбили на следующий день ледяную пробку, используя двухсотпятидесятикилограммовые бомбы. Операция была успешна, но в тот же день после обеда прошел сильнейший дождь, настоящий потоп, который обрушился на район, уже наводнённый. Эти следующие одна за другой катастрофы заставили половину населения бежать из города на юг края. Таких переселенцев было более десяти тысяч. Борис и его семья выжили. Они любят свой город, не покинут его и готовы его восстанавливать.

Гроза, что следовала за нами по пятам, не слабеет. Уже два дня льет без перерыва. Я укрыт с семьёй на очаровательной дачке, которая служит столовой, спальней, кухней и сауной. Небольшое пространство очень сближает нас. Жену Бориса зовут Лили, она казашка и непрерывно готовит вкусные блюда. Мы не дегустируем их, мы едим их непрерывно в течение всего дня. У них есть сын Сергей, семнадцатилетний парень, который бегает за девочками. Между двумя свиданиями он всё же не забывает заняться моим каноэ. Он интересуется заплатами, которые поставил на брезент, потому что нос моего «корабля» поврежден трещинами и разрывами ткани. Ещё есть Саша, второй ребёнок Бориса; Саша говорит по-английски и служит переводчиком для всей семьи. Это красивая русская девушка двадцати лет, только что вышедшая замуж за Александра. Свадьба была отпразднована в Москве, сразу после катастрофы. Пережитое всё ещё продолжает занимать умы, так оно всех потрясло. Во всяком случае каждый год вскрытие реки угрожает жизни города. Представляю, какой страх вызывает проливной дождь, который часами размывает и заливает дороги.

Приклеиваюсь носом к окну и ещё больше ценю комфорт безопасности. Кажется, время остановилось с тех пор, как я вошёл в эту дачку. Размышляя о тысячах километров, которые отделяют меня от Ледовитого океана, спрашиваю себя об опасностях всё расширяющейся реки. Через несколько сот километров при приближении к Якутску ширина Лены станет более четырнадцати километров. «Преодолею ли я эту огромность?» Чтобы поддержать своё упорство, говорю Борису, что уеду завтра, несмотря на дождь.

Дача – это место временного проживания, так как рядом уже стоит трёхэтажный дом. Борис построил его собственными руками с помощью друзей всего за два года. Комнаты обиты панелями, но ещё без мебели. Я сплю в одной из них на надувном матрасе; рядом комната Сергея, забитая электроникой, и комната молодых. Это один из лучших домов квартала. Два первых этажа сложены из кирпича, чтобы дом лучше противостоял наводнениям. Третий этаж из дерева и должен служить стратегическим убежищем в случае поднимающейся воды. Здесь же сложен запас продуктов и лекарств.

Борис работает в «косметике». Это позволяет семье жить широко, гораздо лучше, чем многие другие. К тому же у него есть вездеход, полученный прямо с китайского завода. Видя это материальное благополучие, я предполагаю, что мой хозяин занимает важный пост в косметической лаборатории. Я расспрашиваю его на эту тему, перечисляя названия престижных марок. Саша переводит и начинает смеяться. Её перевод вызывает взрыв смеха всей семьи. Что смешного я сказал? Борис решает отвезти меня в город, чтобы показать свои помещения. Там я обнаруживаю две бутички, похожие на газетные киоски во Франции. Они не более трёх квадратных метров, где симпатичные девушки продают предметы туалета. Это бритвы, зубная паста, краска – всё разложено в пакетиках на полках. Как Борису удалось финансировать свой роскошный дом в 300 квадратных метров с помощью такого простого дела? Я знаю, что не государство помогло ему построить жильё. Если президент Путин был в Ленске после катастрофы, чтобы выделить жертвам специальные кредиты для восстановления, политическая мафия новой демократии не сделала свою работу по распределению средств. Помощь государства осела в карманах мафиози.

Мы заканчиваем осмотр киосков, устроенных вдоль стены ангара, в котором располагается овощной рынок, мясной магазин и разные лавочки, где бабушки торгуют продукцией со своих огородов. Здесь я закупаю провизию для себя, расспрашивая Сашу о русской мафии:

– Слово «мафия» не всегда имело негативный смысл. До революции мафия не состояла из бандитов. Это были кланы уважаемых семей.

Борис вмешивается в разговор:

– Плохая мафия всегда была в России. Она приспосабливается к своему времени и прячется за демократией. Я же поставил дом сам с верными друзьями.

Мы возвращаемся домой, бегло осмотрев город после потопа. Я благодарю провидение, что встретил на своём пути эту семью. Без неё я бы прозябал два дня на затопленных берегах. Оцениваю эту удачу ещё сильнее, когда Борис приглашает меня попариться в сауну. Русская баня окончательно избавляет меня от стресса. Сижу за общим столом, на теле обычное банное полотенце, рядом мои хозяева в том же одеянии, около – столик с яствами, и мы спокойно вкушаем время, которое, кажется, остановилось.

Уже знаю, что Лили, Саша, Александр, Сергей и Борис – мои друзья. Мне будет очень их не хватать. Они показывают мне фотографии и рассказывают свою жизнь. Вот Лили раскинулась на черноморском пляже, тело полностью покрыто лечебной грязью. Саша и Александр страстно целуются на тротуарах Москвы, Сергей вытаскивает щуку в 10 килограммов на берег ленского притока, а Борис наполовину голый на снегу в сибирскую зиму.

– В этот день было 30 градусов мороза, – подчёркивает он.

На следующий день, без разговоров, я готовлюсь к расставанию. Оба парня ставят на прицеп каноэ, потому что Борис хочет отвезти меня от Ленска на 20 километров. Наблюдаю, не вмешиваясь, за их действиями. Семья продолжает заниматься мной. Мы едем по мокрым городским улицам, добираемся до леса. По дороге – разрушенные деревенские дома. Среди них замечаю туалетную кабинку, зацепившуюся за вершину электрического столба. Поваленные дома свидетельствуют о силе наводнения, пережитого людьми в 2001 году. Борис говорит, что три деревни полностью были опустошены этой катастрофой. Земляная дорога тянется на 100 километров, потом исчезает в тайге. Лена течёт дальше, пробираясь сквозь тайгу, в новые, абсолютно дикие места. Пришло время прощаться.

– Через три ближайшие деревни ты встретишь хутора, где живут якуты, они редко видят иностранцев, – предупреждает Борис, крепко пожимая мне руку.

Я с трудом удерживаю слёзы. Решаем поехать одновременно, каждый в свою сторону. Иду к реке, к полосе тумана, который сразу же поглощает меня. В тумане вижу лишь на 50 метров. Ленск и семья Бориса теперь лишь прожитый эпизод путешествия.

Тайга изрыгает из своих лесистых недр сотни ручьев. Вода течёт отовсюду, сочится от подножия сосен или падает каскадами из каменистых расщелин. Множество лесных источников несёт воды, пришедшие с небес. Дождь из растаявшего снега охлаждает сейчас воздух и моё лицо. Всё это грозит опасно поднять уровень реки. Гребу с чёрными мыслями на уме: гигантская волна опрокинет мой скромный бивуак, и меня поглотят глубины Лены, когда я буду барахтаться, пленённый палаткой. Выходя из тумана, успокаиваюсь при виде нефтеналивного судна. Итак, я всё же вблизи огромных кораблей, активной жизни реки и неожиданных встреч. Если б во мне не было жажды приключений, я не мог бы зайти так далеко в своих страхах. Эта жажда – мотор, который вовлекает меня в события богатые, как я знаю заранее, эмоциями. Но эмоции связаны часто с опасениями, ибо схватка с дикой природой, с одиночеством и конфронтация с нравами незнакомого населения не привычны для меня. Обыкновенный человек, как я, согласившийся приспосабливаться вопреки всему, должен заставлять себя преодолевать эти проблемы.

Лицом к лицу с трудностями я подтверждаю термин одного хорошего писателя, который описал состояние, названное им «блаженством печали». Это чувство охватило меня при виде деревни Сальдикель, третьей деревни, указанной Борисом. Здесь я вижу красоту прошедшей драмы. Хутор вырисовывается через занавес тумана. Остовы домов поднимаются на десятки метров посреди разбитых, пустынных улочек. Тишина захватывает меня, даже если чудится иллюзия эха, пронёсшегося хаоса, чудовищной волны, похоронившей людей. Моё одиночество посреди слишком широкой реки под похоронными небесами, моё состояние общего изнеможения, а также воспоминания о семье из Ленска, внимательно поддержавшей меня после катастрофы, – всё это подчёркивает драматическое настроение. Случайно бросаю взгляд на противоположный берег и обнаруживаю там крест, который усиливает мою тоску. Он поставлен в память о душах, унесённых рекой, а у меня впечатление, что я вижу их блики на поверхности воды.

Проплываю мимо креста и устраиваюсь за кустами. Они хорошо маскируют меня. Три грозовых дня полностью изменили климат. Чтобы заснуть при температуре около пяти градусов, напяливаю на себя всю одежду. Сибирь – экстремальная страна. Разница в сто градусов разделяет сибирский холод и летнюю жару. Этот разрыв постоянно провоцирует климатическую нестабильность. Моё продвижение на каноэ может продолжаться лишь до середины сентября, когда в Арктике начинается сибирская зима. Следовательно, для меня начался бег против часовой стрелки, даже если я не люблю спешить. Однако, я соглашаюсь на это, потому что обещал моему «кораблю», что приведу его к солёным водам Океана.

Пять градусов охладили пыл комаров. Остаётся лишь горсточка непримиримых, которых укрощает лимонный одеколон Лили. Я мало сплю промозглой ночью, но утром открываю, что уровень воды понизился. Несмотря на обильные дожди и тысячи таёжных ручьев, впадающих в Лену, её уровень не поднялся. Это обескураживающее наблюдение подтверждает мою невозможность предвидеть поведение природы и напоминает также об осторожности, потому что непредсказуемость может сыграть со мной злую шутку, если я стану невнимательным.

Освежил лицо в воде странного цвета. Русло Лены образовано скалистым плато ярко-красного оттенка. Этот оттенок напоминает мне впечатления предыдущего дня. Неужели я только что умылся окровавленной водой? Определённо путешествие по Лене не перестаёт подсовывать мне острые ощущения. Эта беспокойная смесь, без сомнения, результат моего одиночества, которое всё больше с каждым днем.

Шесть часов непрерывной работы упорядочивают мои мысли, даже если я постоянно жду подвохов со стороны реки. Они не замедлили появиться в виде очередного креста. Будто небо решило регулярно напоминать мне о бренности всего живого. Знаю, что путешествия часто вызывают размышления о бытии, о Боге, но я не религиозен, хотя и признаю церкви с молящимися. При этом уважаю Природу с её добрым и злым характером.

Итак, очередной крест находится на вершине церкви, а она окружена дикими травами и стоит посреди покинутой деревни. Безжизненные дома не были разрушены весенним половодьем. Их немного, и они объединены солидной электрической линией. Решаю расположиться на другом берегу, чтобы убедиться вечером в отсутствии жителей. Вечерние сумерки не вызывают никакого движения. Лишь издалека доносится ржание пасущихся лошадей. На следующее утро, едва проснувшись, опять пугаюсь. Какой-то хищник сует морду в мою одежду, пропахшую пищей. Когда он исчезает, я выползаю из палатки, перевожу дух и развожу костёр. На противоположном берегу по-прежнему нахожу церковь в призрачной деревне.

Поднимаюсь на 500 метров вдоль берега, но сильное течение не позволяет высадиться. Тогда я пересекаю реку и оказываюсь среди болотистых зарослей в километре от деревни. Здесь полно крупной рыбы. Иду пешком по затопленному лугу. Деревня пустынна. Ни одной лодки у берега, ни одного дымка из печи. Но встреча всегда возможна, ибо сибиряки привыкли жить везде и нигде.

Моё внимание привлекает стела за белой оградкой. Три чёрно-белых портрета молодых мужчин на мраморной доске, букет сухих цветов. Удивлён их совершенно европейскими лицами. Автомобильный руль около памятника, среди корней, объясняет причину их гибели – автомобильная авария. При этом тут нет дороги, а те, что русские используют, не позволяют превышать 30 километров в час. Продолжаю неуверенно путь с чувством, что проникаю в запретную зону. Раздаётся глухой шум. Лошади укрылись в пустых помещениях барака, чтобы избежать жары. Подхожу к церковной двери, где рядом вьется пчелиный рой. На двери железная доска и пять выгравированных строчек на кириллице объясняют историю святого места. Римские цифры указывают на XIX век, остальное я не могу перевести. Войдя внутрь, констатирую, что в церкви склеп. Внутри чисто, земля осела, как если бы по ней часто ходили, и одна могила наполовину присыпана. Дневной свет проникает сквозь квадратное окно и освещает скульптуру ангела на могиле. Он вдохновляет меня на молитву, которую я адресую семье в Ленске.

«Кто похоронен здесь?» – возникает вопрос в атмосфере этого успокаивающего места. Я ухожу умиротворённый, пропитанный позитивными волнами чувств. Вскоре на камнях перед рекой встречаю двух мужчин. Они раздеты, ноги раскинуты. Нет ни палатки, ни лодки, ничего поблизости, что могло бы сказать, откуда они пришли. Они не поднимают руку, чтобы ответить на моё приветствие. Я следую своей дорогой, не размышляя об их нескромной ситуации, и решаю вернуться на противоположный берег. Тут Лена более двух километров шириной, но посреди дороги есть остров, он послужит мне привалом. Здесь я обнаруживаю три пустые лодки, спрятанные в траве. Мелкий пляжный песок окаймляет берег острова и радует глаз. Говорю себе, что именно здесь можно переждать очередную грозу. Однако, отбрасываю этот приятный совет и продолжаю переплывать реку. Несколько редких грозовых облаков появляется в абсолютно голубом небе. Ветер разгоняет скромную серую облачную массу, как вдруг неожиданный дождь захватывает меня как раз посредине реки. Внезапно ветер меняет направление. Поднимается настоящая буря, её мощь всё усиливается, грозя отправить меня в воду. Лена темнеет, ветер вздымает её волны, которые грубо бьются в левый борт. Каноэ больше не подчиняется мне. У меня нет сил выправить его, чтобы плыть против ветра. Таково неистовство природы, ну, а я гребу и представляю катастрофу: моя экипировка тонет и моё тело вместе с ней; я бьюсь на поверхности, а корабль не видит меня и проходит по моему телу. Как раз на середине появляется корабль, он идёт против течения, но его капитан может спутать меня с волной. Гребу из последних сил, громко разговариваю сам с собой: «Давай, давай, держись!» Я максимально сконцентрировал волю и силы, что позволило сохранить равновесие и добраться до берега. Мои титанические усилия в течение получаса стоили в этот раз целого дня гребли.

Что же произошло? Был ли я неосторожен, не послушавшись своего же собственного совета? Или мне мешает усталость? Призывает ли меня Лена к порядку, сигналя об опасности чёрной бури, когда нельзя пересекать реку? Задаю себе множество вопросов, в то время, как вновь отправляюсь в путь, послушно следуя вдоль берегов…

Плотность событий со времени встречи с Борисом быстро отодвигает от меня неприятное происшествие, пережитое в Пеледуе. Даже если я знаю, что «нахождение в заложниках» у трёх недоброжелателей ещё долго и неотступно будет напоминать о себе. Это история, которую можно было бы принять и за шутку, но травма, нанесённая ею, нарушает мои положительные впечатления, которые я постоянно испытываю в России.

Утром шестьдесят пятого дня на реке мне захотелось побеседовать с моими товарищами по путешествию. Один из них – маленький плюшевый медвежонок, подаренный тулонской подругой и тихонько лежащий со дня моего отъезда на дне рюкзака. Устанавливая его на носу байдарки, доверяю ему роль вперёдсмотрящего и присваиваю имя Слава, в память о встрече с бездомным артистом из Киренска, который хлестал себя в бане берёзовым веником. Теперь мои одинокие беседы обращены к этому новому молчаливому другу.

Продвигаюсь вперёд по реке в то время, как одна за другой нас окружают постепенно три грозы. Сплошные полосы дождя воздвигают огромную стену, которая перекрывает все дороги. Молния освещает чёрные небеса и заставляет нас прижиматься к берегу. Если молния придвинется ближе, буду спасаться в роще. Редкие капли барабанят по брезенту лодки и орошают Славу первым крещением. Предупреждаю его, что наша поездка – дело непростое, и что он встретит трудности похуже дождя. После ожесточённой борьбы стена ливня пробита. Проникаем вглубь освещённой солнцем зоны и направляемся к деревне Дабан.

«Ты встретишь посёлки, населённые якутами. Будь внимателен! Они у себя.» Слова Бориса звучат в моей голове при приближении к Дабану, населённому на 80 % якутами. Здесь мне необходима остановка, чтобы закупить провизию и благодаря этому избежать Олекминска, города в 20.000 жителей, расположенного вниз по течению в двух днях пути отсюда. Спрашиваю мнение Славы по этому поводу. Он не отвечает прямо, но качает головой в знак согласия. Причаливаю к склону, который выводит на раскорчёванное поле. Возможно, деревня прячется в глубине луга. В предыдущие дни я заметил, что якуты ставят свои дома на землях, хорошо удалённых от реки. Без сомнения, они лучше русских знают нрав Лены. Двое мужчин выходят из леса и пересекают луг. Они в рабочей одежде, в поношенных резиновых сапогах с деревянными граблями на плечах. Их ходьба возбуждает ненасытность летающих насекомых. Приближаясь к ним, вижу, что их лица облеплены комарами. Но мне кажется, что комариные укусы ничуть их не беспокоят. Предлагаю им мой лимонный лосьон, но они равнодушно отвергают его. Без сомнения, они иммунизированы с самого детства. Затем они продолжают свой путь, предварительно объяснив мне, что их жёны находятся в пятистах метрах отсюда на маленьком островке, и настаивают, чтобы я заехал к ним перекусить. Благодарю их, интенсивно отмахиваясь от насекомых. Комары преследуют меня до лодки.

Несколько дальше, вниз по реке, вновь ставшей необжитой, где не было ни одной приметы находящейся поблизости деревни, какой-то человек выскочил из леса и присел, как хищник, за круглым валуном. Это был маленький русский, мускулистый, с располагающим лицом, обнажённый до пояса, в джинсах и кроссовках. Он делал мне знаки приблизиться. Я согласился выслушать его, предупредив Славу, что надо оставаться бдительными. Человечек по имени Алексей пальцем указал мне на приток, шириной в тридцать метров, который он хотел бы пересечь. Чтобы помочь ему, я маневрирую с трудом, скребя дно веслом. Вдруг он проворно запрыгивает в байдарку и садится напротив на мокрые рюкзаки. Его лицо в двадцати сантиметрах от меня, и он чрезвычайно доволен своей ловкостью. Я отвечаю смехом на его возбуждение и гребу с большими предосторожностями, чтобы не перевернуться – лодка плохо реагирует на дополнительный вес. Переправившись на противоположный берег, он тут же ловко выскакивает и исчезает в лесной чаще так же быстро, как и появился.

Жёны тех двух якутов, что я встретил раньше с граблями, рыбачат на каменистом острове, который был бы затоплен, если бы Лена поднялась всего лишь на двадцать сантиметров. Как и Алексей, они одаривают меня приветливыми улыбками. Почему Борис предупреждал быть настороже? До сих пор я не встретил ни одного недружелюбного взгляда. Напротив, определённая ясность и простота контрастируют с нередко хмурым настроением русских. Я расспрашиваю якуток о деревне, не намекая на еду, обещанную их мужьями. Во всяком случае, мне достаточно трудно объяснить, что я знаком с их супругами. Женщины показывают, что деревня находится сразу же за поворотом, к которому я направляюсь. Пройдя его, замечаю новые силуэты на берегу. Пять девчат болтают, собирая букеты цветов. Проезжая, не могу не поприветствовать их. Они тут же определяют мой акцент и забавляются, окликая меня до тех пор, пока я не оказaлся слишком далеко. Потеряв лодку из виду, они встают и идут по берегу следом за мной. Возвращаются они в деревню или ждут, что я причалю, чтобы поболтать еще?

Водяной насос с толстой трубой позволяет мне пришвартоваться. Я предвидел, что деревня не будет видна с реки. Так и оказалось. Она находится в километре на опушке густого елового леса. Доверяю Славе охранять наши вещи. У меня отчётливое чувство, что я больше не один.

Мои бесконечные монологи с ежедневными радостями и осложнениями изменились. Бессловесный Слава обладает тайной властью общения. Всякий, кто в одиночку проникает в Храм Природы, через три-четыре недели начинает разговаривать с предметами.

Чистота якутской деревни удивительна. Нет нагромождения железок, отбросов, обезображивающих окружающую красоту. Напротив, домики прекрасно гармонируют с природой и между собой. Селение дышит спокойствием, жизнью, которую до сих пор я нигде не почувствовал. Для сравнения надо сказать, что общая бедность русского населения ответственна за горы повсеместного мусора, за постоянно накапливающиеся отбросы, а ужасное состояние дорог и взяточничество – это бич России.

Молодой человек на лошади, проезжающий по переулку, дополняет ощущение естественности, которое излучает деревня.

– Три продовольственных магазина сегодня закрыты, – объявляет мне всадник. – Но вы можете зайти к частникам.

На клочке бумаги он рисует краткий план и продолжает свою неспешную прогулку. Наконец, после многочисленных увёрток, дабы избежать собачьего лая и клыков, – никто не защитит меня, так как деревня пустынна, – нахожу указанный дом. Частную лавочку обслуживает девочка-подросток, которую страшно стесняет моё появление. Её смущают странные слова, употребляемые мной. К счастью, присутствующий здесь мужчина, более терпеливый, нежели девчушка, помогает мне сделать покупки. Но их недостаточно, чтобы обойти Олекминск. Я ухожу, размышляя о необходимости новой остановки через два дня.

Пока я спускаюсь в долину, шквальный ветер доносит тяжёлый шум грозы, собирающейся над холмами. Несколько неистовых порывов вызывают беспокойство за каноэ. Если вырвется крепление, лодку унесёт на середину реки. Но моё беспокойство исчезает при виде «корабля». Он не один. Есть невозмутимый Слава, но также мальчуган лет двенадцати. Он стоит на берегу, в нескольких метрах от лодки, и смотрит на мой путевой дневник, плавающий в воде. Я тут же вылавливаю его, раскладываю, чтобы просушить, и знакомлюсь с Самом.

– Кто ты? – спрашивает он на прекрасном английском.

– Меня зовут Филипп. Я плыву на байдарке по Лене. Ты говоришь по-английски?

– Да, я изучаю английский в школе в Якутске, – отвечает он, оглядывая небо. – Можно я останусь с тобой во время грозы?

Неожиданный вопрос заставляет меня присмотреться к нему повнимательнее. Это мальчик-якут с кругленьким личиком. Он более медлителен, нежели дети его возраста. Его спокойные, степенные движения и поведение удивляют меня, пока он умным взглядом созерцает природу, уже бушующую вокруг нас. Он предлагает спрятаться от дождя около двух челноков. На дне первого в дорожной сумке он находит старую куртку, напяливает её, и мы прячемся во втором под навесом. Гроза беснуется. В этом пристанище мне нравится чувствовать Сама, прижавшегося ко мне плечом. Его типичный профиль воскрешает на мгновение великолепные образы якутской души. Так, окружённые потоками воды, мы проводим час, пока солнце не позволяет, наконец, выбраться наружу.

– Я промок, – говорит Сам, трогая свои штаны. – Пробегусь немного.

На прощание он пожимает мне руку и убегает в залитые водой луга. Он бежит, чтобы согреться, тогда как я гребу к противоположному берегу. Сам бежит до опушки и исчезает в лесу.

– Какой удивительный ребёнок! – бормочет Слава.

– Он прав. Отныне, когда мне будет холодно, я тоже буду бегать, как Сам!

Теперь мой ум переключается со встречи на дрожащую поверхность реки. Я решил перебраться на другой берег, не консультируясь с небесами, и вот сейчас настойчивый ветер угрожает перевернуть меня. Разве уже недостаточно Чёрной Бури, предупредившей об опасностях, присущих этой великой реке? Но в конце концов Природа остаётся милосердной. Она сопровождает меня до берега, обещая больше не угрожать.

«Маленькая Лена» в деревне Качуг стала теперь «мать Лена»! Воды и небо сливаются. Их союз скрепляется зеленоватой береговой линией. Она едва заметна и исчезает в тумане. Гребу вдоль неровного берега. Это не прямая линия, а бесконечные гигантские изгибы и повороты, которые накручивают лишние километры. Несмотря на грандиозный пейзаж, замечаю три стоянки: здесь, в глубине островов, люди заготавливают сено на всю зиму для своего скота. Плывя, слышу, как один лохматый употребляет слово, которое я узнаю со встречи с тремя злоумышленниками: «Сюда!» Он хочет, чтобы я подошёл к ним. Это слово отталкивает меня, повергая в тревожное состояние. Не отвечая, гребу дальше, стремясь найти укромное место. Высокие заросли хорошо меня скрывают. Но вода тут грязна из-за серой пены. Не могу пить эту воду, не могу приготовить так необходимый мне суп. Ложусь растревоженный, усталый, с беспокойством о следующем дне – мне предстоит выйти в город Олекминск. Если ночью меня одолевают тревожные мысли, то я, разумеется, понимаю, что часто сам порождаю свои страхи. Я объединяю их и приписываю им сигналы опасности. Даже шумы, которые сам произвожу, пугают меня. Когда, лежа в палатке, задеваю ногами брезент, мне кажется в кромешной темноте и абсолютной тишине, что кто-то приближается ко мне; когда трава шуршит под ветром и царапает дверь, я жду нападения; а когда сухая ветка скребёт потолок палатки, замираю от страха в предчувствии нападения медведя. В эти моменты, скованный боязнью, я совсем не шевелюсь и пытаюсь понять причины шумов, с ужасной безнадёжностью ожидая реальное столкновение с голодным медведем. Просыпаюсь утром в холодном поту. Тяжёлые шаги ломают лесной ковер и увеличивают мой страх. Хватаю бидон с бензином, подарок Бориса, и зажигаю полено, погасшее ночью. Привожу в порядок свою стоянку, заботясь о деревьях, что приютили меня, и оберегаю их от огня. Новый дождь освежает воздух. Река очистилась от пены и крупного мусора. Съедаю последний суп, потом несколько ложек мёда. У меня больше нет ни продуктов, ни топлива для огня, ни батареек, ни спрея против комаров и особенно – нет больше сил. Каждое движение причиняет мускульную боль. С трудом поднимаюсь на ноги. Остановка в Олекминске- абсолютная необходимость. Даже если страх встречи со злоумышленниками преследует меня. Следовательно, надо обдумать дальнейшие действия. Я не буду подплывать прямо к городу, но буду двигаться вдоль берега. Буду избегать старого жилья, пока не найду больших новых деревянных домов с параболами. Буду продолжать путь вплоть до встречи с женщиной, дедушкой, с семьёй, где есть дети.

Начинаю двигаться с учётом моих утренних страхов. Две женщины идут по осыпи позади моего привала. Они направляются к группе, занятой укладыванием ящиков на борт моторки. Это они топали по лесному ковру; а я-то думал, что это медведь слоняется вокруг палатки. Выходит, всегда есть более простое объяснение. В любом случае убеждаюсь, что огонь предохраняет от медведей, потому что до сих пор ни один зверь не проявлял себя. Если я буду стараться поддерживать раскалённые угли вплоть до ночлега, я смогу спать спокойно до самой Арктики.

Берега песчаны. Вместо тайги дюны тянутся вплоть до холмов, как если бы пустыня Гоби пришла сюда окаймлять Лену. Чахлые стволы с чёрными безлистными ветвями поднимаются на вершинах холмов, создавая унылый пейзаж. Гребу, защищённый от дождя пончо. До города пять часов. Низкий тонус заставляет меня опять вынуть банку с мёдом. Восполняю силы каждые полчаса. Щедрый ветер дует в спину и облегчает работу. Благодарю его. На пляже появляется лагерь, человек около брезентовой палатки готовит что-то в кастрюле на огне. Ребёнок-якут один со своей удочкой. Национальная ли это привычка? Или, может быть, мальчик всего лишь пользуется каникулами, чтобы порыбачить? Он смотрит на меня без всякого интереса и забрасывает на глубину леску с наживкой. Несколько дальше останавливаюсь на липком песке, здесь берега сделали настоящий приют для каноэ. Вижу линию домов, их достаточно много, значит, город близко. Ветер удаляет грозу, и погода как раз, чтобы сфотографировать волнообразные дюны. Река вновь обретает своё величие. Гребу два часа, вплоть до ясных очертаний города. Олекминск тянется по берегу, переходящему в долину. Лодка с мачтой, но без паруса – впервые вижу такую на реке, – обгоняет меня на небольшой скорости; затем катер морщит спокойную воду. Причаливаю последним.

Первые четыре дома растут на глазах при моём приближении к западной окраине города. Решаю подойти к ним, повторяя про себя «Женщина, дедушка, семья с детьми». Обращаюсь к небу за помощью. Никогда ещё я так не крестился. Бог – это опора, которую я использую, не будучи верующим. Я взываю к человеку, к Иисусу, который, может быть, гнездится где-то в лабиринтах моего сознания и моей психики. Моя молитва услышана, ибо, высадившись у подножия четырёх домов, я как раз спасаюсь от ветра и новой грозы. Девочка одна на гальке. Она несёт красное ведро, улыбается очень приветливо и сразу же вызывает доверие. Стучу в первую калитку, не слышу ответа. Но двигаюсь к дому вслед за девочкой. В окне появляется человек. Он оборачивается ко мне, когда я бросаю застенчивое «Привет!» Это якут…

Олекминск под небесным разбушевавшимся потопом, но я смеюсь над ним. Моё снаряжение спрятано под перевёрнутым каноэ в саду якутской семьи и останется там три дня. Вокруг меня во внутреннем дворе, где я укрываюсь от дождя вместе с семьёй, незнакомые лица. Тут два неразговорчивых мальчугана лет десяти, они прячут свой взгляд под кепками. Когда один из них поднимает, наконец, голову, я вижу испуганное выражение. Я никогда не предубеждён в своих суждениях, но спрашиваю себя сейчас, счастливы ли эти дети. Есть также небольшого роста женщина, которая не расстаётся со своей кожаной сумкой, где сложены её документы, которые она часто перекладывает. Она – хозяйка дома и мать детей. Её муж-пьяница, давно покинул семью. «Он бродяжничает где-то в большом городе в поисках выпивки,» – доверительно рассказывает якутка. Я не в состоянии воспроизвести её имя. Впрочем, не могу произнести ни одного имени и членов семьи.

Около мальчиков сидит брат хозяйки дома. Это приветливый человек с испитым лицом. Кажется, он победил в себе страсть к водке, ибо следы дебошей почти не видны. Ещё есть старая женщина, она курит длинные сигареты; а также ангельского вида девочка, непрерывный смех которой развеивает обстановку.

Эти лица пробуждают воспоминания моих встреч во время предыдущих путешествий. Если якуты тюркского происхождения, то черты их лиц и характера ассоциируются с такими народами, как инуиты Канады или индейцы. Эта семья похожа на те, что я встретил на юге Дакоты или на северо-западе Канады. Их узкие глаза, матовая кожа, разрушительные следы алкоголя и равнодушие – общие элементы. Я не утверждаю здесь что-то негативное, я лишь констатирую факты. Я не упускаю случая напомнить здесь о геноциде, который причина исчезновения индейских племен или инуитов. Якуты, наоборот, не пережили геноцид, это лишь вторжение модернизма в глубину их нравов, связанных с природой, что разрушило их естественность. Хозяйка звонит своему другу Виктору, двухметровому украинцу, который везёт нас в центр города на своём такси.

Оплачиваю покупки и захожу в холл гостиницы. Он странно наклонён. Действительно, его стены от самого основания стоят под углом в тридцать градусов. Подпорки кое-как поддерживают сооружение, которое угрожает обвалиться. Якутка, что привела меня сюда, следует за мной по пятам, выхватывает из рук 500 рублей, которые я протянул хозяйке гостиницы, и настаивает, чтобы мы поднялись в номер. Она хочет проследить всю процедуру оплаты и заполнить формуляр, думая, что я не способен общаться. Во время оплаты она утаивает 200 рублей. Один иду в комнату, вставляю ключ, чтобы запереться, как вдруг сильный стук сотрясает дверь. Это пришла сопровождающая меня якутка, чтобы проверить мой приют. Крайне любопытная, она не забывает порыться и в некоторых моих вещах. Не вмешиваясь, наблюдаю за её жестами; я слишком рад быть тут, в этой небольшой удобной комнатушке. Она же садится в кресло, чтобы провести здесь два часа в ожидании ужина. Очень деликатно прошу её уйти, она уходит, прихватив мой последний пакет с семечками. Как только дверь закрылась, меня охватил жуткий смех. Наконец, я один и могу расслабиться. Такого со мной не было после ледяного отеля в Качуге.

В продолжение трёх дней моего выздоровления в Олекминске я забыл Лену, каноэ, снаряжение. Даже не забочусь о ремонте лодки, настолько я хочу забыться и отдалиться от своей экспедиции. Брожу по улицам или валяюсь на кровати. Утром ухожу по запасной лестнице, потому что якутка ждёт меня на ступенях отеля. Ей хочется опустошить мои карманы. И ей немало удалось за эти три дня. Ибо каждый раз она оставляет себе сдачу, помогая мне расплачиваться за такси и покупки. И просто выпрашивая деньги. Всего ей удалось выманить у меня 1.500 рублей. Однако, это не помешало мне оценить её внимание.

Заглянув к ним домой накануне отъезда, я обнаружил, что члены семьи чистят мою экипировку. Они открыли мешки, опустошили их и повесили сушиться. Всё содержимое моих рюкзаков они разложили вокруг каноэ в центре сада как трофеи, привезённые издалека. Каждый член семьи восхищался предметами, которые я использую. Хозяйка дома натянула на себя пончо, изображая клоуна, брат имитировал греблю, бабушка рылась в коробке с провизией, дети лазили по каноэ, а девочка играла, бросая Славу как мяч о стену. На короткое мгновение я рассердился, видя это вторжение в мои личные вещи. Но взял себя в руки и согласился на их помощь.

Короткое пребывание в городе заканчивается, к тому же я чувствую уже апатию к бездействию. Если моё тело требует иногда передышки, то оно также зовет меня к активности. Я больше не могу оставаться пассивным. Борьба с бездействием заполняет сейчас мой ум и тело. Это Лена зовет меня. Она напоминает, что моё ближайшее будущее находится на её водах, а не на улицах Олекминска.

Русский город, который я изучил один, без всякой защиты, помогает мне зарубцевать раны от плохих встреч. Тут я учусь понимать жизнь обитателей, разумно оценивая её опасности. Я понял городскую проблему, связанную с отсутствием работы. У государства нет никакого интереса к этим маленьким сибирским городкам. В то же время богатства вокруг неисчерпаемы: нефть, уголь, железо, огромные возможности гидроэнергетики, а также значительные лесные запасы. Эти богатства заморожены в ущерб сибирякам, влачащим жалкое существование. Олекминск похож на город после бомбёжки.

Отъезд приобретает реальные черты. Якутская семья и толпа незнакомых людей собирается на берегу. Наполняя каноэ провизией, я с беспокойством констатирую, что оно здорово протекает. Успокаиваю мою хозяйку-якутку, что займусь ремонтом несколько ниже по реке. Виктор, украинец, дарит мне набор для ремонта дыр в брезенте, клей, стеклобумагу и половину воздушной камеры. Он уговаривает меня принять его приглашение доехать до центра Республики Саха – Якутска, который находится в шестистах километрах отсюда. Но Лена уже уносит меня, а я поднимаю руку, приветствуя зевак на берегу. Небо серое. Три дня в Олекминске погода была хорошая, и вот опять небеса грозят дождём. Непогода встречает меня там, где я её оставил. Таким способом Природа желает мне счастливого пути.

Гребу по почти прямой линии 600 километров. Иногда река слегка изгибается к северу, постепенно расширяясь, так Лена становится максимально широка – 14 километров! К счастью, многочисленные острова уменьшают впечатление гигантизма. Стараюсь держаться южного берега, потому что здесь нет ни одного селения. Противоположный же берег забит деревнями, которые разрастаются, превращаясь в городки вокруг столицы Республики Саха – Якутска.

Более двухсот тысяч жителей ждут меня на этом будущем привале. Следовательно, я размышляю, проходя шестьсот километров от Олекминска, о тонкой стратегии, которая позволит мне осторожно слиться на улицах города с этим сибирским муравейником. Муравейник повышенного риска, потому что Якутск – самый криминальный город России. Моя стратегия проста: остановить плавание в одной из первых деревень, связанных с большим городом дорогой, а потом сесть на автобус. Я хорошо уловил слова Николая: «Маленькие деревни – маленькие проблемы!» Якутск – огромный город. Здесь я должен приготовиться к движению по реке вплоть до Арктики, что приведёт меня к концу путешествия по землям наименее гостеприимным на планете.

«Добраться до Якутска – это уже победа над собой.» Мой плюшевый медвежонок Слава не комментирует мои выраженные вслух мысли. Он хотел, чтобы я оставил его девчушке, которая свернула ему шею. Вооружаю его деревянным копьём, это – чтобы он простил меня, и убеждаюсь, что район, в который мы вступаем, по-настоящему дик. «Мы с тобой будем совсем одни перед лицом этой никогда нами не виданной грандиозности.» Редкие лодки на другом берегу так далеки, что я едва о них догадываюсь. Если бы не звук моторов, невозможно было бы узнать об их существовании. Мои возможности позвать на помощь ничтожны. «Надеюсь на тебя, Слава, ты должен предупредить меня об опасности.» Наконец, он отвечает: «Я займусь медведями!»

Чтобы лучше использовать течение, иду в пятидесяти метрах от берега. Отличный ветер подгоняет меня. Часто подправляю направление, потому что Лена стремится вынести меня на середину. Плыву мимо песчаных гор до тысячи метров высотой. Они покрыты осыпями, мхом, а ниже – небольшими сосенками, которые окаймляют стремительную Лену. Затем берег на протяжении примерно шести километров становится плоским, удобным для жилья. Здесь до горизонта тянутся великолепные леса. Ветер всё ещё дует мне в спину и, кажется, не нагоняет облака. Это настоящий сибирский мистраль. Если бы у меня была мачта с парусом, я побил бы все рекорды.

Шесть часов спортивной навигации, когда непрестанно надо бороться за то, чтобы лодка не перевернулась, привели меня к огромным валунам. Они преграждают дорогу. Уровень реки понижается каждый день, и дно оказывается на поверхности. Гребу крайне осторожно, чтобы лодка не задела острые камни. Но вскоре попадаю в сильные течения. Они порождены многочисленными притоками, которые завихряются среди огромных порогов. Ищу возможный проход, разуваюсь и пешком пересекаю эту зону, таща за собой каноэ. Итак, с большим напряжением я преодолеваю этот громадный перекат, но легкий поворот предшествует очередному чудовищному перекату. Теперь я гребу от одной необъятности к другой.

Поздним часом, почти ночью причаливаю к одному из тех негостеприимных мест, которых я так опасаюсь. Едва ступаю на берег, как, удивлённый, замечаю ребёнка в чёрном. Девочка неподвижна, она грустно смотрит в мою сторону. Что она делает здесь, вдали от жилья в наступающих сумерках? Медленно приближаясь, понимаю, что это не человек. Это обыкновенный сучковатый пень, скульптура природы, одна из тех галлюцинаций, что приходит с наступлением ночи. В таком одиноком месте образ ребёнка, кажется, предупреждает об опасности.

Вообще природа из своих подручных средств может создать любые, иногда страшные формы. Позже даже возникает впечатление, что они движутся. Но я никогда их не беспокою. Я оставляю их в покое.

Несколько дальше всё же заставляю себя обследовать берег, но следы прогуливающегося медведя останавливают мой энтузиазм. Возвращаюсь к реке и, наконец, выбираю пляж, вдоль которого идёт судно. Подтягиваю к костру ствол массивного трехметрового дерева и знакомлюсь с новыми насекомыми. Они похожи на комаров, их писк ещё тоньше, но они не кусают. У них длинное брюшко и чёрная волосатая головка. Есть также удивительная особенность. Они реагируют на вибрацию голоса. Если я пою им известный русский припев «я люблю тебя», они исчезают, как безумные!

Огромность не оставляет меня. Она лишь испытывает до конца дня, накапливая усталость. Но уже с утра я вновь с энтузиазмом воспринимаю её. Музыка хорошо поддерживает меня в одиночестве ежедневных трудов.

В те моменты, когда нужна поддержка в борьбе со встречным ветром, я вновь и вновь слышу в наушниках песню Лео Ферре, который повторяет «Спасибо, дьявол!» Когда же Лена успокаивается и освещается заходящим солнцем, меня сопровождает музыка «Кармина Бурана». Низкие голоса перекликаются с таёжными лесами и дивными тонкими звуками небес. Царственные воды Лены обращаются к рыбам, а я напрягаю слух, чтобы лучше понять язык и музыку Природы.

Погружаясь в эту бесконечность, чувствую, что необычные эмоции сменяют одна другую. То под нахлынувшими семейными воспоминаниями я счастлив, что скоро конец моим скитаниям; а то, измученный встречными ветрами в этом диком краю, теряю присутствие духа. Эти сильные эмоциональные перепады, сопровождаемые музыкой, обогащают душу. Именно поэтому каждое утро я вновь и вновь рассчитываю на эту безбрежность.

Пройдя на весле дневную норму, выделяю время на поиски привала. Этот час соответствует положению солнца, когда оно приближается к горизонту, потому что часы, найденные в Пеледуе, я так и не использую. Места, что я прохожу теперь, часто не вызывают доверия. Нахожу смущающие детали: то тайга слишком близко, то берег слишком широк, а то трава очень уж густа… Эти требования удерживают меня на реке, а свет в это время блекнет и погружает меня в тревогу. Найду ли я приют? Задаю себе этот вопрос уже почти семьдесят дней, и, к счастью, все мои поиски приводят каждый раз к успеху. Это воодушевляет.

Через 240 километров после Олекминска нахожу идеальное место. Это крупная галька на берегу в 60 метров, где река отступила, понизив летний уровень воды. Рядом ручей с обильной чистой водой. Широкая, в десять метров, осыпь нанесла земляной холм. Раскидываю палатку рядом с осыпью и скалой, чтобы защититься от сибирского мистраля.

Ночью кто-то с лодки замечает мой костёр. Открываю молнию палатки и ищу в темноте силуэт лодки. Замечаю её, когда она приближается к берегу. Двое вылезают и громко говорят, направляясь ко мне. Спешу одеться, так как они уже рядом. Возмущение тем, что мой покой нарушен, даёт силы противостоять их опьянению. Реагирую медленно, хотя моя неспешность раздражает наиболее старого из них.

– Паспортный контроль! – повторяет он жёстко.

Не реагирую и подбрасываю дрова в огонь, потому что воздух ледяной. Если водка греет визитёров, то я трясусь от холода. Старый орёт так сильно, что клочья пены лезут изо рта. Не позволяю на себя нападать и спрашиваю, какое право имеет он контролировать меня:

– Ты из милиции?

Мой вопрос ещё больше озлобляет его. Мы стоим лицом к лицу. В результате напряжение спадает, потому что огонь перекинулся на его брюки; тут он соображает, что тоже закоченел. Тогда, чтобы согреться, он ложится у огня.

Его русский друг Андрей – высокого роста, похожий на плюшевого медведя, идёт в лодку за водкой и паштетом; Казбек – кавказец, умиротворённый теплом костра, успокоенно рассматривает меня. Мы кладём обрубок пня на камни и раскидываем ночной праздничный закусон. Соглашаюсь есть и пить в их компании. Этот дуэт далек от подозрительного трио из Пеледуя. Казбек пьян, но добр. В его взгляде нет убийственного бешенства, что я заметил у шефа банды. Показываю ему свой документ и даже не опасаюсь повернуться к нему спиной, когда он точит нож. Я не боюсь его присутствия. Отношения двух друзей, которые выпивают и плавают по реке всегда вдвоем, забавны. Казбек журит Андрея, когда тот хочет выпить ещё. Андрей защищается, уходя в себя и глядя подобострастно на друга. Инфантильные отношения двух приятелей комичны. Они провоцируют мой сумасшедший смех, поскольку и я сам охотно пью теперь с ними. Андрей ползет по земле к палатке. Он хочет провести ночь в тепле. Я тяну его за ногу, напоминая, что это мой дом.

Неповоротливые дебаты задевают проблемы России: работа, отсутствие дорог между деревнями, расовые и национальные конфликты. Казбек подбирает три берёзовые ветки:

– Ты белый. Твоя кожа бела, как эта кора. Андрей – украинец, он тоже белый. И я, кавказец, белый, как снег.

Он поднимает три ветки, что представляют нас, и находит четвёртую, коричневого цвета:

– Эта ветка – якут. Она не белая!

Андрей молчит. Он украдкой смотрит на своего друга и лукаво улыбается. Казбек повторяется много раз, лицо его хмуро, он ломает якутскую ветку, будто хочет уничтожить народ. Стараюсь его урезонить:

– Якуты – такие же люди, как ты…

Видя единое мнение обоих собутыльников, молчу. Понимаю, что алкоголь усиливает эмоции, но всё-таки не извиняю их. Что сделали якуты, чтобы их так ненавидели? Даже необыкновенная приветливость Бориса не помешала ему задеть их. Неужели и в Сибири есть определённый расизм? И не насаждался ли он не только русскими? Потому что до сих пор ни один якут не говорил плохо о других. Во время моего путешествия в Северную Америку я слышал такие же речи – американцы оскорбляли индейцев, например, на юге, в Дакоте. В этой священной земле, близкой к горам, белый человек выбил скульптуру в скалах – символ своей самостоятельности, своего суверенитета.

Канадцы употребляли такие же оскорбления в адрес инуитов. Оказывается, русские ведут себя так же. Неужели белые считают себя лучше из-за цвета кожи? Уже заранее знаю, что якуты не разочаруют меня. Потому что ни индейцы,

ни инуиты никогда не были враждебны ко мне. Преходящая неприветливость американских племён связана с их зависимостью от наркотиков, которые они употребляют, чтобы забыть, что они всё ещё зависят от геноцида. Объяснил это моим незваным гостям, как мог.

В конце концов, оба приятеля поднимаются с сырой земли и покидают мой привал. Тепло обнимаю их. Казбек крепко сжимает меня в своих объятиях, а Андрей заводит мотор, готовясь к отплытию. Сумеют ли они, шатаясь, найти свою дорогу в ночи? Их силуэты уменьшаются и постепенно исчезают. Моя дорога короче, но я не в состоянии идти. Кажется, что вход в палатку удалился на сто метров, когда он лишь в двух шагах. Ползу по мокрым камням и начинаю раздеваться, так как меня охватывает удушающий приступ жары. Холодная галька освежает кожу. Меня тошнит, после этого я засыпаю.

На другой день эффект от выпивки мучает меня весь день и мешает отправиться в путь. Использую этот день вынужденного отдыха для ремонта лодки. Наклеиваю на корпус брезент, адезивную ленту, куски камеры, подаренной Виктором, шофёром такси из Олекминска. Каноэ в удручающем состоянии. Солнце выбелило и ослабило брезент. Нос лодки полностью покрыт заплатами, потому что я не поднимаю её, когда перетаскиваю из воды на сухой берег. Если бы у меня была ткань на замену, мои опасения были бы меньше, а так я сомневаюсь, что мой «корабль» может доплыть до Арктики. Если же это удастся, он заслужит тысячу похвал.

Корабль из семьи «голубых монстров» остановился перед великолепными скалами. Его сходни позволили пассажирам спуститься на мелкий пляжный песок. Некоторые теперь разминают ноги, другие курят сигареты, провожая меня глазами. Скалы тянутся вдоль Лены высокой пятидесятиметровой стеной, доходящей иногда до воды. Пики желтоватых утёсов поднимаются над красными стенами. Грани, почерневшие от стекающей воды, контрастируют с плитами известняка невероятной белизны. Из трещин, покрытых мхом, стекают каскады, придавая всему пейзажу экзотический вид. Это лишь начало великолепного спектакля, потому что скалы протянулись более, чем на сто километров.

Русским, что за мной наблюдают, кричу «добрый день» по-французски. Их внимательные взгляды выражают любопытство; меня воспринимают как существо в гигантском зоопарке, которое можно наблюдать в естественной обстановке. «Марсианин на борту плывущей ракеты!» – говорю я своему дорожному компаньону, другу Славе – плюшевому медвежонку, который вовсе не оценил следящие за ним взгляды. Это русские туристы, которые, возможно, живут в Якутске. Их присутствие подтверждает, что я вхожу в наиболее урбанизированную зону реки. Каждый день замечаю всё больше судов. Но они не беспокоят меня, потому что широко раздвинувшиеся берега оставляют каждому достаточно места.

Пройдя мимо восхищённых зевак, делаю передышку, как раз перед входом в грот. Надо, чтобы он был достаточно тёмным, чтобы можно было снять первобытную живопись бронзовой эры. Вход – это вертикальное и узкое отверстие метров пятнадцати. Внизу на мелких камнях образовалось что-то вроде естественных ступеней. Продвигаюсь, как если бы я оказался во дворце. Карабкаюсь по осыпи и останавливаюсь в пяти метрах от темноты. Каменный блок, висящий над входом, угрожает свалиться при малейшей вибрации. Отменяю визит.

Изоляция, в которой я живу каждый день, делает меня осторожным. Знаю опасность нехороших ран. Утром, чтобы разжечь огонь, я поднял толстое полено, внезапно оно покатилось. К счастью, я успел отскочить. Но однажды мимо меня пролетел острый деревянных сук, похожий на бандитское лезвие. Обыкновенный порез может оказаться смертельным. Чувствовать своё тело истекающим кровью, в то время, как твоё судёнышко посреди реки, было бы трагическим концом.

Медленно двигаюсь вдоль ровного берега. Повсюду – вертикальные утёсы или райские пляжи. Внезапно их сменяет лунный пейзаж. Песчаные дюны поднимаются до опушки леса и перекрывают мне дорогу. Эта полоса песков выступает из реки, так как уровень воды всё время снижается. В результате мне придётся грести посредине, удаляясь от твёрдой земли на многие сотни метров. Вероятнее всего, это передвигающиеся пески, они образовали временный остров до пяти квадратных километров. Приближаюсь к нему.

Небо сегодня исключительно красиво, оно светится под лучами щедрого солнца – всё толкает меня на беспечность. Но новый ветер, с юга, несёт меня на середину реки и тащит за собой чёрную тучу. Всё происходит так же быстро, как низвергающаяся лава из проснувшегося вулкана. Моя беспечность немедленно испаряется, ищу твёрдую землю, чтобы причалить, но остров сопротивляется всем моим стратегическим попыткам. Продолжаю плыть в поисках убежища, слабо рассчитывая на то, что гроза изменит свой маршрут или прольется заранее. Но несмотря на мои молитвы, огромная облачная масса преследует меня. Как это возможно – заполнить так быстро такие ясные небеса? Стена воды поперёк реки длиной в сотню километров перемещается на глазах. Дождь падает не вертикально, но вихрем. Чувствую первое дыхание бури. Вопреки логике решаю высадиться на временном острове. Мгновение гроза медлит, затем внезапно обрушивается на остров. Ветер налетает на лодку, которая повернулась к нему боком. Цепляюсь за неё, когда её поднимают сильные порывы. Ветер усиливается, теперь он несёт не дождь, но мелкий град. Он хлещет меня по лицу и мешает наблюдать за бурей, чтобы предвидеть её размах. Не смерч ли это, что скоро снесёт меня на километр отсюда, в середину ледяных вод? Я погребён под песком и речной водой, которая быстро заливает остров. После «чёрной бури» вот она «белая буря»; она грубо напоминает, в какой стране я путешествую. Это Сибирь. Иногда, когда река, как растительное масло, я забываю это, становясь абсолютно спокойным, даже беспечным.

К счастью, ещё раньше я получил урок «чёрной бури» и никогда больше необдуманно не пересекаю реку. При таком шторме даже сто метров невозможно продержаться на середине Лены. В конце концов, трудности таких неистовых гроз связаны с положением, в котором я нахожусь, когда они разыгрываются. И если песчаный остров может засыпать меня, я знаю, что, по крайней мере, я здесь не утону.

Mожно считать, что я потерпел кораблекрушение. Середина «циклона» проносится, не задевая меня, и удаляется, оставляя радуге задание возродить мои надежды. Ветер спадает, но ещё рано выходить к реке. Пересекая остров пешком, стараюсь не дышать песчаными завихрениями, тяну лодку волоком через мокрые дюны. Откуда пришла ко мне энергия стойко бороться с плохим настроением Природы? Это инстинкт выживания или возбуждение борьбы? Надо любить неистовство грозы, чтобы, не боясь, сохранять улыбку сопротивления. Я уже знаю, что город Якутск завоюю не без борьбы.

Н аконец, песчаный о стр ов выв одит меня на б ер ег. Закрепляю «корабль» в глубине залива со стоячей водой и поднимаюсь к роще. Здесь раскладываю палатку, предвидя новый потоп. Пятьсот метров гальки отделяют меня от каноэ. За три часа борьбы с «белой бурей» подкралась ночь. Развожу огонь, заставляю себя поесть. Усталось полная. Я оставил каноэ, плохо закрепив. Оно может быть унесено подъёмом воды или сильным водоворотом. Но нет сил вернуться, чтобы лучше его привязать. Нет сил оторваться от огня и пройти в кромешной тьме пятьсот метров.

Впрочем, беспокойство не оставляет меня…

На завтра продолжал дуть сильный ветер. Лена била в берег тёмными волнами. Прислушиваясь к далёким бурунам, жду, когда она успокоится. Речное волнение порождает новые звуки, которые моё изобретательное воображение трансформирует в галлюцинации: когда я дремлю у костра, слышу детский голосок, взывающий о помощи. Ребёнок играет на реке и может утонуть… Иногда я хотел бы оглохнуть.

Скольжу по камням до выбеленного ствола. Тащу его, наблюдая за побережьем. Лагерь, где я застрял после «белой бури», абсолютно дикий. Надвигается вторая ночь, и я боюсь хищников в засаде. Эта фобия медведей, которая преследует меня с первого дня на реке, подсказывает необходимость, сразу по прибытии в Якутск, купить сигнальное ружьё. Им можно будет испугать животное, а также позвать на помощь в случае бедствия.

Моя палатка стоит на краю непроходимого леса, перед стеной потрясающей растительности. Зелень переполняет зрение, а цветы ярких оттенков похожи на живописную лаву. Это сверкающая палитра. Картину дополняет ручей, он снабжает меня чистой питьевой водой. Благодаря ему мне не приходится идти к реке. К тому же он обходит берег, создавая миниатюрную дельту.

С трудом перетаскиваю бревно, бросаю его в огонь. Оно загорается и выдаёт моё присутствие моторке на противоположном берегу. Слышу, как заводят мотор, вижу, как плывут в моём направлении. Неужели это опять русские, желающие угостить меня водкой? Складываю снаряжение в палатку, пока двое карабкаются по откосу. Это якуты, одетые как таможенники. Замечаю на их рубашках официальную эмблему якутских властей: голубой круг, в центре которого ребёнок на красной лошади с флагом. Они осматривают мой прибранный лагерь, расспрашивают, что я тут делаю, пока, наконец, не понимают, что я иностранец. Появляется девушка-якутка. Её зовут Марианна. Она говорит мне «добрый вечер» по-французски без русского акцента. Разговаривая с ней, узнаю, что это блестящая студентка иркутского университета. Она предупреждает меня, что я у ворот национального парка, и что вход туда запрещён. Конечно, соглашаюсь, не споря, очарованный этой симпатичной девушкой, говорящей по-французски. Уже три с половиной месяца, как я не обменялся ни одной фразой на родном языке.

Пока я беседую с Марианной, наиболее солидный из двух мужчин, шеф со снисходительным видом (его зовут Валентин), консультируется со своим блокнотом, чтобы посчитать цену моего визита; в это время его молодой напарник (Николай) ходит по цветочным зарослям в поисках диких ягод. Он бродит от одного куста к другому и не боится подойти к тёмному лесу. Николай – настоящий беззаботный кролик, который знает всю пользу тайги. Валентин назначает мне заплатить шестьсот рублей за четыре дня гребли на каноэ в заповеднике. Расплачиваюсь, замечая, что полено начинает обжигать ногу Валентина.

– Я разжигаю сильный огонь, чтобы защититься от животных, – говорю Марианне, пока мужчины стараются притащить мне дрова.

Они это делают за меня, сложив всё в яме среди камней в десяти метрах от палатки.

– Боитесь ли вы тут? – спрашивает девушка.

– Да, боюсь, потому что место впечатляет, но у меня нет оружия для защиты.

– Во всяком случае вы очень смелы, оставаясь здесь в полном одиночестве, – говорит она, обозревая, обеспокоенная, дикие окрестности.

Слежу за её взглядом и беспокоюсь в свою очередь: «Конечно, я слегка сумасшедший!»

Трое бдительных гостей уезжают на своей лодке, оставляя меня с моим одиночеством. Теперь оно беспокоит меня ещё больше, чем раньше, ибо слишком пропиталось словами Марианны и заботливым отношением Валентина и Николая. До сих пор якуты опровергают злословие, услышанное в предыдущих контактах. Плавание по их территории реально внушает мне спокойствие.

Наступает ночь. Больше не думаю ни о приветливом лице Валентина, ни об улыбке Марианны. Меня преследует тягостный страх перед медведями. Вспоминаю сцены телерепортажей на эту тему. Мой личный опыт не такой уж страшный, даже если однажды мне и пришлось спасаться на дереве от чёрного медведя. Это было в Манитоба, где я путешествовал с другом. Но средства массовой информации иногда зловещи. Например, существует запрещённая видеокассета, которая показывает отрывки катастрофических событий со смертельным исходом. Это фактически документы медиков или архивы спасателей. К сожалению, у меня была возможность увидеть, как гризли пожирал человека. Как успокоить себя, если на ум приходят такие опустошающие душу воспоминания? Кое-как перевожу дух, добавляю в огонь ещё одно бревно и провожу ночь не в палатке, но на свежем воздухе, расположившись на гальке. Закрываю лицо одеялом; через небольшую щёлочку наблюдаю за уснувшей Леной. Подглядываю за ней одним глазом.

На заре, складывая распорки палатки, слышу мощный хруст веток. Меня охватывает дикий ужас. Неподвижно застываю, боясь увидеть хищника. Но ничего не происходит, кроме ужасного чувства, что кто-то наблюдает за мной. Затем с вершин небольших холмов раздаётся рычание. Оно похоже низкими тонами на хрип готовой прыгнуть кошки. Обыскиваю глазами глубину подлеска. В этот момент я – лось, который знает, что он добыча. На самом деле чувствую себя преследуемым. Усталость ли это провоцирует паранойю, или, может, это реальность? Ищу ответ на вопросы, что мешают закончить сборы. Подбрасываю в огонь дрова, мелкие ветки, чтобы ещё на час поддержать костёр. Остаётся сделать самое трудное: перенести за два раза всю экипировку в каноэ. Это значит, что надо отойти от огня на пятьсот метров и идти по пустынному берегу. Следовательно, здесь я буду идеальной целью для медведя. Подстёгнутый инстинктом к выживанию, ищу лучшее решение: надо перевернуть ситуацию и стать охотником. В результате иду на берег с горящей веткой в руках, правда, на полдороге она гаснет. Так я прохожу самые мучительные в жизни пятьсот метров. Неужели именно здесь произойдет то, о чём с таким опасением я писал в начале этой книги? Улетит ли отсюда моя крылатая душа на небо, чтобы заметить на берегу мой труп, раздираемый медведем? Неужели здесь сбудутся эти тревожные сны?

Наконец, каноэ отдаляет меня, живого и невредимого, от берега. Издали гляжу на остров. Нахожу его великолепным. Но говорю себе, что, если бы не «белая буря», я никогда бы не выбрал подобный привал. Он как раз полная противоположность идеальному привалу.

Моё восприятие реки неоспоримо связано с моим настроением. Но я не знаю, что влияет на что. То ли моё плохое настроение не воспринимает грозу, то ли гроза мучит меня. Иногда музыка, что я слушаю, заставляет голубеть небо; или, может быть, это небо вызывает музыку? Задаю себе эти вопросы в то время, как вхожу в национальный парк «Ленские Столбы». Способен ли я вызвать небесные потрясения силой внушения? Тяжёлый труд порождает невольные размышления, они ведут меня к метафизике.

– Ты всего лишь обыкновенный человек, – ухмыляется вдруг Слава; он повернулся ко мне спиной, привязанный на носу каноэ. – Ты не шаман, способный вызвать дождь.

– Ты прав! Конечно, это гроза меняет моё настроение, а не наоборот.

– После твоего путешествия на каноэ по Сибири ты будешь лучше знать самого себя, – добавляет он иронично. – Но надо ещё долго размышлять, чтобы достичь власти шаманов.

– Что ты знаешь об этом? Ты, ведь, всего лишь вещь с плюшевым умом.

Набираю воды в весло и поливаю ею голову моего медвежонка-философа. Представляю, как он, рассерженный, поднимает лапу.

– Давай лучше грести, чем ссориться, – говорю ему громко, любуясь феерическими отсветами зари.

Лена, как океан, теряется на горизонте, и над туманной тайгой под облачным небом вырисовываются каменные вершины. Обрамление так красиво, что становится страшно.

– У красоты есть свои пороки, – бормочет Слава успокоенно.

Ложусь на рюкзаки, чтобы дотянуться до него и погладить по голове.

– Мой друг, ты больше, чем философ! К счастью, ты со мной, чтобы противостоять этой грандиозной природе, – говорю я ему.

На опушке появляется прямоугольное панно. Оно обозначает вход в заповедный парк. Действительно, природа великолепна, чиста, дика, нетронута, не осквернена человеком. Что прячется в недрах этой неисследованной тайги? Созерцание коротко, так как очередной песчаный остров заставляет удалиться от берега; прохожу до конца этого острова и сразу же чувствую, что меня несёт на середину реки. Изо всех сил, как каторжник, гребу к берегу. Теперь я знаю, что, если небеса кажутся спокойными, они могут измениться мгновенно.

Приближаюсь к новой серии скалистых вершин, окаймлённых пещерами, туннелями или висячими садами. Они тянутся на многие десятки километров вдоль южного берега, которым я следую. Именно благодаря этим местам и был основан заповедный парк «Ленские Столбы». Его величественность может поспорить с семью чудесами света. Пушистый яркозелёный лишайник растёт под соснами, рассыпанными у подножия вершин; пики же, оранжевых оттенков, часто превышают сотни метров. Тонко и причудливо сформированные скалы состоят из множества известняковых слоёв, не превышающих двадцати сантиметров. На всём протяжении парка скалы обрывисты, часто абсолютно отвесны, что создаёт нагромождение камней, которые со временем превратились в сооружения необычных форм: кровли, вырезанные ножом, гладкие площадки, двугранные углы, плоские уступы, где может поместиться человек; здесь можно разглядеть и башни, и арки.

Это скопление утёсов поднимается как сооружение из домино, готовое опрокинуться в Лену. Оно полно и человеческих образов: то это профиль мексиканца, то лицо в трех измерениях большого индейского предводителя, то тела воинов или необычных существ. Усталось придаёт моему движению нереальность. Я сплю наяву, гребу и, кажется, вижу в гроте что-то мистическое. Дрейфую или брежу…

По дороге натыкаюсь на огромный пикник. На берегу у складного домика, на кожаном диване мужчина чистит картошку. Рядом в кастрюле, вынутой из коробки, варится суп, распространяя запах по тайге. Человек приглашает меня к общему столу, длиной более десяти метров. Ем с удовольствием, обед восполняет мои силы. На пляже появляется группа. Восемнадцать молодых проголодавшихся якутов рассаживаются вокруг и обильно угощают меня. Они строители помещения, которое будет использоваться для обслуживания заповедника.

Я окружён незнакомыми лицами. Если бы они знали, что часом раньше я беседовал на метафизические темы с моим плюшевым медвежонком, они приняли бы меня за сумасшедшего! Между двумя ложками супа мы изучаем друг друга. Самый весёлый садится рядом. В группе всегда есть лидер, он или менее застенчив, или известный шутник. Этот кажется спокойным, потому что его английские слова, чтобы сблизить нас, вызывают улыбку друзей. Разговор начинается с обсуждения реки. Он издевается над моей жалкой лодчёнкой и уверяет, что зимний холод остановит меня на пути в Арктику. Расспрашиваю о зиме. Он отвечает, что в конце августа, примерно через две недели, температура упадёт до нуля. Верно, что воздух уже свежеет, что ночи становятся труднее, ну, и встречный ветер. Перед этой катастрофической уверенностью я молчу. Наблюдаю за ребятами. Если небольшой рост и походка якутов напоминают китайцев, то их худые лица напоминают крепкое преимущество людей севера. Это настоящие Сибиряки с большой буквы и они, несомненно, правы, предупреждая меня об опасностях холода. Благодарю их и продолжаю свою извилистую дорогу по Лене.

Постоянно сражаюсь с усталостью, она ослабляет мои силы, делает неточными взмахи веслом, затуманивает глаза.

Суп не очень восстановил мои силы. Причаливаю, чтобы пройтись и развеяться. Забываю, где остановился, и прохожу по берегу несколько километров в поисках лодки. Я недооцениваю эффект от пятисот километров, пройденных от Олекминска за двенадцать дней; меня подкосили три часа сражения с «белой бурей», бессонная ночь и нервное напряжение, спровоцированное страхом медведя. Моё сознание не связано с потребностями тела. Оно размышляет над путаными темами или о скором появлении в Якутске. Это влечение к размышлениям могло вовлечь меня в физическую опасность. Поэтому я решил сделать ещё одну остановку через несколько километров. Для защиты от ветра ставлю палатку и тут же засыпаю.

Через три часа глубокого сна, прогуливаюсь, чтобы размять ноги, вдоль естественной каменной стены, заполненной рисунками и надписями на кириллице. Якутск – этот сибирский муравейник, протянул сюда свои следы. Отдельные граффити на большой высоте были созданы настоящими акробатами, но меня сердят эти воскресные художники. Через подлесок захожу поглубже. Здесь я не опасаюсь медведей, совершенно уверен, что они в тайге позади скал. Лесная чаща здесь – райское место, как хоромы в отсутствие владыки. Впечатление, что природа тут создана по священному принципу, который я не знаю, но который мне кажется очевидным. Замечаю необычное дерево, лиственницу в полном расцвете; она служит для якутов молитвенным деревом, на ветвях которого развешены старые выцветшие ленточки. У подножия ствола собранные камни образуют что-то вроде небольшого бассейна, куда бросают мелкие монеты. Я тоже положил туда 50 копеек, но не помолился за себя. Я не обращаюсь к силам природы, чтобы они помогли мне до конца моего путешествия, нет, я адресую молитву своей подруге, оставшейся во Франции.

Когда я говорю сам с собой или со Славой, я осознаю своё одиночество и три с половиной месяца, что отделяют меня от семьи. В эти дни окончания очередного этапа дороги, приближения заслуженного отдыха и возвращения к городской жизни усталость вызывает тоску. Очень тихо я уговариваю себя или сержусь. Спорю со своей совестью, внимательно слушаю её или иногда пропускаю мимо ушей, как это было с эпизодом «чёрной бури». Я стал менее внимателен к природе, к тому, что мне подсказывают таёжные деревья. Лишь Лена остаётся моей хозяйкой, и я подчиняюсь всем её капризам. Это самопожертвование восполняется, потому что река, даже если она пугает меня, всё-таки никогда не предаёт. Ежедневно она посылает мне сигналы, чтобы я приготовился к наиболее рискованным моментам экспедиции. Последний отрезок пути в тысячу пятьсот километров после Якутска, который приведёт меня в самый северный район Сибири, не может быть реализован, если я не буду уверен в себе. Эта уверенность питается сегодня моей непреложной любовью к Лене и моим жгучим желанием заново почувствовать «грусть блаженства». Северный район, покрытый тундрой и окаймлённый Верхоянскими горами, конечно, усилит моё одиночество и трудности продвижения. Эти возрастающие трудности обяжут меня расходовать скрытые резервы, лучше узнать свои склонности и их наиболее тайные пружины. И это противостояние природе может реализоваться лишь в случае, если я отправляюсь в путешествие один. У меня нет никаких технологических подспорий, ни команды поддержки. У меня есть лишь вера в себя и мои способности защитить жизнь.

Этим утром моей жизни ничто не угрожает, природа спокойна и позволяет даже пересечь реку. Десяток километров отделяет меня от северного берега, где начинается лёгкое движение на воде. Это удачная ситуация, чтобы приблизиться к людям и обсудить моё прибытие в Якутск. Я придерживаюсь мысли, что надо остановиться в первой же деревне, связанной со столицей асфальтированной дорогой.

Остров разделяет на два рукава русло реки и предлагает мне привал на полпути к столице. Первый рукав в пять километров пройти трудно, хотя и нет опасений, что возможна гроза. Гребу три четверти часа, замечая, что рельеф острова медленно поднимается. Обхожу его, не собираясь пересекать. Внезапно при виде всё более плотного движения становлюсь осторожным. Замечаю самые разные машины: военные автомобили, вездеходы, грузовики… Они беспорядочно заполняют берег, пересекая ручьи, зияющие ямы или осыпи. «Скоро мы увидим, какие приключения преподнесёт нам этот берег реки!» – говорю я Славе, который, заинтригованный, наблюдает окрестности этого сибирского муравейника.

Неожиданный дождь проливается на пейзаж и сразу же делает его грустным. Солнечный покой, пришедший после «белой бури» и длившийся, пока я пересекал парк «Ленские Столбы», пришёл к концу посреди Лены. Меня нагнала плохая погода. Подход к реке просто запрещён. Я обязан крайне осторожно продвигаться вдоль берега до следующего острова, где можно заночевать. На завтра небо также грустно. Продолжение пути рискованно, волны серой пены заливают берега. Колеблюсь, но готовлюсь к отъезду. Поднимаюсь в каноэ, сажусь на носу, ожидая благоприятного момента для отъезда, но Лена отказывается меня принимать. Насупливаюсь, как природа. Ожидание под дождём продолжается до вечера и вконец истощает мои силы. Становлюсь на колени перед рекой и посылаю ей сигнал. Затем опять сажусь в лодку, окидываю взглядом весь пейзаж и отмечаю, что непогода удаляется. Теперь мне ясно, что надо грести против течения, а ветер в спину будет мне помогать. Но этот стратегический анализ провоцирует мою осечку. Втыкаю весло в песок и пробиваюсь сквозь буруны. Меня шатает, я опрокинут. Сдерживаю страх, который напоминает о предыдущих штормах, и, наконец, преодолеваю, не утонув, пять километров взбесившейся реки. Подплывая к берегу, замечаю две семейные пары с детьми. Они наслаждаются рыбной ловлей. На берегу их ждет новенький миниавтобус, ведомый бесстрашным русским. Хотел бы найти там замену моей сломанной детали, но увы! Плыву дальше, дрожа от холода, что преследует меня со вчерашнего дня. Так я добираюсь до деревни Еланка. Двое молодых людей, каждый на своём грузовичке, едут наперегонки на север. Они не замечают меня, слишком занятые своей гонкой. Дорога непроста, выложена лишь утрамбованной галькой. Деревню с реки почти не видно, лишь церковная крыша призывает подняться на холм. Там, на вершине, я нахожу пустой хутор.

Отсюда я созерцаю Лену, как никогда раньше. Я вижу 14 километров реки с лунными изгибами: смешение песка, тайги, воды. Моя крошечная лодка на реке похожа на травинку. Замечаю также географическую деталь, проблемную для меня: берег, где я сейчас, сталкивается с новым песчаным островом. Он практически занимает всю середину реки, из-за чего мне придётся окольным путем пройти 20 лишних километров. Не теряю времени на любование пейзажем и вновь берусь за весло. Продвигаюсь до тех пор, пока не сажусь на мель. Из-за грозы и от голода чуть не плачу. Этим вечером уже нечего рассчитывать на другую деревню, чтобы что-то купить. Мои запасы провизии закончились. Вынимаю банку мёда – знак огромного бедствия – и заканчиваю её. Наступает ночь, небесный потоп окончательно изнуряет меня.

Однослойная палатка больше не противостоит бесконечному дождю, который заливает мои ноги. Мне удаётся сохранять сухим снаряжение, но не одежду. Медленно остываю, слушая небо, проливаю свои слёзы. Эти неудачи подсказывают мне, что я должен по-другому подготовиться к продолжению путешествия.

На другой день дождь ещё не прекратился, но я уже чувствую конец страданиям. Приготовляя каноэ, слышу хруст сломанной ветки. Оборачиваюсь и вижу на берегу в пяти метрах неподвижного оленя, он смотрит на меня своими круглыми глазами. Смотрим друг на друга бесконечно долго. Затем животное уходит в сторону дюны. Наблюдаю за его чарующим бегом и продолжаю свои приготовления. Продвигаюсь вперёд ещё на 30 километров по реке, которая, наконец, прекращает свои капризы. Больше нет песчаных препятствий. Без конца останавливаюсь, чтобы согреться. Холод так меня донимает, что я с трудом держу весло. Бегаю по берегу, чтобы размять затекшие ноги, и особенно, чтобы разогреться. Поступаю, как якутский мальчуган Сам, он бегал после грозы.

Приближается вечер, гребу, дрожа от холода и зная, что не могу провести ещё и третью ночь в этом состоянии. Ближайшая деревня в нескольких километрах. Она связана с основной дорогой, что ведёт в Якутск в сотне километров отсюда. На берегу нет места для палатки, здесь скапливаются проходящие автомобили. Наконец, я у первых деревенских домов и иду навстречу жителям. Но очень скоро меня окружают бродячие собаки, приходится пятиться. Обхожу их за километр и, наконец, натыкаюсь на троих мужчин, хлопочущих около завязшей в грязи машины. Помогаю им, стараясь понравиться. Спрашиваю разрешения поставить палатку в их саду. Молодой русский категорически не разрешает. Не настаиваю и возвращаюсь к реке. Опасаюсь ещё раз пережить адски холодную ночь. Гребу ещё километр; готов на пути к отдалённому острову погрузиться в туман, но тут появляется другой олень. Он не двигается, и его силуэт тонко вырисовывается в лучах заходящего за его спиной солнца. Несмотря на расстояние, что нас разделяет, я хорошо вижу его блестящие глаза. Хотят ли животные общаться со мной? Я цепляюсь за это впечатление, чтобы уменьшить стресс и принять послание животного. Это «до свидания», а не «прощай» адресует мне фауна, как если бы она подумала, что я хочу её покинуть. «Вернись, когда захочешь!» – говорит мне олень. Это именно то, что хочет принять моё сознание. Я соглашаюсь на это приглашение и отвечаю: «Я вернусь…» После этой сюрреалистической паузы олень исчезает в лесу, а окрестности деревни вновь заполняет пейзаж. Тут я обращаю внимание на человека. Он закрывает калитку дома и с удочкой спускается к реке. Бесшумно гребу, приближаясь к нему. Опускаю ногу в воду у большого валуна, чтобы закрепить каноэ, и, ничего не говоря, наблюдаю за незнакомцем.

Рыбак следит за моим взглядом. Он ещё не видит мою безнадёжность, моё нежелание дальше искать прибежище, где можно провести холодную ночь. Вообще всегда трудно рассчитывать на гостеприимство в начале ночи. Поэтому всего лишь спрашиваю, можно ли поставить палатку в его саду. Приходится упрашивать, чтобы он согласился. Его ответ мне не совсем ясен. Это одно из тех русских выражений, очень расхожих, которые можно истолковывать или в положительном, или в отрицательном смысле. Рыбак выдёргивает удочку с уловом на крючке и пальцем предлагает следовать за ним. Он усаживает меня на скамейку, прислонённую к старому домику, и входит в соседний дом.

Я в деревне Булюгуняктак, что в сотне километров от Якутска. Чувствую, что я в конце очередного этапа. Холод последних трёх дней уведомил меня, что борьба усилится. А моё испорченное снаряжение не противостоит даже двум дням сильных дождей. Смотрю на Лену, ничего ей не говоря. Спрашиваю себя о своём будущем, довольный сидеть на этой скамье.

Рыбак возвращается с пожилой женщиной. Она настаивает, чтобы я спал в домике. Я же мечтаю оставить здесь каноэ на всё время моего пребывания в Якутске. Жду момента, чтобы попросить их об этом.

Захожу в холодную прихожую, снимаю обувь. Рыбак представляется:

– Пет, это моё имя! – говорит он.

Тут же предлагает мне тапочки и открывает дверь в комнату. Следую за ним, в руках мои вещи и мокрая одежда. Странное чувство охватывает при виде убранства комнаты. Это особый дом. Здесь царит атмосфера, здорово отличная от других жилищ. На старом деревянном диване, покрытом красной кожей, портрет молодого человека. Лицо напоминает известную фотографию Рембо. Портрет на круглом листе бумаги нарисован карандашом, он в рамке из того же дерева, что и диван. На стене над этим первым рисунком – другой, гораздо большего размера. Он представляет лицо пожилого человека в очках. Трудно сказать, якут ли это. Очки придают ему вид интеллектуала, я же видел до сих пор лишь простых людей. Пет заботливо развешивает на верёвке около печки мои носки, готовит чай.

Остаюсь стоять, рассматриваю на другой стене старые семейные фотографии. Одна из них, окрашенная в цвет фуксии, очень красивая. Человек двадцать сняты на фоне природы в начале XX века. Это якутская семья, в центре человек в очках и молодая женщина европейского типа. Пет уточняет, что это женщина, которую я видел недавно. И ничего больше не добавляет.

Сажусь на диван под портретом незнакомца и ем хлеб с маслом. В этот момент мне так и хочется громко сказать, что я люблю Россию, что мне нравится моё путешествие и его неожиданности. Сила природы воодушевляет меня, заставляя бороться с непогодой на реке. Я покорён грандиозными образами неба и вод, их мощью, делающей меня спокойным и уверенным.

Глаза Пета выражают душевное спокойствие, а я ищу в его взгляде его якутскую историю. Он рассказывает её не говоря, но показывая Лену за окном. Пет любит реку больше, чем иной русский. Здесь, в тишине столетнего дома, сложенного руками отца, человека в очках, он ценит каждый день в течение уже пятидесяти лет своей жизни. Я поворачиваюсь к карандашному рисунку и расспрашиваю Пета. Он поднимается и направляется к доске, где наклеено много фотографий:

– Моего отца зовут Талаанна Сугурую. Это был известный театральный автор. Здесь он в компании двух друзей-поэтов.

Долго разглядываю фотографию, затем свою записную книжку, что оставил на диване. В ней я отмечаю и заботы, и радости. Ищу, что моя подруга сказала мне однажды:

– Всё-таки тебе везёт выходить всегда невредимым из твоих авантюр!

Нередко вспоминаю эти слова и задаю себе вопросы. Если я знаю, что часто я сам вызываю большие испытания на свою голову, то я также охотно соглашаюсь, что меня ведёт моя звезда. Стучу по дереву (по берёзе), чтобы так было всегда. И сегодня я не мог мечтать о большем, чем этот приём на моём пути в Якутск.

Пет предлагает сытный ужин и вынимает бутылку водки. Мы опустошаем её маленькими стопками без закуски. Узнаю, медленно пьянея, что хозяин – электрик и что больше не живёт со своей семьёй. Он живёт один с двумя котами, которые сопровождают его на рыбалку.

– Знаешь ли ты, что в Якутске самая высокая преступность по России? – спрашивает он, узнав, что завтра я еду на автобусе в столицу.

И не оставляет мне времени ответить.

– И затем ты отправишься вновь по реке к очень рискованным городам. На своём пути ты встретишь Табата. Это малопосещаемый город заключённых. Освобождённые не имеют средств покинуть город. Они остаются вблизи тюрем и сбиваются в банды.

– У меня есть топор для защиты, – перебиваю я Пета.

– A у них револьверы! – парирует он, смеясь, и добавляет: Некоторые из этих злонамеренных молодчиков прячутся от полиции на ленских островах.

Эта новость сражает меня. На ближайших ста пятидесяти километрах не будет медведей, потому что вырубка деревьев в окрестностях множества городов удаляет их всё глубже в тайгу. Но будет постоянный стресс и страх попасть на жестоких людей.

Мой хозяин рассказывает также о температуре:

– Сейчас ночью 5 градусов. В сентябре будет минус 10. Так заявляет о себе холодная зима. И этому предшествуют дожди.

Он напоминает мне, что на глубине двух метров находится вечная мерзлота, так называемый пермафрост.

Прерываю разговор, так как хочу посетить небольшой домик в глубине сада. Пет удерживает меня, не советуя местные туалеты – можно упасть в яму… Перед тем, как скользнуть под одеяло на моей кровати, обнимаю Пета, пожелав ему доброй ночи. Наши комнаты рядом.

Пет пьян, как и я, но вино было неплохое, он держится на ногах и убирает замусоренный стол. Его шаги убаюкивают меня, я засыпаю. На завтра в семь часов я уже на ногах.

Пет отговаривает меня брать такси до Якутска. Шофёры такси на большие дистанции – это частные лица, они берут пассажиров, чтобы покрыть свои расходы на переезды. Он предупреждает меня о серьёзных опасностях, если я поеду на машине с незнакомыми людьми. Однако, я предпочитаю такси, ибо помню двух беззубых бурятов и холодную обстановку на автобусной остановке в Иркутске. Восьмичасовой автобус уходит у нас из-под носа. Ждем одиннадцатичасовой. Но тут подходит автомобиль. Две девушки с ребёнком сидят на задних сиденьях. Шофёр объясняет Пету, что едет в Якутск. Без промедления сажусь на переднее сиденье в японскую машину и бросаю Пету, что вернусь через три дня. Жму ему руку с искренней благодарностью и уношусь мыслями вперёд.

Мчимся по прекрасному асфальтированному шоссе, проложенному через лес. За семь евро шофёр соглашается отвезти меня в город, что в ста километрах от деревни. Через час быстрой езды замечаю первый светофор. В результате я доволен своим планом и тем, что остановился заранее вдали от столицы. Рассудительность постоянно присутствует в моих рассуждениях. И в то же время всегда верю в свою удачу. Шофёр высаживает пассажиров и помогает мне найти подходящий отель. Но тут его контролирует полиция. За отсутствие страховки он платит штраф. Теперь, чтобы он продолжил наши поиски, обещаю заплатить ему больше. Приходится его уговаривать. Наконец, я доволен: комната за 30 евро в отеле около большого рынка и праздничной ярмарки.

Захожу в соседнее помещение в поисках горячей еды. При входе парень загораживает дорогу. Улыбаюсь ему и слышу:

– Что?

Я забыл, что русские мало реагируют на дружеские улыбки. Советы Рустама выветрились из моей головы. Отвечаю тем же:

– Что? – чувствуя нарастающее напряжение.

Тогда он произносит одно из тех известных слов, которые я не выношу:

– Отсюда! – и смотрит на меня взглядом командира.

Осматриваю его, колеблясь, и продолжаю идти. Не надо употреблять со мной такие слова. Именно это я слышал от шефа троих подонков, которые удерживали меня в ответ на желание освободиться. Я не знаю ни орфографию, ни точный смысл этого слова, но инстинктивно оно мне противно. Даже здесь, в ресторане оно заставляет дрожать. Парень идёт за мной в зал и громко говорит. Он вертится вокруг меня, как разъярённый зверь. Напряжение на пределе. Всё кончается тем, что он примирительно касается моего плеча и уходит. Добро пожаловать в город!

«Лицо человека не такое же, как у неба,» – говорю я моему другу Славе, что сидит на телевизоре. Медвежонок, как и я, дезориентирован в окружении бетонных стен и городского шума. Уверяю его, что скоро вернёмся к Лене. Но он пренебрегает моими обещаниями со времени нашей остановки в деревне Булюгуняктак и больше не разговаривает со мной. Перед Якутском он вдруг молчаливо доверяет мне.

Из окна комнаты анализирую сибирский муравейник. Якутск – столица республики Саха или Якутии. Территория превосходит три миллиона квадратных километров, где 600.000 душ выживают в сибирском климате; 200.000 живут в столице. Население делится на две различающиеся группы – якутов и русских. Если русские и другие национальности, состоящие из армян, белорусов, грузин, казахов, туркмен, узбеков, украинцев и многих других все вместе более многочисленны, нежели якуты, то и на улицах столицы их подавляющее большинство.

Рядом с отелем в розовом здании огромный мясной магазин наверняка принадлежит якутам. Овощной рынок, открытый всем ветрам, управляется явно с хорошим настроением таджикским населением. Что делают эти люди так далеко от их родной страны? Страна таджиков – на границе с Афганистаном, в десяти тысячах километров от Якутска. Кстати, Рустам был одним из этих таджиков. Я помню рассказ, как его родной город Рюбок был разрушен набегами моджахедов. После этого таджики вступили в русскую армию, чтобы участвовать в сопротивлении афганцам, другие пришли в Якутск покорять сибирское Эльдорадо. Но это Эльдорадо – плохая мечта, потому что новая Российская Федерация не имеет средств заниматься Сибирью. Сейчас она больше вкладывает в свою столицу. Смесь ничем не занятых людей, перебивающихся в нищете восемь зимних месяцев, превращает Якутск в самый криминальный город России.

Дальше строение под волнистой крышей представляет собой лавочки, где можно найти зимнюю одежду и разные аксессуары. Люди уже начинают утепляться. Заметил взгляд молодой женщины, примеряющей меховую шапку. Жилой дом в форме латинской буквы L, где по крайней мере пятьсот квартир, украшен застеклёнными балконами. Заброшенный кран на пустыре и железная арматура ангара соседствуют с двумя старыми деревянными домами под зелёной и красной крышами. Общее впечатление – живописный беспорядок обновляющегося города. Повсюду вода, грязная от мусора, покрытая зеленоватой плёнкой; она кажется ядовитой. «Города не стоят природы». Слава настойчив в своём мнении. Оставляю его в тишине комнаты. Я фланирую по тёмным коридорам строений, приспособленных под коммерческий центр, или по мокрым тротуарам. Сегодня целый день идёт проливной дождь, и пешеходы прыгают через лужи. Каждый бдительно следит за колёсами проезжающих машин. Автомобилисты не соблюдают ряд и не стесняются обдавать грязью прохожих. В отличие от реки город не очаровал меня. Пора вернуться в дом Пета, к портрету писателя в очках, к моей лодке и снаряжению и особенно к излучинам «моей» Лены. Кажется, я теряю время, а все усилия напрасны. Единственное удовольствие от Якутска – это возможность пообщаться с близкими по интернету. Хотя это общение вызвало огромную ностальгию.

Несмотря на разочарованное настроение, заставляю себя собрать новую экипировку. Это главное. Три последние ночи на реке очень обеспокоили меня, а температура к тому же снижается каждый день. Я не должен игнорировать будущие трудности. Тёплая пара длинных носков заменила предыдущие, изношенные. Ищу брезент, чтобы дополнить непромокаемость палатки и лучше заворачивать продукты; ищу верёвки, чтобы привязывать рюкзаки к каноэ; ищу перчатки, дополнительную тёплую одежду, пластиковые пакеты, ещё один плед и сигнальные ракеты о помощи. Толкаюсь во все двери, роюсь на полках. Не спеша собираю экипировку в комнате на полу; есть всё, кроме сигнальных ракет. Итак, уезжаю из Якутска без оружия защиты, такого нужного, чтобы прогнать медведей, или сообщить о крушении на воде.

Делая все эти покупки, стараюсь сблизиться с жителями. Принимаю их сдержанность. Никогда не рассказываю, что путешествую один. Наоборот, говорю, что друзья ждут меня на углу улицы. Говорю, что уезжаю через час, тогда как мне остаётся провести в городе ещё два дня. Я не понимаю по-русски, если у меня спрашивают номер комнаты. Никогда не хожу по одним и тем же улицам, не захожу два раза в одно и то же кафе. Не извиняюсь. Больше не употребляю слово «мерси» и не придерживаю дверь идущим за мной. Этому меня учат одиночество и город Якутск. Возвращаясь в комнату, включаю телевизор на несколько минут, затем выключаю. Не хочу ни насилия, ни соблазнов. Ничего подобного я не видел на природе. Так идёт моё время в Якутске. Моё сознание, занятое жизнью реки, не согласуется с городской жизнью. И затем мой отъезд в пустынные районы севера полностью заполняет мои мысли. Единственное развлечение, которое я предпочитаю, это мои записи:

«Якутск, 14 августа 2005.

Я путешествую по Лене. В голове книга «Медлительность», её автор Милан Кюндера. На самом деле борьба напряжённая. Человек и сибирская земля до сих пор предложили мне тысячу испытаний в течение этих семидесяти дней трудов и двух тысяч пятисот километров до Якутска. Передышку я нашёл в частном доме, сто лет назад построенном руками якутского писателя. Сижу на диване, где он создавал свои театральные произведения. Из окна наблюдаю хитрости Лены: четырнадцать километров русла с островами и движущимися песками, с бездонными протоками и необузданной тайгой. Сравниваю продолжение моего пути с подъёмом на высокую гору. Моя вершина не Эверест, но Арктика, Северный Ледовитый океан. Мои привалы будут в окрестностях редких деревень, стоящих вехами на последних 1.500 километрах моего пути. Если зима не позволит мне пройти на каноэ до конечной точки, я обращусь за помощью к рыбакам. Я вернусь в конце сентября…»

По возвращении в деревню Булюгуняктак я радуюсь встрече со столетним домом и Тамарой, пожилой соседкой. Знакомлюсь также с Марией и Сашей – дети проводят каникулы около реки. Пет отсутствует. Я очередной раз предлагаю раскинуть палатку в саду, но Тамара открывает дверь дома и приглашает меня одному провести там ночь.

– Талаанна Сугурую, этот известный писатель, – говорит Тамара, подбрасывая поленья в печь, – был отец моего мужа.

Потом она идёт к шкафу и вынимает из ящика биографию писателя:

– Сувенир для вас, – говорит она, надписывая первую белую страницу. – Знайте, что отец Талаанна был шаман…

Решительно, этот дом таит в себе волнующие тайны. Скоро я опять останусь один. Закрывая вьюшки печи, слежу, чтобы дым не заполнял комнату; огонь медленно лижет поленья, создавая уют и тепло. Дети приносят мне суп. Ем на диване, около бутылки водки, которую я привез из Якутска для Пета. Холод снаружи пронзительный. Я больше не узнаю небо. Всего лишь за три дня оно окрасилось в зимние тона. Работаю около трёх часов, чтобы установить новое снаряжение. Особенно размышляю над тем, как правильно разрезать брезент, чтобы закрыть всю экипировку, а мне избежать наводнения. Если тепло одеться, можно пережить осенний холод, но накапливающаяся влажность – реальная опасность.

Закрываю дом. Ложусь на кровать из кованого железа и желаю, чтобы шаманский дух дедушки писателя согласился на моё присутствие. Мыши бегают по полу, и челнок, плохо привязанный на реке, бьётся о берег. К счастью, один из двух котов Пета засыпает у меня в ногах, ибо тишина звучит ужасно глухо.

Дарю Тамаре пакет с фруктами. Она в обмен даёт мне овощи со своего огорода. Саша и Мария помогают перенести мои вещи к реке. Южный ветер дует в мою сторону, но я не знаю, не сибирский ли это мистраль. Прибираю в доме, чтобы Пет нашёл его, как при своём отъезде. На столе в столовой около портрета писателя ставлю бутылку водки и пишу «Спасибо». Ещё раз готовлю кофе, чтобы продлить удовольствие от пребывания в этом доме. Я мог бы здесь остаться, сколько хочу, хоть всю зиму, но меня ждёт дорога в Арктику.

Мы дрожим от холода около лодки, я с трудом удерживаю её на волнах. Мария, Саша и Тамара крепко обнимают меня и согревают, прежде чем я погружусь в холод. Сумею ли я противостоять этому климату, низким осенним температурам и этому безумию, которое толкает меня всё дальше на сибирский север? Неуверенный, отплываю и с первых метров чувствую, что ветер дует сильно и несёт меня, как хочет. По привычке двигаюсь очень быстро. Две тысячи пятьсот километров трудов заслуживают больше пяти дней отдыха.

Быстро прохожу мимо деревни Булюгуняктак и приближаюсь к другим городам маршрута. Вхожу в городскую зону, которой по привычке опасаюсь. По обеим сторонам реки, в глубине, проходят хорошие дороги. Вижу прерывистые берега, посещаемые автомобилистами, ищущими приключений. Лена больше не течёт на восток, но лишь на север, к Верхоянским горам. Западная дорога, по которой я ехал на такси в Якутск, после столицы тянется ещё примерно на 100 километров, а потом превращается в зимний тракт.

Тут, вдоль этой дороги, построены самые представительные населённые пункты. Среди них Табата, город, описанный Петом, и его бродяги, что прячутся на ленских островах.

Восточная дорога на другом берегу пересекает континентальное плато, что идёт от Байкала, а потом слегка касается реки. Здесь дорога недолго тянется по берегу, а посёлки немногочисленны. Решаю следовать за дорогой, но держаться подальше от берега. Огромность Лены с её трудностями становится полезной, когда надо пройти незамеченным.

Первый приветливый город отмечен дымящимися трубами. Это индустриальный центр, похожий на лунную базу. Город спокоен, я же измождён пройденной дистанцией и песками ближайшего острова. Ветер усиливается и становится гибельным. Здесь сталкиваются два течения, и волны разбиваются друг о друга. Пробиваюсь через вертикальные песчаные дюны, которые разрушаются под моим веслом. Это знак, что Лена постоянно меняет русло. Её рельеф меняется под влиянием приливов и отливов разливающихся вод. После этого трудного участка движение на реке становится более активным. Множество судов движется по притокам реки. Теперь гребу против ветра, он дует мне в лицо и относит от встречных катеров. Приближаюсь, затем удаляюсь от города Покровска. Хочу преодолеть этот городской этап моего маршрута за два дня. То есть пройти 120 километров за 48 часов.

Заканчиваю первые 60 километров этого этапа, чтобы, наконец, сделать привал за пляжем в зарослях острова. С наступлением ночи вижу на другом берегу три брезентовые палатки. По реке катера ходят группами и наверняка они из Якутска. Есть достаточно народа на реке, и я ничего не могу с этим поделать. Избегаю разводить огонь. Хотя нужно съесть что-нибудь горячее, если я хочу пройти завтра 60 километров. Вечер приятный, ветер мягкий и слабый, как морской бриз. Я доволен пройденным этапом и полон энергии продолжать. Засыпаю безмятежно, помня всё же, что я недалеко от беспокойных мест.

Табата вырисовывается в конце следующего дня после огромных электрических мачт, провода которых нависают над рекой. Эти мачты, или пилоны, как врата, объявляющие мой вход в храм человека. Один из пилонов установлен прямо в недрах реки. Гребу вблизи бетонных блоков. Они держат пилон, а волны вокруг грозят засосать меня в песок. Напротив холм полуостровом спускается в реку. У его подножия многочисленная группа молодёжи на машинах празднует субботний вечер. Итак, я нахожусь меж двух наиболее опасных городов – Табаты и Якутска. Это худший из вечеров, что я мог вообразить. Стараюсь спрятаться, хотя Лена огромна, и вас всегда кто-то видит. Но, когда катера отчаливают, и никто не смотрит в мою сторону, я облегчённо вздыхаю. Слышу, как молодые люди свистят и окликают меня. Гребу, будто не слышу, когда вдруг с удовольствием замечаю семью, которая наслаждается природой. Вид детей, что играют, бросая камешки в воду, и их родителей, болтающих за едой, сразу же заставляет меня забыть гогочущих на берегу выпивох.

Один из рукавов реки обтекает лесистый остров, здесь можно было бы укрыться, но, боюсь, из него будет трудно выбраться. Надо найти что-то другое. Жду, когда отплывёт молодёжь, которая, без сомнения, захочет продолжить ночь на улицах города. Повторяются ружейные выстрелы – обычное продолжение вечера. Костёр не развожу и поглядываю на каноэ, привязанное к коряге. Абсолютно пологая песчаная дюна оставляет на виду мою лодку. К счастью, никто за всю ночь не заинтересовался мной.

На следующий день – заря ледяная и яростный южный ветер. Лена придерживает свою импульсивность (нервозность), пока я плыву мимо города. Встречаю утренних рыбаков, «голубого монстра» и кемпинги со спящей молодёжью, которая, пользуясь воскресеньем, хочет проспаться после водки. Избегаю короткого фарватера, он ведёт корабли в якутский порт; плыву в отдалении вплоть до города Бестяк. Теперь я вновь перед островом, вдоль него идёт водный путь, связывающий Бестяк и Якутск. Это пространство утаивает километр песчаной топи, но у меня нет выбора, как только пробиваться сквозь неё. Внимательно изучив небеса и речное движение, отправляюсь в путь, но буксир с баржей отдаёт швартовы в тот же момент. Пропускаю его, придерживая каноэ. Седеющий небесный свод вновь накрывает огромную реку. Ветер здорово меня подгоняет, боюсь только, чтобы он не усилился. Мне нужно ещё полчаса, чтобы доплыть до берега острова, а затем добраться до твёрдой земли после Бестяка. Уже два с половиной дня я не ступал по сухой земле. Сейчас плыву по бурной воде. Завихрения создают не круги, а воронки, куда засасывается вода. Представляю, что будет, если нос моего «корабля» попадет в такую дыру; тогда меня поглотит глубина.

Небо становится туманным. Контуры облаков расплывчаты и окрашены в светло-голубые тона. Как только я подумал о твёрдой земле, берег внезапно удалился, открыв новый фарватер. Теперь ширина реки становится ещё обширнее. Продолжаю движение вплоть до портового города Жатэ. Пять судов ждут, чтобы поднять якорь, большинство из них направляется на юг. Избегаю этих металлических монстров, в то же время стараясь не приближаться к опасным берегам. Слои тины разлагаются и плавают на воде. После дождя Лена поднялась ещё почти на метр, теперь она грызёт контуры своего русла, чтобы увеличить их ещё и ещё. Дождь изводит меня весь день.

Далеко позади остаётся Жатэ, также поливаемый дождём. Меня беспокоят невесёлые воспоминания о прежних грозах. Наконец, небо ясное. Оно шепчет мне: «Готовься!»

Подъём воды в Лене больше не беспокоит меня. Часто гребу в полном хаосе, не боясь утонуть. Я знаю и чувствую, когда сильные и резкие скачки уровня могут перевернуть моё хрупкое судёнышко. При этом всегда надо ждать очередную бурю. Эта постоянная угроза обязывает без конца искать новые убежища. Кроме бесконечных и часто неясных опасностей со стороны реки, я опасаюсь физического истощения. Усталость проявляется очень навязчиво, особенно ночью и искажает все звуки. Боюсь быть захваченным внутренними страхами; они вызывают образы самого страшного конца. Это тот страх, что я почувствовал ещё раньше в парке «Ленские Столбы». Теперь я приближаюсь к тем пустынным краям, где риски могут терроризировать меня. А сейчас наслаждаюсь последними силуэтами человеческой цивилизации, когда замечаю их на берегу.

Лена делает большой рывок на запад, чтобы затем соединиться с Северным Ледовитым океаном. Мне надо прижаться к противоположному берегу и избежать длинного поворота в неисчислимых дроблениях реки. Это первая ожидаемая трудность после Якутска. Бросаюсь в неё без колебаний. Иду против ветра много километров по вздыбившейся Лене. На это меня толкнул внезапный импульс, не оставив времени на размышления. Если бы я сомневался, я не решился бы взяться за весло. Я должен доверять самому себе, ведь никто это не сделает за меня. И не Слава, мой невозмутимый наблюдатель, влияет на мой выбор. «Если ты не вдохновляешь меня на сопротивление угрозам, то лучше совсем отсутствовать!» – говорю ему, когда волны заливают меня ледяной водой. Слава недоволен резкими скачками реки, но не решается комментировать мои замечания. Сложная ситуация заставляет собрать все силы в кулак и быть чрезвычайно бдительным. Слава же ждёт, когда успокоятся волны, чтобы возобновить диалог.

Пересекая реку, попадаю в сузившийся фарватер. При выходе из воронки течение убыстряется. Попадаю в топь, где нет дна. Прыгаю в воду, но песок плывет, а лодка, повернувшись боком, подгоняется течением и больно, как пилой, царапает мне ноги. Лучше было остаться на плаву! Кручусь волчком и, пятясь, вырываюсь из тисков. Наконец, освобождённый, замечаю дома города Кангаласси.

Он раскинулся на обрывистых берегах реки. Встреченное селение означает, что я приближаюсь к длинному, в 5 километров, виражу. Он выведет меня на северо-западное направление.

Без промедления продолжаю путь вдоль твёрдой земли. Здесь на десятки километров тянется на север дорога из Якутска. В конце этого этапа больше не будет никакой связи с цивилизацией. На горизонте ещё видны детали строений. Твёрдая земля прерывается новым фарватером. Видимость нулевая, невозможно предвидеть, что там происходит. Однако, я должен его пересечь, чтобы добраться до противоположного берега. Но другой берег забетонирован. Стена высотой в 30 метров и длиной не менее сотни метров затрудняет подход. К тому же бетонные основания уходят далеко в воду. Поблизости причаливает баржа. Ветер слишком сильный и чинит препятствия при выходе на середину реки. Я уже почти пересёк её, когда внезапно появляется большое судно, которое вынуждает меня вернуться назад. Опять борюсь с ветром, барахтаясь, гребу среди волн и добираюсь до баржи, закреплённой у стены. Цепляясь за неё, пытаюсь пройти эти сто бетонных метров, но внезапно на моём пути возникает буксир. Хватаюсь за скалу, перевожу дыхание и хладнокровно изучаю кризисную ситуацию. Я зажат между корпусом баржи, которая грозит, поворачиваясь, раздавить меня, и судном, которое блокирует меня у стены.

Наконец, нахожу проход между скалой и буксиром, но в тот же момент он начинает маневрировать. Буксир вновь прижимает меня к барже. Нервное напряжение доходит до изнеможения. Никто не помогает вырваться из этого железного насилия. Равнодушные капитаны заняты лишь своими маневрами.

В результате мне удаётся вырваться из этой западни; с облегчением поднимаю голову к небу, довольный тем, что остался невредимым. Замечаю на стене приветливое лицо якутки. Она указывает пальцем на каноэ и бросает: «Маленькая лодка!» Я нервно улыбаюсь и гребу дальше.

Продолжая вираж, ориентируюсь на северо-запад, но также и на шквальный ветер, который прижимает меня к берегу. Там нахожу укромное местечко, образованное осыпавшимся холмом. Сиреневатые скопления растительности с неприятным запахом облепили разрушенные скалы. Потоки воды пробили среди них свои пути. Небо затянуто облаками; его сероватый свет падает на местность, которая напоминает покинутые безжизненные карьеры. Лена угрожающа, угрюма.

После краткого отдыха продолжаю неистовую борьбу. Холмы отступают, и возвращается тайга. Двигаюсь вперёд до тех пор, пока полная луна не заливает всё вокруг серебряным светом. Останавливаюсь в подлеске на ковре ощипанной травы. Окутанный теплом благотворного огня, который изгоняет усталость, отдаю себе отчёт в том, какими опасностями угрожала мне река. «Мы – ничтожные травинки, которые дрейфуют по воле природы,» – обращаюсь я к Славе, всё ещё восседающему на носу каноэ. Трое якутов приходят познакомиться со мной. Они экзаменуют лодку, взвешивают её на руке и качают, чтобы проверить плавучесть. Они ошеломлены ничтожеством моего плавучего средства. «Один?» – спрашивает старший из них. Я никогда не знаю, что интересует людей, когда они задают этот вопрос. Они озабочены моей борьбой с природой или опасностью встречи с местным населением? «Один,» – отвечаю я и тут же расспрашиваю, какое направление надо взять, чтобы двигаться к Арктике. Тут впервые слышу от жителя Сибири название конечного пункта моей экспедиции:

– Тикси – это абсолютно прямо, за этим островом!

На завтра, следуя советам якута, гребу точно прямо, удаляясь от твёрдой земли и огибая указанный остров. Внезапно остров сбивает меня с пути, так как его очертания ведут на юг. Несколько километров гребу по уже пройденному пути. Обескураженный потерей времени, проникаю в узкую протоку, которая тянется вдоль берега. Попадаю в настоящий лабиринт ручьев и проток. Стены растительности преграждают дорогу. Лена исчезает среди непроходимых дюн. Кажется, что течение вращается вокруг островов. Можно свихнуться! Но вдруг – о чудо! Неожиданно замечаю буи сигнализации, они указывают путь кораблям в центре этого обширного пространства и необходимое направление, которое настойчиво выводит на середину реки. Теперь передо мной – бесконечная прямая линия против ветра. Предвижу очередную трудность, поэтому решаю передохнуть на пляже. Съедаю банан, растягиваюсь на мелком песке и засыпаю. Рядом хлопочут три вороны. Приняли ли они меня за мертвую дичь? Прогоняю их и берусь за весло. Бесконечная линия относит лодку к берегу напротив. Скоро она примет приток, равный Лене. Это река Алдан. Он течёт по южным склонам Верхоянских гор и заканчивает свой бег в водах Лены. Это слияние грозит серьёзным расширением уже достаточно мощной реки. Я предпочитаю потеряться в новом лабиринте, нежели столкнуться с грандиозностью слияния двух монстров. Попадаю в водный коридор без течения, боюсь, что окажусь в тупике. Опять я в ловушке лабиринта.

Почти все острова свидетельствуют о человеческих трудах. Здесь находится несколько старых тракторов и стога скошенной травы, окружённые барьером из палок. Палатки смонтированы из брезента с хорошей крышей. После шести часов безуспешных поисков нужного направления слышу голоса в первом селении, крыши которого я заметил за дальним лесом. Теперь шум моторов, смех, лай собак радостно разряжают атмосферу. Я ещё не выбрался из западни лабиринта, но деревня указывает нужное направление. Поднимаюсь на высокий откос, изучаю село и направляюсь к четырём силуэтам, что работают вокруг стогов сена. Бабушка, завидев меня, уходит; двое детей играют с деревянными граблями, и девушка объясняет, как называется деревушка. Это Крест-Китил. Теперь я знаю, что прошёл 20 километров за шесть часов, но знаю также, что нечего надеяться найти ровный берег – он не существует. На всём протяжении он так дробится, что ничего нельзя предвидеть. А карты к тому же очень приблизительные.

Благодарю молодую якутскую женщину и приветствую улыбающуюся бабушку. Покидаю скошенный луг и тронутый красотой окружающего пейзажа решаю здесь заночевать.

После тяжёлой ночи, не выспавшись, и с болью в желудке я всё-таки продолжаю путь. Чего бы то мне это ни стоило я должен был выбраться из лабиринта проток. К счастью, вновь появились буи. Просветлело и небо – не верю своим глазам – так великолепен новый день. Решаю грести посредине реки. Несмотря на настоящую морскую болезнь и подкатывающую тошноту моё упорство остаться на каноэ вознаграждается восстановлением энергии и оптимизма. Лена же успокаивается и, наконец, преподносит мне два отличных берега и сильное течение. Ещё раз отдыхаю на пляже, где быстро засыпаю. А когда проснулся, подумал, что время остановилось между двумя сиестами. «Лабиринт и якутская деревня были сном…»

После города Табата и многочисленных лабиринтов меня встречает сибирский холод. Утром высовываю руку из палатки, чтобы проверить температуру и чувствую ветер. Он неплохой, но воздух ледяной. Обзорный вид серой Лены держит под одеялом. Но меня ждут сотни километров под неприязненным небом, и я должен их преодолеть, не взирая ни на что. Усиленно хлопочу, чтобы высушить всё имущество, и замечаю, что, хотя и много работаю, не страдаю больше от изжоги в желудке. Вместе со здоровьем возвращается и настроение.

Рычание изматывающего ветра прекращается, когда я поднимаюсь на борт каноэ. Температура теперь, без сомнения, ноль градусов. Я же страдаю меньше, когда гребу, нежели борясь с холодом на привале. Когда я в лодке, холод жадно цепляется лишь за мои руки, которые держат алюминиевое весло. И я не знаю, какую температуру выдержит моя одежда при атаках легендарного сибирского холода.

Вглядываюсь в горизонт, чтобы не потерять из виду сигнальные буи. Они – моя линия жизни, единственная связь с людьми. Один корабль указывает мне нужный поворот. Прижимаюсь к западному берегу. Приближение к необжитой земле продолжает путать дороги. Прохожу вираж, забитый большими судами. Одно из них буксирует плавучий трубопровод около ста метров длиной. Чтобы обойти эту махину, вынужден вернуться на середину реки, где рискую, как всегда, быть незамеченным и раздавленным.

Затем вхожу в туманную бескрайность. Если смотреть на Лену с неба, она похожа на руку с многочисленными переплетающимися венами. Вижу её именно так. Течение этих вен неизменно ведёт к цели, но дороги так запутаны, что можно всерьёз заблудиться. Стараюсь сориентироваться, припоминая пройденные этапы. Якут, что указал мне на Тикси позади острова, не ошибался. Он советовал придерживаться основного русла реки, по нему шли и все большие суда. Моя ошибка была в постоянном поиске суши. Из-за этого я попал в лабиринт. Берега – это всегда извилины, но именно внутри таких изгибов находятся деревни. На протяжении более сотни километров десять из них отмечены на карте. Я же нашёл лишь одну и то случайно – Крест-Китил. Теперь, когда я гребу по основному пути, надеюсь, что Сангар не спрячется за островом. На моём пути – это единственный важный город, где я планирую запастись провизией.

Бескрайность разворачивается всё больше. Гребу в угрюмой тишине. Облака вырисовывают арку, параллельную горизонту. Просветы в них позволяют оранжевой луне посылать на воду свои лучи. Перед этим огромным пейзажем чувствую, что надо иметь мужество, чтобы забраться сюда. Размышляя об этом, подбадриваю сам себя. Устраиваюсь поудобнее на каноэ и перебрасываюсь несколькими словами со Славой. В это время на очень далёком берегу, практически на горизонте, замечаю в тумане два неясных пика, две волшебные вершины Верхоянских гор. Пики кажутся нереальными, но для меня это момент знаменательный, – я приближаюсь к самым холодным местам нашей планеты. Учёные зарегистрировали в этих горах температуру ниже семидесяти градусов. Только эвенки и якуты, двоюродные братья инуитов Аляски, живут в этих местах издавна.

Пики исчезают в густом тумане, который бросает мне в лицо ледяные капли. За его призрачной вуалью пропадает и вся земля. Даже берег, вдоль которого иду, становится призрачным, если я удаляюсь на несколько метров. При этом теряю из вида и основной путь всех судов, но не беспокоюсь. Хорошо знаю, что сегодня не приду в Сангар. Могу спокойно грести в тумане ещё не менее двадцати часов.

Когда я прохожу таёжную зону, где густая растительность не позволяет высадиться на берег, слышу звук мотора. Катер, пилотируемый молодым якутом, несётся по волнам в тридцати метрах от меня. Два пассажира сзади, спиной к ветру, одеты в меховые куртки и не замечают меня. Только пилот быстро поднимает голову, адресует мне любопытный взгляд, и все исчезают в тумане. Поднимается страшный ветер. Приходится смириться и пристать к берегу. Он покрыт непроходимой растительностью. Совы интересуются моим бивуаком. Некоторые, особенно дерзкие, не боясь дыма, проносятся на бреющем полёте. Они дарят мне необыкновенный спектакль.

Огонь не в состоянии согреть моё продрогшее тело. Заготавливаю ещё две поленницы дров и стараюсь получше натянуть осевшую палатку. Эти заботы в течение часа разогрели, наконец, мои ледяные руки. Срубаю длинную нависшую ветку, она грозит, падая, поранить меня. И пока я держу её над углями, удостаиваюсь визита трёх русских охранников. Один из них задаёт обычный вопрос: «Один? Совсем один?» Не зная, что ответить, говорю, что у меня нет проблем. Он интересуется, есть ли у меня оружие. Показываю пальцем на его оружие и отрицательно качаю головой. Второй, очень симпатичный, говорит о расстоянии между городами и уточняет, что Сангар в ста двадцати километрах. Трое мужчин уходят, не проверив мою визу и спрятав автомат Калашникова под меховой курткой. Лена же по-настоящему приняла зимний вид. На моторной лодке, при ветре и определённой скорости температура сегодня должна быть около десяти градусов мороза. Сколько же дней продержусь я на своём каноэ? Конечно, немного, если только вдруг не вернётся якутское лето. Постоянный ветер мешает солнцу светить долго. Он гонит новые облака. На следующий день отправляюсь в путь уже при устойчивом холоде. Ветер морозит руки. В Якутске я не купил перчатки, эту ошибку придётся исправить в Сангаре. Одно время гребу задом наперёд, спиной к шквалистому ветру. Затем поворачиваюсь и замечаю на берегу, как мираж, два дома в глубине рощи. Одно мгновение думаю, что я здесь один, но нет, из трубы поднимается дым. Разочарован, но всё-таки пристаю к берегу в надежде выклянчить тепло. «Надеюсь, что в доме не дикари!» – говорю я Славе, которому доверил охранять лодку. Взбираюсь на берег. Три злобные собаки останавливают мой искренний порыв. Замираю. Наконец, мужчина спасает меня от угрозы клыков и приглашает разуться в сенях. Двое других мужчин – в глубине дома. Один из них берёт мою куртку и вешает на крючок над печью. Третий улыбается и рассказывает, что заметил меня ещё раньше на реке. На мой вопрос он разворачивает карту охраны района. Только теперь я понимаю, что встретился опять со своими тремя контролёрами, вооружёнными автоматом Калашникова. Некоторое время мы болтаем, не понимая юмора; решаю продолжить свой путь. Но человек с симпатичным лицом успокаивает меня и предлагает провести ночь в тепле. Володя – русский колоссального роста примерно тридцати лет. Двух других друзей зовут Юра и Дима. Первый из них – красивый парень, говорит по-английски; другой – самый старший из них. Они все родом из Сангара, работают для международной организации охраны природы, у которой известный символ – панда.

Юра спрашивает, не боюсь ли я медведей. Отвечаю очень утвердительно. Он рассказывает, что буквально несколько дней назад убил одного за домом. Есть и другие. Прошу Юру отвести меня к убитому животному, он отказывается. «Медведь уже разложился!» – подчёркивает охотник.

Два приёмника, собранные руками ребят, ловят информационные программы. Журналист объявляет низкие арктические температуры, все трое слушают очень внимательно. «Это зима!» – говорит Дима, беря книгу с полки. Зима, когда мы ещё даже не в сентябре!

Володя оставляет мне старый диван и возвращается к своему занятию. Он делает крючки из проволоки. Все трое замыкаются в себе. Погружаемся в сумерки, где я с трудом различаю лица моих хозяев. Настроение спокойное. Я пишу, Володя занят своими поделками, Юра и Дима читают полицейские романы. Наше молчание длится дольше, чем разговор.

Выхожу из дома, чтобы проверить лодку, налаживаю отношения с собаками, а, вернувшись, нахожу трёх сторожей тепло одетыми. Они умеют эффективно защититься от холода. Дима обёртывает ноги в носках материей, прежде, чем надеть сапоги. Они уходят на утиную охоту и оставляют мне на весь вечер пустой дом.

По радио исполняют фортепианную музыку, в то время, как кошка безмятежно развалилась на диване. Готовлю себе макароны, собаки же по-прежнему охраняют дом. Мёртвый медведь в лесу. Он терроризирует меня, но всё-таки я предпочитаю его живым. Сажусь за стол, ем из тарелки с цветочками. Тарелка чистая, без песка. Скатерть разрисована фруктами и овощами, это вызывает у меня слюну… Сижу перед газовым баллоном, пишу при мягком свете керосиновой лампы. На Лену спускаются сумерки. Наблюдаю за ней из окна и спрашиваю: «Что ещё ты мне готовишь?» Она не отвечает…

Ночь удушлива. С ногами у печки я задыхаюсь. Ищу рукой свежесть стены. Открытое окно не снижает жару. Неужели сибиряки зябкие люди? Не спрашиваю об этом ни Диму, ни Юру, укутанных под толстыми шубами. Ведь я же готов плыть дальше на своём каноэ до Сангара. Наслаждаюсь чаем, отмечая утренний туман. Мужчины предлагают отвезти меня в город, что в девяноста километрах отсюда. Отказываюсь, так как предпочитаю зарезервировать помощь на экстремальный случай, если, например, мне не хватит дней, чтобы добраться до Арктики. И затем на их моторном катере при сильном ветре я жестоко промёрзну за два часа дороги; ведь я не так тепло одет, как они. Вижу, как Юра и Дима пробивают стену тумана и исчезают.

С молчаливым Володей наслаждаюсь второй чашкой чая. С самого раннего утра он продолжает мастерить свои крючки. Одновременно он советует мне держаться берега, связанного с городом: «Так ты не пропустишь нужный поворот», – уточняет он. Я же всё время боюсь заблудиться в лабиринте течений, именно их многочисленные переплетения привели меня на это зимовье. По дороге я должен был также увидеть Алдан, исток которого – Становой хребет. Но путаница венозной системы реки сделала невидимым этот широкий и важный приток. Володя тепло прощается со мной, и я отчаливаю, дрожа от холода. На берегу щенок забавляется с чем-то, похожим на кишку животного. Может быть, это внутренности мёртвого медведя, что валяется за домом? Эта неприятная сцена затушёвывается, когда я вхожу в узкое, как коридор, русло. Пейзаж сразу же меняется. Гребу по реке, окружённой как бы прямыми крепостными стенами. Близкая сосновая тайга выставляет напоказ первые признаки осени. Незнакомый художник раскинул по лесу яркие краски. Даже без солнца листья освещают пейзаж. Их оттенки варьируются от светло-жёлтого до ярко-красного и создают радостную картину. Картину, которая остаётся дикой, потому что совершенно недоступна. Когда человек со всеми формами своей цивилизации не беспокоит природу, она ясно показывает посетителю, на что она способна!

Лишённые растительности холмы отодвигают на время тайгу, предлагают мне удобную стоянку вдали от болотистых мест. Бескрайность болот уже пройденной мной зоны, без сомнения, результат слияния Алдана с Леной. Холмы защищают меня от жути тайги, но подставляют неутомимому северному ветру. Гребу задом наперёд, чтобы избежать конфронтации лицом к лицу. К тому же так я выигрываю десять градусов температуры, использую другие мускулы и двигаюсь быстрее, ибо мне нужно меньше уловок против ветра. Одежда, что я надел на себя и на голову, мешает слышать окружающие шумы. Избегаю грести близко к берегу, но постоянно наблюдаю за движением на воде. Эта бдительность утомительна.

После очередного виража возникает чудо: солнце пробивается сквозь облака, отражается в воде, и величественно появляются Верхоянские горы. Каждый день они поднимаются всё выше. Я ещё не вижу деталей, но контуры проявляются всё ярче. При виде такой красоты я ещё раз доволен, что отказался от такси. Чудо растворяется, когда я покидаю фарватер-обольститель. Река опять становится огромной. Ветер удваивает свою силу, хотя борьба с ним и без того тяжела. Я больше не узнаю Лену. Неужели она заснула в преддверии зимы? Мои мысленные пожелания она не слышит. Приходится бороться с чрезвычайно сильным ветром, который несёт меня назад. Иногда, правда, когда он утихает минут на десять, я отмечаю присутствие великолепного течения.

Побеждённый, предпочитаю спрятаться в укромном месте около леса и разжигаю огонь на одном квадратном метре. Угли, расположенные в конце песчаного склона, подпитываются стволами поваленных деревьев, которые лежат друг за другом, образуя линию по всему склону. Эта ситуация позволяет провести спокойно всю ночь, не заботясь о дровах для костра. Хорошо разгоревшийся огонь возвращает спокойствие и уверенность. Моя жизнь на привале ограничена десятью метрами вокруг палатки и дистанцией до каноэ. Иногда я жалею, что не могу полностью насладиться великолепием окружающих мест, но присутствие дикой фауны – часть этого великолепия. Засыпаю, предвкушая, что мне осталось лишь сорок километров до человеческого жилья.

Утром меня будит не приветливое лицо незнакомца, но морда животного, которое обнюхивает палатку. Застываю от страха. Крепко сжимаю топор, готовый бороться с медведем, и громко свищу в свисток. Теперь слышу, что когти скребут брезент. Но вдруг раздаётся лай. Открываю молнию и вижу морду большой белой собаки. Она неистово облизывает мне лицо. Отталкиваю её и выбираюсь из палатки. «Что ты делаешь здесь?» – говорю я ей, думая, что она может ответить, как Слава, но у неё нет этой способности. Собака прыгает от радости, виляет хвостом, особенно, когда видит, что я несу с каноэ рюкзак с провизией. Ищу вокруг охотников на лодке, но пейзаж без каких-либо следов человека. Тогда я делю с этой неожиданной гостьей моё блюдо из риса. Затем предлагаю ей вернуться туда, откуда она пришла. Она отказывается и воет на берегу, когда я выхожу на середину реки.

Опять противостою ветру, он не переставал дуть всю ночь. Белый пёс следует по берегу за моим мучительным продвижением. Волны бесятся: то настоящие валы вздымают меня почти на два метра, то ветер гонит меня назад. Если я позволю подтащить себя к берегу, волны сложатся и зальют каноэ. Нельзя ни в коем случае оказаться боком к волне или упасть в ледяную воду.

Гребу к высокому берегу, за ним надеюсь найти Сангар. Но буря препятствует пройти те несколько километров, что отделяют меня от города. Приходится выбирать новый привал в этом адском хаосе. Белый пёс жмется ко мне. Он ложится около палатки и охраняет меня всю ночь.

Его присутствие загадочно. Породу его я не могу определить. Он ростом с волка, и морда у него как у северных гончих. Как он оказался в этих краях? Здесь нет дороги на Сангар, только природный массив, трудно пересекаемый, а также хаотичные берега. Может быть, кто-то из жителей хотел от него избавиться? Не спрашиваю его об этом. Охотно соглашаюсь на его дружбу, даже приглашаю сопровождать меня до Арктики. Но что он будет делать на льдине? И потом – его крепкие лапы с острыми когтями окончательно разорвут брезент на каноэ, а он и так уже в плачевном состоянии.

Следующий день – истинное мучение, Лена неузнаваема, и я больше не говорю с ней. Ветер задувает во все щели и протоки. Он вездесущ и проникает даже в защищённые уголки. Это настоящее наваждение. Я готов сменить этот фронтальный ветер и яркое солнце на ветер в спину с дождём и холодом. К счастью, белая собака делит со мной это злоключение. Иногда она сидит на скале, смотрит на меня и готова сорваться с места, как бегун на старте. Она должна принимать меня за сумасшедшего. После долгих часов неистовой борьбы я различаю, наконец, первые признаки цивилизации.

В бешенстве швартуюсь возле металлических каркасов разбитых судов и развороченных бараков. Судоходное движение усиливается к вечеру, когда спадает ветер. Но мне уже всё равно, меня уже ничто не интересует, мне даже не нужен больше хороший пейзаж, я опустошён. Нервы обнажены, я готов разрыдаться. Белый пёс чувствует мою безнадёжность и ложится у моих ног. Он смотрит на меня своими искрящимися глазами…

Из беспощадных насекомых, встреченных на всём пути моего движения, осталась лишь комариная мошкара. Самые маленькие наиболее кровожадны. Жёлтые мухи исчезли с падением температуры, и пчелы умирают. Они отскакивают от воды или цепляются за ветки, чтобы не погибнуть живьем в песке. Некоторые кровопийцы настоящие убийцы, они опасны, ибо жалят от безнадёжности. Но я больше не обрызгиваюсь спреями, даже если несколько огромных и непримиримых комаров вонзают в меня предательские жала. Белый пёс крутится, мучимый укусами, и не замечает моего отплытия. Гребу уверенно и ритмично, решив во что бы то ни стало закончить этот венозный отрезок и восстановить силы в Сангаре.

Оставляю позади своего собачьего друга, и в это время на берегу появляется кладбище судов. Так наши дороги разделяются, ибо каждый занят тем, чтобы не столкнуться с железками. Понтонные мосты на бетонных сваях, забитые железом и деревом, затмевают опасности городской окраины.

Переплетение металлического мусора скрывает видимость. Слышу шум моторов. Если я не приму необходимые предосторожности, я рискую быть снесённым течением к буксиру, где меня неизбежно засосут турбины. Отхожу от берега, чтобы оценить возможный риск, и замечаю на пригорке первое жильё и изогнутые линии далёких Верхоянских гор.

Не сплетение домишек, судов на ремонте, нагромождение железа этого забытого порта, напоминающего о близкой Арктике, притягивают, прежде всего, мой взгляд, а Лена, её рельеф, продолжающийся после города. Вплоть до горизонта трудно определить её размер: на взгляд около трёх километров скал окаймляют её берега. Такую зону можно пересечь только при очень спокойной погоде.

Причаливаю около группы мужчин, занятых ремонтом катера и изучаю место и возможность познакомиться. Сидя на берегу, искренне радуюсь, что преодолел трудности, которые меня преследовали от Булюгуняктака. Это облегчение растворило мои воображаемые страхи. Больше не боюсь встретить злодеев.

Сангар – это не Пеледуй. Сангар – растущий индустриальный город, он успешно борется с бедностью. Этот энтузиазм ободряет меня, хочу посетить первый же дом. Обращаюсь к женщине с детьми, которые работают на картофельном поле. Показываю пальцем на каноэ и спрашиваю, можно ли сложить мои вещи в их саду. Женщина отказывает и посылает в порт, указывая на домик на воде. Иду туда, ни на что не надеясь; встречаю там капитана спасательной службы. Это красивый русский моряк с отличной выправкой. Он уверяет меня, что городской отель закрыт. Ухожу, чтобы проверить следующий залив.

Но провидение готово выполнить свой долг. Для меня это так же очевидно, как если бы у меня был дар предвидеть будущее. Спокойно подхожу ко второму заливу и встречаю рыбака-якута. Успеваем обменяться несколькими словами, но нас прерывает внезапно подъехавший вездеход. Именно в этот момент вступает в свою роль моё провидение. Симпатичный русский с железными кулаками по имени Анатолий с ходу берётся за меня. Каноэ и всё моё имущество перетащено в его дом, который стоит над рекой. Логово моего хозяина это вместилище инструментов рыбной ловли, охоты, разных домашних работ; это настоящая пещера Али-Бабы с необычными предметами и, конечно, разнообразными запчастями.

Без промедления Анатолий везёт меня в городскую гостиницу. Она закрыта. При входе сидят две китаянки, они смеются, узнав, что я француз. Анатолий ведёт меня в какое-то помещение и открывает дверь в необжитую квартиру. И предлагает остаться там. Итак, мой добрый гений сделал своё дело, и небо подобрело. Ужасный ветер успокоился. Рассматриваю Лену из окна квартиры; чувствую, что опухшие руки медленно остывают от работы и думаю о белом псе. Возвращаюсь пешком туда, где его потерял, то-есть к кладбищу судов. И не нахожу его среди нагромождения железяк. Но, возвращаясь, захватываю его врасплох, когда он трусит в направлении Сангара. Свищу ему. Он тут же меня узнал. Без него испытание ветром было бы непереносимым. Теперь мы опять вместе идём по дороге до вершины холма. Отсюда рассматриваю город.

Сангар находится в трёхстах километрах на юг от северного полярного круга. После закрытия угольной шахты в 1995 году семь тысяч жителей из двенадцати, живших в городе, уехали. Десятки оставленных домов приходят в упадок и разоряются. Земля здесь промерзает весь год. Поэтому трубы лежат на поверхности вдоль изрытых улиц и разрушаются ветром и морозом. Город, его общий вид освещается солнцем. Стихийное бедствие не могло бы принести большие разрушения. К счастью, окружающая природа во главе с Верхоянскими горами даёт отдых глазам. Без сомнения, именно природа удерживает здесь последних жителей Сангара. Позади города два озера с прозрачной водой предшествуют склонам суровых гор. Тинистый ручей появляется на краю одного из озёр и течёт среди диких трав к просторной реке, которая всё время расширяется. Якутский рыбак на своём катере пересёк тридцать шесть километров от одного берега до другого. Господство воды делает район зоной огромного риска, и Сангар не раз знал катастрофические наводнения.

Внимательно осматриваю окрестности, лаская собаку. Пёс мог бы стать моим компаньоном в пути и оградить меня от медведей. «Хочешь ли сопровождать меня в Арктику?» Он жизнерадостно смотрит на меня и виляет хвостом. «Я понимаю тебя без слов!» – говорю ему. Незнакомый человек поднимается к нам на холм. Это приятель Анатолия, он приглашает меня к себе на обед. Ем вкусное жаркое, пью водку, а три кругленькие дамочки танцуют в соседней комнате. Алкоголь делает их игривыми. Одна из них обнимает меня. По оплошности я касаюсь щекой её груди и едва увёртываюсь от её влажных поцелуев. Покидаю дом, очень признательный за приём, и вновь шагаю вместе со своим белым псом. По дороге удерживаю его от схватки с бродячими собаками. Он впечатляет меня своей яростью и отвагой. Я уже готов вернуться в квартиру, как меня перехватывает ещё один друг Анатолия. Миша идёт нетвёрдой походкой, приглашает следовать за ним к очередным друзьям. Вновь погружаюсь в улицы Сангара, заканчиваю поход в крошечной русской бане с Мишей и его десятилетним сыном. Обсыхаю и к полночи расстаюсь с этими щедрыми людьми. Вхожу один в моё удобное жилище, нахожу мягкую кровать. Засыпая, слышу, как белый пёс царапается в дверь.

Лена по-настоящему меня околдовала. Сомневаюсь, как буду жить далеко от неё. Несколько часов разлуки и образы путешествия, которые уже во мне, заполняют сознание, чтобы напомнить о напряжённости пережитого. Именно эти ленские чары внушают силы продолжать экспедицию, вопреки советам об осторожности, даваемые жителями Сангара.

– Выше по реке расстилается самый холодный район мира. Твоё появление в Сангаре это уже победа! – подчёркивает в очередной раз Анатолий, крутя баранку своего вездехода.

– Хочу попробовать пройти ещё дальше!

Анатолий отчаивается перед лицом такого упрямства. Он не знает, что я готов столкнуться с зимой.

– Только лёд остановит моё продвижение. Он заблокирует реку примерно пятнадцатого октября. У меня ещё есть время добраться до Тикси!

– Пятнадцатого октября! – удивляется Анатолий, – но уже через две недели, то есть пятнадцатого сентября в горах пойдет снег, и берега Лены замёрзнут. Твоё брезентовое каноэ долго не выдержит…

Кончаю дискуссию, толкая дверь банка: «Нет проблем!» – говорю ему, улыбаясь. Он крутит пальцем у виска, чтобы показать, что я сумасшедший. Затем спрашивает у служащей, как я могу взять деньги. Они нужны мне, чтобы оплатить авиабилет во Францию. Служащая набирает на компьютере номер моей банковской карты и странно смотрит на Анатолия.

– Что? – удивляется мой гид.

– Проблема! – отвечает она, поднимаясь со стула.

Потом уходит в глубину коридора и возвращается с элегантным русским в хорошем костюме. Долгий разговор уводит нас вглубь офиса, чтобы не беспокоить посетителей.

– Серьёзная проблема! – говорит Анатолий. – Компьютер сообщает, что ты мошенник. Банк обязан изъять твою карту.

Удивительно, но эта новость не ошеломляет меня. Тысячи препятствий, чтобы добраться сюда, закалили характер и волю. Хотя, несмотря на стабильное настроение, огромное сомнение поселяется в душе. Как я вернусь во Францию? У меня достаточно денег на провизию до Тикси, но как снимать гостиницу, предвидеть непредвиденное и оплатить авиабилет? Всё больше расстраиваюсь. Директор агентства приглашает к окошку. Подписываю бумагу, поняв, что проблема в моём банке. Вижу, как служащая режет ножницами пополам мою банковскую карту… Анатолий отвозит меня домой и предлагает стакан водки.

Конечно, я располагаю минимальным наличным бюджетом, чтобы покрыть расходы по экспедиции. Но я также абсолютно уверен, что имею деньги на счету, и плохо понимаю, что происходит. Может быть, налоговая служба закрыла мой счет за штрафы неправильной парковки? Неприятности далёкой городской жизни достают меня даже здесь, в сибирской глубинке. Водка помогает придти в себя. Опрокидываю без закуски две стопки и нахожу выход из положения. Спрашиваю Анатолия, может ли он помочь подключиться к интернету. Он инженер-электрик и везёт меня в своё бюро.

В Сангаре у него нет работы, поэтому он оказывает различные услуги жителям, играет в карты с друзьями или ловит рыбу. В бюро приятный беспорядок, среди которого приютился включённый компьютер; почти чудом удаётся связаться с моей подругой. Посылаю ей сообщение с координатами банка в Тикси и прося, естественно, перевести деньги. Нажимая на «отослано», чувствую, что бросил бутылку в море.

Несмотря на это финансовое недоразумение, готовлюсь к завтрашнему отъезду. Утраиваю запас продуктов и с благодарностью принимаю от Анатолия тёплую одежду. Теперь до самой Арктики я не остановлюсь больше ни в одном городе. Если погода будет мягкой и подарит мне «якутское лето» со спокойным продвижением, я смогу за три недели пройти 1.000 километров, которые отделяют меня сегодня от дельты реки. После этого срока моё снаряжение не выдержит нападки зимы. Кажется, «якутское лето» уже накинуло свои добрые покрывала на окрестные пейзажи; Лена, – как растительное масло, и небо невероятно голубое.

Утром в день отъезда ищу на улицах Сангара моего белого пса. Свищу ему, но он не появляется. Смешался ли он со сворой бродячих собак или уже начал свой бег, чтобы вновь следовать за мной по берегу? Грущу из-за его отсутствия, прощаюсь с жителями, что пришли меня поддержать. Анатолий помогает нести каноэ и дарит бидон дизельного топлива. «Разводи огонь, если холодно!» – говорит он, крепко пожимая руку. Анатолий от природы силач, но с душой ангела.

Гребу первые сотни метров, пересекаю широкий залив; здесь находится порт, который называется «Перевалочная база». Он служит для заправки кораблей большого тоннажа. Теперь на протяжении трёх километров иду вдоль скал, которые, к счастью, не лишены пляжей. Они позволят мне сделать остановку, чтобы лучше закрепить снаряжение, и затем уже продолжать свою авантюру. Между тем изучаю Сангар и пытаюсь понять признаки природных явлений: направление ветра, силу течения… Ищу белого пса. Удивляюсь также своему состоянию. Я жутко страдал, сопротивляясь непрерывным шквальным ветрам, и при этом всё время оставался спокоен. Какой интерес я нахожу в мучениях? Физическая и моральная борьба с природой притягивает меня. Я ответил Анатолию, обеспокоенному моим пребыванием на воде во время сибирских гроз, что я люблю гром. Тогда он спросил, хочу ли я продолжать жить. Я ответил, что именно так живу наиболее интенсивно.

Природа не нуждается в скульпторе. Она творит произведения из своих элементов и постоянно их экспонирует. Её произведения сложны. Иногда работает целая лесная полоса, иногда простой валун. Все поверхности – хорошие подспорья. А человек использует их для самовыражения. Каждое произведение природы символично и имеет планетарный характер; декорации, в которых она творит, величественны, каждая деталь имеет свою собственную ценность и сливается в единый ансамбль, абсолютно дикий, трудно схватываемый. Здесь чувствуешь себя совсем маленьким и заворожённым. Таков национальный парк «Ленские Столбы», такова же территория, что ведёт в Арктику.

«Якутское лето» существует также, как «индейское лето» («бабье» по-русски). Оно характеризуется спокойными небесами, растворяющими облака, и мягким воздухом днём, который освежает при наступлении вечера. Это постоянство погоды поддерживает меня много дней подряд. Готовится Лена подчиниться большому волнению или начинает застывать? Я ещё не сомневаюсь в летних грозах с молниями, которые могут обрушиться на Лену бурями, но, чувствую, что они будут не часты. Я больше опасаюсь, что после «якутского лета» нагрянут сильные холода. Эта спокойная погода всего лишь долгое молчание перед похоронным маршем сибирской зимы.

На заходе солнца, когда красные умирающие листья отражаются на спокойной поверхности засыпающей Лены, мне грустно, что я не могу разделить этот момент с белым псом. Он не последовал за мной, значит, возможно, он всё ещё бегает по берегу около Сангара.

Продолжаю наблюдать Верхоянские горы, они то приближаются к реке, то удаляются. Отсюда мне кажется, что вершины хребта покрыты тайгой, а некоторые, наоборот, лишены растительности. На склоне, что ближе к реке, вероятно, растут хвойные деревья, более устойчивые к морозам. Издалека вижу, что они не желтеют, у них острые вершины, скорее всего, это сосны. Что же касается берёз, то сейчас, в начале сентября, они начинают терять листву.

Течение щедро несёт меня вперёд. Плыву в край большого молчания, где космическая тишина вознесёт моё сознание к звёздам. Витающие во мне мысли навеяны окружением. Сибирь после всех страданий одаривает меня внутренним спокойствием. Почти не говорю со Славой, он медитирует, как я. Иногда мы поём, чтобы поддержать южный ветер, сибирский мистраль, он дует мне в спину и разгоняет облака.

Излагаю также Славе философские размышления:

– Знаешь ли ты, что я сейчас делаю?

– Путешествие, – отвечает Слава.

– Это больше, чем путешествие. Это то же, что алхимик делает в своей лаборатории. Он смешивает элементы, чтобы получить Великое произведение. Я делаю ту же работу, когда гребу.

– И что же такое будет твое Великое произведение? – спрашивает мой философ-медвежонок.

– Четыре тысячи километров на каноэ не достаточно для результата. Надо пройти и другие реки…

Наши беседы редки, но значительны. Мы наслаждаемся скорым окончанием путешествия, хотя и не торопим его. Я знаю, что, по крайней мере для меня, ежедневный труд даёт положительный смысл жизни. Путешествие – это яркий туннель, освещённый напряжённостью тысячи событий. Как позднее я сумею осветить таким же образом свою жизнь?

«Якутское лето» заканчивается через десять дней после моего отъезда из Сангара. В это время прохожу деревню Жиганск. У меня достаточно провизии, чтобы двигаться дальше без остановки. Избегать людей – это манера сохранить внутренний мир. Устраиваюсь подальше от жилищ, за островом, который прячет меня от любопытных глаз. На другой день небо изменилось. Оно больше не беспечно голубое, но чёрное от туч, которые понижают температуру на десять градусов. При моём пробуждении снаружи всего лишь ноль градусов. Одеваюсь потеплее, постепенно приспосабливаясь к температуре, и обнаруживаю, выйдя из палатки, что жить можно.

Люди редки или почти неразличимы, когда на горизонте я замечаю одинокий катер. Именно поэтому при встрече все стремятся пообщаться. Так одна лодка приближается ко мне, когда я энергично растираю закоченевшие ноги. «Остаёмся бдительны!» – говорю я Славе, хотя понимаю, что Большой Сибирский Север не притягивает городских жуликов. Отбрасываю осторожность, когда различаю лица. Это якуты, обитатели деревни Жиганск; они возвращаются с охоты. На дне лодки замечаю убитую утку. После стольких дней одиночества, прожитых после Сангара, я очень ценю присутствие этих пожилых мужчин. Наиболее разговорчивый из них объясняет, что ближе к дельте Лена начинает сужаться. И скоро её ширина станет не более километра, ибо берега сойдутся между горами и тундрой. Пользуюсь удачным моментом, чтобы узнать кое-что ещё:

– В тундре нет леса. Как же там развести огонь?

– Ты найдёшь много мёртвого леса на берегах вплоть до самого океана, – отвечает главный из них.

Тайга, в которой я мысленно сомневался, позаботилась обо мне, заготовив по берегам сучья и ветки. Третий из присутствующих вынимает из кармана скромный мобильный телефончик и уверяет, что это необходимая предосторожность в моей ситуации. Видя снаряжение этих опытных охотников, я трезво оцениваю свою независимость. У меня есть лишь свисток и зажигалка. Неужели я недооцениваю опасность этой авантюры? Этот вопрос всё время задаю себе со времени отъезда из Тулона.

Наиболее разговорчивый якут замечает Славу на носу каноэ и гладит его по голове. Первый раз чужой человек дотрагивается до моего амулета; моё настроение сразу меняется перед жестом, вторгающимся в мою личную сферу. Отталкиваюсь от берега и, озадаченный, вновь пускаюсь в плавание. Четверо мужчин, улыбаясь, долго машут мне вслед. Гребу ещё пять часов и подыскиваю берег, подходящий для костра и отдыха. Перегретые мускулы дрожат от усталости. Панорама сужается. Всё труднее различаю туманный горизонт. Далеко вырисовывается белая линия песчаного пляжа. Неуверенно приближаюсь к нему, он оказывается очень маленьким с густой топью. Вдоль всего неширокого пляжа идут медвежьи следы. Они здорово видны, кроме одного, размытого водой. Стараюсь контролировать себя, но не могу больше собирать ветки – парализующий страх и ужасные мысли одолевают меня. Даже не передохнув, возвращаюсь в лодку и отплываю.

Иду вдоль бездонной излучины и стараюсь выйти на быстрое течение. Теперь меня преследуют смертельные сценарии. Вижу прямо перед собой медведя, который преследует беглеца по воде, поднимая сильную пену. Готовлюсь к этой неизбежности. Для этого держу наготове зажигалку и у ног кусок брезента с бидоном бензина. «Если медведь нападёт на меня, я поджигаю брезент!» Слава признаёт изобретательность моей стратегии, но предупреждает, что огонь опасен для каноэ. «Я же привязан к лодке!» – напоминает он. В мыслях возвращаюсь назад: почему старый якут приласкал Славу? Гипотетический ответ ищу в шаманизме. Может быть, эти четверо симпатичных незнакомцев с околдовывающими улыбками пересекали мой путь не по реальной причине, а метафизической? «Прикасаясь к Славе, они сглазили меня или наоборот принесли удачу?…»

Вот чем занят мой мозг в то время, как река становится всё безбрежнее. Я привык плыть от горизонта до горизонта, но ландшафт сменился с тех пор, как я прошёл Якутск. Раньше горизонты были впереди или позади меня, теперь же они меня окружают. Чтобы пересечь реку от берега до берега на каноэ, нужно полтора часа. Пересекая её, слышу шум мотора. Промокший под дождём и замёрзший от холода, касаюсь, наконец, берега. Шум мотора давно прекратился, может, он мне только показался? Берег уходит за горизонт. Посреди этого впечатляющего расстояния различаю буксир с баржей, нагруженной лесом. Я вновь вошел в фарватер больших судов, где, кажется, крошечный островок затерялся среди реки. Его площадь, которая всё же больше двух квадратных километров, это мелочь рядом с окружающей гигантской безбрежностью. Осторожно приближаюсь к буксиру и, удивлённый, обнаруживаю, что то, что я принял за баржу, это тоже остров. В результате абсолютно нереально проскочить между этих неуклюжих судов. Течение несёт меня в тупик, как в капкан. Усталость к тому же ослабляет рассудительность. В конце концов я пристаю к другому крошечному островку, он ближе всего ко мне; проверяю, можно ли на нём заночевать. Это густой, непроходимый лес, осень окрасила его листву. Нет сил расчищать место под деревьями, поэтому в поисках удобного пляжа гребу вдоль берега, стараясь противостоять течению, что тянет меня на середину реки. Внезапно замечаю деревянную крышу. Надеюсь, что нашёл жильё. В результате обнаруживаю, что это сигнальное панно, за ним небольшой участок зелёной земли. Это мне подходит: плоский песчаный берег окружён листвой. Он переходит в болото с кустами, стволы которых тонкие, как стебли. Для меня это место, как трёхзвездочный отель. Сгребаю в кучу мелкий песок и спугиваю в болоте толстого зайца. Вечер проходит спокойно, но ночью возвращается страх. Подпрыгиваю от хруста ветки: неужели это остров медведя «Крузо»? Поднимаю шум вокруг палатки, чтобы отпугнуть незваного гостя. Потом очерчиваю круг на песке и тряпкой, намоченной в бензине, обрызгиваю свою территорию. Бидон же ставлю около палатки внутри круга. На мой взгляд, запах должен оттолкнуть медведя. Конечно, принятые меры меня не успокаивают. Тогда, прежде, чем забраться в своё убежище, я ещё раз брызгаю бензином внутри круга. Даже собираюсь поставить бидон в палатке, но передумываю. Остро пахнущая тряпка подвешена на весле, которое воткнуто перед дверью. Дрова, по 20 килограмм каждое бревно, сложены на углях. Зажигалка и кусок брезента прямо у входа. Проверяю ещё раз песок, не забыто ли что-нибудь, и, наконец, забираюсь в своё укрытие. Через час над островом разразилась жуткая гроза. Огонь погас, бензин ушел в песок. Изнурённый, я засыпаю…

Утром, едва проснувшись, рассматриваю белый, замороженный горизонт. Это видение Арктики толкает меня обратно в спальник. Впрочем, меня ждёт гора работы, так как надо привести в порядок всё снаряжение. Подстёгиваю себя и берусь за дело. В середине дня жить становится приятнее. Прославляю возвращение солнца, распевая: «Аллилуя!» В течение двух часов становится так жарко, что я раздеваюсь до пояса. Брезент, натянутый для дождя, теперь защищает от солнца. Но вскоре приходится опять одеться – небо натягивает на себя своё зимнее покрывало.

В конце дня плотно ужинаю и наблюдаю многочисленные визиты обитателей острова: сначала это кондор, затем дымчатые чайки, ласка, ворон, кролик; он умывается около моего огонька. Бензин, что я разбрызгал накануне, без сомнения, оказался бесполезен, потому что остров слишком далеко от берега, чтобы медведь мог его посетить. Следовательно, речь идёт не о медведе «Крузо», но скорее о медведе-фантоме, призраке. Однако, это не мешает мне окропить землю бензином и на этот раз.

Вечер исключительно тих и мягок. Воздух потеплел за два солнечных часа. Даже некоторые насекомые проснулись пока лучи разогревали остров. Мухи-комары вернулись из вынужденного отпуска. Это последние неустранимые враги, что продолжают кусать. Но они уже не мешают мне останавливаться по нужде и любоваться очаровательным миром, что меня окружает. Птицы в лесу имитируют плач новорожденного, и рыбы забавляются на поверхности воды. Тишина, наступившая после ветра, убаюкивает меня, и вдалеке корабль движется к Арктике.

Надо было серьёзно сразиться с холодным туманом, чтобы пристать к дикому острову и оценить забавы его природы. Если я не раз хотел прекратить путешествие из-за боязни напороться на медведя, то сегодняшний день с удивительной фауной заново вдохновляет меня продолжать путь.

Итак, я движусь в направлении деревни Менера. Однообразный каменистый берег тянется на 60 километров. Затем вновь появляется тайга, которая скрывает, без сомнения, деревенские поселения.

Вижу, что карта указывает на наличие деревень, но не замечаю ни малейшего признака присутствия человека, ни шума тракторов или судна. Деревню Джарджан обнаружить легче других. Её редкие дома с белыми крышами появляются на высоком берегу. Это ещё не тундра, хотя тайга постепенно редеет. Земля покрыта не мхом или лишайником, а низкой травой. Могут появиться и стада оленей, потому что на территории Республики Саха, которую я пересекаю и которая управляется якутами, живут также эвенки, разводящие оленей. Эвенки представляют для нас семью инуитов, и это потомки тех редких племен, что в своё время заселили восточную Сибирь.

Но они не единственные жители этих земель. Юкагиры тоже участвуют в древней истории страны. Немногочисленные представители этих народов, пострадавших от наступления цивилизации, живут, спрятавшись в долинах крутых Верхоянских гор. Жёсткий климат, который свирепствует там, защищает их от вторжения завоевателей.

На пляже деревни Джарджан я встречаю нет, не эвенка, а странного якута по имени Иван. Сидя на поленнице дров, укутанный в старый дождевик, он читает газету. Для меня это повод, наконец, войти в контакт с местным населением. Приближаясь, вижу, что под дождевиком он одет в чёрный костюм и при галстуке. У него очень бледное лицо. Он абсолютно не удивлён ни моему появлению, ни растерзанному виду. И не задаёт обычный вопрос, один ли я. Он делится со мной щедро посоленным огурцом, который разрезает в длину. Пробую огурец, садясь рядом. Разговаривая, узнаю, что это не страстный охотник, а инженер-электрик, который читает Карла Маркса и слушает европейскую музыку на своём маленьком магнитофоне.

– Моя газета – это эквивалент «Юманите», – говорит он на прекрасном английском.

Рядом на камне – книжка карманного формата, на обложке – лицо революционного философа Карла Маркса. Нахожу, что Иван, якутский интеллектуал, похож на своего великого учителя.

– Это мой гид…, – подчёркивает он, наполняя пластиковый стакан водой из Лены.

Затем он рассказывает, что деревня – это метеорологический центр под контролем российской армии, и что я могу провести ночь в зимовье в двадцати километрах выше по течению. Обмениваемся разными мнениями и фактами.

– В школе в 1922 году, – рассказывает Иван, – наши учителя говорили, что левые французы были людьми без обуви, просто босые!

Затем, по моей просьбе, он отмечает в моём дневнике последние исторические события своей страны: Горбачёв, мафия, перестройка, дефицит, отсутствие продуктов, конец СССР, Ельцин, Путин и, наконец, «настоящая» демократия…

Проводим время в интересной беседе вплоть до появления «голубого чудовища» (напоминаю, что это достаточно большой пассажирский корабль, столкновения с которым на реке я всегда так опасаюсь).

– Жду это судно уже пять дней, – говорит мой собеседник, когда я помогаю ему подняться на борт.

«Голубой монстр» задерживается с отплытием. У меня есть возможность задать Ивану последний вопрос:

– Какова твоя цель?

– Хочу внедрить новую систему отопления для сибиряков! – отвечает он.

Крепко пожимаю ему руку, корабль удаляется, а я вновь остаюсь в глубоком одиночестве со своими мыслями, которые, разумеется, всегда со мной. Такие встречи глубоко западают в моё сердце. Они как ступени, которые ведут меня в лучшее понимание страны.

После восстановительной ночи в зимовье, указанном Иваном, и двух следующих дней на каноэ при нарастающем холоде я плыву по реке, которая всё время сужается. Огромность сохраняется лишь на главном фарватере, где идут большие суда. Есть ещё параллельный коридор, неизвестно куда ведущий. Если ширина удобна, не превышает километра, защищает от ветра и от трудностей огромных пространств, то в то же время она приближает к лесу. Теперь меня окружают деревья, а берега покрыты густой растительностью. Частенько гребу больше пяти часов, чтобы найти свободный уголок и притулиться к берегу. Каждый день трачу немало сил, чтобы освободиться от таёжных зарослей, которые увеличивают общую усталость. Меня утомили не последние 700 километров, пройденные от Якутска, но тысячи мелких забот, начиная с Качуга. С надеждой восстановить силы остаюсь на привале два дня. Но мои надежды испаряются вместе с остывающим воздухом. Он становится ледяным и заставляет сидеть в палатке. Представляю, как этот воздух спускается с вершин заснеженных гор. Неужели здесь лимит моих ожиданий, конец возможного продвижения к Арктике?

Снаружи всё неподвижно, кроме мерцания далёкой звезды, которая светит с другого конца пространства. Одно мгновение представляю себе, что это далёкое солнце исчезло, распылённое космическими метаморфозами; я теперь последний человек, созерцающий его свет. Но звезда гаснет, как только я застёгиваю молнию входа в моё убежище. Полузакрыв глаза, слушаю успокаивающее потрескивание поленьев в костре. Маленькая искра упала на брезент и прожгла дырочку. Звезда хочет проникнуть ко мне. Просовываю палец в отверстие, которое доступно лишь мухе-комару, и воздух тут же свежеет.

Затем шум и крики с лодки нарушают идеальную тишину. Открываю палатку и вижу на борту троих мужчин. Причалив, один из них сразу направляется ко мне, двое же других занимаются снаряжением. С трудом выбираюсь из спальника и жму руку гостю. В темноте с трудом различаю его лицо.

– Мы направляемся в Киусиур, – говорит он, собирая валежник для костра.

Приглашаю всех к огню и готовлю кофе. Так мы проводим остаток ночи, укутанные всем, чем можем, и попивая водку, которая согревала наши тела.

С приходом утра я больше оценил лица незнакомцев. Это три друга-рыбака; они не боятся сибирских холодов, спаянные жестокой борьбой с природой. Они помогают восстановить силы, рассеивая мою меланхолию и готовя отличное мясное жаркое. Их дружба показывает, что в Сибири люди, представляющие разные народы, могут ладить друг с другом. Анатолий – русский, человек с большим сердцем, он озабочен моей судьбой и предлагает довезти меня до следующей деревни; Игорь – якут с очень положительным взглядом на жизнь, он всё время кормит меня; и Сергей – украинец с огромными бицепсами, он мастер на все руки и во что бы то ни стало хочет починить корпус моего «корабля».

Благодаря их присутствию настроение моё поднялось, и я соглашаюсь, чтобы они проводили меня до следующей деревни. Принимаю это решение, желая выиграть несколько дней, которых позднее, может быть, мне будет нехватать, чтобы добраться до Арктики. Я очень опасаюсь, что зима не предоставит мне привилегию войти на каноэ в дельту реки и грести до океана.

Итак, Сергей приподнимает мой корабль и цепляет его за катер. Мы, съёжившись, заняли места и терпим ветер в лицо. За два часа преодолели 150 километров на север, и я, завёрнутый во всё, что было, не чувствую ни рук, ни ног. С трудом распрямляю затекшие члены и постепенно, перетаскивая снаряжение, разогреваюсь. Лена в очередной раз меняется. Она больше не окаймляется непроходимым лесом; теперь её сопровождают сопки, где гнездится тундровый мох. Над этими первыми сопками поднимаются другие вершины, некоторые уже заснежены. Снег возвращается. После последних хлопьев над рекой в мае теперь круг замкнулся.

Итак, сегодня 350 километров отделяют меня от конечной цели – города Тикси. Помогаю перенести снаряжение троих друзей в их дом, открывая уныние деревни Киусиур. Сотня домов соседствует с обычной захламленностью.

На баржах вдоль реки много десятков контейнеров, в которых, скорее всего, доставляют населению провизию, топливо, оборудование. Я медлю, наслаждаясь новым пейзажем.

Игорь, якут, идёт за мной на берег. Вместе мы любуемся горами.

– В тундре нет медведей! – говорит он.

Пристально смотрю на него, оценивая его слова, которые вдруг освобождают меня от колоссального груза. Радостно улыбаюсь, затем достаю из кармана куртки записную книжку и заношу эту беглую мысль: «Всю дорогу мне угрожал не сам медведь, а лишь мысль о нем…»

После глубокого сна в пропахшем рыбой домике у Анатолия, Сергея и Игоря я стараюсь убедить моих хозяев, что могу добраться до Тикси на каноэ. Они пытаются отговорить меня, помогая в то же время перенести мой скарб к реке, и всё это сквозь толпу, собравшуюся на берегу. Жители Киусиура ждут приход корабля, который переправит их на юг. Мои последние приготовления происходят на глазах этих путешественников, обременённых багажом. Бродячие собаки, возбуждённые движением и криками, бегают за испуганными детьми. Вскоре толпа расходится. Один мужчина сумел угомонить стаю беспризорных собак. Из-за этого переполоха теряю из вида моих троих рыбаков. Игорь находит меня с высоты холма, который ближе к деревне, и машет рукой. Я вновь один лицом к лицу со своим будущим.

Двое мужчин, во время всей этой сцены стоявшие в стороне, теперь интересуются мной. Я заканчиваю закреплять верёвкой последний рюкзак. Первый из них – эвенк, человек небольшого роста, одет в кожу с ног до головы. Он с интересом изучает мой «корабль». Второй – туркмен. Он спортивен и мускулист и пьёт не витаминный напиток, как, например, сок, но местное пиво. Инстинктивно меня интересует первый, потому что его народ знает секреты природы. Эвенки по своим верованиям анимисты: они присваивают душу каждому объекту. Стараюсь поговорить на эту тему с молодым эвенком, который знает несколько английских слов. Показываю ему Славу, но он не может схватить мою мысль. И произносит неожиданную фразу: «Ты путешествуешь для души…» Эта идея странно отдаётся в атмосфере дикости, которая царствует в Киусиуре. Но фраза также свидетельствует об открытом характере эвенка, одетого на западный манер. Чем он обычно занимается, одетый в кожу животных? И как это связано со стадом оленей? Во всяком случае он разрядился безвкусно, натянув на себя кожаные штаны и куртку.

В это время туркмен предлагает выпить. Мы неосторожно опорожнили несколько бутылок. Толпа же, ожидающая судно, которое здорово опаздывало, ушла в деревню. Мой компаньон становится невыносим. Я обнаруживаю, что метаболизм эвенков плохо переносит алкоголь, сначала мой собутыльник просит деньги, не представляя, в какой катастрофической ситуации я нахожусь. Затем увлекает меня на берег, заставляет сесть, чтобы сравнить силу мускулов наших рук. Подчиняюсь, потому что оба пьяницы тянут меня за брюки во все стороны. После поэзии объектов с живой душой эвенк впадает в глупость. Наконец, освобождаюсь от обоих, прыгнув на каноэ. Неистово гребу на середину, пока они барахтаются на берегу. Громко прощаюсь с ними. Они оборачиваются и велят вернуться. Не отвечаю и беспечно гребу дальше…

Беспечность длится недолго из-за ветра, который гонит меня к рыхлому берегу. Лена всё ещё сужается. Это как бы широкий каньон приблизительно в тысячу метров с огромными нависающими холмами сероватых оттенков; пейзаж вызывает уныние и чувство опустошения. Каждое мгновение опасаюсь, что вот-вот разразится невыносимая буря. Я не сумею противостоять гневу небес начинающейся зимы. Гребу, молясь своей путеводной звезде, чтобы она послала продолжительное затишье. «Дай несколько дополнительных дней, чтобы, по крайней мере, войти в дельту реки!» Моя молитва услышана, потому что, покрыв 150 километров за три дня, я замечаю первые строения Тит-Ари. Замерзающий каньон и температура воздуха, близкая к десяти градусам мороза, не заточили меня. Я выхожу из него с необъяснимой радостью, счастливый, что остался до сих пор живым.

Тит-Ари возвещает дельту Лены. Я различаю у деревни огромный пляж. Он образовался после понижения уровня воды. Но в то же время река здесь значительно расширяется. Она делится на миллион рукавов, которые текут к Северному Ледовитому океану, разбегаясь по территории больше двухсот километров шириной. Моё каноэ длиной в три метра – настоящая травинка, если сравнивать его с этими гигантскими масштабами. К счастью, до Тикси можно добраться по первому рукаву, который течёт на восток. Так, продвигаясь вдоль берега, логично я могу добраться до конечной цели.

Русский рыбак колоссального роста и с лицом гладиатора ведёт меня к местному жителю на чай. Деревня Тит-Ари живёт исключительно рыбной ловлей. Знаменитая байкальская рыба омуль встречается тоже и в реке Лене. Весь год арктический омуль плавает в водах дельты. Затем он плывет против течения почти тысячу километров, чтобы метать икру, и спускается обратно, вниз по течению с середины сентября до середины октября. Рыбаки ловят омуля стометровыми сетями, закреплёнными на плавающих срубленных деревьях. Арктический омуль в три раза больше своего байкальского собрата. Сибиряки любят пробовать его замороженным и употребляют слово «деликатес», чтобы описать его вкус.

Смакую чашку чая под ошеломлённым взглядом хозяина, который не понимает значение слова «деликатес». Это насупленный русский с всклокоченными волосами, плохо выбритый, который расхаживает, волоча ноги в старой обуви. Не слишком общительный, он всё же соглашается оставить меня на ночь, стараясь всеми силами отговорить от продолжения авантюры. Он плохо реагирует на мой русский и интересуется, сколько времени я его изучаю. Отвечаю, что пять месяцев. По его мнению, это несерьёзно. Благодарю за объективную оценку. Когда же показываю мою географическую карту с пройденным маршрутом, он говорит, подкрепляя свои слова соответствующим жестом, что я могу подтереть ею свой зад. Потом рисует в моём дневнике вместо точной дороги до Тикси могилу с кладбищенским крестом:

– Это ты, если будешь продолжать! – настаивает он и преуспевает своим настойчивым взглядом деморализовать меня.

Под влиянием его катастрофических прогнозов, которые он выкладывает без пауз, я капитулирую почти в ста километрах от океана. Возвращаюсь к лодке, чтобы собраться с мыслями. Жду, чтобы Лена тоже что-нибудь сказала. Не знаю, что делать.

Тит-Ари – забытая деревня, здесь обитает около двадцати душ; нет ни аэропорта, ни банка, ни коммерции. Обветшалые дома окружены отбросами. Пористая тундра мешает вырваться из молчаливых деревень. Едва я прибыл сюда, как это место сразу же меня заточило. Я не могу закончить здесь своё путешествие. Лена не отвечает. Но она блестит вдоль крутых гор. Она щедро несла меня до сих пор и скоро она исчезнет в своей дельте. Что же мне приберегает океан?

Хозяин отсутствует весь вечер, оставив меня с моими треволнениями. Готовлю на берегу плотный ужин, затем возвращаюсь в дом, погружённый в темноту. Зажигалкой освещаю фотографию Тикси, напечатанную на календаре, и в тот же момент слышу мотор электрогенератора. Пессимист возвращается к себе и соглашается, наконец, дать мне указания.

На фотографии мы видим жильё, оно находится в ста километрах отсюда. Затем хозяин включает на полную мощность потрескивающее радио. Звучит старинный русский народный припев. Генератор позволяет подключить и телевизор. Смотрим фантастический фильм «Круг». Но электричество пропадает в тот момент, когда вероломная героиня выходит из своего колодца. Полная темнота вдруг становится нездоровой. Мой хозяин цедит сквозь зубы что-то неразборчивое. Закрываю глаза и сжимаю в руке нож, опасаясь, что пессимист, может быть, сумасшедший.

К счастью, на следующий день, живой и невредимый, я опять встречаю восход солнца. Мои вещи быстро уложены. Продолжаю путь, так как нет другого выхода. Ведь не триста же рублей в кармане могут вызволить меня из деревни и отвезти во Францию. Только в Тикси, где три тысячи жителей, есть единственныймеждународный аэропорт региона; только там я смогу выйти из финансового тупика. Пересекаю порог дома и встречаю пессимиста в компании рыбака-эвенка. Говорю, что собираюсь отплывать. Он грозит:

– Ну, увидишь!

Рыбак-эвенк более доброжелателен. Он рисует на земле карту дельты и очерчивает круг в тридцати километрах от Тит-Ари. Не понимаю, что он хочет этим сказать.

Итак, отправляюсь в путь без точных указаний. Однако, тут же начинаю пересекать реку, несмотря на её ширину, потому что противоположная сторона, насколько я понимаю, связана с Тикси. Затем гребу вдоль этого берега, отмечая невероятное расширение дельты. Теперь Лена волнуется под легкими непостоянным ветром. Я раздеваюсь, настолько солнце согревает воздух. В этот день 21-го сентября 2005го года после трёх тысяч восьмисот километров, пройденных на каноэ, сияющее небо дарит мне надежду. Прохожу мимо горы, покрытой чёрным песком, где притулились три заброшенных зимовья. Продвигаюсь очень медленно, у меня впечатление, что я проникаю на запрещённую территорию. В течение тридцати километров, следуя линии прицеливания моего «корабля», проделываю поворот под прямым углом. Это последний вираж, который надо было сделать прежде, чем устремиться к Северному Ледовитому океану. Чувствую, как под лодкой речное течение постепенно растворяется в солёных водах моря. Затем приближаюсь к острову, он имеет идеальную форму круга. Сразу полагаю, что это тот круг, что был нарисован на земле рыбаком-эвенком. В небе появляется вертолёт, летит прямо надо мной. Поднимаю руку, чтобы поприветствовать пилотов; вероятно, вертолёт перевозит пассажиров. Однако, на втором круге, который он прошёл на бреющем полёте, я засомневался. Ветер от винтов угрожает унести мой шарф; вертолёт исчезает за тундрой. Но всего лишь через километр я вижу его на берегу. Трое вооружённых людей идут мне навстречу…

– Паспортный контроль! – вежливо просит один из троих мужчин.

Роюсь в непромокаемой сумке и извлекаю на свет ценный документ. Двое русских в военной форме, третий же – якут в гражданском с охотничьим ружьём. Виза в полном порядке, но одна деталь их беспокоит. Властный начальник указывает пальцем на лодку и отрицательно качает головой. Это человек лет пятидесяти, мало расположенный улыбаться, со светлыми глазами бледного вида. Хотя мне не очень понятна его речь, всё же я схватываю, что дельта Лены это военная зона, она находится под строгим наблюдением, и её нельзя посещать без специального разрешения. Приношу офицерам извинения и говорю, что, если нужно, заплачу штраф даже если пока у меня в кармане лишь 10 евро в рублевом эквиваленте.

Весь заключительный этап путешествия я молился, чтобы моя подруга во Франции перевела в Тикси деньги, которые я просил по интернету будучи у Анатолия в Сангаре.

– Мы не будем ждать вас в Тикси! – говорит, повышая голос, шеф вооруженного трио. – Мы отвезем вас туда на вертолёте.

Я смотрю на аппарат, дожидающийся нас на берегу в трёхстах метрах, и не верю своим ушам. Русская армия помешает мне грести до моря Лаптевых последние восемьдесят километров, которые отделяют меня от океана. Если бы я остановился на отдых на пятнадцать минут раньше их пролёта, экспедиция закончилась бы не так. Несмотря на смятение, не могу протестовать и прошу лишь разрешения сделать киносъёмку моего задержания. Шеф отвечает категорическим нет.

Поднимаюсь на борт моего «корабля», чтобы подвести его к вертолёту. Медлю, чтобы запомнить последние взмахи весла, бормоча нежные слова Лене. Неожиданное расставание разрывает мне сердце. Военный приказывает поторопиться. Бросаю ему:

– Tриста метров и конец путешествию.

Сочувствуя, говорит, что понимает меня.

Обнаруживаю экипаж из пяти молодых военных. Они помогают внести каноэ через заднюю дверь вертолёта, затем поднимают меня на борт и усаживают около иллюминатора.

После фантастического фильма «Круг», который я видел в доме пессимиста; после круга, нарисованного рыбаком-эвенком на земле деревни Тит-Ари; после абсолютно круглого острова, где кончается экспедиция, – вот, что я вижу теперь- извилины Лены с неба через иллюминатор.

Без сомнения, последовательность кругов означает, что я в конце путешествия, где круг замкнулся. Русская армия удовлетворяет также моё горячее желание рассмотреть с облачной высоты двести километров ленской дельты. В полёте властный командир готовит на табурете минибуфет: хлеб, мясные консервы, шоколад и водка. Сдержанно чокаюсь, потому что мне досадно, что я так скомканно попрощался с рекой. Даже не было времени выпить последний глоток речной воды, ставшей для меня святой.

– Это всё для вашего блага, – говорит один из офицеров. – Вы не выжили бы в океане на вашем каноэ.

Приземляемся возле аэропорта. Всё моё хозяйство отправлено на военную базу, что на окраине Тикси. Меня везут на джипе. Объясняю заместителю командира финансовую ситуацию. Он звонит в банк Тикси и объявляет, что на моё имя нет никаких денег. Отупевший, решаю больше ничего не делать и полностью положиться на решения армии. Офицер сообщает, что нужно заплатить штраф в 500 рублей или провести трое суток в камере. Выбираю камеру, чтобы заменить ею комнату в отеле, которую я всё равно не могу оплатить. Но тут я кое-что вспомнил. Когда я был в Сангаре, Анатолий записал в моём дневнике адрес и имя одной жительницы Тикси. Она, как только мы с ней связались, тут же оказалась в погранштабе.

– Вы можете уехать с мадам Татьяной, – говорит мне шеф. – Но вернитесь завтра для общего контроля.

Татьяна – шеф электрокоммуникаций всего района на севере Якутии. Она освобождает меня от военных и везёт через город на внедорожнике с личным шофёром.

Тикси окружён низкими холмами и океанскими берегами. На вершине одного из холмов военная база управляет радарами во все четыре стороны. Главная улица спускается к заливу, грязному от сора; здесь же руины самого известного арктического порта. В эпоху расцвета социализма в Тикси делали остановку корабли из Европы и Азии, а также приходившие по внутренним сибирским рекам. Здесь заправлялись продовольствием атомные ледоколы перед походом во льды Северного полюса. От этой пышной эпохи, насчитывающей 20.000 русских, остались лишь воспоминания и 3.000 праздных жителей, которые готовятся к отъезду в южные города.

– Это город большой напряжённости, – говорит Татьяна, настаивая, чтобы я не бродил один по улицам.

Тысячи квартир пустуют или заняты сворами бродячих собак.

– Квартиры в сто квадратных метров продаются по 1.600 евро! – объявляет Татьяна, обращая мой взгляд на забитые окна трёхэтажного дома.

На облупившейся краске фасадов проступает старое произведение вдохновлённых художников: привычная эмблема серпа и молота, силуэты крепких тружеников или рисунки якутов в традиционных костюмах.

Татьяна – сильная женщина и руководит своим предприятием железной рукой. Женщин в Тикси немного, потому что район постепенно пустеет. Татьяна ответственна за

производство электроэнергии шестнадцати электростанций. Их без конца приходится чинить со случайным оборудованием и редким снабжением. Ей также приходится бороться с отсутствием мужчин на работе, которые нередко уходят в запой. Окно её бюро даёт широкий обзор на ровную тундру. Она утешается, созерцая этот успокаивающий пейзаж или играя в биллиард.

– Хочешь сыграть партию? – предлагает она, пока я рассматриваю её фотографию рядом с портретом президента Якутии. Разбиваю треугольник, наслаждаясь непредвиденной ситуацией.

После страшного холода ледяного каньона, после пессимиста из Тит-Ари и русской армии – вот я смакую стакан белого вина и играю в биллиард. Я ещё не решил проблему возвращения во Францию, но уже предчувствую, что путеводная звезда готовится меня выручить.

Татьяна разрешает использовать интернет на компьютере секретарши. Так я узнаю плохую новость: русские банковские коды не соответствуют французским, и, значит, абсолютно невозможно сделать денежный перевод.

– Не беспокойся, – вдруг бросает мне Татьяна. – Офицеры сказали, что ты без денег. Я помогу тебе… Моё предприятие купит билет до Москвы.

Я отказываюсь, но она возражает:

– Я твой спонсор!

Она тут же реализует свои решения, позвонив в аэропорт и заказав место на ближайший рейс.

– Моя дочь Эльвира встретит тебя в аэропорту в Москве.

В порыве радости обнимаю Татьяну и говорю, что дальше буду ехать во Францию, используя автостоп.

– Я всё возмещу…

Она прерывает меня и добавляет к своему первому подарку наличные деньги, эквивалентные ста евро.

Естественная щедрость Татьяны потрясает меня. Я неловко глотаю слёзы, вызванные неожиданным облегчением моего стресса. Никогда не перестану верить во врождённую доброту народов Большого Севера. После этого ободряющего вступления Татьяна везёт меня в свою квартиру. Встречаю там её сына-подростка Самюэля. К сожалению, мне нечего преподнести этой семье, кроме своего присутствия; но я чувствую, что оно им нравится, так как позволяет хоть на мгновение отвлечься от ежедневной рутины. Впрочем, все друзья Татьяны сталкиваются в дверях, чтобы поприветствовать прибытие иностранца. При изобилии тёплых улыбок я плохо понимаю призывы к осторожности, повторяемые в семье.

– Улицы опасны! – настаивает Самюэль, чтобы отговорить меня от одиноких прогулок.

Он задёргивает занавеску на окне своей комнаты, стены которой обклеены японскими обоями, и доверительно сообщает, что не любит свет. Он никогда не ищет солнечные лучи, даже если скорая зима готова увести их за горизонт на многие месяцы.

– Солнце тревожит меня, – добавляет он с необъяснимой тоской в глазах.

Он замыкается в своём личном пространстве перед экраном компьютера или слушает классическую музыку. Скоро Самюэль поедет в Москву, как и многие его друзья, и оставит в своём прошлом обожаемую природу Арктики. На этажерке выставлены сувениры походов в тундру – в банках хранятся растения, кусочки коры берёз. Самюэль – очень чувствительный молодой человек и выглядит старше своего возраста лет на десять. Дарю ему половину моего снаряжения: подставку для кинокамеры, непромокаемые рюкзаки, палатку, спальный мешок… Так он может улучшить комфорт своих экспедиций. Затем спрашиваю его, знает ли он ребёнка, который был бы счастлив получить в подарок моё каноэ. Я мог бы разобрать лодку, чтобы привезти её во Францию, но предпочитаю оставить её плавать в водах Арктики. Самюэль задумывается об одном из своих молодых друзей одиннадцати лет, отец которого страстный рыбак.

– Предпочитаешь ли ты отдать лодку якуту? – спрашивает Самюэль.

Отвечаю ему, что люблю якутов так же, как и русских…

На завтра по вызову пограничников являюсь на военную базу в сопровождении Самюэля.

– Не разговаривай, власти не любят болтунов, – советует он.

Уважаю совет и послушно следую за часовым до штаба. Самюэлю не разрешают войти на базу. Кроме военных, что арестовали меня на реке, я встречаю здесь местную полицию. Все хотят знать, что я делал и где я был все эти пять месяцев моего пребывания в России.

– Вы не уважаете закон. Иностранцы обязаны сообщать властям каждые четыре дня, где они находятся, – грубо говорит мне один из милиционеров.

Отвечаю, что знал этот закон, но что его было трудно соблюдать во время плавания по реке. Обстановка в бюро накалённая. Я окружён военными начальниками и полицейскими, которые не располагают желанием улыбаться. Милиция оформляет бумагу и определяет размер штрафа. Оплачиваю его деньгами, подаренными Татьяной и предназначенными для дороги после Москвы. Но этим дело не заканчивается. Молодая женщина, тоже военная, говорящая по-английски, сообщает, что разведслужба российской армии интересуется моим случаем. Там не понимают цель моего присутствия в регионе.

– Не шпион ли вы? – спрашивает она.

Вопрос вызывает у меня смех, что раздражает самого высокопоставленного военного.

– Несколько лет назад мы арестовали лютеранского миссионера, который был немецким шпионом, – говорит мне властный начальник. – Он всё ещё отбывает срок.

Затем он подвергает меня углублённому допросу. В результате понимаю, что он хочет получить мои 22 часа киносъёмок на реке, а также все мои записи. Не знаю ещё, конфискация это или простая проверка. Подчиняюсь приказам, выкладываю под наблюдением безжалостного типа всё своё имущество, мои два года работы, которые уходят в дым.

Через два дня это злоключение оканчивается вокруг стола с водкой. Военные не нашли ничего предосудительного в моих записях и вернули их с извинениями.

– Мы сделали нашу работу, – сказал мне шеф. Затем он добавил:

– Эта история составит великолепное заключение вашей книге.

Молодой друг Самюэля сидит на заднем сиденье грузовика, на крыше которого привязана лодка. Камера готова снимать ребёнка на каноэ. Это будет последний кадр фильма о моём путешествии. Беру взгляд мальчика крупным планом и объявляю, что мой «корабль» теперь его. Он широко раскрывает свои чистые глаза и бормочет спасибо, застенчивое мерси. Затем он сразу же хочет попробовать грести. Удерживаю пацана на мгновение, так как хочу написать несмываемой краской его имя на носу каноэ. Моя лодка никогда не имела названия, но с сегодняшнего дня она называется «ЮРА». «Теперь ты называешься ЮРА», – говорю своему «кораблю», благодаря его за труд, когда Слава и я провели вместе много-много дней на Лене. «Никогда не забуду твоё присутствие и твою отвагу!» Самюэль хочет развеять мою тоску в момент прощания с лодкой, ведёт меня на вершину холма, господствующего над городом. Теперь я больше не независимый мореплаватель, который бороздит речные изолированные регионы Сибири, но горожанин, который должен обсуждать своё возвращение во Францию. На холме мы идём то по треснувшему базальту, то по высохшему мху. Множество скальных кристаллов блестит в мягкой почве тундры, Верхоянские горы покрыты снегом. При виде пейзажей и красоты горизонта, окаймлённого Океаном, я постепенно освободился от печали расставания.

– Скоро, – говорит Самюэль, – лёд сомкнётся с твёрдой землёй.

Мы различаем полярную станцию Тикси. Там исследователи изучают флору и фауну Арктики.

– Мы на вершине Лиаклин Пюн, – объявляет Самюэль. – Это священная гора, почитаемая якутским народом. Здесь находят самое ценное растение тундры, золотой корень. Это лечебное растение, оно лечит все болезни.

Безмятежно слушаю идеи моего гида. Панорамный вид, охватывающий Океан, долины тундры и город Тикси, – это, без сомнения, моя последняя возможность полюбоваться Сибирью.

– Знаешь ли ты, что означает слово Тикси на якутском языке? – спрашивает Самюэль.

Отвечаю негативно.

– В древние времена, – объясняет он тогда, – у якутов был обычай отпускать своих мёртвых в гробах дрейфовать по Лене до Тикси. Значит, Тикси это место, где встречаются мёртвые.

Был ли я мёртвым во время путешествия по реке? Спускаюсь с горы с этой странной мыслью; она не отпускает меня до часа отлёта в холле аэропорта. Крепко обнимаю Татьяну и Самюэля и обещаю приехать через три года, когда они устроятся в Москве. Со мной лёгкий рюкзак, весло и 10 килограммов замороженной рыбы, предназначенной Эльвире, дочери Татьяны.

Перед тем, как подняться на борт самолёта, встречаю мэра Тикси.

– Это убийца, – бормочет Самюэль. – Во время праздника он убил человека…

Татьяна просит нас помолчать и вынимает из кармана своей меховой шубы крошечный белый предмет, ещё один подарок, на котором она настаивает. Это фигурка, сделанная якутом и представляющая маленького человечка.

– Он из бивня мамонта, – говорит Татьяна.

Как ребёнок, прыгаю от восторга и вновь крепко её обнимаю.

Шесть часов спустя, шагая по улицам мегаполиса, я оцениваю удалённость жителей Большого Сибирского Севера. Москвичи не теряют присутствия духа в пробках. Москва – это большой муравейник с двенадцатью миллионами обитателей. Пока Самюэль собирает на пляжах полярного океана кусочки берёзовой коры, принесённые Леной, и мечтает о поездке свыше двадцати километров, разрешённых Татьяной, его сестра Эльвира пытается выскочить из пробок. Скоро я открываю на Красной площади храм Василия Блаженного. Эльвира сопровождает меня внутрь монумента, где тёмные лестницы ведут нас к мощам. Старые книги, датированные шестнадцатым веком, опечатаны и выставлены за непробиваемыми стёклами. Тысячи туристов увековечивают свой визит, фотографируя священные объекты. Приходится согласиться: я стал горожанином. Вытираю со своей обуви мох тундры. Следы моего проникновения в природу медленно испаряются. Простое впечатление от этих трёх тысяч восьмисот километров усилий теряется и тает в моих воспоминаниях.

Во время нашего визита замороженная рыба из Арктики подтаяла в багажнике машины. Мы останавливаемся в ресторане, где работает Эльвира. Молодая хозяйка угощает меня алкогольным коктейлем, это Б52. Проглатываю его залпом, не морщась, так как привык пить водку. В ресторане французская атмосфера. На стенах – фотографии парижских бистро и в рамочках произведения художника Дуано. На столах разложены сервировочные салфетки с модным названием «плейсмат» (ланчмат); на них напечатана статья из газеты «Монд»: журналист говорит о литературе и о падении продаж романов; только детективы противостоят охлаждению публики, уверяет он.

Расспрашиваю Эльвиру о её родном городе.

– В Тикси нечего делать! – отвечает она, тут же сменив тему разговора.

Москвичи плохо представляют себе условия жизни в Сибири. Они реагируют как европейцы, и считают эти удалённые земли негостеприимными районами. Контраст между жизнью сельчан около реки и горожанами Москвы сбивает с толку. Воды Лены заменены асфальтом и важное творение природы Сибири со всеми воображаемыми формами заменено символами, связанными с ажиотажем потребления. В Москве Шарль Азнавур представляет табак на рекламных панно, марки сигарет и алкоголя.

По дороге к Эльвире мы находим турагентство, где я могу купить авиабилет в Берлин. Теперь у меня остаётся только 20 евро на еду и дорогу во Францию. В ожидании неминуемой проблемы я наслаждаюсь уютом в квартире моей хозяйки. Комар, гордый тем, что один занимает 20 квадратных метров комнаты, кусает меня ночью за палец. Он не знает, откуда я приехал и сколько таких, как он, я раздавил. Он не может вообразить борьбу, которую я вёл против жёлтых мух или мух-комаров. Он напомнил моменты, проведённые в тайге, где я боялся скончаться от укусов.

На следующий день продолжается путешествие в сторону Франции. Приземляюсь в аэропорту Берлина и покупаю там за 10 евро билет на автобус, который высаживает меня в центре пустынной деревни. Немцы, без сомнения, пользуются воскресеньем, чтобы побродить подальше от автодорог. После получаса ожидания, когда я даже не голосовал, одна машина останавливается на обочине. Веду переговоры с шофёром, используя странный салат из английских, французских и русских слов. Шофёр перебивает меня и начинает отлично говорить по-русски. Я буквально остолбенел, услышав, как русский язык бьет ключом в немецкой глубинке. Сажусь в машину и узнаю, что Виктор, мой шофёр, баптист, и десять лет работал в Казахстане. К моей великой радости он едет прямо к французской границе, что отстоит от Берлина на более, чем тысячу километров. Моя путеводная звезда очередной раз посылает свои благодеяния моей судьбе.

Мы покрываем сотни километров, слушая кассеты Виктора: женское пение Молдавии, украинскую музыку, цыганский фольклор… И, наконец, завершаем наше путешествие рано утром около города Фрейденштадт, оценив немецкие мелодии под аккомпанемент скрипки и виолончели. В пятидесяти километрах от Франции, ни разу за два дня не поев досыта, я продолжаю изучать русский. У Виктора есть талант помогать произносить длинные фразы, терпение и желание преподавать. Он отвозит меня на вокзал города Фрейденштадт и угощает утренним завтраком. Десять евро позвякивают в моём кармане. Нехватает ещё двадцати евро, чтобы купить билет на поезд до Страсбурга. Виктор дарит мне недостающие деньги.

Без промедления продолжаю путь и скоро пересекаю французскую границу. Прибыв во Францию, хотя день уже заканчивался, нахожу ещё открытым одно из агентств моего банка. Мне нужно получить деньги у служащего, так как с момента остановки в Сангаре у меня больше нет банковской карты. Захожу в холл с рюкзаком за спиной аж от самого Северного Ледовитого океана и тотчас даю служащей номер моего счёта. У меня уже слюнки текут от предвкушения тёплой еды в ресторане.

– С вашим счётом всё в порядке, – кидает мне дама, – но ваше агентство в Тулоне закрыто. Мы не можем выдать деньги. Приходите завтра!

Накопленная усталость могла бы толкнуть меня на преступление, если бы я не сдержал ненависть, которая меня захлестнула…

Итак, мою безнадёжность поглощают оживлённые улицы Страсбурга. Брожу без цели по городу до первых признаков ночи. Моя изношенная походная одежда и голодная физиономия отгоняют взгляды многочисленных прохожих, занятых разглядыванием витрин или болтовней с друзьями по телефону. Я не бродяга, мои мытарства закончатся завтра утром, но это не мешает мне почувствовать отторжение. Под влиянием этого нового чувства я внезапно осознал потрясающую щедрость сибиряков, которые принимали меня и кормили. Я также бесконечно оценил привилегию жить возле величественной реки, возле «моей» Лены.

Раздосадованный, возвращаюсь на вокзал, чтобы защититься от ночного холода. Сижу на скамье в зале ожидания, но в два часа ночи меня будит дежурный полицейский. Приказывает убираться на улицу. Влажный тротуар принимает моё утомлённое тело. Вынимаю из кармана рюкзака медвежонка-философа, Славу, который молчит с момента моего ареста на реке русской армией. Спрашиваю его:

– Что думаешь об этой ситуации? Вот я на улице в своей собственной стране…

Слава просыпается с трудом… Наконец, он говорит:

– В Сибири ситуация была совсем другая. Там у людей почти ничего нет, но они отдают всё!

Мысленно я оцениваю это уместное заключение. Затем устраиваю Славу на подоконнике одного окна. Мы вместе разглядываем освещённую площадь Страсбурга, жителей, роскошные бутички, изобилие через край, которое грубо контрастирует со скромностью сибирских деревень. Бормочу уже засыпающему Славе:

– Здесь у людей есть всё, но они ничего не дают…