Как бабушки перетряхивают мешочки с забавными мелочами, скопившимися за много лет, в поисках подарков к Рождеству, так и я вытряхнула из памяти кое-какие истории, полузабытые и относительно свежие, чтобы развлечь ими столь быстро и счастливо разросшуюся вокруг меня семью.

Надеюсь, милые мои «маленькие лапочки», прошествовав по пробуждении в ночных рубашках и колпаках к своим рождественским чулкам и среди прочего обнаружив скромный презент тети Джо, ахнут от удовольствия и, может быть, даже примутся радостно пританцовывать.

Ощущая, что мне выпала редкая удача познать весьма разнообразные черты представителей этой энергичной, яркой и привилегированной части человечества, хочу поделиться кое-чем из приобретенного опыта в надежде заставить людей задуматься, стоит ли превосходным плодам под названием «мальчики» произрастать в небрежении, подобно дичкам в лесу.

Я порой размышляю недоуменно, почему даже самые близкие люди почти обходят их с определенного возраста своим вниманием. Пока они маленькие, розовощекие, беззаботно-нежные и почти бессознательные существа, восхищение ими безмерно. Похвалы и ласки льются на них со всех сторон. Ими восторгаются, их обожают, нянчат и наряжают до такой степени, что можно лишь диву даваться, каким образом не портят окончательно. Но вот мальчик вышел из нежного возраста, и что же? Взрослые предпочитают держаться от него подальше, как от источника шума, всяческих неприятностей и помех. И он шествует одиноко по тернистому пути испытаний до самого совершеннолетия, когда вновь окажется в фаворе.

Мне мальчики этого заброшенного возраста, когда старшие их лишают опеки, которая теперь им как раз совершенно не помешала бы, все же нравились. Устрицы и мальчики хороши свежими. Бесспорно, хорошие манеры располагают к себе, но некоторый налет грубости тоже по-своему занимателен, пусть и отпугивает от мальчиков большинство человечества. Ведь разве не радостно, проникнув сквозь толщу колючей поверхности, ощутить под ней мягкое нутро? До вкусного ядрышка ореха тоже не доберешься, пока не расколешь жесткой скорлупы.

Первым предметом моего обожания среди мальчиков стал некий Фрэнк. Я, семилетняя, липла к нему в порыве чувств, которые, боюсь, ни малейшего отклика у него не вызывали. Присутствие в доме шести девочек оставляло меня равнодушной. Мне было нечего им сказать, и я предпочитала таскаться хвостиком за Фрэнком, испытывая огромное счастье, если он позволял мне с ним поиграть. Увы, вел себя со мной этот Фрэнк тиранически. Он неустанно стремился довести меня до слез, и никакие другие замыслы не в силах были его увлечь. Шлепки по рукам то книжками, то палочками, которыми гоняют по земле обруч, то обувью разных фасонов и видов или еще какими-нибудь предметами, попадавшимися под руку и пригодными для звонкого, обжигающего шлепка, щедро сыпались на меня. Я принимала эти знаки расположения со стойкостью сильного духом индейского воина, и сколь же достойной наградой за рубцы на ладонях мне показались его слова, обращенные к другим мальчикам: «А малышка-то она храбрая. Заплакать ее не заставишь».

Главным для меня удовольствием было болтаться с ним в длинных галереях фабрики, изготовляющей фортепьяно, которая находилась за нашим домом. Тяжелые грузы тамошние рабочие перевозили на тележках. Эти тележки и доставляли нам с Фрэнком главное удовольствие. Забравшись украдкой в какую-нибудь из них, мы скатывались стремительно вниз по наклонному полу. В конце пути нас порой ожидало крушение, но даже синяки и ссадины не удерживали от новых попыток. Если бы я могла к тому же играть с Фрэнком и Билли Бэбкоком в футбол на общинном поле, для меня не существовало бы большей радости. Но футбол считался занятием для девочек недопустимым, и мне лишь оставалось вымещать свой гнев на такую несправедливость, гоняя без остановки палочкой обруч по аллее для прогулок, что почиталось неприемлемым уже для мальчиков.

Помню счастливые вечера, когда мы с Фрэнком, угнездившись в уголках дивана, наслаждались украденными из кладовки лакомствами и мечтательно строили планы дальнейших проделок. Иногда в такие моменты усталый Фрэнк клал голову мне на колени, не пресекая попыток ее погладить. А вот чем занимались девочки, я не помню. Их игры в домовитых хозяек оставались за кругом моих интересов. Только веселый мальчишка с озорно поблескивающими глазами ясно виден мне сквозь пелену времен. Его образ, возможно, остался бы идеальным, не загаси Фрэнк свое сияние поступком, который столь глубоко меня ранил, что я не в силах его простить по сей день.

Однажды, после очередного, особенно дерзкого озорства, я, не дожидаясь, когда меня призовут к ответу, заперлась в столовой и бросила из своего убежища вызов всему миру. Расчет мой был хитер и прост. Близилось время обеда, который должен был состояться именно там, где я засела, что позволяло мне диктовать условия, на которых я открою доступ сюда всем остальным. И вероятно, я добилась бы своего, если бы не вероломство самого дорогого тогда существа. Фрэнк предал меня. Едва я пустила его в столовую через окно, как он отомкнул дверь противнику, да к тому же, переметнувшись на вражескую сторону, помог доставить меня до места позорного заточения. Мое сердце было почти разбито. Мне-то казалось, что Фрэнк готов встать на мою защиту с той же решительностью, как я – принять его сторону!

С трудом вынеся тяжелый удар, я безвозвратно утратила любовь к нему и доверие. Дружба кончилась. Склеить ее оказались не в силах ни имбирное печенье, ни катание на тележках, ни даже футбол. Я до сих пор помню боль, пронзившую меня кинжалом, – предательство первого мальчика, которого я считала всецело мне преданным.

Вторая моя привязанность оказалась совершенно иного рода и завершилась куда как более благополучным образом. В возрасте десяти лет я была сочтена домашними достаточно зрелой, чтобы отправиться погостить к веселому и доброму семейству, жившему в… Ну, почему бы и не сказать прямо? Жили они в Провиденсе[1]. Семья эта состояла только из взрослых уже людей, которые моментально меня окружили вниманием и заботой. Все носились со мной, а в особенности один из молодых домочадцев, по имени Кристофер. И таким добрым, терпеливым и одновременно веселым был этот чудесный Кристи, что я очень скоро его присвоила, считая своим, и притом замечательным, мальчиком. Ведь именно он вытаскивал меня из бесконечных передряг, а уж развлекать и вовсе не уставал, хотя я, одержимая беспокойным нравом, постоянно что-нибудь вытворяла, держа всю семью в лихорадке тревоги. Он никогда не смеялся над моими неудачами и ошибками, не разыгрывал меня, подобно некоему Уильяму, постоянно дававшему мне всяческие обидные прозвища и, пользуясь моей дикарской доверчивостью, подстрекавшему к разным проказам. Любая моя затея находила у Кристи сочувствие и поддержку. Он позволял мне кататься на коровах, кормить свиней, барабанить по пианино, накручивать без конца ручку мельницы для специй, наслаждаясь запахами корицы и гвоздики, никогда не ругал. И казалось, дружба с маленькой мучительницей его совершенно не утомляла.

Неделю спустя развлечения этого места были мною исчерпаны, я заскучала и начала тосковать по дому. До сих пор полагаю, что меня быстро вернули бы в лоно семьи либо я сбежала бы туда самостоятельно еще до исхода второй недели своего гостевания, если бы не поддержка Кристи, который истинно по-мужски и по-братски спас меня в час моего позора.

Однажды, охваченная самыми добрыми чувствами и жгучей любовью к ближнему, но при этом не отдающая себе отчета в последствиях своих поступков, я собрала в амбаре детишек местных бедняков и от души накормила их пирогом и фигами, которые щедрой рукой почерпнула без разрешения из хозяйской кладовки. Хозяевам я собиралась все объяснить позже, однако была застигнута в ходе очередного набега на запасы провизии, которые не успели еще иссякнуть моими стараниями. Терпение матери семейства лопнуло. Меня отправили на чердак поразмыслить о своих грехах и малоприятной перспективе отсылки домой с репутацией самого ужасного ребенка, которого эти милые люди когда-либо видели.

И я, усевшись уныло в чердачном своем заточении на пыльный сундучок, принялась размышлять, до чего трудны и неблагодарны правильные поступки. Ведь сколько твердят нам со всех сторон, что помогать бедным, кормить их – первейший наш долг. Именно его я исполнила, но теперь за это наказана, превратилась в изгоя, навлекла позор на свою семью.

Положение мне представлялось отчаянным. Никто никогда отныне не станет любить такого плохого ребенка. «Если сюда вдруг сейчас явятся мыши и съедят меня прямо на этом самом месте, как злого епископа Гатонна из стихотворения Роберта Саути[2], мои друзья лишь вздохнут с облегчением», – подумала я, но в столь ужасный для себя момент услышала вдруг, как мой Кристи внизу говорит: «Нет, Фанни, я не согласен с тобой. Намерения-то у нее были добрые».

А затем мой мальчик, полный сочувствия, поднялся меня утешать. Одного взгляда на горестное мое лицо ему оказалось достаточно. Опустившись в старое кресло, он усадил меня к себе на колено, крепко обнял, и молчаливое это участие значило для меня больше самых красноречивых слов. Добрые его руки, свидетельствуя о неослабевшей дружбе, вытягивали меня на поверхность из бездны отчаяния, а в глазах его я читала, что грех мой не так ужасен, чтобы его невозможно было простить.

До его появления я и слезинки не проронила, а тут зашлась от рыданий и льнула к нему, словно юнга, которого чудом спасли, сняв с обломков разбитого в шторм корабля. Никто из нас не вымолвил ни слова. Он просто крепко меня обнимал, позволяя выплакаться, пока я не уснула. Потому что, когда ливень слез иссяк, на меня снизошло умиротворение. И сумрачный старый чердак мне стал представляться чуть ли не райским убежищем, после того как мой мальчик пришел туда.

Долго ли длился мой сон, не знаю, но, должно быть, не меньше часа, и, пока я спала, добрый мой Кристи ни разу не шелохнулся. Он терпеливо ждал, чтобы пробуждение в сумерках не испугало меня, и я сразу увидела его с собой рядом. А потом бережно отвел меня вниз, тихую как мышка, и весь трудный вечер оставался рядом, оберегая от насмешек и суровых взглядов, пока не настало время отправиться спать. Кристи поднялся в спальню вместе со мной, пожелал мне спокойной ночи и заверил, что ничего из сегодняшнего происшествия не дойдет до моих родных. Гнет свалился с моей души. Помню, сколь пылко начала я его благодарить, заверив в итоге, что никогда этого не забуду.

И я действительно не забыла, хотя он давно уже умер, а у остальных свидетелей той моей давней проделки она наверняка уже стерлась из памяти. За прошедшие годы я не раз задумывалась, каким образом смог он тогда безошибочно нащупать самый короткий и верный путь к сердцу ребенка. Откуда нашлось в нем столько терпения, нежности и сочувствия? Ответа нет. Лишь образ Кристи вот уже тридцать лет по-прежнему для меня жив и ярок.

Сай был моим другом два летних сезона, на протяжении которых мы будоражили соседей захватывающими выходками, умудряясь лишь чудом остаться целыми и невредимыми. Никогда больше не попадался мне мальчишка, столь одержимый озорством и наделенный способностью, втягивая в переделки других, самому оставаться вне опасности. В этом он не знал себе равных.

«Ну, я же предупреждал тебя», – мог сказать он невозмутимо и назидательно, после того как я воплощала с его подачи очередную головокружительную идею.

«Спорим, тебе слабо́ это сделать», – подначивал Сай, осененный очередным замыслом.

Слова эти воспламеняли меня, как искра порох. Диву даюсь, как дружба с Саем не стоила мне потери конечностей, зрения, слуха, а также обоняния и осязания. Для всех свидетелей наших игр это представлялось подлинным чудом. Когда Сай подбил меня спрыгнуть с самой высокой балки в амбаре, домой я возвращалась на носилках с вывихнутыми лодыжками. Доказав, что мне не слабо́ натереть глаза едкими красными перчиками, я на какое-то время ослепла и вопила от адской боли, а Сай заботливо помог мне доковылять до дома. И это он, побожившись, что поросята умрут, если им не отрезать хвостики, уговорил меня держать по очереди каждого из тринадцати верещащих свинят, пока сам занимался варварской экзекуцией. Память о невинно-розовых хвостиках преследует меня до сих пор, вызывая по-иудейски стойкое отвращение к свинине.

Дружба наша длилась недолго, но, будучи в известной мере родственной мне душой, Сай достоин занять место в списке моих мальчиков. Он вырос в смуглого крупного мужчину, с честью прошел Гражданскую войну, а ныне трудится не покладая рук на собственной ферме. Когда мы с ним иногда встречаемся, все попытки держаться солидно, как и положено людям взрослым, разбиваются в прах о хитрый блеск его глаз. От моей серьезности не остается следа, и мы начинаем с хохотом вспоминать былые проделки.

Огастас… О, мой Огастас… Первый возлюбленный юных лет… Самый романтичный из всех моих мальчиков. Когда я повстречала его в пятнадцать лет, мне показалось, что это моя судьба. Поводом для нашего знакомства послужило состязание для грамотеев, устроенное в школе маленького городка, во время коего я, мало кому известная гостья из большого города, оказалась объектом пристального внимания. Изрядно смутившись и от смущения напустив на себя расслабленно-независимый вид, я устроилась в уголке класса, полагая, что в своей шляпке с красными лентами, завязанными бантом у подбородка, и выставленном на всеобщее обозрение кольце с сердоликом выгляжу на редкость элегантно. Вскоре из всей пестрой массы учениц и учеников, снующих поблизости, взгляд мой выхватил молодого человека «с большими синими глазами, благородным лбом и красивым прямым носом» – именно так впоследствии я описала его сестре. Изысканность и непринужденность манер выгодно отличали его от одноклассников. Выяснив вдобавок, что он сын местного священника, я решила, что не уроню своего достоинства и не нарушу приличий, если обращу на юношу свое благосклонное внимание.

Вообразите же «трепет, меня охвативший» (как выразилась бы Эвелин из романа мисс Фанни Бёрни «Вступление юной леди в мир»), когда он первым подошел ко мне и завел беседу, поначалу робко, а вскорости непринужденно, за коей последовало приглашение на завтрашний сбор черники. Кстати, то школьное испытание он выдержал лучше всех. Речь его отличалась точностью и изяществом. Он даже цитировал Байрона, очаровательно закатывая при этом глаза. И уж вовсе меня подкупило его намерение (после вопроса, кто подарил мне такое красивое кольцо) сопровождать меня до самого черничника.

О, какое это было блаженство – устроиться назавтра под деревом на вызолоченной солнцем пустоши, усеянной мальчиками и девочками, более или менее влюбленными, в обществе галантного Огастаса, который услужливо нагибал ко мне кустики, чтобы я милостиво отщипывала с них ягоды, пока мы вели изящную беседу. Я словно бы попала в буколический роман, чем наслаждалась безмерно. Смутная мысль, что этот милый Гас испытывает ко мне особые чувства, бродила в моей голове, не вызывая протеста, пусть даже я посмеивалась про себя и думала, не наподдать ли ему, когда он, рисуясь передо мной, фонтанировал латынью, а прощаясь возле моей калитки, вдруг с томным видом назвал мои каштановые локоны самыми прекрасными на свете.

Бедный дорогой мальчик! Он был наивен, мягкосердечен и полон мечтаний. До чего же романтичные времена пережили мы с ним вместе. Катая меня по пруду на лодке, Огастас время от времени переставал грести и принимался играть на аккордеоне, и лягушки старательно подпевали его мелодиям, в то время как он пытался мне высказать своими честными голубыми глазами непроизносимое. Теперь одна мысль о сырости и москитах вызывает у меня невольную дрожь, но тогда нам все было нипочем. Мы походили на Полин и Клода Мельнотта[3] и перед моим отъездом домой поклялись хранить верность друг другу и весь год, которой Гасу предстояло провести вдали от дома, в школе, еженедельно обмениваться письмами.

Расстались мы не в слезах. Отнюдь. Подобная ерунда свойственна более позднему возрасту и недетским уже романтическим отношениям. Прощание наше прошло вполне весело и приятно. Я незамедлительно поделилась захватывающей историей своих сердечных переживаний с верной старшей сестрой. Та сама пламенела тогда от смеси пылко-возвышенных чувств, поэтому без колебаний союз наш одобрила, однако, должна признаться, наше с Гасом пламя горело не слишком жарко.

Я не получала от него писем каждую неделю и ничуть из-за того не расстраивалась, хотя фотография его для меня по-прежнему кое-что значила. Время от времени вспоминая о ней, я смотрела на нее и вздыхала. Впрочем, письма все-таки приходили. В них сообщалось, что он целиком и полностью посвящает время учебе, чего и следовало ожидать от такого амбициозного юноши.

Я уже полагала, что новые встречи нам не суждены, однако вскоре после конца учебного года он, к моему удивлению, появился. Визит его поверг меня в невиданный трепет, толкнув на глупость, о которой я до сих пор вспоминаю со смехом. Зная, как ему нравятся мои каштановые кудри, я вдруг одним махом вытащила из волос все гребенки, чтобы воспламенить возлюбленного зрелищем своей артистической встрепанности, и в таком виде сошла к нему вниз по лестнице.

Вместо прежнего Гаса мне навстречу шагнул высокий джентльмен с касторовой шляпой в руке. Такой красивый, взрослый и внушительный, что я на какое-то время оторопела, внутренне сокрушаясь об утраченных гребнях и ощущая себя без них неопрятной простушкой.

Посчитал он меня немножечко чокнутой или нет, не знаю, но встрече явно обрадовался, держался располагающе мило, посвятил в свои планы и сказал, что очень надеется на мой новый приезд в его родной город, с мальчишеским тщеславием оглаживая свою шляпу и, словно бы невзначай, поворачиваясь таким образом, чтобы я хорошо могла разглядеть его фрак.

Намеков на наши скромные чувства Гас из стеснительности избегал, и я за это благословляла его, ибо боялась на них опрометчиво откликнуться или от волнения странно себя повести. Лишь перед самым уходом Огастас, забыв о драгоценной шляпе, простер ко мне руки и с прежним своим, искренним, мальчишеским смехом спросил: «А когда ты приедешь, мы будем снова кататься на лодке и собирать ягоды? Да?»

Синие глаза его засияли прежним весельем и прежним чувством, а я, занавесив покрасневшее лицо растрепанными локонами, пообещала из-за этой завесы, что приеду, но обещания своего, увы, не исполнила. Мне не пришлось ехать в те края, потому что возлюбленного моего там больше не было. Он умер от лихорадки, вызванной чересчур усердной учебой, всего через несколько недель после визита ко мне.

Потом я много лет жила без мальчиков, но занята была настолько, что обездоленной себя от этого не чувствовала до самой войны[4], когда, работая в госпитале, повстречала юного сержанта. Его история мною изложена в другом сочинении, поэтому здесь лишь скажу: малыш Би до сих пор жив и здравствует. Время от времени я получаю от него письма. В них он со мною делится планами на будущее, прося иногда совета, и радует рассказами о все новых своих успехах в бизнесе, который ведет в Канзасе.

Но вот война кончилась, и не успела я прийти в себя после нее, как, словно бы в компенсацию за утрату Огастаса, судьбе оказалось угодно излить на меня целый ливень мальчиков, с иными из коих, разумеется самыми лучшими, мне посчастливилось подружиться. Хотя и очень юные, все они были тем не менее подлинными джентльменами, и мы замечательно проводили время, взбадривая старый городок энергичным своим присутствием.

Один из них, назовем его У., крепко сбитый, приятный юноша, относился к числу тех натур, которые, замерев посреди земляничной поляны, позволяют вам накормить себя ягодами, которые вы собираете, а сами и рук из карманов не вынут. Очаровательный шалопай Б. являлся ко мне раз в неделю, бил себя в грудь, каясь в грехах и клянясь самыми страшными клятвами исправиться, чтобы на следующей же неделе беззаботно, весело и легко нарушить все до единого зароки. С. представлял собою верзилу, наделенного нежнейшим сердцем. Д. был типичным денди. Еще один Б. – воплощением разума и серьезности. Е. – рыцарем без страха и упрека.

Сильнее других из этой когорты привлекал меня А. Стеснительность заставляла его держаться со всеми так гордо, холодно и неприступно, что я далеко не сразу смогла разглядеть за этой броней благородное, нежное, совестливое и отзывчивое существо.

Спасибо Диккенсу, сочинившему рождественскую фантазию «Одержимый, или Сделка с призраком». При постановке спектакля по ней для школьного праздника А. мне и раскрылся. Я обнаружила, до чего славен мой Дольфус (да позволит мне благосклонный читатель назвать его именем диккенсовского героя, ибо эту роль А. как раз и исполнял). До чего же мы наслаждались, играя забавные и трогательные сцены вместе с целым роем маленьких Тетерби, снующих вкруг нас. С этого дня он стал моим Дольфусом, а я – его Софи (моя роль в спектакле). Мой золотоволосый друг доныне меня не забыл, хотя связал свою жизнь с куда более юной, чем я, Софи. И они растят нескольких собственных маленьких Тетерби. Он по-прежнему пишет мне добрые письма, но я, увы, чересчур занята и очень редко на них отвечаю.

И наконец, расскажу о мальчике, который стал мне дороже всех. Был он поляком. Звали его… Икните два раза и один раз чихните, только так и сумеете выговорить с идеальной четкостью имя его и фамилию – Ладислас Вишневский. Наше знакомство состоялось шесть лет назад в одном из пансионов швейцарского городка Вэве. Спустившись однажды к раннему завтраку, я увидела вновь прибывшего постояльца – высокого молодого человека лет восемнадцати – двадцати, явного иностранца, сразу же обращающего на себя внимание необычайно изящными и вежливыми манерами. По мере того как мы, обитатели пансиона, по одному заполняли столовую, дверь в нее оставалась распахнутой, и из каменного коридора весьма ощутимо тянуло холодом. Незнакомцу досталось место недалеко от выхода. При каждом новом порыве сквозняка бедняга зябко ежился и покашливал, кидая тоскливые взгляды на теплый угол у печки. Мое место располагалось как раз возле нее, пышущий жар раздражал меня, поэтому я поспешила воспользоваться возможностью пересесть туда, где прохладнее.

Хозяйка, мадам Водо, моментально вняла моей просьбе, обмен местами состоялся, и уже за обедом наградой мне стала благодарная улыбка незнакомца, лицо которого даже разрумянилось от удовольствия, когда, усаживаясь за стол, он ощутил, до чего ему теперь тепло и уютно. Мы сидели слишком далеко друг от друга, чтобы завести разговор, однако, наполнив бокал, молодой человек отвесил поклон в мою сторону и тихо проговорил по-французски: «Ваше здоровье, мадемуазель».

Я ответила тем же. На лицо его вдруг легла тень, и он покачал головой, обнаружив, что здоровье – предмет для него весьма серьезный.

Он, определенно, болен и нуждается в заботе, решила я, за ним надо приглядывать. И окончательно в этом убедилась, когда ближе к вечеру встретила его на прогулке. Он при виде меня улыбнулся, коснувшись рукой козырька фуражки. Тут я заметила, что его сине-белый костюм выглядит по-военному, и – в силу своего пристрастия к героическим юношам в синей форме северян – заинтересовалась им еще больше. Когда же выяснилось, что он участвовал в недавнем Польском восстании[5], к интересу добавилось уважение.

В тот вечер он подошел ко мне в гостиной выразить благодарность на самом очаровательном ломаном английском, который я когда-либо слышала, и держался с такой подкупающе благородной простотой, что я решилась задать ему несколько вопросов и с их помощью выудила из него такую впечатляющую историю.

Вместе с друзьями по университету он сражался на стороне восставших, когда же дело их потерпело крах, покаяние счел для себя позором, предпочтя конфискацию имущества и тюрьму. Теперь, в двадцать лет, он был беден, одинок, серьезно болен и пытался преодолеть смертельный недуг.

Полчаса подобного разговора – и мы уже ощущали себя давними и близкими друзьями.

– Если удача помочь убрать из моей груди дрянь, стану в этой гостеприимной стране заработать на жизнь учителем музыки, – начал делиться он своими планами. – Мои друзья, их двое, нашли убежищ в Париж. Весной к ним поеду, только надо не умереть, пока здесь зима. Да, одиноко. И невеселый воспоминание. Но у меня есть свой работа. И добрый Бог всегда со мной. Я им утешен и ждать.

Отвага его и неподдельное благочестие усилили мое расположение к нему, заставив им восхищаться, а он продолжал рассказывать о пережитом, каждой новой историей укрепляя во мне это чувство. И когда поведал он мне, как казаки застрелили на рыночной площади пять сотен поляков только за то, что те пели национальный гимн, я попросила:

– Сыграйте, пожалуйста, мне эту запретную мелодию.

Что пианист он хороший, мне было уже известно. Слышала однажды, как он упражнялся на фортепьяно.

В ответ на просьбу мою он поднялся из кресла, окинул пристальным взглядом гостиную и пожал плечами. Я спросила его, в чем дело.

– Глядел убедиться, нет ли барон, – ответил он мне. – Он русский. Наш гимн ему может стать неприятным чувством.

– Играйте. Здесь он не посмеет вам этого запретить, – подбодрила я, предвкушая близкое наслаждение маленькой местью врагу, так как все, связанное с деспотией России по отношению к Польше, вызывало во мне сильный протест.

– Ах, мадемуазель, – выдохнул он. – Мы с ним и правда враг. Но мы также джентльмен, – добавил он с таким видом, какой может быть свойствен и впрямь только истинно благородной натуре.

Я поблагодарила его за этот урок, но, так как русского джентльмена нигде поблизости не обнаружилось, поляк все же сел за рояль и, мастерски себе аккомпанируя, принялся петь гимн своей многострадальной отчизны. Глаза его сияли. Лицо светилось. О больных легких он явно в этот момент забыл, и голос его звучал так чисто и сильно, будто утраченное здоровье разом вернулось к нему.

Этот вечер сделал отношения наши предельно доверительными. Помня о героических юношах своей родины, я открыла навстречу ему сердце, а он, занесенный судьбой на чужбину и обреченный на одиночество, отвечал мне все большей привязанностью и дарил радость общения с ним.

Настояв, чтобы я звала его Варьо, как мама, он превратился в вечного моего спутника, откликавшегося на любое мое желание, занимался со мной французским, и недели, которые я прожила в пансионе, стали для меня благодаря пленительной дружбе с ним замечательным временем.

От наших уроков оба мы получали огромное наслаждение. Я помогала ему с английским, и, благодаря огромному его интересу к свободной Америке, а также настойчивому стремлению как можно больше узнать о нашей войне, языковой барьер между нами достаточно быстро рухнул. И хоть говорили мы – он по-английски, а я по-французски – по-прежнему довольно коряво, это не мешало нам прекрасно ладить и понимать друг друга. Больше того, Варьо в языковых успехах меня значительно обошел, и ему все реже приходилось хлопать себя с досадой по лбу, восклицая: «Ах, я идиот! Нет во мне сил одолеть этот зверь английский!» Он смог найти в себе силы и месяц спустя прибавил к пяти известным уже ему языкам еще один.

Игра его на фортепьяно пленяла весь пансион. Он часто давал нам концерты, иногда в четыре руки с мадам Тейблин, немолодой, коротко стриженной женщиной в платье мужеподобного кроя, галстуке и воротничке, смахивающей на образ святой Цецилии. К музыке оба они относились страстно, по мере игры все сильней вдохновлялись. Банкетки под ними поскрипывали, пламя свечей в канделябрах, танцуя, ложилось бликами на их лица, а четыре белые руки, носясь по клавиатуре, дарили слушателям чарующие звуки. Восторг мой иногда доходил до той степени, когда исполнители и рояль словно перестают существовать и кажется, будто волшебные мелодии, сама гармония нисходят на тебя прямо с небес.

Озеро Леман никогда после не было для меня столь прекрасно, как во время наших с Ладди блужданий по его берегам или катаний по волнам в лодке. А до чего хорош был залитый солнцем сад при старом шато. Сколько чудесных планов мы с Ладди строили там. Я снова наведалась туда в прошлом году, но волшебство исчезло без моего мальчика, с его музыкой, очарованием и трогательной преданностью долговязой старой деве, которую он упорно именовал своей «маленькой мамочкой», на что та отвечала ему любовью полудюжины бабушек, вместе взятых.

В садах распустились тогда морозники, называемые еще рождественскими розами, и к каждому обеду Ладди не забывал приготовить мне букетик. А вечера редко обходились у нас без откровений, которыми мы обменивались в моем уголке гостиной. До сих пор храню стопку веселых его записочек. Я находила их подсунутыми под свою дверь. Он называл их набросками к главам великой истории, что мы с ним вместе потом напишем. Романтические записки, азартно проиллюстрированные выразительными картинками.

Все это было прекрасно, но, увы, незаметно подкралось время моего отъезда в Италию. Мы, бодрясь, назначили встречу в Париже, хотя оба на самом деле подозревали, что вряд ли когда-нибудь снова увидимся. Ладди не слишком рассчитывал пережить зиму, а я полагала, что он меня скоро забудет. Когда мой мальчик, целуя мне на прощание руку, с наигранной беззаботностью произнес: «Бон вояж, моя дорогая маленькая мама! Заметьте, я не сказать „прощай“, а только „до встречи“», – я заметила в его глазах слезы.

А затем экипаж унес меня прочь, задумчивое лицо его исчезло из виду, и мне осталось на память лишь крохотное пятно на перчатке, там, где на нее упала его слеза.

Шесть месяцев спустя, когда поезд мой подъезжал к Парижу, я боялась мечтать о встрече в этом большом, беззаботном, веселом городе с моим Варьо и все же очень надеялась на нее. «Есть ли хоть крохотный шанс, что этому суждено случиться?» – размышляла я, даже в лучших своих предположениях не в силах предоставить себе, насколько скоро сбудется мое чаяние. Сбитая с толку, усталая, охваченная тоской по дому, я протискивалась сквозь толпу пассажиров, хлынувшую из вагонов на платформу вокзала, когда вдруг заметила, как кто-то, высоко воздев руку над головой, размахивает сине-белой фуражкой. Он первый увидел меня. Лицо его просияло. Миг спустя Ладди уже стоял рядом, так сердечно сжимая мне руки, что от моей тоски по дому не осталось следа.

– Ага! Вот маленькая мама, которая даже не думать о встрече новой с плохим своим сыном! Да! Я ужасно рад устроить вам этот отличный сюрприз, сразу как вы приехали утомленно в такое вот королевство шума. Отдайте мне свой билет, и я, по-прежнему вам слуга покорный, пойду за поиском ваших чемоданов.

Он получил мой багаж, усадил меня в карету, и, когда мы лихо покатили прочь, я поинтересовалась, каким образом удалось ему столь неожиданно меня встретить. Варьо с победоносным видом мне объяснил. Никакой неожиданности. Зная, где я собиралась остановиться, он постоянно туда наведывался, пока хозяйке отеля не стал наконец известен день моего приезда. Так вот и смог он с поистине мальчишеским азартом преподнести мне «отличный сюрприз».

Я, радуясь его веселью и более здоровому виду, спросила:

– Вам лучше?

– Моя очень искренняя надежда, что да. Зима была ко мне добра. Кашляю я гораздо меньше. Крохотная надежда. Нельзя прогонять ее грустью. Поэтому я ее берегу с веселым лицом. И есть сила работать. Даже малость скопил у себя в кошелечке. Достаточно, чтобы в последний путь за свой счет отправиться, если вдруг снова ухудшусь до скорой кончины.

Я, не желая о таком слышать, торопливо его заверила, что он выглядит до того хорошо, словно вдобавок к здоровью неожиданно получил огромное состояние.

– Так и есть, – засмеялся он, отвесив изысканнейший поклон в мою сторону. – Вы появились, и это праздник. И друзья мои здесь со мной. Юзеф и Наполеон. Бедные как церковные мыши – так вы, кажется, говорите про всяких таких, но очень храбрые. И мы вместе весело совершаем каждый свою работу.

Я спросила, найдется ли у него время стать моим гидом. Он, подскочив от избытка чувств на сиденье, объявил, что как раз собрался устроить себе небольшой отпуск, так что мы с ним совершим множество интереснейших, очаровательных и веселых экскурсий. Ничего лучшего я не могла себе и представить, так как за краткое время, которое проведу здесь, хотела по возможности ближе свести знакомство с замечательным этим городом.

Довезя меня до гостиницы и устроив там, он, окрыленный ближайшими нашими планами, беспечно направился на противоположный берег реки, где, как я потом обнаружила, жил в очень скверном месте. А на следующий день начались самые прекрасные две недели за все годичное мое путешествие.

Ладди пришел ко мне ранним утром, подчеркнуто элегантный, в новой шляпе и новых желтых перчатках из кожи буйвола, и был немало позабавлен докладом коридорного, сообщившего мне, что прибыл мой взрослый сын.

Полагая, что женщина по приезде в Париж должна первым делом обзавестись новой шляпкой, я за ней и направилась вместе с Варьо, а вернее, стояла рядом, когда мой «взрослый сын» на отменном французском беседовал с модисткой, пока не выбрал самый, по его мнению, подходящий мне головной убор, весьма шикарный, но слишком для меня дорогой.

– А-а, следует совершить свою экономию, не правда ли? – До него тут же дошла причина моего замешательства. – Тогда попытайте вот это. – Уже был присмотрен им вариант куда более щадящей стоимости. – Полагаю, берем? Жемчужный цвет и роза из крепа очень подходят для наш элегантный воскресный прогулка.

Боюсь, под натиском проникновенных его уговоров я согласилась бы даже на шляпу цвета зеленого горошка, оснащенную желтым пером. Однако вкус он проявил отменный, и обновка жемчужного цвета отправилась ко мне в гостиничный номер ожидать завтрашнего вечера, когда мы с Ладди, Юзефом и Наполеоном отправимся на концерт в сад Тюильри.

После шляпного магазина Варьо повел меня осматривать достопримечательности. Гидом он оказался великолепным, город очаровал меня, обед в кафе был превосходен, и даже первый, коротко брошенный взгляд на Лувр оставил меня переполненной впечатлениями. За ужином я обнаружила у своего места букетик цветов, затем появился и Ладди. Он провел со мной целый вечер, то играя мне на рояле, то забавляя тем, что сам называл «разнообразной приятностью болтовни», из коей я среди прочего узнала о новом его занятии. Он взялся за перевод с английского на польский «Ярмарки тщеславия» Теккерея, который хотел опубликовать у себя на родине, и поверг меня в хохот своими попытками перевести говор лондонских кокни и прочие просторечия с помощью изысканно правильных оборотов польского литературного языка. Впрочем, Ладди как раз и надеялся на мою помощь, приготовив огромный список слов, которые я должна была ему объяснить. Помню, что среди них фигурировали «стог сена» и «горшок для варки фасоли». Выяснив наконец значения всех озадачивших его оборотов, обессиленный Варьо упал на диван.

В те дни нашим прогулкам и приключениям сопутствовали прекрасная солнечная погода и столь же лучезарное настроение. Мы вели упоенно счастливую жизнь, и то обстоятельство, что я на добрых двенадцать лет его старше, позволяло нам избегать косых взглядов. Поэтому я бесстрашно ходила везде, опираясь на руку «своего старшего сына». Везде, кроме театров и балов, ибо душные, жаркие помещения были Ладди вредны. Зато как упоительно проводили мы время, гуляя за городом или тихо бродя по городским садам, слушая музыку при свете луны на Елисейских Полях или устроившись в уютной красной гостиной моего отеля, где Ладди перемежал наши длинные разговоры своей чудесной игрой. Газовый свет в такие часы там был приглушен, а с балкона мы могли наблюдать вечно меняющуюся жизнь улицы Риволи.

Никогда еще удовольствия не приобретались столь дешево, принося тем не менее так много радости. Кошельки наши были легки, сердца счастливы, и необходимость экономить лишь придавала остроту нашим ощущениям.

Когда к нам присоединялись Юзеф с Наполеоном, я будто бы вновь попадала в общество отважных мальчиков – инвалидов Гражданской войны. Наполеон все еще хромал из-за раны, полученной во время восстания, Юзеф не мог до конца оправиться после австрийской тюрьмы, а верность Ладди своему долгу все еще грозила отнять у него жизнь.

Юзеф с Наполеоном открыли мне глаза на шутку, которую сыграл со мной шалопай Варьо. Объяснив мне однажды, что польское «ма дрога» значит то же самое, что «дружище», он попросил меня так к нему и обращаться. Я ничего не имела против, а ему это доставляло явное удовольствие, вплоть до задорного блеска в глазах. Стоило мне, однако, назвать Ладди «ма дрогой» при двух его друзьях, как я по застывшим их, озадаченным лицам почувствовала неладное, осведомилась напрямую, в чем дело, и получила ответ, что слово это означает не «дружище», а «мой любимый», с самым причем интимно-нежным оттенком.

Как же втроем надо мной потешались эти негодяи! Как тщетно пыталась я сохранить достоинство! И как, сложив в мольбе руки, просил прощения у меня Ладди, объясняя, что шутки необходимы ему для здоровья! Поняв однако, что сам он не собирался мне объяснять значение коварного слова, я отплатила ему парой-другой неправильных переводов английских выражений и не сознавалась в своем коварстве до самого отъезда из Парижа.

Однажды, во время прогулки по затейливому Люксембургскому саду, веселый мой Варьо поведал мне вдруг историю, из которой я выяснила, какую сильную боль таит его сердце. В Польше была у него кузина. Едва он заговорил о ней, как лицо его больше слов мне сказало, сколь трогательно-романтические отношения их связывали. Передать этот рассказ в доподлинных выражениях моего мальчика не могу, но факты таковы.

С хорошенькой кузиной они вместе росли. Восемнадцатилетним Ладди влюбился в нее без памяти, она отвечала ему взаимностью, но связать свои жизни им не удалось. Отец прочил девушке более богатого жениха, а выйти замуж без родительского благословения в Польше считалось несмываемым позором. И Леонора уступила родительской воле, а охваченный отчаяньем Ладди ринулся сражаться на стороне восставших.

– Ты получаешь от своей кузины какие-нибудь весточки? – поинтересовалась я, когда он шагал со мной рядом, обращая грустный взгляд вглубь зеленых аллей, где короли и королевы любили и расставались много лет назад.

– Я только знаю, что она до сих пор страдает и ничего для нее не покрылось забвением. Ее муж служит русским. Мне он так презрителен… что не хватает английского слова выразить, – проговорил Варьо, сжав кулаки. Лицо его вспыхнуло. В глазах сверкнула ярость. Но даже гнев не лишал его красоты.

Он с тяжким вздохом извлек из кармана выцветшую миниатюрную фотографию, протянул мне, а сам замер, приклонив голову к мраморному пьедесталу одной из статуй, охранявших дорожку, и, похоже, испытывая желание самому превратиться в мрамор. Я, как могла, принялась утешать его. Он резко выпрямился. Фотография была снова убрана в карман, а вместе с ней запрятана глубоко в сердце горечь. Больше я от него на сей счет ни слова не слышала. И ни разу больше при мне на лицо его не ложилась эта трагическая тень. Даже когда мы прощались перед моим отъездом.

– Мне так было чудесно с вами, Ладди. Жаль, у меня нет ничего прекрасного вам в подарок, – сказала я, чувствуя, как трудно мне станет жить дальше без моего мальчика.

– У нас с вами уже не до свидания, – ответил мне он, – а навсегда расставание. И лучший мне сувенир от вас будет милый английский «прощай».

Во взгляде его сквозило отчаяние, словно ему представлялось невыносимым лишиться даже такого скромного друга, как я. Сердце мое разрывалось. Не обращая внимания на нескольких чопорных английских леди, я притянула Варьо к себе и нежно поцеловала. Мне тоже ведь было понятно, что встретиться нам в этом мире, по-видимому, никогда больше не доведется. А затем я убежала в пустой еще вагон и там крепко прижала к груди маленький флакончик духов, который мой мальчик мне подарил.

Пообещав мне писать, он в течение пяти лет держал слово, отправляя мне из Парижа и Польши удивительно яркие, веселые и выразительные письма. На английском, как я и просила его, надеясь, что благодаря этому он не забудет язык. Вот одно из них.

Год назад он прислал мне свою фотографию и несколько строк. Я отправила ему письмо, но ответа не получила – ни сразу, ни после. Очень боюсь, моего славного мальчика больше нет, а другие мне не нужны. Место Варьо принадлежит в моем сердце только ему, всегда для него свободно и ожидает его, если он жив. Если же умер, я счастлива, что мне дано было узнать столь милого и отважного молодого человека. Жизнь моя без знакомства и дружбы, пусть очень краткой, но близкой, с этим скромным польским героем оказалась бы гораздо беднее. В память о нем, самом дорогом из всех моих мальчиков, храню его засушенную рождественскую розу.

Ну и в заключение стоит добавить, что Ладди стал прототипом Лори из моих «Маленьких женщин», который похож на моего «взрослого сына» в той мере, в какой беглый набросок пером и чернилами способен отобразить живого, любящего мальчика.

Двенадцатилетняя Тесса сидела возле очага, ожидая, когда вернется с работы отец. Младшие дети уже крепко спали. Вчетвером на широкой, занавешенной пологом кровати. Сильный ветер стучал по оконным стеклам хлопьями снега. Пламя в очаге едва теплилось, не прогоняя стылости из просторной комнаты. Даже у самой каминной решетки Тессе было холодновато, и пальцы ног ее, выглядывавшие наружу из прохудившихся, ветхих ботинок, оставались ледяными.

Отец ее, штукатур-итальянец, человек добрый и честный, при всем старании зарабатывал очень мало. Мама не так давно умерла. Малыши остались на попечении Тессы. Она, как могла, опекала их, проявляя любовь и сноровку, достойную взрослой заботливой женщины, но каких же усилий стоило ей содержать эти маленькие тела в сытости и тепле, а души – в довольстве и радости. Временами Тесса чуть не сходила с ума от забот, но, как бы она ни уставала за день, отца по возвращении с работы неизменно ждали горячий ужин, огонь в очаге и приветливая улыбка на лице любимой дочери.

Когда малыши засыпали, а к приходу отца уже все было готово, она, тихо устроившись у очага, размышляла обычно о своих трудностях и строила планы на будущее. Отец ведь многое оставлял на ее усмотрение, а друзьями она могла назвать только Томмо, мальчика-музыканта, жившего в том же доме, этажом выше, да сверчка в каминной трубе. Сегодня лицо Тессы было сосредоточенно сверх обычного, а взгляд красивых карих глаз на огонь выдавал крайнюю задумчивость, которую лишь подчеркивали сведенные к переносице брови. Она решала, как справиться с очень важной задачей. И вовсе не собственная изношенная одежда и даже не прохудившиеся ботинки сейчас ее волновали, и не пустой шкаф, не рваная одежда мальчиков. Нет, в доброй ее голове родился прекрасный план, и она напряженно соображала, каким образом сможет осуществить его.

Дело тут, видите ли, заключалось вот в чем. Через неделю наступало Рождество, к которому Тесса решительно вознамерилась наполнить чулки малышей подарками, как это делала мама, пока была с ними и они жили гораздо лучше теперешнего. Но замысел Тессы требовал денег, а в кармане у нее не было ни гроша. И у отца не попросишь. Все его заработки без остатка уходили на еду, обогрев и оплату жилья.

«Ах, если бы и впрямь существовали феи, какое было бы это счастье! Ведь мне бы тогда оставалось только поведать им свои мечты – и хоп! Все эти прекрасные подарки оказались бы у меня на коленях, – говорила себе Тесса. – Но фей, к сожалению, не существует, и для подарков нужны деньги. Дать мне их некому, попрошайничать – вот такая я глупая и стеснительная – не могу, да и не умею, а значит, единственный выход – их заработать. Я должна, должна найти способ, чтобы у малышей получилось хорошее Рождество!» – и Тесса так энергично подергала себя за длинные волосы, словно это помогло бы ей что-то придумать.

Но ничего путного в голову не приходило, и на сердце у Тессы делалось все тяжелее и тяжелее. Ужасно несправедливым казалось ей, что в огромном городе, полном прекрасных вещей, ни одной, даже самой крохотной, не достанется бедным Ноно, Зепу и Сперанце. Первые слезы горечи и бессилия уже оросили смуглые щеки девочки, когда сверчок зачирикал вдруг свою песенку. Песня его была без слов, однако с волшебной ясностью фейских благодеяний указала Тессе путь к желанной цели. Не успел он пропеть и дюжины пронзительных нот, как Тессу осенила идея столь замечательная, что она захлопала в ладоши и рассмеялась: «Именно так я и сделаю! Именно так. Если отец, конечно, позволит, – обратилась она с улыбкой к огню в очаге. – Томмо рад будет взять меня с собой, чтобы я пела на улице под аккомпанемент его лиры. Песен я знаю много и, если не испугаюсь, вероятно, смогу ими заработать. Люди кидают ведь деньги даже девочкам, которые просто играют на тамбурине[6]. В общем, попробую. Выйдет – значит, смогу устроить малышам веселое Рождество».

План этот Тессу настолько разволновал, что, не в силах ждать ни секунды, она ринулась вверх по лестнице к Томмо. Друга ее предложение воодушевило. Пение Тессы ему всегда нравилось, и мальчик был уверен, что оно принесет им заработок.

– Только учти: на улице снег, холодюга. Ветер кусает. Руки от мороза стынут. Прохожие сердитые. К ночи до смерти устанешь. А ты, Тесса, еще такая маленькая. Боюсь, тебе трудно придется, – счел своим долгом предупредить ее друг, жизнерадостный четырнадцатилетний черноглазый мальчик, под старой курткой которого билось самое доброе сердце на свете.

– Ну и пускай холод, пускай мороз и ветер! Пусть люди сердитые. Лишь бы добыть денег, – ответила Тесса, которую с таким верным спутником никакие трудности не пугали.

Поблагодарив Томмо, она поспешила домой готовиться к завтрашней вылазке, убежденная, что отец – может быть, и не слишком охотно – разрешение на нее даст.

Первым делом ей предстояло понадежнее заткнуть дыры в ботинках. Поневоле приобретенный довольно давно уже опыт позволил ей быстро справиться с этой задачей, вслед за чем она привела в порядок единственное свое платье, приготовила видавшие виды капор и шаль покойной мамы, выстирала платьице Ранцы, чтобы та завтра смогла одеться в чистое, и приготовила на столе все, что потребуется домашним для завтрака. Томмо ведь выходил на улицу в очень ранний час, и Тесса не хотела его задерживать. Будь ее воля, она и кровать бы заранее застелила, и детей бы одела; но так как проделать до утра и то и другое не представлялось возможным, она начала вспоминать все песни, которые знала.

Выбрав в итоге шесть самых красивых, она на пробу пропела их от души нежным, чистым голосом, и настолько проникновенно и хорошо, что малыши заулыбались во сне, а усталое лицо возвратившегося после дня тяжелых трудов отца озарилось удовольствием. Ибо старшая дочь была для Пьетро Бенари самым большим счастьем в нелегкой жизни, его сверчком на печи; и когда она поделилась с ним своим планом, он, покачав головой, подумал сперва, что затея ее никуда не годится, но потом все же сдался настойчивым мольбам. И Тесса отправилась спать, чувствуя себя самой счастливой девочкой в Нью-Йорке.

Наутро светило солнце, но ветер дул холодный, пронизывающий, и улицы были покрыты толстым слоем снега. Тесса, едва проводив отца, заметалась по комнате. Требовалось как можно скорей привести все в порядок, а на прощание сообщить малышам, что она уходит на целый день и в ее отсутствие они должны слушаться соседку, маму Томмо, которая позаботится об огне и обеде. Это была очень добрая женщина, и Тессу она любила, а потому с удовольствием взялась ей теперь помочь. Ноно и Джузеппе, чаще называвшийся Зепом, пристали к сестре с вопросами, выпытывая, куда это она собралась, а Ранца и вовсе расплакалась, обиженная, что ее не берут с собой. Тесса утихомирила их обещанием, что, если они будут умниками, то через неделю всё сами поймут и это доставит им удовольствие, после чего малыши ее наконец с прощальными поцелуями отпустили.

И вот началось путешествие с Томмо. Сердце у Тессы от волнения бешено колотилось. Томмо, повесив за спину лиру, протянул девочке руку. Рука был грязноватой, но внушала такую уверенность, что Тесса с надеждой вцепилась в нее, а кроме того, друг поддерживал ее ободряющими взглядами.

– Сначала пойдем в кафе, где куча французов и итальянцев завтракают. Им очень нравится музыка, и они часто дают мне глотнуть горячего кофе. Я очень люблю его. Тебе тоже дадут глотнуть, а может, даже монетку получишь. Народ там добрый, – сообщил Томмо, шагнув вместе с ней в просторное дымное помещение, где ело и пило за столиками множество людей. – Ты только не робей. Выдай-ка им как следует «Прекрасную Монику». Увидишь, они от души посмеются, – шепнул ей Томмо, уже настраивая лиру.

Тессу от робости подмывало пуститься в бегство, но, вспомнив про рождественские чулки и свой план, она приказала себе не сдаваться. А тут еще пожилой француз за одним из столиков улыбнулся ей и кивнул, и она вдруг с удивлением обнаружила, что уже поет. И хоть голос ее дрожал, а лицо все сильнее краснело, ей удалось, опустив взгляд на ботинки, допеть до конца. Людям это доставило удовольствие. Они смеялись. Песня действительно ведь была очень веселой. Толстый француз вновь кивнул ей приветливо. Она принялась за новую песню. А потом еще за одну, и с каждым разом пела все лучше и лучше, да и Томмо прекрасно аккомпанировал ей, то и дело нашептывая: «Да, распрекрасно все получается. Убежден, что и денежку нам дадут, и благословенного кофе».

И он оказался прав. По окончании маленького концерта сразу несколько монет зазвенело в кепке, протянутой Тессой, а пожилой толстый француз, усадив музыкантов рядом с собой, заказал для них кофе и булочки с маслом.

Тесса была совершенно покорена оказанным им приемом и, когда они вышли из кафе, сказала Томмо:

– Как они были добры! Мне это очень понравилось. Теперь я поняла, что петь совсем нетрудно.

Но друг ее покачал кудрявой головой:

– Я просто нарочно сперва привел тебя туда, где полегче. Здешним завсегдатаям нравится слушать музыку, а сверх того у нас с ними одни корни. Вот погоди. Дойдем до больших домов, и поймешь, что там дела у нас пойдут уже не так хорошо. Там люди либо очень заняты, либо вообще равнодушны и к лире, и к песням. Так что не радуйся прежде времени. Заработали-то мы с тобой пока только двенадцать монеток, и нам предстоит еще долгий путь.

Тесса чуть сбавила шаг, потерла замерзшие руки и, гадая, как там, дома, дела у ее малышни, двинулась в странствие по огромному городу. До полудня заработок их почти не прибавился. Люди куда-то очень спешили, им явно было не до музыки, тем более что ее почти заглушал громкий звон бубенчиков на упряжи лошадей. Когда Тесса и Томмо останавливались на больших площадях в окружении высоких домов, при звуках лиры и пения за окнами появлялись богатые леди и хорошенькие дети. Здесь Тесса старалась исполнить как можно больше песен, а Томмо аккомпанировал ей настолько хорошо, насколько позволяли замерзшие пальцы. Но холодная погода не располагала к долгому стоянию возле открытых окон, и хорошенькие дети вскорости убегали, а богатые леди, бросив уличным музыкантам пару монет, захлопывали рамы, чтобы возвратиться к собственным заботам.

Перебираясь с улицы на улицу, от площади к площади, Тесса и Томмо собирали крохотный свой урожай, пока сгустившиеся совсем сумерки не напомнили им, что пора возвращаться домой. Тесса так осипла, что едва могла говорить, и до того устала, что за ужином ее сморил сон. Зато после того, как Томмо по-честному поделил их заработок пополам, у нее оказалось целых полдоллара, и она почувствовала себя богатой.

Следующие дни странствий походили на первый, принося когда больше заработка, когда меньше, но Томмо всегда делил его строго пополам. Тесса, не жалуясь на усталость и холод, пела до изнеможения, потому что чем больше скапливалось у нее денег, тем больший размах приобретал ее план. Теперь уже она была намерена приобрести малышам, кроме игрушек, какие-нибудь полезные вещи.

В последний день перед Рождеством она постаралась принарядиться, надеясь таким образом увеличить заработок. Повязанный поверх старого капора ярко-алый платок оттенил ее смуглое лицо, блеск карих глаз и красивые черные косы. Да и ботинки без дыр, которые ей одолжила мать Томмо, придали девочке куда более презентабельный вид. Были, правда, они настолько велики Тессе, что носы загибались вверх, но она все равно почувствовала себя исключительно элегантной. Вот только руки из-за отсутствия варежек покрылись цыпками, но с этим уже ничего поделать она не могла. И, шаркая в огромных ботинках, Тесса весело размышляла о том, что неделя трудов подходит к концу, у нее скопилось почти три доллара, а после сегодняшнего похода, наверное, скопится еще больше.

На улицах явственно ощущалось преддверие праздника. Прохожие с оживленными лицами неслись кто куда, нагруженные корзинами, венками из остролиста и елками, которые дома у них расцветятся игрушками, мишурой, свечами и рождественскими подарками.

– Ах, если бы я могла купить малышам елку, но увы… Поэтому буду счастлива уже тем, что смогу теперь хотя бы наполнить для них подарками рождественские чулки, – сказала Тесса, жадно разглядывая ярко украшенные витрины магазинов и нагруженные доверху корзинки в руках прохожих.

– Кто знает, что тебе может еще перепасть, если мы хорошо заработаем, – с загадочным видом откликнулся Томмо, который тоже вынашивал кое-какой собственный план и, размышляя над ним, улыбался, пока его ноги месили снежную слякоть и грязь.

Но заработки были скудны. Люди, охваченные предпраздничной лихорадкой, не испытывали желания слушать уличных музыкантов. Даже «Прекрасная Моника» оставляла их равнодушными, и они уносились прочь покупать индеек, игрушки и елки. Когда, в довершение прочих бед, после полудня полил дождь, на душе у бедной Тессы сделалось совсем скверно. Удерживать на ногах слишком большие ботинки становилось все тяжелее, руки окоченели от холода до ломоты, красивый алый платок пропитался водой. Томмо тоже не насвистывал уже весело на ходу, как обычно; взгляд его потух, и он брел вперед, предаваясь угрюмым мыслям о том, что слишком мала выходит сегодня прибавка к его накоплениям и плану его, похоже, осуществиться не суждено.

– Попытаем счастья в домах на еще одной улице, и будет с нас, – почти утратив веру в успех, сказал он. – Ты ведь и так уже совершенно выбилась из сил. Лицо совсем бледное стало. Дай я тебе его хоть от дождя оботру. А руку засунь мне в карман. Там ей станет тепло, как котенку у очага.

Заботливый Томмо обтер девочке лицо, запихнул одну озябшую ее руку в карман потрепанной своей куртки и, крепко взяв за другую, бережно повел Тессу по скользким тротуарам, ибо в слишком больших ботинках она, теперь совершенно вымотанная, спотыкалась на каждом шагу.

Из первого дома их злобно прогнал, отмахиваясь газетой, рассерженный старый джентльмен. Молодые леди и джентльмен из второго были настолько поглощены беседой, что даже голов не удосужились повернуть при появлении возле двери двух вымокших музыкантов. Из третьего появился слуга и велел им уходить, потому что кто-то из обитателей болен. В четвертом все песни выслушали, но денег не дали. Следующие три здания вообще пустовали. И вот наконец они дошли до последнего дома на этой улице. Окна его ярко светились, но, сколько Тесса и Томмо ни смотрели на них с надеждой, за ними не появлялось ни одного лица. Уставшая, продрогшая и вконец разочарованная Тесса, не удержавшись, коротко всхлипнула. Томмо, глянув на нее с жалостью, ударил в сердцах ладонью по струнам лиры и произнес что-то яростное по-итальянски. Они уже повернулись, собравшись уйти, но не ушли, потому что в следующее мгновение выяснилось: удар по лире сработал самым удачным, можно сказать наилучшим, образом. Отреагировав на громкий звук, в окне возникла детская голова, а за ней еще и еще, пока их не оказалось пятеро, разного возраста, с разным цветом волос, но с одинаково приветливыми улыбками. Глядя на двух музыкантов внизу, дети призывно махали им руками.

– Пой, Тесса, скорее! Пой! – призвал девочку Томмо и мигом принялся изо всех сил наигрывать на лире, одаривая одновременно благополучных детей за окном белозубой улыбкой.

Как же, о Небо, быстро взбодрилась Тесса, как звонко и мелодично защебетала, лучше любой певчей птахи, совершенно забыв о повисших на ресницах слезах, боли в руках и ногах, тяжести на сердце.

– Еще, еще! – прокричали дети, едва дослушав первую песню. – Спой нам еще, пожалуйста, девочка!

И она пела еще и еще, а Томмо играл, пока у Тессы не перехватило дыхание, а его крепкие пальцы не заныли.

– Мама вас просит войти. На улице слишком холодно, чтобы даже деньги кидать! – радушно воскликнул один из детей, когда Тесса умоляюще вытянула руку с кепкой.

Уличные музыканты поднялись по широким ступеням крыльца, а дети всей стайкой слетелись вниз с серебряными монетками в руках и множеством вопросов, которые собрались задать уличным музыкантам. Тут Тесса, охваченная признательностью, снова запела, даже не дожидаясь аккомпанемента Томмо. Песня была о потерявшемся ягненке. Самая проникновенная из всех, которые она знала. И голос ее звучал до того прелестно, что послушать песню спустилась красивая молодая леди, которая теперь с интересом приглядывалась к ясноглазой девочке, от души наслаждавшейся теплом и светом изысканно убранного холла, приветливыми лицами детей, с их блестящими волосами, красивой яркой одеждой, изящными туфельками.

– У тебя очаровательный голос. Кто научил тебя так замечательно петь? – поинтересовалась добрая молодая леди.

– Мама. Она умерла, но мне не забыть ее, – ответила на ломаном английском Тесса.

– А мне хотелось бы, чтобы эта девочка спела у нашей елки. Белла-то ведь не сможет, так как больна, – крикнул, просунув голову сквозь балясины лестницы, ведущей на второй этаж, один из детей.

– Для ангела она чересчур уж темноволосая, да и слишком большая, чтобы сидеть на помосте у елки, хотя очень красиво поет и, кажется, была бы не прочь нашу елку увидеть, – задумалась молодая леди.

– О да! Конечно! Мне так бы хотелось! – выдохнула Тесса и робко добавила: – У меня есть сестричка. Ранца. Она маленькая и хорошенькая и сможет сидеть на помосте, а я бы за нее все спела из-под стола.

– Садись погрейся и расскажи мне про Ранцу, – попросила молодая леди, которой все больше нравилась эта девочка, несмотря на невзрачный вид.

Постаравшись сесть так, чтобы ее большие ботинки хоть немного просохли, Тесса стала рассказывать о себе и своей семье. Молодая леди, ее младшие братья и сестры внимательно слушали. А Томмо скромно стоял чуть поодаль.

– О, Роуз! Позволь нам увидеть маленькую Ранцу. Если она годится, возьмем ее, а Тесса выучит и споет нам рождественский гимн, и все получится замечательно! – воскликнул самый большой из мальчиков, который, сидя верхом на стуле, разглядывал широко распахнутыми глазами лиру.

– Я спрошу у мамы. – И молодая леди направилась в столовую, а когда она отворила дверь, глазам Тессы предстало поистине волшебное зрелище, словно из сказки про фей. Серебряные кружки. Тарелки с цветочным орнаментом. Апельсины. Засахаренные орехи. Розовое вино в высоких хрустальных графинах. От тарелок поднимался пар и так вкусно пахло, что Тесса невольно втянула ноздрями воздух.

– Ты голодна? – покровительственно осведомился мальчик на стуле.

– Да, сэр, – коротко отозвалась Тесса.

– Мама! – немедленно прокричал мальчик. – Ей надо что-нибудь съесть! Могу я ее угостить апельсином?

Вскочив со стула, он унесся в волшебную комнату, и оттуда вышла полная леди, определенно мать этого большого семейства. Порасспрашивав, в свою очередь, Тессу о ней и ее семье, леди пригласила ее прийти завтра вместе с Ранцей, а там уже будет видно, насколько все хорошо получится.

Тесса, забыв, что руки саднит от цыпок, захлопала в ладоши, а Томмо сыграл бодрый марш.

– Ты тоже придешь сыграть нам на лире? Мы заплатим тебе, – обратилась к нему мать семейства, впечатленная рассказом Тессы о том, как к ней добр этот мальчик.

– О да! И сыграю как никогда еще в жизни. – И в подтверждение своих слов он энергично взмахнул кепкой, вызвав у детей смех.

– Отнеси это своим братьям. – И старший мальчик жестом сказочного принца протянул Тессе кулек с орехами и апельсинами.

– А это твоей сестричке! – Из столовой выпорхнула юная принцесса с пирожными и румяными яблоками.

У Тессы пропал дар речи. Глаза были полны слез. Не в силах произнести ни слова, она обхватила чумазыми ладошками белую руку матери семейства, запечатлев на ней с итальянской горячностью множество поцелуев.

Леди ласково потрепала ее в ответ по щеке, а затем повернулась к старшей дочери:

– Об этой малышке следует позаботиться. Неси-ка сюда свои варежки, Фредди. Надо что-то надеть на ее замерзшие руки. И платок у нее совсем промок. Элис, неси свой прогулочный капор. А ты, Мод, тащи свой старый шиншилловый палантин.

Дети убежали, и минуту спустя руки Тессы уже нежились в тепле красивых синих варежек, черные ее косы укрыл теплый капор, а простуженное горло ласкал мягкий мех.

– Как вы добры! Как добры! Ранца станет для вас замечательным ангелом, а я спою всем сердцем под вашим рождественским деревом. – И, не зная, чем еще может выразить переполнявшие ее чувства, Тесса молитвенным жестом сложила руки в синих варежках, будто вознося хвалу Господу.

И они с Томмо ушли, а дети кричали им вслед:

– Приходи снова, Тесса! Приходи снова, Томмо!

Дождь уже не казался унылым, ветер – холодным, а обратный путь – долгим и утомительным, когда они, купив подарки, возвращались домой. Ведь любое ненастье и самый долгий путь нам нипочем, если замыслы наши осуществляются, а сердца к тому же согреты людской добротой и щедростью.

Уверена, добрые духи, летающие в канун Рождества, чтобы помочь с дарами для детских чулочков, взирали на Тессу ласково, когда она лелеяла счастливым взглядом свой скромный запас подарков, которые ей представлялись поистине великолепными. Они были разделены на три равные части, спрятаны в трех отцовских носках и подвешены поверх занавеса возле широкой кровати.

На три скопленных доллара Тесса купила пару ботинок для Ноно, вязаную шапочку для Зепа и пару белых чулок для Ранцы, плюс к чему Ранце достался белый капор, Ноно – синие варежки, а Зепу – палантин.

– Теперь мои дорогие мальчики смогут выйти на улицу. И милая моя Ранца готова к тому, чтобы леди увидели ее завтра в обновках, – тихо проговорила Тесса, вздыхая от удовольствия и наслаждаясь прекрасным видом дополнительных подарков, которые повисли рядом с бугрившимися от содержимого носками, потому что влезть в них не могли.

Себе наша маленькая мама не оставила ничего, кроме радости, что смогла добыть всем подарки, но, полагаю, это ей принесло куда больше счастья, чем если бы она вознамерилась забрать все себе. Отец, увидев обросшую ботинками, капором, носками и палантином старую занавеску, расхохотался так весело, как последний раз хохотал только при жизни мамы.

– Моя бы воля, одел бы тебя в золотое платье и серебряную шляпу, любимая моя Тесса. Ты такая добрая! Благослови тебя все святые, и пусть не оставят они никогда тебя своей милостью! – с нежностью произнес Пьетро Бенари, крепко обняв ее и целуя на ночь.

И когда она забралась под выцветшее одеяло, видя рядом с собой мирно спавшую пухленькую Ранцу, а в изножье кровати – черноволосые головы братьев, то ощутила себя самой счастливой и богатой на свете. Та ночь для нее была полна чудеснейших снов, а пробуждение приготовило ей настоящие чудеса. Встав пораньше, чтобы проверить, все ли в порядке с подарками, она обнаружила невероятное. На занавесе вместо трех носков висело четыре. И из этого, нового, набитого туго, как колбаса, носка выглядывала деревянная кукла, словно бы с пожеланием: «Счастливого Рождества тебе, Тесса!» А рядом, аккуратно пришпиленное булавками к занавесу, висело платье, явно предназначавшееся для нее. Теплое, шерстяное, с яркими пуговицами и, определенно, не домашнего пошива. У Тессы перехватило дыхание, и до чего же она оказалось изумлена, когда миг спустя обнаружила вдобавок на полу новенькие ботинки.

От восторга Тесса даже затанцевала по комнате. Малыши вскочили с кровати, заверещали восторженно при виде подарков и принялись танцевать вместе с ней, устроив маленький карнавал. А затем начались объятия с поцелуями и взаимными предложениями съесть дольку апельсина или откусить от пирожного. Все примерили на себя обновки, расхаживая в них, как стайка хвастливых павлинов. Ранца прыгала по полу в белых чулках и красном капоре. Мальчики еще оставались в ночных рубашках, но на одном были новые скрипящие ботинки и варежки, а на другом – яркая шапка и элегантный палантин. Тесса же, облачившись в новое платье, вдруг поняла, что вчерашние слова отца о золотых и серебряных одеяниях были не совсем шуткой. В длинном носке для нее обнаружилась масса сокровищ. Томмо набил его прелестнейшими вещичками, а его мама прибавила к ним испеченные собственноручно пряники самых забавных форм, вплоть до очень натурально выглядевшего омнибуса.

Каким же счастливым было в то утро это семейство! Когда первые восторги чуть-чуть унялись, Тесса стала рассказывать, как ей удалось устроить всем праздник, и последовали новые взрывы радости. Ранца заверила, что готова быть ангелом, а мальчики обещали очень хорошо себя вести, если им позволят увидеть «елку во дворце».

Ранца была очень радушно принята доброй леди и ее детьми. Тесса легко разучила рождественский гимн. Братьев ее тоже пригласили на завтрашний праздник. Он состоялся день спустя, настолько великолепно подготовленный мисс Роуз и ее мамой, что, когда раздвижные двери столовой распахнулись, многочисленная толпа детей, собравшихся праздновать Рождество, издала дружный радостный вопль.

Можете мне поверить, праздник действительно вышел великолепным. Огромная елка переливалась огнями и ломилась от подарков. А на спрятанном за ее пышно-зелеными ветвями помосте сидел прелестнейший ангел. Весь в белом. С пуховыми крылышками. Сияющей короной на голове. И еще ярче сияющим счастьем в голубых глазах. Вот ангел простер с лучезарной улыбкой пухлые ручки, и не успел еще кто-нибудь ахнуть, как послышался нежный и чистый, словно у жаворонка, голос, исполнявший рождественский гимн. Это было почти настоящее волшебство. Все слушали, замерев, а потом разразились аплодисментами столь оглушительными, что ангел на ветке вздрогнул: «Замолчите! А то упаду!»

Ангелу бросились на подмогу и, смеясь, завели с ним веселую беседу. Еще больше все смеялись и веселились, когда мисс Роуз, снимая с зеленых ветвей подарки, обнаружила, что ангел, не удержавшись от искушения, съел все конфеты, до которых смог дотянуться, прежде чем был возвращен с помоста на пол, где немедленно принялся танцевать в новых своих красных туфельках.

Тесса, братья ее, сестра и Томмо получили множество подарков. Братья вели себя кротко, как ягнята. Томмо играл танцевальные мелодии. И каждый здесь держался с новыми для этого дома гостями до того дружественно, что они не чувствовали никакой скованности.

Этот счастливый вечер запомнился им на всю жизнь, и чем больше времени проходило, тем прекраснее он представлялся, пока не стал даже вызывать некоторые сомнения: а на самом ли деле с ними такое произошло?

Покоренная стойкостью Тессы в борьбе за жизнь и ее готовностью жертвовать собой ради тех, кого любит, добрая мать семейства ласково поцеловала ее на прощание, объявив, что она отныне и навсегда ей близкий друг.

Сказано это было всерьез. Дружба их продолжалась, и сюрпризы для Тессы не иссякали.

Я живу совершенно одна, снимая комнату в многоквартирном городском доме. Комната у меня очень уютная, хотя в ней нет ничего особенного. Только мои любимые картины, цветы и мой маленький друг. Поселилась я там, когда была еще очень занятой, а потому и очень счастливой. С годами необходимость так сильно спешить отпала, свободного времени у меня появилось больше, и, куда больше прежнего предоставленная самой себе, я начала ощущать одиночество. За едой меня теперь часто посещали мечты о приятном компаньоне, а вечером у горящего очага хотелось видеть кого-нибудь в кресле напротив. Днями-то я недостатка в обществе не испытывала. Ко мне захаживали друзья и разные прочие посетители. Но вечерами делалось скучно. Читать я много уже не могла, а одинокие прогулки по улицам мало меня прельщали, особенно в плохую погоду.

И вот как-то вечером, мечтая о жизнерадостном друге, я вдруг его нашла. На собственной руке. Он сидел на ней – крупный мух. Именно так, в мужском роде, потому что облик его – а как вскоре выяснилось, и характер – определенно свидетельствовал о принадлежности к мужскому полу. Глядя внимательно на меня и тихо жужжа, он словно спрашивал: «Ну как вы тут поживаете? Желали друга? Я здесь. Изволите принять?»

Разумеется, я изволила. Он мне с первого взгляда понравился. Такой жизнерадостный, внушающий доверие. И похоже, довольный моим обществом не меньше, чем я – его. Пора стояла осенняя. Все его соплеменники успели уже покинуть сей мир, и он остался один. Ну прямо как я.

Плавно и осторожно, чтобы не стряхнуть его с руки ненароком, я помотала приветственно пальцем. Он же, поняв, что жест мой совсем не обиден, а, наоборот, выражает радушие, ответил признательным и любезным жужжанием, смысл которого до меня дошел без труда: «Очень признателен, мэм, за столь радушный прием. Мечтал бы найти приют в вашей теплой комнате, платя вам за гостеприимство тем, что буду по мере сил развлекать вас, и вы найдете во мне недокучливого, но искреннего и доброго друга».

Сделка была заключена, и я пригласила его разделить со мной чаепитие. Тут выяснилось, что манеры его никуда не годятся. Он бродил по маслу, пил прямо из молочника и совал лапы в желе. Я строго его одернула, стукнув по столу ложкой, и он весьма быстро откликнулся на мое внушение, ограничив свою любовь к молоку, сахару и прочему теми каплями и крупицами, которые попадали на стол, когда я что-нибудь себе наливала или накладывала. Иными словами, начал вести себя сообразно правилам хорошего тона, принятым у воспитанных мух.

За звучный, красивый голос я дала ему имя Базз, и вскоре мы стали отлично ладить. Новое жилище вполне пришлось ему по душе. Тщательно обследовав комнату вплоть до углов, мой компаньон облюбовал себе в ней несколько местечек и принялся наслаждаться жизнью, а я при первой же необходимости всегда могла его отыскать. Он ведь постоянно пел, звеня, как закипающий чайник.

Солнечными днями он забавлялся, колотясь головой в оконное стекло и наблюдая за происходящим снаружи. У меня от таких упражнений голова разболелась бы, но ему они, видимо, только доставляли удовольствие. Дачу Базз обустроил себе в подвесной корзинке с плющом, где сидел поверх слоя мха, греясь под солнечными лучами ровно с тем же самозабвением, что и любой джентльмен на своей застекленной веранде. Растения вызывали у Базза повышенный интерес. Он тщательно изучил их все, бродя по листьям плюща, копаясь под мхом и просовывая голову в готовые раскрыться бутоны, чтобы проверить, как там продвигается дело.

Картины тоже привлекали его внимание, особенно те, у которых рамы были со стеклами, и он мог кататься по ним, изучая манеру художников. Мадонна его озадачивала, и он как бы спрашивал: «Почему вокруг нее летает столько детей?»

Ручей на акварельном наброске Вотена служил ему, по-моему, местом купания. «Летняя вечеринка» Оскара Плетча приманивала спелой ягодой вишни, которую одна утка подносит другой. Портрет моей мамы он часто целовал. А на лысой голове отца подолгу засиживался, будто пытаясь извлечь для себя хоть капельку заключенного в ней огромного запаса мудрости. Бронзовая статуэтка Меркурия вызывала у Базза глубокое недоумение. Он не понимал, отчего этот молодой джентльмен, при всей своей окрыленности, так упорно медлит со взлетом, хотя, судя по виду, куда-то очень торопится.

Боюсь, Баззу было свойственно некоторое тщеславие. Иначе зачем бы ему проводить столько времени перед зеркалом? Я часто видела, как он чистит свой хоботок и потирает лапки, подобно нам, людям, когда мы стремимся навести на себе побольше лоска. Впрочем, следя за наружностью, не упускал он из виду и умственного развития. Книги ему доставляли огромную радость. Он бегал по ним, выбирая, какую хотел бы прочесть, и долго оказывался не в силах на чем-то остановиться. Толстый французский словарь и сборник английских пьес оставляли его равнодушным. Гёте, Шиллер, Эмерсон и Браунинг нравились ему так же, как мне. От заумной романтики Рихтера у него начинала болеть голова, зато стихам Джин Инджеллоу и ее «Историям, рассказанным ребенку» он внимал с тем же восхищением, что и мелодичному звону фейских колокольчиков над моей кроватью, и мог подолгу наслаждаться альбомом с видами знаменитых заграничных достопримечательностей и портретами известных персон.

Базз часто расхаживал по террасе миниатюрного швейцарского шале, стоящего на каминной полке, полагая, что это прекрасная резиденция для одинокого джентльмена вроде него. Кладовка тоже его весьма привлекала. Так как мы жили общим хозяйством, то наведывались туда вдвоем, и он весело гудел, инспектируя запасы провизии.

Его пирушки в сахарнице, имбирном печенье и винограде были самозабвенны. Каплю молока со стола поглощал он азартно и без остатка. И не упускал ни единой возможности заглянуть в каждую открытую коробку или неприкрытую тарелку. Однажды я обнаружила, что он лежит на спине, дрыгая в воздухе лапками и жужжа, как гигантская юла. Всю оставшуюся часть дня он тоже вел себя очень странно. Причина мне стала ясна, когда обнаружилось, что бутылка с сидром открыта. Базз, видимо, не преминул к ней припасть, за что и поплатился. С тех пор я не оставляла бутылки без пробок.

Каминная полка прельщала Базза не только миниатюрным шале, но и букетиком зеленых веточек, который стоял у меня в вазе-статуэтке паросского мрамора, изображавшей танцовщицу, неподвижно кружащуюся на одной ноге и беззвучно гремящую кастаньетами. В уютном и теплом этом убежище мух мой способен был наслаждаться жизнью много часов подряд, то качаясь на листьях, то предаваясь сну в недрах вазы, то грея лапки в потоках теплого воздуха, который к нему поднимался от растопленного камина.

Не думаю, что в Бостоне отыскалась бы муха счастливее моего друга Базза. Я с каждым днем все сильнее привязывалась к нему. Он никогда не безобразничал, вне зависимости от погоды жужжал жизнерадостную свою песенку, был неизменно приятен и сверх того, к большой моей радости, интересовался всем, что я делаю. Его присутствие на моем рабочем столе служило мне большим подспорьем. Он расхаживал по рукописи, проверяя, все ли в ней правильно, заглядывал в чернильницу, бегал по ручке и никогда не отпускал глупых или ехидных замечаний по поводу моих текстов. Базз, похоже, наоборот, восхищался написанным, а вкус у него был отменный.

Когда я шила, он сидел в моей рабочей корзинке или прятался среди складок ткани, одновременно ведя со мной оживленный разговор, а когда кипучая энергия настолько переполняла его, что не было мочи усидеть на месте, вдруг резко взлетал и принимался танцевать в вышине, призывая меня к нему присоединиться. Увы, ответить на зов я не могла из-за отсутствия крыльев, и мне оставалось лишь с глупым видом посмеиваться над его воздушными пируэтами. Ему подобные упражнения заменяли прогулки. На улицу-то он не выходил. И свежим воздухом мог подышать, только когда я открывала окно.

Так мы с Баззом и соседствовали несколько недель подряд, друг от друга не уставая и не пресыщаясь общением, что свидетельствует о настоящей, крепкой дружбе. На рождественскую неделю я собралась домой к родственникам, предоставив комнате самой печься о себе. Гиацинты были для тепла поставлены в кладовку. Плющ надежно защищала от холода задернутая портьера. Но я совершенно забыла про Базза. Мне бы взять его с собой или хотя бы до своего возвращения вверить заботам соседа. Куда там… За предотъездной суетой и покупкой подарков ни того ни другого мне в голову не пришло. Я убыла, даже не попрощавшись с ним, и спохватилась только однажды, в вечерних сумерках, когда мой младший племянник попросил:

– Тетя Джо, расскажи мне что-нибудь.

Тут-то, начав рассказывать ему про Базза, я и вскричала:

– Боже мой! Боюсь, он без меня там умрет от холода!

Крайне обеспокоенная и охваченная стремлением узнать, как он, бедняжка, там поживает, я немедленно съездила бы его проведать, если бы не находилась так далеко. Нестись, однако, назад, за двадцать миль, ради пригляда за мухой было бы весьма странно. Поэтому домой я поехала, лишь завершив визит, и очень надеялась найти Базза живым и здоровым.

Увы, живым я его не застала. Мой маленький друг покинул сей мир. Я нашла его на каминной полке, лежащего на спине с кротко сложенными лапками. Крылья его застыли навеки. Он явно облюбовал себе самое теплое место, и какое же горестное недоумение охватило его, когда и здесь все сделалось стылым, обрекая на смерть. И тогда, вероятно, бедный мой Базз спел последнюю свою песенку, станцевал последний свой танец и отправился в мир, уготованный после смерти всем добродетельным мухам.

Мне было ужасно жаль. Я похоронила его среди корней плюща, где теперь Базза укрывает зеленый мох и греют солнечные лучи. Больше ему никогда не будет холодно. Я очень по нему скучаю. Когда я сажусь писать, мне не хватает его жизнерадостного голоса и неугомонных крыльев. Когда ем, с тоской смотрю на капли и крошки, которые некому подобрать. И особенно не хватает мне Базза одинокими вечерами. Он нужен мне теперь даже больше, чем прежде. Каждый день, поливая цветы, я тихонечко приговариваю: «Расти, зеленый плющ! Стань помягче, зеленый мох! Свети потеплее, солнце! И да будет моему другу отрадно в последнем его пристанище».

– Нельзя делать то. И нельзя это. С утра до вечера. Вас бы самих в такие условия, и посмотрел бы я, как вам это понравится, – швырнув в сердцах шляпу, мрачно пробормотал Гарри, вынужденный покориться отцу, который категорически запретил ему прекрасным летним вечером пойти искупаться в реке, предложив вместо этого освежиться чтением.

– Раз тебе сказано читать, нужно слушаться. Хорошие дети всегда именно так и поступают. Я в твои годы родителям не перечил, – ответил сыну мистер Фейрбейрн, совершенно забыв, как это свойственно взрослым, о собственных ребяческих проделках.

– Рад, что мне не пришлось с тогдашним тобой познакомиться. Ты был, наверное, настоящим занудой, – тихо проворчал Гарри.

– Молчать, сэр! Отправляйся-ка в свою комнату, и чтобы я до чая тебя не видел. Тебя, кроме послушания, придется еще уважению обучать. – И мистер Фейрбейрн так стукнул кулаком по столу, что сына его словно ветром сдуло из комнаты.

На ступеньках мальчик повстречался со своей сестрой Китти, тоже очень сердитой и недовольной.

– Что это с тобой? – на мгновение остановившись, поинтересовался он, ибо невзгоды любят компанию.

– Мама меня заставляет надеть чистое накрахмаленное платье да еще снова завить волосы. И все только из-за того, что к нам, видите ли, кто-то может зайти! А мне хочется поиграть в саду, и наряжаться я не желаю. Ненавижу всех этих гостей, хорошие манеры и жесткую от крахмала одежду, а ты? – свирепо дергая пояс на платье, спросила Китти.

– А я больше всего ненавижу, когда мной постоянно командуют и изводят с утра до ночи. Неужели им трудно оставить меня в покое? – И Гарри продолжил свой путь к месту ссылки, возмущенно покачивая головой и размышляя, не лучше ли вообще убежать из дома.

– «В покое»… – вздохнула Китти, чувствуя, как тяжела ее жизнь. – У меня тоже его ни минуты нет. Хотелось бы мне, чтобы мама перестала так суетиться.

Мученик в коричневом льне поднялся наверх, а мученица в белом батисте спустилась вниз. Оба одним своим видом ясно выказывали, что души их уже клокочут, подстрекая к свирепому мятежу против незавидного существования. Любой незнакомец, заглянувший к ним в дом, наверняка удивился бы их жалобам: чем они недовольны, когда жизни их можно только позавидовать? Дом их являл собой средоточие всех удобств, которые можно приобрести за деньги, к тому же был очень красив, отражая прекрасный вкус своих обитателей. Родители обожали Гарри и Китти, и жить бы детям, не ведая ни настоящих забот, ни тем более бед, в совершеннейшем счастье, если бы не одно «но». Руководствуясь самыми лучшими побуждениями, мистер и миссис Фейрбейрн отравляли вверенные своей родительской власти юные души постоянным выискиванием недостатков, множеством навязанных правил и недостаточным сочувствием к жажде интересных и подвижных занятий. Гарри не попусту возмущался. Внушения и приказы сыпались на них с Китти как из рога изобилия, родители с утра до ночи суетились над ними, и они так устали от этого, что в головах у них все чаще зарождались отчаянные идеи.

Первой почувствовала неладное жившая тогда вместе с ними незамужняя тетя Бетси, однако в ответ на ее призывы не доводить до беды таким сильным давлением на детей, предоставив им, особенно мальчику, больше свободы, мистер Фейрбейрн и его жена ответили: «У тебя, дорогая Бетси, детей никогда не было. Откуда же тебе знать, как их нужно воспитывать?»

Вот только мистер Фейрбейрн как-то позабыл, что Бетси растила целый выводок своих лишившихся матери младших сестер и братьев, включая его самого. Растила мудро и преданно, не получая в ответ благодарностей и похвал, которые ей, впрочем, совершенно не требовались, потому что она просто-напросто исполняла свой долг.

Надо думать, без тетиного вмешательства племянники, дозрев до открытого бунта, давно бы сбежали из дому, как Роланд и Мейбёрд[7], но Бетси удерживала их от глупой проделки разными тайными способами, и ее общество неизменно служило им надежным прибежищем в самые трудные времена. Ибо, внешне невозмутимая, тетя Бетси на самом деле была полна и веселья, и сочувствия, и терпения. Гарри и Китти любили ее так же сильно, как дети из старинных сказок – своих добрых крестных, а она исподволь, но упорно расчищала для племянников тернистый путь к достоинству.

За чаем тем вечером мистер и миссис Фейрбейрн были очень оживленны и жизнерадостны, а дети, наоборот, унылы. Целый день, проведенный в обидных ограничениях, сказался на них наихудшим образом, и они с видом хорошо выдрессированных безгласных созданий вяло ковыряли еду на своих тарелках.

– Это все из-за жары, – глянув на них, заключила уверенно мама. – Завтра дам им двойную дозу микстуры с железом, чтобы их укрепить.

– Я уже так ее напринималась, что скоро превращусь в железную статую, – едва услыхав про микстуру, поморщилась Китти.

– А я без всякой микстуры буду в порядке, если вы мне позволите каждый вечер купаться, – подхватил Гарри.

– Даже и не проси. О купании не может быть и речи. Ты же утонешь! – воскликнула миссис Фейрбейрн. Она до того тряслась над сыном, что впадала в панику, едва тот исчезал из ее поля зрения.

– А вот тетя Бетси позволяла мальчикам купаться, и ничего плохого с ними не случалось, – начал было Гарри.

– Времена тети Бетси давно прошли. Теперь детей воспитывают по-другому, – с чувством собственного превосходства заявила мама.

– А мне бы хотелось жить в ее время, – мечтательно выдохнул Гарри. – Хорошо тогда жилось мальчишкам.

– Девочки тоже играли во что хотели, в крахмальные доспехи их не заковывали и гостями не изводили, – подхватила Китти.

– А чем вам теперь плохо? – добродушно осведомился их отец, не без удовольствия вспомнив собственное детство.

Не надеясь излить все свои претензии, Гарри ограничился тем, что сказал:

– Если бы ты хоть день побыл на нашем месте, то сам бы понял.

Тут тетя Бетси и предложила с улыбкой:

– Может, стоит попробовать? В порядке опыта?

Мама и папа сперва рассмеялись, но враз посерьезнели, когда тетя добавила:

– А что? Давайте и впрямь попытаемся. Попробуйте хотя бы день пожить как они. Посмотрим, понравится вам это или нет. Во всяком случае, вы куда лучше поймете их ощущения, чем если они будут объяснять на словах. Это сослужит добрую службу и вам, и детям.

– Неплохая идея, – оживился папа. – Что скажешь? – посмотрел он на маму.

– Ну, если ты согласен, я тоже, пожалуй, согласна. Просто для развлечения. Но сомневаюсь, что это способно принести какую-то пользу, – покачала головой миссис Фейрбейрн, всем своим видом показывая, что считает план тети Бетси совершенно безумным.

Дети сперва онемели, ошарашенные столь неожиданным предложением, однако, смекнув, что к чему, запрыгали на стульях и громко захлопали в ладоши.

– А каким же именно образом ты собираешься осуществить этот новый педагогический эксперимент? – спросил папа, заинтригованный ролью, которую ему предстоит сыграть.

– Все просто: пусть дети хотя бы день проведут по своему разумению и получат право вами руководить. Давать вам поручения, решать, чем, как и когда вам нужно заниматься, чем развлекать себя. Указывать, что вам есть. Вознаграждать или наказывать, хвалить или осуждать. Вы же должны до конца дня беспрекословно их слушаться и во всем им подчиняться.

– Ух, ну и здорово же будет! – вновь разразились восторженными аплодисментами Гарри и Китти, в то время как их родители поскучнели.

– Завтра как раз выходной, вот и отметим его забавным экспериментом, – все сильнее воодушевлялась своей идеей тети Бетси. – Вреда-то уж точно от этого никому не будет.

– Давай, дорогая. Дадим обещание и посмотрим, что эти негодники нам устроят. Только учтите, – мистер Фейрбейрн перевел взгляд с жены на детей, – изображать папу и маму не так-то просто, нам куда легче придется. Мы же умеем себя хорошо вести, – с добродетельной миной объяснил он.

Мама пообещала, и остаток ужина прошел очень весело, потому что все наперебой высказывали различные предположения насчет предстоящей назавтра игры. Спать Гарри и Китти отправились пораньше, чтобы наутро проснуться бодрыми, в полной готовности к весьма прельщавшей их деятельности. Тетя Бетси каждому из двоих нанесла перед сном короткий визит, дав несколько наставлений и натолкнув на ряд коварных шагов, до которых своим умом дети никогда бы не дошли.

В семь утра миссис Фейрбейрн, выйдя в свою гардеробную, едва успела надеть просторный халат из невесомой ткани, как перед ней появилась Китти.

– Легкомысленная девчонка, – сурово проговорила она, хотя в глазах у нее при этом плескалось веселье. – Ну-ка, снимай с себя этот ужас! Надень приличное платье, как следует причешись и позанимайся полчаса музыкой перед завтраком.

Мама попробовала было отказаться, но Китти, решительно отвергнув все возражения, настояла на своем. И маме пришлось с тяжким вздохом надеть накрахмаленное до шершавости платье в мелкий цветочек, потом, сняв с головы сетку, тщательно расчесать волосы, а после вместо уютного чтения в кровати отправиться в гостиную, где Китти заставила ее разучивать на рояле очень трудную пьесу.

– Могу я теперь выпить чашечку чая с булочкой? – спросила мама.

– Нет, не можешь. Перекусывать между основными приемами пищи – очень вредная для детей привычка, – ответила Китти, в точности копируя обычные в таких случаях материнские слова и тон. – А я вот, пожалуй, съем булочку и выпью стакан молока, – злорадно добавила дочь. – Взрослым пищи требуется больше, чем детям.

И она с наслаждением уселась подкрепиться перед завтраком, пока бедная ее мама, чувствуя себя совершенно выбитой из привычного распорядка жизни, мучилась над сложными фортепьянными пассажами.

Мистеру Фейрбейрну тоже пришлось несладко. Он как раз собрался понежиться, лелея остатки дремоты, которые по утрам сообщают постелям столь сильную притягательность, когда его застиг за этим Гарри. Сын приблизился к отцу нерешительно, словно робея перед началом эксперимента, но затем с неожиданной резкостью затряс дремлющего за плечо и бодрым тоном грянул:

– Вставай, лежебока! Вставай! Вставай!

Папа так подскочил, словно случилось землетрясение, и ошалело вытаращился на сына, однако мгновенье спустя, вспомнив, в чем дело, принялся жалобно ныть:

– Ой, рано еще! Дай чуть-чуть поваляться. Я так устал!

Гарри едва сдержал хохот, но все-таки смог сохранить суровый вид, какой напускал на себя отец в подобных ситуациях, и произнес очень строго:

– Тебя разбудили. Если не спустишься через пятнадцать минут в столовую, завтрака ни получишь. Ни кусочка, сэр! Ни кусочка!

И, хладнокровно сунув в карман часы отца, Гарри с хихиканьем двинулся вниз по лестнице.

Мама, едва прозвенел колокольчик к завтраку, поспешила в столовую, мечтая о чае, но Китти, сидевшая возле чайника, ей строго сказала:

– Что за манера врываться? Выйди и войди в дверь спокойно. Научишься ты наконец когда-нибудь вести себя как леди?

Мама, хоть и рассерженная задержкой, подчинилась и снова вошла в столовую, на сей раз самым благовоспитанным образом, и протянула тарелку за свежей горячей булочкой.

– Нет-нет, – покачала головой дочь. – Никаких булочек и рыбы. Съешь эту прекрасную овсяную кашу и запей молоком. Нет ничего лучше и полезнее для детей на завтрак.

– Но чаю-то можно? – чувствуя себя совершенно потерянной, взмолилась мама.

– Разумеется, нет. Мне в детстве его никогда не давали, и тебе его пить не следует, – ответила Китти, успев налить себе полную чашку запретного напитка, который теперь с наслаждением прихлебывала.

Новый запрет вызвал у бедной мамы тихий жалобный стон, но она покорилась и уяснила вскоре, почему Китти всей душой ненавидит овсянку.

Гарри устроился в кресле отца и замечательно подражал ему, сочетая чтение газеты с одновременным поглощением всего, до чего дотягивалась его рука.

Тетя Бетси, довольная ходом игры, время от времени украдкой кивала племянникам, показывая, что, на ее взгляд, они действуют совершенно правильно.

Почти перед самым завершением завтрака в столовой наконец возник папа, явно намереваясь занять стул сына, но тот, напустив на себя всю возможную суровость, извлек из кармана отцовские часы и осведомился:

– О чем вас предупреждали, сэр? Опять опаздываете? Никакого завтрака. Мне очень жаль, но эту привычку необходимо изжить. Ни слова больше, сэр! Вы виноваты и понесете заслуженное наказание.

– Но позволь… Ты слишком суров со мной. Нельзя ли мне все-таки хоть что-нибудь съесть? Я ужасно голоден. – Папу прямо-таки потрясло столь бесчеловечное с ним обращение.

– Я сказал: ни кусочка! И от своего слова не отступлюсь. Пусть это станет тебе уроком на будущее. А сейчас приступай к своим утренним обязанностям.

И папа, изумленно глянув на тетю Бетси, молча ушел с растерянным и комичным видом, преисполнясь нового для себя сочувствия к сыну, которого очень часто не допускал к столу за любую, даже маленькую провинность.

Всего несколько минут спустя папе довелось с особенной остротой почувствовать, как дорога ему старшая сестра и какое доброе у нее сердце. Тихонько к нему подобравшись, когда он разравнивал граблями гравий на дорожке (утренняя обязанность Гарри), она вложила в руку провинившегося прекрасную теплую булочку, густо намазанную маслом, и по-матерински ласково проговорила:

– Дорогой мой, ты должен, конечно, слушаться папу. Тем более что он прав. Ты действительно чересчур заспался. Но у меня душа надрывается при виде того, как ты голодаешь.

– Бетси, ты ангел. – И, воровато повернувшись спиной к дому, исполненный благодарности папа умял в мгновение ока булочку, а потом спросил: – Как по-твоему, эти негодники целый день намерены продолжать в том же духе?

– Именно так мне и кажется. Кстати, они нисколько не переигрывают. Надеюсь, ты своей жизнью доволен.

И тетя Бетси удалилась со столь безмятежным видом, словно была уверена, что мистер Фейрбейрн совершенно счастлив.

– А теперь надень шляпку и можешь часок покатать малышку в коляске взад-вперед по аллее. Только не по траве, иначе промочишь ноги. С малышкой играть не надо. Пусть спит. И не болтай с папой, иначе это его отвлечет от работы, – распорядилась Китти, когда они с мамой встали из-за стола.

Утро стояло жаркое, малышка была тяжелой, прогулка с ней по аллее представлялось миссис Фейрбейрн занятием очень скучным. Она предпочла бы остаться в доме и пришить отделку к новому красивому платью.

– Если ты категорически на таком настаиваешь, то ты очень жестокосердная мать, – сказала она в надежде, что мучительница смягчится. Но не тут-то было.

– Я этим вынуждена каждый день заниматься, и ты никогда не позволяешь мне отлынивать, – смерив ее выразительным взглядом, ответила Китти.

И маме пришлось подчиниться. Надев шляпу, она убрела с раскапризничавшейся малышкой, в надежде встретить где-нибудь собрата по страданиям и хотя бы отвести душу, посмеявшись вместе с ним над ситуацией. Но чаяния ее не сбылись. Гарри уже отправил отца из сада в классную комнату и запер его там, заставив делать за себя уроки, а сам, не теряя времени, сел на пони и унесся по направлению к городу, где был намерен приобрести новую удочку и доставить себе еще много разных удовольствий.

Когда мама, усталая и распаренная, вернулась наконец в дом, Китти уже поджидала ее с бутылочкой в одной руке и ложкой в другой:

– Прими-ка, дорогая, микстуры с железом и не капризничай. Веди себя как примерная девочка.

– Не буду, – отпрянула в сторону мама.

– Нет, будешь! И не вынуждай меня делать это насильно.

– Но она мне не нравится и для здоровья совсем не нужна! – выкрикнула мама.

– Мне тоже, но ты ведь меня все равно заставляешь. А укреплять организм тебе требуется гораздо больше, чем мне. Ты же столько энергии тратишь на массу забот и проблем, – с хитрым видом заявила Китти, обратив против мамы ее же собственное оружие.

– Ну же, Керри, – подхватила тетя Бетси. – Вреда тебе это не принесет, и обещание быть совершенно послушной ты дала. Вот и не нарушай его.

– Знать бы заранее, как рьяно они возьмутся за дело. Фу, ну и гадость! – поморщилась миссис Фейрбейрн, проглотив микстуру и мысленно сетуя, что тетя Бетси поддерживает неправую сторону.

– А теперь воспользуйся временем, оставшимся до обеда, и подруби, будь любезна, вот эти полотенца. Мне самой не успеть, столько у меня других дел, – вдохновленная успехом, продолжила Китти.

Маме после изнурительной прогулки по душному саду и приема микстуры новое задание показалось скорее заслуженным отдыхом, и она даже с некоторым удовольствием посвящала себе полотенцам, пока в дом не явились гости. Это были подружки Китти. Та провела их в гостиную, а маму отправила в детскую покормить малышку, затем как следует причесаться, надеть свежее платье и уже в аккуратном виде выйти к гостям.

Оставшись наедине с подругами, Китти ввела их в курс сегодняшней игры и попросила ей подыграть. Они охотно дали согласие. Миссис Фейрбейрн им страха не внушала, а предстоящий спектакль обещал изрядно развлечь. И вот стоило ей войти, как гостьи принялись ее тискать и обнимать, наперебой твердя, до чего она за последнее время выросла и похорошела. Миссис Фейрбейрн просто не знала куда деваться, девочки же от души веселились.

Тем временем возвратившийся домой Гарри занялся в классной комнате проверкой знаний отца, доводя беднягу своими вопросами почти до безумия. С этой целью любящий сын постарался отыскать самые мудреные книги, посвященные наиболее загадочным и озадачивающим предметам, среди коих оказались старый, пыльный учебник истории и несколько классических штудий из области латыни. Изрядно подзабытые знания несколько раз подвели отца, сыграв с ним злую шутку и вызвав упреки юного, но строгого учителя. Полный же крах мистер Фейрбейрн потерпел, когда дело дошло до математики. С цифрами он никогда особо не ладил и, не связанный по роду занятий ни с коммерцией, ни с чем-то иным, требующим вычислений, вполне успешно без них обходился, поэтому вооруженному свежими навыками устного счета Гарри удалось сразить его наповал. Он огорошивал беднягу труднейшими заданиями, отказывая в помощи, когда отец безнадежно в них увязал, а только обзывал его глупым.

Лишь колокольчик к обеду положил конец мучениям совершенно выдохшегося «школяра», и он устремился в столовую, спеша занять место сына. Мистер Фейрбейрн был голоден, вымотан, изнурен, словно полдня весьма тяжко работал, однако еду ему – ввиду детского положения – положили последнему, а затем каждую минуту одергивали, веля есть помедленнее.

Мама вела себя смиренно, с немой тоской поглядывая на пирог, после того как ей было объявлено – ее же собственными словами, – что выпечка детям вредна.

Любые попытки папы и мамы начать разговор немедленно пресекались крылатой фразой: «Детей за столом должно быть видно, но не слышно».

И это притом, что Гарри и Китти весь обед неумолчно болтали, от души наслаждались частыми придирками к своим великовозрастным детям, которые, надо отдать им должное, очень неплохо играли роли сына и дочери.

– Не свисти за обедом, папа! Не размахивай руками, мама! Наберитесь терпения, сэр, подождите, пока вам подадут! Заправь как следует свою салфетку и не капай супом на стол, Кэролайн!

Тетя Бетси смеялась до слез, и время летело весело, хотя скорее для детей, чем для родителей, вынужденных против воли подчиняться новым правилам.

– Теперь можете два часа поиграть, – благосклонно дозволили им, когда они вышли из-за стола.

Мама измученно рухнула на диван. Папа унесся в сад почитать газету.

Для Гарри и Китти эти часы законного отдыха омрачались обычно частыми окриками с требованиями не бегать, не играть во что-то, а порой еще и прерывались какими-нибудь поручениями. Дети, однако, решив проявить к родителям милосердие, оставили их в покое. Это был мудрый шаг. Потому что отдых принес бедолагам огромное удовольствие, и они в приватной беседе договорились предоставлять отныне детям полную свободу, когда наступает время для игр.

– Могу ли я пойти повидаться с мистером Хаммондом? – робко осведомился мистер Фейрбейрн, надеясь использовать оставшиеся полчаса свободного времени для визита к соседу.

– Нет. Мне не нравится Томми Хаммонд, и я против того, чтобы ты играл с его отцом, – решительно отказал ему с хитрым блеском в глазах Гарри, прибегнув к доводу, которым раз-другой обосновывал свои запреты его родитель.

Мистер Фейрбейрн, тихо присвистнув, удалился в амбар. Гарри за ним последовал и велел запрячь старого Билла.

– Собираетесь прокатиться, сэр? – почтительно поинтересовался папа.

– Не задавай вопросов, – был краток сыновний ответ.

Вскорости старый Билл, запряженный в лучший кабриолет, был препровожден отцом к передней двери дома. Мама как раз проснулась, подбежала к окну и выглянула на улицу, испытывая желание прокатиться.

– Могу я с вами поехать? – спросила она у Китти, которая уже, в новой шляпке и перчатках, садилась в экипаж.

– Нет. Места не хватит.

– А может, лучше запрячь Билла в линейку? Поехали бы тогда все вместе. Нам ведь с мамой это тоже нравится, – заканючил папа тем же умоляющим тоном, что и Гарри в подобных случаях.

Китти едва не сдалась. Она очень любила маму и жалела, что приходится ее расстраивать. Но Гарри был сделан из материала покрепче и, распаленный горечью многих обид, нетерпеливо бросил:

– Нам не до вас. И кабриолет подходит нам больше, чем линейка. Во-первых, он легче, во-вторых, мы с мамой хотим поговорить о делах. Ты, сынок, помоги лучше Джону ворошить сено на лугу. А ты, Кэролайн, развлеки малышку или помоги Джейн варить варенье. Девочкам следует приучаться к домашнему хозяйству.

– Гром и молния! – прорычал папа.

– Это тебя тетя Бетси научила говорить такое? – крикнула мама вслед отъехавшему кабриолету.

И ликующие дети унеслись прочь, оставив на родителей докучливые обязанности.

Миссис Фейрбейрн намеревалась хотя бы почитать, но не вышло. Малышка раскапризничалась. Китти помочь с ней не могла, потому что уехала. Вот и пришлось миссис Фейрбейрн самой утихомиривать разбушевавшегося маленького деспота. А папа в это время ворошил под палящим солнцем сено, что ему тоже не слишком нравилось.

Дети вернулись к чаю и поспешили за стол, отдав щедрую дань джему, пирогу и фруктам. Прогулка в кабриолете прошла упоительно. Они были полны впечатлений, но не поделились ими с оставленными дома родителями, да и есть своим жертвам не позволили ничего, кроме хлеба с молоком.

– Вечером я ожидаю гостей, но ты еще слишком юна, чтобы засиживаться так поздно. Это может сказаться не лучшим образом на твоем зрении. Поэтому отправляйся спать прямо сейчас. Обязательно расчеши перед сном как следует волосы и почисти зубы. Пять минут на одно, и пять минут на другое. Намажь кремом руки. Сложи аккуратно ленточки. Расправь и повесь одежду. Туфли оставь за дверью, чтобы их почистили. И загороди окно москитной сеткой. А я, после того как оденусь к приходу гостей, зайду к тебе погасить лампу.

Китти так часто приходилось выслушивать подобные наставления от мамы, что она давно уже выучила их наизусть, и монолог прозвучал у нее без единой запинки.

– Но сейчас ведь лето. И светло совсем. И всего полвосьмого. И вечер такой приятный. И спать мне еще совсем не хочется, – выложила мама один за другим очень, на ее взгляд, весомые аргументы против приговора дочери.

– Немедленно поднимайся наверх, дитя мое, и не трать понапрасну время на бесполезные пререкательства. Я лучше знаю, что тебе будет полезнее. – И Китти отправила полную бодрости и желания провести как-нибудь интересно вечер маму в постель.

Миссис Фейрбейрн так и мыкалась без сна, тоскливо ворочаясь с боку на бок, когда Китти пришла унести из комнаты лампу.

– Ну, любимая, надеюсь, нынешний денек выдался для тебя счастливым? – склонясь к материнской подушке, осведомилась дочь, точь-в-точь как мама, когда желала ей доброй ночи.

– Нет, мэм, – ответила миссис Фейрбейрн.

– Тогда вини в этом только себя, дитя мое. Слушайся родителей – и будешь счастлива.

– Это зависит от… – начала было мама, но осеклась, спохватившись, что завтра власть перейдет к ней и все сейчас сказанное, возможно, будет использовано против нее.

Китти, однако, поняла все без слов, сердце ее растаяло, и, обняв маму, она ласково проговорила:

– Бедной моей малышке пришлось тяжело? Не понравилось быть примерной девочкой и слушаться родителей?

Мама, рассмеявшись, прижала Китти к себе:

– Доброй ночи тебе, дорогая, и не волнуйся. Завтра все будет хорошо.

– Надеюсь, – сказала Китти и, еще раз от души поцеловав маму, направилась вниз встретить подруг, приглашенных провести вместе с ней этот вечер.

Мистер Фейрбейрн, оставленный на какое-то время в одиночестве, устало откинулся на спинку дивана и закурил сигару, надеясь доставить себе хоть какое-то утешение после трудного дня.

– Это очень дурная привычка, – тут же возник перед ним неизвестно откуда Гарри. – Ни под каким видом не могу тебе такого позволить. Выкини-ка немедленно эту грязную штуку и ступай в классную комнату учить латынь к завтрашнему уроку. А гостиная нам самим нужна.

– Но я так устал… Дай мне, пожалуйста, уже отдохнуть. Не могу я сейчас заниматься латынью, – прохныкал отец, который последний раз зубрил ее в школьные годы.

– Ни слова больше, сэр. Я не намерен слышать от вас никаких оправданий. Постыдно пренебрегать своим образованием! – И Гарри стукнул кулаком, в точности как отец. В самой грозной и непреклонной манере.

Пришлось мистеру Фейрбейрну удалиться и сделать вид, будто он занят латынью, хотя на самом деле он использовал классную комнату, чтобы все-таки покурить и предаться кое-каким размышлениям.

Молодые люди славно покуролесили в гостиной до десяти вечера. Мама лежала без сна, прислушиваясь к веселым голосам внизу и изнывая от жажды увидеть, что там творят дети. А папа заснул, уронив голову на раскрытый учебник.

– Ленивый мальчишка! – разбудил его Гарри, дернув за ухо. – Так вот, значит, как ты занимаешься!

– Не я, а ты! – воскликнул мистер Фейрбейрн, поняв, что срок его испытаний закончился. А затем, подхватив под одну мышку сына, под другую – дочь, зашагал с ними, визжащими и брыкающимися, вверх по лестнице. – Погодите еще чуть-чуть, маленькие негодяи, и уж завтра вам будет на орехи, – потряс он сурово пальцем, опустив их возле двери в детскую.

Но когда с этой страшной угрозой отец удалился к себе, до детей донесся его смех, и они поняли, что грозил он, скорее всего, не всерьез.

– Это была честная сделка, поэтому я не боюсь, – уверенным тоном проговорил Гарри.

– Выглядел он сердитым, но, наверное, притворялся, раз поцеловал нас на ночь, – подхватила Китти.

– А странный сегодня был день, правда? – спросил Гарри.

– Мне вообще-то не очень понравилось. Как-то уж чересчур все вышло наоборот, – ответила ему сестра.

– Им вроде бы тоже не очень понравилось. Слышишь? Они там разговаривают. – Гарри поднял руку, привлекая ее внимание, потому что смех за родительской дверью сменился приглушенными разговорами.

– Интересно, наша шутка принесет какую-нибудь пользу? – задумчиво поглядела на брата Китти.

– Погодите и увидите, – высунув из своей комнаты голову в ночном чепце, ответила им тетя Бетси с кивком и улыбкой, которые отправили детей по кроватям с самыми лучшими надеждами на будущее.

У самого моря жил рыбак Бен с женой Хетти и малюткой-сыном, по прозвищу Одуванчик, которого называли так, потому что носил он желтые фартучки, а на голове у него золотилась шапка мягких светлых кудряшек. Это была очень счастливая семья. Добрый и трудолюбивый Бен служил ей надежной опорой. Деятельная Хетти так сильно любила мужа и сына и так ревностно о них заботилась, как это свойственно только людям, очень довольным жизнью. И тщетно бы вы искали среди малышей, бродящих по берегу вдоль кромки прибоя или пекущих куличики из песка, хоть одного еще столь же веселого, как Одуванчик.

Так и жили они, пока не стряслась беда. Бен на своей парусной лодке отбыл с флотилией других рыбаков в море. Хетти, по обыкновению, провожала его, стоя на берегу, пока белый парус не скрылся вдали под солнечными лучами. Тогда Одуванчик, тоже по обыкновению, захлопал в пухлые ладошки и сказал: «Папа взвернется скоро».

Только вот папа на этот раз не вернулся. Случилась сильная буря. На море поднялся ужасающий шторм. Некоторым рыбакам удалось добраться до берега. Но Бена среди них не было.

А шторм продолжал бушевать и свирепствовал всю ночь. К утру море выбросило на берег лодку Бена, пустую, перевернутую и разбитую. Товарищи-рыбаки при виде ее лишь скорбно качали головами да прятали лица в огрубевшие ладони. «Бен славным был моряком. Такие живыми лодок своих не покидают», – подумал каждый из них. Они вышли в море на поиски, искали поблизости и вдалеке, но нигде Бена не нашли. И не слышал больше о нем никто ничего. Бедную Хетти все старались по мере сил утешать, но ее охватило такое отчаяние, что соседи боялись, как бы она не поспешила на встречу со своим Беном, бросившись в море. И она бы, скорее всего, так и сделала, если бы не Одуванчик. Он не понимал, отчего люди вокруг теперь так грустны и почему папы так долго нет, но сам не терял жизнерадостности и не переставал повторять убежденно и весело: «Папа взвернется скоро».

И сияющее личико малыша стало для Хетти единственным утешением. Только его увенчанная золотом головка, мелькавшая по дому, делала ее жизнь сносной. И лишь объятия любящих детских рук удерживали ее от стремления утопить свою скорбь в морской пучине.

Люди давно уже перестали верить в фей, и очень зря. Добрые духи по-прежнему приходят к нам на помощь, когда мы переживаем особенно трудные времена. И пусть ныне выглядят они по-иному, чем тайно творящий добро маленький народец из старых сказок, однако волшебной силы своей не утратили. Одного из этих домашних духов звали Любовь. Она вселилась в Одуванчика, чтобы утешить Хетти. Другой, деятельный и бодрый, по имени Труд, так рьяно взялся за дело, что у Хетти почти не оставалось времени на горькие мысли и тщетные сожаления. Ей ведь теперь приходилось самой зарабатывать на еду для вечно голодного, словно птенец, Одуванчика. Поэтому веретено Хетти крутилось с утра до позднего вечера в унисон со звонким голоском сына, то и дело радостно нараспев повторявшего: «Папа взвернется скоро!»

И, прислушиваясь к его лепету и жужжанию веретена, Хетти переставала плакать. «А вдруг я действительно снова увижу дорогого моего Бена? – говорила она себе. – Может, надо набраться терпения и ждать? Вот как малютка. Хотя надолго ли у него терпения хватит?»

Но терпение у Одуванчика не иссякало. Он по-прежнему стойко и жизнерадостно ждал, с уверенностью распевая: «Папа взвернется скоро. Папа взвернется».

Вид искореженной лодки Одуванчика, конечно, очень расстроил, но в уме малыша кораблекрушение не связалось со смертью, и, поразмыслив, он пришел к выводу, что папа где-то теперь дожидается другой лодки, которая и должна доставить его домой. Соображение это крепко засело в голове Одуванчика. И так как кораблики были его любимыми игрушками и у него их успела собраться целая флотилия, он принялся отправлять суденышки, одно за другим, в море с напутствием найти отца и доставить к родному берегу.

Одуванчику разрешалось играть у воды только во время отлива. Кораблики его бодро уплывали вдаль, подхваченные отступающими волнами, и мальчик не сомневался, что хотя бы часть их сможет достигнуть далекого порта, где находится папа, но ни одно из его суденышек назад не пришло.

Одуванчик сильно по этому поводу сокрушался, жалуясь на неудачи куликам и крабам-отшельникам, моллюскам и омарам и умоляя чаек слетать на поиски папы. В ненастные ночи, когда море тяжело билось о берег, а ставни под натиском ветра гремели, он требовал, чтобы мама поставила на окно зажженную свечу, как обычно она поступала в ожидании Бена, чтобы тот сквозь тьму и ненастье мог отыскать дорогу к родному берегу.

Хетти послушно свет в окне оставляла, хотя сердце ее сжималось от горестной мысли, что теперь это бесполезно. Но Одуванчик радовался, скакал в ночной рубашке по комнате и повторял неизменные свои слова о возвращении отца с таким счастливым видом, будто ожидание не длилось уже много месяцев.

В погожие, тихие вечера малыш раскачивался в подвесной люльке и, сияя, как одуванчик на солнце, говорил, что это его лодка и он плывет на ней искать папу, пока, устав от игры, не примолкал и не просил маму что-нибудь спеть. Прежде Хетти пела ему на ночь веселые старинные моряцкие песни, но теперь душа к ним не лежала, и она напевала сыну псалмы, пока он не задремывал и голова его не замирала на подушке. Прелестная головка с розовым личиком под шапкой золотистых кудрей.

«Мой маленький святой» – так все чаще теперь звала сына Хетти и под влиянием его стойкой веры в лучшее все реже плакала. Мудрые тексты древних псалмов вливали свет в ее душу, а работа, занимавшая все ее дни, не оставляла времени для уныния. Соседи дивились свершившимся в ней переменам, причину которых она и сама-то вряд ли сумела бы объяснить. Да и где людям было догадаться, что это без устали творят чудеса три добрых духа: Любовь, Труд и Надежда.

Прошло полгода. Никто даже и не мечтал уже снова увидеть Бена на этом свете, кроме маленького Одуванчика. А мальчик по-прежнему вглядывался в море, ожидая отца, и Хетти тоже не покидала надежда на встречу с мужем.

И вот одним ярким весенним днем Одуванчик уселся на полу комнаты, сиявшей, как всегда, чистотой, и под жужжание веретена певшей что-то тихонько во время работы Хетти занялся очень важным делом. Солнце лилось на лица сына и матери. Хетти выглядела спокойной и умиротворенной, хотя в волосах ее посверкивала седина, а на лицо нет-нет да ложилась тень затаенной печали. Но Одуванчик сиял, под стать своим золотым кудрям. У него созрел замысел, который он воплощал, сидя у материнских ног, возле таза с водой, предназначенного для испытания нового кораблика. Размышляя о том, почему ни одно судно из прежней его флотилии не дошло до отца, Одуванчик решил, что виной тому был слишком маленький парус. Теперь мальчику подарили новый кораблик, и его требовалось оснастить большим парусом, который уж точно позволит суденышку добраться до папы и доставить его, в целости и сохранности, до дома. Крепко сомкнув губы и сосредоточенно сведя к переносице нежные брови, Одуванчик продергивал обеими руками сквозь кусок грубого холста толстую иголку. Это занятие так поглотило его, что он не услышал, как замерло веретено, как мама застыла в задумчивости, мечтая о встрече с Беном и тоже ничего не слыша и не замечая вокруг.

Так они и сидели, одна – поглощенная мечтами, другой – занятый своим парусом, и от внимания их ускользнуло, как кто-то тихо прошел по песку и жадным взором заглянул в дверь. Это Бен, с трепещущим сердцем, полным любви и нежности к жене и сыну, наблюдал за ними.

Первым увидел его минуту спустя Одуванчик, когда, протолкнув наконец иголку сквозь ткань, от усилия опрокинулся на спину. Над ним возвышался высокий мужчина.

Голубые глаза Одуванчика раскрылись так широко, что, казалось, больше уже никогда не смогут закрыться. И оглушительно-радостный вопль вырвался из души его: «Папа взвернулся!»

Тут крепкие руки отца подхватили Одуванчика вместе с парусом и корабликом, крепко прижали к широкой груди, и мальчик утонул в складках грубой куртки. Хетти ринулась к ним, опрокинув прялку, и тоже канула в объятиях мужа. И на какое-то время для всех троих перестало что-либо существовать, кроме поцелуев, радостных всхлипываний и благодарностей Небесам за ниспосланное чудо.

Когда первые восторги чуть улеглись, Бен устроился в своем любимом старом кресле, усадил жену на одно колено, а мальчика – на другое и принялся им рассказывать, как его лодку разбило штормом, как был он спасен командой проходившего, по счастью, вблизи корабля и как вскорости заболел, тяжело и надолго, так что лишь недавно набрался достаточно сил для обратного плавания.

– Это мой кораблик его привез, – сказал Одуванчик в полной уверенности, что одно из его суденышек все же достигло цели.

– Так и есть, наш любимый! Только не твой кораблик, а твоя вера! – воскликнула Хетти, прижимая к себе головку, увенчанную золотыми кудрями.

И она поведала мужу, как верил малыш в его возвращение и как старался приблизить момент их встречи.

Мало слов произнес в ответ Бен. Потому что, когда открывается вдруг, из какого источника изливалась на вас чудодейственная сила, позволившая добраться сквозь все препоны и преграды до родного дома, и крохотный этот источник сидит на вашем колене, дара речи на время можно лишиться. И бывалый моряк, роняя крупные слезы на свой бушлат, молча глядел то на сына, то на корявый парус с двумя неумелыми стежками.

И никого не удивило, когда свою новую лодку он назвал «Одуванчик». И никому не казалось смешным, что над очагом в доме Бена в качестве главного украшения висит корявый парус.

И когда по прошествии многих лет постаревший Бен устраивался на крыльце с внуками, они часто просили его рассказать очень им полюбившуюся историю, которая завершалась словами: «Папа взвернется скоро».

Материнская гордость мадам Кудах не знала границ, когда вела она за собой потомство из восьми пушистых цыплят по имени Шантеклер, Пыж, Снежинка, Веснушка, Пип, Пек, Пуша и Клякса. Не успели они еще выбраться из своих скорлуп, как распищались, царапая коготками землю, до того весело, словно огромный мир, обнаруженный ими, создан специально для них. Отличный выводок получился, одна беда: он был первым у мадам Кудах, и она не имела ни малейшего представления, как с ним обращаться, что немедленно бросилось в глаза пожилой, опытной наседке, тетушке Ракушке, предсказавшей: «Боюсь, эти бедные лапочки плохо кончат».

Увы, старая квочка как в воду глядела, в чем вы убедитесь сами, когда я поведаю вам печальную историю неудачливого семейства.

Начало трагическим обстоятельствам положил Шантеклер, самый задиристый из всех петушков, еще не достигших возраста зрелого кукареканья. Он начал драться, прежде чем у него хоть одно перо в хвосте появилось, снискав себе славу самого злобного из цыплят, обитавших на ферме. Сперва Шантеклер исклевал основательно сестер и братьев своих, а затем решил обойтись тем же самым манером с товарищами по играм: утятами, цыплятами и индюшатами. Враждебные его наскоки их возмутили, и они прониклись к забияке стойкой ненавистью. Шантеклер, однако, не унимался. Когда на дворе появилась пара мелких бентамов (петушок и курица, красивые, белые, с красными гребешками и желтыми лапами), он, возомнив, что способен легко одолеть мистера Бентама, такого с виду тщедушного, вызвал его на бой. Мистер Бентам вызов принять отказался. Тогда Шантеклер, обругав его трусом, клюнул миссис Бентам. Оскорбленный супруг ее разъярился. А так как происходил он из породы бойцовых петухов, то и атаковал обидчика далеко не шуточным образом. Завязалась ужасная драка. Шантеклер потерпел сокрушительное поражение и от полученных ран погиб.

Пуша и Снежинка вскорости последовали за ним. Эти милые существа чересчур увлекались качанием на лопухе, который навис над самым ручьем. И вот однажды, когда две пухленькие сестрички сидели рядышком, лист качался, а ручей под ним нес коричневатые свои воды, стебель вдруг – страшно даже подумать – треснул и надломился. Исход очевиден. Цыплята вместе с листом низринулись навстречу неминуемой гибели в водной пучине.

«Из всех куриц, которые когда-либо высиживали птенцов, нет ни одной несчастнее меня», – сокрушалась бедная мадам Кудах и, увы, не преувеличивала, потому что на следующей же неделе несчастья ее усугубились.

Веснушка, самая красивая из всего выводка, отправилась с тетей Ракушкой на большое поле через дорогу пошуровать, как они это назвали, в траве. Веснушка поистине замечательно провела там время. Кузнечики как на подбор попадались живенькие и толстенькие, и тетя Ракушка пребывала в необычайно хорошем настроении. «Никогда не спасайся бегством. Опасность нужно встречать лицом к лицу и побеждать. Именно так поступают все достойные курицы и цыплята», – поучала она Веснушку, когда та с паническим писком кинулась наутек от жабы. Но едва высокопарное это напутствие вылетело из клюва тети Ракушки, как, вспугнутая тенью, упавшей на нее сверху, она подняла голову и с перепуганным кудахтаньем со всех ног кинулась прочь. А маленькая Веснушка, помня тетин совет и не сознавая опасности, осталась на месте. Между тем ястреб, нарезая круги, спускался все ниже и ниже, пока в метком броске не схватил когтями несчастную. «Но тетя же не велела мне спасаться бегством! Пи-пи! Что же теперь делать?» – уныло пропищала она, когда ястреб уже уносил ее.

То был еще один ужасный удар для миссис Кудах. Тетя Ракушка потом целый день не решалась показываться кому-либо на глаза. История-то быстро стала известна всем обитателям птичьего двора, и они дружно осудили наседку, у которой слово расходится с делом.

Пыж, второй сын миссис Кудах, уродился на горе тщеславным и мечтал перекукарекать всех петухов, обитавших поблизости и вдали. С утра до вечера он пыжился, изводя всех писклявыми и до смешного беспомощными потугами изобразить басовито-звонкий петушиный крик. Усаживался повыше и шею вытягивал так, что голова едва не отрывалась и горло надсаживалось от тщетных усилий.

«Эх… Вот бы взлететь на самую высокую балку в амбаре… Тут бы все и услышали самое лучшее в мире „кукареку“. Сразу узнали бы, какой я молодец» – так говорил этот глупыш, косясь на чердачное перекрытие, облюбованное старым петухом.

И каждый день все пыжился и пыжился, не оставляя попыток взлететь и прокукарекать на всю округу, пока и в самом деле не достиг вожделенного насеста. Как же он тут заважничал, как встопорщил перышки, презрительно оглядывая сородичей, сидевших внизу!

– Гляди: упадешь и расшибешься, – предупредила его сестрица Клякса.

– Закрой свой клюв, уродина! Обойдусь без твоих советов. Я готовлюсь прокукарекать и не позволю, чтобы какая-то глупая курица сбивала меня с настроя. Эй, вы, там, внизу! Замолчите! Слушайте лучше. Я сейчас заткну за пояс своего отца!

Цыплята перестали копошиться в соломе и пищать, уселись рядком и замерли в ожидании, пока Пыж устраивался поудобней на высоте, всем своим видом показывая, что вот-вот выдаст феноменальное «кукареку», но издал он только хриплый писк. Цыплята насмешливо запищали. Пыж разозлился, сердито кудахтнул, захлопал крыльями и повторил попытку.

Бедный недопетух! Он так резко вытянулся в стремлении превзойти отца, что, потеряв равновесие, сорвался с балки и грохнулся на твердый пол, что мгновенно положило конец его недолгой жизни.

Так вот миссис Кудах и осталась с тремя дочерьми, которых теперь не отпускала от себя ни на шаг, пока не допекла их вконец своим непрестанным тревожным квохтаньем. Пип и Пек были очень друг к другу привязаны и все делали вместе. Пип отличалась большим любопытством, а Пек – неутолимым аппетитом. Каждая дырка и каждый угол манили Пип заглянуть в них и тщательно изучить все, что там находилось, в то время как Пек съедала все, что отыскивала. Предаваясь чревоугодию, она не удосуживалась проглатывать камешки, которые необходимы курам для пищеварения, и ее часто потом изводили колики.

– Посидите спокойно, мои дорогие. Из курятника ни шага, – как-то предупредила дочерей миссис Кудах. – Я собираюсь снести яйцо, и мне будет некогда за вами приглядывать.

– Да, мам, – пропищали сестры, но стоило маме зарыться в сено, как они принялись бегать повсюду, наслаждаясь свободой.

Пип нашла узкий проход в отсеке с кормом. «Сперва осмотрюсь там и сама немного поем, а потом Пек позову. Вот она обрадуется!» – подумала любящая сестра, восторженно оглядывая пухлые мешки, полные лари и нагруженные короба.

Отведав всего понемногу, она уже приготовилась удалиться, но тут раздались шаги работника. Пип от испуга потеряла из виду щель, сквозь которую пробралась, и спряталась в открытом баке. Вошедший работник Сэм ее не заметил, зато заметил, что ларь с кормом открыт, и закрыл его тяжелой крышкой, чем обрек Пип на гибель. Долго никто не мог понять, куда она подевалась, пока несколько дней спустя ее случайно не обнаружили среди корма, бездыханную, с простертыми вверх, словно в мольбе о помощи, лапками.

Пек тоже подстерегла беда. В поисках вкусненького она забрела в овчарню, там обнаружила соль и наелась до отвала, не зная, насколько вреден курам этот продукт. Сытая и довольная, лакомясь по пути мошкарой, Пек вернулась как раз к тому времени, когда мама с громким «куд-кудах» вылезла из сена.

– Где Пип? – спросила она у Пек.

– Не знаю, мама, – развела крыльями та и вдруг закачалась, как пьяная. И глаза у нее закатились.

– Что такое с этим птенцом? – возопила в тревоге миссис Кудах.

– Припадок, мэм, – объявил доктор Дрейк, шествовавший вперевалку мимо.

– Ох, и что же мне теперь делать? – вскричала обезумевшая мамаша.

– Ничего, мэм. Это не лечится, – поставил диагноз доктор и отправился к сыну фермерши, у которого в горле застряла косточка.

А миссис Кудах осталось лишь всхлипывать, глядя, как ее дитя корчится на спине, в муках закатывает глаза, задыхается, потому что помочь Пек действительно было ничем нельзя.

Когда малышка навеки затихла, ее погребли под кустом смородины, накрыв могилку мокричником. Скорбящая родительница повязала на лапу черную ленточку, и траур ее продлился целый месяц.

Кляксе, последней из выводка, никакой траурной ленты не требовалось. Она и так была черной как ворон. По сей причине мать любила ее меньше остальных своих детей, белых, серых и желтых. Клякса вообще не привлекала к себе ничьего внимания. Однако теперь, когда она осталась единственным детищем миссис Кудах, той наконец сделалась ясно, какой это хороший и ласковый цыпленок.

Клякса стала для миссис Кудах большим утешением. Никуда не пыталась сбежать, неукоснительно слушалась, всегда была рядом, готовая спрятаться под материнское крыло или принести родительнице аппетитного жучка, когда той приходило желание съесть что-нибудь вкусненькое.

Так они и жили вдвоем очень счастливо почти до самого Дня благодарения, накануне которого ферму охватила гибельная напасть, жертвами коей пали многие индюшки, куры, утки и гуси, внезапно представшие взорам выживших родственников ощипанными, бледными и неподвижными, а затем унесенные туда, откуда птицы не возвращаются.

Клякса, разбуженная посреди ночи громким кудахтаньем, оглашавшим курятник, увидела со своего насеста огромную руку, скользнувшую по нижней перекладине. Миг – и миссис Кудах была схвачена. «Прощай! Прощай моя дорогая!» – прокричала она напоследок Кляксе.

И тете Ракушке, сколь мускулистой и жилистой та ни была, как яростно ни хрипела, сопротивляясь, не удалось избежать печальной участи. Многих еще кур и петухов сграбастала таинственная рука, оставив к утру в курятнике всего несколько птиц.

Клякса, чувствуя себя совершеннейшей сиротой, спрятала голову под крыло и замерла на много часов, поглощенная мыслями о своей тяжкой доле и мечтами о встрече с семьей в лучшем мире, где птицам ничто не угрожает. Мечта ее вскоре сбылась. Случилось это, когда с холодного серого неба полетели на землю первые снежинки. Выйдя во двор, Клякса увидела котенка. Он сидел под забором и жалобно мяукал.

– Что с тобой? – спросила у него добрая Клякса.

– Я потерялся и не могу найти дорогу назад. В красный фермерский дом за холмом. Ума не приложу, как теперь до него добраться.

– Я помогу тебе. Пошли скорее. А то ночь близко. И снега может нападать слишком много, – сказала Клякса.

И они пустились в путь. Торопливо, насколько позволяли короткие лапки. Но идти пришлось долго, а сумерки сгустились гораздо раньше, чем они увидели красный фермерский дом.

– Большое тебе спасибо, – поблагодарил котенок, когда они наконец достигли цели. – Теперь я в безопасности. Может, зайдешь и останешься на ночь? Моя мама будет рада видеть тебя. – И он потерся белой мордочкой о черную грудь Кляксы.

– Нет, это против наших правил – оставаться на ночь в чужом доме. Так что до свиданья, дорогуша!

И Клякса заковыляла обратно по заметенной снегом дороге. Она очень надеялась попасть в курятник, прежде чем его дверь запрут, поэтому шагала все быстрее и быстрее. Тьма сгущалась, лапки у Кляксы, пока брела она через снежные заносы, совсем замерзли. Между порогом и дверью амбара сквозь щель просачивался отсвет огня в очаге, однако внутрь Клякса войти не могла. Дверь уже заперли. И не найти ей было другого убежища, кроме ветки дерева, с которой давно облетели листья.

Слишком замерзшая и усталая, чтобы взлететь, Клякса прижалась поближе к свету под запертой дверью, дрожа, засунула голову под крыло и, стараясь не думать о холоде, льдистом ветре и усталости, ждала наступления утра, которого не суждено ей было дождаться. Утренний свет упал на нее, навеки застывшую под снежным покрывалом. Так что добросердечным детям фермера оставалось только со скорбными вздохами выкопать могилку для последней из незадачливого семейства Кудах.

Я порой задаюсь вопросом: о чем думают целыми днями все эти городские памятники и что, обладай они даром речи, сказали бы о нас и наших делах? Вот стою иногда перед ними и размышляю, не одиноко ли им? Может, они бы обрадовались, если бы мы, прохожие, поравнявшись с ними, приветствовали их, хотя бы кивком? Когда идет дождь или снег, мне хочется защитить своим зонтом их непокрытые головы. Особенно славному Бену Франклину. Становится жаль, когда высокое его чело, вместилище благородных дум, скрывается под слоем снега. Симпатию к этому старому джентльмену я испытываю с детских лет. С того самого времени, как узнала историю, которая стала одной из самых моих любимых. Будучи совсем еще молодым и небогатым, он однажды купил себе три большие булки. Две нес под мышками, а третью ел на ходу, шагая по Филадельфии. Этой трети от купленного ему показалось вполне достаточно, и, едва ощутив, что голод утолен, он без колебаний отдал две оставшиеся булки нищенке и ее ребенку. Если имеешь больше необходимого, поделись с обездоленным. Такого вот принципа придерживался всю жизнь замечательный Бен. И еще мне очень хотелось бы, чтобы он знал, сколь признательна я ему за вклад в типографское дело. Что стало бы с книгами без изобретенных им типографских станков?

Впрочем, мог ли он понять, отчего так пристально его разглядывает некая долговязая особа в большом капоре? Но он понимал, и мое внимание ему польстило, и он даже сумел сообщить мне об этом наистраннейшим способом, о коем вы узнаете далее.

Из окна мне отчетливо виден огромный позолоченный орел, венчающий купол Старой ратуши Бостона. Он сидит там с распростертыми крыльями, изо дня в день разглядывая прохожих, которые ему, видимо, с высоты представляются муравьями, снующими вокруг муравейников. Солнце очень эффектно играет на нем по утрам. Флаг весело колышется рядом, иногда шурша на ветру. А лунными вечерами бока величественного пернатого серебрятся. Когда идет дождь, он капель с крыльев не смахивает. И сколько бы ни стегали его метели, не в силах они нарушить его величавого спокойствия. Прятать голову под крыло ниже его достоинства. Он вечно невозмутим, вечно на страже, при свете дня и в вечерней тьме, как бдительный часовой на посту. Мне всегда нравилась одинокая эта птица. Я ощущала уникальность ее в мире пернатых и сожалела, что никогда орел не сможет повернуться ко мне и завести беседу, пока однажды не случилось такого, что я и представить себе не могла в самых смелых мечтах.

Стояла ненастная ночь. Задергивая штору, я попыталась разглядеть сквозь пелену метели пернатого своего соседа, но нисколько в этом не преуспела.

«Бедное мое золотце, – подумалось тогда мне. – Надеюсь, северо-восточный ветер не сдует его с насеста».

Я села у огня, взяла вязание и погрузилась в свои мысли, но готова поручиться, что не заснула, да и времени для этого просто не хватило бы. Стук в дверь раздался, по-моему, почти сразу же.

– Войдите! – крикнула я, совсем как мистер Эдгар По, когда к нему явился с визитом несимпатичный Ворон.

Но никто не вошел. Я направилась в прихожую посмотреть, в чем дело. Никого. Лишь моя карликовая пуделиха Джесси мирно спала на своей подстилке. Я вернулась к огню, но минуту спустя стук повторился. На сей раз куда громче прежнего и настолько отчетливо, что стало ясно: доносится он не от двери, а от окна. Я подошла, ожидая увидеть одного из знакомых мне голубей, подняла раму, и… что-то огромное и сияющее перепугало меня и почти ослепило.

– О мэм, не бойтесь, это всего лишь я, – произнесло нечто сиплым голосом.

Чуть успокоившись, я протерла глаза, и удивленному моему взору предстал золотой орел с купола ратуши. Не жду, что вы мне поверите, но искренне сожалею, что вам этого видеть не довелось. Уверяю вас, зрелище было исключительным. Как удалось ему втиснуться в мое окно, объяснить ни вам, ни себе не могу, но удалось же! И теперь орел величественно вышагивал взад-вперед по комнате. Золотое его оперенье шелестело. Сверкающие глаза внимательно изучали все, что оказывалось в поле их зрения.

Я застыла столбом, не зная, что делать, понятия не имея, зачем он явился, и терзаясь сомнениями, прилично ли будет предложить ему стул. Он настолько превосходил меня размерами, что спокойно мог бы уволочь под небеса в огромных своих когтистых лапах. Несколько опасаясь разделить судьбу Синдбада-морехода, унесенного волшебной птицей, я на всякий случай бочком-бочком переместилась поближе к двери, готовая кинуться наутек при первой же попытке гостя похитить меня или клюнуть. Он, однако, вел себя вполне мирно. Несколько раз взад-вперед прошелся от стены до стены, похоже благожелательно принимая мое почтительное молчание, затем остановился, вежливо мне кивнул и произнес вполне дружелюбно:

– Добрый вечер, мэм. Я прибыл, чтобы выразить вам почтение от лица старого Бена и справиться, как ваши дела.

– Очень вам обязана, сэр, – откликнулась я, – но позвольте узнать, кто такой этот старый Бен. Боюсь, не имею чести быть с ним знакомой.

– О, напротив. Имеете. Это Бен Франклин со двора ратуши. Вы хорошо с ним знакомы, и он пожелал, чтобы я от его лица принес вам благодарность за ваше любезное к нему внимание.

– Ах, как странно… – вырвалось у меня. – Не угодно ли вам будет сесть, сэр?

– Никогда не сижу. Только стою. – И огромный орел принял обычную свою позу возле очага, причем выглядел так эффектно, что я глаз не могла отвести от него. – О, вы часто именно так на меня и смотрите. Но не смущайтесь, пожалуйста. Мне это нравится, – благосклонно проговорил он, по-птичьи скосив на меня сверкающий бриллиантом глаз.

Я и впрямь изрядно стушевалась, но, видя такое его, явно дружеское расположение, набралась отваги, чтобы сказать:

– Не сочтите бестактным мое женское любопытство, но меня очень интересует, как это получилось, что, неотлучно прикованный высокими обязанностями к макушке ратуши, вы исхитрились оттуда отлучиться?

Он повел крыльями и даже вроде бы заговорщицки мне подмигнул:

– Мало же вы, люди, знаете о том, что происходит у вас под носом. Благослови вас, мэм, я покидаю насест свой каждую ночь, чтобы доставить себе наслаждение всяческими забавами. Это вполне орнитологично. Уж извините за такое выражение, которое, впрочем, в моих устах звучит гораздо уместнее, чем в человеческих.

«Какая веселая старая птица!» – подумала я, начиная все свободнее себя ощущать в обществе орла, и спросила:

– И чем же, скажите, пожалуйста, вы себя развлекаете, после того как на землю спускаются сумерки? Вот уж резвитесь, наверное, от души после целого дня неподвижности.

– Я джентльмен, мэм, и всегда веду себя подобающе, – величаво проговорил орел. – Вот только курю, вынужден констатировать, многовато. Не по своей, правда, воле, а исключительно из-за скверного поведения печных труб. Они постоянно дымят, вот я и вынужден вдыхать непрестанно их дым, как вы, бедные леди, вдыхаете дым сигар и курительных трубок, хотите того или нет. Собственные мои развлечения весьма полезного свойства. Начинаю обычно я с длительного полета к гавани с целью внимательно обозреть маяки, корабли, острова и море. Чайки, мои друзья, мне докладывают о положении дел. Они – полиция гавани, а я беру на заметку результаты их наблюдений. Объект особого моего интереса – учебный корабль. Я опускаюсь на его топ-мачту, откуда слежу, хорошо ли ребята осваивают премудрости мореходства. Затем описываю широкий круг над городом, болтая попутно с флюгерами и любезничая с колоколами, проверяя исправность противопожарных средств и слушая телеграфные провода, чтобы всегда быть в курсе последних событий и новостей. От людей часто можно услышать такую фигуру речи: мол, какую-то новость им птичка принесла в клювике. Знали бы вы, откуда произошло это выражение. А суть-то вся в том, что, когда воробьи садятся на провода, их дергает током, и, поскольку кости у этих птичек полые, новости попадают из проводов прямиком в их головы. Вот они потом, разлетаясь кто куда и чирикая на крышах домов, делятся последними известиями с ветром, который разносит их чириканье повсюду. Именно так распространяются слухи.

– Вы позволите мне записать интереснейший этот факт? – попросила я разрешения, хотя и несколько сомневаясь, можно ли ему верить.

Гость мой, пока я записывала историю про воробьев, стоял с таким видом, будто ожидал чего-то, и мне пришло в голову предложить ему поздний ужин, но он с вельможным видом отказался:

– Благодарю, но я только что поужинал в Паркер-хаусе.

Тут уж мое недоверие достигло столь сильной степени, что я не сумела его скрыть, и тогда он мне ответил:

– Вкусных запахов, которые поднимаются к моим ноздрям из этого великолепного отеля, вкупе с ароматами Тремонт-стрит более чем достаточно для утоления моего аппетита. Тем более что желудка у меня нет, а значит, и пища мне не нужна. Пью же я исключительно воду.

– Хотелось бы мне, чтобы все остальные утоляли жажду одной лишь водой, – сказала я. Пусть полая внутри птица и не могла похвастать богатым внутренним содержанием, мое уважение к ней неуклонно возрастало. – Позволите мне спросить, другие статуи в городе тоже летают?

– Нет, но в парках прогуливаются и временами собираются, чтобы обсудить политику, образование, медицину и прочие интересующие их материи. Можете мне поверить, мы великолепно проводим время, пока вы, люди, спите. Это вполне для меня окупает необходимость быть не жаворонком, но совой.

– А статуи, установленные под крышей, навещают ваши собрания? – спросила я, твердо решив ближайшей же лунной ночью отправиться на прогулку.

– Иногда. Видите ли, пребывание в теплых помещениях делает их слишком ленивыми и изнеженными, в то время как нам нипочем плохая погода и холод. Мы крепки, выносливы и сердечны. Не удивился бы, увидав, как Уэбстер или Эверетт[8] с ветерком объезжают Общественный парк на новомодных велосипедах, ибо очень привержены физическим упражнениям. А что касается Гёте и Шиллера, они часто выходят из витрины художественного салона «Де Врис» побеседовать с древнеримскими богинями, которые в таких случаях спешат им навстречу, покинув свои ниши на фронтоне здания Садоводческого общества. Эти милые молодые особы весьма атлетичны. Зовут их Помона и Флора. Если бы ваши девушки увидели, как богини бегают по паркам, то устыдились бы собственной неестественной манеры ходить и прониклись бы прелестью античной осанки. Вот где подлинный образ красоты. Плечи развернуты, спина прямая, ноги тверды и подвижны.

– А много ли вам попадается во время прогулок обездоленных, с бедами их и невзгодами? – поторопилась уйти я от обсуждения походки, осанки и прочего, на что орел придерживался слишком уж старомодных взглядов.

– Много печального, – вздохнув, покачал он головой и быстро добавил: – Но в нашем городе проявляют все больше участия к обездоленным. Благотворительные заведения плодотворно работают. Кстати, услышал я тут намедни об одном из таких богоугодных мест. При церкви открылась воскресная школа для всех бедных детей, которые пожелают в нее ходить. Там их ожидают уютные классы с книгами и картинами, добрые просвещенные учителя и участливый по-отечески священник, готовый насытить изголодавшиеся по духовной пище души. Мне это нравится. Вот уж воистину воплощение слов Христа: «Пустите детей, не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царствие Небесное». Не знаю уж, как вы, мэм, но я лично именно это и считаю истинно христианским поведением.

Ему это нравилось, приверженному филантропии старине-орлу! Он зашуршал огромными крыльями, словно намереваясь помахать ими, если бы хватило простора. И просиял вдруг каждым своим пером – слишком ослепительно, чтобы это можно было посчитать отблеском не слишком-то яркого пламени у меня в камине.

– А вы, значит, не чужды литературе? – полюбопытствовал он, по виду захваченный вдруг какой-то идеей, которой собрался меня заразить.

– Ну-у, немного работаю в этой области, – застенчиво хмыкнув, ответила я.

– Так расскажите же людям об этом месте. Напишите о нем какие-нибудь истории. Помогите учить детей. Сделайте, что возможно, и других побудите к посильному участию. Пусть хоть один день в неделю солнечный свет прольется на тех, кто во все остальные дни прозябает в непроглядном мраке!

– С удовольствием сделаю все, что в моих силах. И сделала бы уже, знай я раньше…

– Знали бы, – перебил меня он, – если бы относились внимательнее к творящемуся вокруг. Ах, как же вы, люди, поглощены собственными делами. И не делаете даже половины возможного для ближних. Так. Дайте-ка мне листок бумаги. Я напишу вам адрес, лишив повода забыть о том, что я вам говорил.

«Помилуйте, да он и это умеет!» – воскликнула я про себя, когда он выдернул из золотой груди перо, раздвоил клювом кончик и уверенной лапой написал быстро следующее: «Церковь Учеников. Стучите, и вам откроют». Буквы вышли у него золотыми. И пока я разглядывала прямоугольную бумажку, коря себя за то, что не удосужилась узнать раньше о замечательной школе, мой друг (да, именно друг, он теперь не кажется мне незнакомцем) упрятал среди перьев на груди золотое стило и произнес деловито:

– Ну а теперь мне пора. Старый Бен зачитывает сегодня статью на тему злоупотреблений нынешней прессы, а потом я должен выступить.

– Как это, наверное, интересно! Полагаю, смертным присутствовать на ваших встречах не позволяется? – Я прямо-таки загорелась желанием пойти, несмотря на отчаянную непогоду.

– Видите ли, мэм… Чтение организовано в Общественном парке, и я сомневаюсь, что существо из плоти и крови сможет выдержать подобное ненастье. Лишь бронзе, мрамору и дереву это под силу.

– Тогда всего вам доброго! И умоляю, заглядывайте почаще, – проявила я гостеприимство.

– Всенепременно. Ваша обитель – недурное гнездо для орла. Только не ожидайте дневных визитов. До наступления ночи я на посту. Глаз не спускаю с того, что вверено моему попечению. Город нуждается в зорком присмотре. Именно так, дорогая моя. О, часы на Старой Южной церкви уже бьют восемь! Ваши на семь минут отстали, мэм. Доброй вам ночи!

– Доброй ночи!

Я подняла раму, и огромная птица выпорхнула из окна в метель и бурю ослепительной вспышкой света, оставив меня до того изумленной, что мне до сих пор не удалось еще до конца оправиться от потрясения.

– Я так рада, что завтра Рождество и у меня будет куча подарков!

– Я тоже рада, хотя мне подарят только пару варежек.

– И я рада, хотя подарков вовсе не получу.

Так беседовали между собой три девочки, возвращаясь из школы домой. И, услышав сказанное третьей, первые две посмотрели на нее с жалостью и некоторым удивлением. Потому что вид у нее был радостный, а чему там радоваться, если ты до того бедна, что даже на Рождество не получишь ни одного подарка?

– А ты не мечтаешь найти кошелек прямо здесь, на дороге? – спросила Кейт, та из троих, что ожидала «кучу подарков».

– Конечно, если смогу его взять, не поступаясь совестью. – У Тилли даже глаза загорелись, едва она такое себе представила.

– И что бы тогда купила? – поинтересовалась Бесси, руки которой изрядно замерзли в ожидании новых варежек.

– Два больших теплых одеяла, вязанку дров, шаль для мамы, себе ботинки и новый капор для тебя, Бесси, чтобы не пришлось больше ходить в старой фетровой шляпе Бена, – перечислила Тилли.

Девочки засмеялись, и Бесси, натянув по самые уши видавшую виды шляпу брата, ответила, что, конечно, очень благодарна за добрые намерения, но предпочла бы конфеты.

– Смотрим внимательно! Вдруг и в самом деле наткнемся на кошелек. Люди перед Рождеством всегда ходят с деньгами. Кто-нибудь вполне мог их потерять, – сказала Кейт.

И, двинувшись дальше по заснеженной дороге, девочки начали, полушутя-полувсерьез, пристально поглядывать по сторонам.

– Вижу! Нашла! – вдруг радостно взвизгнула Тилли и кинулась в сторону от дороги.

Подруги последовали за ней, однако находкой остались крайне разочарованы. Ничего общего с кошельком, полным денег. На снегу, распластав крылья и чуть подрагивая в тщетной попытке взлететь, лежала птичка. Лапки ее онемели от холода, глаза потускнели, и жалобный писк походил не на веселую песню, а на мольбу о помощи.

– Ничего, кроме дурацкой замерзшей малиновки! Вот ведь досада! – воскликнула Кейт, опускаясь на снег, чтобы немного передохнуть.

– Даже дотрагиваться до нее не хочу. Я уже находила однажды такую. Позаботилась о ней, отогрела. И где благодарность? Как только очухалась, тут же и улетела, – подхватила обиженно Бесси, залезая под шаль Кейт и пытаясь отогреть озябшие руки у себя под подбородком.

– Бедная птичка, как же она, должно быть, рада, что кто-то пришел ей на помощь. Сейчас вот возьму ее осторожненько и отнесу домой, к маме. Не бойся меня, дорогая, я тебе друг. – И Тилли, опустившись на колени прямо в снег, с нежностью и сочувствием протянула руки к полуживой малиновке.

Кейт и Бесси только рассмеялись:

– Некогда нам с ней возиться. Вон как уже стемнело. И холодно. Пошли, Тилли, дальше. Может, еще повезет кошелек найти.

И обе двинулись обратно к дороге.

– Нет, мы не оставим ее здесь одну умирать! – выкрикнула возмущенно Тилли. – Я рада ей гораздо больше, чем кошельку. Он только ввел бы меня в соблазн потратить чужие деньги. А этой бедняжке нужна моя помощь, и мы с ней будем друг друга любить. Как же удачно, что я подоспела вовремя!

С этими словами она бережно подняла птицу. Та, обхватив коготками пальцы девочки, принялась обустраиваться с благодарным писком в теплых ладонях, и взгляд ее мало-помалу стал оживать.

– Видите, я все-таки не осталась без подарка, – расцвела в улыбке Тилли, когда они снова зашагали по дороге. – Мне давно уже хотелось завести себе птичку. И эта станет великолепным питомцем.

– Да она улетит от тебя при первой возможности или сдохнет. Не трать на нее зря время, – махнула рукой Бесси.

– Уж во всяком случае, ничем не отплатит за доброту, – подхватила Кейт. – А мне мама объяснила, что нет никакого смысла помогать тем, от кого сам помощи не дождешься.

– А вот моя мама говорит: «Возлюби ближнего, как самого себя». Это значит: «Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой». И мне бы, к примеру, хотелось, чтобы наш богатый сосед, мистер Кинг, не прошел мимо, если я буду умирать на снегу от голода и холода, – возразила Тилли, отогревая дыханием окоченевшую птицу. Судя по благодарному взгляду круглых крохотных глаз, птаха уже успела проникнуться к ней полным доверием.

– Ну ты и странная! – покачала головой Кейт. – При чем тут любовь к ближнему? Это же просто птица. А мистеру Кингу на вас наплевать, хотя он и знает, до чего вы бедны. Так что на его помощь даже не надейся.

– А я все равно верю в любовь к ближнему. И поступлю, как решила. Спокойной вам ночи и счастливого Рождества!

И, попрощавшись с девочками, Тилли свернула к убогому домику, где ютилась вместе с мамой. Из глаз у нее покатились вдруг слезы. Горько терпеть беспросветную нужду. Она бы тоже не отказалась получить завтра в подарок множество красивых вещиц, которыми в состоятельных семьях наполняют рождественские чулки. А еще приятнее было бы подарить хоть что-нибудь маме, которой столько всего нужно, но ведь не купишь, когда денег едва хватает на еду и дрова.

– Ладно, птичка. Постараемся радоваться тому, что имеем. Будем веселыми тяготам наперекор. Для тебя-то Рождество уж точно будет счастливым. И я знаю, Бог нас не оставит, даже если оставят все остальные.

И, вытерев слезы, Тилли прижалась щекой к мягкой грудке малиновки, хотя та не могла помочь ей ничем, кроме преданности и любви.

– Смотри, мама, какой я нашла прекрасный подарок! – В дом девочка вбежала уже совершенно утешенная, сияя так, что, казалось, солнечный луч пронесся по полутемной комнате.

– Вот так удача, моя милая… Я-то, увы, не смогла ничего добыть своей девочке, кроме румяного яблока. Бедная птичка. – Мама Тилли склонилась над малиновкой. – Дай ей чуточку своего молока с хлебом.

– Ой, как много! – воскликнула Тилли, глядя с улыбкой на большую полную миску, окутанную аппетитным паром. – Ты мне что, и свое молоко отдала?

– Мне хватило, милая. Поставь-ка скорее сушиться ботинки, а птичку устрой в моей корзине, на кусочке мягкой фланели.

Отворив кухонный шкафчик, в котором нашелся лишь черствый хлеб, Тилли тихо проговорила самой себе:

– Мама, зная, какая голодная я вернусь, решила отдать мне все молоко, а сама обошлась без ужина. Но мне, пока она колет дрова, удастся ее удивить. Будет у нее ужин.

С этими словами Тилли сняла с полки старый ковшик, плеснула в него молока из своей миски, подогрела, маслом, которое было оставлено ей, намазала черствый хлеб, хорошенько потом его подрумянив, заварила чай и извлекла из кармана припасенную для мамы булочку, которой Тилли угостила одноклассница. К возвращению матери все было готово, Тилли и птичка ждали, когда мама сядет за стол, передвинутый на самое теплое место в комнате.

Ужин, конечно, вышел донельзя скромным, но приятным, ибо приправлен был любовью, самопожертвованием и способностью радоваться даже самой малости. И настроение у сидящих за бедным столом в канун Рождества было куда более праздничным, чем у их соседей из огромного особняка, где сиял яркий свет, жарко пылал огонь в очаге, блистала игрушками и огнями пышная ель с грудой подарков под нею, звучала музыка, а дети резвились и танцевали.

– Лечь сегодня придется пораньше. Иначе дров на завтра не хватит. Зато послезавтра со мной расплатятся за работу, и мы сможем купить еще, – сказала мама, когда они с Тилли устроились возле огня.

– Вот было бы здорово, если бы птичка моя оказалась волшебной. Предложила бы вдруг исполнить три любых наших желания. Но она, бедненькая, ничего не может нам дать, хотя я все равно довольна, что она теперь живет у меня. – И Тилли с нежностью глянула на малиновку, которая сидела в корзине, спрятав голову под крыло. Такой уютный комочек из перьев.

– Она предложила тебе куда больше, чем три желания. Ты ведь счастлива, оттого что спасла ее. И ощущение это – одно из лучших, которые нам дано пережить. Как бедным, так и богатым. – Говоря это, мама нежно гладила дочку по голове.

Тилли вдруг дернулась под ее рукой. Взгляд девочки был обращен к окну.

– Мама, к нам какой-то мужчина заглядывает. Нет, исчез уже. Но я видела, правда видела. Мне не почудилось, – испуганно прошептала она.

– Верно, путника запоздалого свет привлек. Пойду посмотрю. – И мама направилась к двери.

Но на улице никого не было. Только холодный ветер разгуливал, да снег белел в поле и лесу, да сияли в небе звезды на пару с рождественской луной, посеребрившей все окрест.

– А какое у него было лицо? – вернувшись в дом, спросила мама.

– Мне показалось, очень приятное. Но я с перепугу не очень-то разглядела. Хорошо бы нам на окно занавески.

– Нет, мне нравится, что у нас из окна свет на улицу льется. Дорога-то темная и пустынная. Прохожему легче на душе делается даже от крохотного огонька. Мы с тобой мало чем можем пособить соседям, так я рада и такой малости. А теперь иди-ка спать, дорогая. Я тоже вскорости лягу.

Корзину с птичкой Тилли взяла с собой и поставила рядом с кроватью, чтобы питомица ночью не чувствовала себя одинокой. Чуть позже легла и мама. Маленький домик объяла тьма, и обитателям его было невдомек, чем этой ночью занимались рождественские духи.

Когда же утром Тилли вышла, как обычно, на крыльцо, там ее ожидала картина столь необычная, что у девочки вырвался радостный вопль, она громко захлопала в ладоши, а затем застыла, утратив на миг дар речи. Возле двери высилась груда дров, уже наколотых, хоть сейчас клади их в очаг. Рядом лежал большой сверток. А возле него стояла корзина с привязанным к ручке букетиком из морозника, остролиста и еловых веток.

– Смотри, что нам с тобой принесли феи! – И побледневшая от счастья Тилли схватила корзину, а мама, которая тоже уже вышла из дома, взяла в руки сверток.

– Да, милая, это самая лучшая и самая дорогая нам фея. Имя ей – Милосердие. Она много прекрасного творит в Рождество, не требуя ничего взамен, – проговорила с полными слез глазами мама, раскрывая сверток.

И в нем оказались они: два теплых одеяла, две уютные шали, новенькие ботинки и – что уж совсем удивительно! – хорошенький зимний капор для Бесси. Корзина была набита доверху всевозможными вкусностями. А в букете среди цветков морозника, который недаром зовется Христовой розой, лежала записка: «Для девочки, которая возлюбила ближнего, как саму себя».

– Ну, теперь-то, мама, я уверена, что моя птичка действительно сказочная. Кто же еще мог подарить нам столько всего прекрасного? – смеясь и одновременно всхлипывая, прошептала Тилли.

Тут малиновка, словно бы в подтверждение ее слов, подлетела к столу, запрыгнула на букет и, устроившись среди цветов, принялась звонко щебетать. Солнечные лучи лились сквозь окно на птицу, букет и счастливую девочку, и никто не заметил, как на улице мимо домика промелькнула тень и исчезла. И никому никогда не дано было узнать, что мистер Кинг, случайно видевший вчера трех подружек, шедших из школы домой, слышал их разговор и стал свидетелем поступка Тилли. Так вот бедная маленькая соседка, сама того не ведая, преподала хороший урок богатому соседу.

Ну и можно ли было после такого не посчитать птицу волшебной? Сколько прекрасного принесло ее появление. Тилли познала радость заботы о существе, попавшем в беду. Соседу ее посчастливилось испытать радость тайного дарителя. А самое главное, у Тилли появилась веселая маленькая подружка, которая никуда не улетела. Они жили вместе, пока не сошел снег. И всю ту зиму в домике Тилли и ее мамы благодаря малиновке продолжалось лето.

Наверное, мало кому пришло бы в голову так назвать оборванного веснушчатого Джека, который изо дня в день то подавал на рынке корзины с товаром мяснику, то разносил заказчикам выстиранное миссис Куинн белье, то торговал вразнос на улице жареной картошкой, то рылся в кучах золы, выискивая несгоревшие, а значит, пригодные для топки угли. Тем не менее мальчишка этот не плутовал, не брезговал никакой честной работой, трудился сноровисто и добросовестно и считал своим долгом по мере сил помогать тем, кто еще беднее. Иными словами, вел себя как истинный джентльмен в самом лучшем смысле этого старого доброго слова. Жилья своего у него не имелось, и миссис Куинн приютила его у себя на чердаке. Он старался отплатить за приют, разнося для нее белье заказчикам и добывая уголь. Одевался Джек во что придется. А единственным другом его была девочка Нэнни, чья мать опекала Джека, когда после кончины отца остался он круглым сиротой. Когда и добрая эта женщина отошла в мир иной, благодарный Джек с таким же участием отнесся к маленькой ее дочери, считавшей его самым лучшим человеком на свете.

Старая миссис Куинн взяла на себя содержание Нэнни, пока та не окрепнет достаточно, чтобы работать, но девочка постоянно болела, все более походя на бледную тень себя прежней, и, что хуже всего, синие глаза ее вдруг подернулись мутной пеленой. Она явно слепла, и эта беда, чувствовал Джек, была не из тех, что прогонишь свистом, хотя все прочие неприятности и невзгоды ему, жизнерадостному сорванцу, отгонять от себя подобным образом удавалось. Когда, например, корзины оттягивали руки чуть не до земли, или путь предстоял неблизкий, или погода выдавалась студеной, а одежда превращалась в лохмотья и живот сводило от голода, Джек насвистывал одну за другой веселые песенки, и жизнь как-то налаживалась. Но совсем не до песен сделалось Джеку, когда принес он Нэнни однажды букет первых одуванчиков, а она начала ощупывать цветы, после чего со смирением, так трогательно проступившим на лице, тихо произнесла:

– Мне их уже не разглядеть, Джек, но я ведь все равно знаю, какие они славные.

И яркий солнечный свет, заливавший комнату, померк для Джека, а губы его одеревенели. Такими не засвистишь.

– Зрение бедняжке, наверное, можно вернуть, – пропыхтела миссис Куинн, стирая что-то в корыте. – Но для этого нужно много денег, а откуда они возьмутся?

– Сколько? – спросил Джек.

– Долларов сто, не меньше. Кухарка доктора Уилкинсона рассказывала мне, как он проделал что-то с глазами одной леди и запросил за это целую тысячу.

Джек, тоскливо вздохнув, отправился наполнять водой ведра, но фамилию доктора запомнил и надежды помочь бедной Нэнни не оставлял. Ради этого он был готов выполнять любую работу, пусть день и ночь, но сколько же времени должно пройти, прежде чем у него наберется сто долларов?

Как ни кротко переносила Нэнни свою беду, миссис Куинн все чаще начала поговаривать, что слишком бедна, что содержать беспомощного ребенка ей не по силам и девочку лучше отправить в богадельню. Сердце Джека сжимала тревога, а на лице поселилась безмерная печаль. Счастье еще, что Нэнни этого не видела. Мальчугану-то было всего двенадцать, а ношу он на себя взвалил, какая и взрослому тяжела. Мысли о дорогом существе, обреченном из-за нехватки денег на вечную слепоту, не раз склоняли Джека к соблазну украсть необходимую сумму, и впервые его посетил гнев на тех, кому повезло больше. Разнося изысканные кушанья в большие дома и видя тамошний достаток, он невольно сетовал на несправедливость. И ведь действительно, у одних всего было в изобилии, а у других и самой малости не имелось. Дети из богатых домов, сытые, нарядные и ухоженные, играли в парках, раскатывали с родителями в экипажах, нежно любимые и не знающие забот, а бедная его Нэнни могла рассчитывать лишь на единственного друга, да и тот помочь ей не в силах. Думая так, Джек едва сдерживал слезы.

Однажды он набрался смелости и постучал в дверь знаменитого доктора, надеясь, что тот выслушает его и, может быть, сжалится. Но слуга не пустил мальчика дальше порога.

– Убирайся прочь! Доктору не до всяких там оборванцев, – произнес он грубо и захлопнул дверь перед носом Джека.

Вниз по ступенькам Джек шел, крепко сжав кулаки и по-взрослому себя успокаивая:

– Ладно. Уж как-нибудь я эти деньги добуду, и тогда им придется меня впустить.

И Джек их добыл, причем самым необычайным способом. Однако горькая память о том, как его погнали взашей, даже не выслушав, осталась с ним на всю жизнь. И с тех пор он не был склонен слишком строго судить людей за дурные поступки, на которые те решились в скверные времена, ибо и сам только чудом не поддался соблазну.

Несколько дней спустя после неудачной попытки увидеться с доктором Джек выискивал угли в куче свежевыброшенной золы. Был он сердит и придавлен непроходящим горем, путей к избавлению от которого по-прежнему не находил, и, когда среди шлака и прочего мусора обнаружил старый, грязный бумажник, не придав находке особенного значения, сунул ее себе за пазуху. Да и времени не было заглянуть внутрь. Куча оказалась очень богата несгоревшими углями, а в ней, кроме Джека, копошились, как стая цыплят, другие мальчики и девочки. Зазеваешься – добыча достанется другому. Кто смел, тот и съел – таков был закон нищих охотников за углем, и соблюдался он непреложно. Помимо угля, в баках регулярно попадались бутылки, бумага. Набрав полную корзину трофеев, Джек сел отдохнуть. Кое-что из добытого показалось ему вполне ценным. Например, почти не запачканный клочок ткани. Если миссис Куинн его хорошенько выстирает, сойдет за носовой платок. Вытащив тряпицу из-за пазухи, Джек собрался стереть ею сажу с лица, но так этого и не сделал. Потому что вместе с ней наружу вывалился старый бумажник, в котором мальчик обнаружил деньги. Несколько банкнот с двузначными цифрами – три десятки и одна двадцатка.

У Джека перехватило дыхание. Сжимая в грязных ладонях бумажник и раскачиваясь на мусорной куче среди устричных раковин, ржавых жестяных чайников и прочего хлама, он прошептал со слезами, которые заволокли вдруг ему глаза: «О, Нэнни, Нэнни, теперь я смогу для тебя это сделать».

Полагаю, ни до, ни после не случалось больше какой-нибудь корзине перемещаться по улице с подобной стремительностью. К миссис Куинн Джек ворвался пулей.

– Ура! Я добыл их! Добыл! – выпалил он, размахивая, словно флагом, куском почти незапачканной ткани.

Стоит ли удивляться, что старая женщина сперва подумала, будто мальчик сошел с ума. Вид у него был достаточно дикий: лицо в саже, прорезанной потеками слез, глаза вытаращены. Накружившись до изнеможения в бешеном танце, он с оглушительным «ура» высыпал на коленки Нэнни долларовые купюры и разрыдался.

Когда миссис Куинн и девочка немного его успокоили, Джек смог наконец объяснить им, каким образом достал деньги. Тут старая женщина несколько охладила его восторг, заявив, что находка ему не принадлежит, поэтому необходимо о ней сообщить.

– Но я же принес их для Нэнни! – выкрикнул Джек. – Да и как теперь отыскать того, чьи они? В эту огромную кучу мусор свозили из разных мест. Поди разберись, когда и откуда попал туда этот бумажник.

– Скорее всего, владельца ты действительно не найдешь и тогда с легкой душой распорядишься деньгами по своему усмотрению. Но если судить по совести, надо все же сперва поискать. Вдруг бумажник какая-то бедная девушка потеряла, а в нем был весь ее заработок? Вот представь себе, нас бы такое горе постигло. Тебе бы это понравилось? – спросила миссис Куинн, роясь в старом бумажнике и разглядывая его со всех сторон, но не находя ни малейшего указания на человека, которому он мог прежде принадлежать.

Нэнни с очень серьезным видом молчала. Джек вцепился в деньги изо всех сил. Они слишком много для него значили, расстаться с ними не было мочи, но и доводы миссис Куин со счетов он сбросить не мог. От них ему сделалось неуютно, и он, одержав с трудом верх над прочими чувствами, позволил ей пойти к местному полицейскому. Тот был человеком добрым. История Нэнни и Джека его впечатлила. И принял честный Джон Флойд такое решение. Разумеется, он обязан найти владельца. Таков его долг. Но если поиск не принесет результатов, деньги вернутся к Джеку.

Каким же мучительным выдалось ожидание! Джек думал о деньгах день и ночь. Нэнни то и дело бегала к двери, напрягая слух: не послышатся ли тяжелые шаги мистера Флойда? И невидящие ее глаза нет-нет да и обращались с тоской к свету, который она так мечтала снова увидеть.

Полицейский честно исполнил свой долг, однако владелец бумажника остался неизвестен, и находку теперь можно было считать с полным правом принадлежащей Джеку. Нэнни спала в тот момент, когда деньги к нему вернулись. Джек снова пересчитал замызганные купюры. И вдруг миссис Куинн сказала:

– Оставил бы ты их лучше себе. Девочке-то, может, проку от лечения никакого не будет. А у тебя вон сколько прорех. Ни одежды нет приличной, ни обуви. И о книжках, сам ведь сколько раз говорил, как мечтаешь. Такой удачи – чтобы деньги найти – тебе, может, больше за всю жизнь не подвернется. Потратишь на Нэнни – свой шанс упустишь, а ведь это большой вопрос еще, прозреет ли она.

Джек, опустив голову, оглядел разложенные веером купюры, словно это было богатство, на которое мог он приобрести хоть полмира. Иззябшее тело его мечтало о теплой одежде. Пустой желудок жаждал еды. Но самая сильная жажда томила пытливый ум, алчущий книг, из которых мог он столько всего почерпнуть. Отказаться от всего этого было непросто. Но Джек давно привык жертвовать даже теми жалкими крохами, которые до сих пор имел, потому если теперь и колебался, то лишь мгновение, а затем перевел взгляд с денег на спящую Нэнни, резко кивнул и решительно произнес:

– Ей надо дать шанс, а для себя потом заработаю… или обойдусь.

Миссис Куинн, уж на что она была человеком практичным, нежно поцеловала его, и старческое лицо ее сморщилось, словно она едва сдерживается от слез.

И вот на другой день Джек снова поднялся на крыльцо дома мистера Уилкинсона, сжимая в одной руке деньги, а в другой – ладошку Нэнни.

– Я хочу видеть доктора, и деньги у меня есть. – И он с решительным видом помахал купюрами перед носом у сурового слуги.

Боюсь, непреклонный Томас опять захлопнул бы перед ним дверь, если бы не умоляющее лицо слепой девочки. Сердце стража дверей дрогнуло.

– Доктор сейчас собирается уходить, но, возможно, все-таки уделит вам минутку, – проворчал он, проводя их в холл, где высокий мужчина как раз натягивал перчатки.

Джек был застенчив, но, опасаясь, что Нэнни упустит свой шанс, принялся с самым решительным видом излагать доктору историю своей подопечной. И по-видимому, это ему вполне удалось, ибо доктор слушал его с возрастающим участием, переводя взгляд с раскрасневшегося мальчишеского лица на бледное девичье. Две эти обтрепанные донельзя фигурки словно бы послужили мистеру Уилкинсону наглядными иллюстрациями их истории, какие и лучшему художнику не сделать бы красноречивее.

И вот, усадив девочку к себе на колено, доктор осторожно приподнял полузакрытые веки, с минуту изучал подернутые мутной пленкой глаза, провел ласково ладонью по красивым волосам и вынес весьма обнадеживающий вердикт:

– Думаю, мне удастся помочь тебе, дорогая. Скажи, где ты живешь, и я незамедлительно приму меры. Это давно уже следовало сделать.

Джек объяснил, как до них добраться, и, вытащив из кармана деньги, произнес по-мужски солидно, не роняя достоинства:

– Я способен вам заплатить, сэр, коли пятидесяти долларов будет достаточно.

– Совершенно достаточно, – с какой-то не слишком понятной Джеку улыбкой подтвердил доктор.

– Коли нет, готов отработать остальное, – встревожился мальчик. – Вы можете мне доверять. Только верните зрение Нэнни!

Лицо доктора Уилкинсона посерьезнело, и он крепко пожал мальчугану руку:

– Я полностью тебе доверяю. Так что давай-ка сперва Нэнни вылечим, а после уж разберемся со счетами.

Столь истинно джентльменский способ вести дела до такой степени восхитил Джека, что лицо его расплылось в широкой улыбке, а загрубевшие ладони крепко сжали большую белую руку доктора.

Мистера Уилкинсона уже торопили дела, однако он провел еще какое-то время за разговором с ребятами. Потому что собственных детей у него не было, и от присутствия этих двоих сделалось исключительно хорошо на сердце. А они взирали на него как на волшебника, давшего им испить чудодейственного эликсира, который их исцелил от всех пережитых бед.

Назавтра добрый этот врач пришел к ним домой. Нэнни была абсолютно уверена в благополучном исходе операции и ничуточки не испугалась, когда услышала от мистера Уилкинсона, что у него все готово, а он, прежде чем прикоснуться к глазам пациентки, нежно поцеловал ее.

– Можно Джек будет держать меня за руки? Тогда я уж точно смогу лежать неподвижно, даже если мне станет больно, – сказала она.

И бледный от тревоги Джек, встав перед ней на колени, держал ее за руки все те минуты, которые ему показались чуть ли не вечностью.

– Ну что, теперь ты видишь, дитя мое? – убрав наконец искусные руки от ее глаз, спросил доктор.

Девочка села на кровати, чуть наклонилась вперед и радостно выкрикнула, повергнув в счастливый трепет присутствующих:

– Лицо Джека! Я вижу! Вижу его!

Всего лишь круглое, веснушчатое лицо с полными слез глазами и полоской крепко сжатых губ ясно представилось ее избавленным от губительной пленки глазам, но даже лик ангела не показался бы ей прекраснее.

И когда ее уложили поспать, забинтовав глаза, это лицо ей приснилось. Лицо дорогого друга, который ее так любил.

Позже, когда за глаза Нэнни уже можно было не опасаться, Джек принес ей букет одуванчиков, и она любовалась ими, как никогда прежде, а Джеку солнечный свет, заливавший комнату, представлялся каким-то особенно ярким и будто бы обещающим перемены к лучшему в его жизни.

И перемены действительно произошли. На полсотни найденных долларов ему посчастливилось приобрести то, что ни за какие деньги не купишь. Доктор сперва вообще не хотел принимать от него плату, но Джек по-мужски твердо изрек:

– Уговор есть уговор, сэр. И долг свой я оплачу. Но буду счастлив, коли Нэнни и впредь будет получать все, что нужно ее глазам.

Тогда мистер Уилкинсон, улыбнувшись, гонорар принял. И Нэнни получила не только все, что требовалось ее глазам, но также одежду, еду, заботу и еще много-много другого. Пятьдесят долларов-то оказались вложены Джеком в банк, имя которому Доброта, а банк этот платит очень щедрые проценты за каждую малость, что доверена ему на хранение.

Выяснив у сведущих людей, насколько больше пятидесяти долларов стоила в действительности операция Нэнни, Джек настоял на том, что долг доктору отработает. Тот согласился и нанял его посыльным. Новое дело мальчугану понравилось. Исполнял он свои обязанности рьяно и с удовольствием, а участие мистера Уилкинсона, ненавязчивое, но весьма существенное, внесло в жизнь Джека множество изменений к лучшему. Позади остались дни, когда он голодал, носил лохмотья, тягал неподъемные тяжести и рылся в мусорных кучах. Мальчика окружали теперь удобства, о которых он прежде даже не догадывался. Среди новых обязанностей самыми лучшими для него стали часы, когда он ездил с доктором в экипаже с визитами. Дожидаясь мистера Уилкинсона, Джек увлеченно читал, а по пути от пациента к пациенту мистер Уилкинсон с ним разговаривал, и беседы эти приносили им обоюдное удовольствие. Джек жадно впитывал знания, а доктору все ясней становилось, сколь пытлив ум и благородно сердце у его преданного слуги. Правда, слугой он никогда Джека не называл. «Мой маленький джентльмен» – вот как все чаще (если не просто по имени) доктор к нему обращался.

Усевшись писать возле окна во двор, я время от времени поглядываю на окна соседних домов, и жизнь их обитателей невольно занимает меня. Я не знакома ни с кем из соседей, но знаю о них много всякого-разного. Они, пожалуй, изрядно бы удивились, расскажи я, что они делали или говорили в такой-то час такого-то дня. Со мной по соседству живет много детей. Одни мне симпатичны, другие не нравятся, но каждый по-своему интересен.

Начну с младенцев. Их трое. Аристократический младенец. Беззаботный младенец. И несчастный младенец. У аристократического прекрасная, хорошо обставленная детская и хорошенькая мама, которая носит белые платья и чепцы с розовыми ленточками. Также имеется у него в наличии любящий молодой отец, совершенно уверенный, что ребенок его – самый замечательный в Бостоне. И еще у младенца этого есть заботливая дородная пожилая леди, которая приходится ему бабушкой. По крайней мере, именно так я полагаю, видя, как она маячит около «лапочки» с чашками и одеялами или пытается его развлечь шикарной матерчатой красной птицей. Малыш пухл, розовощек. Личико его мило, нрав весел. Он всегда улыбается и любит посылать всему миру воздушные поцелуи. Одевают его в прелестные платьица с множеством розовых ленточек, и мама так держит свое дорогое дитя на руках, чтобы ему все было видно и его все видели. Жизнь аристократического младенца легка и приятна, словно у лилии, цветущей под ласковыми лучами солнца.

Беззаботный младенец не так давно научился ходить, и, поднимая по утрам штору, я почти всегда вижу его у окна, поглощенного изучением природы. Идет ли дождь или ясно, он там, в своей желтой ночной рубашке. И столь улыбчив всегда и весел, что сразу ясно: в сердце его сосредоточено для личного пользования огромное количество света. Я впала в зависимость от наблюдения за ним; и если маленькое это солнце не освещает меня утром, весь день представляется мне чуть ущербным. Непохоже, чтобы домашние обращали на него много внимания. Он бегает сам по себе, самостоятельно себя развлекая. Иногда помогает горничной убирать постели в родительской спальне. Затем отправляется на прогулку в гостиную, где, к полному своему удовольствию, крутит яркие кисти на занавесках. А когда ему это наскучит, перемещается в кухню. Очень надеюсь, не кубарем по ступенькам, хотя и такое, смею предположить, его бы не сильно обескуражило. Занятые своими делами на кухне, женщины, носясь взад-вперед, постоянно его толкают. Кроме того, ближе к обеду ему там, определенно, становится жарковато. И он часто предпринимает полуденную прогулку во двор, где к его услугам и большому удовольствию бак с золой, бочка для сбора дождевой воды и два старых цветочных горшка, а еще – маленькая лужайка, на которой он деятельно сажает кое-какие предметы, совершенно уверенный, что они вскорости расцветут. Я тоже хочу надеяться, что ботиночек, снятый им с собственной ноги, и большая ложка успеют дать пышные всходы, прежде чем их отсутствия хватятся дома. Вечером мне видно, как маленькое мое солнце маячит за занавеской, а потом исчезает, чтобы до утра закатиться в сон. И тогда я ему желаю очень хороших снов.

Несчастный младенец целыми днями ревет, и я за это его не виню. Попробуйте сохранять веселое расположение духа, если вас постоянно трясет, шлепает и ругает сердитая няня, которая обращается с вами словно с мешком муки. У меня этот маленький сосед вызывает искреннее сочувствие. Полагаю, он скоро взбунтуется против подобной жизни. Да он и сейчас иногда с отчаянной яростью молотит крохотными кулачками воздух, похоже всерьез готовясь к грядущей схватке с окружающим миром.

Перейдем к мальчикам. До чего же они забавны, да будут благословенны их пуговицы! Один молодой человек, лет десяти, держит кур, превратив тем самым свою жизнь в череду неизбывных испытаний. Двух дней не проходит (а то и дня) без того, чтобы куры, выбравшись на свободу, не разлетелись, как перья, вытряхнутые из подушки, по всей округе. Они кудахчут, кричат. Забираются на сараи и заборы. Носятся по улицам, предпринимая атаку на все вышеназванное одновременно. Бедняга кружит за ними юлой, по очереди вылавливает и вверх тормашками водворяет на место. Крайне недостойный способ транспортировки! Но нашему юному птицеводу в такие моменты некогда миндальничать с пернатыми. Он ведь должен еще как можно тщательнее заделать подкопы в курятнике, чем занимается долго и усердно. И вот наконец он намерен с полным правом передохнуть, но тут звонкое кукареканье с крыши соседнего сарая возвещает ему, что черный петух, подлец, умудрился вновь обрести свободу. Ради этого мальчика я с нетерпением жду Дня благодарения, когда птицы страдальца Генри наконец будут съедены, и он, больше не мучаясь опасениями, что они снова куда-то сбежали, сможет дать отдых своим усталым ногам и издерганным нервам.

Другой мальчик примерно раз в неделю устраивает настоящее цирковое представление, прыгая с риском сломать себе шею сквозь обручи, вися вниз головой на веревке, за которую цепляется ногами, или вертя в воздухе сальто. Маму его эти трюки пугают почти до безумия, но сын в своей страсти неостановим. Подозреваю, он насмотрелся представлений воздушных акробатов. Я восхищаюсь его энергией и упорством. Хоть полдюжины раз подряд грохнется ничком на землю, но не сдастся. Потрет ушибленные колени и локти и вновь за свое.

Есть еще очень хороший мальчик. Он каждое утро заботливо расчесывает и завивает волосы трем своим сестричкам, и, кажется, обе стороны получают от этого удовольствие. По всему видно, насколько привязаны девочки к старшему брату. С удовольствием наблюдаю, когда они, хлопая от радости в ладоши, несутся встречать его к калитке, а он улыбается им ласково и с некоторой важностью, как и подобает любящему старшему брату. Может быть, он несколько чересчур уж правильный, но все равно внушает мне уважение.

Мальчик-озорник доводит меня до хохота непрекращающейся войной с кухаркой. Это настоящий спектакль. Для врагини своей этот юный джентльмен – воплощенное бедствие, хотя, потрудись она найти к нему подход, наверняка бы смогла его приручить. Она, однако, своим поведением лишь подстрекает сорванца к новым подвигам. На днях, например, отказалась пустить его в кухню. Свой резон у нее, конечно, был. Она там только что вымыла пол, а мальчик собрался туда ввалиться в облепленных грязью ботинках. Кухарка и указала ему на это. Он послушно вытер подошвы о траву. Когда же предпринятые им усилия показались ей недостаточными, сорванец сперва, нагнув голову, атаковал противника, как разъяренный бык. И лишь затем сдался. Точнее, прикинулся, будто капитулировал, ибо стоило кухарке выйти, заперев за собою дверь, чтобы снять сушившееся на веревке белье, как хитрый пес вышиб одно из низких окон, сквозь него пролез внутрь и ну себе отплясывать по всей кухне матросский танец хорн-пайп, переваливаясь с пятки на носок и отбивая ногами лихую чечетку. А для кухарки окошко оказалось чересчур узким. Пролезть она сквозь него не смогла, и, пока отыскала в кармане ключ, мальчишка уже унесся вверх по лестнице. Боюсь, правда, потом его настигла кара. Во всяком случае, на улицу он вышел со злющим лицом и корзинкой в руке, явно отправленный, как бы он сам назвал это, «по дурацкому поручению».

Периодически он появляется во дворе под конвоем отца для порки за очередной проступок. В процессе экзекуции мальчишка жалобно воет. Затем, оставленный в одиночестве, угрюмо усаживается на старый стул без сиденья, с которого только чудом не падает. И вот мгновенье спустя лицо его оживает, он жутким рыком пугает незнакомую кошку, свистит своему псу, точной копии его самого, или, исцеляя израненную свою душу вечным лекарством страдающих мальчиков всех времен и народов, принимается строгать перочинным ножиком палочку. Знаю, мне нужно бы относиться суровее к этому молодому человеку, стыдливо отводя взгляд от его проказ. Но, даже будучи паршивой овцой, мне он, боюсь признаться, кажется самым интересным из всего стада.

Местные девочки устраивают чаепития, наносят друг другу визиты и, ясное дело, играют в дочки-матери. У сестер примерного мальчика такая большая детская и куклы такие огромные, что я издали едва отличаю «младенцев» от «мам». Время сестрички проводят великолепно. Другая девочка дома играет в самом неприглядном виде: волосы ее вечно спутаны и всклокочены, передник замызган. Попытки привести юную особу в порядок бывают тщетны. Я видела несколько раз, как она брыкается и ревет, не давая взрослым придать ей хотя бы некоторое благообразие. Но перед выходом на улицу происходит великое перевоплощение, я неожиданно вижу ее завитой, в нарядной шляпке, красивом платье, изящных туфельках, весело скачущей по тротуару. Увы, восхищения она у меня не вызывает. Я ведь побывала, если так можно выразиться, за кулисами, и мне ясно, что́ ей по нраву на самом деле, когда нет посторонних.

Еще меньше симпатии я питаю к девочке, которая мучает своего котенка, исподтишка награждает тумаками младшего брата и, несмотря на запреты мамы, вечно старается улизнуть со двора. Полная противоположность этой малоприятной особе домовитая девочка, которая приглядывает за младенцем, моет за собой посуду, а на занятия в школу всегда отправляется заблаговременно и с сияющим лицом. Знай я ее имя, уверенно бы поставила напротив него «отлично».

Думаю, будет уместно упомянуть и взрослых из окон, выходящих во двор. С поправками на возраст, они изрядно напоминают детей. Есть, например, праздный щеголь. Он допоздна где-то развлекается, а потом очень долго спит. Есть сердитый мужчина, который осыпает проклятиями дверь своего сарая, если она не открывается. Есть трогательно заботливый отец, почти все вечера проводящий с детьми. И мой любимый старик, который занимает мансарду. Глядя в окно, он улыбается, как беспечный младенец. И цветок у него на подоконнике, по-моему, очень радостный.

Женщины играют в свой взрослый дом и свои дочки-матери. Правда, у некоторых получается это плохо. Мама несчастного младенца никогда не берет сына на руки, никогда не ласкает, о чем, боюсь, может сильно потом пожалеть. Мама озорника, удосужься она хоть изредка погладить эту вихрастую, буйную голову и завести с ним разговор, на какой способны лишь мамы, добилась бы, убеждена, куда лучших результатов, чем постоянными затрещинами, порками и руганью. Я-то знаю, сколь нежное, доброе и отзывчивое сердце бьется под его вечно вымазанной чем-нибудь курткой. Что же касается шикарной леди, которая словно не видит своих детей, с утра до ночи поглощенная исключительно разглядываньем себя в новых капорах, кринолинах и прочем, знакомиться с ней решительно никогда не желаю.

Ну а теперь мне, похоже, пора умолкнуть. Иначе кто-нибудь посчитает не очень-то скромным, что я возомнила, будто мне, словно добрым феям и прочим духам, дозволено наблюдать за чужими жизнями. Они-то, феи и духи, постоянно следят за нами, смертными. Видят и темные наши стороны, и светлые, которые, как мы наивно надеемся, никому не заметны. Интересно, они нас жалеют или осуждают? Ведут ли где-нибудь счет нашим плюсам и минусам? Выносят ли более милосердный приговор тем из нас, кто настолько поглощен собой и собственными делами, что не замечает внимательного наблюдателя в окне напротив? Или смотрят на происходящее взором более чистым и непредвзятым, чем любопытная леди с пером в руке?

– Вот она, наша симпатичная, чудная девочка, – сказала Кейт, когда мы с ней сели передохнуть на лавочке возле дорожки, ведущей из бретонского городка Динан, что стоит на горе, к Леону, расположенному в долине.

И она действительно приближалась вприпрыжку к нам, в круглой шляпке, синем шерстяном платье, белом фартуке и деревянных сабо. На голове, поверх шляпки, у нее лежал каравай гречишного хлеба размером с небольшое колесо, в одной руке она держала корзинку, полную зелени, а другой вела за веревку старую козу, похоже совершенно не торопившуюся домой. Мы часто видели эту розовощекую ясноглазую девочку, здоровались с ней при встрече, ни разу, однако, не заведя разговора, потому что, во-первых, она нам казалась застенчивой, а во-вторых, вечно куда-то спешила. Но сегодня у нас имелся предлог для беседы, и, когда она уже собиралась пройти мимо с книксеном, по-деревенски уважительным, едва заметным, Кейт по-французски проговорила:

– Подожди, пожалуйста. Мы хотим кое-что у тебя спросить.

Девочка остановилась, застенчиво и одновременно с доверием глядя на нас из-под длинных ресниц.

– Нам бы хотелось каждое утро пить козье молоко. Ты можешь нам это устроить, милая?

– О да, мадемуазель. У нашей Наннетт очень хорошее молоко, и пока им еще никто не заинтересовался, – просияла от заманчивой перспективы девочка.

– А как тебя зовут?

– Мари Розье, мадемуазель.

– И ты живешь в Леоне?

– Да, мадемуазель.

– А родители у тебя есть?

– Да. И самые лучшие. У моего папы ткацкий станок, мама вместе со старшим братом Ивоном работают в поле и на мельнице, а я хожу в школу, забочусь о Наннетт и нянчу Бебе.

– В какую же школу ты ходишь?

– В женскую католическую, мадемуазель. При монастыре. Добрые святые сестры учат нас там катехизису, а еще читать, писать и шить. Мне очень там нравится. – И Мари опустила глаза на листок с молитвой, который выглядывал из нагрудного кармашка ее фартука, явно очень гордясь, что способна прочесть текст на нем.

– Сколько же тебе лет?

– Десять, мадемуазель.

– Но не слишком ли ты еще маленькая, чтобы так много всего делать? Мы ведь часто видим тебя и на рынке, где ты торгуешь и сама что-нибудь покупаешь, и за работой на огороде, и воду ты таскаешь из реки. Тебе это все так же нравится, как ходить в школу?

– О нет. Но мадемуазель же знает: работать необходимо. Все это делают. И я просто справляюсь со своей частью. У Ивона работа потяжелее. И отец целый день за своим станком. А он болен и чувствует себя очень плохо. Я рада, что могу помочь.

И Мари поправила каравай на шляпе, словно выказывая готовность и дальше бодро взвалить на себя любую ношу, как бы тяжела та ни оказалась.

– Тогда нам надо пойти повидаться с твоим отцом насчет молока. Если он ничего не имеет против, готова ты каждое утро приносить нам свежее, парное? – спросила я, убежденная, что сияющее это личико озарит наши пробуждения даже ярче солнца.

– О да! Именно я и приношу молоко, когда его леди заказывают. И оно обязательно будет самое свежее, парное. Правда, Наннетт? – рассмеялась Мари, оттаскивая козу от живой изгороди, с которой та уже принялась вовсю объедать молодые листья.

Она повела нас за собой, стуча деревянными подметками по каменистой дороге, и вскоре мы оказались на узкой улице. По одну ее сторону стояли приземистые каменные дома, а по другую простирался зеленый луг, окаймленный ивами, и несся энергичный ручей.

Вдоль луга сидели женщины и дети, обдирая кору с ивовых веток для плетения корзин. Трудились они весьма жизнерадостно, женщины переговаривались звонкими, чистыми голосами, дети постарше смеялись и пели, а самые маленькие упоенно ползали вокруг с егозливостью выпущенных на волю ягнят.

Дом Мари оказался очень бедным. Маленькая хижина, состоящая всего из двух комнат с земляным полом. Топчаны вдоль стен. Дымящий очаг. Ткацкий станок возле узкого окна. И бледный темноволосый мужчина, который при виде нас с явным удовольствием прервал работу, пользуясь возможностью хоть немного передохнуть за беседой. Странный его французский был мне не совсем понятен, поэтому переговоры по поводу сделки я доверила Кейт, сама, пока они длились, с интересом наблюдая за Мари, ее братом Ивоном и маленькой их сестричкой.

Ивон, мальчик лет двенадцати, сосредоточенно отскребал серпом присохшую краску с малярной кисти. А малышка Бебе, похожая в своей крохотной круглой шапочке и обтягивающем синем платьице на голландскую куклу, липла к Мари, которая начала накрывать стол к ужину.

Мне интересно, как восприняли бы дети у меня дома подобный ужин? Похлебка из нескольких капустных листьев, к ней по ломтю черствого серого хлеба да по глотку кислого вина. Вот и все. Ни тарелок, ни даже мисок. Суп Мари разлила в круглые углубления, выдолбленные по краям тяжелого стола. Посередине, на какой-то странной подставке, лежали деревянные ложки. Мари их всем раздала, и семейство начало стоя черпать ими суп, каждый из своей лунки, а Наннетт и собака стояли рядом в надежде, что им перепадет корочка.

Вскорости к этой более чем убогой трапезе присоединилась и мать семейства, истинная бретонка. Крепкая, веселая, аккуратная даже при том, что одежда ее была в заплатах, а руки загрубели и пострадали от тяжелой работы до столь сильной степени, какой мне прежде видеть не приходилось. Трудная жизнь сказалась и на прекрасных ее волосах. Было ей никак не больше тридцати лет, но из-под чепца ее выбивались седые пряди.

Едва эта женщина вошла в дом, полутемную комнату будто бы озарил свет. Всем присутствующим от нее достались приветливый взгляд и доброе слово, и мне стало ясно, от кого унаследовала такое сияние лучезарная наша Мари. Молочный договор был быстро достигнут, кивки и улыбки хозяев, ему сопутствующие, свидетельствовали, что те несколько франков, которые мы собирались платить им, для них чуть не целое состояние.

Ранним утром нас разбудила служанка по имени Франсуаза. Едва мы услышали от нее, что козье молоко прибыло, как раздался дробный стук по ступеням лестницы, и у нас в комнате появилась Наннетт, которая, встав возле моей кровати, посмотрела на меня светло-желтыми своими глазами так, будто привыкла созерцать по утрам женщин в ночных чепцах. Не успели мы позабавиться, как следом за козой вошла Мари, и перед нами развернулась сцена еще забавнее.

– Видите, – начала девочка, посмеиваясь и показывая нам небольшую красивую миску, которую принесла с собой. – Сейчас я вам докажу, дорогие мадемуазель, что молоко у вас будет совсем свежее, совершенно парное.

И, встав на колени, она мгновенно надоила полную миску, на что Наннетт, по-моему, даже не обратила внимания, поглощенная своей жвачкой и запахом свежих булочек на столе.

Теплая жидкость была действительно очень вкусной. Мы с удовольствием выпили каждая свою порцию.

– Это наша традиция, – сложа руки и горделиво глядя на нас, с важностью объявила Мари.

– А что же сама ты ела на завтрак? – поинтересовалась я, увидев, с каким вожделением косится она на аппетитные рогалики и несколько кусков шоколадки, оставшиеся у нас после вчерашнего обеда.

– Хлеб, щавелевый салат и воду, как обычно, мадемуазель, – с чувством собственного достоинства описала она нам свою скудную трапезу.

– А не хочешь ли угоститься теперь рогаликом и взять с собой шоколад, чтобы потом погрызть его в школе? Ты ведь устала, наверное, после такой дальней прогулки и снова проголодалась.

Мари слегка сконфузилась, но соблазн был слишком велик. И рогалик вскорости оказался у нее в руке, однако она даже не надкусила его.

– Мадемуазель не рассердится, если я отнесу его Бебе? Ей еще никогда не приходилось попробовать такой прекрасный белый хлеб. Как же он ей понравится!

Я высыпала содержимое блюда в ее корзину и туда же отправила шоколад, добавив яркую картинку для ее брата. Мари при виде неожиданно свалившихся на нее сокровищ молитвенно стиснула руки и порозовела от радости.

С тех пор она появлялась у нас каждое утро, и посещения старой Наннетт изрядно нас развлекали, а девочка внушала нам все больше симпатии, до того она была деятельной, жизнерадостной и благодарной.

Чуть погодя мы нашли замечательный способ дать ей работу. Нам не нравился мальчишка, который управлял нашим осликом, и хозяйка животного, сдавшись на наши уговоры, позволила вместо него править ослом Мари. Приступала девочка к своим новым обязанностям во второй половине дня, после уроков в школе, ей это нравилось, и нам тоже. Она как-то на удивление глубоко постигла душевную организацию ослов, что позволяло ей управлять нашим весьма своенравным индивидуумом без криков и битья, к которым прибегал несимпатичный мальчишка. Поездки стали нам доставлять огромное удовольствие. Мы, две взрослые женщины, сидели в забавной повозке, которую тащил ослик, словно сработанный из видавшего виды бревна, таким потрепанным и неказистым он выглядел. Длинные уши его на ветру развевались, копыта стучали, а Мари, устроившись на облучке с хлыстом в руках и весело с нами болтая, время от времени понукала его: «И-но, лентяй! Пошевеливайся!» И этого оказывалось достаточно, чтобы строптивый зверь, по кличке Андре, вновь припускался вперед.

Гидом Мари была тоже великолепным, к тому же знала от бабушки множество местных легенд, историй и сказок, которые мы с большим удовольствие слушали в ее изложении на очаровательном французском просторечии. Мы в таких случаях устраивались возле каких-нибудь древних развалин, Кейт рисовала, я слушала, записывая кое-какие из рассказов, а Мари, рассказывая, держала над нами большой зонтик, который прекрасно нас защищал от солнца.

Некоторые истории были прелестны или, по крайней мере, звучали так в устах нашей Мари. Выражение ее лица постоянно менялось от безмятежного до трагического, и она с крайним драматизмом жестикулировала. Романтическая история про Жиля Бретонского входила в число ее самых любимых. Этот самый Жиль Бретонский был деятельной натурой. Украл, например, свою юную жену, когда той было только двенадцать лет. Потом его посадили в темницу, но он выбрался на волю. Был отравлен, однако выжил. И наконец снова оказался в заточении, обреченный умирать от голода. Стоя возле окна и простирая руку сквозь прутья решетки, кричал он: «Хлеба! Ради всего святого, дайте хоть крошку хлеба!» Но никто не отваживался его накормить. Решилась на это лишь бедная крестьянка. Она принесла ему под покровом ночи половину черного каравая и потом полгода каждую ночь подкармливала его, обделяя ради этого пищей собственных детей. Когда же он, заболев, стоял уже на пороге смерти, она привела к окну его одиночной камеры священника, чтобы несчастный узник смог исповедаться.

– Какая она хорошая! Ах, какая хорошая эта бедная женщина. Как прекрасно про нее слушать, правда, мадемуазель? – воскликнула в заключение Мари, и в черных глазах ее стояли слезы, а губы дрожали.

Но еще больше любила она историю про крестьянскую девушку и ее бабушку.

– Видите ли, дорогие мадемуазель, случилось вот что. Шла большая война, бедные люди в наших местах вконец оголодали, богатые стали бояться, что бедняки начнут отнимать у них добро и жечь их дома, поэтому построили их в колонны и повели на расстрел в город Сен-Мало. Среди многих других несчастных оказалась одна юная девушка. Всего лишь пятнадцати лет, дорогие мои мадемуазель. Только вообразите, до чего юная, но какой же храброй она оказалась! Вместе с ней на расстрел погнали старую бабушку, которую девушка любила чуть не больше самого Господа. Бабушка была старая, шли они медленно.

И вот подходит к девушке офицер конвоя. Поглядел на нее, такую хорошенькую, отвел чуть в сторону и говорит: «Ты молоденькая и можешь бежать. Я спасу тебя. Жаль, если такую красавицу расстреляют».

Она, конечно, обрадовалась, поблагодарила его и спрашивает: «А бабушке тоже можно? Вы ее тоже спасете?»

Но офицер отвечает: «Нет, нельзя. Она слишком старая, чтобы бежать. Могу спасти только одну из вас. А ее жизнь и так уж к концу подходит. Оставь ее вместе с другими, а сама мчись вон в тот лес. Я вроде как не замечу, а когда потом тебя хватятся, искать слишком поздно будет».

Девушка почти уже впала в огромный сатанинский соблазн. Ей ведь, конечно, очень хотелось жить. Но бабушка-то тогда умерла бы одна. Девушка заплакала, стала молиться. И святые ее наградили храбростью.

«Нет, – сказала она. – Я не побегу».

И утром, когда всех несчастных пригнали в Сен-Мало, она обняла крепко старую свою бабушку, и так их вместе и застрелили.

На последних словах истории голос у Мари задрожал, дыхание сбилось. И тогда я спросила:

– А ты, случись подобное, тоже смогла бы поступиться жизнью ради бабушки?

Мари истово перекрестилась. Взор ее запламенел. И, махнув выразительно загорелой рукой, она тихо проговорила:

– Я постаралась бы, мадемуазель.

Полагаю, она действительно постаралась бы и, скорее всего, у нее бы вышло, настолько этот ребенок был храбр и добр сердцем, чему вскоре мы получили веское подтверждение.

Этот край постигла тем летом длительная засуха. Огороды от нее очень пострадали, особенно маленькие наделы в Леоне. Большинство их располагалось на крутом склоне горы позади домишек, и воду для полива приходилось носить из ручья внизу. Первым пострадал от засухи зеленый салат. Бедные люди теперь старались спасти хоть капусту и лук, без которых им было бы не прокормиться зимой.

Священники в церквях молились о ниспослании благословенного дождя, прихожане валили толпами к старинному каменному кресту, который звался крестом Святого Духа, и, пав перед ним колени, молились о том же во спасение своего урожая. Мы с Кейт им очень сочувствовали. Особенно трогало нас, когда мы видели, как проникновенно молится наша Мари.

И вот как-то утром вместо нее молоко нам принес ее брат. Мы с беспокойством спросили его, что случилось. Он засмеялся: «Да просто ногу чуток поранила».

Нам тем не менее захотелось выяснить, насколько серьезно пострадала Мари, и во второй половине дня мы наведались к ней домой, благодаря чему были посвящены в историю, которая самым прекрасным образом воплощает пример истинно христианского деяния.

Мари застали мы крепко спящей. Рассказывая нам о том, что случилось, ее отец бросал время от времени такие взгляды на дочь, что нам стало ясно, как горд он ее поступком.

В деревне жила старая женщина, ужасно обезображенная огнем да к тому же, по мнению большинства окружающих, умом повредившаяся. Вполне, впрочем, мирная, она никому собою не докучала и, стесняясь ожогов, покидала дом, чтобы подышать воздухом или поработать на огороде, лишь с наступлением темноты. Тем не менее многие из крестьян, по невежеству своему, боялись ее, приписывая ей связи с нечистой силой вроде гоблинов, привидений и прочего, легендами, сказками и историями о которых настолько богаты любые деревни. Правда, самые добрые односельчане все равно оставляли ей хлеб на крыльце, а она взамен вязала для них чулки и пряла пряжу.

С началом засухи люди с большим удивлением стали замечать, что огород мамаши Лобино хоть и находится на самой высокой и каменистой части горы, тем не менее никогда не пересыхает. Капуста на всех других огородах чахла, а у нее наливалась. И лук тянул вверх ярко-зеленые перья, словно о нем заботился дух дождя. Объяснения этому чуду не находилось. Люди все чаще покачивали задумчиво головами. Мамаша Лобино ведь была слишком слабой, чтобы самостоятельно натаскать по крутому склону достаточное количество воды из ручья. И пошли снова слухи: не иначе как ей друзья-гоблины помогают.

Суждению этому лишний раз поспособствовал рассказ крестьянина, который, возвращаясь домой поздно ночью, увидел на огороде мамаши Лобино что-то белое, метавшееся взад-вперед и вмиг исчезнувшее, едва крестьянин его окликнул. Прямо будто бы растворилось. История быстро распространилась по округе, сея переполох. Выяснилось, что и другие замечали при свете звезд странный белый призрак. И исчезал он неизвестно куда за каштанами на холме.

Тайна пугала и озадачивала, пока не нашелся смельчак, который, укрывшись за деревом, выяснил, в чем тут дело. Феей, и далеко не призрачной, оказалась Мари, которая прямо в ночной рубашке перебиралась из окна чердака, где спала, на ветку стоявшего рядом дерева, а с нее – на склон холма. Дом-то ее был построен почти вплотную к склону. Как говорили в Морле, «сделал от чердака шаг – и уже на огороде стоишь».

Мари так стремительно кинулась прочь от любопытного соседа, что поранила ногу, но он ее все равно поймал, и пришлось ей признаться, что это она поливала ночами капусту бедной мамаши Лобино. «Ей зиму не пережить без капусты, – объяснила девочка. – А помочь некому, кроме меня».

Поступок Мари произвел сильное впечатление на людей добродетельных. Растроганные такой любовью девочки к ближнему, они стали ее называть «маленькой святой», и многие женщины утром пришли проведать ее.

Голос отца разбудил Мари. Она сперва попыталась залезть с головой под одеяло, но мы мгновенно ее извлекли оттуда, после чего она, явно довольная своими ночными вылазками, с обычной для себя простотой нам объяснила:

– Было так здорово бегать в ночной рубашке. Прямо как девочка из сказки про канун летнего солнцестояния, которая сорвала цветок зверобоя и научилась понимать язык всех зверей и птиц. Мне она очень нравится, вот я и захотела, чтобы со мной тоже приключилось что-нибудь такое. А Ивон спит как сурок. Даже не слышал, как я уходила и возвращалась. Воду, конечно, тяжеловато было таскать. Зато капуста ей очень радовалась. И мамаша Лобино теперь знает, что в беде о ней не забыли.

Мы с Кейт от души постарались, чтобы о «святой Мари» никто не забыл, и ко дню ее конфирмации все было приготовлено в лучшем виде. И когда настал этот день, юная наша подружка являла собой прелестное зрелище. Мы с удовольствием отправились вместе с ней в церковь Святого Спасителя. Стоял яркий весенний день. Сады уже были полны цветов. И, словно цветами, наполнились улицы гордыми отцами и матерями, празднично одетыми, и просто прохожими, которые останавливались полюбоваться процессией девочек в белых чепцах, вуалях и платьях. Легкой походкой, точно танцуя, девочки эти, с четками и цветами в руках, миновали залитую ярким солнцем площадь и скрылись под тенистыми сводами церкви.

Старый священник был очень болен и передоверил церемонию молодому, но тот объявил, что, если девочки пройдут после ее завершения мимо дома занемогшего святого отца, он благословит их со своего балкона. Это вылилось в самое трогательное событие дня. Старик, поднявшись с кресла, простер дрожащие руки над девочками, похожими на клумбу подснежников, а они обратили к нему сияющие лица, хором повторили обеты и удалились со скромно опущенными долу взорами.

Позже мы с Кейт узнали, что Мари была приглашена в дом священника, который похвалил ее за тайно проявленное милосердие. Большая честь. Старый кюре пользовался любовью и уважением своей паствы.

Вскорости мы уехали, попрощавшись с Мари и ее семейством и оставив ей на память кое-какие зимние вещи. Она при расставании то плакала, то прижималась к нам, то улыбалась, как ясный апрельский день, а когда мы отъехали, долго махала нам вслед.

Покинув Динан, мы совершенно не ожидали снова увидеть ее, однако с палубы парохода, на котором должны были пройти по реке Ран до Сен-Мало, вдруг увидели знакомый чепчик. Он быстро промелькнул через рынок, затем спустился вниз по крутой улице, и вскоре уже перед нами предстала Мари с двумя букетами примул и диких синих гиацинтов в одной руке и сабо – в другой. Она, видимо, их сняла, чтобы бежать быстрее.

Розовощекая, улыбающаяся, тяжело дышащая, она неслась к нам, крича: «Вот мой подарок для дорогих мадемуазель! Нет, я не стану плакать! Совсем не стану! Я рада, что день такой чудный! Бон вояж! Бон вояж!»

Мы поблагодарили ее, поцеловали и оставили на берегу, откуда она, храбро удерживаясь от слез, махала нам своими деревянными сабо и посылала воздушные поцелуи, пока пароход наш не отошел далеко. И нам остались от лучезарного этого существа только ее букеты да нежный свет, который по сию пору нас озаряет, едва вспоминаем мы о маленькой Мари из Леона.

Живя одиноко в Лондоне, но все же стремясь как-нибудь отпраздновать этот день, знаменующий начало лета, я решила доставить себе удовольствие посещением львов в зоологическом саду. Прекрасное это оказалось место и удовольствие мне доставило немалое. Английское первое мая таково, каким и следует ему быть. Солнечное, но нежаркое и с множеством цветов. По-настоящему весеннее. Шагая ухоженными дорожками между живыми изгородями из белого и розового боярышника, я то и дело наталкивалась на массу нового и любопытного. Вольеры с птицами и зверями были здесь так умело размещены, что у посетителя создавалось полное впечатление, будто он не зверинец осматривает, а совершает увлекательное путешествие по незнакомой чудесной стране.

Первым, кто повстречался мне на пути, был огромный американский бизон. Обрадованная встречей с соотечественником, я с удовольствием бы его погладила, выкажи он хоть малейшее к тому расположение. Но расположения он не выказал, а, напротив, сперва уставился на меня свирепо, вслед за чем нагнул большущую свою голову, похоже готовый поддеть мое несчастное тело и подкинуть в воздух. Я не винила его. Бизон, определенно, скучал по родине, по милым прериям и утраченной воле. Скормив ему на прощание немного свежего клевера, я ушла к пеликанам.

Никогда прежде даже представить себе не могла, насколько они красивы. Грациозными назвать их трудно. Зато как великолепно их белоснежное оперение, с легким оттенком нежно-розового и неяркого желтого. Они только что искупались и теперь оправляли широкими длинными клювами наряд свой из перьев, время от времени обмениваясь забавными криками и благодушно кивая друг другу. Вскоре их начали кормить, и я увидела, как интересно они едят рыбу. Они хватали ее одну за другой, пока подклювные мешки у них до конца не заполнились, и лишь потом принимались сосредоточенно насыщаться с видом чинных англичан, наслаждающихся вкусным обедом.

Я поспешила к длинному ряду клеток со львами, и мне открылось великолепное зрелище. Шесть львов и львиц, кто сидя, кто стоя, гордо взирали на посетителей своими прекрасными, выразительными глазами, в которых можно было прочесть снисходительность и мягкий укор. Одна львица была больна. Печальная и, кажется, ко всему безразличная, лежала она на своей подстилке, а возле нее кружил встревоженный лев, полный сочувствия к ней и желания как-то помочь. Мне очень понравился этот истинный джентльмен, самый крупный из всех, самый нежный и с удивительно благородной мордой.

Тигры, верные своему обыкновению, метались в клетках, однако не все. Некоторые предпочитали бесшумно красться из угла в угол, иные прыгали вверх-вниз или умывали бархатными лапами морды. Поведение этих крупных кошек очень смахивало на повадки домашних мурлык, и я совершенно не удивилась, услышав, как одна из тигриц громко заурчала, когда служитель почесал ей голову. Правда, мурчание ее вышло солидным и громким. Киске, сидящей у очага, нипочем не достигнуть такого. Зрители рассмеялись.

Семейство кошачьих было представлено также красивыми пятнистыми леопардами, пантерами и еще несколькими более мелкими созданиями. Я долго смотрела на них, и меня все сильнее охватывало желание выпустить хоть кого-то из этих узников на основательную пробежку. Мне казалось, в своих узких клетках они очень несчастны.

Вдруг львы разразились ревом, пантеры зарычали. Всех охватило явное волнение. Они шумно принюхивались, просовывали лапы сквозь прутья клеток и били хвостами. Причины такого ажиотажа оставались для меня неясными, пока в поле моего зрения не оказался служитель с тачкой, нагруженной кусками сырого мяса. Он вез зверям обед, и, так как кормили их только раз в день, они уже наверняка извелись от голода. Ух, какие крики, вопли и рев поднялись, когда служитель повез тачку вдоль клеток! Я тогда получила полное представление о звуках, которые оглашают индийские джунгли.

Львы вели себя лучше всех. Они расхаживали взад-вперед, лишь изредка рыкая. А вот тигры неистовствовали: налетали друг на друга, сотрясали клетку, пытались дотянуться лапами до близко стоящих зевак, и счастье, что им это не удавалось. Одна леди, впрочем, пережила изрядный испуг. Ветер унес конец ее шали к клетке. Тигр моментально в него вцепился лапой, пытаясь подтащить перепуганную леди к себе. Шаль слетела с ее плеч, а сама леди кинулась прочь с таким визгом, будто тигры продолжали преследовать ее по пятам.

Любопытно, насколько по-разному вели себя звери, получив долгожданное мясо. Тигры рычали, дрались, пытались отнять друг у друга лакомые куски, их обуяла такая алчность, что мне оставалось только благодарить устроителей зоосада за надежно построенные, крепкие клетки. Через несколько минут от мяса остались одни только белые кости. Тигры завыли, требуя добавки. А вот один маленький леопард оказался воспитаннее остальных. Забравшись на полку, он самым приличным и тихим образом съел свою порцию. Если бы остальные последовали его примеру, картина стала бы куда приятнее.

Львы обедали в величественной тишине. Все, кроме моего любимца. Он отнес свою порцию самке, пытаясь какими-то очень ласковыми уговорами заставить ее хоть немного съесть. Но она слишком плохо себя чувствовала и с жалобным стоном отвернулась. Лев так огорчился, что, не притронувшись к обеду, улегся рядом с подругой, пристроив кусок у себя между лап. Похоже, решил приберечь до момента, когда ей станет лучше. Таким я его и покинула – терпеливо ждущим, пока львица разделит с ним трапезу, хотя сам он был явно голоден. Заглянув последний раз в его приятную старую морду, я мысленно назвала его Дугласом и отправилась прочь, про себя напевая строки из популярной баллады Даны Марии Крейг «Дуглас, Дуглас, нежный и верный».

Обезьяны обитали в некотором отдалении от хищных зверей и, по контрасту с этими последними, представились мне существами жизнерадостными. Все, от крупных шимпанзе до смешных маленьких мартышек, очень похожих на мальчишек-озорников, которые беспрестанно что-то затевают. Была там обезьяна-мама, нянчившая своего ребенка. Такая, знаете, смахивающая на крохотную старушку. Вид ее вызвал у меня смех, за что я тут же была обругана сердитым серым обезьяном с синим носом. Суровым субъектом он оказался. Сидел скукожившись, злобно на всех зыркая, как дряхлый мизантроп, пребывающий в дурном настроении. Полдюжины маленьких обезьянок дразнили его, обстреливая сверху хлебными корками, ореховой скорлупой и пучками соломы. Перелезая к нему по жердочкам, они повисали над ним на хвостах вниз головами. У одной из них хвост явно лишился кончика. Подозреваю, его отгрыз суровый синеносый брюзга, а между тем этот самый кончик для обезьян – часть тела немаловажная, ибо именно концом хвоста они цепляются за все, на чем повисают. Тем не менее инвалид все равно пытался вести себя подобно собратьям, бегал по голым веткам дерева, прыгал, но при малейшей попытке повиснуть на хвосте летел, разумеется, вниз, на солому, каждый раз искренне изумляясь тому, что обкорнанный хвост его не удерживает. Совершенно потрясенный, он озирался вокруг вытаращенными глазами, чесал голову, а затем разражался, к немалому удовольствию других обезьян, отчаянной бранью и разглядывал ущербный хвост, виновника своих неприятностей. Выражение его морды было неописуемо. Я с огромным удовольствием наблюдала за ним, а уходя, утешила его булочкой.

Дальше на пути к бегемотам стоял серпентарий, и я зашла туда. Змеи мне, в общем-то, нравятся. У меня даже когда-то давно была одна собственная, зеленая и ручная. Жила себе под порогом дома и в солнечные деньки выползала со мной поиграть. Обитатели серпентария показались мне интересными, но не захотели вылезать из-под теплого покрывала. Я бы, может, потыкала их легонько, чтобы расшевелить, но это было запрещено. Пришлось оставить лентяев в покое, так их и не увидав, и перейти к кобре. Она лежала, магнетизируя меня немигающим взглядом сквозь стекло, и выглядела очень опасной, какой и являлась по сути. И еще множество других змей я увидела, больших и маленьких, черных и коричневых, пятнистых. Разных размеров и разных повадок. Живых и вялых. Очень красивых и совсем простеньких.

Особенно привлек мое внимание большой удав. Когда я подошла к его клетке, то сперва не разглядела ничего, кроме ветки дерева, наподобие тех, что имелись во многих других клетках, чтобы животные могли по ним прыгать или ползать вверх-вниз. «Ну и где же он?» – встревожилась я, мигом вспомнив прочитанный как-то рассказ о посетителе зверинца, вдруг обнаружившем, что к нему бесшумно подкрадывается огромный питон, и очень надеясь, что обитатель здешней клетки не выскользнул наружу и не таится где-нибудь возле моих ног. Тут ветка пришла в движение, часть ее свесилась вниз, и огромное пресмыкающееся, вызвав дрожь во всем моем теле, уставилось на меня переливчатыми своими удавьими глазами. Цветом оно совершенно сливалось с древесной корой, а зловещий облик его заставил меня порадоваться, что я не живу в тех краях, где вас может посетить нежданно-негаданно такой вот незваный гость.

Удав любезно продемонстрировал мне себя, прополз по клетке, показав, сколь он длинен и толст, а затем завязал свое грубое тело в узел с яростноглазой головой посередине. Мне объяснили, что это еще не самый крупный образчик, но мне и такого оказалось вполне достаточно. Когда ему принесли обед, я поспешила ретироваться, не в силах смотреть, как он станет проглатывать живьем кроликов.

На подходе к верблюжьему загону у меня за плечом внезапно возникло нечто теплое, длинное, изогнутое, и щеку мою овеяло теплым дыханием. «Удав!» – молнией пронеслась в голове паническая догадка, и я сиганула в сторону, врезавшись в живую изгородь, где основательно застряла, к большому восторгу детей, катавшихся на слоне. Именно он, а никакой не удав, напугал меня, вежливо тронув хоботом, чтобы я освободила ему дорогу. Что я и проделала чересчур стремительно. Так или иначе, цели своей слон добился. Выковыряв себя из изгороди, я пошла рядом с ним. Ноги его мне казались тумбами. Я заглянула в маленький умный слоновий глаз. Уверена, встретившись со мной взглядом, он подмигнул мне. Моя заполошность явно его позабавила. Слоновий хобот обшарил мои карманы, надеясь найти там что-нибудь вкусное.

Я как будто очутилась в диковинной стране, где среди деревьев бродят слоны и верблюды, по траве вышагивает на длинных ярко-алых ногах стая белоснежных журавлей, кенгуру прыгают с детенышами в сумках на животе, прекрасные антилопы носятся взапуски друг за другом, а в огромных вольерах, затянутых сетками, весело порхают всевозможные птицы.

В бассейне с морской водой жила морская корова. Она откликалась на зов смотрителя, вылезая наружу поцеловать его, а потом принималась прыгать на ластах вдоль края бассейна за рыбой. Животное это походило на тюленя, только не с двумя, а четырьмя ластами. Темные, мягкие, влажные глаза морской коровы были прекрасны, но пасть ее мне не понравилась, и от поцелуя, которым она могла меня одарить по сигналу смотрителя, я отказалась.

Ближайший сосед коровы, большой белый медведь, плескался в пруду, время от времени из него вылезая на глыбу льда. Он так тяжело дышал, словно жара стояла удушающая. Я очень ему посочувствовала, от души желая, чтобы изобрели для него большой холодильник, в котором он перестанет себя ощущать столь несчастным.

На этом, пожалуй, и завершу рассказ о первомайском своем путешествии. Иначе он чересчур затянется, хотя я не упомянула и половины увиденного. И вот мой вам совет: если окажетесь в Лондоне, непременно посетите зоологический сад. Это один из самых интересных уголков прекрасного старинного города.

Поздним ненастным вечером мы с братом стояли на улице, мечтая как можно скорее дождаться идущей в нужном направлении конки, когда внимание мое вдруг привлек странный куль, лежавший в дверном проеме.

– Боже мой! Это ребенок! – мигом стало понятно мне. – О Джон! Боюсь, он замерз!

Мы склонились над ним. Мальчик. В большом рваном пальто. Лицо под мохнатой шапкой еще совершенно детское, истомлено, рука, посиневшая от холода, сжимает несколько газет. Трудно представить себе более жалкое зрелище, чем этот несчастный, лежащий на ледяном камне, под пеленой снега, которым его уже основательно успело засыпать.

– Он спит, но замерзнет, если останется здесь и дальше. Эй, парень, проснись! И живо домой! – с беспокойством воскликнул Джон, осторожно потряхивая ребенка за плечи и вспоминая невольно о собственном сыне, примерно того же возраста, который в этот момент безмятежно спал в уютной своей кровати.

Мальчик резко подскочил и, не успев еще до конца пробудиться, зашелся в явно заученном рабочем крике:

– Газеты, сэр! «Геральд»! «Транскип»! Посл!.. – Широкий зевок поглотил следовавшие за этим слова «последний выпуск».

Моргая, как замерзший птенец совы, мальчик поднялся на ноги.

– Я все их куплю, если пойдешь домой, парень. Тебе давно пора спать, – сказал ему Джон, запихивая в один карман влажные от снега газеты, а из другого вытаскивая бумажник.

– Все? Но их ведь целых шесть, – сипло, как ворон, прохрипел мальчик.

– Не имеет значения. Пущу лишние на растопку, – протягивая ему деньги, отозвался Джон. – Убери это в карман и марш домой!

– А где ты живешь? – поинтересовалась я, подхватив со снега и возвращая мальчишке пятьдесят центов, которые выскользнули из его окоченевших пальцев.

– Миллз-корт, под Гановером. Вот холодюга, а? – И, неуклюже прыгая на затекших со сна ногах, мальчик принялся согревать дыханием замерзшие пальцы.

– Нельзя ему, Джон, так далеко идти в подобное ненастье. Он еще маленький. К тому же устал, замерз и спать хочет.

– Конечно нельзя, – согласился мой брат. – Мы посадим его в конку.

– Нет, – сиплым голосом воспротивился мальчик. – Я должен ждать Сэма. Он придет, как только все в театре закончится. У нас с ним здесь встреча назначена.

– Кто такой Сэм? – спросила я.

– Парень, у которого я живу. Родных у меня никого, вот он обо мне и заботится.

– Славная же забота – заставить такого малыша мерзнуть на улице в подобную ночь, – вырвалось у меня.

– Нет, он со мной хорошо обходится, Сэм-то. Иногда наподдаст, конечно, если я зазевался и газеты вовремя не распродал, потому как охрип и громко кричать не мог. Тогда он меня вечером снова выталкивает на работу.

– Послушать его, так подумаешь, будто ему все шестнадцать, – засмеялась я, глядя на мальчика.

– Мне уже почти десять, – сообщил он. – Ну и шибает! – Парнишке не удалось увернуться от охапки снега, с которой ветер набросился на него, как только вышел он из дверного проема, чтобы проверить, не идет ли Сэм. – Ой, а света-то в театре уж нету! – Вид у мальчика стал растерянный. – Спектакль, значит, кончился, и Сэм про меня забыл.

Именно так. О маленьком своем протеже Сэм позабыл, и, попадись он мне на глаза, хорошенько его бы встряхнула за это.

– Стало быть, дожидаться нет смысла. Газеты проданы, и домой я идти не боюсь. – И мальчик, будто ревматический старец, спустился на плохо гнущихся от холода ногах вниз по ступенькам, намереваясь брести сквозь ненастье домой.

– Стой, маленький мой Касабьянка![9] – не дал ему уйти Джон. – Конка через пятнадцать минут будет здесь, а пока ждем, погрейся-ка об меня. – И он принялся растирать руки ребенка своими.

– И вовсе не Коза Банка меня зовут, а Джек Хилл, если не возражаете, сэр, – с достоинством произнес наш малыш.

– А изволили вы ужинать, мистер Хилл? – полюбопытствовал, смеясь, Джон.

– Угостился арахисом и двумя дольками апельсина у другого мальчика, который тоже торгует газетами, но вышло не очень сытно, – с серьезным видом объяснил Джек.

– Не сомневаюсь, – проговорил Джон, когда мы уже входили в ближайшее к остановке кафе. – Одно рагу, и поскорее, пожалуйста, – сделал он заказ официанту.

Джек закидывал в рот горячие устрицы, а глаза у него слипались. Мы с Джоном смотрели на него, думая о розовощеком мальчишке, который нежился у нас дома в теплом своем гнезде под приглядом обожающей матери.

– Ты можешь представить себе, как наш Фредди пытается в такой час сбыть газеты и не имеет права уйти домой, пока все их не продаст? – тихо спросила я, косясь в сторону оборвыша, который по-младенчески задремывал над своим ужином.

– Предпочел бы не представлять, – подозрительно часто моргая, буркнул Джон и покосился на головенку, напоминающую желтый, порядком потрепанный дверной коврик.

Вернее, я полагаю, что брат мой часто моргал, но утверждать не могу, потому что сама слишком часто смаргивала слезы. До того часто, что мне вдруг показалось, будто перед глазами у меня пляшет дюжина мальчиков.

– Конка наша пришла, и она в этот вечер последняя, – объявил Джон.

– Пусть ее, все равно мальчика не оставим, – хмуро глянула я на брата, возмущенная тем, что он хотя бы в мыслях мог допустить такое.

– А вон его конка, – тут же заметил Джон. – Давай-ка, парень, заглатывай последнюю устрицу – и вперед!

– Спокойной ночи, мэм! Спасибо вам, сэр, – прохрипел благодарный голосок, когда сильные руки моего брата, подхватив его, поставили на площадку вагона.

Пара слов и присовокупленная к ним небольшая сумма позволили нам оставить Джека на попечение кондуктора, чтобы мальчик вздремнул в тепле до самого дома, хотя там, возможно, его и ожидала выволочка.

Бредя на своих двоих домой, мы не обращали больше особенного внимания на ненастье. И когда я на следующий день рассказала эту историю розовощекому своему племяннику, участие, с коим он ее выслушал, вполне примирило меня с насморком и чихом от сильной простуды.

– Если бы я увидел бедного Джека, то так бы его полюбил, тетя Джо! – воскликнул Фредди с отчаянной жалостью в прекрасных своих глазах.

Очень надеюсь, другие люди тоже будут добры к бедолаге Джеку и многим прочим в его положении. Если так, я не зря рассказала о нем.

О поглощенные своими заботами отцы, даже спеша вечерами домой к своим детям, не отталкивайте от себя в нетерпении мальчиков, продающих газеты! Будьте добры к ним. Они устали громко кричать. И позаботиться о них некому, кроме таких вот забывчивых Сэмов. Эти мальчики голодны. Им редко выпадает удача наесться досыта. Ради собственных сыновей и дочек, которым тепло и уютно, не поскупитесь на доброе слово несчастному мальчугану и купите у него газету, даже если она вам не очень нужна. И главное, потрудитесь хоть разбудить маленького такого труженика, если заметите, что он заснул в стужу на камне дверного проема. Ведь только снег служит ему одеялом, и нет подле ни одной доброй малиновки, которая укрыла бы его листьями.

– Я это просто ненавижу! Надо было сделать что-нибудь ужасное с женщиной, которая это придумала! – раздраженно воскликнула Пэтти, расшвыривая груду веселых, пестрых лоскутов, которые разноцветным вихрем разлетелись по ковру. Словно смерч и радуга вдруг затеяли потасовку.

Сидевшая на ковре киска с суждением девочки была решительно не согласна. Правда, внезапный шквал сперва заставил ее подпрыгнуть, играючи, но затем она вальяжно разлеглась на красном квадратике, размурлыкалась, заморгала от удовольствия желтыми глазами, выражая всем своим видом, как благодарна за уютную подстилку, эффектно подчеркивающую белизну ее шерсти. Пэтти ее поведение рассмешило, и она, уже не столь раздраженная, осведомилась у тети Пэн:

– А ты разве сама не считаешь это занятие жутко скучным?

– Бывает. И тем не менее не стоит пренебрегать лоскутным шитьем, дорогая. Мы должны добиваться наилучшего результата с тем, что оказалось у нас под руками.

– «Добиваться»? – широко распахнула глаза изумленная племянница.

– Вся наша жизнь сшита из лоскутов, – продолжила тетя. – И от нас самих во многом зависит, как мы ими распорядимся. Надо ведь постараться, чтобы темное перемежалось ярким и полотно нашей жизни вышло в итоге красивым, правильным и аккуратным.

«Ну вот, теперь она меня еще и поучать взялась», – подумала Пэтти, но без особой досады. Наставления тети Пэн ей скорее нравились, потому что любую мораль та преподносила в забавной форме, а кроме того, тетя была до того хорошей и правильной, что племянница даже мысленно не смогла бы сказать ей: «Хватит читать нам нотации, мэм. Вы ничем нас не лучше».

– Я дала тебе множество лоскутов, чтобы проверить, как ты их распределишь. Для меня это то же самое, что прочесть твой дневник. Я ведь по сочетанию лоскутков в квадратах сразу пойму, с какими чувствами ты трудилась. – И тетя кинула выразительный взгляд на ковер, усыпанный разноцветными обрезками ткани.

– Да неужели? Ну что ж, давай попробуем прямо сейчас. – Девочке не слишком-то верилось, что такое возможно.

Тетя, вооружившись длинной линейкой, постучала по тусклому мятому коричнево-лиловому квадрату:

– Выглядит как дурной день, не правда ли?

– Именно. Я его в понедельник шила. Тогда абсолютно все шло наперекосяк, и мне безразлично было, что у меня получится, – отозвалась племянница, не понимая, каким образом тетя определила это по нескольким соединенным вместе лоскутам.

– А вот красивый бело-розовый сшит очень аккуратно. День тогда наверняка выдался для тебя хороший. Бойкое сочетание синих, красных и желтых фрагментов, которые ты скрепила крупными стежками, говорит о том, что ты тогда от души веселилась. Над запятнанным квадратом, определенно, пролиты слезы. Этот, с яркими цветами, рассказывает о дне, полном хороших планов, которые самым чудесным образом осуществились. А вот тот, который ты так изящно сшила из лоскутов со звездочками, крапинками и крохотными листиками, явно изготовлен с мыслями о появившейся у вас дома прелестной малютке.

– Да ты, тетя Пэн, настоящая фея! – выдохнула пораженная Пэтти. – Каким чудом тебе удалось разгадать? Ведь все действительно именно так и было. Теперь мне лоскутная эта работа даже, пожалуй, нравится.

И, встав на колени, она начала аккуратно подбирать с ковра уже сшитые части будущего одеяла и лоскуты, до которых руки еще не дошли, приглядываясь к тому и другому совсем по-новому.

– Ну, я же вижу, что творится вокруг, а остальное могу домыслить. И мне становится ясно, что происходит у вас, молодежи. Полагаю, по лоскутному одеялу, которое ты сошьешь, можно будет так же верно, как по дневнику, оценить твои достижения и просчеты, увидеть, что тебе нравится, а что – нет и чего ты в жизни хочешь добиться. Проверь, сколько терпения, упорства и доброй воли сможешь в эту работу вложить. И если старание твое будет искренним, в каждом квадрате воплотится какой-то урок или история, которые послужат тебе, лежащей под своим одеялом, одни – утешением, а другие – назиданием, – сказала тетя Пэн, одновременно и развлекая племянницу, и стремясь ее вдохновить на нечто гораздо более важное, чем старое доброе лоскутное шитье.

– Не знаю, получится ли у меня, – ответила девочка.

Все с ковра уже было подобрано, кроме красного квадрата, на котором лежала кошка. Пэтти подняла и его, но не грубо выдернув из-под мурлыки, а сперва нежно пересадив ее себе на колени, чтобы киска не обиделась.

– Ну вот, – изрекла наблюдавшая за ней тетя Пэн. – Красный кусочек доброты уже налицо.

Пэтти, смеясь, погладила белоснежную Матушку Банч.

– Кажется, я понимаю теперь. Мне нужно как следует потрудиться, и тогда видная глазу работа напомнит о том, чего глазом не различишь.

– Любое дело, пусть самое маленькое и обыденное, приобретает глубинный смысл, если справляешься с ним умело и с удовольствием. И чем скорее осваиваем мы искусство вверять лоскутному шитью свои радости и тяготы, заботы и устремления, тем глубже задумываемся о том, кто мы есть, умеем ли утешать и поддерживать ближних, становясь им при необходимости надежной опорой.

– Но ты же именно такая и есть, тетя Пэн. – И Пэтти протянула руку с исколотым от неумелого шитья пальцем навстречу тетиной, крепкой, доброй, готовой без устали помогать и поддерживать.

Тетя, взяв пухленькую ручку племянницы в свою, улыбнулась, однако лицо ее стало серьезным, когда она проговорила:

– Знаешь, прежде женщины иногда собирались, чтобы шить одеяло вместе. Каждая делала свою порцию квадратов, а потом их сшивали, и одеяло у них выходило похожим на собранные под одной обложкой дневники сразу нескольких людей. Ну а мы с тобой попытаемся создать твой дневник за тот месяц, что ты проживешь у меня, дожидаясь, когда тебя позовут домой, где тебе предстоит встреча с мамой и новорожденной сестричкой.

– Да, я хочу попытаться, – крепко пожав тетину руку, произнесла девочка, и ей вдруг действительно захотелось стать очень хорошей, а старомодное занятие приобрело в ее глазах заманчивые черты, пусть многие и считали его докучливым и утомительным.

На том и порешили. Квадрат, который сшила в тот день Пэтти, радовал глаз, потому что за работой на нее снизошло вдохновение и трудилась она, мечтая, чтобы даже очень хорошие дети приняли ее за образец, если захотят сделаться еще лучше.

На другой день пылу у нее несколько поубавилось. Спеша вернуться к игре, шила она кое-как, не придавая особенного значения своей небрежности, а день спустя и вовсе с отвращением разорвала получившийся квадрат пополам.

– Ну и стоит ли так надрываться только ради того, чтобы быть хорошей и аккуратной? – проговорила она при этом в сердцах.

Тетя Пэн, взглянув на нее, ограничилась требованием сперва починить разорванное, затем доделать квадрат и отправить его к остальным готовым. Вечером, уже в постели, Пэтти усовестилась, что работа у нее пошла так скверно, и решила отныне проявлять больше терпения за шитьем. Иначе мама, увидев готовое одеяло, сразу поймет, что к чему.

Конечно же, Пэтти и дальше не посвящала лоскутным квадратам все свое время. Ей ведь еще нужно было делать уроки. И веселилась она, и играла вдоволь, как любая живая, нормальная девочка ее лет. Однако, едва наступал час шитья, ей немедленно вспоминался разговор с тетей Пэн. И, трудясь над очередным квадратом, она не переставала думать, вправду ли та способна определить по нему, задался или нет у племянницы день? Ей не терпелось это проверить, но тетя отказывалась читать одеяло до того, как будет оно доделано.

– Тогда все твои дни и проявятся для меня очень ясно, – с загадочным видом уверяла она.

Пэтти чувствовала здесь какой-то подвох, но в чем он заключается, понять ей не удавалось, а стопка сделанного тем временем росла, приближая день завершения лоскутного дневника под названием «Жизнь Пэтти». О своем состоянии в часы шитья Пэтти особенно не задумывалась, но они явственно на нее влияли, и она стала их называть «часами совести».

Однажды, едва начав шить, она сказала себе: «Знаю теперь, как поставить в тупик тетю Пэн. Она уверена, что любые мои проделки обязательно отразятся на квадратах. А я вот сейчас постараюсь, сделаю вот этот квадрат как можно лучше и ярче. Посмотрим тогда, догадается ли она о моей утренней проделке?»

Тут следует вам сообщить, что у тети Пэн жил в клетке кенарь по имени Твидл-Ди, и этому кенарю каждый день дозволялось для его удовольствия немного полетать свободно по комнате. Матушка Банч была к нему расположена и его жизни не угрожала, хотя он частенько вводил ее в искушение, прыгая прямо перед кошачьим носом. Пэтти нравилось наблюдать за веселым кенарем. Он постоянно выделывал что-нибудь смешное. Тем утром Твидл-Ди здорово ее насмешил, пытаясь улететь вместе с шалью. Привлекла его, собственно, не сама шаль, а бахрома на ней, поскольку, выпущенный из клетки, он тут же пытался построить себе гнездо, и бахрома ему, видимо, показалась прекрасным строительным материалом. Но, потянув за нее, Твидл-Ди поднял шаль целиком, под ее тяжестью свалился на спину, дрыгая лапками в воздухе, но и тут не оставлял попыток оторвать бахрому. Наконец силы его иссякли. Он сдался, отвоевав себе всего одну ниточку.

Брать кенаря в руки или гоняться за ним, когда его выпускали, Пэтти категорически запрещалось, хотя проверить, что он почувствует, когда она его схватит, ей очень хотелось. Когда Твидла-Ди постиг конфуз с шалью, в гостиной, кроме девочки, никого не было, и желание оказалось сильнее предостережений. Едва кенарь с чуть склоненной набок головой и громким чириканьем дерзко запрыгал по скатерти, Пэтти поймала его. Он с яростью принялся ее клевать, но она все равно удерживала его с минуту, а потом надела ему на голову свой наперсток. Кенарь в нем преуморительно выглядел. Пэтти расхохоталась. Тут-то и удалось ему вырваться. Она снова попробовала поймать его, промахнулась, но – о горе и ужас! – желтый хвостик его остался в ее кулаке. Пэтти застыла с зажатыми в руке желтыми перьями и смятением на лице. Потрепанный и подавленный Твидл-Ди удалился в клетку. Больше в тот день он не пел, а Пэтти, спрятав вырванные у него перья, никому ничего не сказала.

«Тетя Пэн ведь до того близорукая, что наверняка не заметит, а даже если заметит, решит будто Твидл-Ди линяет. И вообще, у него скоро новый, красивый хвост отрастет», – успокоила себя девочка.

Так, может, и вышло бы, если бы не открытое окно для подачи пищи из кухни, на которой как раз находилась тетя Пэн. Но Пэтти не обратила на это внимания. Квадрат у нее получился донельзя аккуратный, сине-желтый. Очень гордая собой, она убрала работу, с нетерпением гадая, что скажет о нем тетя Пэн, когда примется за чтение готового одеяла.

На другой день Пэтти не удержалась от нового искушения. Забредя в кладовую, она увидела большой поднос со свежими булочками. Перекусывать между основными приемами пищи в доме не разрешалось, и уж тем более сладким или горячей выпечкой. Пэтти запрет был прекрасно известен, однако соблазн пересилил. Булочка с красивой сливой посерединке оказалась слишком заманчивой, чтобы перед ней устоять. Миг – и она, словно сама собой, перекочевала с подноса к Пэтти в карман, а затем девочка унеслась в сад и, спрятавшись за большим кустом сирени, съела ее. А была булочка только что вынута из духовки и оказалась такой горячей, что сперва обожгла Пэтти рот и горло, а затем легла раскаленным углем в животе. Пэтти потом долго было не по себе.

– Отчего ты все время так тяжко вздыхаешь? – поинтересовалась тетя, когда они сели шить.

– Чувствую себя как-то неважно.

– Что-нибудь съела? Может, горячую выпечку?

– Нет, мэм. Я никогда такого не делаю. – Теперь племянница ощутила тяжесть булочки не только в животе, но и на совести.

– Пара капель нашатыря на стакан воды приведут тебя в норму.

Лекарство было накапано тетей и принято племянницей. Живот болеть перестал, но совесть не успокаивалась, а признаться в обмане и жадности девочка не решалась.

– Между этими зелеными квадратами нужна белая вставка, – сказала тетя старательно отшивавшей свою дневную порцию девочке.

– Зачем? – удивилась Пэтти тетиному вмешательству.

– Будет красиво сочетаться с квадратами по углам центральной части.

– Хорошо. Так и сделаю. – И Пэтти продолжила шить, недоумевая, почему тетя не только подправила ее сочетание цветов, но и странно вдруг захихикала, когда убирала бутылочку с нашатырем.

Так квадраты, сопутствующие обеим проделкам, попали в будущее одеяло, но там оказалось и много других, отмечавших очень хорошие дела. И ни один не миновал внимания наблюдательной тети Пэн.

В окне дома напротив Пэтти часто видела девочку, которая то играла со старой куклой, то склонялась над потрепанной книжкой. На улицу девочка никогда не показывалась, никогда не бегала, и Пэтти, часто за ней наблюдавшая, стала догадываться, что та чем-то больна. Такая худая, бледная, грустная и слишком уж примерная, тихая. Пэтти однажды принялась строить ей рожи, просто так, шутки ради, но девочка ей ответила столь добродушной улыбкой и так приветливо закивала, что шутнице сделалось стыдно.

– А эта девочка за окном, она бедная? – наблюдая очередной раз за соседкой в окно, спросила Пэтти.

– Очень бедная. Мама ее – белошвейка и берет на дом работу, а девочка хромая, – пояснила тетя, не отрываясь от письма, которое в этот момент писала.

– Эта ее кукла… На самом деле это просто обвязанная веревкой старая шаль, – заметила, приглядевшись, племянница. – И книжка, по-моему, у нее всего одна. Интересно, не захотела бы она, чтобы я пришла с ней поиграть?

С этими словами Пэтти поставила на подоконник свою большую куклу и принялась кивать больной девочке. Та, без труда поняв ее знаки, даже запрыгала от радости на своем стуле.

– Можешь пойти познакомиться с ней, если хочешь, – продолжая писать, разрешила тетя.

Племянница ничего не ответила, однако позже этим же днем воспользовалась полученным разрешением, решив таким образом проверить, будет ли тетей распознан потом по квадратам добрый поступок. Засунув под мышку кукол: Бланш, Августу, Арабеллу и Мод, Пэтти схватила одной рукой свою лучшую книгу с картинками, а другой, уже по пути, нарвала в саду букетик из выращенных ею самой цветов, затем перебежала через дорогу, постучалась в дверь и храбро поднялась по лестнице.

Миссис Браун, белошвейки, дома не оказалось. Лиззи, одинокая и несчастная, коротала день у окна.

– Здравствуй! Как поживаешь? Меня зовут Пэтти. Живу вот там, напротив, и пришла с тобой поиграть, – весело объявила гостья.

– А ты как поживаешь? Меня зовут Лиззи, и я очень рада тебе. Ой, какие красивые куклы!

И вскоре девочки принялись играть, до того увлеченно и с таким удовольствием, словно были уже давно и близко знакомы.

Бедной Лиззи казалось, что в ее унылую комнату припожаловала не иначе как фея, до того озарилось пространство вокруг цветами, прекрасными игрушками, яркими картинками в книжке и лучезарными улыбками. А сама «фея», глядя на искалеченные ноги новой подружки, познавала радость участия и была счастлива тем оживлением, которое все явственнее читалось на худеньком лице Лиззи, поглощенной игрой и беседой. «Это было очень приятно, – призналась впоследствии Пэтти. – И так хорошо сделалось на душе… Мне очень понравилось».

Они провели вместе целый час, и Лиззи почудилось, что озаривший комнату фейский свет не померк даже после того, как Пэтти унеслась вприпрыжку домой, гадая, удастся ли проницательной тете определить по сегодняшним квадратам, чем была занята племянница.

Тетя сидела в кресле. Едва увидев Пэтти, она простерла к ней руки с таким грустным видом, что девочка испугалась:

– Что с тобой? Ты не заболела?

– Нет, милая. Но узнала очень печальную новость. Сядь-ка ко мне на колени, и я постараюсь тебе рассказать.

– Мама умерла? – На румяном лице племянницы отразился ужас.

– Нет, слава Господу. Но милая новорожденная малышка прожила с нами всего лишь неделю, и больше мы в этом мире ее никогда не увидим.

Девочка с горестным криком прижалась к тете, выплакивая на любящей груди первое в жизни настоящее горе.

– Я так мечтала о маленькой сестричке… Так полюбила ее… Так радовалась, когда она появилась… А теперь, значит, я даже ни разу ее не увижу. У меня не будет сестры даже на один день. Как же мне горько… Как это вынести? – говорила она сквозь слезы и всхлипы.

– Подумай о маме и наберись храбрости ради нее, – ласково проговорила тетя, вытирая слезы племяннице и самой себе.

– И одеяло ведь я хотела сшить для малышки, а теперь в нем нет никакого смысла. У меня духу не хватит его закончить.

При мысли, сколько любви, стараний, надежд кануло в никуда, она разрыдалась еще сильнее.

– А я вот уверена: мама твоя очень хотела бы его увидеть. Поверь уж мне, не стоит сейчас сдаваться. За работой тебе станет легче. Попытайся как следует завершить начатое, и ты об этом не пожалеешь. Прольем в темноту беды немного смиренного света, терпеливо вплетая и то и другое в лоскутное полотно твоей жизни. Разве не так будет лучше всего, моя милая?

– Я попытаюсь, – только и смогла выговорить девочка, вложив всю любовь к тете и благодарность за сочувствие и поддержку в поцелуй дрожащими губами.

А затем они долго говорили о дорогой усопшей, которая, лишь успели сердца их проникнуться к ней любовью, ушла, оставив всех близких скорбеть о своей утрате.

Пэтти старалась мужественно перенести свою первую в жизни беду и следующие два дня неплохо держалась, но потом наступил час шитья, и красивое одеяло мигом напомнило ей, что колыбель, для которой оно предназначалось, пуста. Как тут удержишь слезы? На множестве лоскутов остались потеки от них. Пэтти оплакивала свою мечту. Скольким подсказанным любовью планам на будущее, которых настроила она уйму в ожидании встречи с сестренкой, не суждено было сбыться. И эти мечты вместе с горем воплощались в новых ее квадратах. А следы слез на ткани лишь сообщали ее композициям особую выразительность и красоту для всех посвященных в то, кем и в какой момент они составлялись. Оберегая достоверность щемящего этого дневника, тетя Пэн даже не подправляла неровные швы. Они ведь не от небрежности такими получались, а оттого, что очередь доходила до лоскутов с нежным цветочным рисунком, оставшихся от вещей, которые шили для малышки. Стоило Пэтти на них взглянуть, как голубые ее глаза подергивала пелена, а иголка в пальцах начинала подрагивать.

Лиззи, прознав о беде, приковыляла, полная сочувствия, на своих костылях, стремясь утешить горюющую подругу при помощи единственного своего сокровища – черного кролика.

Но еще сильнее ободрила Пэтти Матушка Банч. В тот самый первый скорбный день, когда девочка потерянно бродила по дому, киска, подбежав к ней, ухитрилась бессловесным, но вполне понятным образом увлечь ее за собой. Пэтти послушалась настоятельного приглашения и не пожалела. В сарае ее ожидал прекрасный сюрприз – четверо упитанных, белых как снег котят с весело торчащими серыми хвостиками. Едва появилась Матушка Банч, как котята разлеглись вдоль ее пушистого брюшка, а она начала гордо мурлыкать, и в желтых ее глазах светилось довольство.

Целый час пролежала Пэтти, прижав голову к Матушке Банч и нежно поглаживая очаровательных Банчей-младших, а те пищали, кувыркались, распластывались, шаря лапками с нежными розовыми подушечками. И это стало для нее тем утешением, в котором она тогда больше всего нуждалась.

Сколько угодно можете мне говорить, что миссис Банч ничего не знала о кончине малышки и не старалась подбодрить свою хозяйку, руководствуясь материнским чутьем, я решительно вам не поверю. Ибо вечером, когда Пэтти лежала на ковре в гостиной и слушала, как тетя Пэн поет, по соломенному половичку пронеслось белоснежное облако, уронив возле самой щеки девочки мягкий теплый комочек и громким урчанием с предельной ясностью сообщив о цели своего визита: «Я понимаю, моя дорогая, сколь грустное выдалось для тебя время, поэтому принесла сюда самого лучшего из своих малышей, в надежде, что с ним тебе станет полегче». И Матушка Банч принялась умываться, а Пэтти обняла маленькую Снежинку и, лаская ее, осушила слезы.

А затем ей явилась еще одна радость. От мамы пришло письмо с известием, что дочь ждут домой на неделю раньше назначенного первоначально срока.

– Мне очень жалко тебя покидать, тетя Пэн, но так приятно, что меня ждут дома. И я ведь теперь у мамы единственная. Нам обязательно надо скорее управиться с одеялом. И оно должно выйти совершенно великолепным, чтобы стать для мамы приятным сюрпризом. Как ты считаешь, у нас получится? – И Пэтти принялась спешно раскладывать уже сшитые квадраты.

До завершения не хватало всего нескольких штук.

– Я должна найти что-нибудь яркое, – ответила тетя. – Вот этот белый лоскут со звездой поместим в центре синего. Прекрасный получится квадрат для середины одеяла, а ты можешь пока сшивать полосы для окантовки. И сейчас подыщу какой-нибудь завершающий лоскуток, – принялась она шарить в своих сумочках и узелках.

– Я знаю! У меня кое-что есть! – воскликнула Лиззи, которая сидела в гостиной, с большим интересом наблюдая за их работой.

С этими словами она торопливо унеслась на своих костылях и очень быстро возвратилась, принеся сверток.

– Вот, – с гордостью развернула она его. – Я давно уже получила это от мамы, но у меня никогда не было такого одеяла, а для вашего это очень даже пригодится. Такого вощеного ситца сейчас не купишь. И я рада, Пэтти, что он у меня оказался.

– Какое великолепие! – воскликнула та.

И ситец действительно пришелся как нельзя кстати. Бело-розовый, с набивкой из крохотных птиц, животных, бабочек и пчел, которые будто бы бродили или порхали среди цветов. Тона чистые, но мягкие. Тетя Пэн захлопала в ладоши. А племянница ее, обняв подругу, объявила, что теперь одеяло уж точно станет идеальным.

Миссис Браун тоже включилась в работу над ним, настояв, что на время возьмет его и простегает, когда все квадраты будут скреплены в полотно. Пэтти с благодарностью помощь приняла, так как собственного умения для стёжки ей явно не хватило бы.

Готовое одеяло миссис Браун принесла только утром, и Пэтти сразу увидеть его не смогла, потому что оно было мигом отправлено тетей в багаж, со словами: «Нам уже выезжать пора. Посмотрим все вместе, когда покажем его твоей маме».

И племянница, торопясь поскорее попасть домой, согласилась.

После благополучного путешествия, встречи с мамой, объятий, слез и сожалений о малышке наступила очередь вручить матери одеяло, которое ей показалось великолепным. «Мне так уютно будет под ним отдыхать на диване», – глянула она с улыбкой на дочь.

Если бы феи и впрямь существовали, Пэтти ни на секунду не усомнилась бы, что это они потрудились над одеялом, пока оно было у миссис Браун или ехало в багаже. Ибо ровно посередине белой звезды возникли прорисованный тонкими линиями с помощью несмываемых чернил херувим, с маленьким тельцем, крупной головой и широкими крыльями, а также стишок под ним:

По углам от этого центрального квадрата появились другие рисунки с подписями, которые Пэтти обрадовали и одновременно повергли в смущение. Под весьма аппетитно изображенной булочкой значилось:

На белом лоскуте бесхвостая птичка с возмущенно разинутым клювом вещала:

Следующий рисунок со стихотворением смутил девочку меньше. Под букетом цветов, изображенным столь мастерски, что, казалось, даже благоухание их можно было почувствовать, значилось:

На последнем из разрисованных квадратов сидела за шитьем кудрявая девочка. Крупные, как стеклянные шарики, слезы скатывались из ее глаз по щекам, бежали по коленям, но, не достигая пола, оказывались в руках у миниатюрных фей, и те бережно уносили их, словно огромную ценность.

– О тетя! Что все это значит? – озадаченно проговорила племянница, то с улыбкой, то со смущением разглядывая рисунки и читая стихи под ними.

– Это значит, дорогая, что независимо от твоей воли все хорошее и плохое, что ты совершала, запечатлелось здесь и из сшитых тобой квадратов сложились истории. И про булочку, и про оторванный хвост, и про цветы для бедной Лиззи, и про твою беду. Из таких же лоскутов, собственно, и состоит наша жизнь, хотя мы и не всегда способны увидеть это столь же ясно, как на лоскутном одеяле. Невидимые руки запечатлевают наши достоинства и недостатки, достижения и просчеты. Рано или поздно нам предстоит дать в них отчет, и мы должны стараться, чтобы одеяло нашей жизни было радостно читать любящим глазам.

Пэтти очень внимательно это выслушала, а мама, накинув на себя лоскутное одеяло, крепко прижала ее к себе и произнесла почти шепотом:

– Знаешь, милая моя дочка, если каждый последующий год твой станет подобен такому вот одеялу, как это, я не побоюсь читать твои лоскутные квадраты и ты станешь лучшим моим утешением.

Есть нечто фатальное в том, с какой неизбежностью настигает пишущего замысел книг о путешествиях. Убеждайте себя в бесперспективности замысла, твердите по сто раз на дню, сколь бессмысленно рассказывать о заезженном до невозможности и набившем оскомину, терзайтесь сомнениями, потянется ли хоть чья-то рука к подобной книге, все равно покой на вас снизойдет не раньше, чем она будет вами дописана и ляжет на прилавки книжных магазинов.

Свои рассказы нижеподписавшаяся зануда постаралась из милосердия к мукам многострадальной публики сделать как можно короче и веселее, избегая по мере сил упоминания размеров любых церквей, численности населения любых городов, пространных описаний знаменитых мест и сосредоточиваясь только на тех событиях, проблемах, приключениях и переживаниях, которые связаны непосредственно с тремя ее путешественницами.

Главная роль отведена мисс Лавинии, потому что она давний и близкий друг автора и ее суждения по тому или иному поводу ему было выяснить легче, чем, быть может порой не менее интересные, – двух молодых особ, которые вместе с ней пронесли свои узелки из шалей.

– Первого февраля мы, все трое, отправимся из Бостона в Мессину на маленьком, перевозящем фрукты судне «Оса». Путь, вероятно, займет у нас месяц, если где-нибудь нас не настигнут штормы, как случилось со мной, когда каждую ночь ветер рвал паруса, а мы львиную долю пути стояли на головах, – сказала Аманда, складывая решительно и невозмутимо карты.

– Ура, это будет весело! – воскликнула Матильда, размахивая над головой дорожным несессером.

Лавиния, в отличие от нее, с трагическим стоном рухнула на кровать, вне себя от ужаса перед подобным путешествием.

– А ты лучше представь-ка себе не шторм, дорогая моя старушка, а целительный воздух, сицилийские апельсины, цветы, а затем – восхитительный месяц, а то и два, в Сорренто, где нет ни восточных ветров, ни слякоти, ни весенней генеральной уборки. Мы будем там веселиться и станем пышными, как молочницы, – принялась ободрять ее бойкая Аманда.

– Ты обещала поехать с нами, и если отступишь, то мы пропали. Как нам без такой мудрой дуэньи? А на кровати валяться можешь с тем же успехом в Европе. Уверена, что Европа пойдет тебе только на пользу, – подхватила Матильда.

– Свое обещание я сдержу, но вы похороните меня в Атлантике. Выбор, конечно, за вами, только не надейтесь, что измученная старая развалина вроде меня, которой даже смотреть на парусник страшно, выдержит тридцать дней стояния на голове и тридцать ночей бешеной гонки, когда ветер рвет паруса, а судно, кренясь и качаясь, несется сквозь три океана, один ужасней другого, – в отчаянии проговорила Лавиния.

Ее собеседницы ничего не успели еще ответить, как мальчишка-посыльный вручил Аманде записку, прочтя которую та тут же объявила:

– «Оса» не берет на борт пассажиров, а этой весной других фруктовых судов не предвидится.

– Как жалко! – расстроилась Матильда.

– Спасена! – возликовала Лавиния.

– Будьте уверены, раньше ли, позже ли, но мы все равно отбудем. Пусть даже мне придется самой купить судно и встать у штурвала, – заявила Аманда с упрямой решимостью взять верх над неблагоприятными обстоятельствами.

И последовал месяц, исполненный планов, хлопот и волнений, на протяжении которого Аманда боролась за успех, Матильда металась между надеждой и разочарованием, а Лавиния уподобилась волану для игры в бадминтон, ожидающему, куда отправит его ракетка судьбы.

– Ровно через неделю, считая от сегодняшнего дня, мы отплываем с компанией друзей из Нью-Йорка в Брест на французском пароходе «Лафайетт». Вы готовы? – осведомилась Аманда, одержав наконец победу над неблагоприятными обстоятельствами.

– Но мы же планировали в Италию ехать, а не во Францию, – удивилась Матильда. – Это и проще, и дешевле. А теперь получается дорого, и претензий больше, и гораздо севернее, чем нам хотелось.

– А все из-за того, что вы решили взять с собой меня. Пускаясь в дорогу с Ионой[10], добра не ждите. Может, я лучше останусь дома, а вы совершите славное путешествие? – предложила Лавиния, желавшая покидать постель не больше, чем устрица – свою раковину.

– Никаких возражений. Мы едем. Жизнь ожидает нас или смерть, доплывем мы или нас поглотит морская пучина, но я жду вас первого апреля в полной боевой готовности, – сказала непоколебимая Аманда.

– Да уж, подходящий денек для трех одиноких женщин, чтобы пуститься в погоню за здоровьем и удовольствиями, – простонала Лавиния из развала подушек.

– Вот и прекрасно. На этом я с вами прощаюсь и предполагаю увидеть в назначенный день.

– Пощадите! – исторгла новый тоскливый стон страдалица.

– Не беспокойся, я доставлю ее, – заверила бодро Матильда, вытаскивая перегородки-полочки из огромного сундука.

Как у них это вышло, сестры и сами толком не поняли, но неделю спустя они оказались совершенно готовы, оставалось только сидеть и принимать подарки, которыми их осыпали по доброте душевной со всех сторон. Шесть прекрасных дорожных несессеров теперь висели у них на стенах, флаконы с нюхательными солями, по одному на каждую, стояли возле кроватей. Рог изобилия изверг на них конфеты, шерстяные вязаные пледы, карманные фляжки, путеводители, игольницы, охапки букетов и огромный торт с их именами, написанными крупными красными и синими буквами.

Дружественные умелые руки вооружились иголками и наперстками ради них. Даже джентльмены, коих насчитывалось в доме восемь, заразившись бациллой предотъездного помешательства, подрубали края носовых платков для Мат, вышивали монограммы на полотенцах, а одно благородное существо, сняв сюртук и засучив рукава, тщательно обвязало сундуки и чемоданы путешественниц веревками.

Канун отъезда был ознаменован прощальным ужином, во время которого даже печальная Лавиния сумела настолько выбраться из пучины уныния и приободриться, что грациозно и весело станцевала джигу.

Преданные домочадцы, все как один, поднялись на рассвете, чтобы сперва разделить с отбывающими ранний завтрак, а затем таскать их багаж, бегать взад-вперед, раздавая от всего сердца последние пожелания и напутствия, аплодировать отбывшему экипажу и тут же, следом за ним прибыв на вокзал, вновь пожать пожатые уже возле дома руки, высказать уже высказанные пожелания и выжать пропитанные слезами носовые платки, когда поезд унес наконец Мат и смирившуюся Лавинию к месту встречи с Амандой.

На промежуточных остановках в купе сестер врывались очередные друзья, и снова следовали подарки, рукопожатия, поцелуи, добрые пожелания и благие пророчества до той самой поры, пока, одаренные улыбками, слезами, нюхательными солями, плащами, книгами, гетрами и ухитрившиеся среди всего этого пообедать, они распрощались сердечно с последним дружественным лицом и доехали до Нью-Йорка.

– О, что за дивный аромат! – воскликнула никогда дотоле не путешествовавшая Матильда, когда они ступили на палубу «Лафайетта» и оказались окутаны запахом моря и дегтя.

– Подожди с восторгами до завтра, – с мрачным видом выдохнула Лавиния.

На судно их прибыло проводить еще одно дружественное лицо (назовем его Номер Десять); и пока Мат под его неотступной и несколько обременительной опекой осматривала судно, Лавиния с застывшей стоически-вымученной улыбкой принялась наводить порядок в каюте.

Убрав все ненужное, она достала и разложила халаты, тапочки и носовые платки. Ей пришлось уже дважды пересечь океан, и былой опыт заранее ввергал ее в состояние мудрой печали.

К восьми она легла, и даже появление десять минут спустя Аманды с компанией веселых друзей не выманило осмотрительную старую деву из ее норки. Ночь представлялась ей слишком холодной и неуютной для вылазок, да и пароход виделся подлинно вавилонским столпотворением.

– Это было восхитительно. Мне жаль, что тебя с нами не было, Ливи. Мы ужинали, пели, рассказывали друг другу массу всего интересного и вообще всячески веселились. На пароходе множество очень славных людей. Путешествие нас ожидает великолепное. Встану, пожалуй, завтра пораньше, надену алые чулки, новые ботиночки, прелестный матросский костюм и замечательно проведу весь день, – пылко объявила Аманда, когда возвратилась в полночь, лелея перед сном самые радостные и заманчивые планы на ближайшее будущее.

– О дитя неразумное, велики же твои иллюзии насчет «жизни на океанской волне»[11], – тоскливо изрекла Лавиния, глядя на стену, где чуть покачивалась на крючках одежда, и мечтая повеситься рядом с ней.

Серым утром она пробудилась от горестных стонов, которые издавала так и не завершившая задуманного с ночи туалета Матильда. Один красный чулок был на ней, другой – нет. Светлые волосы встрепаны. Лицо бледно-зеленое. Руки судорожно сжимают лимон, бутылку одеколона и флакончик с нюхательной солью. Голова опущена. Лоб прижат к прохладному мрамору туалетного столика.

– Ну как, дорогая? Нравится тебе это утро? – полюбопытствовала бесчувственная Лавиния.

– Ох, я, кажется, умираю. Если бы можно было хоть на минуту остановить эту качку. Вот, значит, что такое морская болезнь. Она ужасна, но, полагаю, рано или поздно мне должно полегчать. О да, надеюсь, так и случится, но пока мне все хуже и хуже. Все уже перепробовала. Ни одно средство не помогает. Держи меня! Спаси меня! О, зачем я только поехала!

– Ну как вы тут, мои дорогие? – появилась у них в каюте Аманда, бодрая, румяная и веселая. Морской бушлатик, подобранная юбка и туго натянутая на голову шляпка прекрасно на ней сидели. В плаваниях она ощущала себя не хуже, чем на земле, и никогда не отказывалась поесть.

Каюта ответила ей тоскливым воем и едва выговоренным в бессилии вопросом, как там дела наверху.

– Штормит! – жизнерадостно сообщила Аманда. – То снег, то град, то дождь. Препоганейшая погода, зато мы великолепным стилем летим прочь от берега.

– Паруса уже начало рвать? – не смея открыть глаза, осведомилась Лавиния.

– Полагаю, около дюжины порвано, – весело проговорила Аманда. – Каждые пять минут встречаются какие-нибудь корабли. Все пассажиры, кроме меня, недомогают и куксятся, и, по всей видимости, нам и дальше будет сопутствовать северо-восточный ветер, – без малейшего сожаления добавила она, лихо покачиваясь в дверном проеме и даже не вынимая для опоры рук из карманов обтягивающего своего бушлата.

Матильда, выронив флаконы и лимон, руки свои в отчаянии заломила, а Лавиния тихо пробормотала слова Пэка из шекспировского «Сна в летнюю ночь», присовокупив к ним строку собственного сочинения:

– Завтрак, леди? – прокричала хорошенькая француженка-стюардесса, гарцуя с чашками, мисками, полными каши, и стопками тостов, которые каким-то образом устойчиво балансировали у нее на подносе.

– Ой, унесите! Я никогда больше не смогу есть, – простонала Матильда, цепляясь за мраморный умывальник, с которого как раз рухнул кувшин вместе со щеткой для волос, в то время как вся обувь на полу затеяла грандиозную самостоятельную прогулку по каюте.

– Не говорите со мной, не смотрите на меня и даже не думайте обо мне по крайней мере ближайших три дня. Ступай, Аманда, и наслаждайся жизнью, а нас оставь на волю судьбы. – С этим трагическим восклицанием Лавиния задернула занавески, отгораживающие ее койку, и скрылась за ними от мира.

О Небо, что за неделя выпала им на долю! Дождь хлестал, ветер ревел. Судно скрипело, взмывая вверх и ухая вниз. Холод пронизывал. От запахов мутило. Сонная одурь днем, дурнота ночью. Еда и питье – коварная приманка, соблазнившись которой тут же в этом раскаиваешься. Общение с окружающими – сплошная боль, жизнь – тяжкое бремя. Лишь мысли о смерти заманчивы, как о желанном, но недоступном избавлении.

Но вот наконец пассажиры начали медленно, мало-помалу выбираться из мрачной бездны. Первые робкие улыбки. Вялые шутки. Опасливое и задумчивое ковыряние в дотоле решительно неприемлемой еде. Первые неуверенные попытки подняться на ноги. Кто-то пробует почитать или поразглядывать в зеркале свое позеленевшее за дни шторма лицо. Другие рассуждают о благотворном влиянии морских путешествий на фигуру.

Убедившись, что возвращение к жизни пагубных результатов не возымело, люди набираются дерзости, вновь веселятся, беседуют, наряжаются, кочуют из каюты в каюту, затевают игры. Запахи из машинного отделения и камбуза для их организмов уже не опасны. За обеденный стол садятся они с удовольствием. Словом, вполне уже наслаждаются путешествием, но тут оно и подходит к концу.

Одной лишь Лавинии, похоже, не удалось испытать радости возрождения. Мат давно уже, в алых своих чулках и надетой кокетливо набекрень шляпке, вышла на сцену веселий, а сестра ее все еще не отваживалась покинуть каюту. Заботливая стюардесса Мари кормила страдалицу, вечно бодрая Аманда навещала, стремясь по мере сил влить хоть каплю бодрости в окуклившееся существо, товарищи по затянувшемуся недомоганию из дальних кают слали ей записки.

Мистер Гарри Уолмарс-младший с супругой разыграли для нее в коридоре перед дверью маленький веселый спектакль. Там же прошло несколько вечеринок с сушеным имбирем, стихотворными экспромтами и загадками. Несколько отлеживающихся леди, в надежде поднять ее дух, сочинили маленькую юмористическую газету, которую назвали «Ширальд», во избежание путаницы с «Геральдом»[13], выпущенным с такой же похвальной целью несколькими пассажирами из тех, чьи часы бодрствования проходят за флиртом, картами и вином.

– Это истинные джентльмены, уверяю вас, дорогие мои, потому что, трезвые или хмельные, они с утра до вечера носят желтые кожаные перчатки, курят дорогие сигары и божественно танцуют, – уверяла миссис Твиддл.

Сказано это было в салоне, где вышеупомянутая дама, в мехах и бархате, сидя необычайно прямо и посверкивая пятью бриллиантовыми перстнями, оказывала честь невероятной своей корзине для рукоделия, среди прочего содержавшей восемь пар ножниц, и с удовольствием перечисляла одну за другой болезни, которые ей довелось перенести.

– Завтра мы прибываем, и самое время тебе откопать сокровища, которые ты, старушка-сорока, запрятала, – сказала Мат, появившись на одиннадцатый день путешествия перед задумчивой Лавинией.

– Солнце взошло, – подхватила, просунув голову в дверь каюты, Аманда. – Выйди на палубу и помоги нам с последним выпуском газеты. Согласна? Как ты считаешь, если существуют пароходы с названием «Азия», «Россия», «Шотландия», то почему бы не присвоить нашей посудине гордое имя «Тошляндия»?

Лавиния метнула в нее подушкой, однако неустрашимая Аманда не унялась:

– И вот еще что. Меня смущает раздел «Финансы». Газета женская. Предназначена не для па, а для ма.

– Отлично. Добавь аргумент в пользу превосходства женщины: «Пусть этот лентяй обращается за деньгами не к дяде, а к тете».

– Спасибо! – И Аманда, смеясь, убежала общаться с двадцать пятой по счету закадычной подругой, а Лавиния извлекла из углов и потайных мест деньги, орехи, изюм, книги, печенье и плод собственных литературных усилий, сильно пострадавший от соприкосновения с мылом и маслом.

Крик «Земля!», который раздался следующим утром, побудил пассажиров из числа тех, кто дотоле ни разу не показывался из кают, выползти на палубу. Сходство их с земляными червями, вылезшими после дождика насладиться солнцем, было бы полным, не постарайся они принарядиться и расчесать свалявшиеся на затылках волосы, по-видимому надеясь скрыть таким образом, насколько худо провели время на пароходе.

Французский маркиз с болезненным малолетним сыном, приобретшим благодаря пристрастию к жареной картошке и кислому сухому вину репутацию юного дьяволенка, едва возникнув на палубе, привлек восхищенные взоры славных американцев, которые, как известно, неравнодушны к титулам.

Восстала из небытия испанская оперная дива. Дородная, с шафранового цвета лицом и царственной осанкой, она шествовала в сопровождении щуплого, низкорослого мужа, который заискивал перед ней, словно лакей, и большого пыльного попугая, время от времени ругавшегося почище иного кавалериста.

В углы салона жалось несколько монахинь. Они с явным интересом наблюдали за мирской суетой, однако стоило кому-то к ним повернуться, как головы их склонялись долу, а пальцы принимались усердно перебирать четки.

Таинственная, обильно усыпанная бриллиантами дама в зеленом бархате фланировала по пароходу с потрепанным, безгласным спутником, держась очень гордо, несмотря на множество слухов о раздетых ею до нитки мужьях, украденных драгоценностях, любовниках, ожидающих по ту сторону океана, и разных милых приключениях, героиней которых она стала.

Желтоперчаточные джентльмены с загоревшими до медного цвета носами вышли, одетые великолепнейшим образом. Сами они сходить на берег в Бресте не собирались, но считали себя обязанными принять последнее «прости» от покидающих пароход дам, скорбящих о том, что двенадцатидневный флирт подошел к концу.

– Не люблю пачкаться, но готова встать на колени и расцеловать эту грязь у себя под ногами за то, что ступаю наконец по твердой земле, после того как долго вела жизнь мухи, – с чувством проговорила Лавиния, когда они шагали уже по брестской пристани, направляясь к чему-то вроде амбара, где находилась таможня.

– Теперь садитесь каждая на свой сундук и выкликайте таможенников, пока не подойдут, чтобы досмотреть ваш багаж. Иначе его утащат бог знает куда, – распорядилась Аманда, взявшая на себя роль командира, так как единственная из трех хорошо знала французский язык.

Мат и Лавиния, усевшись на сундуки, попытались исполнить ее приказ, но только зря потратили время и были раздосадованы. Никто из таможенников даже не повернулся в их сторону, хотя мимо страдалиц то и дело проносили багаж других пассажиров, которые гордо шествовали вслед за ним прочь из таможни. Самым же оскорбительным образом повела себя бриллиантовая грешница в зеленом бархате. Ей удалось с помощью пары улыбок улестить самого сурового таможенного чиновника, который пропустил пять ее сундуков даже без беглого осмотра, и она уплыла, кинув напоследок высокомерный взгляд на добродетельную троицу, тщетно молящую о внимании к своему имуществу.

– Нет, я не в силах больше этого выносить, – вскипела Аманда. – Мат, оставайся за сторожа, а мы с тобой, Ливи, сейчас атакуем отряд этих идиотов и не сдадимся, пока кто-то из них не исполнит свои обязанности. – И грозная воительница напустилась на субъекта с кокардами, вцепившись ему в плечо.

Лавиния выбрала жертвой седого офицера, совершенного доходягу, которого и принялась преследовать по-индейски, не говоря ни слова, но крайне настойчиво указывая пальцем на свой багаж, отчего бедняга едва не обезумел. Куда бы ни направлялся он, что бы ни делал, какой бы ни стоял вокруг шум, кроткая дама в годах маячила перед ним. Подобно неутомимому привидению, она всегда оказывалась рядом, приветливо улыбалась, а указующий перст ее пытался привлечь взор таможенника к багажу. Ну и, конечно, доходяга капитулировал, поднял верхнюю полочку в сундуке, увидел множество фланелевых нижних юбок, нюхнул показавшийся ему подозрительным флакон, после чего едва не вычихал весь свой почтенных размеров нос, захлопнул сундук, начертал на нем мелом нечто таинственное, поклонился и торопливо исчез.

Лавиния, торжествуя победу, повернулась к Аманде. Та пребывала в крайней степени возмущения. К ее сундуку никто из таможенников прикасаться не пожелал, из-за того что компания «Америкэн экспресс» по неясной причине скрепила обвязку на нем несколькими свинцовыми пломбами. Прекрасный французский язык Аманды оказался бессилен. Сколько ни пыталась она втолковать таможенникам, что пломбы ничем не грозят их стране и народу, никто из таможенников не решался расстегнуть опломбированный ремень вплоть до появления высшего чина. Тот взял на себя ответственность за столь рискованный шаг.

Пойми тупые его подчиненные хоть один из эпитетов, которыми щедро их награждали на родном языке три прекрасные путешественницы, они бы по крайней мере насторожились, ибо от полного конфуза их отделяли уже мгновения, спустя которые дамы собирались либо сбежать, бросив багаж свой на произвол судьбы, либо утащить его с собой, сметя бешеным натиском все преграды на своем пути. К счастью, великий человек подоспел вовремя.

– Пломбы? Какой пустяк! – отмахнулся он. – Пропустите багаж. Тысяча извинений, мадам, за проволочку.

Мир был восстановлен. Носильщики, до сих пор державшиеся подальше от сундука, который сочли адской машиной, способной взорваться от малейшего прикосновения, теперь к нему ринулись. Их усилиями он вмиг был поднят на крышу омнибуса. После чего они потребовали от леди немыслимо высокую плату за долгое ожидание.

Тут наступил звездный час Аманды, которая продемонстрировала двум другим путешественницам, сколь безгранично ее могущество, и убедила их, что в ее лице они обрели бесценное сокровище. Обустроив Матильду вместе с мелкой кладью внутри омнибуса и велев Лавинии остаться рядом для поддержки, бесстрашная молодая леди дала бой дюжине чернобородых, крикливых и наглых французских синеблузников. Тоном уверенным и спокойным она предложила нахалам за их услуги приемлемую сумму, отказавшись добавить к ней хоть одно су. Напрасно кучера омнибусов грешили против истины, поддерживая носильщиков. Напрасно таможенный стражник, кичась внушительным мундиром, поддакивал им, отпуская дерзкие замечания. Напрасно Мат умоляла из омнибуса: «Заплати ты им поскорей сколько угодно, и уедем, пока не собралась толпа!»

Неукротимая Аманда стойко держалась суммы, которую сочла справедливой. Когда же носильщики отказались эту сумму принимать, попросту положила деньги на столбик, и путешественницы преспокойно уехали.

– Просто не представляю себе, как бы мы обошлись без тебя, – пылко проговорила благодарная Лавиния.

– Вас бы обманывали на каждом шагу, а вы даже об этом бы не догадывались, – ответила Аманда, готовясь к новому бою, на сей раз с кучером омнибуса.

И бой был дан. Недальновидный кучер, не впечатлившись судьбой носильщиков, повез их вместо вокзала в маленькую грязную гостиницу, рассчитывая, что они раскошелятся на обед. Как же он просчитался! Ничто не могло заставить их выйти. Даже уговоры хозяина гостиницы, который сам вышел встречать их у входа. Аманда была непреклонна. И кучеру пришлось везти американок на вокзал, хоть он и прокружил в отместку по всему городу.

Тут последовало новое требование двойной оплаты, но Аманда воззвала к начальнику станции, который, убедившись, что мадемуазель имеет понятие о разумных расценках, обеспечил торжество справедливости, и усталые путешественницы наконец погрузились в вагон. Вскорости они обнаружили, что медленно едут к городу Морле по цветущему, зеленому краю, так не похожему на оставленную ими за океаном Новую Англию, и возрадовались, словно бабочки летним погожим днем.

Поздний ужин напрочь отбил трем путешественницам аппетит блюдом с улитками. Публика поглощала их, как орехи, выковыривая моллюсков иголками из ракушек, а Лавинии, Мат и Аманде казалось, что еда шевелится. Засим последовали ночной отдых, сильно нарушенный оглушительным цоканьем деревянных сабо по рыночной площади, и завтрак. Подан он был жизнерадостным гарсоном. Такого не отказался бы увековечить даже великий Диккенс. Настроение девушек после общения с ним поднялось, и они бодро отправились в Кон-Динан.

Тут, собственно, и начались приключения. До Кон-Динана ехали они четырнадцать миль в ветхом экипаже, запряженном тремя свирепыми лошадками, хвосты которых были заплетены в косички. Управлял этим элегантным транспортным средством горбун, похоже не ведавший осторожности. Экипаж скрипел, кренился из стороны в сторону и с громким скрежетом задевал что-то днищем. Соседями их оказались сонный кюре, без перерыва дымивший трубкой, и болтливый толстяк, исторгавший весьма ощутимое пивное амбре. Это шестидесятилетнее дитя природы говорило без умолку, сообщая попутчицам, что состоит в дружбе с самим Виктором Гюго, а на пиво налегает исключительно ради блестящих коммерческих идей, которые рождаются, когда хмель ударяет в голову. Все было бы замечательно, не рождайся у него от пива, кроме идей коммерческих, много разных других. После каждого нового глотка – а к бутылке прикладывался он часто – в нем разгоралось дружелюбие столь пылкое, что даже не слишком чопорных американок охватило сильное замешательство. От его томных взглядов Матильду бросало в дрожь, вынуждая прятаться за плотной вуалью. Возмущенная Лавиния объявила попутчику, что по-французски не понимает, после чего, приняв позу каменного грифона, сверлила неподвижным взглядом окно, с некоторыми, правда, краткими перерывами, когда с риском вывихнуть себе шею проверяла, не свалился ли на дорогу их тяжелый багаж.

Бедная Аманда, опрометчиво позволив – в ответ на первые, вполне еще невинные знаки внимания пожилого дитяти – втянуть себя в беседу о нынешнем состоянии Франции, стала таким образом единственной его жертвой и не смогла прекратить разговор даже после того, как друг Виктора Гюго повел себя крайне вызывающе, заставляя надеяться, что у гордости французской литературы мало подобных друзей.

Престарелый дитятя читал ей стихи, громко пел песни. Затем перешел к нежным признаниям. И наконец, поднес к губам руку мадемуазель Аманды. Отпрянув и спрятав руки под плащ, она заявила, что в Америке подобные вольности в отношении людей незнакомых запрещены законом.

– О боже! – воскликнул он, бия себя в грудь. – Так прекрасна и так холодна! Снизойдите же до того, кто по сути своей всего лишь дитя. Простите и одарите новой улыбкой, я умоляю!

Но мадемуазель, не желая больше ничем его одаривать, закрыла глаза и, похоже, погрузилась в сон. Седовласое дитя трагически закатило глаза, угостилось новой порцией пива, затрясло головой и, не в силах справиться с обуревавшими его чувствами, забормотало что-то невнятное.

Вид его побудил Лавинию к бдительной слежке. Кого он теперь выберет жертвой? Кому угрожает новый залп его предложений? На кого он нацелился?

Эта бомба с тлеющим запалом и убеждение, что по крайней мере один чемодан остался далеко позади на дороге, мешали дуэнье наслаждаться головокружительной гонкой вверх и вниз по холмам, затеянной безрассудным горбуном, который, кажется, вознамерился добить древнюю свою колымагу.

Но экипаж чудом выдержал, и они наконец остановились у Бретонских ворот, осознав с облегчением, что целы и невредимы, но только по милости Божьей. Именно так и сказал им на прощание друг Виктора Гюго, после чего удалился с поклоном, удрученный сознанием, что совершенно не оценен американками.

Пока Аманда наводила справки в конторе возле ворот, а Матильда наслаждалась видом монументальной арки, увенчанной желтыми цветами, Лавиния принялась наблюдать за пожилой особой, в действиях которой усматривала вдохновляющий пример того, что женщины вправе претендовать на мужской труд.

Сняв с дилижанса колеса, эта представительница женского пола их тщательно смазала, с ловкостью и сноровкой заправского кузнеца закрепила снова на осях, а затем принялась складывать в свою тележку множество ожидавших разгрузки пакетов и свертков. Работала она энергично и жизнерадостно. И хотя было ей никак не меньше шестидесяти, в движениях ее ощущалась легкость, а черные глаза и лицо, напоминавшее румяное яблоко, сияли. Вдобавок у нее сохранились прекрасные зубы.

Одежда бретонки соответствовала местной моде. Белый льняной чепец с жесткими, острыми складками по бокам, яркий платок на плечах и платье синего цвета. Не очень длинное, так что видны были крепкие ступни в черных чулках и аккуратные туфли с ленточками, обхватывающими лодыжки. Серый фартук с карманами и нагрудником завершал этот наряд, сколь живописный, столь и практичный.

Она все еще усердно трудилась, когда появился подросток, тоже с тележкой, и также принялся нагружать ее багажом, но на втором сундуке, видимо слишком для него тяжелом, сдался. Бойкая пожилая особа отодвинула мальчика, легко справилась с сундуком, потом с еще одним и прочей кладью, а затем, взявшись за оглобли, покатила нагруженную тележку так быстро, что трем американкам, достаточно физически крепким, оставалось лишь в изумлении на нее таращиться.

Они увидели ее снова идущей вверх по крутой улице, впереди ленивого мальчика, который вяло плелся со своей гораздо более легкой тележкой, чем та, что бодро катила женщина. На взгляд Лавинии, пожилой бретонке не подобало везти три тяжелых сундука, в то время как у нее самой в руках только зонтик, и она непременно бросилась бы на помощь, сумей догнать это энергичное существо, прежде чем оно остановилось у входа в дом, мастерски развернув тележку точнехонько возле двери. Засим бретонка улыбнулась трем путешественницам и с поклоном им сообщила: «Славная мадам К. сейчас выйдет». И та немедленно появилась, эта добрая душа, чтобы заключить их всех по очереди в дружеские объятия и заверить, что рада поселить их у себя.

Больше того, ради их удобства она перевернула чуть ли не весь свой дом, так как рекомендованы они были ей прежним жильцом, который пользовался ее глубокой сердечной привязанностью.

Пока хозяйка над ними мурлыкала, кладь их со стуком перемещалась наверх. Пожилая бретонка втаскивала по лестнице сундук за сундуком, легко преодолевая два лестничных марша. И как же велики оказались ее удивление и благодарность, когда владелицы багажа, пораженные способностями этого жизнерадостного пожилого Геркулеса в пышном женском чепце, заплатили сумму гораздо бо́льшую, чем полагалось.

Когда она, благословив всех, умчалась со своими тележками, они от хозяйки дома узнали, что восхитительная их носильщица – многодетная вдова, детей своих замечательно воспитала, а на жизнь зарабатывает, доставляя багаж в гостиницы. Силой она обладала необычайной и очень ею гордилась. Похоже, не существовало на свете работы, которая ей оказалась бы не по плечу. Всегда она была бодра, весела и аккуратна и, зарабатывая буквально в поте лица хлеб насущный, никогда не просила помощи. Лавиния, Матильда и Аманда потом часто встречали ее на улицах, вечно куда-то бегущую, что-то тащившую, улыбавшуюся и до того довольную жизнью, словно кто-то незримый постоянно смазывал шестерни и колеса этого несокрушимого организма волшебным маслом.

Мисс Лавинию всегда занимали как вопрос женских прав, так и границы возможностей представительниц ее пола, не позволяющие им, в силу нежной природы, равняться с мужчинами. И вот здесь ей много чему пришлось подивиться. Местные жительницы выказывали умение, силу и независимость в самых неожиданных областях. Они не только вели хозяйство, растили детей и вязали все мыслимые предметы одежды, но и держали магазины, распоряжались торговлей на рынках, чистили улицы, покупали и продавали скот, а также прекрасно справлялись с множеством прочих мужских обязанностей, оставляя сильному полу лишь три занятия, к которым тот, похоже, только и обнаруживал склонность: объезжать лошадей, чинить дороги и напиваться.

Власть женщин на рынках была очевидна, и непривычным к такому американкам многое открывалось впервые. Особенно показателен был свиной торг, который каждую неделю разворачивался на площади перед пансионом, где они остановились. С рассвета и до заката снаружи доносился поросячий визг. Из всех окрестных деревень под бдительной опекой владелиц прибывали тележки с корытами, полными поросят.

Материнское внимание женщин к своему живому товару не ослабевало до той самой поры, пока не перемещался он на длинный ряд прилавков-желобов, протянувшихся вдоль дороги до самой серой стариной башни Анны Бретонской и прекрасного места прогулок за городскими воротами, где когда-то городские стены опоясывал ров.

Обустроившись за прилавком, женщины принимались вязать и работали энергично спицами, пока не возникала покупательница. Тут торговка откладывала вязанье, протянув руку к невинно розовому товару, поднимала за ногу один какой-нибудь экземпляр и под истошные его вопли начинала торг с особой в таком же синем платье и белом чепце, как у нее самой, и столь же горластой. Если сделка заключалась, они ударяли по рукам, лихо хлопая ладонью о ладонь, новая владелица запихивала добычу в мешок и, закинув его, визжащий и извивающийся, за плечо, удалялась примерно с тем же величавым достоинством, с каким британская леди выходит из галантерейной лавки, купив там ленты и пару перчаток.

Более взрослые свиньи прибывали к месту продажи своим ходом на длинных и весьма хилых ногах. Более неприглядное животное, чем бретонская свинья, можно отыскать разве что среди деревянных зверей в игрушечных ковчегах. Тонконогие, худые, с горбатыми спинами и острыми носами, эти жертвы ковыляли навстречу погибели с унылыми воплями, не обнаруживая ни малейшего присутствия духа, пока испытания и тревоги дня не подталкивали их к бунту. Выходки их забавляли рыночную публику, а мисс Ливи, наблюдавшая из окна за происходящим, замечала, насколько ловчее с бунтарями свиного рода управляются женщины. Мужчины упрямцев толкали, пинали, хлестали, но безуспешно. Бретонки же с тем самым тактом, который позволял им управлять и куда более благородными существами, уговаривали, сочувствовали бедным животным и мягкостью тона или другой какой-нибудь хитростью быстро смягчали их замешательство и горе, добиваясь повиновения, к чести своего пола и в доказательство превосходства морального воздействия над грубой физической силой.

Одна приятного вида покупательница, приобретя двух поросят и целый птичник, попыталась их увезти на запряженной ослом повозке, но поросята в мешках завизжали, утки переполошились от их визга, осел взревел и двигаться отказался. Бретонка мгновение поразмыслила и тут же нашла выход. Обвязав горловины мешков вокруг розовых шей, она предоставила поросятам возможность наслаждаться окружающим миром. Те мигом перестали визжать, а следом и утки утихомирились, после чего осел повлек повозку со всей компанией тихо и с достоинством.

В другой раз Лавиния увидала, как только что купленная какой-то женщиной корова была напугана шумом. Обезумев от ужаса, животное принялось скакать самым угрожающим образом. Мисс Ливи в волнении высунулась из окна, готовая уже броситься на помощь хозяйке с бинтами и бренди, поскольку, казалось, корова вот-вот поднимет женщину на рога и подбросит высоко над ветвями лип. Несколько слонявшихся неподалеку мужчин, засунув руки в карманы, наблюдали за поединком, но не пытались вмешаться. Корова и впрямь подняла женщину на рога, изготовясь к решительным действиям. У Ливи вырвался панический крик, а вот бретонка не оробела. Вцепившись в корову, она принялась так энергично ее бранить, что корова, похоже, была только рада опустить ее на землю. Но прежде того, еще оставаясь на рогах, когда впору было бы лишиться сознания, бретонка бросила мужчинам, которые таки двинулись ей на выручку: «Я уж сама как-нибудь слажу со своей коровой, без посторонней помощи».

Это она тут же и доказала, а затем, завязав корове глаза своим синим платком, добилась окончательной покорности, поправила на голове чепец, нюхнула для успокоения табаку и, раскрасневшаяся, но победоносная, покинула поле сражения, естественно с укрощенным животным.

Еще одним интересным зрелищем для трех постоялиц мадам К. стала доставка дров в пансион. Привозили дрова на нескольких подводах, запряженных четырьмя лошадьми каждая. И управлялась каждая подвода не одним, а двумя возчиками, так как эти средства передвижения были громоздкими и неповоротливыми, лошади – норовистыми, а возничие – глупыми. Сцены разворачивались прекомичные. Однажды к дому прибыли сразу три подводы и, соответственно, двенадцать лошадей и шестеро возчиков, все в раздрае, кроме повозок и дров. Двери соседних домов немедленно распахнулись. Женщины, показавшиеся в них, начали давать мужчинам советы. При этом одна мыла листья салата, другая одевала ребенка, третья пряла, а четвертая ухитрялась есть суп, одновременно так бурно жестикулируя, что даже сабо ее дробно постукивали по каменному крыльцу.

Лошади тем временем уже сошлись в вольном бою, возницы орали и ругались, тем самым только усугубляя хаос. И так продолжалось, пока на помощь им не пришла женщина с ребенком. Усадив полуодетого младенца на порог, эта мадонна решительно вклинилась в клубок дерущихся битюгов, каким-то волшебным образом развела упряжки, успокоила самого воинственного из коней, огромного, серого, топотавшего, словно бешеный слон, бросила небрежно возчикам: «Вот так-то, месье» – и пошла натягивать рубашку на свое дитятко, которое в ожидании матери мирно ело землю. Шум стих. Усталые мужчины уселись отдохнуть и покурить.

Далее двум нанятым хозяйкой пансиона крайне целеустремленным бретонцам потребовалась почти неделя, чтобы переколоть на дрова груды корявых бревен. И хватило всего лишь одной усердной женщины, чтобы перенести дрова в подвал, где из них образовалась ее усилиями аккуратная поленница. Женщина трудилась с утра до вечера, позволяя себе прерваться лишь ненадолго, чтобы перекусить похлебкой и хлебом, любезно поданными доброй мадам Коста. Мужчины же останавливались почти каждый час, чтобы покурить и выпить сидра. Им платили по два франка за день, а женщине – полфранка, но, поскольку она не тратилась на сидр и табак, заработанного ей хватило надольше.

Способности этой женщины трех путешественниц поражали. На рынке она появлялась с ребенком на локте, ухитряясь одновременно нести корзину с фруктами, или вести свинью, или управлять ослом, а также погонять овец, удерживать на голове корзину, полную фруктов, и еще крутить веретено. Как ей удавалось с этим управляться, совершеннейшая загадка, но такой уж она была. Вечно занятая, спокойная, невозмутимая, улыбающаяся в толчее рынка и всегда вечерами довольная выручкой.

Еще колоритнее оказались прачки. Живописнейшую картину являли они, когда собирались, шумные и веселые, в забавнейших чепцах, ясными, солнечными днями возле фонтанов и городских водоемов и оживленно судачили, стирая, отжимая и отбивая валиком белье, развешивая его на живых изгородях или расстилая на траве, усеянной множеством маргариток. Румяные, звонкоголосые, с крепкими, мускулистыми руками. Так и виделось, как, возвратясь домой, они с нежностью, несмотря на усталость, подхватывают на руки малыша Жана или малышку Мари.

Но интереснее всех остальных знакомых подобного рода была для наших путешественниц старая матушка Удон. По виду сморщенный листок, а не женщина, в свои девяносто лет она все еще содержала девяностовосьмилетнего мужа. Почти беспомощный, он бóльшую часть времени курил, лежа в постели, пока жена за су в день обдирала ивовую кору, торговала травами, кресс-салатом и всем, что попадало под руку и могло принести хоть какой-то доход. При всем том она очень гордилась своим «хозяином»: и его возрастом, и тем, что он еще вполне в разуме, а главное, его силой. Потому что старый этот тиран время от времени подымался с ложа, чтобы в знак супружеской привязанности поколотить ее.

С каким же довольным видом она рассказывала об этом, похоже наслаждаясь как неугасшими чувствами супруга, так и тем, что он – коли по-прежнему мог сподобиться на битье – еще долго ее не покинет. «Мой Ивон был в молодые годы таким весельчаком. Да, мадемуазель, прекрасным был человеком. И таким красавцем теперь лежит в своей чистой постели с новой трубкой, которую подарила ему мадемуазель. Придите и посмотрите на моего превосходного хозяина, который – в девяносто-то восемь! – такой чудесной силищей обладает».

Три американские мадемуазель зашли, посмотрели, и этого одного раза им оказалось более чем достаточно. Зато они часто и с удовольствием смотрели на снующую туда-сюда верную жену, находя ее любовь несравненно более достойной восхищения, чем сила «хозяина», и не сомневались, что, когда настанет ее час слечь на «чистую постель», добрый ангел воздаст ей за тяжелые девяносто два года покоем и беззаботностью последних дней.

Бретонские женщины не только вершили всеми мирскими делами, но, похоже, куда больше мужчин пользовались благоволением Небес. Францию в тот год настигла длительная засуха, от которой не убереглась и плодородная Бретань.

Аманда, Лавиния и Матильда видели, как процессия женщин во главе с кюре следует сквозь арку городских ворот к кресту Святого Духа, чтобы возле него вознести молитву о долгожданном дожде.

– Но почему среди них мы ни разу не видели ни одного мужчины? – удивилась однажды Лавиния.

– Ах, но они же идут молить Пресвятую Деву, а она лучше слушает женщин, – таков был ответ.

И женские молитвы, определенно, были услышаны. Дожди пошли в тот самый момент, когда над чудесным краем нависала угроза неурожая, и после пролития благословенной влаги снова свежо зазеленели огороды, где трудолюбивые матери посадили капусту, лук и картофель, которыми станут кормить детей своих долгой зимой.

Энергией и трудами великой женщины, графини де ля Гарей, здесь была основана богадельня, и трем путешественницам никогда еще не приходилось видеть столь опрятного и уютного богоугодного заведения. Оно давало приют и лежачим больным, и множеству стариков, которые могли отдыхать среди ухоженных садов или заниматься любимым делом в чистых, светлых комнатах. Замок Гарей лежит в руинах, но память о его добродетельной хозяйке по сию пору жива в этом пристанище, скрашивающем закат жизни бедным, дряхлым и немощным.

Усилиями монахинь создана была бесплатная школа для девочек, и в определенные часы улицы Динана заполнялись стайками девочек с косичками, в круглых шапочках, синих платьях, белых фартуках и платках, накинутых на плечи. Деревянные их сабо постукивали по мостовым. При встречах со знакомыми они чуть приседали, делая книксен, и охотно отвечали на любые вопросы незнакомых американских путешественниц. В школе девочек учили грамоте, шитью, катехизису и хоровому пению.

Лавиния, Матильда и Аманда часто слышали девичий хор, когда оказывались возле часовни Богоматери, а потому цветущий сад позади церкви Сен-Совер (Святого Спасителя) стал для них любимым местом отдыха.

Лавиния ставила независимость местных женщин в заслугу Анне Бретонской, грозной и щедрой властительнице, которой супруг ее, французский король Людовик Двенадцатый, позволил единолично править герцогством. Реликвии, связанные с «пламенной бретонкой», как называл ее Людовик, до сих пор бережно сохраняются, и сколько же среди них нашла Лавиния свидетельств высокой ее образованности. Анна даже письма супругу писала в латинских стихах. А самое главное, эта женщина исключительно мудро правила своим народом.

«Разве высота духа ее и мудрость решений не свидетельствуют, что она оказалась самой достойной из всего своего народа носить герцогскую корону? А потому троекратное „ура“ великой герцогине Анне и долгих лет жизни счастливым в своей независимости женщинам Бретани!» – провозгласила Лавиния, адресуясь к двум своим спутницам, которые тем временем наслаждались впечатлениями и открытиями, больше созвучными молодым годам и вкусам.

Три американки не прожили в пансионе у мадам К. и дня, когда та объявила, что им предоставилась возможность полюбоваться на прелестную свадьбу. Выйти замуж собирается очаровательная мадемуазель, которую они видят за общим столом.

Путешественницы вполне приветствовали подобную перспективу, ибо даже в лучшие времена веселье не било в Динане ключом, слухи же о войне[14], недавняя угроза засухи, а также страх перед эпидемией оспы и вовсе как будто накрыли солнечный город тенью наплывающей тучи. Лавинию, Мат и Аманду разбирало любопытство: кто тот счастливец, которому достанется в жены невысокая, желтолицая и красноглазая особа с вечно грязными руками и копной спутанных вьющихся волос, заставляющих гадать, не парик ли носит эта самая мадемуазель Пелажи?

Маменька ее, пышная миловидная вдова с блестящими косами, обернутыми вокруг гладко причесанной головы, в платьях из черного муара, обильно расшитого гагатом, который подрагивал, постукивал и поблескивал почти на всем ее облачении, громко и многословно поведала за завтраком об обстоятельствах, которые сопутствовали грядущему торжеству: «Союз их устроил мой брат-президент. Пелажи уже двадцать лет, она красива, как сами можете видеть, и пришло время устроить ее судьбу. Видит Бог, все именно так. И хотя мое материнское сердце разрывалось при одной мысли о расставании с милым моим ангелочком, я согласилась и повезла ее на бал, где она должна была встретиться с молодым человеком, чьи родители пожелали, чтобы он взял в жены мое дорогое дитя. Он видит ее. Говорит: „О Небо! Я ее обожаю! Я согласен, отец!“ Затем его представляют мне. Мы беседуем. Она смотрит на него с ангельской кротостью юной девушки, но ничего не говорит. Я даю согласие. Встречаюсь с родителями. Мы обо всем условливаемся, и вот Жюль уже помолвлен с моей Пелажи. С тех пор они не встречались, но на следующей неделе он приедет и до свадьбы будет иметь счастье видеться с ней в моем присутствии. О да. Ваши обычаи не похожи на наши и представляются нам – уж извините, что говорю напрямик, – до прискорбия вольными».

Услышав такое, американки заинтересовались отношением самой счастливой избранницы к жениху и выяснили, что он, кажется, мало занимает и мысли ее, и чувства, поглощенные целиком и полностью приданым, которое она с большой гордостью тут же продемонстрировала. Американок, привыкших у себя на родине к пышным нарядам с обилием экстравагантных деталей, гардероб бедной малышки Пелажи не особенно впечатлил. Полдюжины миленьких платьиц из Парижа, несколько шляпок, украшенных розовыми бутонами, кружевами и голубыми ленточками, тьма вышитых вещиц, да несколько чепцов – вот, собственно, и все, если не считать еще одного сокровища.

Его Пелажи неустанно всем показывала с трепетным восхищением. Подарок Жюля. Шаль из верблюжьей шерсти в футляре черного ореха, на котором был выгравирован герб рода Кломадок. Жених ей также презентовал набор жемчужных украшений, но шаль ценилась ею несравненно более, потому что шали такого фасона дозволялось носить только замужним дамам, и она это право, похоже, ставила гораздо выше союза с человеком, которому вскорости предстояло надеть на ее палец обручальное кольцо.

Юным леди, имеющим за плечами опыт множества романтических переживаний, выпадающих на долю хорошеньких девиц в их стране, идея связать свою жизнь с человеком, увиденным мельком всего лишь дважды, да и то под приглядом матери, казалось настолько дикой, неосмотрительной и нелепой, что им страшно было такое себе представить.

Пелажи тем не менее упоенно мурлыкала, как истинная француженка, над своими нарядами, на все лады рассуждая о них и не обнаруживая ровно никакого интереса к своему Жюлю, который занимал ее лишь постольку, поскольку благодаря союзу с ним она вскорости сможет носить свою шаль и именоваться мадам.

В преддверии грандиозного события три американки от души развлекались, принимая ухаживания брата невесты, по имени Гастон, томного смазливого юноши лет двадцати трех от роду. Он вовсю изображал пресыщенность жизнью, то и дело принимал жеманные позы, доходил порой до бескрайнего уныния, трагически хмурился над чашкой кофе, судорожно вздыхал и даже отваживался хвататься за кудри, которые у него были уложены в восхитительном порядке. Три американские девы, однако, вместо того чтобы восхититься внутренними его терзаниями, только посмеивались над ним. Это его побудило выйти из героического сплина и перевоплотиться в образ восхитительно преданного и внимательного существа, неустанно преподносящего им то зеленые тюльпаны, то древние монеты, то собственные рисунки, до того маленькие, что изображенное порой оставалось тайной. Когда же и эти деликатные знаки расположения не растопили каменные сердца белокурых американок, он резко сменил свой наряд, представ перед ними однажды в белом бретонском костюме, расшитом яркими шелковыми нитями, туфлях с пряжками и шляпе, украшенной цветами и струящимися шелковыми лентами. Вид его, весьма буколический, сильно впечатлил англичан, развлекавшихся после обеда игрой в крокет. Затем, расфрантившись, как парижский щеголь перед прогулкой в Булонском лесу, он решил составить американкам компанию, когда те собрались проехаться верхом.

Увы, одна из прекрасных заокеанских спутниц, в шляпе и костюме для верховой езды, совершенно его затмила, скача галопом по округе, подобно истинной амазонке. Попытка сравняться с ней едва не окончилась для Гастона смертельным исходом. Он не привык преодолевать верхом больше пары миль, и путь в целых восемь, да еще рысью, довел этого Адониса до такого изнеможения, что, слезая с лошади, он рухнул на матушкины руки и под ее причитания был уложен в постель.

После этого он ограничивался лишь тем, что перед отбытием на вечеринки, куда ходил через день, считал своим долгом обязательно возникнуть перед американками. Вскоре для них стал привычен его стук в дверь. Отворив ее, они видели разодетого в пух и прах Гастона. Костюм из блестящей ткани, пышная манишка, великолепный галстук, желтые перчатки, лаковые туфли. Надушенный, с тщательно уложенными по последней моде волосами и нафиксатуаренными усами, он с поклоном произносил: «Добрый вечер», затем замирал в эффектной позе, ожидая с бесхитростной радостью их восхищения, а после того как получал желаемую дань восторгов, улыбался самодовольно, взмахивал шляпой и исчезал.

Милый, щеголеватый, тщеславный Гастон… Самым его большим желанием было поехать в Париж. Оно исполнилось с началом войны, только работа ему там досталась куда более серьезная, нежели танцы, смена костюмов и толкотня возле дамских юбок. Лавиния очень надеялась, что испытания превратят его в мужчину. Похоже, так и должно было произойти. Французы ведь храбрые воины и готовы самоотверженно сражаться за свою страну, которую любят в несколько экзальтированной манере.

День прибытия жениха тем временем близился, и тихий пансион все больше охватывало лихорадочное волнение. Мадам К. и ее служанка, милая старая Мари, кудахтали и суетились на манер пожилых наседок. Мадам Ф., вдова, почти поселилась у модистки, а потом устроила для собственного успокоения репетицию торжества. Гастон теперь опекал сестру с таким рвением, будто боялся, как бы не возник где-нибудь рядом влюбленный сумасброд и не увел ее ненароком, прежде чем Жюль окажется узаконенным обладателем своего сокровища. Только сама Пелажи была по-прежнему абсолютно спокойна. Она ела, пила, расхаживала по дому небрежно одетой, с волосами, накрученными на папильотки, коротая время за поглощением конфет и продолжая всем демонстрировать свою шаль.

– Силы Господни! На ее месте я чувствовала бы себя агнцем на заклание! – воскликнула одна из свободных американских гражданок, выражая презрение к французскому способу сватовства.

– А я – рабом на галере, – сказала другая. – Она ведь шагу не может ступить без надзора Гастона или мамаши. Вчера решилась зайти одна в магазин, оставив брата возле дверей на улице, и, когда рассказала об этом дома, как о великом подвиге, все просто завизжали от ужаса. А маман, заломив руки, принялась вопить: «Какой кошмар! Они же теперь подумают, будто бы ты замужняя женщина! Девушке недопустимо так неприлично себя вести».

Тут уже все три американки исторгли хоровой стон. Происходящее им представлялось полной нелепостью. Они бы с большим, хотя и неправедным, удовольствием рассказали этим праведным дамам о некоторых проделках их юных соотечественниц, но боялись, как бы брат мадам Ф., президент, не выслал их из страны, сочтя опасными личностями.

Благоразумнее было укрыться завесой молчания и вести себя на людях с подчеркнутой чопорностью.

– Он приехал! Смотрите, девочки! – воскликнула Лавиния, увидав в окно, как возле пансиона остановилась карета.

Из холла внизу послышался шорох множества юбок. Три американские девы, выглянув из окна, оказались вознаграждены видом покинувшего экипажа жениха.

Какой же он маленький… А что за усы… Прямо-таки воинственные. Походка вельможная, осанка величественная, мундир внушительный. Ибо Жюль Гюстав Адольф Мари Кломадок командовал полком, расквартированным в Булони. Выскочив из экипажа, он прошествовал к дому. Американки, выглядывая из-за перил, увидели, как он приветствует мадам Ф. величавым поцелуем руки, а затем провожает ее до гостиной, небрежно кланяясь и подкручивая рыжие усы с таким видом, будто в нем не меньше шести футов роста и он необычайно широк в плечах.

Как он приветствовал невесту, три путешественницы не видели, но гул из гостиной слышался несколько следующих часов, а Гастон то выпархивал оттуда, то впархивал с напыщенным до чрезвычайности видом.

За обедом американки были гордо представлены месье полковнику и удостоились от маленького человечка любезных поклонов. Он льстил себе, похоже, уверенностью, что способен говорить по-английски, и его явно удивила глупость этих троих, не понявших из обращенного к ним ни слова.

Сопроводив мадам к столу, он сел между нею и Пелажи, однако обращался только к мадам, а невеста молча посвящала себя обеду, и было понятно, что никакие эмоции не способны умерить превосходный ее аппетит.

Жених, ухаживающий за невестой посредством общения с ее матушкой, представлял собой очень забавное зрелище. А пышногрудая вдова так хорошо играла свою роль, что сторонний наблюдатель вполне мог как раз ее счесть за невесту. Она улыбалась, вздыхала, до изумления оживленно вела разговор, кокетничала и периодически, извлекая на свет божий платок, принималась рыдать о потере своего ангела, который тем временем обглодал добела все косточки на своей тарелке и старательно подобрал куском хлеба всю подливу.

Жюль, в свою очередь, оживленно поддерживал разговор, шутил, цитировал строки известных стихов, раздавал направо и налево комплименты, но все это относилось к кому угодно, кроме невесты. Общение с ней у жениха ограничивалось передачей чего-нибудь со стола, вроде солонки или салфетки, наполнением бокала да нежными взглядами с чисто французским пожатием плеч.

После обеда мадам Ф. обратилась к будущему зятю с мольбой прочесть что-нибудь собственного сочинения. Тут все присутствующие и узнали, насколько разносторонен этот человек. Он оказался любимцем муз, владеющим поэтической лирой так же искусно, как и мечом. После длительных уговоров и застенчивых отнекиваний он наконец уступил настояниям жаждущей публики, поднялся со своего места за столом, встал посреди ковра, засунул руку за борт мундира и, воздев глаза к потолку, мощным командным голосом принялся декламировать поэму в двадцати строфах под названием «Прощай, мое прошлое».

Друзья внимали поэту с восторгом, то от избытка эмоций вскрикивая, то разражаясь аплодисментами, но американок этот поток абсурдного мелодраматизма настолько смешил, что им стоило большого труда сохранять серьезный вид. Когда маленький человечек, понизив голос до хриплого шепота, начал трагически многословно прощаться с «любви цветами юности своей», а мадам Ф., отвернувшись, завсхлипывала в салфетку, мисс Лавинию спас от приступа истерического хохота только стакан воды, который она была вынуждена осушить до дна. Пелажи жевала сахар, глядя на возлюбленного круглыми, лишенными какого-то ни было выражения глазами.

Поэт тем временем рыдал уже над руинами своих надежд, вопрошая по очереди каждую из природных стихий, жить ему предпочтительнее или умереть. Гастон, внимая будущему родственнику, воззрился с укором на американскую чаровницу, жестоко его отвергнувшую. Тут Жюль вздрогнул, будто бы стряхивая отчаяние, решительно хлопнул себя по лбу и объявил в нескольких заключительных строфах, что все-таки собирается жить, так как нужен своей дорогой Отчизне.

«Грандиозно!» – оглушительно забила в пухлые ладоши мадам Ф.

К большой удаче американок, тотчас же после того, как поэт умолк, прибыли ослики для верховой прогулки, что позволило трем путешественницам ретироваться к себе в комнаты, где они беспрепятственно и отдались на волю хохоту, пока он не довел их до полного изнеможения.

Каждая новая трапеза за общим столом превращалась для них отныне в нечто вроде комического спектакля, и каждое явление миленькой парочки предоставляло им новую пищу для развлечения. Все было так формально и вежливо, что совершенно не походило на раскованные обычаи их страны. Американки даже не знали, веселит ли их это больше или возмущает. Жюль ни на минуту не оставался наедине со своей Пелажи. Позволь он себе такое, весь город был бы фраппирован нарушением этикета. Во время пеших прогулок и поездок, которые это изысканное общество часто предпринимало, рядом с Жюлем всегда оказывалась мадам Ф., а Пелажи опекал Гастон с таким видом, будто готов уже отдать сестру любому, кто наконец избавит его от тяжкой доли сопровождающего. Многочисленные гости приходили и уходили, рассыпаясь в поцелуях и поклонах, шурша шелками парадных туалетов и снуя вверх-вниз по лестнице. Являлись величественные старые господа. Подписывались контракты. Обсуждались финансовые вопросы. Преподносились подарки. Пелажи ходила то к мессе, то в баню. В дом врывались и вновь вылетали на улицу взволнованные модистки. Из Нанта, где в основном обреталась мадам Ф., прибыла большая партия чемоданов. А за день до свадьбы перед пансионом остановился экипаж с целой толпой Кломадеков. И началось вавилонское столпотворение.

В тот вечер был дан большой ужин исключительно для членов счастливого семейства, поэтому американки вкушали пищу у себя, что позволило им вполне недурно провести время в компании мадам К. и старой доброй Мари, для коих внизу тоже не осталось иного места, кроме кухни. Мадам К. приглашения на свадьбу не получила, и, хотя американки не услышали от нее по сему поводу ни слова жалобы, было понятно, что она обижена. Кажется, мадам Ф. стоило бы проявить больше деликатности к хозяйке, которая уступила ей на время торжеств весь свой дом, перебравшись на чердак. А ведь мадам К. была женщиной благородного происхождения.

Мари, в отличие от нее, обиду свою на бестактных постояльцев высказала с полной определенностью, а затем предложила сотрапезницам отправиться завтра куда-нибудь подальше от свадьбы и устроить собственный праздник. Идея была охотно подхвачена всеми, ехать решили в Динан, дабы насладиться прекрасными морскими видами Сен-Мало, пообедать и возвратиться в пансион к сумеркам, когда стихнет шум свадебных торжеств.

Следующим погожим утром американские леди получили любезное приглашение полюбоваться невестой перед ее отъездом в церковь. Выглядела она как картинка из модного журнала, насколько это возможно для живой девушки. Американки высказали ей комплименты, как полагается у французов, расцеловали в обе щеки и удалились, благодаря свою звезду, что не находятся на ее месте.

Мадам Ф. предстала взорам присутствующих в великолепии королевского пурпура и черных кружев. Гастон так ослеплял блеском ткани и обилием драгоценностей, что у американок глаза заболели. Жених же и вовсе являл собой зрелище достойное не только людских взглядов, но и взора богов. В парадном мундире, с предлинной шпагой, в орденах, которым едва хватило места на узкой груди, и треуголке, украшенной целым лесом перьев, среди которых этот маленький человечек при желании мог бы спрятаться чуть ли не целиком. Как сияли его крохотные сапоги! Как важно топорщились рыжие усы! И как сверкали полковничьи эполеты, когда он шагал или пожимал плечами! Вот только рядом с дородными и высокими своими родителями он казался ребенком, и, когда начал сердиться из-за опоздания свадебного экипажа, Лавиния очень живо себе представила, как маман сейчас усадит его на колени и успокоит конфетами.

Американкам удалось разглядеть со второго этажа сквозь перила лестницы кое-что из творящегося внизу. К дому подплывали стаи элегантных дам, важные господа, ослепительные на вид щеголи и несколько детей («Их явно привели, чтобы жениху было с кем поиграть», – ехидно заметила Лавиния). Вскорости весь этот цвет общества украсил холл и гостиную. Говорили все в полный голос. Крики восторга, вызванные чьим-то нарядом, перемежались скорбными воплями по поводу порванной перчатки. Раскаты мужского хохота и визг детей эхом разносились по всем коридорам. Словом, как выразилась мадам Ф., «все было просто божественно».

В одиннадцать часов толпа высыпала на улицу и начала рассаживаться по экипажам. Каким образом каждый вмещал в себя столько людей разной комплекции, порой весьма корпулентных, оставалось загадкой, но все впихнулись, вместе со шлейфами и прочими пышными деталями одежды, и один за другим отъехали к церкви.

Экипаж невесты не удалось подогнать вплотную к двери, и она пошла к нему, опираясь на руку дяди, преданный Гастон нес ее шлейф, а маман черно-фиолетовым облаком плыла сзади. Когда все перечисленные водворились в карету, туда же утрамбовали еще двух девиц в шелках с зеленоватым металлическим отливом мышьяка, и вся компания укатила в церковь, где Пелажи следовало ожидать жениха.

Тут и произошло непредвиденное. Дородные папа́ и мама́ Жюля уже находились в экипаже. Друг его, шести футов ростом, сложившийся вдвое, как перочинный ножик, и крохотный Жюль, взмахнувший прощально своей треуголкой, тоже туда забрались. Кучер щелкнул кнутом, намереваясь лихо пронестись сквозь арочные ворота, но увы. Упряжь была старой, крупные лошади не могли похвастать резвой грацией, а дорога – отсутствием ухабов. Постромки оборвались, лошади встали на дыбы. Большой экипаж угрожающе накренился. Из него с истошными воплями выскочил крохотный герой дня, а за ним и его высоченный друг.

Местные жители в большом волнении собрались вокруг. Кто предлагал помощь, кто выражал сочувствие, а некоторые – в основном мальчишки – веселились от души. Жюль исторгал ругательства. Мало кому приходилось слышать такое их изобилие, какое вырвалось тогда из его уст. Казалось, еще мгновение – и он, окончательно потеряв терпение, швырнет на булыжник свою великолепную треуголку, одной рукой схватится за эфес шпаги, а другой начнет в отчаянии рвать на себе волосы и драть усы.

Невеста, уже отъехавшая, с тревогой и нетерпением его ожидала. Отыскать другой экипаж не представлялось возможным, так как транспортные ресурсы города были исчерпаны. Упряжь находилась в безнадежном состоянии. Никто не видел возможности ее починить. А время между тем летело. Мэр и священник ждали. И задержка, естественно, портила все впечатление от свадьбы. Словно бы десять тысяч дьяволов вселились в недотепу-кучера!

Папаша Кломадок, не реагируя на поднявшуюся суету, оставался в недрах экипажа и, похоже, мирно дремал. Мамаша Кломадок пыталась криками утихомирить своего мальчика: «Успокойтесь, сын мой! Все это ерунда! Давайте-ка лучше приободрим папу! Возьмите мои нюхательные соли! Они очень хорошо помогают, когда нервы обнажены, как теперь у вас, мой ангел!»

Но ангел не успокаивался, а продолжал топотать ногами, ругаться и швырять треуголку, пока повреждения все же каким-то чудом не оказались устранены и он смог, вскочив в экипаж, унестись к своей невесте.

– Хорошенькая перспектива для бедной Пелажи, – сказала одна из младших американок.

– Он настоящий тиран, этот коротышка, – выдохнула вторая.

– Старая дева навсегда, и точка! – решительно объявила их старшая спутница.

Выразив таким образом отношение к происходящему, они заказали экипаж, а вернее, детский омнибус, транспорт в Динане весьма популярный среди отставных английских и шотландских офицеров, которые разъезжают на нем со своими «немногочисленными» семействами из восемнадцати – двадцати душ. Некий полковник Ньюкам, к примеру, мужчина весьма серьезный, приезжал на омнибусе в церковь с девятью дочерьми и тремя сыновьями, так что американки считали, будто он сопровождает на воскресную службу учеников школы-интерната, пока полковник, познакомившись с ними, не представил им с отеческой гордостью всю эту разновозрастную ватагу «моих сокровищ».

Мадам К., в большой шляпе из итальянской соломки с трепещущими желтыми ленточками, гордо вышагивала впереди, демонстрируя всем своим видом полное безразличие к судьбе, постигшей сегодня ее дом.

Мари, чье румяное старческое лицо благодаря новой весенней лиловой шляпке приобрело сходство с китайской астрой, несла большую корзину, обильно наполненную жареной птицей, салатами и напитками. Обе француженки и Лавиния устроились на сиденьях в омнибусе, но молодняк, стремясь насладиться видами, пожелал разделить место с кучером наверху. На последнего (а это был юный сын месье Флабо, владельца омнибуса) соседство прелестных американок так подействовало, что он то сиял, то бледнел, пока лицо его не сделалось бордовым.

Они прелестно провели день. Добрая мадам К., обретя свойственную ей жизнерадостность и словоохотливость, развлекала компанию очень живыми рассказами об испытаниях, которым ее мать подверглась в годы Французской революции.

Мари извлекла из корзины великолепные пряные напитки и такие дивные салаты, о которых можно было только мечтать, а следом появилось столько других вкусных яств, что корзина казалась бездонной.

Резвый молодняк обследовал руины, бегал наперегонки по каменистому берегу, наслаждаясь запахом соленого бриза и изумляя местных жителей прыжками через «пропасти», как те именовали углубления между скалами.

Для сына месье Флабо, чье имя американки так и не удосужились выяснить, этот день стал поистине роковым. Вдохновленный, по-видимому, зрелищем свадьбы, он воспылал всем своим юным сердцем к одной из вторгшихся на его насест девиц. Какими нежными взглядами одаривали ее глаза цвета темной лазури! Какими радостными улыбками озарялось его лицо, когда она заводила с ним разговоры! Какие подвиги ловкости он демонстрировал, спрыгивая вниз с крыши омнибуса, чтобы собрать для нее цветы, или бросаясь через колючую живую изгородь, чтобы указать на дольмены или менгиры[15], хотя ни одна, ни другая из его соседок так и не поняли, чем одни из этих древних камней отличаются от других. Увы, все старания пылкого сына месье Фламбо были тщетны. Молодой чаровнице скорее пришло бы в голову вселить любовь к себе в придорожную фигуру каменного святого с отколотым носом, чем в грудь юноши, чье сердце под синей блузой настолько воспламенилось.

Тут следует с некоторым сожалением отметить, что цветущая молодежь, как часто называла мадам К. двух спутниц Лавинии, вела себя несколько более раскованно, чем полагалось.

Впрочем, это вполне естественно – резвиться, словно ягнята на вольном лугу, когда вдруг радостно осознаёшь, насколько твоя собственная судьба отличается, к счастью, от судьбы Пелажи и как тебе повезло с родителями, которым не придет на ум сбыть тебя с рук тем же манером, к какому прибегла мадам Ф.

Одна из представительниц «цветущей молодежи» взялась на спокойном участке пути управлять омнибусом и, к удивлению крепких лошадей, вполне уверенно справилась со своей задачей.

Вторая начала распевать студенческие песни, к радости двух пожилых мадам, искренне наслаждавшихся весельем девушек, и к ужасу дуэньи, которая слишком хорошо понимала текст песен.

Когда начался дождь, Мат и Аманда не пожелали укрыться внутри омнибуса. Сын месье Фламбо поднял над верхним сиденьем кожаный тент и, видя, как девушкам это понравилось, затянул, вдохновленный их пением, бретонскую песню, такую длинную, что ее хватило на весь обратный путь.

Пансион встретил их сиянием окон. Горничная Франсуаза вылетела на крыльцо доложить о поломках и неприятностях: «Салат вывалили на пол. Месье Гастон так разошелся, что едва на ногах стоял и меня, безобразник эдакий, пытался поцеловать. Мадемуазель Пелажи, фату свою разорвав, из-за этого вся обрыдалась, но мамаша ее тут же утешила новой прекрасной вуалью. Не желаете ли на компанию глянуть? Они все еще за столом сидят. Их хорошо видать через маленькое окошко в саду. Ох и славное ж зрелище!»

Они глянули. Невеста сидела во главе стола, поглощая неторопливо десерт. Жених величественно декламировал стихи. Гастона почти скрывала из виду батарея бутылок. Черно-лиловая мадам Ф., в бриллиантах и кружевах, выглядела еще рельефнее и пышней, чем утром. Дамы говорили одновременно. Господа каждые пять минут поднимали заздравные тосты. Словом, творилось типично французское торжество, при котором в сравнительно небольшую комнату набивается куча народа. Какая-то толстая дама сидела в камине. Папаша Кломадок тяжело склонил голову на буфет, а пухлые плечи мадам Ф. почти вывесились из окна.

«Очень все чинно и благородно было, коль вы меня спросите», – подытожила Франсуаза.

Как долго еще длился пир, трем путешественницам осталось неизвестно, потому что вскоре они, изрядно уставшие, улеглись спать, и мирный их сон лишь единожды был нарушен шумом на лестнице, когда Гастона пронесли на руках в его комнату.

Следующие три дня месье Кломадок-младший с супругой наносили визиты. Пелажи наконец получила вожделенное право надеть свою шаль, которым вовсю и пользовалась, изумляя местных жителей тем, что каждый раз появлялась с мужем и повелителем в каком-нибудь новом наряде. Четвертый день молодожены посвятили прощанию с местным обществом, а затем большой экипаж увез их в Булонь.

Американки не думали вновь услышать о Пелажи, но добрая мадам К. и после их отъезда из пансиона время от времени присылала им письма, из которых составилось завершение этой истории.

Каждая из американок придерживалась своего взгляда на перспективы подобного замужества. Аманда склонна была надеяться, что брак будет счастливым. Матильда возможность подобную решительно отрицала, как и Лавиния, убежденная, что залогом успешного брачного союза может служить лишь взаимная любовь.

Девицы заключали пари, выдвигая различные варианты завершения курьезной женитьбы. Может, вспыльчивый полковник застрелит жену в порыве ревности? Или она сбежит от него с любовником? Или эти двое, не видя иного выхода из положения, станут друг друга изводить, пока в гроб не вгонят? Никто из трех американок, однако, не предполагал, сколь трагичной окажется действительная развязка, наступившая год спустя.

В письме, отправленном мадам К. следующей весной, сообщалось, что Жюль ушел на войну и погиб в первом же бою. Пелажи вернулась к матери. Утешением в потере служит ей Жюль-младший, которому не суждено увидеть отца и который, надо надеяться, вырастет не слишком на него похожим.

Так завершился короткий роман очаровательной Пелажи. Можно предполагать, что события этого года вполне примирили ее с жизнью вдовы под крылом матери. Во всяком случае, она, судя по письму мадам К., нежно любит своего малютку-сына.

А пока три путешественницы отлично проводили время в очаровательном старом Динане. Настала весна, подчинив своему волшебству и небо, и землю, и людские души, и вольный покой тихого городка стал особенно ощутим. Руины замков и шато овеяны были романтикой рыцарских легенд. О зелени и золоте ушедших времен нашептывали плющ и желтушник, густым ковром укрывавшие полуразрушенные стены вплоть до верхушки башен, откуда плети их свисали флагами. Лес окутан был ароматом диких гиацинтов, землю выбелили бледные примулы, а извилистые зеленые тропинки выводили то к забавной архитектуры коттеджам, то на простор лугов, усеянных бело-розовыми маргаритками и такими милыми, знакомыми едва ли не всему миру лютиками.

Иногда американки затевали увеселительные прогулки на осликах к угрюмому дольмену в мрачном сосновом лесу, где с деревьев свешивала свои плети омела, а вокруг, казалось, бродили призраки древних друидов. Кавалькада выглядела впечатляюще. Матильдина любовь к лошадям распространялась и на ослов. Точнее, ей казалось, что распространяется, – до первых попыток на них поездить.

Ехала она обычно впереди в транспортном средстве, напоминающем кресло на колесах, и животное, которое ее везло, казалось мышью в сравнении с ней, очень высокой, очень прямо сидящей и вооруженной длинным желтым зонтиком, длинным кнутом, походным табуретом и альбомом для рисования. Двигаться ослик соглашался не раньше, чем получал несколько ударов хлыстом, после чего лениво рысил по дороге, болтая длинными своими ушами и поднимая маленькими копытами клубы пыли, которые порядком досаждали его собрату, рысящему позади.

Этот последний вез в двойном кресле несколько напряженную Лавинию и оживленную Аманду, изрядно раскрасневшихся от постоянных взбадриваний своего скакуна. Почтенный этот осел туловищем походил на неотесанное бревно, бурое, косматое и замшелое, а головой – на маску, в какой актеры обычно изображают заколдованного проказником Пэком ткача Основу из «Сна в летнюю ночь». И двух пассажирок весьма забавляло, что под личиной кроткого создания скрывается строптивый нрав. Объединенных усилий двух человеческих умов и четырех рук едва хватало, чтобы заставить осла перебирать копытами в нужном направлении.

Тщетно взывали они к его гордости и совести. Он оставался глух ко всему, кроме резких тычков под ребра, ударов хлыстом по спине и непрерывных рывков поводьев. Иногда и это не помогало, и они поневоле мирились с позорным положением дел, когда длинноухий упрямец намертво замирал посреди дороги, перегораживая движение, и счастье еще, если оставлял место, чтобы другие экипажи могли их объехать. Мало того, иногда приближение другого транспорта заставляло ослика кидаться в канаву. К счастью, такое происходило редко. Обыкновенно он просто останавливался, опускал голову и, по всей видимости, засыпал.

Матильда ладила со своим скакуном немного успешнее. Бертран дю Геклен[16], как она прозвала этого мыша, был таким маленьким, что, когда все иные способы понуждения на него не действовали, Матильда просто приподнимала его и поворачивала в нужную сторону или втягивала до половины на свое кресло, если спереди надвигалась какая-нибудь опасность. Веселый и славный, он еще не утратил юношеского пыла, и в нем пока не успело развиться в полной мере столь свойственное его племени дьявольское упрямство. Поэтому на пару с Матильдой он часто затевал маленькие скачки. Время от времени ослик даже начинал гарцевать и не гнушался выражений признательности за кусочки хлеба. Словом, прекрасная Мат ростом пять футов семь дюймов и маленький Бертран, чьи уши едва возвышались над ее талией, составляли весьма колоритную дружескую пару, над которой Лавиния и Аманда от души потешались.

«Но мне же надо с кем-нибудь поиграть, – отмахивалась от их насмешек Матильда. – Не могу я постоянно оттачивать свой ум, как ты, Аманда, или дремать по пути, закутавшись в шаль, как Ливи. Кроме того, у меня накопился большой опыт общения с юными осликами всех видов, и могу признаться, что маленький Берти куда приятнее компании некоторые знакомых мне двуногих ослов».

Лавиния и Аманда, выслушав это, предложили ей как-нибудь вечерком привести своего маленького приятеля, нареченного именем великого бретонского полководца, в гостиную пансиона, чтобы он развлек постояльцев умной беседой.

Летом начались пикники. Веселые компании, набившись в детский омнибус Флабо, уезжали к замкам Юнодай, Кёткэн, Лабельер, Гуинджем или в другие места, названия которых сразу и не выговоришь, зато в них можно великолепно провести веселый солнечный день.

Общество американкам составляли хлебосольные англичане, заготовлявшие для пикника уйму сэндвичей с ветчиной и прочей снеди, а также изрядное количество портера.

Толстый английский доктор в бриджах-никербокерах, сопровождавший двух хорошеньких племянниц, устраивался на лоне природы под сенью японского зонтика и резвился, как мальчик.

Но приятней всего были ежедневные прогулки по городу и окрестностям, позволявшие получить представление о нравах и обычаях бретонцев.

Жилища простых людей состояли обычно из одной комнаты с прилепившейся к стене возле очага так называемой закрытой кроватью из старого дуба, напоминающей шкаф или комод и снабженной спереди скользящими резными панелями, часто с какой-нибудь надписью или священными символами. Матрасов и перин в этом деревянном алькове громоздилось столько, что стопка их чуть не достигала потолка кровати.

Забирались на деревянное ложе со стоящего рядом сундука – предмета, так сказать, тройного назначения. На сундуке сидели, с него залезали на постель, и в нем же хранили семейный гардероб. Буфеты по обе стороны от кровати нередко имели широкие полки, служившие постелью детям. Завершали меблировку длинный стол и лавки возле него. Частенько в столешницах выдалбливали лунки, куда вместо тарелок наливали суп. Над столом, закрепленные к потолку на шкиве, cвисали две неотъемлемые принадлежности бретонского дома – большая хлебная корзина и деревянный держатель для ложек. Еще к потолку подвешивали колбасы, окорока, свечи, связки лука, подковы, конскую упряжь и различные инструменты. Пол был земляным. Свет проникал внутрь сквозь единственное узкое оконце. Надворные постройки отсутствовали. Свиньи и домашняя птица жили бок о бок с людьми.

Сады и огороды являлись предметом самой ревностной заботы и в удачные годы отвечали на нее богатым урожаем овощей и фруктов. Основной пищей бедным служили здесь гречишный хлеб или гречневая каша да еще капустная похлебка из залитых кипятком листьев с добавлением кусочка масла.

Бретонские мужчины своим домам и земле очень преданны и, подобно швейцарцам, сильно тоскуют, если вынуждены покинуть родину. Это храбрые солдаты и умелые моряки. К порокам их, как отметил один бретонский писатель, относятся «жадность, презрение к женщинам и пьянство, а к добродетелям – любовь к дому и стране, покорность Божьей воле, верность друзьям и гостеприимство». «Верность превыше всего» – таков их девиз.

Суеверны бретонцы до крайности, и некоторые их ритуалы весьма любопытны. Встречая новый год, они бросают в фонтаны кусочки хлеба с маслом, чтобы угадать с их помощью судьбу. Считается, что кусок, плывущий вниз маслом, предсказывает смерть. Два слипшихся в воде куска – к болезням. Если же хлеб поплыл маслом вверх, это может служить залогом долгой жизни и процветания.

Девушки у фонтана Салун гадают на булавках, выясняя свои шансы выйти замуж. Утонула булавка головкой вниз – надежда обзавестись мужем очень мала. Но если пошла вниз острием, замужество в течение года обеспечено.

Бретонцы охотно прибегают к знахарским снадобьям. Несмотря на все церковные запреты, они по-прежнему стойко убеждены, что мешочек с высушенными и растолченными улитками, если носить его на шее, поможет от лихорадки. Не менее прочна бытующая среди них уверенность, что церковный колокол, звонящий прямо у тебя над головой, мигом избавляет от мигрени. «Верь мы, американцы, в такое, нашим колоколам пришлось бы звонить постоянно», – заметила по сему поводу Лавиния.

На некоторых бретонских кладбищах можно увидеть так называемые реликварии – похожие на скворечники ящички, в которых хранятся выкопанные из могил кости и черепа. На внешней стороне обозначены имена покойных, даты рождения и смерти, а сквозь отверстия в крышках можно увидеть хранящиеся внутри реликвии.

Любимый небесный покровитель бретонцев – святой Иво Бретонский. Изображения его есть во всех церквях и даже на дверях многих домов. Этот человек, живший в тринадцатом веке, был личностью выдающейся. Изучив право в Париже, он посвятил себя защите бедных, снискав прозвище «адвоката бедняков», и настолько прославился своим умением отстаивать справедливость, что могущество его остается несомненным для многих бретонцев по сию пору. Нередки случаи, когда крестьянин, исчерпав все возможности получить с кого-нибудь долг, платит кюре двадцать су, чтобы тот отслужил мессу святому Иво, после чего уже не сомневается: или долг будет возвращен, или должник умрет. Святой поборник истины, Иво считается покровителем юристов, но, увы, далеко не каждый из них избирает его примером для подражания.

Бретонцев приучили работать на совесть первые монахи, руководившиеся принципом «крест и плуг, труд и молитва». Святые подвижники первыми стали выращивать в Бретани яблони, и с их легкой руки яблоки стали главным бретонским фруктом. В монастырях зародилось и производство сидра, а до того в Бретань завозили вина из других областей Франции в обмен на мед и воск, которыми издавна славились эти края. Огромные поля гречихи до сих пор служат пищей крылатым «философам в черно-желтых штанах», и целые ряды домиков этих существ украшают солнечные стороны очень многих местных садов.

Монахов прежних времен с полным правом можно назвать образцовыми фермерами, и аббатства представляли собой превосходные фермы. Так, одному из них принадлежало двадцать свинарников, по триста свиней в каждой. Разводили также монахи овец, лошадей, а пруды их изобиловали рыбой. Пивоварение, ткачество, плотницкое дело – чем только они не занимались, отдавая себя работе с тем же усердием, что и молитвам. Жажда деятельности была присуща им не меньше, чем вера.

Любимым местом отдыха для наших путешественниц стала небольшая площадь – Пляс-дю-Геклен, с кряжистой фигурой этого знаменитого рыцаря в центре и каштанами по периферии. Особенно в дни еженедельных ярмарок, когда по одну сторону площади выстраивалось множество прилавков.

Аманда купила здесь замечательный складной нож, который годился разве на то, чтобы порезать себе палец. Матильда заинтересовалась тортами. Один представлял собой огромное кольцо из безе, воздушное, легкое, хоть в серсо им играй; второй, тяжелый и плотный, формой своей и весом мог посоперничать с бейсбольной перчаткой. Лавиния, изучив различные ткани и глиняную посуду, приобрела в результате на память отрез льняного полотна и пару таких тяжелых горшков, что едва сумела донести их до пансиона.

Темная древняя церковь Сен-Совер стала для них еще одним местом паломничества. Здесь рядом с телом жены похоронено сердце славного дю Геклена, а в замке, который служит ныне тюрьмой, до сих пор стоит кресло, в коем некогда сиживала герцогиня Анна Бретонская. В темнице замка томились две тысячи военнопленных. Мрачное место, но вид со стены открывается великолепный. Как на ладони виден весь город до горы Мон-Доль и далекого моря.

Прогулка по солнышку вдоль насыпи вокруг рва доставляла американкам неизменное удовольствие. По одну сторону от них тянулась древняя серая стена, по другую ласкала взор зеленая долина с обильными садами, тенистыми аллеями, ведущими к руинам замка и ветряным мельницам на вершинах плавно-волнистых холмов.

На другом конце города из высоко расположенных церковных садов открывался вид на долину реки Ранс. Над ней будто парил в воздухе виадук, перекинутый между двумя холмами, к одному из которых лепилась самая старая часть города.

Здесь вас ожидали живые картинки: на плодородной земле трудились крестьяне, английские дети под присмотром нянь в бретонской одежде гуляли или играли среди благоухания цветущих лип, листва которых гудела от пчел. Рабочие устраивались под деревьями, чтобы запить вином ломоть хлеба, составлявший обычно весь их обед. Среди розария вокруг домика с минеральными ваннами прогуливались больные, приняв процедуры. В сумерках живописная долина становилась местом свиданий. Хорошенькие барышни прохаживались тут с длинноволосыми кавалерами в панталонах до колен и круглых шляпах. Монахини в серых одеяниях сновали от монастыря к больнице, приюту для умалишенных и монастырской школе и обратно. Старый священник шествовал иногда мимо неверной походкой, отечески улыбаясь пастве, приветствовавший его почтительными поклонами.

И везде можно было видеть цветы. Они росли в садах богатых и бедных. Прилавки на рынках ломились от лиловой сирени, великолепных тюльпанов, роз всех оттенков и гиацинтов, распространявших вокруг густой аромат. По берегам реки колыхались душистые травы. Луга вокруг мельниц Леона желтели от одуванчиков, среди которых резвились дети. Даже церковный двор у разрушенного аббатства с усыпальницами прославленного рода Бомануар расцвечен был веселыми маргаритками и голубоглазыми незабудками.

Ивы в долине украсились душистыми сережками. Старухи и дети, устроившись вдоль обочин дорог или на порогах своих домов, целыми днями сдирали кору с длинных белых ивовых прутьев, которые шли потом на плетение корзин. На полях цвел лен. Акры гречихи с розовыми стеблями и белыми метелками цветков поднимались вверх по склонам холмов, обещая, что никто в этом году не останется голодным. Такой вот яркий образ Бретани и запечатлелся навсегда в памяти трех американских путешественниц, которым повезло гостить в домах ее приветливых жителей и понять, чем живут эти мужественные трудолюбивые люди.

– Девочки, меня ночью вдруг осенило. Послушайте и оцените, – выпалила Аманда, влетая в комнату, где две ее спутницы с отчаянием взирали на гору скопившегося за три месяца путешествия барахла, которое, определенно, не могло поместиться даже в два огромных сундука.

– Благословенная девочка! Ты всегда привносишь луч света в самый непроглядный мрак, – облегченно вздохнула Лавиния.

Матильда глядела растерянно на баррикаду из альбомов для рисования и кистей, которые угрожающе щетинились в ее сторону своими головками.

– Вот что я нам всем предлагаю, – продолжила Аманда, усаживаясь на один из ковчегов. – Мы ведь решили медленно и комфортно следовать по Франции в Швейцарию, останавливаясь везде, где захочется и на сколько захочется. Как вольные существа, перед которыми открыт целый мир.

– Ты предложила нам такой восхитительный маршрут, что его ничем невозможно улучшить, – проговорила Лавиния.

Вообще-то, именно ей полагалось – по праву старшей – приглядывать за двумя младшими спутницами, направлять их и защищать, но девушки – при ее попустительстве – поступали как им заблагорассудится, а она, прикрываясь ролью дуэньи, оставляла за собой право вволю стонать, когда на нее нападал в очередной раз вечный демон под названием невралгия.

– Необходимо внести только одну поправку, и она касается вот этого. – Тут Аманда многозначительно постучала холеными пальчиками по крышке сундука. – Источника томления нашего духа, бремени и проклятия.

– Именно! Именно! – подтвердили хором Лавиния и Матильда, с отвращением озирая монструозные вместилища багажа.

– Так давайте избавимся от него и продолжим путь налегке. То, без чего нам не обойтись, вполне поместится в узелках, связанных из шалей.

– Избавимся! Избавимся! – подхватил вслед за Амандой стройный дуэт.

– И как же мы поступим с лишним барахлом? Сожжем или раздадим? – спросила Лавиния, склонная к крайностям и готовая пустить по ветру хоть весь свой гардероб, если это избавит ее от укладки багажа.

– Ни за что не отдам свои рисунки и ботинки! – Тут же сгребла в охапку то и другое, а затем крепко прижала к груди Матильда.

– Ты лучше успокойся и слушай, – усмехнулась Аманда. – Ничего раздавать или жечь не придется. Упакуйте все лишнее в сундуки, и мы отправим их экспрессом в Леон, а сами пустимся следом, можно сказать, налегке, только с дорожными сумками и узелками из шалей.

– Великолепно! Великолепно! – приветствовал ее решение дуэт.

И они посвятили себя сборам, с которыми каждая справлялась в присущей ей манере.

У Аманды, похоже, одежды с собой почти не было, но при этом ей каким-то образом удавалось всегда выглядеть одетой элегантно и к месту. Она быстро отобрала несколько самых необходимых деталей гардероба, пару книг, коробку с медальонами из римских монет, броши со скарабеями, штук пятьсот своих колец, отличную шляпу, костюм для верховой езды, а затем, захлопнув и заперев сундук, тщательно наклеила на него багажный ярлык со своим именем.

У Матильды возникли трудности: как совместить краски в баночках с шелковыми платьями, синими шляпами, французскими ботиночками и американской галантереей? Но в конце концов хаос ее усилиями был упорядочен, и она отвела душу, разрисовав весь сундук огромными красными буквами «М», чтобы всем сразу сделалось ясно, кому он принадлежит.

Мисс Лавиния паковала и перепаковывала свой скарб пять раз, каждый раз забывая отложить в сторону что-нибудь совершенно необходимое для путешествия налегке и по какой-то странной закономерности погребенное на самом дне сундука. После последнего погружения в его недра она решительно пресекла дальнейшие попытки предательской своей памяти отравлять ей жизнь, свалила все вытащенное при поисках обратно в сундук, потанцевала со зверской миной на его крышке, пока та не закрылась, и на этом сочла сборы завершенными.

Затем дамы обзавелись самыми крупными и надежными перетяжками для шалей, и под множество веселых реплик были сложены три узла. Аманда в свой положила здоровенный том Шекспира, необходимый ей не меньше зубной щетки, обернутые носовым платком туалетные принадлежности, небольшое количество одежды и большое – бумаги. Последнего требовали, во-первых, неожиданные приступы поэтического вдохновения, а во-вторых, непрестанная переписка с множеством закадычных друзей. Кроме того, она захватила большую краюшку хлеба, коробку с изысканными маникюрными принадлежностями для подпиливания и полировки ногтей и пистолет.

Узел Матильды составился из альбомов для рисования, некоторого количества галантереи, щипцов для завивки волос, то и дело норовивших высунуться наружу, яркой голубой ленты и походного табурета, притороченного к узлу снаружи, вместе с японским зонтиком, подарком толстого доктора. Подарок это послужил причиной множества разноязыких проклятий со стороны пострадавших от тычков его острия в спину, глаз или живот, пока Матильдины странствия с ним не закончились.

Лавиния ограничила себя отборной коллекцией бутылочек и коробочек с таблетками, французскими меховыми ботиночками, шалью, похожей на серое облако, и нескольким французскими романами на случай бессонницы. Свою походную аптечку она завернула в ярко-красное армейское одеяло с крупной надписью «U. S.», несколько оживлявшее мрачноватый облик этой старой девы, чье черное одеяние и хриплый голос вполне могли снискать ей прозвище Ворон.

С внушительными узелками из шалей в одной руке и повешенными на плечо дорожными сумками три путешественницы в простых дорожных костюмах и непритязательных шляпках ощутили себя решительными, свободными и добродетельными странствующими девицами и в один из ясных весенних дней оказались готовы отправиться куда им только взбредет на ум.

Их ничто не страшило. Мир обращался к ним самой лучшей, лучезарной своей стороной. Вежливые мужчины. Отзывчивые женщины. Талантливая Аманда, говорящая на всех нужных им языках, прекрасно к тому же ориентировалась в чужой валюте, путеводителях Мюррея, железнодорожных расписаниях Брэдшоу и оберегала спутниц от сложностей, умело прокладывая маршруты сквозь хитросплетения географических карт. Ни один представитель мужского пола, муж или брат, не указывал им, куда и когда направиться или возвращаться. Совершеннейшая свобода. Они наслаждались ею, но в разумных пределах, ибо, даже сторонясь избитых туристических маршрутов, держали себя на людях так, словно на них взирал придирчиво весь чопорный Бостон. Не убедительное ли это доказательство того, что женщины вполне способны с успехом путешествовать без мужского сопровождения, если достойно ведут себя?

Как приятно было проплыть ранним утром по реке Ранс от Динана до Сен-Мало, потом уютно позавтракать в цветущем дворе гостиницы «Франклин», а после прогуляться по причудливому старому городу, любуясь церквями, покупая фрукты и мужественно сопротивляясь искусам пыльных антикварных лавок. Лавиния до сих пор жалеет о не купленных там прелестных старинных часах, а Аманда потом несколько месяцев вздыхала по бретонскому кружеву и пленяющему своим архаичным уродством кресту.

Матильда отважно разложила походный табурет, раскрыла зонтик и, не обращая внимания на обступившую ее толпу мальчишек в круглых шапочках, синих блузах и деревянных сабо, принялась рисовать церковь.

– Я поставила себе целью изучить местную архитектуру и запечатлею все соборы, что нам попадутся, – объявила эта пылкая поклонница искусства, хотя непокорный зонтик так и норовил упасть, из сточной канавы отвратительно пахло, а мальчишки с раздражающей непосредственностью заглядывали ей через плечо на рисунок, совали сопящие носы под шляпу, стараясь разглядеть ее лицо, или тыкали грязными пальцами в ее вещи.

– Если бы ты еще понимала, какие дерзости отпускают эти негодники, – усмехнулась Аманда, прервав на мгновение лекцию о дренаже почвы, которую читала Лавинии, пока та тщетно пыталась втиснуть в обеденную корзинку пузатую бутыль вина, завернутую в капустный лист клубнику и несколько прекрасных пирожных.

– Вот и хорошо, что я ничего не понимаю. В этом и заключается преимущество человека, который знает только родной язык, – беспечно откликнулась Матильда, считавшая пустой тратой времени изучение чего-либо, кроме искусства.

Надо заметить, впрочем, что своим крайне скудным запасом французских слов она распоряжалась достаточно ловко, восполняя их недостаток громкостью и беглостью речи, а также бурной жестикуляцией, поклонами и нежно-приветливыми улыбками, так что порой умудрялась с помощью одного лишь утвердительного «уи» выразить массу смыслов.

Толпа возле рисующей Матильды тем временем густела.

– Скоро сюда сбежится разный сброд со всего города. Быстро садимся в омнибус и едем обратно в гостиницу, потому что я этого терпеть больше не желаю! – выкрикнула Аманда, чуждая романтического преклонения перед простонародьем.

– Полагаешь, я не смогу их отогнать?

Резко вскочив с табурета, Матильда взмахнула зонтиком, как дубинкой, и оглушительно проорала:

– Алле!

Синеблузые огольцы бросились врассыпную, словно солома, подхваченная порывом ветра.

– Убедилась, как мало мне надо, чтобы достигнуть цели? Вот и не приставай ко мне больше со своими дурацкими французскими глаголами, – захлопнула альбом очень довольная собой Матильда.

– Все равно давайте вернемся в гостиницу и отдохнем. Здесь так жарко, что я почти растаяла, – жалобно простонала Лавиния, всю зиму мечтавшая о летнем тепле, но теперь недовольная его избытком.

– Давайте сразу условимся, что в разговоры со случайными встречными не вступаем. Эти знакомства часто оказываются ужасно нудными и обременительными. Насчет старушки Лавинии я спокойна. Она такая брюзга и бука, что из нее слова не вытянешь, если можно без этого обойтись. А вот ты, Мат, едва услышишь английскую речь, сразу готова дружить с кем угодно. Призываю тебя поумерить свой пыл. Иначе покою и миру нашей компании настанет конец, – назидательно проговорила Аманда.

– Зря тревожишься, дорогая Мэнди. Возможность встретить в этой глуши кого-нибудь, кроме местных жителей, равна нулю, – отозвалась Матильда.

Общительная по натуре и наделенная, помимо привлекательной наружности, располагающими манерами, она и впрямь была склонна походя заводить множество ненужных знакомств, чем раздражала своих благоразумных спутниц. И стоило ей увидеть в цветущем саду гостиницы американское семейство, из тех, что попадаются вам на глаза повсюду на европейском континенте, включая и эту бретонскую глушь, она, конечно, не удержалась.

Отец и мать, толстые и утомленные, были несколько подавлены новизной окружающей обстановки. Сын, громкий, важный и любознательный, олицетворял собой образ молодой Америки. Хорошенькая же дочка, жеманная и слишком нарядная, вся пребывала в ожидании приключений, знакомств с титулованными особами, а также с соотечественниками, которым сможет продемонстрировать свое превосходство.

Аманда, издали заприметив опасность, поспешно зарылась в карманный мюрреевский путеводитель и начала вычитывать оттуда сведения о могиле Шатобриана[17], составе населения и прочую полезную информацию. Такой уж она была, эта Аманда. Умела все обратить себе на пользу.

Для Лавинии цветущий дворик оказался сыроват, и, развернув одеяло с походной аптечкой, она подкрепила себя таблеткой аспирина.

Матильда, неугомонная душа, бродила туда-сюда, то поглаживая стоящих возле ворот лошадей, то беззаботно срывая цветы, на которые не покусилась бы ни одна французская рука, то изучая игру светотени на рыжей голове молодого официанта, который, бросая на блондинистую мисс томные взгляды, одновременно украдкой разбавлял водой обеденное вино.

Американское семейство на нее воззрилось и, видимо, пришло к выводу, что если остальные две путешественницы вполне могут оказаться черствыми, сухими англичанками, то эта уж точно своя. Миг – и они, к ужасу Аманды и Лавинии, уже обстреливали Матильду залпами вопросов, по пятьдесят в минуту. Наивная Мат, восторженно внимая музыке родного языка, немедленно очутилась в ловушке.

– Она уже им выкладывает семейные истории, – в отчаянии прошептала Лавиния.

– А теперь они к ней пристали с расспросами, откуда она приехала, – показав лицо из-за путеводителя, со страдальческим видом произнесла Аманда.

– Подай ей знак, чтобы умолкла, – посоветовала Лавиния.

– Нет, лучше ты позови ее, – велела Аманда, сообразив, что знаками тут не поможешь, коль скоро Матильда уже принялась выбалтывать сокровенную тайну их дальнейшего маршрута.

– Мат, принеси мне мою шаль, – тут же скомандовала старшая сестра, а Аманда, сбивая врага со следа, громко воскликнула:

– Как думаете, не лучше ли нам отсюда направиться прямиком в Тур?

Тут Матильда наконец подошла к спутницам, и они излили на нее потоки гнева, не успокоившись до тех пор, пока спешно не влезли в омнибус, не отъехали и не убедились, что злополучное семейство их не преследует.

– Пообещай отныне больше не болтать ни с кем, кроме местных жителей, – потребовала у Матильды самым непреклонным тоном Аманда. – Иначе я сложу с себя руководство экспедицией.

– Обещаю, – с кротостью кающейся грешницы отозвалась Мат.

– Теперь ей никуда не деться, – прокаркала с категоричностью Ворон-Ливи. – Либо французский выучит, либо язык прикусит.

– Ты забываешь о третьей возможности. Остается еще язык взглядов, и в этом я мастер, – парировала Матильда, возмущенная посягательством на ее свободу контактов с окружающим миром.

– Беседуй с кем угодно и сколько угодно глазами, моя дорогая, – на сей раз смилостивилась Аманда, а затем посвятила себя покупке билетов и отправке сундуков, втайне опасаясь, что имущества своего они, возможно, больше уже никогда не увидят.

– Вот же блаженство! – выдохнула счастливая Матильда, когда они сели в пустой омнибус, чтобы продолжить свое путешествие. – Ни взвешивать багаж нам больше не нужно, ни возиться с дорожными квитанциями, ни тревожиться по сто раз, все ли нужное взяли из сундуков. С этими узелками из шали мы вольны как ветер.

Чувство блаженной легкости и свободы усиливалось прекрасным солнечным днем, и можно было с уверенностью сказать, что ни для кого еще переезд из Сен-Мало в Ле-Ман не проходил так весело, как для этих трех девушек. Даже Ворон, забыв о своих болячках, швырнула в окно бутылку с успокоительной микстурой и, заявив, что у нее все прошло, попыталась спеть «Да здравствует Колумбия!»[19] голосом, сильно напоминавшим хрипы астматической волынки.

Мат забавляла себя и спутниц, то и дело подбирая различные предметы, которые выпадали с багажной полки ей на голову из неудачно сложенного узелка. Аманда до такой степени блистала остроумием, что Лавиния и Матильда от смеха распластывались на сиденьях.

Так они ели, пили, сплетничали, иногда ненадолго задремывали, пока к ним не присоединился еще один пассажир, вынудив девиц принять облик прилежно читающих статуй.

Попутчиком их был священник, до того нежно-румяный и молодой, что Лавиния тут же мысленно окрестила его Преподобным Мальчиком. Общество девушек поначалу его встревожило и смутило, но вскоре, ободренный их скромностью и молчанием, он вполне воспрял духом и углубился в молитвенник. Впрочем, чтение не слишком его занимало. Иногда он бросал из-под полей шляпы заинтересованный взгляд то на белые руки Аманды, то на Матильдины золотистые локоны, словно вся эта суетная плоть еще не окончательно потеряла для него прелесть. А потом он заснул, явив в своем уголке омнибуса прелестную и трогательную картинку.

Уродливая шляпа упала с его головы на колени, открыв спокойное, как у младенца, лицо, и спал он с младенческой безмятежностью, сложив руки на раскрытом молитвеннике, ноги в черных чулках и туфлях с пряжками расслабленно вытянув и спутав на груди концы ленты-столы.

Девушки могли теперь беспрепятственно его разглядывать, задаваясь вопросом, доволен ли бедный мальчик избранным поприщем, и сочувствуя жертвам, которые во имя этого поприща придется ему принести.

Возможно, потом он спохватится и пожалеет о том, что́ утратил, но окажется слишком поздно. Спал он, однако, с видом вполне счастливым, даже однажды рассмеялся звонким мальчишеским смехом и, пробуждаясь, протер заспанные глаза с улыбкой, как по утрам улыбаются в уютной спаленке дети.

Он сошел с омнибуса раньше их. На улице к нему присоединились еще несколько молодых священников, каждый коснулся почтительно полей шляпы, и они исчезли из виду в своих развевающихся на ходу сутанах.

Юный невинный Преподобный Мальчик… Интересно бы знать, сохранит ли он в будущем такую же безмятежность и будет ли просыпаться счастливым?

К шести часам вечера три путешественницы уже находились в Ле-Мане и после ужина пошли на прогулку, которая привела их к старому величественному собору. Они пробродили возле него до самого восхода луны. Чистая готика двенадцатого века[20], богатая витражами, резным деревом, гробницами королей и королев, сумрачными маленькими часовнями, где благочестивые души, перебирая четки, молились перед потемневшими изображениями святых и мучеников. А надо всем этим парили, один над другим, чудесные арочные своды, легкие и изящные, как изгибы поникших ивовых ветвей или струй в огромных фонтанах.

– Уверена, нам никогда не увидеть ничего лучше. Для меня это настоящее откровение, – трепетно проговорила Матильда, завороженная окружающей красотой.

– От этой церкви так и веет благочестием. Здесь я могла бы молиться от всей души. Тут все пропитано верой множества поколений, – подхватила Лавиния, с сожалением вспоминая уродливые и жалкие имитации подобных шедевров у себя на родине.

– По-моему, вы обе еще до конца нашего путешествия перейдете в католичество, – предрекла Аманда, отходя, чтобы посмотреть на гробницу Беренгарии, жены Ричарда Львиное Сердце.

На площади перед гостиницей находился рынок, оживленный и многолюдный. По нему слонялись толпы солдат, а толпы людей перед входом в кафе поблизости ели мороженое. Три путешественницы какое-то время понаблюдали за этим с балкона, а затем мирно уснули в большой своей комнате с тремя альковами и внушительным количеством муслиновых драпировок.

Забавно выглядели кувшины и тазы для умывания. Как чашки на блюдцах.

Рано утром американки еще раз полюбовались собором, а затем отправились в Тур, большой, красивый и чистый город, охваченный предпраздничной суетой перед праздником Тела и Крови Христовых[21].

– Пробудем до воскресенья, чтобы увидеть праздник, – дружно решили американки, держа путь к огромной церкви.

Увидев ее вблизи, они в полном ошеломлении сели перед ней на скамейку возле фонтана. Грандиозное ее великолепие не отпускало их с час, побуждая то ходить вокруг, то снова садиться. Архитектура церкви была до неправдоподобия впечатляюща и выразительна. Мягкий вечерний свет красноватым тоном ложился на серые ее башни, подобно тому как солнечные лучи падают на убеленную сединой голову величественного старца. Стаи грачей кружили мимо ниш церкви, причудливой формы окон и гротескных горгулий, а на широких ступенях лестницы толпились священники, солдаты, ярко одетые иностранцы, облаченные в черное монахини, дети и нищие попрошайки.

Плененные внешним видом собора, три путешественницы настолько увлеклись, разглядывая то контуры фасада, то изысканную резьбу, которой покрыт был буквально каждый дюйм каменных стен, что не заметили, как сгустилась тьма, и только тут спохватились: внутрь-то они еще и не попали! Но, несколько пресыщенные прекрасным, сочли за лучшее отложить это на другой раз и вернулись в гостиницу, где и во сне продолжали видеть торжественную игру теней и света и лики святых.

Следующим утром они осмотрели башню Карла Великого, а затем стали свидетелями грандиозной праздничной процессии.

Улицы расцветились яркими гирляндами, гобеленами и флагами. Мостовые устланы были зелеными ветками. Море нарядно одетых людей выплеснулось на них. Навстречу процессии во главе со священниками выбегали женщины, разбрасывая лепестки роз. Молодая мать положила на ковер из зелени посреди мостовой румяного своего ребенка и оставила его там, чтобы на него сошла благодать из-под балдахина, осеняющего Святые Дары, которые несут во главе шествия. Трогательное и красивое вышло зрелище. Розовощекое дитя улыбалось солнцу, поигрывало своими голубенькими ботиночками, пока процессия шествовала мимо него и пожилые священники с нежностью на него глядели. Тень балдахина наплыла на его голову, и молодая мать счастливо улыбнулась, усматривая в происходящем благословение своему малышу на все времена.

Великолепно играл большой оркестр. Следом за ним маршировали солдаты в алых мундирах. Дальше шли дети, несшие хоругви с изображениями их небесных покровителей. У отряда хорошеньких девочек, каждая из которых несла по сладко пахнущей лилии, это была святая Агнесса с олицетворяющим Агнца Божьего ягненком. У сирот, с перекрестием черных ленточек на груди слева, видимо в знак страданий, выпавших их одиноким сердцам, – Пресвятая Дева Мария. У детей из неимущих семейств – святой Мартин, отдающий нагому нищему половину своего алого плаща, на что намекали ярко-красные костюмы ребятишек. Прекрасный символ благотворительности, которая служит прибежищем огромному числу страждущих.

Под пение хора звонкоголосых мальчиков вышагивали в полном великолепии праздничных риз священники с курящимися кадилами и свечами, благосклонно принимая восторги толпы, которая при их приближении преклоняла колени. Возвышенная торжественность пышного шествия впечатляла бы еще больше, когда бы не кое-какие вполне земные детали. Хотя Лавиния уронила слезу при виде сирот и с трудом удержалась от желания поцеловать и потискать прелестное дитя, она навлекла на себя укоризны стоявших рядом людей, откровенно прыснув в следующий миг. Корпулентный и очень благостный на вид слуга Божий, который шествовал важно и гудел, аки праведный шмель, распевая гимны, внезапно спугнул благоговейный трепет, дав по уху золоченым молитвенником мальчику из шествия неимущих, а затем вдобавок от души угостился щедрой понюшкой табака с таким шумным удовольствием, что еретического смешка было просто не избежать.

Вторую половину дня наши путешественницы провели в церкви, бродя там каждая сама по себе и наслаждаясь соответственно своим склонностям. Матильда совершенно потеряла голову от совершенства старых картин, которые повергали ее в немой восторг. Аманда молилась перед ликами святых, перемежая это в свойственной ей методичной манере скрупулезным изучением артефактов. Лавинию же куда больше картин рукотворных занимали картины живые, и именно к ним она пристальнее всего приглядывалась.

В одной из сумеречных часовен мерцание единственной свечи перед ликами Богоматери Скорбящей выхватывал из тьмы коленопреклоненную женщину. Черный цвет ее платья свидетельствовал о глубоком трауре. Она молилась и плакала.

Другой уголок, с щедро украшенным цветами изображением младенца Христа, избрала себе молодая крестьянка. На коленях ее мирно спал ребенок. Она набожно перебирала над ним четки, и лицо ее, утонченное и прекрасное, светилось от материнской любви.

В третьей часовне еле сидел, из последних сил удерживаясь на стуле, изможденный бледный старик, пока жена его, старушка румяная и, определенно, крепкая, истово молила святого Грациана, небесного покровителя этой церкви, о выздоровлении своего Джона Андерсона.

Странновато на фоне всех этих людей выглядел смуглый молодой человек, красивый, элегантный и явно благополучный. Что за тревога его снедала? Отчего таким ищущим взглядом взирал он на изображение святого Франциска, крестясь украдкой в темном уголке придела? Не просил ли о ниспослании душевных сил, которые помогут ему отречься от заманчивых земных благ, излишеств и безрассудного наслаждения жизнью во имя праведности и скромности, которыми славен святой Франциск?

– Если мы сейчас же отсюда не уйдем, церковь эта нас окончательно околдует и никогда от себя не отпустит, – сказала Аманда, когда им наконец удалось изрядным усилием воли выбраться на улицу.

– Я отказываюсь рисовать соборы. Их невозможно отобразить с достоверностью. Любые потуги ничтожны и жалки, – досадливо проговорила Матильда.

– Мне кажется, воспоминания грача стали бы превосходной книгой. Птицы эти – долгожители и вполне могут поведать истории из прошлого, которые совершенно затмят современный литературный мусор, – предположила Лавиния, разглядывая величественные башни и птиц, которые много веков как уже их присвоили.

Продолжить странствие путешественницы условились на заре, чтобы к одиннадцатичасовому завтраку оказаться уже в Амбуазе. Аманде были поручены оплата гостиницы и разговор с портье по поводу наилучшего маршрута. Мат побежала за кое-какими покупками. А Лавиния, тщательно увязав все три узелка из шалей, осталась их охранять.

Объединиться девушки договорились в гостинице, но в результате столкнулись все у того же собора, на который каждая, не предупреждая остальных, решила бросить последний взгляд. Матильда, прибыв к нему первой, встретила вышедших из арки одну за другой попутчиц едким смехом, и те, в свою очередь, захохотали, как только прошло первое потрясение.

– Вот и решай после этого больше куда-нибудь ни за что не ходить. Говорила же, эта церковь нас околдует, – развела руками Аманда.

И последний их взгляд до того затянулся, что в гостиницу им пришлось мчаться почти бегом.

– Вперед к новым замкам и новым церквям! – пропела Лавиния, вступая в четвертый этап их летнего путешествия.

Этап очень короткий и завершившийся совершенно иной картиной. Амбуаз оказался скорее не городом, а раскинувшейся на берегу Луары деревней, где время словно бы замерло несколько столетий назад.

И «Золотой лев», где они остановились, представлял собой не гостиницу, а постоялый двор, наподобие тех, что описаны во французских исторических романах. Так и казалось, что мимо «Льва» вот-вот проскочит стремительно какой-нибудь из героев Дюма, в сапогах, шляпе с плюмажем, при пистолетах, спеша доставить в замок на горе любовное письмо великосветской красавице.

Лестницы располагались снаружи и вели на галерею, откуда можно было попасть в номера. К столовой следовало идти через двор, а блюда туда доставляли из кухни за углом дома. Гарсон, сияющее воздушное существо, вихрем то слетал вниз по ступенькам, исчезая в темных закоулках, то вспархивал вверх, доставая необходимое из самых неожиданных мест.

Хлеб появлялся из конюшни, суп – из подвала, кофе – из сундука для еды, а салфетки – с крыши. Адольф, как звали гарсона, карабкался за ними чуть не до самого флюгера.

– Нас никто здесь не знает, никто тут не говорит по-английски, и, если нам суждено здесь умереть, мы просто пропадем без вести. Как это романтично! – воскликнула Мат, пребывавшая в отличном расположении духа, которое полностью разделяли две ее спутницы. С ними здесь обращались как с переодетыми герцогинями. Это было приятно и забавляло.

– Романтика – вещь неплохая, – умерила восторги сестры Лавиния, – но ее одной маловато. Выйди из строя наша надежда и опора, мы попадем в затруднительное положение. Поэтому хорошенько запомни: при малейшей опасности первым делом спасаем Аманду, а уж потом пусть она выручает нас. Ведь нам, если с ней что-то случится, точно настанет конец, – мрачно изрекла ипохондрическая особа, которой будущее рисовалось в черных тонах, едва начинали ныть кости.

Впрочем, стоило им после завтрака подняться на холм, как ее побудили напрочь забыть о страданиях огромные и красивейшие ангорские кошки. Снежно-белые, с перистыми хвостами и кроткими желтыми глазами, они представлялись старушке Лавинии лучшим из целебных бальзамов. В каждом окне сидело по одному из этих обаятельнейших животных. Каждая ступенька пушилась белым комом. И часто глаз старой девы ласкало невыразимо трогательное зрелище целого ангорского выводка, который пристроился на животе у счастливой и гордой матери.

Тут-то Лавиния и поняла, что эта порода ее восхищает ничуть не меньше, чем давние любимцы полосатого окраса.

– Если бы только смогла довезти, взяла бы себе одного из этих малышей, сколько бы он ни стоил! – воскликнула она, захваченная полными жизни ангорскими кошками куда сильнее, чем несчастными гугенотами, которых Екатерина Медичи приказала казнить и вывесить на здешней крепостной стене.

– Но раз уж ангорские твои планы неосуществимы, обогащай свой разум полезными историческими познаниями, – посоветовала Аманда. – Вам с Матильдой следует знать, что именно здесь в тысяча четыреста семидесятом году родился король Карл Восьмой, который стал впоследствии первым мужам Анны Бретонской, а вон там, на холме, – указала она пальцем вверх, – он так приложился лбом к косяку низкой двери в садовой ограде, когда бежал поиграть со своей Анной в кегли, что это его убило.

– Что именно, удар о косяк или кегли? – осведомилась склонная к четкому выражению мыслей Мат.

– Не прикидывайся, будто ты глупее, чем есть, дитя, – отмахнулась Аманда. – Здесь Маргарита Анжуйская и ее сын объединились с графом Уориком. Здесь же томился в плену со своей семьей Абд аль-Кадир, и в саду есть гробница с поистершимся полумесяцем[22] и дорожка, по которой можно въехать прямо в зал башни, – продолжала рассеивать тьму невежества в головах своих спутниц Аманда.

Бойкая пожилая смотрительница, явно с большим почтением относившаяся к замку, демонстрировала американкам заплесневелые часовни, погребальные залы, шаткие лестницы, грязные тюремные казематы и утопающие в густом сумраке коридоры, пока даже романтичная Матильда не предпочла вернуться на свет божий. Под ласковыми лучами солнца все трое отрясли паутину и прах былого с лиц и одежды, после чего сполна насладились прекрасными видами с того самого балкона, откуда добрейшая Екатерина Медичи смотрела на стену, увешанную мертвецами, и полную мертвых тел реку.

Ныне широкая Луара имела вполне мирный вид, неспешно неся свои воды меж зелеными берегами. Мальчики в костюмах купидонов скакали по берегам верхом, собираясь искупать коней своих на исходе дня. Серые крыши города жались к подножию холма, и далеко, насколько хватало глаз, простирался живой, по-летнему красочный пейзаж, полный смутных намеков на новые радости, впечатления и удовольствия, которые предстояли трем путешественницам.

– В Шенонсо надо выехать не позже семи утра. Проявите сознательность и будьте к этому часу готовы, – скомандовала Аманда, перед тем как все разошлись на ночлег по своим комнатам после ужина.

Подан он был торжественно, но Лавиния посчитала его «земляными червями с гарниром из кактуса», настолько ей не пришлись по вкусу тушеные телячьи мозги, печеные угри и залитый растительным маслом рубленый чертополох вперемежку с амарантом.

Ночь путешественниц ожидала беспокойная. Запоров на дверях комнат не водилось, как и звонков для вызова прислуги. Снизу, со двора, доносились скрип и скрежет тележных колес, с лестницы долетал шорох осторожных, крадущихся шагов (то вверх, то вниз) и подозрительные перешептывания, хотя, скорее всего, на самом деле все это были хозяйские распоряжения какому-нибудь из слуг зарезать курицу или нарвать салата к завтраку. Призрачный свист в ночи окончательно лишил Лавинию сна. Встревоженная, она закуталась в зеленое покрывало и отважно выбралась на галерею выяснить, с какой стороны надвигается опасность.

Громкий вопрос на французском: «В чем дело?» – готов уже был сорваться у нее с языка, перепугав даже самого отчаянного из аборигенов, когда, к счастью, ей попался на глаза милый трудолюбивый гарсон, который при свете луны, посвистывая, старательно чистил обувь постояльцев. Лед в ее сердце был мигом растоплен нежностью и сочувствием, и, пообещав себе дать утром ему хорошие чаевые, она удалилась в свою обитель с каменным полом и кроватью, забранной оранжевыми занавесками, где наконец, невзирая на духоту, заснула. И до самого пробуждения ей виделись то извергающиеся вулканы, то устрашающего размаха пожары.

В семь утра открытый экипаж, запряженный парой крепких лошадок и управляемый сонным кучером, вывез трех путешественниц со двора, и они, весело поглядывая то друг на друга, то на простиравшуюся перед ними мирную равнину, очень довольные, покатили навстречу новым впечатлениям.

– Я, кажется, скоро сознание потеряю от счастья, – выдохнула Матильда, когда путь их пролег сквозь поля, то алые от маков, то желтые от обилия лютиков, то пестреющие маргаритками.

На деревьях зеленела сочная летняя листва, щебет птиц оглашал округу.

– Если ты и потеряешь сознание, то от голода, потому что на пустой желудок не дотянешь до завтрака, – спустила ее с поэтических небес на землю Аманда. – Вот возьми. – Она протянула подруге парочку сухариков, большой запас которых всегда прихватывала с собой. Места они занимали немного и пригождались, если в пути ее вдруг одолевал голод.

– Предлагаю успокоиться и помолчать. Давайте прибережем свой энтузиазм, чтобы потом как следует насладиться, – сонно пробормотала Лавиния, которой болтающие девицы мешали предаться дреме, такой желанной после ночных тревог под луной.

Они часа два катили по гладкой дороге, наслаждаясь прелестными видами и ласкающими слух звуками. В садах придорожных коттеджей трудились женщины. Крошечные церковки, окруженные деревнями, попадались им на пути одна за другой. Лопасти ветряных мельниц крутились на вершинах холмов. На виноградниках кипела работа. Кто подвязывал молодые лозы, кто нес на спине в большой корзине обрезки стеблей, которые шли на корм козам. Старики на обочинах дороги дробили камни, не забывая приветственно дотронуться до своих красных шапок, стоило трем путешественницам поравняться с ними. Озорные мальчишки провожали их экипаж криками с верхушек вишневых деревьев. А малыши высовывали им навстречу любопытные мордашки из-за цветущих уже повсюду розовых кустов.

Вскоре вдали показалась извилистая река Шер. Затем они въехали в аллею, обсаженную по бокам величественными деревьями, а после перед ними, словно прямо из реки, вырос прекрасный замок, подаренный Диане де Пуатье ее царственным возлюбленным. Покинув экипаж возле гостиницы, американки пересекли ров и под предводительством девушки с каким-то деревянным лицом, да к тому же еще и шепелявой, вошли в знаменитую «обитель наслаждений». Представлял она собою башню, которая формой напоминала огромную перечницу. Новый ее владелец, мужчина в черном бархатном одеянии, то старательно занимался реставрацией этого исторического памятника, пытаясь вернуть ему былое великолепие, то услаждал слух посетителей судорожной игрой на валторне.

Главной достопримечательностью была большая картинная галерея. Открывалась она аллегорическим портретом самой Дианы де Пуатье, высокой жеманной распутницы, изображенной в роли Дианы-охотницы, в окружении купидонов и своры охотничьих собак, вооруженной луком и слегка задрапированной в некое подобие воздушного голубого хитона. Деревянная девушка стремительно повела их вперед мимо изображений множества прочих личностей, как достойных, так и недостойных, ценных реликвий и совершеннейшего мусора. Портреты всегда интересны. Даже Лавиния, чья душа, по словам Матильды, «редко воспламенялась искусством», с удовольствием, разглядывала барельеф Агнес Сорель, портреты Монтеня, Рабле, Нинон де Ланкло, мадам де Севинье и миниатюры, изображавшие Лафайета и Бена Франклина. Последний выглядел в таком обществе весьма неуместно, но, возможно, сей добродетельный муж появился тут, чтобы прочесть всем этим Дианам и Нинон безмолвную проповедь о порядочности и благородстве. Как бы то ни было, Лавинии было приятно лицезреть его простой и располагающий образ среди пышности прошлых эпох.

Имелся тут и маленький театр, где играли пьесы Жан-Жака Руссо. Золоченые кресла, в которых сиживали короли. Мечи, побывавшие в дланях героев. Книги, страницы которых листали философы-энциклопедисты. Зеркала, отражавшие лики знатнейших красавиц. И стены, хранившие память о монарших забавах.

Гигантский очаг в старинной кухне свидетельствовал, какое количество бульона и прочего поглощалось на здешних трапезах. О том же самом говорили огромные кастрюли и сковородки весьма причудливых форм. Небольшое кухонное окошко выходило прямо на реку, из него во время оно удили рыбу, которая затем тут же готовилась.

Часовня. Залы. Балконы. Террасы. Здесь все сохранилось благодаря тому, что в годы революции владелицей замка и земли была бабушка писательницы Жорж Санд, графиня Мария-Аврора Саксонская, которую революционный Конвент уважал и на собственность ее не покусился. Таким образом много реликвий, связанных с Дианой де Пуатье, дошло до следующих поколений.

Три путешественницы спустились по мшистым ступенькам галереи на простиравшийся вдаль от замка берег реки и, лежа под сенью кряжистых дубов, скоротали полдень. Казалось, здесь до сих пор бродили тени прежних обитателей. Американки чудесно провели это время. Обстановка располагала к мечтательности. И ветерок, напоенный запахом свежего сена, и словно воздушные крепостные башни, и фронтоны старого замка, за которыми будто прятались видения блеска, роскоши и пылких страстей давно ушедшей эпохи.

Наконец насытившись реликвиями, монаршими особами и превосходной архитектурой и под конец вволю накупив памятных фотографий у деревянной шепелявой девушки, которая безбожно их обсчитала, три паломницы возвратились на постоялый двор. К оранжевым покоям с их каменными недрами. Не ведающему сна и отдыха гарсону, постоянно что-то начищающему и бормочущему, как банши. Курам, дружно использующим галерею как свой насест. Лошадям, чье громкое чавканье раздавалось, похоже, прямо под кроватями, словно им оттуда сбрасывали морковку. И мертвым гугенотам, которые в ночных кошмарах спрыгивают на крышу с крепостной стены.

Еще одна попытка подкрепиться яствами, принесенными из недр подвала и, судя по температуре, выстуженными всеми ветрами, а затем три узелка из шалей были надежно увязаны, путешественницы погрузились вместе с ними в полудетский омнибус желтушного цвета и, сопровождаемые низкими поклонами и добрыми напутствиями, какие причитаются герцогиням, с грохотом покатили по направлению к Блуа.

– Сердце мое разрывается от сознания, что мы покидаем этот прекрасный замок, – вздохнула горестно Мат, когда они ехали через мост.

– А я уже начинаю тосковать по дождевым червям с гарниром из кактусов и неугомонному гарсону, – сказала Аманда, получавшая удовольствие как от французской кухни, так и от бесед по душам с Адольфом.

– Кошки, кошки, кошки… – завороженно пробормотала Лавиния. – Умерла бы счастливой, если бы удалось увезти с собой хоть одно из этих чудесных ангорских созданий.

Так, сожалея каждая о своем, они покинули Амбуаз.

Вряд ли можно представить себе что-либо более жаркое, чем Блуа в тот момент, когда они там оказались. Река пересохла, бульвары густо покрывала пыль, улицы дышали зноем, как раскаленная сковорода. Американские леди, однако, не дрогнув, отправились в церковь и в замок. Первая достопримечательность была признана ими не особо интересной, а вторая – вполне заслуживающей внимания. По велению императора замок восстановили и сделали это самым добросовестным образом, хотя внутреннее пространство сильно дисгармонирует своей новизной и свежестью с потрепанными фасадами здания. Впрочем, драпировки из тисненой кожи, полы из керамической плитки, гербы на потолочных балках и резные камины реставрации не требовали, поскольку неплохо сохранились до наших времен. Геральдические драконы и короны, дикобразы и саламандры, монограммы и орнаменты из цветов сияли повсюду, ослепляя смешением алого и золотого, коричневого и серебряного, пурпурного и белого.

Здесь любящая историю Аманда почувствовала себя в своей стихии и наслаждалась, выплескивая на кроткого пожилого гида потоки сведений, а тот покорно слушал, взирая с затравленным видом на «сумасшедших англичанок».

– Вот, мои дорогие, спальня Екатерины Медичи. Именно здесь она замыслила убийство герцога де Гиза. А это кабинет короля Генриха Третьего, ее сына, где он вручил кинжалы своим приближенным, велев им избавиться от возглавившего восстание против него де Гиза. А здесь, в Гвардейском зале, де Гиз, вызванный к королю, стоял, опершись о каминную полку, в ожидании аудиенции. А потом вон в той маленькой комнате, когда герцог отодвинул портьеру, чтобы войти, на него набросились и нанесли ему сорок ножевых ран.

– Ужас какой! – ахнула Матильда, будто бы наяву увидав приближение кровавых убийц.

– Удивительно интересно. Пожалуйста, продолжайте! – Теперь Аманда, обожавшая такие вот жуткие эпизоды из прошлого, с иными чувствами внимала речам застенчивого экскурсовода.

– В этом зале тело де Гиза лежало в течение двух часов, – начал было экскурсовод, но тут Аманда принялась вещать сама:

– Накрытое плащом. На грудь ему положили крест из соломы. А потом подошел король, чтобы полюбоваться на труп Генриха Меченого, еще недавно такого могущественного, пнул его и сказал: «Не так ты велик, как считали». И распорядился тело сжечь, а прах выбросить в реку. Прошу вас, запомните эту дату! Двадцать третье декабря тысяча пятьсот восемьдесят восьмого года.

Тут Аманда умолкла, вынужденная перевести дух, и застенчивый экскурсовод получил наконец возможность засы́пать посетительниц градом фактов и выдумок относительно окна, из которого якобы была спущена на веревке заговорщиками Мария Медичи, сосланная в замок сыном, королем Людовиком Тринадцатым.

– Хотелось бы мне, чтобы следом за ней из окна выставили и всех остальных. Я теперь окончательно убедилась: эти короли и королевы – настоящий сброд! – воскликнула Мат, до такой степени возмущенная монаршими безобразиями, что даже волосы на невинной ее голове встали дыбом.

Зал Генеральных штатов готовили к процессу над людьми, недавно покушавшимися на жизнь императора, и этот весьма театральный акт правосудия должен был совершаться в присутствии публики[23].

На всем протяжении лестницы, ведущей к залу, вились изображения огненной саламандры, символа Франциска Первого. Однако путешественницы, уже порядком уставшие и утомленные жарой, сочли куда более привлекательными и освежающими поданные на обед горшочки с топлеными сливками, прикрытые виноградными листьями и украшенные сверху лютиками и клевером.

Выказав бурный восторг по поводу этого блюда, Аманда снискала расположение важного гарсона, который принес ей одну за другой две новые порции и до того убедительно уговаривал насладиться третьей, а затем и четвертой, что отказаться не было сил. «Ну, прекрасная мадемуазель, еще одну порцию. Вам же нигде больше не удастся попробовать настоящего крема „сен-жерве“. Это подлинное искушение. О нем мечтают в Париже, но оно, увы, столь нежно и деликатно, что не выдерживает длительной перевозки. Такова уж изысканная его натура».

Пусть история умолчит о том, сколько порций в итоге съели благородные американские леди, покорив сердце большого, толстого гарсона и с большим трудом улизнув из-под его опеки.

Когда они отдали ему ставшие ненужными походный табурет и пару старых ботинок с расчетом, что он их выбросит, он вдруг прижал оба эти предмета к груди, как бесценные сувениры, и, молитвенно сложив ладони, проговорил восторженно: «О прелестные мадемуазель! Я буду счастлив сажать своего ребенка на столь восхитительный табурет, а мадам жена моя зарыдает от радости, когда ее ноги окажутся в этих прекрасных ботиночках, которые я ей преподнесу!»

Произнеся сей мелодраматический монолог, он наконец позволил гостьям удалиться, но они увидели его еще раз на следующее утро. Стоя возле ворот под палящим солнцем, огромный, простодушный и всецело преданный, с каплями пота на круглом лице, он махал им на прощание грязным полотенцем.

– Вот возвращусь домой и напишу статью о гарсонах, – объявила Лавиния, часто строившая подобные планы, но быстро о них забывавшая. – Мы столько их перевидали, и все они были к нам бесконечно добры, так что я своим долгом считаю воздать им по заслугам. Помните милого блондина из Морле, который подавал нам с улыбкой улиток и приборы для выковыривания этого кошмарного деликатеса из раковин?

– Да. И мрачного типа в черных сатиновых нарукавниках, который сердито на нас смотрел, шумно дышал нам в самые уши и все время, пока обслуживал, капал на одежду подливой, – подхватила Аманда.

– Не забудьте брюнета с томными испанскими глазами и шапкой кудрей, который попался нам на пароходе, когда мы плыли по Рансу. Как живописен и галантен он был, когда бросился ловить наши бутылки с пивом, вдруг покатившиеся по палубе, – сказала Матильда, любовно запечатлевшая в своем альбоме этого юношу с большими и черными, словно кляксы, глазами.

– А тот надутый, из Тура, что брызгал из окна сельтерской водой на нищих попрошаек? Разве он был не забавен? И еще мне понравился коротышка с грязными руками. Помните, как он нес огромное блюдо и от натуги просто шатался, но все равно норовил ухватить самое тяжелое, – рассмеялась Аманда.

– А мое сердце покорил тот быстропарящий в Амбуазе. – Были свои приоритеты у Лавинии. – Сверхъестественно живое существо, полное торопливой любезности. Очень милый гарсон.

– Если уж собралась писать, посвяти хоть несколько строк гарсону из Бреста, – потребовала Аманда. – Глаза у него, когда он чем-то бывал взволнован, чуть не выскакивали наружу. И конечно, упомяни милого сына Фламбо. Ох, как же пылко он обожал нашу Мат, как томился по ней! Вылитый купидон в синей блузе.

– Каждому воздам должное, – пообещала Лавиния, хватаясь за карандаш, чтобы сразу же кое-что записать.

Орлеан, старинный и чопорный, встретил их прекрасной статуей Жанны д’Арк и забавными солдатиками, оголтело бившими в барабаны на площади. Посмеявшись над ними, три путешественницы направились в Бурж.

– Очень милое место, и мы немедленно идем на прогулку, потому что, похоже, пойдет дождь, а нам нужно использовать с максимальной пользой и свое время, и деньги, – сказала Аманда.

Ну, они и отправились на прогулку, немедленно обнаружив, что вода тоже вышла на большой променад. Казалось, каждый мужчина в городе вознамерился поиграть со шлангом, каждая женщина скребла площадку возле входной двери, а дети весело играли в чехарду посреди натекших из шлангов луж.

– До чего же противное, мокрое место! – прокаркала Ворон-Лавиния, скача, как и две ее спутницы, по мокрым булыжникам мостовой, потому что тротуаров здесь вовсе не наблюдалось.

– Вот и нет, это чудесное избавление от жары и пыли, – порадовалась разгулу воды Аманда. – Отлипни, пожалуйста, от витрины, Мат, и пойдем дальше, иначе нам ничего не удастся увидеть до темноты.

Матильда вечно приклеивалась к витрине каждой встреченной по пути ювелирной лавки и стояла зачарованная выставленными там сокровищами, пока ее от них не оттаскивали. Раздражающая мания, но не в данном случае. Две спутницы уже собирались самым решительным образом пресечь попытку Матильды остаться навеки возле девятой по счету витрины, когда их взгляды выхватили из всего выставленного там кольцо, до того изящное и, несомненно, старинное, что обе, к изумлению Матильды, тут же ринулись внутрь маленького магазинчика.

Продавец показал им кольцо. Вблизи оно оказалось еще прекраснее. Бледный изумруд, опоясанный бриллиантовой крошкой и обрамленный серебристой нитью, был утоплен в широкую золотую шинку с тончайшим лиственным узором.

– Кольцо Франциска Первого. Выставлено на продажу всего лишь за сто франков благородной, но обедневшей семьей, – с вкрадчивой величавостью произнес продавец, определенно стремясь облапошить прекрасных иностранок: цену он вздул раза в четыре против реальной.

– Это выше моих возможностей, – поникла Лавиния и удалилась.

Но проницательная Аманда сдаваться была не намерена.

– Очень миленькое колечко, – с томным вздохом признала она, но тут же продолжила, пожимая плечами: – Жаль, что цена так высока. У меня с собой только сорок франков.

Продавец, молитвенно сложив у груди руки, уверял, что уговор с владельцами вещи просто не позволит ему опустить цену ниже восьмидесяти франков. Только так, и ни сантима меньше. Не сможет ли мадам зайти снова? Возможно, ему удастся уговорить владельцев.

«Мадам» в ответ объяснила со скорбным видом, что уезжает и больше сюда не вернется.

– Ох, как обидно! – всплеснул руками продавец. – В таком случае… Да, вещь, конечно, редчайшая, и я не знаю, как отнесутся к такому владельцы, но возьму, пожалуй, на себя риск уступить ее за шестьдесят. Исключительно ради очаровательной мадам.

«Мадам» разыграла совершеннейшее отчаяние:

– Шестидесяти франков у меня нет. Только сорок. И если их недостаточно, то увы, мерси и адье. – И она сделала шаг в направлении двери.

– Погодите! – окликнул ее продавец в знак того, что с большой неохотой капитулирует. – По какому адресу вам прислать кольцо?

– Тысяча благодарностей! Я избавлю вас от хлопот с отсылкой. – С этими словами «мадам», положив деньги на прилавок, удалилась из магазина с кольцом на пальце.

– Ну что за люди! – воскликнула Лавиния, чья доверчивая, прямая натура заставляла ее при любом столкновении с плутоватыми французами ощущать себя мухой в паутине.

– А по-моему, это очень забавно – иметь с ними дело, – возразила Аманда, крайне довольная тем, до чего ловко провернула сделку с кольцом. – Мадам, не будете ли вы так любезны подсказать нам дорогу к дворцу Жака Кёра? – обратилась она к немолодой француженке, чьи сабо выбивали дробь по булыжнику.

– Ступайте направо, а потом прямо, пока не увидите его слева, – с улыбкой отозвалась пожилая особа, кивая так энергично, что ленты на ее чепце взвивались вверх.

Наша троица пустилась в путь, следуя ее указаниям, но, так и не обнаружив искомого, была вынуждена обратиться к другой старушке, которая ела суп на пороге крыльца.

– Это вам направо, а после налево, – последовал ответ, дополненный жестикуляцией, с помощью которой добрая женщина обозначила основные точки маршрута.

– Силы небесные! Что за язык! – воскликнула Лавиния, тщетно пытаясь сохранять равновесие на мокром булыжнике, чтобы не ухнуть в полную мусора сточную канаву.

Дворец наконец обнаружился, старинный, загадочный, с любопытными фальшокнами, высеченными в камне. Из-за приоткрытого ставня выглядывал человек, в одном окне – мужчина, в другом – женщина. Смотрелось это до того натурально, что путешественницы сперва опешили. Если верить мюрреевскому путеводителю, фигуры за ставнями изображали слугу и служанку месье Жака Кёра, с волнением ожидавших хозяина, который внезапно исчез, после того как ссудил немало денег самому королю. Хозяин так никогда и не появился, потому что король прибег к весьма популярному для Средневековья способу расчетов с кредитором, попросту избавившись от него.

В церкви рядом шла служба, музыка путешественницам понравилась, и они остались послушать. Обилие красных и белых драпировок придавало храму сходство с парадной гостиной. Острая на язык Лавиния тут же не преминула сравнить священнослужителей с красным мебельным гарнитуром: «Вон тот корпулентный каноник сойдет за диван. Четыре дьякона – за кресла. А три мальчика-служки – вылитые скамеечки для ног. Сплошной малиновый шелк и кружевные оборки».

Тут, будто в упрек ее легкомыслию, из невидимой взгляду капеллы полился прекрасный свежий голос, звучавший настолько чудесно, что все присутствующие застыли, благоговейно внимая, а голос, подобно песне жаворонка, свободно взмывал под своды церкви, чуть ли не уносясь в поднебесье. И пока он звучал, маскарадная аляповатость церкви мигом была путешественницами позабыта, как будто слух увлекал сердца по лестнице сладких звуков в горние выси. Голос этот не потерялся даже средь громко вступившего хора и плыл над ним, сохраняя свой уникальный, звонко-детский тембр, словно ангел-дитя забавлялся игрою эха под арками перекрытий.

Какой-то абориген гордо сообщил американкам, что семья этого мальчика очень бедна, а голос его – гордость города и со временем посредством своего дара малыш сколотит солидное состояние. Лавинии любопытно стало поглядеть на юного певца. Когда мальчики по окончании службы сбежали вниз, стаскивая с себя на ходу потрепанное облачение, она попыталась распознать среди них маленького ангела, но не смогла. Все они смахивали один на другого. Невыразительная круглоголовая и медноволосая ватага.

Дождь и впрямь припустил, загнав путешественниц под кров гостиницы. К ночи стало прохладно. Девушки попросили разжечь камин в самой большой из трех душных, сообщающихся между собой комнаток, которые они занимали, но от ветра, свистевшего сквозь щелястые стены, даже пламя очага до конца не спасало. Тогда Лавинии пришла счастливая мысль подогреть немного вина, и она сварила слабый пунш. Он согрел путниц, поднял им настроение, но не опьянил. Во время варки, а затем и питья Аманда, достав том Шекспира, читала подругам вслух. Тем временем беглый карандаш Матильды запечатлевал в альбоме, как их благородная предводительница возлежит на софе, предоставляя им любоваться своим рельефно обрисованным египетским профилем и аристократическим великолепием красных домашних туфель. Большой серый гостиничный кот присоединился к ним. Уютно устроившись у очага, он свернулся клубочком и громко мурлыкал, что добавляло сцене почти домашнего уюта.

– Ну, Мэнди, теперь твоя очередь предложить нам что-то для общего развлечения, – сказала Матильда, когда стаканы их опустели, а Монтекки и Капулетти были отложены в сторонку.

– А давайте-ка мы теперь поухаживаем за ногтями. – И Аманда извлекла на свет свой полиссуар, полировочную пудру и нож.

Подержав кончики пальцев в чашке с теплой водой некоторое время, они принялись за тщательную обработку и полировку ногтей. Озадаченный кот, понаблюдав за ними, тоже попробовал смочить лапки водой из чашек в тщетной надежде понять смысл загадочного американского обычая.

– Ну и что сказала бы наша благословенная мать, если бы это сейчас увидела? – спросила Матильда, с гордостью разглядывая свои ухоженные ровные ноготки.

– Нас предупреждали, что путешествие за границу может иметь самые пагубные последствия. И вот, пожалуйста. Первый шаг вниз сделан, – трагикомически покачала головой Лавиния, будто скорбя о своем падении.

– Нет, это уже второй шаг, – внесла коррективу Матильда. – Первый был сделан, когда мы отведали телячьих мозгов и чего-то еще с грибами, где, уверена, содержались также лягушачьи лапки. А мы-то клялись, что не прикоснемся к ужасным французским блюдам. Но знаете, они мне теперь нравятся. Сегодняшний ужин со всяким таким был, по-моему, просто восхитителен.

Аманда, расхохотавшись, вскочила с софы:

– А вот возьму сейчас и сложу об этом стихи.

Из узелка ее возникли ручка, бювар с бумагой, и вскорости она уже принялась читать:

Эта проба пера была встречена бурными аплодисментами, после чего Аманда и Лавиния с легкостью почти гениальной сложили еще много стихов, чередуя рифмы в духе Бомонта и Флетчера[25], что придало особый шарм этим опусам. Затем обе девы осведомились у Матильды, как предлагает развлечься она, но та с изящным зевком ответила:

– Давайте укладываться.

Так и закончились их посиделки. Две младшие леди немедленно забылись сном в своих кельях, однако к Лавинии, взбудораженной часами бурного веселья, сон все не шел. Она продолжала шуршать и топотать по натопленной комнате, к досаде заснувших спутниц. Гремела кочергой и каминными щипцами, пела песню коту, налетала на мебель. А затем, как будто и этого было недостаточно, бессонная пташка заявилась на порог одной кельи с загадкой, другой – с шуткой, потом призывала рассказывать анекдоты в ее собственном гнездышке, пока две измученные жертвы не убедили ее принять снотворное, прежде чем они не разъярились вконец. Лавиния подчинилась и – после пары рецидивов с блужданиями и прибаутками – заснула-таки.

Той же ночью, в самый темный час, их счастливое путешествие ознаменовалось захватывающим приключением. Мат разбудил подозрительный звук, донесшийся из соседней комнаты. «Лавиния, это ты опять, что ли?» – спросила она.

Никакого ответа. Шуршание и скрежет, однако, не прекращались. «Воры», – пронеслось в голове у Матильды. Вероятно, Лавиния забыла запереть наружную дверь, и кто-то прокрался в номер. Мат тут же вспомнила, что на столе в большой комнате лежат их часы и кошельки. Действовать следовало немедленно.

Отважная Мэт, не страшившаяся ни людей, ни призраков, схватила нож, которым до сих пор пользовалась лишь для разрезания книжных страниц, и в полной решимости, если вынудят обстоятельства, омыть его кровью грабителя или хищного зверя подкралась к двери и заглянула внутрь. Слабый свет догоравшего очага выхватывал из ночной тьмы фигуру, которая скорчилась в дверном проеме напротив. Сухо щелкнуло. Фигура, определенно, взвела курок револьвера. Но наша героическая дева не растерялась и, прибегнув к нехитрой уловке, выкрикнула, скрытая занавесом кровати Лавинии:

– Выходи или я стреляю!

– О Господи! Это ты? – произнес знакомый голос, и Аманда, в спешке накинувшая на себя дождевик, распрямилась, а потом зажгла спичку.

– Чего ради ты бродишь здесь?

– Чтобы вышибить тебе мозги, очевидно, – выдохнула Аманда. – А тебя-то зачем сюда понесло?

– Ну, вероятно, чтобы тебя заколоть. – И Матильда спрятала в ножны свой оставленный без кровавой работы кинжал.

– Я услышала шум, – объяснила Аманда.

– Я тоже, – сказала Мат.

– Давай посмотрим, в чем дело, – прошептала Аманда.

И две прекрасные амазонки зажгли свечу и принялись храбро обследовать полную теней комнату.

Лавиния между тем пребывала в объятьях сна. Из-под одеяла, которое девушкам представлялось во тьме туманным облаком, виднелся лишь кончик ее саркастического носа.

Аманда и Матильда проверили наружную дверь номера. Она оказалась надежно заперта. Как и ставни. Никаких обутых в ботинки или сапоги ног внизу занавески не обнаружилось. Как и посверкивающего живым блеском глаза в дырке, проверченной сквозь лососевого цвета лик святого на стене. Шорох и скрежет тем не менее не смолкали. И защитницы спящей невинным сном Лавинии в едином порыве ринулись к столику в углу.

И он был там, полуночный грабитель! Застигнутый с поличным.

Упитанный кот, так мирно гревшийся и мурлыкавший вечером у очага, теперь, под покровом ночной тьмы, увлеченно грыз холодную курицу, которую умыкнул из обеденной корзинки, предусмотрительно собранной американками, чтобы утром сразу отправиться в путь. Заветные Амандины сухарики усатый оттуда выкинул, разметав по полу.

– Проснись-ка и посмотри, что натворил твой дорогой друг! – призвали они к ответу мирно спавшую Лавинию. – Нас тут могли убить или похитить, а ты даже не пошевелилась бы. Хороша дуэнья!

И они продолжали орать, топать ногами и трясти ее, пока она, приоткрыв наконец один глаз, не осведомилась сердито, в чем дело.

Девушки кратко, но весьма выразительно изложили ей суть происшествия, однако черствая эта особа вместо изъявлений горячей признательности снова закрыла глаза, лишь сонно пробормотав:

– Сами велели мне спать, так теперь, когда я заснула, и не мешайте. Без меня разбирайтесь, что там у вас стряслось.

– Выкинь кота в окно, Мат, и пойдем тоже спать, – вздохнула Аманда, кладя на стол пистолет с покорностью человека, не ожидающего от этого мира никакой благодарности.

– Если хоть волосок упадет с милого котика, я разбужу весь дом! – мигом проснувшись, вскричала Лавиния.

Кот, который на протяжении всей перепалки оставался на столе, теперь, похоже, решил, что пришло время срочно искать убежища, и, ведомый безошибочным чутьем, обрел его, конечно же, в объятиях Лавинии. Матильда удалилась с молчаливым негодованием, а Лавиния снова отдалась во власть блаженного сна под мурлыканье своего милого дружочка.

– События прошлой ночи пробудили у меня жажду приключений, – объявила Мат на следующее утро, когда они уже были в пути.

– Мне лично вчерашней ночи более чем достаточно, – проворчала Лавиния.

– А давайте посмотрим, не наведут ли нас газеты на что-нибудь интересное. – И Аманда скрылась за газетным разворотом.

Лавиния тоже уткнулась в купленную на станции газету, зачитывая кое-что из нее вслух.

– Переводи по ходу. Ненавижу слушать абракадабру, – велела Матильда, предпочитавшая не утруждать свой разум изучением иностранных языков.

Она сосредоточенно зашивала перчатки, ярко-желтые, на пуговицах и очень грязные.

Ну, Лавиния и перевела, как умела. До того вольно, что скрытая газетными полосами Аманда затряслась в беззвучных конвульсиях, ибо фраза «Plusieurs faits graves sont arrivés»[26] была переведена их дуэньей как «Несколько сделанных могил прибыли», после чего Лавиния заметила:

– Ну, и странные же обычаи у этих французов.

А чуть погодя слова «Un portrait de feu Monsieur mon père»[27] в ее трактовке прозвучали утверждением: «Портрет огня означает набросок кочерги». Сдавленное хихиканье из-за газеты Лавиния посчитала чихом и от души пожелала Аманде:

– Будь здорова!

– Мне нужны для починки платья синие хлопковые нитки. Напомните мне купить их в Мулене. Кстати, как я должна их спросить по-французски? – осведомилась Матильда.

– Просто зайдешь в магазин и спросишь: «Avez-vous le fils bleu?»[28] – с важным видом отозвалась Лавиния.

– Синий сын? – не выдержала Аманда, у которой уже голова кружилась от подавляемого из последних сил смеха. – Что, интересно, ты сморозишь в следующий раз, драгоценная моя бабушка?

– Не понимаю смысла твоего бормотания, – окрысилась «дорогая бабушка».

– Ну, ты разве не помнишь чудесных слов из «Вильгельма Мейстера»: «Wer nie sein Brod mit Thränen ass»?[29] – невозмутимо ответила Аманда, несмотря на готовый вырваться хохот.

– Я читаю Гёте на достойном английском и никогда у него не встречала ничего про каких-то обучающих ослов, – высокомерно вздернула голову Лавиния.

Для Аманды это было уже слишком. Газета свалилась на колени, и она начала хохотать – только тем и спаслась от подступающего удушья. Остальные взирали на нее в полном недоумении, пока наконец, отдышавшись и обретя дар речи, она не просветила их, насколько «точен и достоверен» был перевод Лавинии как с французского, так и с немецкого. Тут уже все трое зашлись в приступе столь бурного, продолжительного и громкого смеха, что проводник просунул голову в их купе, с тревогою размышляя, не посадил ли к себе в вагон троицу сбежавших из сумасшедшего дома.

– Превосходно поразвлеклись, но теперь пора прийти в себя. К нам ведь вот-вот может войти некто шикарный, – предупредила Аманда, когда поезд остановился на станции.

И «некто шикарный» действительно появился, обнаружив в купе трех чинных леди, настолько поглощенных чтением газет, словно ничто больше на свете их не привлекало и не интересовало. Конечно, на самом-то деле каждая из них заметила красивого молодого человека, и как он с высокомерным видом им поклонился, и во что был одет. Коричневый бархатный костюм, длинные гетры на пуговичках, доходящие до самых колен, и желто-коричневые перчатки. С плеч у него свисали охотничья сумка и мешочек с порохом. А еще его сопровождал слуга, который нес ружье и держал двух собак на поводке. Проводив хозяина до купе, он дотронулся до своей шляпы и, перед тем как закрыть дверь купе, произнес: «Все в порядке, месье граф».

Едва аристократический титул был обнародован, статуи с газетами внутренне впали в легкий трепет, и каждая из трех задалась вопросом, как поведет себя этот элегантный аристократ. Сказать, что он просто на них поглядывал, оказалось бы сильным преуменьшением той настойчивости, с которой его сиятельство направлял благородный свой взгляд, подолгу его задерживая, на каждое из трех лиц напротив. Наконец удовлетворив любопытство, он тоже достал газету и, кажется, углубился в чтение, хотя Матильда периодически замечала посматривающий на нее из-за газеты большой черный глаз, когда ее собственные глаза предпринимали те же маневры.

– Мне он не нравится. Помните: мы не говорим по-французски, – едва слышно призвала своих спутниц к сдержанности Аманда.

– Могу с чистым сердцем в этом поклясться, – отозвалась Лавиния, и губы ее сами собой растянулись в улыбке при воспоминании о «синем сыне».

– Но от языка глаз я не отказываюсь. Не могу все время прятаться, умирая от духоты, за газетой, – сказала Аманда, чьи светлые локоны, определенно, вызывали одобрение его сиятельства.

Легкое подергиванье верхней графской губы повергло Лавинию и Аманду в ужас.

– Возможно, он понимает английский, – очень тихо пробормотала Аманда.

– Тогда мы пропали, – предрекла трагическим шепотом Ворон-Лавиния.

– Да что тут такого? – ничуть не смутилась Матильда. – Наоборот, немного внимания – это даже приятно. Сразу чувствуешь вкус к жизни. – Она уже успела соскучиться по обожанию преданных поклонников, которых оставила на родине.

Вслед за тем благоразумная Аманда и суровая Лавиния решительно и бесповоротно обратили в камень сердца свои и лица, отказывая в благосклонности симпатичному джентльмену благородных кровей, но для ветреной Матильды это было выше сил. Могла ли она остаться равнодушной к очаровательной улыбке, с которой попутчик поднял непослушные щипцы для завивки волос, очередной раз вывалившиеся из дорожного узла?

– Мерси, месье, – поблагодарила она, сопроводив слова грациознейшим из своих поклонов, и, конечно же, улыбнулась ему самым пленительным образом, когда он, окинув ее мягким взглядом черных глаз, изящным жестом протянул ей газету.

Тщетно пыталась Аманда привести ее в чувство, угрожающе хмурясь. Тщетно Лавиния предупреждающе наступала сестре на ногу. Никакого отклика со стороны Мат. Оставалось надеяться лишь на то, что обменяться с искусителем парой французских фраз жеманнице точно уж не удастся.

«Если он вскорости не сойдет с поезда, я свяжу ее своей шалью, а ему объясню, что она сумасшедшая», – решила Лавиния, чью стародевичью душу возмущали даже намеки на флирт.

«Если этот субъект заговорит по-английски, Мат не удержишь», – сознавала Аманда, понимая, что подруга уже забыла про клятву.

И о горе растревоженной парочке! Его сиятельство не только не покинул поезд – оказалось, что он действительно говорит по-английски. Десяти минут не прошло, как Матильда кинулась беседовать с ним с живостью вырвавшегося на волю жеребенка. Мучения двух надзирательниц усиливались одним пикантным моментом. Введенный в заблуждение наимоднейшей шляпой Аманды, ее желтыми перчатками и безупречными ботинками вкупе с черно-серыми нарядами прочих, месье граф явно посчитал ее благородной леди, которая путешествует в сопровождении веселой плутовки горничной, этакой субретки, и хмурой немолодой компаньонки. Предосудительная вольность манер Мат лишь укрепляла его в сем заблуждении, а она, напустив на себя игривый вид, целый час упражнялась в кокетстве.

И месье граф, словно в отместку за неприкрытые холодность и недоверие, с каким отнеслись к нему Аманда и Лавиния, изливал потоки любезностей исключительно на очаровательную мадемуазель, красноречиво расписывая ей свои охотничьи угодья, свое старинное поместье и замок, где проводит обычно лето. Мало того, он настоятельно приглашал прелестницу посетить его там, если она окажется поблизости.

Мат встречала все эти любезности с ласковым доверием, когда же он наконец, с отчаянием на нее глядя, объявил, что вынужден с ней расстаться, она «на каждый его вздох ответствовала вздохом»[30].

И он таки удалился, галантно откланявшись, пожелав «дорогим дамам» счастливого путешествия и хитро глядя на двух заледенелых леди.

– Я провела время лучше вас, пока он был с нами, не правда ли? – весело спросила Мат, когда Адонис в коричневом бархате их покинул.

– Ты позор нашей компании и своей нации, – сурово отозвалась Аманда.

А Лавиния, не тратя слов, так поглядела на младшую сестричку, что у той с головы свалилась шляпа.

– Все равно при первой возможности поведу себя так же, – только и хватило сил огрызнуться этому неразумному существу.

Остаток пути через зеленые просторы, где паслись живописные белые беррийские коровы, сопровождался ее легкомысленным смехом и томными вздохами по «моему графу», после чего поезд их наконец доставил в «Мулан» (как назвала Мулен наша кокетка). Осматривать там оказалось практически нечего, но город пленял таким уютом и тишиной, что Аманда немедленно загорелась очередным заманчивым замыслом:

– Что, если мы снимем здесь домик? Остановимся на недельку-другую. Мне хочется отдохнуть здесь, поразмышлять среди белых коров, устроить постирушку, наконец. Таким образом я спокойно подготовлюсь к возвращению в большой мир. Следующий пункт назначения у нас с вами Леон, где нам предстоит расстаться с узелками из шалей.

– Прекрасный план, дорогая, – похвалила Лавиния, давно усвоившая, что нет лучшего способа разрушить Амандины грандиозные планы, чем поддаться им, предоставив неумолимым обстоятельствам свести ее прожекты на нет, как совершенно неосуществимые.

И Аманда сразу же по приезде в гостиницу поинтересовалась у хозяйки, где можно снять уютный сельский домик неподалеку от города. Маленькая замызганная женщина, клятвенно стиснув маленькие замызганные руки, моментально объявила, что располагает именно таким жилищем, о котором мечтает мадемуазель. Прелестный домик, и место очаровательное. Лучше им не найти. Поэтому она прямо сейчас приведет себя в порядок, заложит экипаж и продемонстрирует дорогим леди свою «замечательную загородную виллу».

Экипаж – подобие квадратной бельевой корзинки на колесах – запряжен был огромной и костлявой белой лошадью, которой правил полуголый мальчишка. Американки не без сильного опасения втиснулись в «корзинку», где уже сидела мадам хозяйка в высокой шляпе, обильно изукрашенной искусственными цветами, овощами и фруктами. Лавинии удалось насчитать три помидора, гроздь винограда и одну очень красную розу, окруженную маками, анютиными глазками, колосьями пшеницы, веточками ежевики и пучком салата, щедро усеянного бисерными каплями росы. Поистине великолепный убор, какой не скоро забудешь.

Они долго тряслись по булыжным мостовым, затем по пыльным проселкам сквозь пустыри, мимо запущенных садов и мокрых болотистых лугов, пока «бельевая корзинка» не вывезла их через аллею к двери в высокой стене красного кирпича.

«Смотрите сами!» – гордо возгласила мадам, вводя их под громкий звон ключей на огород, посреди которого между капустных гряд стояло нечто вроде сарая с кирпичным полом, очень грязными стенами и застоявшейся между ними затхло-сырой атмосферой склепа.

Внутри взглядам их предстали мешки с зерном, тачки и ящики с луком. Пол толстым ковром покрывала пыль. На древнем столе сиротливо высилась кем-то давно забытая пустая баклажка из-под вина. Очаг усеивало множество сигарных окурков. А на каминной полке, явно для украшения, была выставлена веселенькая глиняная посуда.

– Это гостиная. Здесь спокойно, уютно и тихо. Наверху комната с кроватями. В саду мадемуазель смогут прекрасно проводить дневные часы. Завтраки вам будет готовить горничная. А к обеденному времени я стану посылать за вами экипаж, на котором вы с удобством доедете до гостиницы. Славно придумано, правда?

– Ужас что такое! – содрогнулась от перспективы провести здесь хоть сутки Матильда.

– Решение за тобой, дорогая, но, боюсь, из-за сырости мы не сможем долго здесь оставаться, – жизнерадостно проговорила Лавиния, балансируя на черенке мотыги и разглядывая синюю плесень, которая осталась у нее на пальцах, после того как она провела рукой по поверхности колченогого табурета.

– Это место нам не подходит. Сейчас я быстренько ей объясню, что мы не можем принять ее предложение из-за тяжких недугов, которые сильно испортили твой характер, сделав тебя чересчур придирчивой.

И, вдохновленная новым планом, Аманда увела хозяйку на огород, чтобы, по крайней мере, нанести удар ее надеждам с деликатностью, не при всех.

– О, какое же утешение, что моя невралгия не только отравляет мне жизнь, но и часто оказывается полезна, – сказала Лавиния, небрежным жестом вышвырнув в окно крупного таракана, увернувшись от осы и раздавив ногой толстого паука.

Невралгия ее и впрямь частенько выручала. Если девицам хотелось ехать в омнибусе без попутчиков, «дорогой бабуле» приказывали лечь на сиденье и уныло постанывать. Другие путешественники так пугались, что их прямо-таки выносило прочь. Когда нашу троицу не устраивал гостиничный номер, Аманда с Матильдой заявляли, что «мучимой ужасными болями леди» необходимо солнце, иначе она погибнет. Самые удобные экипажи, дополнительные одеяла и прочие удобства предоставлялись им из уважения к хворям Лавинии, просила она того или нет.

«Я как сегодня, больна или здорова?» – неизменно спрашивала Лавиния у Матильды, которой «нездоровье сестры» служило вечным оправданием, если не хотелось идти на вечеринку или при всей заманчивости приглашения под рукой не оказывалось подходящего платья.

Пока Аманда беседовала среди капусты с хозяйкой, Мат высказалась в том смысле, что живописные белые коровы на редкость свирепы и асоциальны, никаких домов поблизости не наблюдается, а почтенных лет лошадь и корзинистый экипаж вряд ли выдержат постоянные обеденные переезды в гостиницу и обратно.

Лавиния же с прискорбием констатировала то, что Фанни Кембл[31] окрестила «энтомологическими неудобствами». Тихое, уединенное жилище до того изобиловало насекомыми, что вполне могло послужить очагом холеры, грозящей обернуться для жителей Мулена свирепой эпидемией.

– Я все уладила. Едем назад, – объявила наконец с торжествующим видом вернувшаяся Аманда, которая умиротворила пожилую хозяйку «замечательной загородной виллы» тем, что съела, не морщась, несколько ягод кислейшей смородины, а затем отдала дань восхищения полной уховерток беседке с прелестным видом на болото, над которым после захода солнца поднялся под громкие песни лягушек густейший сырой туман.

Курица, поданная гостям на обед, оказалась жесткой, вино горчило, а хлеб был кислым, но ни Лавиния, ни Матильда ни словом не обвинили Аманду в неприятностях этого дня. Когда же на следующее утро хозяйка гостиницы их проводила – с чопорным поклоном, но без тени улыбки, – они возблагодарили судьбу за своевременное спасение. Ведь не пойми они вовремя, что к чему, пришлось бы им гнить среди муленской капусты.

– Ну вот. Теперь мы вернулись к цивилизации, хорошей одежде и христианской еде, – с облегчением проговорила Лавиния, когда, достигнув Леона, они смогли сполна насладиться комфортом своих номеров в Гранд-отеле.

– А также к письмам и багажу, – добавила Аманда, принимая от горничной пачку корреспонденции и глядя на двух коридорных, которые втащили их сундуки.

– Ну, мне лично очень понравилась поездка, пусть даже ничего примечательного с нами не произошло, – сказала Матильда, тут же нырнув в свой сундук.

– Готова годами странствовать по неизведанным краям и весям, если мне будут время от времени доставляться вести о моей семье, – изрекла Лавиния и принялась вскрывать один за другим пухлые и порядком истершиеся по пути к ней конверты.

– То есть вы считаете поездку удачной? – перестала на миг отирать дорожную пыль с благородного своего лица Аманда.

– Полный успех, – подтвердила Лавиния. – Все намеченные планы осуществились, и при этом ничего плохого с нами не произошло. Наслаждались тем, что увидели, и совсем не ссорились. Много смеялись, и, даже когда не умирали со смеху, нам было весело. Ты, Аманда, сподвигла нас на путешествие, и я тебе благодарна. Ох, как мне хотелось бы вывесить свой узелок из шали на крепостной стене замка в качестве трофея, свидетельствующего о доблести моей Аманды и торжестве Декларации независимости Америки!

– Мне тоже хотелось бы, – поддержала Матильда, в последний раз развязывая свой узелок из шали. – Потому что я горжусь тобой. И большое тебе спасибо!

От Аманды в ответ последовал изящнейший реверанс, а затем лицо их предводительницы вновь скрылось за полотенцем.

– Дети мои, прислушайтесь, пока не поздно, к мудрому моему совету, – начала Лавиния, когда все трое наконец облачились в халаты после очередного, весьма насыщенного женевского дня.

– Ну-ну. Послушаем, что ты нам скажешь, дорогая бабуля, – откликнулись непочтительные девушки.

– Если мы здесь пробудем еще хоть неделю, нам грозит разорение, – продолжила та. – «Метрополь» – чересчур дорогая для нас гостиница, а кроме того, кишит фешенебельной публикой, которую я терпеть не могу. Соблазн ювелирных магазинов для нас непреодолим, и это еще один повод бежать отсюда, пока наши кошельки окончательно не опустели. И самое главное: если слухи верны и война действительно вот-вот разразится, Швейцарию наводнят толпы людей, планы которых, подобно нашим, внезапно нарушатся. Поэтому нам с вами лучше всего переплыть вовремя на ту сторону Женевского озера и найти, пока еще есть возможность, удобное место в Веве или Монтрё, где нам, похоже, придется перезимовать.

– Да-да. Мы именно так и поступим. И если революция в Италии помешает нам поехать в Рим[32], удовольствуемся Швейцарией, как самым надежным убежищем для всех странников на этом континенте, – согласилась Аманда.

– А мне так в Женеве нравится. Чего стоит хотя бы одно это торжественное шествие разносящих обед великолепных официантов. Они похожи на денди, съехавшихся на бал. И «Метрополь» красив удивительно. А уж здешние магазины… небывалая роскошь. Давайте лучше останемся на недельку и еще что-нибудь купим, – умоляюще проговорила Матильда, которая в Женеве основную часть времени пожирала алчным взглядом драгоценности, ввергая в ненужный соблазн нестойкую Лавинию.

– Нет, уезжаем завтра же. Я знаю несколько хороших пансионов в Веве. Где-нибудь там для нас уж точно местечко найдется, а потому немедленно собираемся и с утра в дорогу, – объявила неумолимая Лавиния. Потратившись на часы, кольцо и медальон, она считала, что самое время отсюда бежать.

И они сбежали, избрав первым местом месячного пребывания Бекс, маленький городок в верховьях Роны. Место это удручало удушающей жарой и грязью, восхищало окрестными пейзажами и удивляло гордостью, с которой местные жители относились к весьма распространенному здесь почему-то изъяну наружности. У многих из них шеи были обезображены зобом. Но как же величественно они это подавали, обвязывая шею яркими галстуками и с удовольствием выставляя зоб напоказ, к неудовольствию приезжих из других мест.

Американки поселились в окруженном садами старинном отеле «Бен» с балконами и уютными номерами. Украшением его была польская графиня, к которой прилагались дочери, возлюбленный и гувернантка. Кроме нее, украшали сцену венгерский граф, пребывавший в заблуждении, что его род ведет начало от Зенобии, мятежной царицы Пальмиры, а также художник с двумя молодыми, приятного облика сыновьями. Одного из них звали Альфред Констебл Лендсир Рейнольдс, другого – Олстон Уэст Кёйп Вандейк. Одно звучание этих громких имен доставляло большое удовольствие почитающей живописцев Матильде. Не обошлось, конечно, как и повсюду, без английских мамаш в компании достаточно взрослых, но все еще привязанных к материнской юбке дочерей. Добавьте к этому некоторое число странствующих французов из тех, что одну минуту бредят войной, а в следующую готовы вырвать на голове половину волос из-за скверного кофе.

Аманда, прочитывая ежедневно газеты, вела длительные разговоры о политике со старым венгерским графом. Лавиния, с романом Дизраэли и кульком абрикосов, нежилась на балконе или в саду, наслаждаясь жарой, которая предоставила ей блаженную передышку от приступов невралгии.

А Мат предпочла нечто более захватывающее. Вместе с родственной душой из Америки она отправилась покорять перевал Сен-Бернар под бодрящий аккомпанемент свирепого ветра, грома, ливня и молнии. Более осмотрительных путешественников столь славная погода остановила бы на полпути, вынудив вернуться в гостиницу. Но какое там! Неугомонные американки, несмотря на предупреждения проводника, продолжили экспедицию к монастырской гостинице «Большой Сен-Бернар». Под руководством проводника и при поддержке лишь одного мула они пересекали вброд вышедшие из берегов ручьи, оказываясь по колено в ледяной воде, взбирались по скользким тропам, боролись с ветром, который на такой высоте обретал шквалистую силу, и, не смущаясь ревом стихии, поднимались все выше. Мориц, их проводник, потом с восхищением говорил, что и мужчины редко совершают восхождение в такую непогоду, что уж говорить о леди – ни одна до того случая на подобное не отваживалась.

В «Большом Сен-Бернаре» всегда были готовы принять усталых или заплутавших путников. Привратник, красивый монах, моментально впустил девушек, с которых уже лила вода. Им дали сухую одежду, и все дружно посмеялись над высокой Матильдой, вынужденной надеть сразу несколько юбок, чтобы добиться нужной длины. Еще один симпатичный монах накормил их. И вот обе отважные альпинистки уже грелись возле ревущего огня, слушая, как за окнами неистовствует непогода, и внимая рассказам монаха о тяжких испытаниях, которые довелось пережить ненастными зимами здешним обитателям, и о дарах, которыми вознаграждали их за отвагу благодарные путешественники и сильные мира сего.

Принц Уэльский прислал им фортепьяно. Прекрасные картины на стенах тоже были пожертвованы обладателями громких имен.

Пожилая английская леди, проводившая в горах летние месяцы, восхитилась дерзкой отвагой американок, но, судя по озадаченному ее виду, одновременно спрашивала себя, о чем они только думали, затевая восхождение в подобное ненастье, и куда только смотрели их опекуны.

Вечер выдался веселым и запоминающимся. На ночлег девиц устроили в кельях, и они оказались приятно поражены тем, что простыни в их кроватях подогреты. «Самое восхитительное сочетание романтики и удобства, какое только можно вообразить! – восторгалась Мат. – Буря в Альпах и теплые постели! Феноменально!»

В шесть утра их разбудило пение невидимой братии, и, ориентируясь по звуку, девушки добрались до часовни, где отстояли мессу. Когда потом им пришла охота полазить по скалам, их немедленно обступило штук восемь больших собак. Они игриво наскакивали на девушек, облизывали им лица, похоже проверяя, все ли с теми в порядке и не нуждаются ли они в неотложной помощи. Глядя в ясные, доверчивые глаза сенбернаров, легко было поверить всем историям о храбрости и выносливости этой породы, больших, сильных и ласковых собак, которым многие люди были обязаны жизнью.

Вдоволь наигравшись с обаятельными четвероногими спасателями, девушки оставили свою лепту в ящике для пожертвований и спустились с перевала. Спуск оказался куда приятнее подъема. Ветра как не бывало. День был ясным и солнечным. Пейзаж, спокойный и величавый, радовал взор.

Достигнув города, они зашли в магазин, чтобы купить и отослать чудесную гравюру в подарок монаху, воспламенившему их романтическое воображение, а затем вернулись к взволнованным родственникам и друзьям. Помятые, усталые, изрядно отсыревшие, но полные гордости своим героическим штурмом Сен-Бернара.

А вскоре началась война. Вальяжный и респектабельный метрдотель Александр, оставив свое занятие, встал под ружье и ушел сражаться за Францию. Гостиница без него, определенно, осиротела, а город сильно утомил трех американок жарой. Покинув его, они переместились в Веве.

Там ожидало их лучшее пристанище для утомленных путников, а точнее, пансион «Парадиз», вполне заслуживающий своего райского имени. Удобный и чистый, с превосходной едой, доброжелательной хозяйкой и вежливым хозяином преклонных лет, располагался он среди красивейших мест, а из окон его было видно Женевское озеро.

Веве кишел беженцами. Дон Карлос Младший, или герцог Мадридский[33], как его здесь называли, расположился вместе с герцогиней и придворными на своей вилле, где ему постоянно наносили визиты суроволикие мужчины весьма обтрепанного вида.

Один из отелей стал резиденцией испанской королевы Изабеллы Второй, окруженной немыслимым количеством вельмож. Несколько испанских грандов проживало и в «Парадизе», хотя по наружности их мало кто мог догадаться, сколь значительны эти персоны. Но вот настал праздничный день, когда мрачные эти личности вдруг предстали во всем своем блеске – графы, маркизы и генералы, увешанные орденами, крестами и прочими знаками высших отличий. Великолепное зрелище.

Особенный интерес публики привлек крайне молчаливый и не слишком представительный испанец с гладко выбритой головой и прекрасными черными глазами, которого никогда не видели улыбающимся. Мундир его был воистину роскошен. Сильнее всего озадачивал огромный позолоченный кузнечик, свесившийся с широкой зеленой ленты не на грудь, а на спину. Что представлял собой этот человек с загадочным наспинным кузнечиком? Куда отправился он в роскошной карете? Какие замыслы вынашивал вместе с прочими угрюмыми молодыми карлистами[34], то и дело заходившими в его номер? Сколько ни пытали американки молоденького испанца, карточного партнера интересующей их персоны, тот лишь отмалчивался, сообщив одно: этот самый Мирандола носит очень высокий титул и, возможно, вскорости вернется на родину, где, скорее всего, лишится свободы, а то и жизни, ибо наверняка примкнет к каким-нибудь отчаянным заговорщикам-карлистам.

После этого черноглазый носитель позолоченного кузнечика сделался свободолюбивым американкам еще интереснее. Лавиния сокрушалась о его тяжелой участи. Аманда стала учить испанца игре в вист. А Матильда набросала в своем альбоме его портрет, воспользовавшись наичернейшей тушью. Стоит отметить также, что этот обреченный на лихую погибель и никогда не смеявшийся молодой дон изменил своему обыкновению, когда американки объяснили ему правила детской карточной игры «ограбь меня».

Сразу оказавшись «ограбленным», он вдруг совершенно по-мальчишески захохотал. Но то был единственный раз, после которого, словно наказывая себя за недостойную его титула слабость, Мирандола вновь нацепил маску вечной угрюмости.

Симпатии американок снискал также застенчивый русский, носивший костюмы из сукна тончайшей выделки и обладавший безупречными манерами. Американки обучали его английскому языку, за глаза именовали бароном и постоянно стремились заводить с ним длительные беседы на своем родном языке во время общих трапез, отчего он приходил в сильное замешательство.

Самой забавной постоялицей была мадам А. – красивая вдова из Лиона с двумя некрасивыми детьми и дородной старой маман, носившей оранжевые чулки и невыразимой формы черную кружевную шляпу, которую обрамляли лиловые астры.

Мужем мадам А. был итальянский художник, люто ее ревновавший ко всем мужчинам, которые на нее заглядывались, а белокурая ее красота и впрямь привлекала в Риме, где жили супруги, многих. Завершился их брачный союз трагически. Вспыльчивый итальянец затеял ссору с натурщицей, которая ему позировала. Та, видимо, тоже отличалась горячим нравом. На его беду, под руку ей попался нож, ударом которого она сразила несчастного насмерть, оставив мадам А. вдовой.

Высокая блондинка с профилем Марии-Антуанетты, она носила белые одеяния с фиолетовыми лентами и очень много старинных украшений.

Дом ее в Лионе разграбили. Она громогласно о нем сокрушалась, проклиная неистово пруссаков и кипя от ярости.

Пока она хранила молчание и оставалась неподвижной, красота ее поражала своим совершенством, но голос и манеры, увы, сводили очарование на нет. О небо! Что эта женщина вытворяла! Ковыряла в своих жемчужных зубах шпилькой для волос. Грубыми тычками подгоняла дорогих чад к отведенным им местам за столом. Голосом базарной торговки орала на них, если они хоть в малейшей степени ее раздражали, а порой вела себя и похлеще.

Впрочем, совершенная неотесанность сочеталась у нее с добротой, любовью к семье, которой она себя посвятила, и мужеством, позволявшим ей стойко переносить невзгоды. За подобные качества многое можно было извинить. Дети ее, внешне малопривлекательные, отличались к тому же неряшливостью, и одевали их престранно. Девочка носила грязные шелковые платья, а волосы подвязывала бечевкой. Мальчик появлялся в костюме из желтой бязи в черную крапинку, который делал его похожим на забрызганную чернилами канарейку. Парадный его костюм, сшитый из белого сукна, тут и там украшали красные ленты, к костюму шли в дополнение высокие красные ботинки.

Еще более странное впечатление производила на трех американок мамаша вдовы. Бо́льшую часть времени пожилая эта особа неуклюже ковыляла вверх-вниз по лестнице, из-за чего оранжевые ее чулки постоянно оказывались у всех на виду.

Если она не ходила по лестнице, то дремала в гостиной или ела с таким аппетитом, что даже облизывала пальцы, на каждом из которых красовалось по старинному кольцу.

Лавинии не давал покоя головной убор престарелой мадам, без которого та не появлялась на людях. Что это, шляпа, капор или часть ее естества, врожденный нарост? Последнее представлялось Лавинии наиболее вероятным, и ее не особенно удивил бы вид мирно спящей дамы в ореоле из пышных астр.

Еще одна компания весьма забавляла наших путешественниц. Американка, ее болезненного вида дочь и развязный русский, с которым последняя была помолвлена. Девица, вероятно, могла бы сойти за хорошенькую, если бы не ее жеманство и сентиментальность. Жених каждое утро преподносил невесте большой букет цветов. Целыми днями он таскался следом за ней повсюду, как преданный пес, испепеляя свирепыми взглядами каждую особь мужского пола, которая обращала хоть беглое внимание на томную деву в белом муслине с распущенными волосами, «обрызганными жемчугом», по выражению одной романтичной леди.

Брачные устремления русского, в чьем труднопроизносимом имени почти не содержалось гласных, были, определенно, тверды. Вялая родительница невесты радовалась, но наблюдателям беспристрастным сделка казалась сомнительной. Молодого человека явно интересовали лишь деньги невесты. Этого не скрывали ни приобретенный во Франции лоск, ни ежеутренние букеты. Каждая черта недоброго, пресыщенного маленького лица, вся фигура буквально кричали: «Тиран!» Девушку увозил он к себе на родину, руководствуясь холодным расчетом, и все жалели ее. Жизнь в Санкт-Петербурге, по-видимому, не обещала ей ничего, кроме унылой и беспросветной кабалы.

В гущу избранного общества вдруг ворвался стремительно соотечественник трех путешественниц – живой, общительный и веселый молодой человек, только что возвратившийся из Алжира с грузом реликвий, впечатлений и историй, затмевавших «Книгу тысячи и одной ночи». С ним для трех девушек начались веселые дни.

Вновь прибывший, прозванный троицей Пери, перепел им все оперы, которые слушал в Париже, перетанцевал все балеты, увиденные в Берлине, рассказал об опасностях жизни среди мавров и поведал множество сплетен и слухов со всех четырех концов света, а с каждым из постояльцев и постоялиц беседовал на их родном языке.

Славным товарищем был этот Пери. Он самым естественным образом влился в компанию трех девиц, и с ним любое занятие оказывалось донельзя веселым. И поедание винограда, и долгие прогулки по городу, и выслушивание рассказов о его приключениях.

Доктор медицины, он совершенствовал свое профессиональное мастерство, странствуя по свету с гитарой, наподобие средневекового трубадура.

Простукивание и прослушивание легких марокканской принцессы, укрытой чадрой, было самым обыденным из положений, в которые доводилось ему попадать. Лавиния очень многое почерпнула из его историй, а позже использовала в своих романах. Поражали и раритеты, которые он демонстрировал. Запонки из осколков мрамора с руин Карфагена, купленные в Толедо бриллиантовые полумесяцы и серьги такого почтенного возраста и великолепия, что у Аманды, поклонницы старины, просто дух захватывало. Пери привез с собой фотографии константинопольских красавиц, мавританские монеты и курительные трубки, фрагменты изысканнейшей индийской вышивки. Но пожалуй, ценнее всех этих предметов были красочные его рассказы о том, где и как ему удалось отыскать их. Восточные базары, руины, дворцы и многое прочее живописал он столь ярко, что слушатели внимали ему не менее завороженно, чем в детстве при чтении волшебных сказок.

Вот только он до обидного скоро вновь собрал свой рюкзак и, пообещав каждой из новых американских приятельниц нос или ухо каменного святого из разбитого войной собора, поторопился из пансиона в Страсбург.

Три путешественницы посокрушались из-за его отъезда, но вскоре начали строить дальнейшие планы.

Революционные волнения в Италии к тому времени кончилась миром. Путешествию туда больше ничто не мешало. И после короткого обсуждения девицы избрали зимним местом жительства Рим. Отбытие их сопровождалось самым горестным прощанием. Им предрекали разные ужасы, должно быть надеясь, что они, вняв увещеваниям, задержатся в пансионе подольше. Но американские леди были неколебимы и, полные отваги, устремились на грохочущем дилижансе в Бриг.

Прекрасное дневное путешествие по долине Роны завершилось кратким ночным отдыхом в этом городке, затаившемся у подножия гор.

Наутро их разбудили в страшную рань, еще до рассвета. Торопливый завтрак в каменной столовой гостиницы – и они, зябко поеживаясь, спотыкаясь на неровной и узкой темной улице, двинулись к площади, где должны были сесть в дилижанс. Там уже расхаживало несколько человек с фонарями. Свет их танцевал по площади. Два огромных дилижанса смутно виднелись неподалеку. Лошади с цоканьем перебирали на месте копытами. Люди кричали. Путники торопились занять места в дилижансах. Контора была ярко освещена. Кто требовал у кассира скорее продать билеты, кто, уже получив их, подремывал в уголке, одним глазом зорко следя за прибытием дилижансов, чтобы не пропустить нужный.

– Разве это не романтично? – прощебетала Матильда, уже совершенно бодрая и охваченная предотъездным волнением.

– Ужасная холодина. Не понимаю, каким образом мы сможем отсюда уехать, когда все дилижансы под завязку забиты? – спросила Лавиния, потирая заледеневшими руками озябший до лилового цвета нос и сожалея, что не догадалась перед поездкой в солнечную Италию приобрести муфту.

– Билетами я нас уже обеспечила и не сомневаюсь, что кто-нибудь нас своим вниманием не оставит. Вот, кстати, по-моему, Провидение послало нам нужного человека. Уверяю вас, с нами все будет в порядке.

И Аманда направилась энергичным шагом к мужчине, который маячил в сумеречном отдалении, подобно призраку.

Дилижансы тем временем один за другим убыли. Первый – с упряжкой из семи лошадей, второй – из пяти, замыкала процессию одноконная телега, нагруженная багажом. Американки по-прежнему стыли, сидя на холодном камне посреди темной площади. Лавиния и Матильда уже мало на что надеялись, кроме своей одежды, в которую закутались до подбородков, когда призрак, которому Аманда слепо вручила судьбу всех троих, наконец сдержал слово.

Он сдержал обещание по-мужски. Решительно и эффектно. Двери старой конюшни вдруг распахнулись. Из них, дребезжа и звеня колокольчиками, выехала удобная коляска, запряженная парой резвых лошадок. Кучер, вежливо прикоснувшись к шляпе, крайне располагающим тоном пригласил леди садиться, а затем заверил, что скоро они не только догонят дилижансы, но и без усилий обгонят их.

– Никогда больше не усомнюсь в тебе, Аманда! – пылко пообещала Ворон-Лавиния, с благодарно бьющимся сердцем забившись во вдовий угол экипажа.

– Надеюсь, верх коляски поднимается. Я хочу все увидеть, – бурлила воодушевлением Аманда среди хаоса теплых одеяний, книг, бутылок и обеденных корзинок. – Конечно поднимается. Мы обязательно поднимем его, как только будет на что смотреть. Но пока темно и холодно, ничего нет лучше сна. – И, поплотнее завернувшись в свою накидку, Аманда задремала.

Спутницы, однако, примеру ее не последовали. Матильда, высунув голову из окна, тихими возгласами восторга сопровождала увиденное. И скептическую Лавинию виды вскоре заворожили. В безмолвном благоговении она наблюдала, как звезды мало-помалу бледнеют одна за другой, а темное небо, наоборот, исподволь, робко еще наполняется светом, и это медленное зарождение дня возносило ее из унылой долины усталости и боли в прекрасные выси блаженного покоя.

Дорога спиралью шла вверх сквозь влажный, едва колышущийся под утренним ветром сосновый лес. Становилось теплее. Серое еще мгновенье назад небо зарозовело, словно бы раскрывая объятия навстречу солнцу, и три путешественницы замерли, предощущая восход его, какого им никогда прежде видеть не приходилось.

Предчувствие их не обмануло. Рассвет своей красотою превзошел все ожидания. Далекие пики гор уже заалели, но экипаж их еще несся в сумерках. Солнце явилось внезапно, за поворотом, ринувшись им навстречу сквозь огромное ущелье и заставляя восхититься великолепием пейзажа.

Верх коляски немедленно был опущен. Путешественницы вскочили на ноги, и три пары глаз принялись жадно вбирать картины, благодаря которым путешествие через Симплонский перевал выливается в череду впечатлений, навечно врезающихся в память.

За спинами путешественниц оставались пики Бернского нагорья, серебрившиеся на фоне яркой лазури неба, впереди высился тронутый утренним багрянцем горный массив Монте-Роза, огромные ледники посверкивали на вершинах его. Пугали глубиной темные ущелья. Время от времени раздавался грохот. Это камни срывались вниз. Вырванные с корнем деревья, гигантские валуны, руины пастушьих хижин свидетельствовали о разрушительной силе оползней и лавин, которые обрушиваются на зеленые пастбища, где сейчас самым идиллическим образом бродили белые овцы.

Время от времени экипаж пересекал по хрупким мостам пропасти, от одного взгляда в которые кругом шла голова, нырял в пробитые сквозь каменную толщу туннели или проезжал под навесами крытых галерей, которые оберегают дорогу от воды тающих ледников, а лилась она вниз так обильно, что окна всегда были мокрыми.

Существование этой дороги само по себе чудо. Природа, будто бы на нее ополчившись, неустанно пытается ее разрушить. Кто, кроме Наполеона, дерзнул бы вообразить, что она вообще может быть проложена? Но он того пожелал, и дорогу проложили. Достойный суверена путь в прекрасную страну.

Обогнав дилижансы, резвый их экипаж продолжил подъем. Чуть погодя Лавиния и Матильда решили вылезти из него.

– Ты иди дальше, а меня оставь здесь, – попросила Лавиния, которой хотелось пешком обогнуть ущелье. – У меня от впечатлений так дух захватывает, что хочу посидеть хоть минутку, чтобы наполниться ими, как ведро водой.

Мат, одарив сестру понимающим поцелуем, удалилась, и Лавиния смогла сполна насладиться роскошной мессой в соборе, что был величественнее любого из рукотворных.

Холод, хоть и светило солнце, оставался еще весьма ощутимым, и носы у сестер, когда они воссоединились в экипаже с Амандой, приобрели тот же цвет, что и нос диккенсовской мисс Пексниф, который словно бы пощипывала и поглаживала розовыми перстами богиня утренней зари Аврора[36].

Довольно долго потом путницы ехали молча. Им хотелось только смотреть, и тишину в экипаже нарушал лишь ритмичный звон конских колокольчиков. Аманда с Лавинией сидели закутанные до самых глаз, как египтянки. Матильда сперва попыталась нарисовать Монте-Розу, но, недовольная результатом, переключилась на карикатуру, изобразив всех троих поедающими холодную курицу и по-простецки пьющими вино прямо из бутылок.

Смешной этот рисунок спустил путешественниц с высот созерцания на грешную землю. Человеческий мозг слишком слаб. Переполнясь возвышенным, он устает и напоминает о потребностях тела. Вот и американки, посмеиваясь над тем, как пиршествуют на рисунке, весьма остро вдруг ощутили, что и впрямь голодны.

Обеденная корзинка была раскрыта, курица обглодана до костей и запита вином, и на путниц снизошло умиротворение. Сын кучера их изрядно повеселил. Учуяв со своего места подле отца запах пиршества, он просунул путешественницам букетик бледных альпийских цветов. На обед мальчишка воззрился так вожделенно, что леди стали кидать ему кусочки, которые он ловил и глотал с точностью, быстротой и ловкостью подлинного виртуоза-жонглера.

На пути им попадалось множество гостиниц и приютов.

Ожидая смены лошадей, спутницы наблюдали за буднями местных жителей. Лавинии всегда представлялось, что горцы должны быть людьми деятельными, умными и выносливыми. Увиденное самым печальным образом опровергало ее суждение. Аборигены зачастую производили впечатление флегматичных и неуклюжих увальней, весьма небрежно и грязно одетых, грузных и не склонных перетруждаться даже ради возможности заработать.

Симплонский ужин оказался настолько невкусен, что в любой другой обстановке вызвал бы у путешественниц немалое раздражение, но ущелье Гондо, истинная услада для глаз, заставило их примириться со скверной пищей. А после ужина путь их лежал вниз, сквозь огромные скалы, между которыми с шумом и ревом пенился бурный поток. Все ближе и ближе к Италии продвигались они, и все отчетливее ощущалось преддверие этой земли обетованной.

На границе, в Изелле, они разыграли небольшой фарс. Кто-то предупредил их, что итальянские таможенники могут потребовать паспорта. У Лавинии и Аманды они при себе имелись, а у Матильды – нет, и спутницы велели ей прикинуться горничной. Мат вынула из ушей серьги, на голову накрутила потрепанную вуаль, облачилась в самый старый свой плащ и ко времени прибытия на пограничный пункт вполне освоилась с ролью служанки.

Выйдя из экипажа, Лавиния и Аманда принялись громко и строго наказывать ей, чтобы не вздумала хоть на шаг отойти от вверенных ее присмотру вещей, после чего отправились на таможню. В связи с недавними итальянскими беспорядками они предвидели множество неприятностей, однако на самом деле все обошлось на удивление просто. Никаких паспортов у них не потребовали. Беглый, крайне небрежный осмотр багажа – и они были пропущены. Матильда немедленно сбросила маскировку, торопясь вернуть себе истинный социальный статус. Вот только здесь американкам пришлось покинуть уютный свой экипаж и проститься с приветливым кучером, смешным его сыном и мелодично звенящими колокольчиками.

В готовом уже отбыть дилижансе нашлось только два свободных места. Девушки впали в растерянность, но дружелюбный джентльмен, устроившийся наверху, предложил кому-нибудь из леди разделить с ним достаточно широкое для двоих сиденье.

Наверх отправилась Аманда, где отвела душу, обсуждая с попутчиком политику и богословские материи. Когда же окончание путешествия вынудило их расстаться, этот достойный человек, разрезав пополам книгу, вручил половину Аманде, чтобы она могла развеять путевую скуку изрядной порцией восхитительно нудного исследования, посвященного останкам друидов, протоплазме и положению церкви в допотопные времена.

Сила контраста придала особое очарование их первой встрече с Италией. После грандиозного величия Альп и мрачной дикости ущелья Гондо улыбка, которой приветствует путешественника при въезде Домодоссола, чарует вдвойне. Усталость, голод и сонливость были мигом забыты. И когда наши путешественницы достигли берегов озера Лаго-Маджоре, мерцавшего в лунном свете, они могли только вздохнуть от счастья и смотреть, смотреть, смотреть.

– Вот он, триумф! Реют победно знамена нашего войска странников! Восхитительное путешествие. Думаю, мало кому посчастливилось за один только день полюбоваться альпийским перевалом, восходом солнца, полуднем, закатом и лунным светом, – проговорила в блаженной истоме Матильда.

– Я просто чувствую, что сегодняшний день сделал меня лучше и совершеннее. Сомневаюсь, что испытаю большее потрясение, даже если проживу в Италии хоть еще десять лет, – сказала Лавиния, заворачиваясь в свое красное армейское одеяло, как воин – в походный плащ.

– Не зарекайся. Вот доедем до Рима, и погляжу, что ты тогда почувствуешь, дорогая наша бабуля, – многозначительно произнесла Аманда, которой уже довелось познать чары Рима, до сих пор ею владевшие.

– Сомневаюсь, что он мне доставит хоть половину сегодняшнего счастья, – упорствовала Лавиния, ставившая, к негодованию Аманды, природу гораздо выше искусства.

– Посмотрим, – с раздражающим высокомерием обронила та.

– Посмотрим, – уже через зевок согласилась Ливи и завязала покрепче тесемки ночного чепчика, подведя тем самым черту под разговорами.

Ночь три путешественницы проспали так глубоко и спокойно, будто сам дух святого Карло Борромео, воспарив над загадочным озером, ниспослал им благословенный отдых для полноты наслаждений грядущим днем. Утро они провели на озере в роскошной, выложенной подушками лодке с ярким тентом и живописным гребцом. Каждый знает, какой рукотворный рай простирается на этой земле, а потому восторги по поводу мрамора, террас, корзин с дивными цветами и хорошеньких грациозных детей, которые их продают, оказались бы тут совершенно излишни.

Днем американки отправили багаж во Флоренцию, а сами, бросив прощальный взгляд на Монте-Розу, уплыли в Луини и по пути насладились великолепием итальянского заката на итальянском же озере.

Въезд в Луини начался с переполоха. Юные ветреницы не пожелали ехать вместе с благопристойной своей дуэньей внутри экипажа.

– Мы должны видеть лунный свет и все остальное, – твердо проговорила Аманда и полезла наверх.

– Что может быть романтичнее, чем сидеть рядом с кучером в красно-черном одеянии, который трубит в рожок и вид имеет самый разбойничий? Хочу сполна насладиться тем, как четверка лошадей помчит нас вверх и вниз по холмам и долинам, – подхватила Мат, поднимаясь вслед за Амандой на крышу.

– Вы обе умрете от простуды, если прежде не сломаете себе шеи. Одно утешает: есть кому вас выхаживать или хоронить, – изрекла Лавиния и, поняв, что призывы к разуму, равно как и мольбы, бесполезны, расположилась с угрюмым достоинством в экипаже.

Под восторженные крики и рукоплескания толпы, на которые дерзкие девицы отозвались милостивыми поклонами, дилижанс с грохотом пустился в путь, неся на своем борту, а вернее, на крыше двух донельзя довольных пассажирок.

Как прекрасны были легкие сумерки, таинственной тенью окутавшие округу! Они мало-помалу сгущались. Затем медленно начала подниматься роскошная полная луна. В свете ее даже самые обыденные предметы казались загадочными, почти нереальными. Девушки на облучке то и дело восторженно вскрикивали. Ливи в ответ на их восклицания высовывалась из окна чуть не по пояс, рискуя вывалиться наружу, ежась от холодного ветра и уворачиваясь от веток придорожных деревьев, которые так и норовили хлестнуть ее по лицу. Но, вопреки опасениям, ни сестре, ни подруге решительно ничего не угрожало, и дилижанс продолжал свой стремительный бег вверх по лесистым взгоркам, вниз по крутым спускам, где дорога частенько закладывала такие виражи, что девушки лишь чудом не слетали на землю. Подобные мелкие неудобства с лихвой окупались тем наслаждением, которое их охватывало, когда дилижанс, дребезжа и оглашая округу призывными звуками кучерского рожка, въезжал в маленькие городки и толпа людей возникала возле него столь стремительно, словно сгущалась прямо из воздуха.

Обмен парой реплик, смена лошадей, тихое «felice nota» (доброй ночи), еще один трубный возглас рожка – и вот дилижанс уже вновь с грохотом несется под светом полной луны, и ветер свистит в ушах, а сердце захватывает восторг стремительного движения.

Можно только гадать, что думал о двух американках смуглый кучер в красной жилетке, форменной куртке, украшенной множеством пуговиц, и шляпе, на полях которой приплясывали пышные желтые кисти. Кажется, если можно себе такое представить, он, испытав поначалу недоумение, стал получать затем удовольствие от их общества. Аманда, освежая свой итальянский, задавала ему множество вопросов. Матильда то и дело просила его исполнить какую-нибудь итальянскую арию, рассыпаясь потом в похвалах, каких удостаивается обычно от взрослых симпатичный бутуз.

Лавиния осталась при мрачном убеждении, что лишь чудом уцелела в той поездке. То и дело доносящееся до нее пение подсказывало, что девицы совершенно вскружили кучеру голову и теперь вовсе не он правит несущимся дилижансом, а Матильда, в рожок же трубит Аманда. Впрочем, стремительное продвижение в ночи захватило даже «дорогую бабулю». И, очарованная моментом, она ожидала крушения дилижанса даже с какой-то лихой радостью. Потому что была уверена: если они и опрокинутся, то в романтичном месте, где тут же, словно гриб из-под земли, возникнет какой-нибудь доктор Антонио, который сперва спасет их всех, а затем женится на одной из ее бесшабашных спутниц. Таким вот виделось ей неизбежно счастливое завершение неминуемой катастрофы.

К счастью, крушения не произошло, и к девяти часам они, целые и невредимые, прибыли в Лугано. Там, после долгого и неохотного расставания с разбойником-кучером, три путешественницы вверили себя заботам призрачного существа, которое утолило их голод в мраморном зале, где статуи трехметровой высоты грозно следили за ними на протяжении всей трапезы. Справившись с едой, они были препровождены тем же самым существом в коттедж с бледно-зелеными дверями, красным ковром, синими стенами и желтыми покрывалами. И весело же было вкушать там сон – все равно что спать на радуге.

Из окон открывался вид на еще одно чудесное озеро, мерцавшее под лунным светом. И, словно для полноты наслаждения, зазвучала чудесная музыка. Лавиния, забыв о сне, принялась расхаживать по комнатам и свешиваться с балконов, поведя себя самым что ни на есть романтическим образом, совершенно не подобающим особе ее возраста.

Именно ей принадлежало открытие, что источник музыки, услаждавшей их слух, располагался рядом и, отворив окно кладовки, они могут заглянуть в театр и увидеть сцену.

Все, разумеется, немедленно бросились к окну. На сцене шла опера. Действие было в полном разгаре, и американки, не упустив выгоды своего положения, смогли от души насладиться тем, что происходило на сцене, и даже видеть певцов, когда те уходили за кулисы. Весьма забавное зрелище.

Донна Анна сосредоточенно укладывала волосы. Дон Жуан, довольный своим выступлением, от полноты чувств затанцевал. Величественный дон Оттавио приник к черной бутылке с прохладительным напитком, а статуя Командора резвилась с комичностью Пульчинеллы[37].

Мат и Аманда к полуночи крепко заснули, но Лавиния никак не могла угомониться и продолжала бродить, будто тень, от балкона на фасаде, с которого любовалась чудесным озером, до окна кладовой с его театральными видами. Она хотела запомнить все до последней детали этой волшебной ночи. Ее так и распирало от гордости: вряд ли где-то еще путешественникам посчастливилось слушать оперу из собственного номера, завернувшись в желтые одеяла.

Вдоволь налюбовавшись поутру красотами Луини, после переправы по воде через озеро и путешествия посуху на празднично ярких дилижансах до Менаджо, они добрались на лодке, больше напоминающей рыночную повозку без колес, до Каденаббии, на озере Комо, где им предстоял недельный отдых.

Палаццо, в котором они расположились, не «простирало мрамор стен своих к вечному лету»[38].

Погода стояла дождливая, мраморные стены и пол так пропитались влагой и дышали таким холодом, что отогреться удавалось лишь в постели. Словом, мрамор этот, напоминающий кастильское мыло, для ревматической Лавинии совершенно не годился.

Шарманщики с танцующими под их музыку медведями, две гостиницы, одна вилла, никакого иного пути, кроме водного, по озеру, одноглазый лодочник с вкрадчивыми манерами, который таился в засаде среди ив и тут же выскакивал, чтобы завладеть тем безрассудным, кто отважился выйти из дому на дождь и поехать куда-нибудь, – вот и все воспоминания о Каденаббии.

Несколько выдержек из путевого блокнота Лавинии дают представление как об их пути в Рим, так и о весьма дерзкой критике, которой она подвергала иные достопримечательности и произведения искусства, в них находившиеся.

«Миланский собор напоминает огромный свадебный торт. „Тайная вечеря“ Леонардо да Винчи в церкви Санта-Мария-делле-Грацие, трапезную которой войска Наполеона использовали как конюшню, не вдохновила. Пыталась проникнуться гениальностью, но не удалось. Фреска такая тусклая, что едва удается что-либо различить на ней.

Амвросианская библиотека. Старинные книги великолепны, но прикасаться к ним запрещено. Локон Лукреции Борджиа. Волосы чайного цвета и грубые. Ни за что не поверишь, глядя на них, в ее красоту. Уголок Данте ужасно мил.

Присутствовали при иллюминации Миланского собора. Весьма театральной. В толпе завывали по поводу депутатов из Рима. Зачем иллюминировали собор, что это за депутаты такие и почему они вызывали столь оголтелый вой, не спрашивайте. Понятия не имею.

Мужчины здесь красивы, но грубы. Женщины ходят без головных уборов, но в вуалях. Много попадается толстых и страшных, но перчатки на них диво как хороши.

Арка Мира. Поменьше бы арок и побольше мира – вот что, несомненно, пошло бы на пользу Италии.

„Обручение Девы Марии“ Рафаэля – полотно статичное и глупое. Не могу полюбить этого художника. Мне больше по сердцу старый, добрый, простой и благочестивый Фра Анджелико.

В парке нам с Амандой повстречался черный страус с красными ногами. Он вышагивал грациозно, словно балетный танцор. Мы уселись на ограду и долго с хохотом наблюдали за ним.

Павия. Отправились в Чертозу-ди-Павия, картезианский монастырь, основанный в 1396 году. Крытые аркады, сады и двадцать четыре обиталища со спальней, гостиной, часовней и садиком. По одному на каждого монаха, которые не разговаривают, да и из домиков своих появляются только раз в неделю.

Великолепная жизнь для лентяев! И это при том, сколько существует работы во имя Господа, для помощи страждущим мира сего. Монахи, безмолвные и нелюдимые, выглядели донельзя умиротворенными в своих одеяниях с капюшонами. Мне же, видящей, как они одиноко бродят по галереям и церкви, хотелось их хорошенько встряхнуть. Впрочем, возможно, они именно для такой жизни и созданы.

Парма. Церковь, купол которой расписан фресками Корреджо. Царство Небесное как наизнанку вывернуто, чтобы предстать перед нами. Пухлые ангелы кувыркаются. Святые похожи на мясников. Губы мучеников кривятся в улыбках. Чуть приятнее выглядят дети. Отобразить мир небесный с подлинной достоверностью, на мой взгляд, невозможно, и художникам лучше бы вообще не пытаться. Мадонна Джироламо прекрасна. Комната настоятельницы монастыря с малым решетчатым куполом. С него взирают на что-то очень мило написанные розовощекие дети. „Мадонна делла Скоделла“ („Мадонна у лестницы“) с очаровательным младенцем Христом.

Театр Фарнезе. Взяла на память кусочек холста от заплесневелой сцены. Один из мертвых памятников старины, каких в Парме немало.

Болонья. Под проливным дождем поехали в Академию. Много увидели там картин Гвидо Рени. Особенно впечатлила „Пьета“. Облик Богоматери Скорбящей с мертвым сыном на коленях еще долго меня преследовал[39].

„Святой Антоний Падуанский, припадающий к стопам младенца Христа“ Элизабетты Сирани мне понравился, а вот Рафаэль для меня все же решительно нехорош. Не могу, на свое несчастье, я восхищаться мадоннами, лица которых напоминают картинки из журналов мод, и младенцами, словно распухшими от водянки и лишенными обаяния.

Флоренция. Купила меховую накидку. Климат здесь благоприятен для моего ревматизма. Италия мне всегда представлялась сплошным надувательством. Теперь убеждаюсь, что так и есть. Целые акры картин, а нравятся мне из них не больше шести. Не выношу „Спящую Венеру“ Джорджоне и висящую над ней обнаженную деваху Тициана! А бюсты знаменитых древних римлян меня просто до хохота довели. Все эти Юлии, Фаустины и Агриппины. Ужасные лица. И волосы словно губка. Теперь понимаю, откуда произошли современные прически.

Философы и подобные им очень интересны. Цицерон похож на Уэнделла Филлипса[40]. Я едва удержалась от аплодисментов и восклицания: „Приветствую вас, великий мой современник и соотечественник!“

Нанесла оскорбление Аманде, заявив, что колокольня Джотто напоминает инкрустированную шкатулку для рукоделия. Куда больше меня впечатлил красавец-кедр.

Больше всего мне пришлось по душе увиденное в старинном монастыре Сан-Марко. Там было много картин Фра Анджелико. Я их люблю. Это художник с благочестивым сердцем, пусть даже у его святых по шесть суставов на каждом пальце и немыслимые носы. Особенно дорого мне „Провидение“, где монахи сидят за пустым столом, а ангелы спешат наделить их хлебом.

Анджелико пишет тот рай, который наиболее соответствует моему представлению. Ни Бога, сурового и карающего, ни дурацкого вида мадонн. Одни лишь счастливые души, беззаботно резвящиеся, как дети, поющие или с благочестивым усердием дующие в свирели.

Реликвии Савонаролы. Камера, где он был заключен, его бюст, четки, власяница и кусок полена из костра, на котором его сожгли. Мне более интересны предметы, напоминающие о человеке, который действительно существовал, трудился и страдал, чем мириады ангелов, богов и богинь.

Приятные поездки. Видели художников. Окна дома Гвиди[41]. И кукольный домик с именем куклы на двери, который изваял скульптор, создавший многие известные статуи. Этот кукольный домик мне кажется лучшей его работой. Особенно мило выглядело бы это место на фоне небольшого землетрясения с легкой снежной бурей.

Посетили могилу Паркера[42]. Мне стало жаль, что похоронен он на старом, неприглядном, забитом захоронениями кладбище. Впрочем, так ли уж это важно? Главный ему памятник – тысячи душ, которые воспламенял он своим благородством.

Маленькая коричневая птичка прыгала среди виноградных лоз, росших возле его надгробия, выклевывая семена из засохших ягод, а затем уселась на камень, прощебетала, словно благодарственную молитву вознесла за пищу, и улетела. Я оказалась очень утешена такой краткой, но выразительной проповедью».

– Не хочу ранить твоих чувств, дорогая, но, если это Рим, признаюсь, мне он кажется очень скверным местом, – брюзжала Лавиния, пока они, прибыв в Вечный город, пробирались сквозь хаос и грязь большого недостроенного вокзала.

– Человек здравомыслящий не станет судить, хорошо или дурно место, если прибыл туда дождливым вечером, да к тому же устал, голоден и, уж извини, дорогуша, сильно, как ты сейчас, рассержен, – отрезала Аманда, когда они уже ехали в экипаже к Пьяцца-ди-Спанья – площади Испании.

– О, что за божественный фонтан! А этот дворец! Он прекрасен. И статуя потрясающая! По-моему, монах в темноте прошел! Уверена, мне здесь понравится, несмотря ни на что! – стискивая руки, захлебываясь от бури эмоций и не отрывая взгляд от окна экипажа, восклицала Матильда. – О Рома! Рома! Вечный город открывается мне во всем своем величии!

Восторг ее был бы стократ сильнее, откройся ей это величие при ярком солнечном свете. А так она сильно сетовала, что первое свидание с Римом случилось унылым, темным и дождливым вечером. Совершенно вопреки канонам.

Наутро Лавинию спозаранку разбудили радостные вопли сестры-художницы. Кутаясь в халат, неприбранная и растрепанная, Матильда стояла возле окна, то и дело издавая бессвязные восклицания:

– Девушки на ступенях Испанской лестницы напоминают натурщиц. Вон там – Палаццо-ди-Пропаганда-Фиде, знаменитая школа иезуитов[43]. Вот бы увидеть ее маленьких учеников в мантиях и забавных шапочках. А вот эта грандиозная колонна воздвигнута во славу Непорочного зачатия. Она прекрасна, но каменные апостолы[44] у ее основания выглядят утомленными, словно устали поддерживать монумент. Какие милые древние здания! Силы небесные! Из траттории вышел официант с завтраком на голове. Одежды не разглядеть. Где жилеты из овчины, красные юбки и белые платки на головах? Девушка-цветочница прелестна. Ой, прямо на наше окно уставился офицер! Как же я раньше-то не заметила!

Белокурая головка мигом исчезла из окна, лишив офицера удовольствия горделиво демонстрировать прелестнице в синем халате высокие сапоги, серый плащ на алой подкладке, позвякивающую при малейшем движении шпагу и берет, который был ему очень к лицу.

– Ливи! Здесь просто потрясающе! Поднимайся немедленно, и идем на улицу. Там тучи сгущаются, а я хочу хоть что-то увидеть, пока дождь не пошел. Иначе сойду с ума, – завертелась вокруг старшей сестры Матильда с необычайной даже для этой егозы энергией.

– Придется тебе привыкать к дождю, если ты намерена задержаться здесь хоть на неделю, – изрекла с мрачным видом Ворон-Лавиния.

И накаркала. Два месяца кряду лило почти не переставая. Время от времени дожди перемежались снегопадами, грозами, ураганами, налетающей с севера студеной трамонтаной и несущим дыхание африканских пустынь знойным сирокко, равно как и прочими милыми сюрпризами итальянской зимы. А чтобы американские путешественницы не посчитали себя обделенными, словно бы в их честь двадцать восьмого декабря было устроено бодрящее наводнение.

Главное, утро как славно-то начиналось. Сладкое пробуждение после глубокого сна. В апартаментах тепло. В очаге потрескивают шишки и оливковые дрова, большая кошка, по имени Джокерелла, громко мурлыкает на ковре, кофейник испускает ароматный пар, гордо высясь над хлебом, маслом, вареными яйцами и фруктами. Три путешественницы в домашних туфлях и халатах, красном, синем и ярко-желтом, вальяжно расположились за столом. Кресла удобны. И тут Агриппина, служанка, пулей влетает в комнату и прямо с порога их (путешественниц, а не кресла) ошарашивает сообщением, что Тибр вышел из берегов, город уже затоплен и все его население вот-вот потопнет.

Девицы бросились к окну проверить, не залило ли ступени, отрезав им путь к отступлению, но, к собственной радости, не обнаружили никакой воды, кроме той, что замерзла на дне фонтана, над чашей которого склонялся их любимец Тритон. На кончике его носа висела сосулька.

– Я должна пойти туда. Бедняки наверняка пострадали сильнее всего. Может, в наших силах им как-то помочь? – И Лавиния, совершенно забыв о своем ревматизме, с такой скоростью натянула меховые ботинки, словно именно от нее зависела участь города.

Остальные последовали ее примеру. Вскоре все трое, оставив завтрак на разграбление Джокерелле, уже неслись туда, где не на шутку разошелся отец Тибр. Действия его определенно были преступны. Нижняя часть города утопала в воде. По множеству больших улиц люди передвигались уже на лодках, словно в Венеции.

Виа-дель-Корсо, главная торговая улица, напоминала стремительную глубоководную реку. Владельцы магазинов с отчаянным видом орудовали веслами, пытаясь спасти свое имущество.

– Наши платья, наши прекрасные платья! Где они теперь? – горестно возопили Аманда и Мат, глядя на огромный шикарный магазин Мадзони, залитый водой по самый балкон, где заламывали руки и причитали модистки.

Пьяцца-дель-Пополо превратилась в озеро, над поверхностью которого едва виднелись головы четырех каменных львов – фонтанов, окружающих египетский обелиск. Из пастей у них, как обычно, била вода, сейчас явно нежеланная.

В открытые ворота ломился мутный поток, несший по Корсо стога сена, хворост и утонувших животных. Люди, стоявшие на балконах, не знали, что делать. Многим не удалось даже позавтракать. Кофе и готовую еду им по утрам доставляли из тратторий, но пронести кофейники сквозь такие стремнины было решительно невозможно. По улицам менее затопленным, расплескивая по сторонам воду и поднимая волны, катили экипажи с взволнованными людьми, спешившими поскорее убраться туда, где посуше. Кто-то спускался по лестницам прямо в лодки. Другие, сжимая в руках узлы с самым ценным, ждали, когда к ним подплывут.

Солдаты доблестно спасали горожан и их имущество. Сколачивали плоты, перетаскивали на спинах пострадавших, пробирались в самые затопленные места, чтобы снабдить едой тех, кто оказался заперт наводнением у себя дома. Священнослужители, прежде активно включавшиеся в спасательные работы, на сей раз от них устранились и лишь наблюдали за происходящим, полагая, что наводнение это горожане вполне заслужили как кару за неуважение к нынешнему римскому папе. Многих людей тревожил отказ Ватикана молиться и заботиться об их спасении, однако бездеятельность святых отцов они встречали презрительным прищелкиваньем пальцами. Ну а солдаты в деле спасения показали себя ничуть не хуже (а вольнодумцы полагали, что даже гораздо лучше) напыщенных священников.

В римском гетто катастрофа достигла ужасающих масштабов. Вода накрыла еврейский квартал так стремительно, что он уже через час оказался полностью под водой. Евреи здесь жили скученно, как сардины в банках, и, когда их оттуда вымыло, они оказались полностью обездолены. На одной из улиц мужчина и женщина брели по пояс в воде, толкая перед собой старый матрас, на котором сидело трое детей. Они потеряли все, что имели.

Когда чуть позже начали подвозить на лодках провизию, из окон, возле которых толпились дети и женщины, послышались крики: «Хлеба! Хлеба!»

Как ни старались, однако, городские власти, еды на всех не хватало.

Старуха, лишившаяся всего, молила спасателей во имя Неба дать ей, что характерно, хоть понюшку табака. Один бедняк пытался спасти больную жену и детей, но опрокинул тележку, на которой их вез, и младенцы утонули возле собственного дома. Фарс и трагедия нередко соседствуют во время таких катаклизмов.

За городом наводнение унесло немало домов, и много людей погибло. Мосты оказались разрушены внезапным и мощным натиском воды. Ливни растопили льды на вершинах гор, вода хлынула вниз, и уровень ее в Тибре оказался даже выше, чем при знаменитом потопе 1805 года.

Многие иностранцы, прибывшие в Рим, встретили Рождество наедине с собой и оставались без еды, дров и света, пока спасатели не вывезли их на лодках или не доставили им необходимое через окна.

– К счастью, мы живем на холме и, вероятно, какое-то время продержимся. Пина ведь наготовила нам еды на несколько дней вперед. Но если вода скоро не схлынет, нам придется туго. Лесопилка и дровяные склады затоплены. Железные дороги не работают. А крестьяне не смогут доставить в город съестные припасы, разве что их ослы поплывут, – трезво рассудила Аманда.

– И все равно это так увлекательно! – воскликнула Мат. – Надеюсь, вы не забыли, что собирались сегодня посмотреть фреску с Авророй в Палаццо Роустпиг? – Так своеобразно в ее устах звучала благородная фамилия Роспильози, наводя на мысли о барбекю.

– Предпочитаю любому из ваших лéдников с живописью вот этих славных солдат, которые выручают из беды младенцев и женщин. Мне это больше по сердцу, чем мраморный гладиатор, умирающий уже много столетий, – презрительно фыркнула Лавиния, раня художественные натуры двух своих спутниц таким отношением к знаменитой статуе. – Хоть бы уж окончательно умер, а не лежал там, корчась, – добавила она.

– Пошли отсюда, Мат. Двери в искусство для нее закрыты, и тщетны все попытки открыть их для нее, – обреченно проговорила Аманда, много чего прочитавшая о каждой великой картине или статуе, а потому имевшая четкое представление о том, чем, где и когда следует восхищаться и вдохновляться.

И девицы удалились, оставив Лавинию сидеть на стене.

– Природа превыше всего! – размахивая руками, прокричала она им вслед, к ужасу благовоспитанной английской леди, которая скорее смирилась бы с тем, чтобы Рим ухнул под землю, чем со столь непристойным выражением эмоций.

Той ночью на улицах не горели газовые фонари, и по домам был распространен загадочный приказ не гасить свет до утра. Мародеров орудовало много. Американки на всякий случай приготовили оружие: пистолет, кинжал и один большой зонтик. Обезопасив себя таким образом, они мирно уснули, ни в коей мере не потревоженные суматохой на кухне, где проживали, не внося за то платы, пять бабушек Пины в компании с кошками и живыми курами.

Уже перед самым сном Аманда сказала, что, возможно, к полуночи они обнаружат, что сплавляются на кроватях мимо Пиевых ворот. Мат принялась оплакивать затопленную картинную галерею, в которой намеревалась завтра основательно промерзнуть. Лавиния лелеяла надежду, что папа римский сильно промочит свои папские одеяния, лишь чудом не утонув, и ужасно испугается. Хорошее, на ее взгляд, наказание за испорченные рождественские праздники и запертые по его распоряжению красные кареты кардиналов.

На следующий день вода начала уходить, и люди поверили, что конец света их миновал. Благородные господа отправились на спинах крепких солдат наносить визиты. Дамы поехали на лодках за покупками. Провизию для семейных обедов передавали в окна вторых этажей так спокойно и деловито, словно подобное происходило каждое Рождество. Люди быстро приспосабливаются к неизбежному.

Едва утихли тревоги, связанные с наводнением, город взбудоражило новое событие. Король, которого ожидали не раньше десятого января, решил по доброте душевной нанести визит поскорее и, как только дороги стали проезжими, явился с тремястами франков, предназначенными для помощи пострадавшим римлянам.

Он прибыл в четыре утра. Никто в такую рань визита не ожидал, однако новость моментально разлетелась по городу, и толпа вышла с факелами, чтобы сопроводить короля в его резиденцию на холме Квиринал.

И снова к американкам ворвалась пулей Пина. Только на сей раз не в панике, а со слезами радости на глазах, ибо люди уже полагали, что король никогда не приедет, и скорый его визит в столь трагический для них час многих тронул до глубины души. Ох, что за эффектное зрелище являла собой красотка Пина, когда, грозя кулаком папе римскому, одновременно приветствовала появление короля: в одной руке – ковш, и артишок – в другой.

Прекрасные глаза ее сверкали, голос дрожал, когда выкрикивала она: «Да здравствует король!» – забыв о гибнущей на кухонной плите поленте.

Кое-как нахлобучив шляпы, американки вылетели из дому, спеша к Квириналу, где огромная толпа с нетерпением ожидала выхода короля.

Чиновники страшно суетились. Великолепные господа в парадных мундирах сновали туда-сюда. Росло количество дорогих экипажей. В них прибывали сильные мира сего, зевавшие, невыспавшиеся, но готовые приветствовать преданно своего суверена. Генерал делла Мармора, худой, энергичный, а сейчас еще явно взволнованный до предела, был вездесущ, опасаясь каких-нибудь беспорядков. Палаццо Дорио и Колонна восторгали простонародье. Люди приветствовали всех подряд, от главнокомандующего до какого-нибудь величественного ливрейного лакея, который нес хозяину завтрак, благосклонно принимая знаки внимания толпы.

Битый час американки мокли на холме под проливным дождем, после чего удалились. Насквозь промокшие парадные шляпки послужили, на их взгляд, достойной данью почтения его величеству от граждан свободной Америки. Дома, правда, они еще вывесили за окно прекрасное итальянское знамя, которое втайне от квартирной хозяйки (убежденной папистки) изготовила и хранила Пина, а также два небольших американских флажка, чьи звезды и полосы вызывали изрядную озадаченность у ослов и мальчишек, резвившихся на Пьяцца Барберини.

Но Аманду и Мат все-таки заразил всеобщий ажиотаж. Пока Лавиния тешилась общением с кошкой возле пламени очага, они поддались соблазну устроить еще одну охоту на королевских особ и, наняв экипаж, преследовали его величество, пока не настигли у Капитолийской площади.

Им удалось прекрасно его разглядеть, когда он спускался по длинной лестнице почти без охраны, чем подвергал жизнь немалому риску. Толпа приветствовала его взмахами носовых платков, от обилия которых улицы стали казаться белыми.

Аманда и Матильда, усевшись рядышком с кучером, от всей души и во все горло кричали «ура». Увиденное вполне стоило тех усилий, которые были ими потрачены на погоню. Король вел себя, вне всяких сомнений, мужественно. Доверие, оказанное городу, где у него имелось много врагов, равно как добрые побуждения, с которыми он приехал, подкупали людей, окружая его чуть ли не ореолом святости.

Второй раз девицы увидали его на квиринальском балконе, куда он вышел, уступая настойчивым призывам толпы: «Короля! Короля!»

Римские бархатные портьеры раздвинулись, и его величество Виктор Эммануил Второй поклонился своим подданным, которые, по выражению Аманды, «на головах стояли от радости».

Предстал он перед ними в гражданской одежде. Плотный смуглый мужчина с военной выправкой, не столь безобразный, каким изображен на портретах, но и далеко не Аполлон.

Ярый противник роскоши, он запретил готовить себе богатые покои, выбрав простую комнату: «Всю пышность приберегите для моего сына, а мне и тут хорошо».

Он отправился в гетто и прочие пострадавшие от наводнения районы Рима и, поразившись размаху бедствия, велел отцам города деньги, предназначенные для устройства пышного приема королю, раздать наиболее обездоленным горожанам.

Визит его продлился лишь день. Ночью он уехал во Флоренцию. Толпы стеклись к вокзалу его проводить. Дамы с огромнейшими букетами прибыли в экипажах. Солдаты стояли на платформе. Как и множество бедняков, чьи сердца королевское сочувствие завоевало настолько, что они боготворили своего монарха.

Три американки тоже прониклись симпатией к Виктору Эммануилу и были готовы, когда он снова торжественно въедет в Рим, украсить балкон и кричать с него «ура» этому честному человеку. Потому что таким его и считали. И не было, по их мнению, награды выше для короля.

А в ожидании этого события (происшедшего на самом деле уже после их отъезда) три леди предавались всем развлечениям, которые мог предложить Вечный город. Мерзли, бродя по бесчисленным галереям, где с риском свернуть себе шею усердно крутили головами, разглядывая фрески, и подвергали нешуточным испытаниям зрительные нервы, когда пытались различить, что изображено на старых полотнах, помимо конечностей цвета красного дерева, тускло поблескивающих лиц или смутных очертаний святых среди вихря бледно-розовых ангелов. Углублялись в катакомбы, выходя оттуда в налетах плесени. Устраивали пикники у гробницы Цецилии Метеллы. Развлекались мимолетными и ни к чему не обязывающими знакомствами во Дворце цезарей. Коченели при лунном свете в Колизее. И ходили рисовать в термы Каракаллы. Последнее развлечение завершалось обычно тем, что леди и джентльмены рисовали друг друга и, довольные приобщением к древнеримскому искусству, направлялись по домам.

Ходили еще три путешественницы на костюмированные вечера, где скульпторы и художники представали в образах героев собственных скульптурных и живописных произведений. Это напоминало средневековые действа, настолько очаровательные, что оставалось лишь сожалеть, почему весь остальной мир не устраивает подобного.

Одно за другим следовали светские чаепития с титулованными особами, которых в Риме хоть пруд пруди, и несравненно более интересные встречи с теми, кто громким именем был обязан не родословной, а плодовитому перу, талантливой кисти или резцу.

Путешественницы наносили визиты во дворцы, чьи первые этажи были отданы под конюшни, вторые – под апартаменты богатых иностранцев. На третьих жили художники, на чердаках – принцы. Довелось американкам увидеть однажды даже лисью охоту, где множество всадников в красных рединготах верхом на породистых лошадях демонстрировали скверную выездку и не затравили ни единой лисы.

Иногда наши леди для разнообразия устраивали в собственной небольшой гостиной игровые вечеринки в духе Маленьких Афин. Разыгрывали шарады, пантомиму «Картошки», изображали, избрав местом действия один из семи холмов Вечного города, восковые фигуры из передвижного паноптикума незабвенной диккенсовской миссис Джарли[45].

В честь путешественниц был устроен настоящий завтрак янки. Рыбные тефтели, маисовые лепешки и тосты, перед обжариванием вымоченные в молоке. Особенную пикантность трапезе придавала изысканно-роскошная обстановка столовой: бледно-зеленые стены с нарисованными на них камышами и тростником, стулья в форме ракушек и зеркало, обрамленное кораллами. Несколько необычно было поглощать нехитрые яства в знаменитом дворце, где этажом ниже висел портрет злосчастной Беатриче Ченчи[46] кисти Гвидо Ренни, а в комнате по соседству красовались прославленные скульптуры. Причем угощения подавали к столу три очаровательных юноши. И началось все с Тициана, а продолжилось финиками с берегов Нила и скетчами в египетском духе, что побудило всю компанию высказаться за скорейший отъезд в страну «коркендилов» и пирамид.

Так день за днем развлекались три путешественницы, пока подобные радости им не приелись, и пустились они тогда в дальнейший путь, по Кампанье, и были счастливы.

С грустью приходится признать, что особенно радовалась Лавиния, чей своевольный разум, увы, быстро пресытился светской жизнью, античными древностями и живописными шедеврами. Древний Рим прекрасно бы ей подошел, думала она, но современный?.. Только не этот хаос, сотканный из легкомыслия и фанатизма, нищеты и великолепия, грязи и чертовщины, мертвого величия и живого невежества. Хаос, заключенный в величественную гробницу, чей скверный дух отравляет душу и тело.

Единственным для нее утешением служил ворвавшийся в Рим благотворный ветер свободы. Пусть старожилы оплакивают диктат священников, пышность их ритуалов и праздников. Старая дева-республиканка приветствовала Рим, покой которого будут оберегать войска Итальянского королевства и править которым станет король Италии, уже приказавший очистить улицы, починить фонтаны, открыть бесплатные школы и массу других учреждений, призванных бороться с нищетой, вместо того чтобы прикрывать бедность, невежество и суеверия папским пурпуром. Куда внушительнее красных кардинальских карет, грохочущих по улицам, ей казались мальчики, которые покинули иезуитский колледж с требованием принять их в бесплатные школы. И куда мелодичнее серебряных ватиканских труб звучали для нее голоса счастливых мужчин и женщин, распевающих запрещенные еще недавно в Риме песни свободы.

Этими чувствами – равно как и прочими, не слишком популярными – шепотом поделилась она со своей сестрой Матильдой уже в Кампанье, когда настал очередной момент обменяться секретами – потребность, назревавшая еженедельно. Ибо после посещения студий и приемов, после необходимости прибегать к вежливому вранью обо всем, что видишь вокруг, поневоле ищешь отдушину, чтобы не задохнуться.

И вот среди тишины акведуков Матильда призналась, что гениальность – редкая гостья в тех студиях, где она ожидала многому научиться. Лавиния же заявила, что вечеринки, на которых они побывали, весьма далеки от ее представлений об интеллектуальном времяпрепровождении. Сплетни, затем чай, а после музыка, или в обратном порядке: музыка, чай, сплетни, либо все это одновременно и ничего другого. И все попытки высказать собственное суждение о картинах или скульптурах грозили покрыть несмываемым позором их скромные имена, так что остается загадкой, почему небо до сих пор не упало на вандалов и камни Древнего Рима не вздыбились, чтобы их сокрушить.

Нет, обе наслаждались, но по-своему и не тем, чем дóлжно восхищаться, по мнению бедной Аманды, страдания коей проще представить, чем описать словами. И когда Лавиния, едва настал март, предложила бежать в горы, пока они окончательно не деморализовались, выучившись красть и разить исподтишка кинжалом, лгать и предаваться праздности, Аманда сдалась, и подруги отправились в Альбано.

– Закат и падение Римской империи ничто в сравнении с этим. Мне еще не доводилось видеть двух других столь же неблагодарных особ, – сокрушалась она.

И американки убыли из дома два на площади Барберини, оставив в окне наверху рыдающую Пину, а внизу – хозяйку, которая провожала их реверансами.

– Уверена, образ Ченчи будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь, как и многое другое, – выдохнула Матильда, переводя благосклонный взгляд со смуглого монаха-капуцина на отряд бравых берсальеров, марширующих мимо со своими сверкающими мушкетами, в шляпах с игривыми плюмажами из петушиных перьев. Их ноги в аккуратных ботинках печатали шаг по грязной мостовой в воинственном ритме.

– Когда сумбур в моей голове уляжется, я, несомненно, останусь довольна тем, что повидала Рим. Теперь же мне отчетливо вспоминаются только три факта: у папы римского случился припадок, наш дорогой Ромео однажды ночью сильно напился, а в Сикстинскую капеллу нас понесло посреди солнечного затмения, когда там было темно, как в кармане. Да, именно так, – продолжала Лавиния с самым решительным видом. – Я рада, что повидала эту классическую клоаку, и еще больше рада, что выбралась из нее живой, – добавила она, вдыхая горный воздух с таким облегчением, будто ей претил дух святости, витавший в Вечном городе.

В Альбано грохотали огромные пушки и, кажется, проживало больше ослов, чем людей, но американки все равно наслаждались тамошней жизнью. С каждым днем, проведенным здесь, они все отчетливее обретали себя. Ранний подъем, много движения и полное отсутствие светских чаепитий быстро помогли им оправиться от зимнего разгула.

Три события внесли приятное разнообразие в монотонность альбанских дней. Первое произошло на следующее же утро после их приезда. Продуваемый всеми ветрами номер гостиницы их не очень устраивал. Хотелось вместо него найти небольшую квартирку, и Матильда с Амандой отправились на поиски.

Травянистая дорога, петляющая под виадуком, вывела их к ограде, за которой простиралось прелестное местечко. Ворота были распахнуты. Девушки прошли внутрь. Впереди высился холм, на нем стояла величественного вида старинная вилла, с балкона которой изящный молодой человек задумчиво оглядывал простиравшийся внизу перед ним красивый ландшафт.

– Я думала, здесь сейчас никто не живет, иначе бы мы не зашли, но раз уж зашли, то глупо теперь возвращаться. А если кто-то к нам выйдет, скажем, что заблудились по пути в Аяччо, – проговорила Аманда, спокойно следуя дальше мимо цветущих клумб.

Приготовила она объяснение очень вовремя. Молодой человек, узрев их с балкона, уже продирался к ним, весьма грациозно, сквозь кусты ежевики. Этот незнакомец самой приятной наружности не только охотно принял их извинения, но и умолял, не стесняясь, гулять здесь сколько угодно, если им это доставляет удовольствие. Сад его, дескать, всегда открыт, местным крестьянам разрешено пользоваться дорогой через него, и они любуются окружающей красотой, не причиняя вреда ни единому листику.

Девушки рассказали ему, что ищут жилье. Молодой человек оживился и предложил им посмотреть некоторые из комнат на вилле. Принадлежала она, как выяснилось, его отцу, французскому эмигранту, подумывающему о сдаче внаем части дома.

Молодой человек так явственно и с таким подкупающим очарованием проявлял интерес к их скромным персонам, что девушки не смогли устоять против его предложения.

– Посмотрим, Аманда. Комнаты в таком доме должны быть очаровательны! – воскликнула Мат.

Кажется, им предстояло забавное приключение. И, обменявшись украдкой выразительными взглядами, обе последовали за молодым человеком на виллу.

Он с располагающим гостеприимством провел их по всему дому, включая комнаты матери и детскую. В последней они обнаружили двух мальчиков, до того похожих на Наполеона Первого, что Аманда и Мат, не сдержавшись, высказали свое изумление.

– Так и есть, – кивнул молодой человек. – Мы с ним родственники. Матушка моя происходит из семьи Бонапарт, а отец мой – граф… – Тут он назвал громкую аристократическую фамилию.

– Вот это да! Просто полная чаша романтики. Интересно, что скажет Ливи, – прошептала Матильда, когда молодой человек, оставив новых знакомых в гостиной, отправился за отцом.

– Она осудит и обругает нас. Ведь мы явились без приглашения к совершенно незнакомым людям. – Аманде мигом вспомнились лекции о приличиях, которые Лавиния не раз читала Матильде.

– Но сменит гнев на милость в ту же секунду, как мы расскажем про Наполеона. Она ведь у нас без ума от этого скверного маленького человечка. Это один из ее героев, – с уверенностью проговорила Мат, притворяясь, будто любуется видом из окна, хотя на самом деле украдкой, но внимательно разглядывала леди в беседке – полную темноволосую даму с внушительным набором фамильных черт, которые не оставляли сомнений в правдивости слов молодого человека.

Он вскорости вернулся вместе с пожилым господином, весьма приветливым, но заломившим баснословно высокую цену за комнаты и, похоже, совершенно уверенным, что условия его будут приняты, поскольку любой нетитулованный незнакомец выложит какую угодно сумму за право поселиться под кровом Бонапартов.

Аманда решила оставить последнее слово за дуэньей, после чего, обменявшись с хозяевами потоком благодарностей и комплиментов, девицы удалились.

Молодой граф проводил их до ворот, попутно нарвав для каждой по огромному букету. Весь путь они ловили на себе его задумчиво-тоскливые взгляды, выдающие, что общество двух неглупых американских барышень куда желаннее для него компании высокородных родителей и местных крестьян.

Назад Аманда с Матильдой чуть не бегом бежали и, едва увидав Лавинию, с ходу обрушили на нее историю нового знакомства, после чего призвали немедленно посетить обитель блаженства, где в поистине итальянском изобилии произрастают Бонапарты, графы и крокусы.

Но не успели они отдышаться и унять волнение, как дуэнья загасила их энтузиазм, будто огонь, на который наброшено мокрое одеяло. Она решительно отказалась делить кров с каким-то корыстолюбивым старым аристократом, уверяя, что вдобавок к заоблачной сумме он примется взимать с них дополнительную дань в виде поклонов и реверансов и станет ссылаться на славных предков при любой попытке уличить его в обмане.

Виллой Лавиния тем не менее заинтересовалась и даже захотела на нее взглянуть, не наведываясь, однако, в дом, ибо не желала ничем, пусть даже подаренным одуванчиком, быть обязанной обаятельному молодому Аполлону.

Скорбящие Аманда и Мат повели суровую наперсницу к имению не живописной дорогой под виадуком, а через грязный город, и к вилле они приблизились с самой неприглядной ее стороны. В окне второго этажа маячили две детские головки с типично наполеоновскими большими черными глазами, волевыми подбородками и темными волосами, ниспадавшими на широкие, оливкового оттенка лбы. Их корыстолюбивый родитель на винограднике возле дома подрезал лозы собственными аристократическими руками, защищенными, правда, перчатками. Высокородную его спину прикрывало потертое бархатное пальто.

А дальше, на балконе, – тут учащенно забились чувствительные сердечки Аманды и Мат – стоял молодой граф, с тоской взирающий на Альбано. Чаровницы, им не замеченные, пробрались вдоль садовой стены к проселочной дороге и печально побрели назад по цветущей тропе к «могиле четырех наперстков», как назвала дерзкая Лавиния почтенные развалины, орнамент по углам которых и впрямь напоминал эту швейную принадлежность, правда гигантских размеров.

Чуть позже наполеоновой родне была отослана записка, в которой Аманда на безупречном, изысканнейшем французском сообщала, что из-за нежелания мадам дуэньи девушки вынуждены отказаться от любезно предложенных апартаментов. Так перед странствующими пери раз и навсегда закрылись врата этого рая. Больше они туда не вошли ни разу, наблюдая дом на холме и сад только издали, когда трусили на осликах к озеру Неми или другому живописному месту.

Вторая история приключилась с Амандой, что было и к лучшему. Однажды она поехала по делам в Рим. Соседями ее по купе оказались красавец-офицер и кроткий молодой человек, весь путь проведший за чтением газеты. Офицер, высокий, в серебристо-сером мундире с меховой опушкой, галунами и аксельбантами, не говоря уже о потрясающих сапогах и фуражке, которая шла ему необыкновенно, был так вежлив и предупредителен с одинокой леди, что ее холодное молчание выглядело бы нарочитой грубостью.

И она повела с ним беседу в свойственной ей изящной манере, вдохновляясь взорами темных глаз и звуками мелодичного голоса своего визави, ибо туринские офицеры – воплощение красоты и источник радости для всех, кому не чужд вкус к обществу представителей сильного пола.

Среди прочего эти двое слегка прошлись по адресу барона Ротшильда, который разъезжал по Альбано на крохотном ослике в сопровождении двух слуг, а также его донельзя непривлекательной, простоватой баронессы и весьма на нее похожей уродливой собаки.

Аманда и офицер очень по этому поводу веселились, пока поезд не доехал до Рима. Тут-то и выяснилось, что кроткий молодой человек с газетой – секретарь барона и, несомненно, перескажет их беседу, как только вернется к своим обязанностям. Аманда была не прочь проехаться в той же компании еще раз, только бы вновь увидеть, как смущенный красавец в мундире хлопает себя по лбу, а потом заходится от хохота, словно мальчишка. Но настала пора покинуть купе. Туринец самым галантным образом усадил ее в экипаж, отдал ей на прощание честь и, гремя шпагой, отправился по своим делам.

К четырем пополудни Аманда вернулась на вокзал, и каково же было ее изумление, когда в окне купе возникло смуглое лицо того самого офицера, который своим мелодичным голосом попросил разрешения войти.

Она разрешила. И так как на сей раз присутствие застенчивого секретаря не портило их тет-а-тет, Марс принялся с подкупающей доверительностью изливать ей душу.

Вот уже несколько месяцев, как полк его расквартирован в Альбано, и каким же это для него, Марса, обернулось мучением. Mio Dio[47], он просто не знает, куда деваться от тоски. Но теперь, если синьорина собирается там пожить и если дозволит получше с ней познакомиться, он спасен.

Синьорина ведь любит ездить верхом, а у него томятся в конюшне великолепные лошади, и они будут отныне полностью к ее услугам. Благородные господа из хороших семей, его сослуживцы, храбрые как львы и умирающие, подобно ему, в Альбано от скуки, тоже окажутся счастливы, если синьорина позволит их ей представить. В ее обществе им будет даже лучше, чем в столице, и Альбано покажется раем.

Он долго еще разливался, восторженно, пламенно. Аманда слушала его с удовольствием, но положительный ответ насчет продолжения знакомства давать не торопилась, сказав, что сперва синьору Марсу следует познакомиться с одним американским джентльменом и замужними леди, без участия коих для нее невозможны предложенные им развлечения. Полковник пообещал немедленно этим озаботиться, и тут они как раз прибыли на станцию Альбано.

Аманда заранее заказала экипаж, но он почему-то к приходу поезда не прибыл, и ей пришлось его дожидаться. Станция опустела. Только галантный офицер по-прежнему не уходил, вышагивая взад-вперед, как часовой, пока не появился его ординарец с лошадью. Тогда Марс испросил дозволения выяснить, почему экипажа синьорины до сих пор нет.

Аманда не возражала. Проделать две мили пешком до гостиницы темной ночью представлялись ей не слишком заманчивой перспективой.

Ординарец кинулся исполнять приказ. Офицер же по-прежнему оставался на станции, объявив, что здесь, кроме них, ни души, даже смотритель ушел, поездов до утра не предвидится, а значит, синьорине нужна защита, и это его долг – проследить, чтобы с ней ничего не случилось, пока не придет экипаж.

Аманда вновь с благодарностью приняла покровительство, гадая про себя, что ей сулит это приключение.

Полковник вновь принялся расхаживать взад-вперед, наподобие часового, напевая на ходу и явно наслаждаясь как своей ролью преданного стража синьорины, так и возможностью продемонстрировать ей прекрасную фигуру вкупе с впечатляющими вокальными данными.

Экипаж в результате появился, и сопровождали его, к сильному замешательству девушки, трое бравых друзей полковника, которым он через ординарца передал поручение раздобыть и доставить транспорт для синьорины.

Картинно погарцевав на прекрасных лошадях, галантные господа спешились, с множеством поклонов усадили Аманду в экипаж и на глазах у всего города торжественно сопроводили до самой гостиницы.

Матильда, услышав о приключении Аманды, принялась бурно сокрушаться и сетовать, что вместе с ней не поехала в Рим. И даже суровая Ливи не стала читать заблудшей овечке нотации о легкомыслии и недопустимости для приличной девушки подобных случайных знакомств, поскольку со времен Гражданской войны и работы в госпитале для раненых люди в военной форме были дороги ее сердцу.

Стоило трем путешественницам выехать на другой день прогуляться верхом на смиренных осликах, как они увидели трех бравых всадников, трех святых Георгиев, самым изысканным образом их приветствующих.

С тех пор ритуал этот повторялся регулярно, стоило только появиться трем голубым вуалям. Сколько же сцен образцовой вольтижировки разыгрывалось у дверей гостиницы… Сколь часто звон шпор и подвешенных к поясу шпаг оглашал небольшую аллею, на которую выходили окна апартаментов леди. Подобно расцветшим вдруг по весне фиалкам, блестящие офицеры словно невзначай появлялись в каждом облюбованном тремя путешественницами уединенном месте для прогулок.

Девушки оживились. Захолустный Альбано начал приобретать для них привлекательность веселейшего города, блеск которого и сам Рим не затмит, когда печальный поворот событий разрушил воздушные замки и осадил несущихся к ним во весь опор благородных всадников.

Весьма респектабельные американцы, призванные послужить связующим звеном между девицами и компанией офицеров, выступать в таком качестве категорически отказались, считая небезопасным запускать кота в голубятню. После этого бедолагам в военной форме оставалось только тоскливо вздыхать, а девушкам при каждом новом появлении гарцующих господ офицеров сетовать на невозможность конных прогулок, таких заманчивых и желанных.

Они деятельно искали выход из ситуации, пока Лавиния не встревожилась, что Матильда того и гляди, поддавшись чарам, умчится прочь, даже не надев костюма для верховой езды, бросив дуэнью-сестру и забыв обо всех приличиях. Аманда тоже до такой степени потеряла голову, что позволяла черноглазому полковнику перекидываться с ней словечком при каждой встрече. Всего-то на минуточку, но что это была за минута, когда высоченный Марс, перегнувшись через живую изгородь, заговаривал о погоде на нежнейшем итальянском, способном без труда растопить женское сердце.

– На следующей же неделе уезжаем в Венецию, – решительно объявила дуэнья двум своим подопечным. – И не умоляйте меня еще подождать. Я больше не в состоянии нести такой груз тревоги. Чувствую ведь, что вы вот-вот удерете в Турин с этими обаятельными негодяями. Словом, решение принято и пересмотру не подлежит.

Лавиния еще держалась, хотя и сама уже подпала под очарование происходящего, поэтому осмотрительное бегство представлялось ей наилучшим выходом.

– Я просто не посмею вернуться домой, если буду вынуждена сообщить нашим почтенным родителям, что Мат сбежала с мужчиной, красивым, как Юпитер, и бедным, как Иов. А негодующие родственники Аманды ополчатся на меня и побьют камнями, узнав, что я позволила ей пуститься во все тяжкие с душкой-полковником, судя по всему уже имеющим в Турине жену и десяток ребятишек. Нет уж, от этих рыцарей необходимо избавиться, если я не хочу потерпеть полный крах как дуэнья.

Словом, Лавиния, решительно закрыв сердце свое для вздохов, слез и упрашиваний, занялась письмами, упаковкой вещей в сундуки и прочими предотъездными сборами, не забывая, однако, стеречь своих овечек, как бдительная пастушья собака.

Неизвестно, сколь тягостной выдалась бы для них последняя альбанская неделя, не прибудь туда в это самое время, словно бы по милости Провидения, римские художники, которые вознамерились устроить для местных жителей праздник.

В городе как раз проходила ярмарка, и римляне воспользовались этим, чтобы дать красочное представление. Прибыло их в огромном, ярко украшенном экипаже, запряженном четырьмя разукрашенными лошадьми, целых двадцать пять человек. С собой они привезли корзины, полные разнообразной снеди, флейты, рожки и приготовили для горожан множество развлечений и веселых сюрпризов.

Сам въезд их в город был артистичен. С цветами и лентами на шляпах, они следовали по узким улочкам, распевая песни и отпуская до удивления остроумные шутки.

Правда, задуманный ими обед на открытом воздухе пришлось из-за набежавших облаков перенести под крышу гостиницы, что не помешало ему вылиться в оживленнейшее застолье. Вы легко вообразите его себе, перенеся трапезу из «Декамерона» Боккаччо в наши дни. После обеда праздник продолжился в садах виллы Дориа, где все снова так веселились, словно жизненные напасти, подобно средневековой чуме, были забыты, и даже смерть казалась не более чем выразительным художественным образом.

Флирт и танцы, шарады и пение, рассказы и статуи, стихи и рисунки, сплетни и игры – все это захватило дуэнью и двух ее подопечных, как в былые времена.

И пусть костюмы не поражали своей живописностью, как на прекрасной картине Веддера[48], дамы были милы, а кавалеры галантны, и все вели себя куда лучше, чем герои Боккаччо.

На пике веселья вдруг хлынул дождь, и гуляки-художники унеслись в Рим со всей скоростью, какую только смогли развить четыре лошади. Город, разинув рты, провожал их благодарными взглядами, а три путешественницы еще долго помнили этот день.

Праздник и стал последним из трех событий, расцветивших альбанскую жизнь американок. Два дня спустя они оттуда исчезли. На горе милым офицерам, которым оставалось лишь дожидаться приезда других синьорин, в надежде, что с ними повезет больше.

И последовала неделя в Венеции с ежедневными перемещениями из одной старинной церкви в другую, визитами к шедеврам Тициана и Тинторетто, покупками маленьких черепашек, фотографий с видами Венеции и изделий из венецианского стекла. Девушки лакомились засахаренными фруктами, наблюдали, как на площади Святого Марка кормят голубей. Бегали по лавкам древностей, припорошенных пылью веков. Искали на рынках Риальто кольца с головами мавров. Устремлялись к острову Лидо в гондоле, которой управлял щеголеватый Джакомо, подпоясанный широкой полосой ярко-красной ткани. А по ночам засыпали под хоровое пение веселых компаний, проплывающих под окнами их гостиничного номера.

Лавиния никак не могла привыкнуть к тому, что мясник и булочник подвозят свой товар на лодках и почтальон тем же самым образом доставляет письма. Матильда просто блаженствовала: к ее услугам оказалась личная гондола, в которой она, запасшись бумагой, акварельными красками и кистями, пыталась изобразить все, что видит. Энергия творчества, угасшая было в Риме, здесь ее обуяла вновь.

Аманда случайно напала на магазин, где ей приглянулось очень древнее и уродливое украшение, которое она называла, за неимением лучшего, «спригаларио». Раз за разом она пыталась сбить цену и после очередной неудачи утешала себя осмотром Дворца дожей.

Не прошел мимо внимания путешественниц, разумеется, мост Вздохов. Спускались они в темницу расположенной рядом тюрьмы, хранившую память о стольких ужасах. Побывали на службе в соборе Святого Марка, настоятель которого, тучный старец, весь с головы до ног был в красном, вплоть до носового платка. Богослужение, как им показалось, состояло в том, что шесть священников в пурпурных ризах то облачали, то разоблачали старика, будто куклу, под гундосое пение хора мальчиков в белых одеждах, доносившееся с золотого балкона, и подвывание нищих, устроившихся на грязном полу.

Интересно, случалось ли другим путешественникам есть саранчу, как довелось трем американкам? Только вот, усевшись в солнечный день на ступеньках с так называемой пищей апостолов, они обнаружили, что ели апостолы на самом деле не насекомых, а стручки саранчового дерева[49], сладкие на вкус и напоминающие сухой корм, как заметила нечестивая Ливи, подавившись огромным стручком.

Когда неделя прошла, Матильда пожелала остаться еще на чуть-чуть с горничной Анджелой и большим пуделем Брио, по всей видимости одержимым дьяволом. Но все мольбы ее были тщетны. Матильду буквально с кровью оторвали от Венеции, утешив обещанием, что, когда они доберутся до Мюнхена, она сможет там накупить множество новых перчаток с таким количеством пуговиц, какое ей только в голову взбредет.

– Въезжать в Италию лучше всего через озера, а выезжать из нее – через Венецию. Здешняя жизнь быстро надоедает, и ты с удовольствием ее покидаешь, хотя я бы предпочла какое-нибудь иное средство передвижения, повеселее этого катафалка, – сказала Лавиния, когда они, выбравшись из длинной черной гондолы, поднимались по ступеням вокзала.

– Разве ты не вздыхаешь о чудесных озерах? Не пускаешь слезу при воспоминании об Альбано? Неужели черствое сердце твое не сжимается при мысли, что Рим остался позади? – спросила Аманда, в надежде выжать из «бабули» хоть краткий стон по Италии.

– Ни вздоха, ни слез, ни сердечной боли. Мне кажется, что чем больше я от них удаляюсь, тем сильнее люблю. Возможно, доехав до дома, я смогу сказать, что все это просто обожаю. Хотя сомневаюсь, – ответила неумолимая Лавиния, окончательно убедив Аманду, что «бабуля» решительно равнодушна к дорогим ее сердцу древностям.

– Ну что же, настал момент мне сложить с себя обязанности главнокомандующего. Ливи обожает Англию, знает язык, разбирается в местных деньгах, и о Лондоне ей все известно. Вот пусть теперь и командует, а я отдохну наконец от тяжелых трудов.

С этими словами овеянная славой Аманда покинула свой высокий пост, а товарки дружно проголосовали за установку ей памятника в знак вечной своей благодарности.

Ливи взяла бразды правления в свои руки с тех пор, как судно встало у причальной стенки в доках Святой Екатерины, и, несмотря на некоторую разбитость после тяжелого восемнадцатичасового плавания из Антверпена, оказалась на высоте. Англию она и впрямь любила, а Лондон считала лучшим после родного Бостона городом в мире.

Сердцу ее были дороги и грязь его, и туман, и говядина, и пиво. После континентальных помоев и хаоса все здесь представлялось ей сплошными амброзией и нектаром. Люди уравновешенны, респектабельны, слова «дом» и «комфорт» приобретают истинное значение, а не оборачиваются сплошным надувательством.

И «бабуля» блаженствовала. Полной грудью вдыхая дымный воздух и с нежностью глядя на закопченные дома, она, образно говоря, устремилась в распростертые объятия толстого румяного носильщика, как кидаются при встрече к любимому брату, который всегда вам виделся воплощением мужественности и надежной опорой.

Дородный британец, ответив радушием на радушие, заработал шиллинг – сумму, которая в Англии открывает перед дающим практически безграничные перспективы, что немедленно подтвердилось. Носильщик купил путешественницам билеты, зарегистрировал багаж, отвез их на вокзал и, посадив в купе, снабдил исчерпывающими сведениями насчет гостиниц, которые им требовались, а когда прозвенел звонок к отправлению поезда, с милой улыбкой коснулся почтительно козырька фуражки, после чего растроганная Лавиния добавила, в мыслях благословляя его, к шиллингу еще шесть пенсов.

– Вот ведь до чего прекрасна эта страна! Глядите, какая забота о человеке. Все здесь честны и вежливы, а мужчины мужественны, – оседлав любимого конька, повела Лавиния атаку на предубеждения Аманды, которой Англия не нравилась – единственно потому, что была ей незнакома.

– Кебмен надул нас, содрав двойную оплату, – откликнулось милое создание, зябко кутаясь сразу в несколько одежек и отказываясь восхищаться туманом.

– Вовсе нет, – возразила Лавиния. – Сундуки-то у нас огромные, и ты скоро поймешь, что за это везде придется доплачивать. Так и бывает, когда их взвешивают и в зависимости от тяжести назначают цену перевозки. Но кебмены с весами не возятся. Просто за крупную кладь взимают двойную плату. Очень удобно и сберегает пассажирам время. Ты лучше погляди на красавца-часового. Насколько же он симпатичнее болтливого француза или итальянца, который сперва наговорит тебе кучу комплиментов, а затем превратится в подлинное животное. Душа моя наслаждается видом этих чистых, румяных лиц и звуками английской речи вместо тарабарщины.

– Еще никогда не видела таких высоких, красивых мужчин. Жаль только, что большей частью они блондины, а это не в моем вкусе, – посетовала Матильда, украдкой вздохнув о темноглазых туринцах.

За разговорами они вскоре прибыли в гостиницу. Та стояла прямо возле вокзала, и путешественницы, едва покинув его, оказались в комфортабельных номерах.

– Вы только посмотрите на все эти умывальные принадлежности! Два вида тазов. Один бак с холодной водой, второй – с горячей, два больших кувшина, куча мыла и шесть полотенец размером со скатерть. О что за благотворные перемены по сравнению с континентом, где кувшины размером чуть больше чашки, тазы похожи на блюдца, а полотенца не больше салфеток, – с гордостью продемонстрировала Лавиния сестре и Аманде умывальник величиной с обеденный стол, а рядом такое количество стекла, фарфора и мануфактуры, словно его собрались накрыть для дюжины едоков.

– Англичане, бесспорно, чистоплотный народ, – признала Аманда, немного смягчившись при воспоминании о безуспешных попытках отыскать таз для умывания в Бретани, где местные жители с убежденностью утверждали, будто засуха вызвана англичанами, которые льют на себя чересчур много воды.

– Им требуется гораздо больше воды и принадлежностей для мытья, потому что живут они в закопченной стране, – стирая сажу с лица, начала было Матильда, но тут Лавиния изловчилась заткнуть ей губкой рот.

– Здесь, дорогие мои, у вас будет еда, пригодная для христианских женщин. Вы не вкусите больше ни жидкого супа, ни кислого вина, ни тушенной с изюмом телятины, ни залитого маслом салата из всех сорняков, которые отыскались поблизости. Вместо этого вам подадут говядину, от которой вы ощутите в себе невиданный прилив сил, и пиво, которое развеселит ваши сердца до самого донца. Не говоря уж о хлебе – аппетитном, пухлом, круглом, с пимпочкой на макушке, как у Великого Панджандрума[50] из старинного стишка, и сыре, до того остром, что жмуришься от удовольствия.

С этими словами Лавиния провела свою стайку из двух девиц в столовую, усадила за стол возле большого окна и, пока они дожидались обеда, продолжала славить Британию:

– Разве можно с этим сравнить всякие там континентальные кафе с каменным полом, девятью разными часами, ни одни из которых не показывают верного времени, грязными драпировками, стайками снующих как полоумные гарсонов и отвратительной до дрожи едой? Посмотрите на эту высокую комнату, на этот тяжелый, толстый ковер, на жарко горящий уголь в камине. А официанты? Сколько в них ощущается спокойного достоинства и поистине отеческой предупредительности. Любое ваше желание они исполняют охотно и с удовольствием. Но самое лучшее, что нас здесь ожидает, – это простая, полезная и хорошо приготовленная еда.

Пламенный монолог Лавинии самым достойным образом завершило появление восславленных ею бифштексов и блестящих кружек с пенящимся элем. Набросившись на еду, словно несколько дней подряд голодала, она нашла в себе силы снова что-то произнести не раньше, чем на тарелках сильно поубавилось мяса, а в кружках – эля.

– Действительно вкусно, – признала Аманда, прихлебывая эль, как природная англичанка, и расставаясь с предвзятостью по мере уничтожения превосходной говядины.

– Утешительно сознавать, что мне больше не подадут телячьих мозгов или свиных ножек и я могу спокойно наслаждаться вот этим, – ткнула вилкой в тарелку Матильда. – А вид вон тех старых джентльменов еще сильней стимулирует мой аппетит. – И она кивнула в сторону стола неподалеку, за которым два бодрых старичка с немыслимой для американцев неторопливостью наслаждались своим обедом.

– Так приятно видеть людей, которые сохраняют спокойствие, не запихивают в себя впопыхах еду и не мечутся, как взбесившиеся паровозы. Именно благодаря своей уравновешенности англичане бодры, основательны, веселы и долго живут. Они не разрываются на части, подобно нам. У них на все отведено свое время. На работу, отдых, развлечения, занятия спортом. Они разумные люди. Среди них комфортно, как на пуховой перине. Для моих усталых нервов нет ничего лучше, – провозгласила Лавиния, приступив к хлебу и сыру с таким видом, словно именно ради этого прожила всю предыдущую жизнь.

– Хорошо бы тебе хоть немного поторопиться, «бабулечка». Иначе, боюсь, мы угрохаем все наши денежки на любезный твоему сердцу комфорт. Гостиница эта не только очень уютна, но и очень дорога. Поэтому чем скорей мы подыщем и снимем жилье, тем будет лучше для нас, – предупредила рачительная Аманда, видя, что Ливи, плененная всем окружающим, далека от мыслей об экономии.

– Завтра первым же делом отправлюсь посмотреть комнаты в пансионе, который мне рекомендовала миссис Бланк. Но сегодня мы отдыхаем и пишем письма, если, конечно, кто-нибудь не нагрянет с визитом, – ответила ей Лавиния, препровождая девушек в библиотеку, где удобные кресла, столы с письменными принадлежностями и кипы газет располагали к уютному отдыху.

Едва, однако, они там обосновались, как гостиничный лакей Джимс сообщил им о прибытии друга, который, будучи предупрежден о дне их приезда, поспешил с ними встретиться.

Увидеть знакомое лицо в чужой стране всегда приятно. И уж тем более было приятно узреть мистера К., который не только сам их навестил, но и принес радушные приглашения от других друзей, а к тому же еще и билеты на несколько открывшихся художественных выставок.

Едва он ушел, проведя с ними полчаса, как Джимс явился с новой визитной карточкой, и при виде имени, на ней обозначенного, американки слегка переполошились. С визитом прибыл брат бостонского друга Лавинии, заботам которого этот самый друг поручил трех приезжих леди на все время их пребывания в Лондоне. Раньше девицы с означенным братом никогда не встречались и мучились подозрением, что бедняга отнюдь не жаждет тратить на них свои силы и время. Опека приезжих всегда чревата большими хлопотами, тем более в таком городе, как Лондон. Но героический джентльмен, подчинившись безропотно воле брата, покинул творческое уединение и с отвагой, достойной спартанца, взвалил на плечи тяжкое бремя.

Среднего роста, смуглый, серьезный, он отличался подкупающим простодушием, которое замечательно гармонировало с бесхитростной прямотой мисс Лавинии.

Этап знакомства, как правило весьма неловкий, ему удалось преодолеть на удивление легко и быстро, и вскорости все почувствовали себя давними и добрыми знакомыми. Но больше всего поразила три благодарные американские души невозмутимость, с какой их новый знакомец принял роль преданного пажа, исполняющего самые каверзные пожелания.

Первым делом он загрузил американок в кеб и отвез в банк, где они получили деньги и письма, а затем несколько недель отдал беззаветному служению, которое, должно быть, для него было хуже плена египетского. Через несколько дней компания пополнилась двумя крупными особами, снявшими себе жилье в Кенсингтоне, но даже сей факт не обескуражил благородного джентльмена, и страдалец стоически сопровождал уже не трех, а пятерых леди в театрах, галереях, поездках по городу. Он отправлялся с ними на загородные пикники, ходил по магазинам, притаскивал им посылки, выполнял любые их поручения, оплачивал счета. Надежный и крепкий, как швартовочный канат, готовый к любому натиску стихий.

Нетрудно себе представить, какие эмоции испытывал этот застенчивый по природе кавалер, когда вынужден был составлять компанию стольким весьма импозантным дамам, способным заполнить сразу два кеба, поддерживая больных в недомоганиях, легкомысленных в капризах, любопытных в любознательности и день за днем выслушивая болтовню всех пятерых.

Подвиги храбреца, воспетого в стихах немецким поэтом Готфридом Бюргером, меркнут в сравнении с отчаянной смелостью лондонского опекуна, который пестовал своих подопечных не только днями, но и вечерами, терпеливо снося бесконечные партии в вист, выпивая галлоны жидкого чая и поддерживая многословные беседы на любые темы.

Соседи его подопечных по пансиону составляли решительно не то общество, которое способно доставить удовольствие мужчине. Два египетских юноши и три суетливые старухи, одна из которых, необычайно полная, носила ярко-зеленый чепец, украшенный уймой свисающих ей на лоб алых вишен. О чем бы ни начинали при ней говорить, она моментально вмешивалась, пользуясь любым поводом для демонстрации окружающим альбома с множеством стихов собственного сочинения.

Вторая старуха, судя по ее поведению, приходилась сестрой безымянной «тетушке мистера Ф.» из романа Диккенса «Крошка Доррит». Мрачная и легко теряющая связь с реальностью, она то сидела с отсутствующим видом в углу гостиной, ни на что не реагируя, то вдруг огорошивала присутствующих каким-нибудь поразительным замечанием вроде: «Если бы этот забор был покрашен в зеленый цвет, мы гораздо скорее попали бы в рай» – или: «Пока у меня не случались припадки, с моей памятью все обстояло не хуже, чем у других, но потом моя дочь вышла замуж за священника и забрала ее с собой».

Третий реликт былых дней представляла собой хозяйка пансиона, пышногрудая дама, питавшая склонность к ярким нарядам и воспоминаниям о минувшей славе, которые начинались обычно словами: «До того как мой муж посвятил себя общественной деятельности…» Сперва американки наивно предполагали, что мистер К., покойный спутник жизни этой дамы, был по меньшей мере членом парламента. Каково же было их удивление, когда выяснилось, что под «общественной деятельностью» почтенная вдова подразумевала на самом деле занятия ростовщичеством.

Египетские юноши, красивые, темноволосые, смуглые, с мелодичным голосом и блестящими глазами, отличались настолько взрывным темпераментом, что зачастую трудно было понять, хочет ли кто-то из них отрезать вам кусок хлеба или вонзить в вас хлебный нож.

Веселое это общество несколько разбавил давешний русский из пансиона «Парадиз», который появился в костюмах из еще более тонко выделанного, шелковистого сукна. В Риме американки тоже с ним сталкивались, но он быстро оттуда уехал из опасения подхватить лихорадку. Успел улизнуть он также из английского пансиона, хозяйка которого вознамерилась, по примеру миссис Макстингер[51], выдать за него свою дочь.

В таком вот разнообразном кругу вышеупомянутый герой и проводил вечера, которыми завершались дни его каторжного служения. И когда кто-то высказывал ему сочувствие, сетуя, что он оказался вынужден вести жизнь раба на галерах, мужественный джентльмен, скрывая страдания за стоической улыбкой, отвечал: «Я выполняю просьбу брата, а она всегда для меня закон. Но мне и самому нравится».

Насчет «нравится» он, конечно же, лгал. Имя юного Касабьянки, который сгорел вместе с пылающим кораблем, но не покинул палубы, где велел ему дожидаться своего возвращения отец, меркнет перед сияющим подвигом человека, который из любви к брату постарался полюбить докучливое поручение, сколь бы тяжело оно ни было.

Погибни тогда Англия, справедливо бы оказалось отметить:

Поначалу путешественниц охватила лихорадка осмотра достопримечательностей, и компания их перемещалась из Виндзорского замка в лондонский Тауэр, из Вестминстерского аббатства – в Музей восковых фигур мадам Тюссо с энергией и воодушевлением, ужасавшими лондонцев. Утром путешественницы умудрялись охватить не меньше трех галерей, затем обедали в «Долли», маленьком полутемном мясном ресторанчике, куда в прежние времена часто наведывались Джонсон, Голдсмит[52] и другие замечательные личности.

Далее они совершали бросок в Ричмонд, где обедали в «Звезде и подвязке», или ехали в Гринвич и лакомились жареными «мальками», как называл это прославленное кушанье русский. Позже вечером отправлялись в театр, откуда около полуночи возвращались домой целой процессией, состоявшей из пары кебов и одной двуколки.

Когда первый ажиотаж несколько поутих, Лавиния и Матильда переключили внимание на визиты, так как в Лондоне у них было много знакомых. Аманда, не в силах справиться с предрассудками насчет английского общества, составлять им компанию не желала и, оставаясь дома, посвящала эти часы развитию интеллекта.

– Я чувствую себя здесь персонажем романа из великосветской жизни. Ты – герцогиня Девонширская, а я – леди Мод Плантагенет, собираюсь на бал в Букингемский дворец и знаю, что рождена для жизни в объятиях роскоши и неги. Ох, как же мне это подходит! – говорила Матильда, когда они однажды катили в карете с ярко горящими фонарями, изнутри отделанной атласом, к шикарному особняку Обри-хаус.

Длинный синий шлейф лежал сложенный перед ней. Лучшие из приобретенных в Риме серег сверкали, стоило на них упасть хоть лучику света. Локоны были уложены живописнейшим образом. Но особенно гордилась она перчатками. Кремовые, с шестью пуговичками на каждой, они грели Матильде душу как своей элегантностью, так и сознанием того, за сколь малую цену сумела она эту роскошь приобрести у римского торговца, который еще не пришел в себя после наводнения.

Вдовоподобная Лавиния сурово отозвалась на ее слова из недр серебристо-серого шелка, оживленного розовыми азалиями:

– Возблагодари звезды, дитя мое, что принадлежишь к свободнорожденным янки, а не родовитой семье, чьи престиж и состояние должна сохранять и поддерживать. Букингемский дворец, конечно, хорош. И я была бы не против свести знакомство с кем-нибудь из Вельфов[53] или Саксен-Кобургов, но куда приятнее мне тот дом, в который мы с тобой направляемся. Мистер Т. – член парламента, радикал, стремится всячески улучшать жизнь простых людей, а миссис Т. для меня куда интереснее королевы Виктории, потому что жизнь свою посвящает помощи ближним[54]. Вот, по-моему, истинный образец англичанки, не чванливой, искренней, образованной, полной здравого смысла, ума и энергии.

Дом ее открыт для всех – знакомых и незнакомцев, черных и белых, богатых и бедных. Там бывают великие мужи и выдающиеся женщины: Джузеппе Мадзини и Фрэнсис Пауэр Кобб, Джон Брайт и Джин Инджелоу, поэт Россетти и отважный врач Элизабет Гарретт[55]. Хозяин этого дома, богач, живущий в историческом особняке, ведет себя как самый скромный его обитатель, а хозяйка одевается скромнее всех лондонских знаменитостей. Деньги свои тратят они на другие нужды. Главное украшение Обри-хауса – устроенная миссис Т. школа, под которую она отдала часть собственного сада. Бедные девочки получили возможность учиться, а преподают им друзья миссис Т., которые с поистине материнской заботой стремятся вытащить учениц из трясины отчаяния, куда многих из них загнала беспросветно нищая жизнь. Теперь перед ними открыт путь к образованию. На мой взгляд, это превосходит все, что мы могли бы увидеть в Букингемском дворце, сестра Мат.

– Если им нужен учитель рисования, с удовольствием предложила бы свои услуги, – с чувством проговорила Матильда, когда сестре ее потребовалось перевести дух после длинной речи.

Захваченная этим замыслом, леди Матильда наслаждалась новым для нее обществом, а герцогиня Лавиния увлеченно беседовала с радикалами. Обри-хаус был их штаб-квартирой, и в тот вечер многие знаменитые представители этого направления здесь собрались. Старую деву обрадовало, что со времени прошлого ее визита, состоявшегося три года тому назад, многое изменилось к лучшему. Милль[56] тогда внес впервые в палату общин петицию о правах женщин, занявшую столько страниц, что он едва удерживал ее двумя руками. Встречено это было тогда лишь смехом. И отважные женщины тоже смеялись, однако сказали: «Следующая наша петиция будет такой объемной, что ее придется везти на тачке».

И вот три года спустя те же люди уже всерьез обсуждали проблему женского равноправия, с полным основанием полагая, что усилия их приведут к результатам гораздо более значительным, чем повод для смеха. Зачинатели праздновали несколько побед, пусть и маленьких, одержанных с большим трудом, а тем, кто над ними смеялся, пришлось убедиться, что усилия и кропотливый труд приводят к славе даже там, где все усилия представляются заведомо безнадежными и непопулярными.

Многие из державшихся вдали от арены сражений стали подтягиваться поближе, чтобы забить в барабаны и поднять флаги, торжествуя победу, которой со своей стороны ничем не способствовали.

«Английские женщины меньше, чем мы, американки, шумят, зато куда больше делают, – размышляла Лавиния. – Не осмелилась бы заявить это публично, но их тихий и упорядоченный образ жизни я склонна поставить выше показной экзальтации моих дорогих американских друзей. И пусть у нас англичан называют тихоходами, не удивлюсь, если их женщины, следуя к цели медленно, но упорно, как черепаха из басни, завоюют себе избирательные права раньше наших».

С такой затаенной мыслью Лавиния и покинула замечательный этот вечер. И чему же тут удивляться, если на протяжении всего приема в Обри-хаус с ней делились замыслами стольких реформ, что вскоре она уже оказалась ими захвачена до предела.

«Вот он, результат здорового и спокойного отношения к жизни, – продолжала свои размышления Ливи. – Молодые и старые, они бодры, основательны и невозмутимы. Здравомыслие в здоровых телах. Умение не сдаваться и не впадать в уныние после первых провалов. Они без нервозности и злословия следуют к своей цели медленнее, но разумнее, чем дамы за океаном. И добиваются куда больше, чем мои соотечественницы своими бурными, пламенными речами».

Вкусы у мисс Ливи были весьма своеобразные, картины приелись ей уже до такой степени, что она не могла смотреть без отвращения даже на фигурные вывески, поэтому, предоставив своим благоволящим к изобразительному искусству друзьям им наслаждаться, сама отправлялась в иные экскурсии по городу.

К помощи карт и путеводителей она никогда не прибегала, так что оставалось лишь удивляться, каким образом ей удается не заплутать. Стоило Лавинии где-нибудь задержаться, как беспокойство ее юных спутниц доходило до такой степени, что они готовы были послать на поиски своей дуэньи городского глашатая, если таковой, конечно, в Лондоне имеется. Но тревоги их были напрасны. Старушка Ливи всегда возвращалась сама, забрызганная грязью до самых глаз, усталая до изнеможения и с каждым разом все больше плененная Лондоном.

Однажды она отправилась послушать Сперджена[57]. Ее предупреждали, что всего три мили отделяют место его служения, церковь Табернакль (Скиния), от известного своим убожеством квартала Ламбет, что отыскать эту церковь трудно, а пробиться внутрь еще труднее, столько народу стекается на службы. Ливи, однако, все эти трудности расценила как вызов, сулящий увлекательное приключение, и лишь еще больше захотела туда пойти.

Не проникнись к ней расположением кондуктор омнибуса, ее бы почти наверняка занесло в Хэмпстед или Челси. Лондонские омнибусы способны сбить с толку не меньше, чем лондонские улицы. Но благодаря любезному этому человеку, который почувствовал, сколь сильно она нуждается в его заботе, Лавиния благополучно добралась до окрестностей паба «Слон и замок». Там лицо кондуктора вдруг зарделось, как распустившаяся поутру роза, и, весьма фамильярно похлопав пассажирку по плечу, он многозначительно произнес: «Ну вот вы и добрались, дорогуша».

Столь неожиданное проявление чувств обратило Лавинию в поспешное бегство.

Этому кварталу явно и несомненно требовалась церковь, особенно такая, как Табернакль. Нищета и пороки властвовали тут безраздельно. Совсем зеленые мальчишки, даже не подростки еще, шатались по улицам под хмельком или толклись у дверей питейных заведений. Девицы, простоволосые и растрепанные, горланили песни, по поводу и без повода разражаясь грубой бранью. Несчастные малыши играли в сточных канавах. А мужчины и женщины, в разной степени оборванные и опустившиеся, своим видом и поведением оскорбляли красоту ясного воскресного утра.

Церковь оказалась плотно забита людьми, которые толпились уже у входа, но благодаря рекомендательной записке, которой снабдила Лавинию одна из лондонских подруг, служитель провел американку внутрь и даже усадил на удобное место. По одну сторону от нее сидела потрепанная Магдалина, по другую расположился параличный старик. Ливи огляделась. Помещение было огромным, с двумя галереями, одна над другой, и парой возвышений, под кафедрой и за ней. Кафедра же располагалась на таком уровне, чтобы проповедника хорошо видел и слышал каждый присутствующий.

Скамьи, проходы, ступеньки, дверные проемы были заполнены крайне пестрой паствой всех цветов кожи, всех возрастов, с более или менее заметной печатью бедности и греха на лицах. Они то пели, то разражались одобрительными криками, когда в проповеди им что-то особенно нравилось, и с интересом ловили простые, но пылкие слова человека, который собрал под крышей своего храма это стадо заблудших овец, вызвавшись стать их преданным пастырем.

Многие знают, как мистер Сперджен выглядит на портретах, за кафедрой же он показался Лавинии похожим на Лютера. Полный, с квадратным багровым лицом, как у преподобного Тейлора[58].

Взгляд острый. Манеры решительные и одновременно величественные.

Проповедь он посвятил «маленьким искушениям», иллюстрируя свои постулаты реальными примерами из жизни некоторых прихожан и называя их имена. Паства, похоже, совершенно против такого не возражала. Больше того, своеобразный этот подход встречал у нее сочувствие.

Пастор не пользовался никакими записями и скорее вел с паствой доверительный разговор, нежели проповедовал. Часто склонялся с кафедры, приближая лицо к толпе, убеждал, вступал в споры. Пылко молился. С явным удовольствием пел. Освежающий и эффектный контраст с картинными ритуалами европейской высокой церкви[59] и сонного унитаризма на родине Лавинии.

Время от времени проповедник отвлекался от темы, чтобы крайне непосредственным образом дать указание кому-то из прихожан. Например, вызывая улыбки у новичков, говорил: «Миссис Фолкен, не лучше ли вам отвести этого ребенка в прихожую? Мы явно его утомили», или «Друзья мои, пройдите сюда, здесь достаточно места», а еще «Меннинг! Откройте скорее окна! Здесь уже совершенно нечем дышать!».

Когда церковь внезапно прорезал истошный крик, мистер Сперджен умолк на мгновение, но лишь для того, чтобы тут же спокойным, доброжелательным тоном произнести: «Не беспокойтесь, братья и сестры мои. У одной из наших сестер случаются иногда припадки». И он невозмутимо продолжил проповедь.

В течение двух часов проповедник умудрялся, несмотря на жару, духоту, скученность и прочие досадные помехи, владеть вниманием огромного множества людей, а под конец проповеди отечески их напутствовал: «Постарайтесь не забывать услышанного сегодня в течение всей недели. Мне хотелось бы убедиться, когда мы увидимся снова, что я говорил с вами не напрасно».

Затем он огласил часы встреч на каждый день недели, и Лавинию поразило, что матерям предоставлялась возможность видеться с ним, как только у них возникнет нужда обсудить вопросы обучения и воспитания своих чад. Не жалел явно сил и времени мистер Сперджен для своей паствы. И Лавинии стало ясно: каких бы человек этот ни придерживался богословских воззрений, был он хорошим христианином, возлюбившим ближнего превыше себя самого и готовым к любой работе.

– Эта церковь мне нравится больше всех остальных, которые я до сих пор видела, где лучшие места отведены респектабельным прихожанам, а прочим и тесного уголка не выделено, – возвратясь домой, объявила Лавиния. – Прихожане Сперджена для меня были самым лучшим доказательством действенности его проповеди. Магдалина рыдала так, будто плачет само ее сердце. Убеждена: часть грехов своих она слезами этими смыла. У немощного старика был такой вид, будто ему вручили волшебный посох, который позволит тверже ступать по жизненной стезе. Заблудшие души вокруг меня, похоже, хотя бы на время избавились от гнетущего ощущения безнадежности и поверили, что тоже угодны Отцу Небесному. Это меня вдохновило гораздо сильнее, чем проповеди всех лондонских епископов вкупе с красивой праздничной службой в соборе Святого Петра. Словом, очень удачным вышел сегодня поход, несмотря на дерзкую фамильярность зардевшегося кондуктора.

Кроме этого похода, настроившего Лавинию на серьезный лад, выпала на ее долю и очень веселая экспедиция. Один милый профессор осведомился у нее как-то, что или кого она больше всего хотела бы увидеть в Лондоне.

– Дом бессмертной Сары Гэмп[60], – стиснув от волнения руки, выпалила Ливи. – Я поклялась посетить его, если когда-нибудь снова попаду в Лондон, потому что раньше не удалось. Помогите же мне исполнить клятву!

– Извольте, – пылко откликнулся профессор, и Лавиния, больше не тратя попусту слов, нацепила дождевик.

На улице лило вовсю, и эта парочка энтузиастов, наверное, вызывала изрядное недоумение у редких прохожих своим довольным и целеустремленным видом. А они знай себе шагали вперед. По пути им встретилось немало старых друзей и знаменитых мест. Майор Бэгсток и кузен Феникс уставились на них из окна клуба. Кеб Тигга Монтегю пронесся мимо по Риджент-стрит и выглядел даже шикарнее прежнего. Братья Черибл, розовощекие, улыбающиеся, держась за руки, спешили к Сити, не забывая походя одаривать полупенсами каждого попавшегося им на пути нищего. Семья Уилкинса Микобера ехала на омнибусе, вероятно сопровождая этого неисправимого оптимиста в долговую тюрьму.

На одной из овеянных атмосферой мрачного благородства улиц Лавиния и ее спутник остановились, тут же приметив в ряду мрачно-респектабельных домов именно тот, где, как они были совершенно уверены, до сих пор жил мистер Домби.

Тут не требовалось никаких дверных табличек, которых и не было. Главное, что косматый пес лежал на пороге, а в открытом окне наверху подрагивала на ветру занавеска. Пес во сне рычал, а комната наверху выдавала присутствие юного Поля, ожидавшего, когда стена покроется солнечными бликами, словно золотой водой. Преданная сестра Флоренс пела ему. А няня Сьюзен Ниппер перестала фыркать и подмигивать в кладовке и за дверью из-за экономки миссис Пипчинс.

Добравшись до более бедной части города, Лавиния и профессор повстречали героев «Рождественских повестей»: крошку Тима, который постукивал на ходу своим костылем, Тоби Века, вывернувшего навстречу им из-за угла продуваемой всеми ветрами улицы, а затем играющих в грязи маленьких Тетерби.

– Давайте теперь спустимся вниз по этой улице и глянем на Сент-Джайлс, худшую часть Лондона, – предложил профессор.

И в следующие пять минут Лавинии довелось столкнуться с таким морем невзгод, что у нее потом до конца дня щемило сердце.

Полицейский при виде Лавинии и профессора вызвался сопровождать их, сказав, что без охраны им здесь будет небезопасно. В этом квартале, всего в двух шагах от одной из больших центральных улиц, властвовали порок, нищета, грязь и страдание. Эльзасия[61] и впрямь была не лучшим местом для людей почтенных. Зато профессор и его спутница увидели много знакомых фантомов. Бедного подметальщика улиц Джо, маленького Оливера Твиста за руку с Нэнси, голова которой была покрыта шалью, а под глазом темнел синяк. Билл Сайкс с самым что ни на есть злодейским видом толокся у задней двери одного из домов. Лукавый плут Доджер следовал за Лавинией и профессором, выжидая момента, когда сможет незаметно обчистить карманы двух забредших сюда простофиль.

Когда эти образы им наскучили, они двинулись по Хай-Холборну, пока не дошли до Кингсгейт-стрит, которую Диккенс описал до того точно, словно, бродя по ней, делал заметки в блокноте. Им сразу бросился в глаза этот дом. Дом Сары Гэмп. Птичья лавка. Над ней два грязных окна. Клетчатые шторы задернуты, но за ними наверняка отыщутся бездонные короба, пара деревянных башмаков, зеленый зонтик и портрет миссис Харрис. Все это выглядело таким реальным, что Лавиния и профессор ожидали вот-вот увидеть краснолицую, шмыгающую носом особу и услыхать сонный голос: «Будь проклят этот колокольчик! Я уже иду. И не говорите мне, что это миссис Уилкинс и даже подушечка для булавок не подготовлена».

Пока Ливи любовалась домом, сетуя лишь, что на дверной табличке значится фамилия какого-то Пендергаста, а не Свидлпайпа, модного парикмахера и любителя птиц, у которого квартировала миссис Гэмп, профессор вдруг обратился любезно с вопросом к шедшей мимо женщине:

– Вы не подскажете, где здесь найти миссис Гэмп?

– А чем она занимается? – поинтересовалась женщина.

– Она медсестра, – ответил профессор.

– Такая маленькая и полная? – последовал уточняющий вопрос.

– Определенно. К тому же и старая, – без тени улыбки на невинном лице внес еще одну поправку спутник Ливи.

– Она живет в доме номер пять, за углом, – не заставил себя ждать неожиданно четкий ответ.

Ошеломленная Ливи обменялась с профессором веселыми взглядами и уже приготовилась поспешить на свидание с незабываемой Сарой, когда местная жительница прокричала им вслед:

– Полагаю только, фамилия этой сестры не Гэмп, а Бритиэн. Но лучше бы вам у нее самой уточнить.

Пробормотав слова благодарности, наша парочка под прикрытием зонтиков юркнула за угол и там уже, к великому изумлению прохожих, вволю нахохоталась.

Следующим пунктом паломничества по диккенсовским местам стал Фёрнивал-инн, где в арендуемых некогда начинающим писателем комнатах, разнесенных на три этажа, родился «Пиквикский клуб». Там экскурсантам особенно повезло. Носильщик, сосед Диккенса по дому, оказался жив и обитал на прежнем месте. Как же загорелся этот скрюченный высокий старик от воспоминаний о красивом молодом человеке, которого миру еще только предстояло узнать.

Услышав, что Диккенс читал носильщику вслух «Посмертные записки Пиквикского клуба», главу за главой, по мере их написания, профессор с сияющим взором, способным растопить даже сердце нортумберлендского льва, имейся оно у каменного истукана, поинтересовался:

– Думали ли вы тогда, в тысяча восемьсот тридцать четвертом году, что книга эта станет знаменитой?

– О да. Конечно, сэр. Уверен был: все пойдет хорошо. Книга его меня так смешила. Сам-то он в ней еще сомневался. Но я завсегда распознаю хорошую вещь, коли мне ее показали.

И старик кивнул с такой важностью, будто именно его мнение обеспечило славу великому «Пиквикскому клубу».

– Здесь он жил, когда женился на мисс Хогарт, – продолжил старик. – Если хотите, можете осмотреть комнаты, – проявил он любезность, после того как ладони его коснулся протянутый профессором шестипенсовик.

По стертым ступеням визитеры поднялись наверх. Дверь комнаты оказалась заперта. Они благоговейно потрогали бронзовую ручку, прочли на металлическом прямоугольнике имя «Эд Пэк» и вытерли ноги об очень грязный коврик, который лежал у порога. Со стороны это, вероятно, выглядело довольно смешно, но поклонение кумирам не самое худшее из современных безумств. И не особенный грех проявить немного сентиментальности на темной лестнице по отношению к человеку, чьи персонажи вызывают восторг, сочувствие и улыбки у целого мира.

Затем они отправились в «Голову сарацина», где останавливался мерзкий хозяин йоркширской школы Сквирс, когда приезжал за новыми учениками. Время, похоже, было не властно над этим местом. Оно оставалось таким же, как описал его Диккенс в «Николасе Никльби». Снаружи тянулась деревянная галерея, куда выходили горничные, встречая и провожая кареты. И арка, через которую стылым утром проехал несчастный Николас, была тут как тут. И бар гостиницы, где Сквирс шпынял бедолаг-учеников, пока никто не видел, и одарял отечески ласковыми наставлениями на людях. Оголодавшие его жертвы прихлебывали из одной кружки и судорожно заглатывали куски хлеба с маслом.

Здесь у Ливи возникло искушение унести на память висевшую за дверью оловянную пивную кружку, но, опасаясь косого взгляда Сквирса, она прихватила лишь грязный камушек.

После гостиницы они с профессором заглянули в лондонский Темпл, это средоточие судебных иннов (юридических корпораций), и сад при нем. Фонтан не работал, но смотреть на него все равно было приятно, тем более что сквозь тучи словно бы нарочно прорезались вдруг солнечные лучи. Грела сердце мысль о том, что здесь, в Миддл-Темпл-холле, второго февраля 1602 года состоялось первое представление «Двенадцатой ночи» Шекспира. Тут к тому же росли белые розы Йорков и алые – Ланкастеров. На Иннер-Темпл-лейн жил доктор Джонсон. В Миддл-Темпле (в Бригкорте, дом два) – Оливер Голдсмит. Но в тот день события прошлого представлялись Лавинии и профессору куда менее реальными, чем сцены, происходившие здесь между Пенденнисом и Фанни или Джоном Уэстлоком и маленькой Рут Пинч[62]. Именно из-за них Ливи явилась туда и из-за них до сих пор отчетливо помнит этот вызолоченный солнцем островок зелени в сердце Лондона.

Паломничество завершилось захватывающим дух восхождением на Монумент[63], откуда открывался прекрасный вид на Лондон, а еще лучший – на пансион миссис Тоджерс. Ливия по наитию набрела на дом, где у окна во двор сидела Черри Пексниф, остроносая и сильно состарившаяся, а через двор шла встревоженного вида дама с корзиной в руке.

– Это миссис Тоджерс, – тут же произнес профессор. – И по-видимому, она до сих пор тревожится из-за того, что одинокий джентльмен съедает слишком много подливки.

Завершающим штрихом в этой картине представился им взъерошенный мальчишка, который чистил в подвальной кухне то ли ножи, то ли ботинки. И все адвокаты Лондона не убедили бы их, что это не кто иной, как юный Бейли, тот самый, что мыкался ежедневно в компании черных жуков и пыльных бутылок.

На вопрос профессора, где хотелось бы ей пообедать, Ливи – во имя достойного финала экскурсии – ответила: «Там, где нам подадут добрый пирог с рубцами и по кружке славного портера». На самом деле такая еда ей не слишком нравилась и была выбрана исключительно в знак уважения к вкусам бессмертных персонажей Диккенса.

Зайдя в харчевню и заказав обед, они оказались объектом пристального внимания тамошней публики. Лавиния после прогулки под дождем была вся забрызгана грязью, лицо ее раскраснелось от волнительной суеты, хождений по лестницам и восхищения увиденным, но в целом свете вы не сыскали бы старой девы счастливей ее. Ведь она вкушала пирог с рубцами не просто так, а в память о Сэмюэле Уэллере, а портер пила за здоровье Дика Свивеллера, подводя тем самым итог славного диккенсовского дня.

Можно было бы много всего рассказать о домашних развлечениях и повадках англичан, однако автор этого любопытного, как он надеется, повествования стоит за неприкосновенность частной жизни и содрогается от священного ужаса перед людьми, которые, злоупотребляя гостеприимством, вываливают перед широкой публикой то, что им доверили с глазу на глаз или в очень узком кругу. По сей причине за рамками книги останутся радости, которыми были отмечены прогулки трех путешественниц с известными поэтами, уютные пятичасовые чаи в знаменитых домах и беседы с людьми, чьи имена у всех на слуху.

Словом, добросердечная сдержанность подводит автора к завершению истории для двух из трех его героинь. Матильда решила остаться в Лондоне, дабы изучать живопись, проводить день за днем в Национальной галерее за копированием шедевров Тёрнера, а вечер за вечером – в обществе приятных джентльменов, которые с полным правом считались украшением пансиона, где совместно с ней обитали.

Аманда поспешила домой, к друзьям, планируя вместе с ними весело провести лето на зеленых лужайках полуострова Кейп-Код. Расставаться с ней двум попутчицам было ужасно грустно. И ничто, кроме уверенности в скорой встрече, не могло утешить Лавинию. Она ведь нашла в Аманде редчайшее сокровище, имя которому – близкий друг.

– Аддио, дорогая моя «бабуля»! Заботься как следует о своих дорогих костях и поскорее возвращайся домой, – сказала Аманда, стоя у черного входа в пансион, ожидая, когда спустят ее багаж.

– Да благословят тебя Небеса, дорогой мой опоссум! Я задержусь здесь совсем ненадолго, потому что длительной разлуки с тобой не переживу, – простонала Лавиния, цепляясь за улыбающееся свое сокровище, как цеплялся бы Диоген за честного человека, если бы поиски такового увенчались успехом. Лавинии повезло больше, чем античному философу. Правда, искала она друга-единомышленника много лет, пока тот не возник на ее горизонте в лице Аманды.

– Хватит сантиментов, девочки, – остановила Матильда, хотя у нее самой глаза были мокры от слез, когда обнимала она свою Мэнди, провожая до кеба.

– Рим и Рафаэль навсегда! – Это Амандино восклицание прозвучало как прощальный салют.

– Лондон и Тёрнер! – разразилась воинственным кличем Матильда.

– Бостон и Эмерсон! – всхлипывая, провозгласила Лавиния, верная своим душевным склонностям даже в глубоком расстройстве.

Три носовых платка, увлажненные слезами, приветственно взметнулись, кеб с милым египетским профилем за окном и маленьким тазом, погромыхивающим на крыше, исчез за углом, а сестры остались, чувствуя пустоту в сердце, которую не заполнить целой Европе.

Несколько недель спустя отбыла и Ливи. Оставить Матильду одну она не боялась. Американские девушки, если у них есть профессия и цель в жизни, вполне умеют разумно распоряжаться свободой.

Так закончилось путешествие американского трио. Год, насыщенный впечатлениями до того яркими, что многого никогда уже не забудешь. Они вплотную соприкоснулись с разнообразнейшей и величайшей культурой. А ведь именно это дает возможность счастливчикам, которым подобное дозволено, лучше понять как своих собратьев, так и самих себя.

И пусть очень многие предрекали Аманде, Лавинии и Матильде, что ничем хорошим не может для них закончиться столь далекая экспедиция без охраны и сопровождения, они убедительно доказали обратное.

Три молодые женщины, во многом не схожие, успешно пропутешествовали по воде и по суше целый долгий год без сколько-нибудь достойных упоминания потерь, несчастий, ссор и разочарований. А ведь на пути их случились две революции, война, наводнение и солнечное затмение.

Пусть же такой триумфальный исход послужит вдохновляющим примером их более робким соотечественницам, нерешительно переминающимся на берегу. Свяжите же, дорогие мои, свои шали в походные узелки – и смело в путь! Вам не нужно иной защиты, кроме собственной храбрости, иного наставника и руководителя, кроме собственного здравого смысла и остроумия янки. Обойдетесь и без переводчика, если американский ваш разум проявит немного усердия в изучении французского языка.

Прочь сомнения, дорогие будущие Аманды, Лавинии и Матильды! Разбейте свои копилки и постарайтесь потратить в них сбереженное не на парижские наряды, женевские украшения и римские реликвии, а на нечто гораздо более ценное. Возвращайтесь не с набитыми битком чемоданами, а с головами, полными новых прекрасных идей, сердцами, открытыми для сочувствия целому миру, руками, готовыми к великим свершениям, которые посылает Бог человечеству, и душами, напитанными чудесами искусства и природы.

Оставьте скуку, уныние, слабость и легкомыслие среди руин Старого Света и поторопитесь домой, в Новый Свет, со своим узелком из шали, в который увязаны культура и созидательная энергия, необходимые американкам, чтобы стать самыми храбрыми, яркими, счастливыми и привлекательными женщинами на земле.

Малышу был год, когда мама назвала его, пухлого, розового, с прелестными ямочками на щеках, Купидоном, и чем старше он становился, тем яснее делалось, до чего ему подходит такое имя.

Этот хорошенький мальчик всех любил, и все любили его, и как-то так он действовал на окружающих, что они и друг друга любили. Ну, бог любви, да и только.

И каким же милым он выглядел, когда однажды днем скакал вверх-вниз по ступенькам крыльца, ожидая приезда кузины. Крылья, набедренную повязку, лук и стрелы ему, сообразно предрассудкам современного общества, заменяла одежда, значительно превосходившая великолепием древнее купидонское облачение. Изящные туфельки с пряжками, фиолетовые чулки, черные бархатные панталончики, курточка с кружевным воротничком и золотистые волосы, короткие спереди и пышными локонами ниспадающие сзади до плеч, придавали ему сходство с образцовыми кавалерами, каких можно увидеть на старинных картинках.

Был он немного тщеславен, и это неудивительно. Ведь его миловидностью восхищался едва ли не каждый, и каждое зеркало, в которое он смотрел, отражало румяное лицо с большими глазами, изящно очерченным ртом, белоснежными зубами, точеным носом, подбородком с ямочкой, да вдобавок еще увенчанное пышными золотыми кудрями.

Да, Купидон был тщеславен. И в ожидании девочки, которая приходилась ему кузиной, старался не просто скакать вверх-вниз по ступенькам, а делать это с большим изяществом. Ставя ноги в любимых туфельках как балетный танцор, отрабатывая самые изысканные поклоны и время от времени проверяя на ощупь, достаточно ли рельефна очаровательная ямочка на подбородке.

Лицо его то и дело озаряла любезнейшая улыбка. Он живо представлял себе, как нежно, но очень радушно обнимет кузину, а она обрадуется и удивится этому, потому что подобным его приветствиям обязательно удивлялись и радовались все, кто ценил такие проявления нежности.

Купидон решил, что полюбит Чак-Чак (так звали кузину) всей душой. Ведь она приходится ему кузиной, и потом, если он правильно понял папу, с ней, наверное, будет интересно. Никогда не знаешь, сказал папа, какой она окажется. Ну, прямо как этот самый чак-чак. Кусочки его всегда такие неровные. То крупный и сладкий тебе попадется, а то маленький, кривой, да еще с горьким орешком внутри, от которого в горле защипет.

Вот такая же и она. То дружба с ней сладка, как мед, то обрежешься об острый ее язычок.

«Я знаю: она мне понравится. И я, конечно, тоже понравлюсь ей, потому что всем нравлюсь», – подумал Купидон, с гордостью молодого павлина любуясь своими ножками в лиловых чулках.

Тут наконец на улице показался экипаж и, поравнявшись с их домом, остановился у подножия лестницы. Из него выскочили высокий смуглый мужчина, маленькая бледная женщина и девочка, которая так стремительно умчалась к пруду, что никто не успел ее разглядеть толком.

Мамы с папами принялись целоваться, пожимать друг другу руки. Купидон тоже получил от них щедрую дань восторгов и поцелуев, но на сей раз, вопреки обыкновению, ею не наслаждался, потому что спешил. Кузина-то сбежала, и ему не терпелось до нее добраться.

Едва тетя Сьюзен его отпустила, он со всех ног побежал к пруду, пыхтя от усердия и горя самыми лучшими намерениями. Он ведь был очень гостеприимным юным созданием и старался по мере сил не уронить чести своего дома как истинный маленький джентльмен.

Девочка в коричневом льняном платье и высоких запыленных ботинках выглядела порядком растрепанной, хотя черные волосы ее и были схвачены алой ленточкой, завязанной большим бантом. Стоя на берегу пруда, она швырялась гравием в лебедей, а величавые птицы гневно топорщили перья.

Обхватившие девочку две бархатные руки застали ее врасплох. Она обернулась. На нее радостно взирал розовощекий мальчик, изготовив губы для поцелуя. Глаза Чак-Чак яростно засверкали, смуглое личико стало таким же красным, как ее лента, и она с пронзительным воплем попыталась отпихнуть мальчика.

– Не бойся, – быстро проговорил тот. – Я Купидон и просто обязан тебя полюбить. Я люблю всех, кто приезжает к нам в гости. И ты мне очень нравишься.

Покончив с этой утешительной речью, он вновь заключил кузину в бархатные объятия и несколько раз поцеловал, правда из-за ее упорного сопротивления поцелуи пришлись в нос, подбородок, макушку и ухо. Ведь, вознамерившись кого-то поцеловать, меры Купидон не знал.

Месть разъяренной Чак-Чак последовала незамедлительно. Высвободив руку, в которой был зажат очередной запас гравия для лебедей, она угостила им наглеца за попытку без спросу к ней лезть с поцелуями.

Бедняга Купидон, ослепленный, с сердцем, разбитым таким жестоким откликом на горячий прием, отпрянул в сторону. Глаза саднило от пыли. Он принялся их протирать.

– Ну как? Больно? – спросила свирепо девочка.

– Ужасно, – простонал он.

– Тогда я рада.

– Значит, я тебе не понравился?

– Я тебя ненавижу.

– Но почему?

– Терпеть не могу, когда меня обнимают и целуют. И никому, кроме мамы, такого не позволяю. Вот так!

– Но я ведь твой кузен, и ты должна меня любить. – И Купидон воззрился на нее одним с трудом открывшимся и покрасневшим глазом, с носа его упала большая слеза.

– Я об этом подумаю, но мне не нравятся мальчики-плаксы, – отрезала жестокосердая девица.

– В слезах моих виновата ты, но я прощаю тебя, – сказал Купидон, великодушно протягивая ей руку для дружеского пожатия.

Чак-Чак отпрянула от его руки, как вспугнутый олененок, и рванула в сторону дома, распевая на бегу:

К тому времени, как Купидон, с красными глазами, в совершенно расстроенных чувствах, возвратился от пруда, все уже сидели за столом. Чак-Чак, устроившись на коленях своего папы, уписывала торт, а взрослые разговаривали. Девочка успела рассказать, как встретилась с Купидоном, и теперь, оказавшись под защитой обнимавшей ее отцовской руки, снизошла до улыбки побежденному противнику.

Купидон, подойдя к маме, на одном дыхании поделился с ней шепотом своим горем, затем уселся у ее ног на подушечке и вскоре утешился двойным удовольствием от поедания макарун и обмена улыбками с Чак-Чак через разделявшее их пространство каминного коврика.

– Полагаю, забавно будет понаблюдать за развитием этой дружбы. Может, мы даже на их примере чему-то сами научимся, – сказал папа Купидона. Человек по натуре тихий, он очень любил детей и относился с большим интересом к тому, что с ними происходило.

– А я полагаю, вашему молодому человеку нелегко будет приручить нашу юную даму. Взгляды ее мамы очень своеобразны. Она воспитывает Чак-Чак в духе новых веяний, внушая ей презрение к нарядам и всему, что считает легкомысленным. Стойкая и независимая, девочка должна быть выше таких мелочей, как ведение домашнего хозяйства и прочие женские доблести, которые прежде считались очаровательными.

Говоря это, папа Чак-Чак поглядывал то на дочь в уродливом коричневом платье и грубых ботинках, с копной неухоженных волос, подвязанных лентой самым нелепым образом, то на жену, нарочито просто одетую, с тугим пучком на затылке. Решительно поджатый рот этой дамы, ее саркастический нос и беспокойный взгляд предупреждали, что она готова поймать любого на малейшей ошибке и тут же затеять с ним спор.

– Вечно ты, Джордж, искажаешь мои взгляды и принципы. Сколько ни объясняй тебе, сколько ни возражай, толку нет. Нас воспитывали как рабынь мужчин, так пусть хоть дочери наши не позволят до такой степени подавлять себя, – решительно проговорила Сьюзен.

– Ну же, Чак-Чак, покажи нам, как ты собираешься отстаивать независимость своего пола и добиваться победы над нашим? Обозначь свои принципы. Кто голосует за избирательное право для женщин? – спросил, задорно блеснув глазами, Джордж.

Рука Сьюзен тут же взметнулась вверх, следом за матерью то же самое сделала, позабавив всех, и Чак-Чак. А затем, окончательно ошеломив присутствующих, девочка разразилась пламенной речью.

Голос ее звучал совершенно по-детски, но тем забавнее в ее устах звучали сложные длинные слова, выговаривая которые она воинственно мотала бантом.

– Это наша платформа! Свобода слова! Свобода любви! Долой рабство! Свобода всего! Забирательные права женщинам навсегда! – топнув ногой, заключила она.

Даже Сьюзен рассмешил этот пламенный взрыв такой силы и страсти, что рухнуть вниз носом ораторше помешала лишь сильная рука отца.

Купидон, слыша смех остальных, тоже начал смеяться, а потом, оглядев полными удивления и оттого еще более круглыми глазами маму, спросил:

– Что все это значит?

– Мы просто забавляемся, дорогой.

– Не следовало бы тебе уходить от ответа, Эллен. Довела бы лучше до его сведения эту великую идею, чтобы он, повзрослев, был готов к участию в праведной борьбе, не в пример своим предшественникам. – И Сьюзен сурово покосилась на мужа, ласково гладившего по голове дочку, которая, сидя у него на коленях, вид имела такой счастливый, что нетрудно было понять, кого она любит больше всех на свете.

– Я не хочу омрачать детство мальчика спорами, которые выходят за рамки его понимания, – ответила Эллен. – Гораздо важнее, мне кажется, чтобы он вырос таким же добрым и справедливым, как его отец. Тогда, уверена, ни одна женщина от него не пострадает, – добавила она и улыбнулась мужу, который кивнул, и было видно, как хорошо эти двое понимают друг друга.

– Мы никогда не сходились во мнениях и никогда не сойдемся, так что больше по этому поводу я ничего не скажу. Но вы скоро сами увидите, как хорошо моя девочка повлияет на характер вашего мальчика, которого вы избаловали и заласкали сверх всякой меры, испортив избытком нежности, – закрыла дискуссию Сьюзен.

И пошли дни за днями. Старшее поколение наблюдало за отношениями двух юных душ, с большим интересом приглядываясь к перипетиям романа в детской.

Первым делом Чак-Чак прошлась по Купидону своими тяжелыми подкованными ботинками и, можно сказать, почти втоптала его в землю. Он, однако, стерпел. В первую очередь – из стремления ей понравиться, а во вторую – из-за того, что приучен был вежливо обходиться с гостями. Но всему существует предел. Не получая награды за свое стоическое долготерпение, Купидон оказался в итоге близок к бунту, которому помешали только поддержка и утешения мамы.

Чак-Чак умудрялась мигом подметить в людях малейшие недостатки, затем с пугающей откровенностью объявляла им о результатах своих наблюдений. Купидон испытал на себе это в полной мере, и жизнь, недавно еще такая прекрасная, казалась ему тяжким бременем, пока его не осенило: мучительницу можно обезоружить, исправив свои недостатки.

– Мой папа назвал тебя глупым франтом. Такой ты и есть, – объявила ему однажды в очередном остром приступе критицизма Чак-Чак.

– А что такое «глупый франт»? – озадачило новое обвинение Купидона.

– Я спросила у папы, и он мне ответил, что это значит «самовлюбленный тип». А ты самовлюбленный. Вот.

– «Самовлюбленный»? – уставился на нее с задумчивым видом Купидон, пытаясь осмыслить выпад.

– Конечно, – тем временем продолжала она. – Ты ведь с ума сходишь по своим волосам, бархатным костюмчикам и ямочке на подбородке. Случая не упускаешь полюбоваться на себя в зеркале, все время щупаешь свою безобразную впадину на подбородке и постоянно причесываешься.

Бедный Купидон от стыда стал пунцовым и немедленно повернулся спиной к зеркалу.

– А мама моя говорит: «Будь он моим сыном, срезала бы ему локоны, одела в простой костюм, а ямочку на подбородке заклеила пластырем, чтобы он и думать о ней забыл», – нанесла последний удар юная обвинительница.

Она ожидала в ответ взрыва горя и гнева, но, к ее изумлению, Купидон, не проронив ни слова, вышел из комнаты.

Эллен писала письмо.

– Мама, я и правда тщеславный? – подойдя к ней, с искренней прямотой осведомился Купидон.

– Боюсь, дорогой мой, отчасти так и есть, – продолжая писать, проговорила она.

И тогда Купидон, грустный, но одновременно решительный, вернулся к Чак-Чак, неся в одной руке ножницы, а в другой – пластырь.

– Можешь обрезать мне волосы, если хочешь. Я больше не собираюсь быть глупым франтом. – И он в порыве самоотверженного героизма протянул ей роковые ножницы.

Чак-Чак сперва поразилась, однако мгновенье спустя сочла идею обстричь эту кроткую овцу настолько соблазнительной, что немедленно приступила к делу. И золотые пряди одна за другой стали падать на пол, пока голова Купидона не приобрела такой вид, будто ее обгрызли крысы.

– Теперь я тебе больше нравлюсь? – спросил он, глядя в ее глаза, как в единственное оставшееся на свете зеркало.

– Да, больше. – Так одобрительно она никогда еще на него не смотрела. – Ты теперь не похож на девочку, а мальчики, которые похожи на девочек, отвратительны.

Он мог ответить, что девочки, которые похожи на мальчиков, не лучше, но был джентльменом. Поэтому лишь улыбнулся и подставил ей подбородок для устранения оскорбительной, на ее взгляд, ямочки, которую она тут же заклеила, отрезав кусочек черного пластыря.

– И бархатную свою одежду никогда больше не стану носить, если только мама меня не заставит. Но она вряд ли будет меня заставлять, после того как я ей все объясню. Ей ведь нравится, если я исправляю свои недостатки, – сказал Купидон, когда процедура очищения от грехов подошла к концу.

И даже Чак-Чак оказалась растрогана очаровательным мужеством, с которым он перенес экзекуцию.

Наступило время обеда. Купидон предстал перед компанией взрослых, и шум поднялся великий. Но причина столь разительных перемен быстро прояснилась, и тогда Сьюзен, очень довольная, провозгласила:

– Видишь, Эллен, сколь плодотворно спартанское воспитание моей девочки и как превосходно она влияет на вашего женоподобного мальчика.

Дядя Джордж от души рассмеялся, но что-то при этом тихонечко прошептал на ухо дочери, отчего та бросила на свою жертву покаянный взгляд. А папа Купидона, с улыбкой пожав сыну руку, сказал:

– Все-таки я, пожалуй, горжусь своим глупым франтом.

Мама Купидона скорбела об утрате волос своего маленького Авессалома[64], и проделка Чак-Чак казалась ей непростительной, но сын с величавой серьезностью, заставлявшей забыть даже о кусочке пластыря, комично черневшем на его подбородке, сказал:

– Знаешь, мама, я был самовлюбленным, но больше не буду. И тебе надо радоваться. Меня ведь ты любишь больше, чем мои волосы, правда?

Эллен, крепко прижав к себе его голову, поцеловала скрытую пластырем ямочку. Состриженные с Купидона кудри она, без единого слова упрека, собрала и спрятала, потому что все же их очень любила. Но сына любила действительно больше, и он, безобразно остриженный, одетый в серый костюмчик из грубой ткани, благодаря принесенным жертвам стал ей дороже прежнего.

Чак-Чак, изменив облик своего раба, прониклась к нему расположением, как к существу, которое хоть и принадлежит к полу более низкому, нежели ее собственный, но заслуживает за покладистость определенного снисхождения.

Верный Купидон ее обожал. Чувств его она не разделяла, не одобряла и не давала малейших надежд на взаимность. Только вот властолюбие ее, обретя под собой столь благодатную почву, росло, и не потребовалось много времени, чтобы изобрести для мальчика новое, весьма опасное испытание.

– Ты трусишка, – заявила она однажды, когда дети играли в конюшне и Купидон постарался избежать удара копытом от коня, которого дразнила Чак-Чак.

– Вовсе нет, – возразил Купидон. – Просто не хочу, чтобы мне стало больно. И Билли дразнить считаю неправильным. Поэтому тыкать в него мотыгой отказываюсь.

– Зато нет ничего неправильного в том, чтобы крутить эту вот штуку, – мигом переключилась с коня на приспособление для рубки соломы Чак-Чак. – Спорим, тебе слабо положить палец на колесо с ножами, чтобы я потом его чуточку повернула?

– А зачем? – спросил Купидон, возражавший против любых способов причинения боли.

– В доказательство того, что ты не трусишка. Но ты именно такой и есть. А вот я нет! – И она легонько прижала палец к лопасти приспособления.

– Я могу прижать и сильнее. – И Купидон засунул свой пухлый указательный палец между двумя колесами.

Чак-Чак собиралась легонько крутануть рукоятку, но дала маху, и острые ножи, обрушившись на Купидонов палец, раздробили его. Брызнула кровь. Чак-Чак замерла от ужаса. Купидон с криком боли крутанул ручку в обратную сторону и, освободив пострадавший палец, неверной походкой направился к маме.

– Она этого не хотела, – из последних сил пролепетал мальчик.

Тут губы его побелели, взгляд сделался мутен, и он свалился безжизненной кучкой у ног матери.

Спешно вызвали доктора. Тот примчался, осмотрел рану, покачал головой, а потом извлек из саквояжа набор столь ужасающих инструментов, что даже бесстрашная Сьюзен предпочла отвернуться. Наконец рука Купидона была забинтована, но доктор не брался с уверенностью утверждать, станет ли она снова такой же целой и сильной, как прежде.

Чак-Чак, бледная и неподвижная, все это время провела подле раненого, а когда он заснул на коленях у мамы, кинулась на диван и рыдала, не находя утешения, пока не пришел ее папа.

О чем говорила она с этим загадочным человеком, никто не узнал, но, когда во время пятичасового чая Купидона уложили на диван, кузина жалобно попросила разрешения покормить его.

Раненый герой с рукою на перевязи снизошел до ее мольбы, и она, помогая ему справиться с едой и питьем, была до того терпелива, внимательна и нежна, что папа ее прошептал Эллен:

– Ну, похоже, мне еще есть на что надеяться. Не все женское в ней уничтожено новомодным воспитанием.

Сколько раз прежде просил Купидон разрешения у Чак-Чак поцеловать ее, желая спокойной ночи, – все было тщетно. Каково же было потрясение бедолаги в тот вечер, когда к лицу его опустился вдруг красный бант и кузина, запечатлев на щеке своей жертвы покаянный поцелуй, тихо произнесла:

– Я действительно не хотела, чтобы с тобой такое случилось, Купи.

– Просто возьми обратно слова про трусишку, и плевал я тогда на разнесенный палец, – вцепился в нее здоровой рукой мученик, не собираясь отпускать, пока не получит ответ.

И она взяла слова обратно, а потом думала об этом весь вечер, и весь следующий день, и еще много последовавших за ними дней и вечеров. И каждое утро, когда приходил доктор перевязать «разнесенный палец», она настаивала на своем присутствии рядом, как своего рода наказании. Заставляла себя наблюдать без дрожи за работой хирургических инструментов. Бегала за теплой водой. Упрашивала, чтобы ей разрешили нанести мазь на рану. Держала наготове пузырек с нюхательной солью. Подбирала обрезки бинтов. И эти преданные, самоотверженные труды послужили ей уроками куда более полезными, чем бесконечные лекции матери. Ведь Купидон своим поведением дал ей почувствовать разницу между бездумным риском «на слабо», что приводит к одним неприятностям, и подлинным мужеством, которое помогает стойко переносить боль.

Каждое утро разыгрывалась одна и та же сцена. Чак-Чак ожидала доктора, затем, объявив о его приходе, расставляла по местам баночку с бальзамом, бинт, таз и наконец с нежностью в голосе окликала Купидона, читавшего книжку.

Мальчик стоически занимал место рядом с доктором, отдав свою бедную руку для десятиминутной экзекуции при помощи маленьких пинцетов, ножниц, каустика и ванночек. И все это он переносил без единой жалобы, стонов или слез. Лишь когда становилось особенно больно, отворачивался, и губы его белели, а на лбу выступала испарина.

Когда доктор наконец завершал процедуру, Купидон на мгновение, ослабевший и неподвижный, прижимался к маме. Чак-Чак, стиснув ладони, издавала шумный вздох, в котором сочувствие мешалось с восхищением. Потом Купидон открывал глаза, говорил: «Было не очень больно», и тогда девочка, надев ему на руку перевязь, устремлялась вперед, чтобы взбить и поправить для него подушки, а затем поднести стакан разбавленного вина, который ему был прописан доктором. Так хлопотала она, пока он окончательно не приходил в себя, а затем устраивалась рядом с ним и щипала корпию из конопляного холста, пока раненый читал ей вслух какую-нибудь из своих любимых книг.

– Хороший урок хирургии и ухода за больными. Отправлю ее обязательно изучать медицину, если она в дальнейшем проявит к этому хоть какой-нибудь интерес, – объявила Сьюзен.

– Хороший урок настоящего мужества. И я рад, что он ей преподан так рано, – улыбнулся Джордж, который теперь называл Купидона уже не глупым франтом, а славным парнем.

– Хороший урок любви и самоотверженности, который рано или поздно должна постичь каждая настоящая женщина, – сказала Эллен.

– Хороший урок терпения и стойкости, который оба сейчас постигают, учась принимать как до́лжно и радости жизни, и горести, – тихо проговорил папа Купидона, которому даже самая замечательная книга не смогла бы доставить большего удовольствия, чем происходящее изо дня в день с детьми.

Палец у Купидона мало-помалу заживал и даже, к всеобщему удивлению, оказался несильно изуродован, что мальчик ставил в заслугу Чак-Чак, которая так хорошо умела щипать корпию и накладывать мазь.

Чак-Чак, тронутая мужеством, с которым Купидон переносил боль, и решительным отказом обвинять ее в своем несчастье, питала к нему все более нежные чувства и наконец однажды призналась, что любит его. Купидон воспарил душой на немыслимые высоты. И тогда она предложила поиграть в семью. Они переберутся вдвоем на остров посреди пруда и станут все лето жить там, в домике для лебедей, как только Купидон до конца поправится.

Счастливый возлюбленный уже вовсю предвкушал близкое семейное счастье в лебедином домике и даже делился своими надеждами с мамой и папой, когда возлюбленная внезапно спустила его с небес на землю:

– Мы не можем создать семью, пока у нас не будет достаточно денег и я не смогу покупать себе разные вещи. Моя мама именно так говорила одной своей знакомой.

– Но у нас ведь и так все будет, – принялся возражать Купидон. – Папа обещал дать немного мебели для нашего дома. Мама сказала, что разрешит нам брать с собой сколько угодно пирогов и чая с молоком. А я стану тебе самым хорошим и преданным мужем. Ну и зачем нам деньги? – спросил влюбленный Купидон, не сомневавшийся, что с милой рай и в шалаше, а верней, в лебедином домике.

– Нет, я не выйду замуж за бедняка. Вот так! – твердо возразила возлюбленная.

– Что ж, посмотрю, сколько у меня денег в копилке, хотя, мне кажется, я тебе должен быть дорог без денег. – И Купидон, вздохнув, отправился проверять состояние своих финансов, переживая примерно то же, что и взрослый мужчина, который готовится к свадьбе.

С финансами у него, увы, дело обстояло далеко не блестяще. Карманные деньги он привык тратить тотчас же, как их выдавали, осыпая с королевской расточительностью подарками свою возлюбленную.

Пробив дырку в фарфоровой копилке, он высыпал и пересчитал ее содержимое. Сплошное расстройство. Семьдесят пять центов, да еще пуговица, которую он однажды просто так опустил в копилку.

Чтобы завоевать даму сердца, Купидон мог пойти на любую жертву. И он продал свою живность, которую составляли хромая курица, кролик и отборная коллекция гусениц. Цену ему предложили хорошую. Но при всей выгоде сделка принесла лишь пару долларов.

Он отправился по друзьям, у которых выклянчивал взаймы небольшие суммы, не называя – из опасения насмешек – истинной причины своей нужды, но так искренне и красиво сетуя на временное безденежье, что никто не мог ему отказать.

Порядком понервничав и исчерпав все ресурсы, Купидон обнаружил себя обладателем трех долларов. Сумма ему показалась огромной, но как же он был наивен!

Три доллара у него составились из блестящих монеток. Убрав их в новый красный кошелек, он с вполне объяснимой гордостью сложил его к ногам возлюбленной. Увы, труд любви оказался напрасен! Жестокая дева одним махом разбила его надежды.

– Это даже не половина необходимого, – холодно произнесла она. – Нам нужны самое меньшее десять долларов. И не рассчитывай ни на что, пока не добудешь их.

– О Чак-Чак! Но я же ведь так старался. Давай сделаем вид, будто собранного нам достаточно, – умолял Купидон.

– Нет, не хочу! Да и домик для лебедей мне не слишком нравится. Он старый. И ты не такой красивый, как раньше.

– Но ведь это ты захотела состричь мне волосы, а теперь упрекаешь тем, что я некрасивый! – горестно возопил юный влюбленный, глубоко раненный подобной несправедливостью.

Но на Чак-Чак накатило строптивое настроение, и, оставаясь глуха к уговорам его и мольбам, она с равнодушным видом легонько раскачивалась в кресле-качалке.

– Тогда я найду какой-нибудь способ добыть еще денег, если ты подождешь. Ты ведь подождешь? – жалобно глянул на нее Купидон.

– Подумаю, – не стала связывать себя обещаниями она.

И вот, томясь от ужасной неопределенности, заставлявшей сердце его сжиматься в тревоге, Купидон решил сразиться с обстоятельствами. Как всегда, когда жизнь подвергала его испытаниям, он поведал о своих трудностях маме. Эллен, поняв немедленно, что ни смехом, ни разумными доводами сына с избранного пути не свернешь, ободрила его обещанием покупать по самой высокой цене все букетики, которые он соберет для нее в своем личном маленьком саду.

– Но я так очень не скоро скоплю десять долларов. Вдруг Чак-Чак, пока я зарабатываю, вообще передумает? И лето кончится. Станет холодно. Цветы исчезнут. Птицы улетят. И окажется, что ничего не осталось от красоты, среди которой мы собирались играть. До чего же тяжело ожидание… – И Купидон, воплощенное детское отчаяние, схватился за стриженую голову.

– Да, так и есть. И мне кажется, что Чак-Чак – очень вредная маленькая злючка, раз теряет попусту драгоценное время и не торопится насладиться грезами юной любви, а ждет, пока ты добудешь деньги. Можешь ей передать, что так сказал ее папа, – сочувственно произнес дядя Джордж, который многие из нынешних купидоновых терзаний познал в свое время на собственном опыте.

И Купидон передал его слова Чак-Чак, однако маленькая мадемуазель упорно капризничала, и чем больше ее уговаривали сдаться, тем тверже стояла на своем.

Купидон принял участь, ему уготованную, как настоящий мужчина. Он до изнеможения трудился в маленьком своем садике, поливая гвоздики, пропалывая клумбы с резедой и умоляя розы расцвести как можно быстрее и пышнее. Цветы для него теперь были залогом счастья, и он торопился не упустить его, пока еще длится лето.

«Бедный маленький влюбленный», – думала его мама, видя, как надрывается он, не щадя пострадавшей руки, на клумбах и грядках, как сияет его лицо, когда приносит он ей на продажу очередной букетик.

Добрая Эллен пыталась по мере сил смягчить характер Чак-Чак, обучая ее различным женским умениям, которые пригодятся ей в домике на острове. Ведь Сьюзен настолько поглощена была лекциями, отчетами и заботой об образовании чужих детей, что собственное ее чадо без присмотра совсем одичало.

В хорошем расположении духа девочку занятия с Эллен вполне увлекали, и она с удовольствием принялась подшивать скатерть для домика, где ей предстояло хозяйничать. Также она теперь время от времени подметала, вытирала пыль, а однажды даже сотворила некое варево, которое назвала «любимым пудингом Купидона», чтобы угощать им возлюбленного, когда наконец начнется их жизнь на пруду.

Но благие порывы быстро угасли. Скатерть осталась неподшитой, тряпка для пыли без дела валялась в углу, а куклы, полуодетые, были разбросаны где попало, и юная мама больше не обращала на них внимания.

Неизвестно, как долго длилось бы такое странное для Купидона и Чак-Чак положение дел, не случись одним дождливым днем кое-что доведшее нашу юную пару до кризиса.

Утро у них прошло за возней с переводными картинками и игрой в лошадки по всему дому с перерывами на отдых или краткие ссоры. Потом наступило время обеда, после которого мамы детей сели шить, а папы коротали время за чтением и разговорами. Купидон и Чак-Чак в смежной комнате затеяли игру, не подозревая, что развлекают и одновременно кое-чему учат старших.

– Давай поиграем в наш дом, – предложил мальчик. Был он по сути и так натурой домашней, но все равно посчитал, что репетиция не помешает.

– Хорошо, – согласилась Чак-Чак, уже несколько подустав от утренней беготни.

Из стульев был выстроен роскошнейший особняк, внутри элегантно расставили кукольную мебель, разложили съестные припасы, и игра началась.

После уютного семейного завтрака с тминными булочками и чаем, который изображала вода, девочка объявила:

– Теперь ты иди по своим делам, а я займусь своими.

Купидон послушно надел папину шляпу, взял под мышку большую книгу и удалился смотреть за занавеской картинки. Миссис Купидон тем временем посвятила себя домашним заботам, шлепая детей-кукол, пока воздух не задрожал от их воплей, гремя тарелками и собираясь за покупками на рынок с угольным ведерком в руках.

Мистер Купидон возвратился к обеду чересчур рано, чем рассердил жену, которую, впрочем, смог умилостивить, похвалив и стоически съев десерт – бутерброд с нарезанным и посыпанным солью яблоком.

Поездка на лошадке-качалке с женой и детьми наполнила душу мистера Купидона радостью, хотя и оказалась довольно-таки утомительной. Деточки-куклы то и дело выпадали из его карманов и карманов сидевшей верхом на лошади позади мужа Чак-Чак, так что то и дело приходилось спешиваться, чтобы их подобрать.

– И все равно, разве это не прекрасно? – спросил Купидон, когда они очередной раз как следует раскачались.

Миссис Купидон опустила голову ему на плечо. Маленький дорогой сынок Кларибел Мод выглядывал из его нагрудного кармана, близнецы Уолтер Хорнблауер и Рози Рут сидели между ушами лошади, и сердце отца замирало от счастья при взгляде на их улыбающиеся фарфоровые лица.

– Станет еще прекраснее, если лошадь понесет, и мы все разобьемся. Сейчас я дерну ее за хвост, она взовьется на дыбы, тогда уж точно нас сбросит, – возжаждала яркого приключения романтичная миссис Купидон.

И наслаждению мистера Купидона семейной прогулкой был разом положен конец. Глава семьи вместе с процветающим семейством покорно сверзился на пол, а затем все поднялись и приступили к лечению с помощью мела, чернил и бумажных пластырей, которыми оказались обклеены пострадавшие при падении лица.

За суетой и волнением наступил вечер. Миссис Купидон уложила детей спать и сказала мужу:

– Теперь тебе пора в клуб, а я ухожу на лекцию.

– Но я полагал, мы проведем время дома. Ты – за шитьем, а мне хотелось бы что-нибудь почитать тебе вслух. Зажгли бы свечи и посидели уютно, как мои папа с мамой, – ответил ей Купидон, несколько уже утомленный непоседливостью сильной духом жены.

– Мои папа с мамой вечером дома не остаются, – назидательно проговорила Чак-Чак. – Папа уходит в клуб, чтобы там покурить, почитать газеты и поиграть в шахматы. А мама – в Общество борьбы за женские права. Вот и я должна поступать так же.

– Позволь мне пойти с тобой. Я никогда не слышал лекций о женских правах, а жаль, – попросил Купидон, готовый ради прогулки под руку со своим идеалом вынести любую лекцию.

– Нет, не позволю. Моему папе никогда мамины лекции слушать не хочется. Он говорит, что это сплошная болтовня и ерунда. А моя мама говорит, что его клуб – это сплошной дым и тупое времяпрепровождение. Они никуда вместе не ходят.

Чак-Чак заперла дверь, и наша «супружеская чета» разошлась в разные стороны. В соседней комнате одна из взрослых супружеских пар посмеялась над разговором детей, определенно сочувствуя взглядам на жизнь папы мальчика, а другая с недоумением размышляла, каким образом Эллен и ее муж умудряются так хорошо ладить.

Чак-Чак, судя по быстрому ее возвращению, лекция не особенно заинтересовала. Купидон, сидя в кресле и задрав кверху ноги, «покурил» похожую на сигару зажигалку для керосиновых ламп и предался чтению. Книга его захватила, и он не вспоминал о возвращении домой, пока не добрался до конца.

Дома засидевшемуся в клубе джентльмену объявили, что уже утро и, поскольку отсутствовал он всю ночь, завтрака не получит.

Купидон возмутился. Назвал Чак-Чак плохой женой. И добавил категорически, что разлюбит ее, если она откажется с ним поделиться маленьким пирогом, полученным от кухарки в обмен на обещание не заходить на кухню.

Миссис Купидон делиться категорически отказалась, пирог заперла, объявила, что ненавидит домашнее хозяйство, вести совместную жизнь с Купидоном больше не намерена и разговаривать с ним до конца дня не будет. Свою угрозу она тут же привела в исполнение, покинув «дом» и объявив на прощание, что собирается отныне играть одна – свободно и счастливо.

Покинутый муж остался, охваченный отчаянием, с детьми, а бойкая его жена, надев огромную шляпу и размахивая ключом от кладовой, где был заперт пирог, скакала по комнате и упивалась свободой.

Поведение бедного Купидона могло растрогать кого угодно. Он изо всех сил пытался вести хозяйство и заботиться о детях, сознавая, что они теперь полностью от него зависят. Какое-то время ему удавалось честно нести бремя родительского долга, но потом силы его иссякли. Тогда он сложил всех кукол кучкой на кровать, сверху набросил на них черное покрывало и произнес обреченно:

– Буду считать, будто они все умерли от свинки. Дом продам и уеду. Невыносимо мне здесь оставаться, когда ее уже нет.

Детей похоронили. Дом был продан. Покинутый и бесприютный Купидон пытался себя развлечь путешествиями по свету. Поскакал в Китай на бесхвостой лошади. Долетел на воздушном шаре до Калифорнии. Совершил кругосветное плавание на плоту, сделанном из двух стульев и щетки для камина. Но все эти путешествия приводили его в итоге к руинам семейного очага, и он наблюдал с тоскою за лихими играми своей жены.

Бодрая юная леди, определенно, справлялась с последствиями разрыва успешнее, чем он. Фантазия ей подсказывала увлекательные сюжеты для игр, и она вполне себе наслаждалась жизнью, хотя минутами немного раскаивалась в своем поступке.

Она устроила концерт с пением попурри из популярных мелодий под аккомпанемент барабанов. Скакала в цирке на пяти лошадях одновременно, ловко прыгая через стулья и табуретки. Раскинула ярмарку. Тушила большой пожар. Боролась с кораблекрушением. Охотилась на тигров. Ловила крокодилов. И так замечательно изображала обезьяну, что даже Дарвину бы понравилось.

Но ни одна из этих увлекательных игр не приносила ей полного удовольствия в отсутствие пылкого поклонника ее пения, который разразился бы аплодисментами; партнера по цирковым трюкам, что носил бы ее по манежу, изображая двуногого коня, и ржал бы почти как настоящая лошадь; друга, который оберегал бы ее от наводнения и пожара, охотился бы вместе с ней и составил бы пару, когда изображала она обезьяну, чтобы прыгать по стульям-пальмам, разбивая кокосовые орехи (на самом деле грецкие).

Скука одиночества делалась все сильнее, и ей впервые стало решительно не хватать маленького ее приятеля. Запертый пирог давил на совесть. Из-за ее каприза лакомство пропадало напрасно в кладовке. Слопать пирог целиком Чак-Чак не отважилась, предложить Купидону – тем более. Все мольбы о прощении казались ей бесполезны, после того как исключительно по ее вине случился такой бесповоротный разрыв.

Настроение у нее начало портиться, и к тому времени, как Купидон возвратился из последнего своего путешествия, она вовсю уже размышляла над незавидным положением, в которое сама себя загнала.

Заинтригованный тем, что из смежной комнаты не слышится больше ни звука, Джордж заглянул туда. Разбежавшаяся парочка сидела по разным углам, украдкой бросая друг на друга косые, мрачные взгляды.

Было видно, что оба мечтают преодолеть бездонную пропасть, которая между ними разверзлась, но способа для этого не находят. Зрелище драматичное и одновременно смешное. Джордж поманил остальных взрослых посмотреть.

– Мой мальчик первым не выдержит, – тихонечко усмехнулась Эллен. – Глядите, с какой мольбой он смотрит на эту ведьмочку.

– Нет, он не пойдет на попятную, – покачал головой папа Купидона. – Она его так обидела, что должна сделать первый шаг. Вот если вернется, тогда уж простит и забудет, как и должен мужчина.

– Надеюсь, дочь моя, верная своим принципам, проявит стойкость, – начала было Сьюзен, но Джордж перебил ее:

– Если поступит так, останется несчастной.

– Да я как раз именно к этому и вела. Чак-Чак виновата. И мне хочется верить, что у нее хватит стойкости признать вину, помириться с ним и таким образом спасти положение, – быстро и тихо проговорила Сьюзен, не сводя на удивление мягкого взгляда с дочери, которая обрекла себя на грустное одиночество, хотя совсем рядом с ней находился тот, кто готов был принести ей столько любви.

Рука Джорджа с нежностью обхватила жену за талию, и он коротким кивком одобрил ее слова.

– Ну как, поможем им преодолеть разногласия? – спросила Эллен, делая вид, что не замечает, как двое взрослых у нее за спиной с успехом преодолевают собственные разногласия.

– Нет, пусть уж сами. Мне любопытно, смогут ли они справиться, – проговорил, не спуская глаз с детей, папа Купидона, который очень надеялся, что первая любовь принесет его сыну счастье, хотя бы путь к ней и был тернистым.

Взрослые подождали, и все разрешилось самым неожиданным образом.

Чак-Чак внезапно вскочила на ноги, словно была не в силах больше сносить молчание и неподвижность, и суетливо проговорила:

– В лекцию-то мне так и не удалось поиграть, а надо. И место здесь подходящее.

Выдвинув ящики секретера, она превратила их в некое подобие ступеней лестницы, осторожно по ним поднялась до широкого плоского верха, встала на нем, как на сцене, и разразилась крайне курьезными воззваниями. Почерпнула она их от папы, не понимая, что так он подшучивал над маминой увлеченностью женской эмансипацией.

– Останови ее, Джордж. Она несет полную чушь, – прошептала Сьюзен.

– Рад, дорогая, что ты так считаешь, – рассмеялся он.

– А мне кажется, в этом есть определенный смысл, – возразила Эллен. – Это принесет свои плоды, когда мы, женщины, научимся отделять истинное от пустопорожнего. Когда поймем, насколько далеко хотим зайти, отстаивая свои права, и станем готовы к новым своим обязанностям, не забывая при этом о старых.

Эллен умела видеть хорошее даже там, где многое представлялось ей чрезмерным и вряд ли необходимым. И уж сама, при столь ярких женственности, обаянии, силе духа и уме, имела все основания претендовать на любые права.

– Как не похоже это на большинство твоих сподвижниц, Сьюзен. Вечно несетесь куда-то, о чем-то спорите, собственный дом бросаете на произвол судьбы. А успеха добьются в итоге женственные натуры. Именно они, пока вы ломаете копья в горячих спорах, по мере возможности помогают людям, ожесточенным нуждой, павшим духом и недовольным. Такие вот женщины и заслуживают поддержки, и я буду рад приложить усилия к тому, чтобы они получили права в любых областях.

Пока Джордж это говорил, Чак-Чак, заметив уже, что взрослые наблюдают за ней, и сильно воспламенившись от их внимания, завела длинную и страстную речь. Голос ее делался все громче. Она размахивала руками, подпрыгивая на крышке секретера и яростно по ней топоча, словно чувство вины перед Купидоном лишило ее рассудка.

Секретер такого напора не выдержал и покачнулся, ящики вылетели наружу, дверцы распахнулись, Чак-Чак с визгом рухнула вниз, а следом за ней с секретера низринулась мраморная плита, похоже вознамерившись навсегда положить конец разглагольствованиям неугомонной юной витии.

Как удалось Купидону в мгновение ока поднырнуть под падающую на Чак-Чак плиту, для всех было непостижимо, но он сделал это и умудрился держать плиту на своих плечах, пока девочка выкарабкивалась из-под деревянных обломков, заработав лишь шишку на лбу. Папа торопливо освободил сына от непосильной ноши, мамы бросились к своим дитяткам, охваченные одинаковой тревогой и нежностью. Сьюзен, опередив Джорджа, притянула к себе Чак-Чак, и та разрыдалась в крепких материнских объятиях. А Сьюзен ее утешала ласковым мурлыканием, и девочке первый раз в жизни открылось, как это, оказывается, хорошо умаляет страх и боль.

– Никогда больше не стану играть в противные женские забирательные права, – объявила она, ощупывая шишку на лбу.

– Я тоже. А если буду, то по-другому, иначе, чем раньше, – отозвалась ее мама с таким видом, что у дочки вырвалось удивленное:

– Почему? Ты разве тоже ушиблась?

– Боюсь, что да, – ответила Сьюзен.

– Тут вот какое дело, крошка, – улыбнулся дочери Джордж. – Прежде чем снова затеять какую-нибудь игру, убедись, что стоишь на надежной платформе. Иначе она неожиданно рухнет, и в результате не только ты сама пострадаешь, но и друзьям твоим тоже достанется, – добавил он, поднимая упавшую «трибуну».

– Не нужно мне никаких надежных плафонов. Хочу быть просто хорошей и играть с Купи, если он мне позволит.

И она робко перевела на него глаза, в которых еще не успели высохнуть слезы. А Купидон, стоявший рядом в разорванном пиджачке, с синяком на многострадальной руке, при этих словах вытянул девочку из материнских объятий, чтобы жарко обнять самому и усадить рядом с собой на скамеечку, где они любили вместе сидеть.

Безмолвное, но выразительное это прощение растопило ей сердце, и красный бант немедленно лег на плечо Купидона. Будто флаг неприступной крепости наконец опустили, возвещая о полной капитуляции. А победитель отпраздновал свой триумф, нежно погладив Чак-Чак по густым взъерошенным волосам, после чего, кивнув в сторону взрослых, с улыбкой во весь рот произнес:

– Теперь все хорошо, и все счастливы, и наплевать на шишки.

– Поэтому нам лучше удалиться, – обратился к взрослой части компании Джордж. – Мы с вами здесь только мешаем.

И старшие удалились, но обнаружили, что не в силах пропустить сцену примирения, и, пока она длилась, тайком подглядывали и подслушивали.

– О Купи… Я была такой плохой. Наверное, ты теперь больше не сможешь меня любить.

– Смогу. И как только мне удастся собрать достаточно денег, мы заживем в лебедином домике, правда? – поторопился использовать с выгодой так удачно сложившиеся обстоятельства верный возлюбленный.

– Готова туда отправиться прямо завтра, и наплевать мне на деньги. Я люблю славные блестящие новые пенни, но много их нам не нужно. Для начала вполне достаточно моей новой кастрюли, – произнесла Чак-Чак тоном истинной женщины, хотя и склонной порою требовать невозможного, но вполне способной, когда сердце ее завоевано, обойтись и одной кастрюлей, если ей на любовь отвечают любовью.

– Вот здорово! А у меня есть барабан, – сообщил сияющий Купидон, готовый, подобно бессмертному Трэддлсу[65], наслаждаться жизнью, имея лишь вилку для поджаривания тостов, птичью клетку да пару-другую столь же незначительных мелочей.

– Но я очень дурно поступила с пирогом.

Множество прегрешений промелькнуло вдруг перед мысленным взором Чак-Чак, но сейчас ей не терпелось загладить именно это. Пирог моментально был извлечен из кладовки.

– Съешь его весь, – с героическим самоотречением вложила она угощение в руки Купидона. – Я даже кусочка не стану пробовать.

– Нет, как раз ты-то его весь и съешь. Я так хочу. Потому что тебя люблю больше, чем миллион пирогов, – возразил Купидон, отдавая ей несколько пострадавший от постигших его превратностей судьбы пирог.

– Тогда дай мне маленький кусочек, а остальное съешь сам, – по-прежнему мучилась совестью Чак-Чак.

– В таком случае правильнее всего будет разрезать его пополам, и пусть каждому достанется половина. Мама моя говорит, что это самый честный способ.

И, достав складной ножик, Купидон с мужской прямотой и решительностью воплотил мамин принцип в жизнь.

Сидя на своей любимой скамеечке, дети умяли пирог раздора, весело обсуждая ближайшие планы. Когда же последние крошки исчезли в их ртах, Купидон веско изрек, словно за поеданием пирога неизбежно следовала самая торжественная часть церемонии примирения:

– А теперь давай поцелуемся и станем друзьями, какие никогда уже больше не поссорятся.

И губы их встретились в примиряющем поцелуе, отзвук которого оказался столь заразительным, что в соседней комнате Джордж поторопился тем же способом скрепить мир со Сьюзен, а та не возражала. Ни слова при этом не было сказано ни ею, ни мужем. Взрослые, в отличие от детей, не слишком склонны к милым своей откровенностью примирительным речам. Но после урока, преподанного детьми, Джордж и Сьюзен почувствовали, что впереди их ждут куда более счастливые времена.

Возвращаясь однажды домой поздним вечером, я заметила пятнистого пса. Он сидел в совершеннейшем одиночестве под фонарем.

«Шел бы ты тоже домой, песик, – сказала я, когда с ним поравнялась. – Поздно уже. Не стоит тебе оставаться здесь дольше. Иначе еще ревматизм заработаешь».

Но бедняге, похоже, некуда было идти. Уловив в моем тоне расположение, он двинулся за мной следом, а когда я остановилась возле своего дома, завилял хвостом, будто спрашивая: «Не позволите ли вы мне полежать до утра на коврике подле вашей двери? Был бы вам очень признателен».

Грусть в красивых его глазах и выразительно виляющий тощий хвост просили об этом яснее слов. И мне сделалось совестно из-за того, что я пробудила в нем тщетную надежду. Пришлось объяснить ему положение дел. Дом этот не мой собственный. Взять его к себе в комнату у меня нет возможности, потому что внизу живут пять кошек, этажом выше – несколько старых леди, а на первом этаже обитают толстый сварливый пудель и с полдюжины молодых людей, дни и ночи готовых проказничать. Словом, съемное жилище это ни в коей мере не подходило для странного песика, так похожего на черничный пудинг, что я немедленно прозвала его Гекльберри[66].

Он, кажется все поняв, перестал вилять хвостом, явно разочарованный, спустился со ступеней крыльца, коротко проскулил и снова уселся под фонарем, словно в маленьком кружке света было ему этой тусклой ноябрьской ночью не так одиноко и стыло, как под покровом тьмы.

Два дня спустя я оказалась возле руин сгоревшего дома, и мое внимание привлек пятнистый пес, который лежал возле еще дымящегося подвала.

«Вот это преданный друг, – подумалось мне. – Все тут уже превратилось в пепел, но он по-прежнему охраняет имущество своего хозяина».

Тронутая такой верностью, я подошла поближе, чтобы получше разглядеть пса, и по забавному черному пятну возле левого его глаза распознала давешнего своего знакомца.

Он тоже меня узнал и принялся приветственно стучать по земле хвостом.

«Гекльберри! – воскликнула я. – Значит, дом твоего хозяина сгорел, а где он сам, ты не знаешь?»

Изучение иностранных языков, признаюсь, мне не дается. Занятия немецким едва не кончились моей смертью. С животными я, однако, веду разговоры легко, и, смею заверить, мы с ними без всяких учебников грамматики и словарей понимаем друг друга. Вот почему, когда Гекльберри гавкнул, до меня сразу дошло, что он мне ответил: «Да, мэм», а когда бедолага начал тереться о мои очень грязные ботинки, сообщенное им сделалось мне столь же ясным, как если бы он говорил со мной на чистейшем и безупречнейшем английском: «Милая леди, я остался без дома, без друзей и охвачен унынием. Так что, если вы меня пожалеете и приютите, готов служить вам верой и правдой».

Мне очень трудно было ему ответить отказом, и я смягчила разочарование пирожными, купленными для своих мальчиков. Они субботними вечерами возвращались из колледжа, и мы всегда по этому поводу устраивали маленький праздник.

Песик, однако, нуждался в угощении куда больше их и заглотал всю припасенную мною дюжину пирожных с такой скоростью, что мне оставалось лишь пожалеть об отсутствии парочки бифштексов. Пока он доедал последнее пирожное, я тихонько ушла. Сердце мое сжималось от жалости, но куда мне его было деть в моей единственной съемной комнате? И я лишь питала надежду, что он найдет себе приют у кого-то еще.

Две недели спустя, закрутившись в предрождественской суете, я уже и не вспоминала про своего пятнистого друга. Впрочем, как выяснилось, не вспоминал о нем и никто другой. Снежным днем, уже ближе к вечеру, я спешила домой, совершенно вымотанная попытками что-то купить в толкотне среди предпраздничных толп, когда мне предстала картина, от которой из глаз моих, запорошенных метелью, брызнули слезы.

На верхней ступени церковной лестницы, рядом с дверью, словно бы ожидая, что ему откроют, лежал Гекльберри. Грязный, отощавший, он явно успел за то время, что мы с ним не виделись, претерпеть множество тягот, которые достаются на долю бездомного собачьего племени. И вот, не найдя сочувствия и пристанища у людей, он пришел к дому Господа, откуда его, по крайней мере, не прогоняли. Мне стало ясно: пролежи он здесь всю эту холодную, метельную ночь, к утру наверняка уже окажется на том райском облаке, которое, я уверена, уготовано всем храбрым и верным животным, когда подходит к концу срок их служения, часто, увы, не оцененного по достоинству в нашем мире.

Меня пронзил немой укор. Как я могла пренебречь столь явно посланным знаком свыше! Песик взывал о милосердии, а я знай себе шла стороной, пока чуть не сделалось слишком поздно. У Гекльберри на сей раз мое появление не вызвало никакого отклика. Видно изверившись окончательно в человеческом сострадании, он лежал неподвижно, ожидая помощи лишь от того, кто не оставит вниманием ни страждущего воробья, ни даже волос, упавший с чьей-нибудь головы.

Положив у подножия лестницы свои свертки, я поднялась к Гекльберри и погладила его по голове. Он даже не поднял ее.

«Бедный мой, – с нежностью и раскаянием начала я. – Идем ко мне. Я и правда по-настоящему тебя приглашаю. Прости уж, пожалуйста, что не сделала этого раньше, и позволь хоть теперь доказать, что в щедром и милосердном Бостоне найдется хотя бы один человек, который не оставит собаку без дома и пищи».

Он не поверил мне. Устал верить, бродя за людьми, которые закрывали перед его носом двери своих жилищ, и теперь надеялся лишь на единственное убежище. Я подумала, что ему, наверное, приходилось видеть прежде, как церковная дверь открывается. Он видел входящих и выходящих людей, свет, слышал музыку и теперь с нетерпением выжидал момента, когда створки отворятся вновь, чтобы тихонько проползти внутрь и смиренно залечь там, в укромном, теплом и безопасном уголке.

Впрочем, это только мои догадки. Спрашивать у него я не стала. Он слишком был утомлен и замерз, чтобы пускаться в пространные объяснения, да и мне хотелось, не тратя времени, увести беднягу как можно скорее отсюда. В ответ на мои настойчивые уговоры он медленно за мною последовал, выражая всем своим видом столь сильное недоверие, что я сочла себя просто обязанной искупить перед ним вину и улучшить его мнение о человеческом роде.

И вот он оказался у меня в комнате, на предоставленном в полное его распоряжение коврике перед горящим камином. Когда я принесла Гекльберри тарелку с холодным мясом, недоверие его было растоплено окончательно, а счастье и благодарность достигли такой степени, что он даже время от времени находил в себе силы оторваться от холодного стейка, чтобы повилять мне хвостом и проскулить «спасибо».

Милое существо, но до чего же запущенное, изможденное, грязное и неказистое. Он прихрамывал на одну ногу, ухо у него было порвано, а на шее вместо ремешка болтался кусок веревки. Но он все равно вызывал умиление, и я от души его гладила, опрометчиво забывая о блохах и прочих неприятных сюрпризах и представления не имея, что стану с ним делать дальше, – не больше, чем если бы привела к себе в дом слона. Несколько успокаивало меня, правда, существование славного Общества по борьбе против жестокого обращения с животными. «Обращусь, в конце концов, туда, если прочие надежды не оправдаются», – успокоила я себя и принялась планировать будущее пса с сосредоточенностью, какой, уверена, мало кто из собак удостаивался.

Гекльберри тем временем блаженствовал у огня, поворачивался то одним, то другим боком к теплу, а нос прижимал к обглоданной дочиста косточке, служившей ему, как видно, убедительным доказательством того, что благие перемены в его жизни – не сладкий сон, а реальность.

Временами он засыпал, затем вздрагивал, просыпался, устремив на меня исполненный благодарности взгляд и громко колотя хвостом по полу. Я рассчитывала его пристроить к кому-нибудь из знакомых молодых людей, коих имелось немало, и предостойных. Выбор мой пал на самого добросердечного юношу. Письмо ему вышло не слишком правдивым, но искушающим. Я сообщала, что мне повезло найти далматина, которого готова отдать совершенно бесплатно.

Отправив послание, я распорядилась приготовить рано утром в сарае корыто с горячей водой для мытья собаки. Неплохо было бы также, чтобы мой пес за ночь стал хоть малость потолще, потому что пока выглядел он не слишком упитанным.

Оставив его на коврике, я улеглась спать. Он тоже предался сну, и, силы небесные, какой же грянул храп! Одна из особенно громких рулад разбудила его самого, и он счел своим долгом подскочить ко мне, ткнуться в лицо мокрым холодным носом и поскрести лапой мою подушку. До смерти перепуганная, я взвилась на постели, спросонья решив, что ко мне забрались грабители. Гекльберри смутился, с сокрушенным видом пробормотал, что всего-навсего был намерен выразить еще раз свою огромную благодарность, а затем снова вернулся на коврик, где заснул гораздо быстрее, чем удалось мне после эдакой встряски.

Утром, к большому веселью слуг и возмущению кошек, я взялась за его мытье. Все пять кошек при виде Гекльберри взвились на безопасную высоту, откуда шипели и плевались, норовя испепелить взглядом пришельца, а одна черная бестия, превратившись от ярости в подобие демона, попыталась даже открыть боевые действия.

Гекльберри, не в пример им, вел себя покладисто, демонстрируя превосходные манеры. Сначала он попытался вежливо урезонить кошек, но, убедившись в бесплодности уговоров, попросту сосредоточился целиком и полностью на своих нуждах.

Мытье не доставило ему удовольствия, но принял он выпавшие на его долю испытания стоически, хотя я упорно скребла и терла его, пока он не сделался белоснежным, насколько такое вообще возможно для белой собаки с черными пятнами.

Смирился он и с унизительной попоной из одеяла, заколотого на загривке булавками, в котором напоминал старуху в чепце. Так и понесся вприпрыжку за мною в дом под хохот слуг и презрительное фырканье топорщивших усы кошек.

Оставив отмытого пса сушиться, я сбегала в магазин и вернулась с чудесным красным ошейником, который шел далматину необыкновенно, а затем до вечера наводила на него лоск, чтобы он выглядел как можно лучше.

Чарли – тот молодой человек, которому я отослала письмо, – смог выбраться ко мне только на следующий день. И сколько же мук мне пришлось вынести в ожидании с беспокойным моим постояльцем! Этого «ни одно смертное создание не знает», как выразилась однажды бессмертная миссис Гэмп[67]. То ли я переборщила с мясным довольствием, то ли радость ударила псу в голову, доведя до безумия, только от избытка эмоций его закрутило, завертело по комнате, будто смерч.

Каждая проезжавшая мимо повозка заставляла Гекльберри опрометью нестись к окну. Он рычал на каждую собаку, которая показывалась на улице. Лаял на каждого, кто входил в комнату. Пил воду из моего кувшина для умывания. Вцеплялся в розанчики на моих домашних туфлях. С очаровательной непосредственностью опрокинул мою рабочую корзинку, затем кочергу, каминные щипцы и две бутылки. Содрал краску с двери, когда пытался ее открыть, чтобы вырваться наружу. А попав во двор, принялся гонять кошек, пока они не брызнули во все стороны через каменную ограду.

Временно отдыхая от этих милых развлечений, Гекльберри подходил ко мне, пытался лизнуть в лицо, клал на колени лапы и томно взирал на меня прекрасными своими глазами, пока я его не осаживала окриком «фу», после которого он валился на спину у моих ног и начинал кататься.

Этот пес был настоящим бедствием, но я привязалась к нему, и, когда с появлением Чарли наступил миг расставания, мне стало жаль, что Гекльберри покидает меня. Жаль до слез, хотя всю вторую ночь он до того неистовствовал, что мне пришлось выставить его в коридор, к всеобщему недовольству. Гекльберри поднял скандал. Воя, царапался в каждую дверь, пока мне не пришлось снова его впустить, спасая от града обуви, который обрушили на него разбуженные юные джентльмены. Словом, определенно, настал момент с ним распроститься.

Чарли, увидев пса, неуверенно рассмеялся. Я рассказала ему, как потеряшка возник на моем горизонте, после чего сомнения отпали, и молодой человек, добрая душа, проникшись сочувствием, сказал, что берет собаку.

Так они и ушли, провожаемые моим напутствием псу: «Будь хорошим мальчиком!» – после прощального поцелуя в пятнистую башку.

Гекльберри вряд ли одобрил происходящее, но, по-видимому стараясь мне угодить, завернул с Чарли за угол так чинно и респектабельно, что мне оставалось лишь радоваться.

«Ну вот, теперь пес пристроен. И какое же это облегчение», – сказала я себе, восстанавливая порядок в разгромленной комнате.

О, как же порой мы торопимся с выводами… Гекльберри обживаться у Чарли не пожелал. Два дня спустя я увидела его у себя на ступеньках, столь же неистового и неуправляемого, как прежде. Ожидая меня с гордым видом, он совершенно не сомневался, что, возвратившись к лучшему своему другу, встретит самый радушный прием.

Это было, конечно, лестно, но неудобно. Отругав его, а затем погладив, чем, увы, свела на нет строгость отповеди, я поторопилась возвратить собаку Чарли.

Трижды, сбитый с толку прощальными ласками, Гекльберри ко мне возвращался, и трижды его отправляли вновь к Чарли, пока тот не был вынужден запереть ослушника в сарае и выгуливать на поводке.

Жажда воссоединиться со мной, однако, владела моим благодарным другом непобедимо, и это в итоге стоило ему жизни. Часы досуга он посвящал попыткам сделать подкоп под каменной кладкой сарая. Сложена она оказалась не очень плотно, Гекльберри упорно скреб ее и расшатывал, и в результате тяжеленный камень вывалился на него, нанеся такое тяжкое увечье, что спасти беднягу было уже невозможно.

Я узнала об этом из присланной Чарли записки. «Если хотите попрощаться с Гекльберри, поторопитесь, – призывал меня он. – Пес так страдает, что мне придется избавить его от мучений».

Я, конечно же, поспешила. Гекльберри лежал, перевязанный, на подстилке из сена. Чарли пристроился рядом с ним. Увидев свою временную хозяйку, пес до того обрадовался, что хотел ко мне подползти, но не смог. И как же счастлив он был, когда я нагнулась погладить его и разрешила лизать мне руку столько, сколько ему хотелось.

Ему было больно даже дышать, глаза у него уже мутнели, но хвостом он вилял до последнего. Когда же я самым нежным образом с ним попрощалась, он, опустив голову, шумно выдохнул, и ответ его мне стал яснее слов: «Теперь я доволен и умираю спокойно. Мне удалось тебя поблагодарить, а ты обо мне сожалеешь, – значит все в порядке. Пусть мистер Чарли скорее избавит меня от боли. Я готов».

Вскорости до меня донесся звук выстрела, а потом я увидела, как молодой мой друг идет во двор с киркой и лопатой, чтобы вырыть для Гекльберри последнее земное пристанище. Мы с Чарли завернули его в красный ковер и, когда могила была готова, постарались как можно бережнее засыпать сверток землей, а потом еще подождали, пока начавшаяся метель укроет белым саваном место упокоения нашего бедного Гекльберри.

Устроившись рядом с мамой, Нелли щипала корпию. Пальцы девочки быстро двигались, задумчивый взгляд то и дело обращался к вызолоченному лютиками и солнцем лугу, и наконец она чуть смущенно, как перед очень важным признанием, произнесла:

– Мама, хочу кое-чем с тобой поделиться. Только не смейся, пожалуйста!

– Ну, уж это-то я обещаю, – заверила мама, опустив на колени шитье и приготовясь внимательно слушать.

И тогда Нелли, очень довольная, вдохновенно продолжила:

– С тех пор как братец Уилл к нам вернулся, хромой после ранения, я помогала тебе за ним ухаживать и столько всего узнала про госпитали. Это меня увлекло. Но когда я сказала сегодня Уиллу, что хотела бы, как тетя Мерси, стать сестрой милосердия, он рассмеялся и посоветовал прежде ухода за ранеными людьми заняться больными птицами, бабочками и кошками. Он это, конечно, сказал не всерьез, но мне идея понравилась. Что, если я действительно заведу свой собственный госпиталь? Стану в нем медицинской сестрой? Если как следует постараюсь, сколько замечательных живых созданий мне, возможно, удастся спасти. Ты разрешишь мне, мамочка?

Мама едва удерживалась от улыбки, но смогла себя одолеть, видя, насколько Нелли захвачена своим замыслом. И голос девочки, и взгляд свидетельствовали о стремлении принести пользу существам, обитающим поблизости, стремлении столь же энергичном, как движения рук, щиплющих корпию ради исцеления далеких и незнакомых раненых. И, погладив по голове сияющую дочь, мама ответила:

– Да, Нелли. Вполне подходящее занятие для юной самаритянки. И раз ты действительно этого хочешь, то многому и научишься. Ведь твоих будущих пациентов потребуется кормить и выхаживать по определенным правилам, иначе идея обречена на провал и госпиталь станет для них тюрьмой. Я тебе помогу. А Тони будет у тебя врачом.

– О мама! Как ты всегда добра ко мне. Конечно же, я всей душой хочу этим заняться. И учиться. И проявлять заботу. Можно я прямо сейчас пойду и начну?

– Можно. Но только сперва объясни, где ты собралась устроить свой госпиталь?

– У себя в комнате, мамочка. Там так уютно и солнечно. И к тому же я тогда точно уж никогда про него не забуду.

– Тебе не следует про него забывать, где бы ты его ни устроила, но твоя комната – место явно неподходящее. Вряд ли тебе понравится, если в твою кровать заползут гусеницы. Ночью тебя разбудит мяуканье больных котят. На твою одежду начнут падать жуки. А каждый раз, как ты откроешь дверь, на лестнице окажется полно мышей, насекомых и птиц, – заметила мама.

Слова ее рассмешили дочку. Она на минуту задумалась, а потом, захлопав в ладоши, воскликнула:

– Давай устроим госпиталь в старом летнем домике! Мои голуби все равно живут там только наверху. К тому же это будет совсем как у Фрэнка из книжки. Ну мамочка! Пожалуйста!

Мама с новым решением согласилась, и Нелли, схватив шляпу, побежала к Тони, сыну садовника, милому двенадцатилетнему мальчику, который был самым любимым ее товарищем по играм.

Тони нашел план превосходным и, оставив свою работу, поторопился следом за юной хозяйкой, которая уже ни минуты ждать не могла, к летнему домику.

– С чего же начнем? – спросила она, когда они вошли в сумрачное пыльное помещение, заваленное садовыми инструментами, мешками семян, старыми цветочными горшками и лейками.

– Выкинем мусор, мисс, – откликнулся Тони.

– Тогда за дело!

И Нелли принялась вышвыривать все наружу с такой стремительностью, что разбила два цветочных горшка, рассыпала семена тыквы и с грохотом обрушила множество прислоненных к стене граблей и мотыг.

– Погодите-ка! Я вам сейчас скажу, как нам это половчее обставить, мисс. Вы лучше мне подавайте вещи, а я буду их складывать в тачку и отвозить в амбар. Так и порядка будет побольше, и времени меньше потратим.

Нелли послушалась, и они очень быстро освободили помещение от всего, кроме пыли.

– Ну что теперь? – спросила она, понятия не имея, за что взяться дальше.

– Сейчас я тут скоренько подмету, а вы бегите за Полли, чтобы она потом хорошенько все помыла. Иначе вы долго не сможете здесь находиться, что уж говорить про больных.

– Да, уборка необходима, – кивнула с важностью Нелли. – Уилл рассказывал, что в госпитале палаты – это такие комнаты для больных – моют каждый день, в крайнем случае – через день. Они должны быть очень чистыми и хорошо венти… Не помню точно этого слова, но оно означает, что в палатах должно быть много свежего воздуха. И пока Полли моет пол, я вымою окна. Тогда у нас уже все будет совершенно готово.

И она убежала, охваченная сознанием того, каким важным делом сейчас занята.

После усилий Полли комната преобразилась. Она сияла чистотой. Свет щедро струился в нее сквозь решетки на распахнутых окнах. И зеленевшие перед ними виноградные лозы и любопытные розовые кусты стремились заглянуть внутрь, словно дивясь, до чего уютно стало внутри. Стены, очищенные от паутины и пыли, обрели снежную белизну. Диванчики, тянувшиеся вдоль четырех стен, так и манили присесть или прилечь. А дыхание свежего ветра, насыщенного ароматами сада, выгнало из летнего домика затхлость и прель.

– Дивно! – воскликнула Нелли, пританцовывая на пороге, чтобы не затоптать еще влажный пол.

– Сам бы, кажется, заболел, чтобы меня оставили здесь, – мечтательно проговорил Тони. – А что насчет коек для больных? О них вы, мисс, подумали?

– Но мне казалось, бабочкам, жабам и червякам не нужны кровати, как раненым в госпитале, где лежал Уилл. Ты разве думаешь по-другому? – с беспокойством глянула на приятеля Нелли.

Тони едва сдержался от скептического смешка. Вместо этого, сохраняя почтительность к маленькой госпоже, он ровным голосом произнес:

– Опасаюсь, мисс, они не пожелают спокойно лежать. Не в привычках такое у них. Прикроете одеялом бабочку, так она и умереть от такого может. Червяки потеряются в складках белья. А жабы ускачут.

– Пойду посоветуюсь с мамой, – решила Нелли. – А ты, Тони, что будешь делать, пока меня нет?

– Сколочу рамы для оконных сеток, – деловито откликнулся он. – Иначе голуби живо сюда проберутся и всех наших больных склюют.

– Но они ведь добрые птицы. Сразу поймут, что у нас здесь госпиталь. И не захотят склевывать тех, кого мы здесь лечим, – начала было возражать девочка, но не успела это произнести, как в комнату впорхнул пухлый белый голубь и, внимательно обозрев пространство красными своими глазками, преспокойно склевал жучка, который как раз решился вылезти из щели в полу, куда залез, пока мыли пол. Нелли вздохнула: – Да, Тони, нам действительно нужны сетки. Попрошу, чтобы мама дала для них кружевного полотна.

И она удалилась с любимым своим белым голубем, которого посадила себе на плечо, чтобы по пути к дому растолковать ему все про госпиталь и необходимость доброго отношения к больным. Потому что с нежностью и любовью относилась ко всем живым созданиям: большим и маленьким, красивым и невзрачным.

С самого раннего возраста Нелли не сомневалась, что животные и растения понимают ее, а она понимает их и любовь эта взаимна. И звери, и птицы, и весь остальной мир приветствовали ее, и она встречала их ясным взглядом, как солнце, на которое никогда не наплывают тучи.

К Тони она возвратилась полная новых планов, с книгами в одной руке и охапкой гибких стеблей тростника в другой, голову обмотав кружевами, а через плечо перекинув яркую зеленую ленточку.

– Мама говорит, самые лучшие больничные койки у нас получатся из корзинок, коробочек и клеток, в зависимости от того, какой нам достанется пациент. За каждым из них нужно ухаживать по-особому, и лекарства давать с разбором. Корзинок готовых нам мало, придется делать самим хорошенькие белые постельки. А еще я хочу сплести красивые зеленые гнезда для своих больных. И мама посоветовала, чтобы ты, пока я этим занимаюсь, читал мне отмеченные ею страницы в книгах. Тогда мы сможем с самого начала все делать правильно.

– Согласен, мисс. С удовольствием. Но зачем вам эта ленточка? – не понимал Тони.

– Она для тебя. Уилл сказал, что, если ты собираешься стать военным врачом, у тебя обязательно должна быть зеленая повязка на рукаве. Вот я из этой ленточки ее и сделаю.

Рукав серой курточки Тони немедленно был украшен повязкой, затем на окнах появились сетки, и наступило время для чтения отмеченных мамой Нелли страниц. Замечательная это была картина. Нелли плела кроватки. Тони склонился над книгой. Голуби ворковали над их головами, цветы покачивались в саду, словно делясь друг с другом последними новостями. Нелли, слушая чтение Тони, все внимательнее приглядывалась к порхающим насекомым и птицам. Огромный новый мир открывался ей. Он был прекрасен и обещал такие захватывающие откровения, что она знала: изучать этот мир ей не наскучит никогда.

Тони многое из прочитанного было в какой-то степени уже известно. Родившись среди природы, он, можно сказать, с нею сросся, словно с семьей, и вынес из этого жизненные уроки, которые не смог бы ему с такой полнотой преподать ни один поэт или философ. Ибо крепкого загорелого этого мальчика сызмальства связывали с миром растений и животных неразрывные узы.

Когда корзинки были сделаны, а отмеченные мамой страницы прочитаны, солнце стало постепенно скрываться за сумеречной завесой. Близился час, когда оно, пожелав всем спокойной ночи, исчезнет за горизонтом. Нелли расставила по комнате постельки. Тони укрепил в оконных проемах сетки, и подготовка госпиталя к приему больных завершилась.

День вышел для маленькой медсестры столь волнующим, что за ужином ей с трудом удавалось проглотить хоть кусочек. Едва ее выпустили из-за стола, она побежала к Уиллу с докладом о том, как справилась с первой частью своего плана.

Братец Уилл был храбрым офицером. Сражался стойко и мужественно. Следовал велению долга, как подобает истинному герою, но сила духа, помогавшая ему в самых тяжелых боях, похоже, его покинула, когда, ослабев после ранения, он оказался вынужден лежать дома.

Нередко им теперь завладевали тоска и нервозность. Он рвался скорее вернуться на войну, и его раздражало, что выздоровление идет медленно.

Нелли очень удивлялась, отчего покой и отдых в такой чудесной, чистой и сухой комнате даются брату труднее, чем участие в боях или изнуряющих маршах, и старалась его развлечь, как умела. Вот и сейчас, усевшись на ручку его дивана, она посвятила брата во все подробности своей сегодняшней деятельности.

И Уилл рассмеялся, легко и открыто, как не смеялся уже давно. Лицо его заискрилось прежним весельем. А обрадованная Нелли все тараторила и тараторила по-сорочьи, пока Уилл и впрямь не заинтересовался. Потому что, когда болезнь приковывает к постели, нас забавляет даже всякая ерунда.

– Значит, теперь будешь ждать, когда к тебе явятся пациенты? – спросил он.

– Нет, сама пойду их искать. Я столько раз видела, как какое-нибудь бедное создание страдает в саду, огороде или лесу. И мне казалось, оно не меньше людей заслуживает, чтобы о нем позаботились.

– Но тебе вряд ли понравится переносить увечных насекомых, жаб и котят в руках или в подоле, а на носилках они не удержатся. Да у тебя и носилок-то никаких нет. Карета «скорой помощи» – вот что тебе требуется. Ты должна открыть отделение Санитарной комиссии, – придумал Уилл.

Про Санитарную комиссию Нелли много раз приходилось слышать, но она совершенно не представляла себе, что это такое. Уилл начал ей объяснять, и рассказ его о тысячах жизней, спасенных благодаря Санитарной комиссии, произвел на девочку огромное впечатление.

Пункты скорой помощи, созданные щедрыми благотворителями, показались ей начинанием замечательным. Растроганная до слез, Нелли, сбегав за своей детской тележкой, воскликнула:

– Да, я открою отделение Санитарной комиссии! Эта моя тележка будет каретой «скорой помощи», всегда снабженной достаточным запасом воды. И я никогда себе не позволю грубого обращения с больными, в отличие от тех, о ком ты мне рассказал, Уилл. В моей тележке больные будут окружены самой бережной заботой. Это похоже на настоящую скорую помощь, Уилл?

– Пока не совсем, но станет похоже, если вы с мамой поможете мне, – улыбнулся брат. – Для этого потребуются четыре длинных прута, квадрат белой ткани, несколько тонких деревянных реек и банка с клеем.

С этими словами Уилл уселся на диване, окинул тележку оценивающим взглядом и, словно вернувшись в годы мальчишества, с азартным видом потянулся к своему перочинному ножу.

Нелли заметалась вверх-вниз по лестнице, доставляя брату необходимые материалы, а затем изумленно следила за преображением тележки.

Уилл приладил к нехитрому транспортному средству верхнюю полку с маленькими постельками из ваты для насекомых, чтобы те не выпадали и не могли причинить друг другу вреда. Дно тележки он оставил свободным, так как оно предназначалось для более крупных пациентов. Согнув прутья, брат соорудил поверх кузова тележки каркас, который обтянул затем белой тканью, так что вышла великолепная крыша.

Нелли разыскала среди игрушек бочонок, которому требовалась только затычка. Уилл затычку вырезал, бочонок наполнили водой и поместили в переднюю часть тележки, поскольку держать запас воды для больных под сиденьями, как в настоящих каретах «скорой помощи», не представлялось возможным из-за отсутствия сидений.

Но оказалось, что это и к лучшему, раз уж Нелли исполняла сразу две роли – лошади и возницы своего экипажа. Бочонок стоял прямо у нее под рукой вместе с двумя коробками, размещенными по бокам от него. В одной лежали крохотные рулончики бинтов, несколько пузырьков, пока ничем не наполненных, и кукольная баночка с питательным кольдкремом, ибо Нелли считала, что без аптечки отправляться на поиски больных нельзя.

Во второй коробке находились хлебные крошки, кусочки сахара, зерна пшеницы и кукурузы – иными словами, необходимое пропитание для умирающих от голода пациентов, которых без моментальной кормежки не довезти до больницы живыми.

В заключение мама написала на тенте большими яркими буквами: «Сан. ком. США»[68], и Нелли оказалась благодарной обладательницей замечательной новой игрушки.

– Уже девять часов! Ну и ну! Как же стремительно пролетел этот вечер! – воскликнул Уилл, когда Нелли пришла поцеловать его на ночь.

– И как счастливо! – добавила девочка. – Спасибо тебе, Уилли, большое за карету. Мне только жаль, что моя «скорая помощь» слишком мала для тебя. Так хотелось бы, чтобы ты первым проехался в ней.

– Сам бы хотел, если б смог, хотя у меня, сама понимаешь, со «скорой помощью» связаны не слишком радостные воспоминания. Но пускай уместиться в твоей карете я не могу, хотя бы допрыгать до госпиталя обязательно постараюсь. Завтра же. Проверю, как у тебя там дела.

То было отважное решение, ибо капитан Уилл до сих пор уверял, что пока слишком слаб, чтобы покинуть диван. Поэтому Нелли отправилась спать очень счастливой. По пути к кровати она на мгновение задержалась возле окна. Небо было чистым и звездным, а внизу как раз проходил Тони. Девочка сообщила ему о новых задумках на завтра.

– А где вы станете набирать первую партию больных, мэм? – полюбопытствовал он.

– Сперва в саду. Потом пройду лесом и вернусь обратно через ручей. Как думаешь, найдутся по пути больные? – спросила Нелли.

– Найдутся, как не найтись… Доброй ночи, мисс, – откликнулся Тони, и если бы даже Нелли смогла разглядеть в сумерках лукавую усмешку на его лице, то вряд ли догадалась бы о причине.

Солнце наутро встало бодрым и ярким, и наша маленькая сестра милосердия поднялась вместе с ним такой же бодрой и сияющей. Завтрак съела она впопыхах. И роса не успела еще высохнуть, когда сестра вновь учрежденного отделения Санитарной комиссии во всеоружии выступила на поиски пациентов.

Папа, мама, взрослый брат, маленькая сестричка, работники, слуги, служанки – все с интересом глядели вслед удаляющейся карете «скорой помощи». И не нашлось бы сейчас во всей округе ребенка счастливее Нелли. Пока она шла, улыбаясь, по садовой тропинке, высокие цветы прошелестели ей добрые напутствия, а маленькая беспечная птичка прочирикала веселую песенку, желая удачи.

«Интересно, кого я найду первым?» – размышляла Нелли, быстро шагая вперед, но при этом внимательно глядя по сторонам.

Сверчки свиристели, кузнечики прыгали, муравьи деятельно прокладывали новые подземные ходы, пауки ткали между ветвями деревьев поблескивающие на солнце сети, пчелы летали в поисках золотой пыльцы. Бабочки порхали, как будто что-то празднуя. Одна из них, крупная, белая, села на тент кареты, прошлась по красивой надписи, похоже, прочла ее и устремилась вдаль, перелетая с цветка на цветок, словно бы с сообщением, что у них в округе доступна теперь «скорая помощь».

«Наверное, все обрадуются, когда узна́ют», – подумала Нелли. И действительно, казалось, что так и есть. Дрозд, сидевший на садовой ограде, вдруг разразился громкой, радостной и мелодичной песней. Котенок Нелли подбежал к тележке, с довольным видом ее оглядел и потерся боком о борт. А любопытная жаба с блестящими глазами даже высунулась из своего прохладного убежища среди листьев лилии.

Тут-то Нелли и обнаружила первого пациента. В росистой сети паутины на ближайшем кусте черно-желтый паук наблюдал за агонией мухи. Нежные ее крылья попали в сеть. Бедняжка, пытаясь выбраться, жалобно жужжала и так сильно билась, что паутина тряслась. Увы, усилия ее ни к чему не приводили. Она лишь еще больше запутывалась. Паук уже был готов спуститься, чтобы соткать вокруг жертвы саван, когда палец Нелли разорвал смертельную ловушку и спасенное существо, благодарно жужжа, легло к ней на ладонь.

Нелли многое знала про то, как противники рабства тайком переправляли чернокожих рабов из южных штатов в северные, где невольники обретали свободу. Она очень сочувствовала этому опасному, но благородному делу и теперь решила, что чем-то подобным как раз и занимается.

Посчитав спасенного существом мужского пола, она дала ему имя Помпей, очистила от паутины крылья, а лапки очищать не стала, опасаясь их повредить, – пусть сам справляется. Помпей был уложен в мягкую постельку, снабжен несколькими крупинками сахара и оставлен в покое, чтобы приходил в себя после испуга.

– Как только очухаешься, можешь лететь, если захочешь. Ты отныне не раб, а свободное существо, – объяснила ему спасительница.

Счастливая оттого, что первый же пациент так удачно избежал погибели, Нелли двинулась дальше, тихонько напевая на ходу. Вскоре взгляд ее выхватил красивую гусеницу. Несмотря на теплый день, та была одета в коричневый мех и лежала неподвижно, как мертвая. Стоило, однако, Нелли к ней прикоснуться, как гусеница свернулась кольцом.

– Ты, наверное, перегрелась из-за слишком теплой одежды. Или собираешься окуклиться, милая тетушка Меховая Шубка, – обратилась к ней Нелли. – А я хочу увидеть, какая из тебя выйдет бабочка, поэтому заберу с собой. Если оживешь, то, конечно же, отпущу. А пока сделаем вид понарошку, будто ты солдат, который пал на марше и был оставлен здесь ожидать, покуда на выручку к тебе не подоспеют санитары.

И мрачная тетушка Меховая Шубка была моментально препровождена в тележку, которая двинулась дальше и ехала, пока Нелли не попался на глаза зеленый жучок.

Такие обычно живут на розах, но этот лежал на спине и дрыгал ножками, будто в припадке.

«Как же ему помочь? – озадачилась Нелли. – Это очень похоже на то, что происходило с нашей малышкой, когда она сильно болела, но прошло, едва мама ее опустила в ванну с теплой водой. Вот только у меня нет здесь ни ванны, ни теплой воды. Да жуку бы и не понравилось такое лечение. К тому же, может, у него совсем и не судороги, а просто разболелся живот. Переверну-ка я его на лапки и поглажу по спине, как делает няня, когда малышка расплачется из-за колик».

Поставив жука на лапки, девочка постаралась ему помочь, но здоровье его было сильно подорвано. На лапки вставать он отказывался. И зеленые надкрылья свои, под которым прятались золотистые крылышки, не поднял, а снова перевернулся на спину и задрыгал лапками сильнее прежнего.

Исчерпав все средства, Нелли устроила занемогшего в постельку, надеясь, что в госпитале его вылечит доктор Тони. Новых пациентов больше не попадалось – только мертвая пчела. Девочка и ее захватила с собой, завернув в листик, чтобы после похоронить.

Лес встретил Нелли такой сочной зеленью и освежающей прохладой, что она задержалась там на какое-то время, слушая шепот сосен и любуясь листвой, которая колыхалась на ветерке. Но вскоре юная сестра милосердия вспомнила о своей важной миссии и с шорохом покатила карету «скорой помощи» по уютной тропинке.

При виде следующего больного она засомневалась, стоит ли везти его в госпиталь. Перед ней была небольшая змея с отдавленным хвостом. И хотя Нелли знала, что такие пресмыкающиеся безвредны, ей было несколько боязно. Змейка не внушала доверия при всей своей красоте. И, сочувствуя ее страданиям, Нелли одновременно искала предлога уклониться от помощи. Слишком уж грозно горели змеиные глаза и дрожал раздвоенный острый язык. Вдруг ужалит?

«Она враждебно настроена, – размышляла Нелли, глядя, как змея извивается. – Интересно, „скорая помощь“ должна проявлять сострадание к поверженному врагу?»

Тут ей вспомнился рассказ Уилла про его госпиталь, где лечили не только своих раненых, но и тех, что сражались на стороне противника, и один из таких больных был очень добр к брату. «И Священное Писание призывает нас возлюбить врагов своих, – продолжала размышлять Нелли. – Значит, и я должна позаботиться о змейке, которая тоже ведь Божье создание. Ведь если ее здесь бросить, какой-нибудь злой мальчишка может ее убить, доставив этим огромное горе ее матери».

– Пойдем, бедняжка, – ласково обратилась Нелли к змее. – Я очень хочу помочь тебе. Поэтому наберись терпения и не пугай меня.

Разложив на земле носовой платок, девочка осторожно приподняла змею палкой, опустила на кусок ткани и, как на носилках, перенесла в карету «скорой помощи».

Остаток пути, пролегавший вдоль ручья, прошел у Нелли в глубоких размышлениях о любви к ненавидящим нас и воздаянии добром за зло. Задумалась она так глубоко, что, вероятно, до самого дома не вспомнила бы о своей миссии, если бы ее не возвратило к действительности тихое «квик».

Подняв голову, Нелли прислушалась. Звук доносился из высокой луговой травы. Осторожно раздвинув ее, девочка обнаружила полуоперившегося птенца. Одно крыло его волочилось по земле. Глаза потускнели от боли или от голода.

«Милая малиновка, ты, наверное, выпала из гнезда. Вот крыло у тебя и сломалось».

Девочка кинула взгляд на единственное стоявшее рядом дерево, но никакого гнезда не обнаружила. И взрослые птицы не метались тревожно у нее над головой, а сам птенчик не в силах был ничего о себе поведать и лишь повторял свое жалобное «квик-квик».

Спешно достав обе свои коробки, Нелли принялась кормить малиновку. Птенец склевывал жадно крошку за крошкой, словно умирал от голода, а потом, к гордости и радости медицинской сестры, доверчиво подобрался поближе.

Вскоре птенчик совсем успокоился. Глаза его заблестели. Жалобного своего «квик» он больше не издавал. И если бы не поврежденное крыло, казался бы совершенно здоровым. Нелли обвязала ему бока бинтом, чтобы не навредил себе попытками взлететь. Ее действия птенца потрясли, однако протеста не вызвали, и он так изумленно таращился на нее, топорща перья, что она расхохоталась.

Следовало придумать, как разместить двух крупных пациентов, чтобы они не навредили друг другу. По некотором размышлении в голову девочке пришел замечательный выход. Осторожно подняв носовой платок, она привязала его концы к каркасу крыши. Теперь мистер Раздвоенный Язык раскачивался наверху, как в гамаке, а птенец малиновки без всякого для себя риска лежал внизу.

В своем простодушии Нелли лишь удивлялась, каким образом сумела всего за одно утро найти столько существ, которым необходима была ее помощь. «Наверное, феи мне помогли», – подозревала она. На самом-то деле помог ей Тони. Оберегая девочку от разочарования, он поднялся чуть свет, прочесал лес и луг и разложил на ее пути почти всех из найденных затем пациентов.

На мосту через ручей Нелли остановилась, любуясь тем, как поток сверкает и переливается над блестящей галькой, как изящно склоняются к воде папоротники, чтобы попить, как солнечные лучи выхватывают смешных суетящихся головастиков, и стрекозы скользят среди зарослей тростника. Наконец она подняла голову, собираясь пуститься в дальнейший путь, но тут глаза ее широко распахнулись, а пальцы разжались сами собой. Ручка тележки упала на мост с таким грохотом, что сидевшая неподалеку лягушка панически сиганула в воду.

Изумление девочки было легко понять. Прямо посередине моста она увидела красивый зеленый шалаш из огромных листьев лопуха. Стебли их были просунуты в щели между досками настила, а верх шалаша скреплял острый шип. Большой лютик у входа кивал приветственно головой, как сонный страж. Картина эта вызвала у Нелли улыбку. Она принялась озираться по сторонам, но никого не увидела. Луг был тих и пуст. Лишь воды ручья журчали по-прежнему, да жизнерадостно пели мелкие пташки-боболинки.

– Кажется, это жилище фей, – тихо проговорила Нелли. – Вот было бы здорово найти внутри малютку-эльфа, больного коклюшем или скарлатиной. Я бы могла его вылечить. Хотя справлюсь ли с таким нежным созданием? – вдруг засомневалась она.

Внутренне трепеща, Нелли склонилась над сонной головой лютика, увидела внутри шалаша стожок сена и не успела еще разочароваться, как он зашевелился и взгляду ее предстали два серебристо-серых существа. Они потягивались и шевелили хвостиками, будто бы только что пробудились от сна. «Детеныши полевой мыши», – мигом поняла Нелли, испытав сильное облегчение оттого, что ей не придется лечить хрупкого эльфа, но продолжая приписывать свои находки помощи фей.

«Потеряшки-из-Леса – вот как я их назову. Они же ведь потерялись и спали под листьями».

И Нелли перенесла мышат на уютные постельки в карету «скорой помощи», где они, прижавшись друг к другу, тут же снова заснули.

Нелли очень спешила добраться до госпиталя. Ей хотелось как можно скорей рассказать домашним о своих приключениях. Услышав о них и увидев ее пациентов, все поймут, насколько назрела в их местности нужда в отделении Санитарной комиссии.

Горделиво прошествовав по аллее, она выставила на всеобщее обозрение карету «скорой помощи» и заторопилась к госпиталю.

На ступеньке его, возле двери, медицинскую сестру ожидал еще один пациент – большая черепаха. Одна лапа у черепахи отсутствовала, а в записке, приклеенной к панцирю, сообщалось: «Коммодор Хромоног. Военно-морские силы США». Поддерживая шутку Уилла, Нелли самым почтительным образом поприветствовала почтенного морехода и вместе с вызванным на подмогу Тони перенесла инвалида в госпиталь.

Все утро ушло у них на обустройство больных. Потребовалось множество консультаций, как с людьми, так и с книгами, прежде чем Нелли и Тони уразумели, какая диета и какие лекарства требуются каждому из подопечных. Крохотный черный «невольник» излечился самостоятельно и, вняв заверениям Нелли, улетел. Птенца малиновки поместили в большую клетку, где он мог расхаживать, не рискуя повредить крылья. Мистер Раздвоенный Язык, накрытый проволочной сеткой, нашел пристанище среди веток укропа, который, по словам Тони, змеям нравился.

Потеряшек-из-Леса устроили спать под ватным покрывалом в тростниковой корзине. Жук Зеленая Спинка лечился от непонятного своего недуга в сердцевине цветка розы, посаженный туда на весь день под ласковые солнечные лучи. Коммодор Хромоног нашел счастливое пристанище в тазу с водой, травой и камнями. А для Меховой Шубки выделили стеклянный короб. Туда поступало достаточно свежего воздуха, и врач с медсестрой могли, не опасаясь за ее жизнь, наблюдать, не превращается ли она в бабочку.

Тони, пока Нелли предпринимала спасательную экспедицию, не тратя зря времени, разбил неподалеку от садового домика аптекарский огород с капустой, крапивой и резедой для бабочек, цветущими травами для пчел, мокричником и коноплей для птиц, кошачьей мятой для котят и расчистил достаточно большое пространство для посадки других лекарственных растений, которые, возможно, потребуются будущим пациентам.

После обеда, пока Нелли щипала корпию для взрослых госпиталей, попутно развлекая Уилла рассказом о собственной лечебнице, Тони занялся еще одним важным делом. Оборудовав на аллее красивый уголок под кладбище, он сложил там некоторое количество сланцевых плиток, какими кроют крыши. Впоследствии они должны были послужить надгробиями.

И кладбище, как ни прискорбно, потребовалось уже на закате, когда Нелли, всхлипывая, опустила в одну могилку Потеряшек-из-Леса, а в другую – мистера Раздвоенный Язык. Утешало ее лишь то, что скончались все трое окруженные заботой и правильно подобранным лечением, а не всеми покинутые.

Остальные пациенты Нелли вполне процветали, да и за теми, кто прибавился позже, уход был такой заботливый, а лечение – такое умелое, что очень немногие упокоились неподалеку на кладбище.

Каждое утро карета «скорой помощи» объезжала округу, послеобеденное время Нелли посвящала работе на благо раненых бойцов, а вечером братец Уилл читал ей вслух полезные для сестринского дела книги, показывал разные чудеса в своем микроскопе и назначал лечебные средства ее пациентам, которых вскорости знал уже по именам и очень ими интересовался.

Лето – время каникул, и Нелли отдыхала от школьных уроков, но тем не менее многому училась, невольно становясь для кого примером, а для кого – и укором.

Ее новое занятие, казавшееся сперва милой забавой, мало-помалу у многих стало вызывать сочувствие. Слова «отделение Санитарной комиссии», «скорая помощь», «госпиталь» находили отклик во многих сердцах. Весть о деятельности Нелли быстро распространилась. Других детей разбирало любопытство. Они приходили, осматривали госпиталь, и одним после этого хотелось перенять ее опыт, а другим становилось за себя стыдно. Ведь многие из безобидных существ оказывались пациентами Нелли по вине грубых мальчишек, и, уходя от Нелли, те говорили себе: «Не станем больше кидать камни в птиц, гоняться за бабочками и топить котят, но девчонки об этом догадываться не должны».

Слово свое большинство мальчишек держали, да так крепко, что жителям этих мест поневоле стало бросаться в глаза, сколько птиц развелось в округе нынешним летом. Подружки Нелли по играм взялись опекать больных животных и птиц. Даже занятые отцы сочувственно отзывались о маленьком госпитале. А уж у матерей при каждом рейде отделения Санитарной комиссии слезы наворачивались на глаза. У многих ведь сыновья сейчас сражались. И лишь один Господь знал, не спешит ли к кому-то из них на помощь настоящая карета «скорой помощи», не оказался ли кто-то пациентом большого госпиталя, крайне нуждающимся в заботе милосердной сестры с такими же нежными руками и добрым сердцем, как у маленькой Нелли.

На домашних колдовство Нелли подействовало с особенной силой. Мало того что саму ее избавило от скуки и праздности неусыпное внимание к разного рода страдальцам, чьи здоровье и жизнь целиком от нее зависели, – братец Уилл, увлекшись ее заботами, приободрился. Сказал, что теперь старается переносить страдания так же спокойно и мужественно, как Коммодор Хромоног. Нелли и не догадывалась, что благодаря ей капитан Уилл обрел бодрость духа, пока ранней осенью, возвращаясь на войну, он сам не признался, как сильно она ему помогла. И горечь расставания с братом для нее оказалась скрашена радостью от двойного успеха маленького ее предприятия.

Когда Уилл уехал, она ушла в комнату, где они провели вместе столько счастливых часов, долго молила Бога, чтобы хранил брата и помог ему целым и невредимым вернуться домой, а затем, вытерев слезы, поспешила к госпиталю. Взглянув на дверь летнего домика, она замерла от восторга. Нелли много раз просила брата придумать хороший девиз для госпиталя. Он обещал, но так и не сделал этого. Нелли считала, что в суете сборов ему попросту недостало времени выполнить ее просьбу, но вот же оно! Уилл выполнил обещание. Успел, пока Нелли начищала с любовью потускневшие пуговицы на его синем мундире, повидавшем столько сражений.

Над крышей, где ворковали, греясь на солнышке, голуби, шелестел под дуновением восточного ветерка флаг с золотой надписью «Отделение Санитарной комиссии Соединенных Штатов». А на гладкой поверхности двери появился исполненный рукой Уилла великолепный карандашный рисунок. Среди мягкой зелени двух изогнутых папоротников стоял гриб. Шляпку его венчала, балансируя на одной ноге, крохотная Нелли, а под грибом доктор Тони, в очках на носу, сосредоточенно разливал лекарство по пузырькам. Руки крохотной Нелли были простерты вперед, как бы призывая насекомых, птиц и зверей, поток которых густо заполнил все нижнее поле рисунка. Один образ другого забавнее. Мышь, несущая в лапках хвост, потерянный, как видно, в жестокой ловушке. Жук-навозник, держащийся за больной глаз. Бабочка в обмороке, которую волокли на носилках голенастые пауки. Толстая лягушка с подагрическими ногами, ковыляющая на костылях. Крапивник, милая певчая птаха, рыдает в мокрый от слез кружевной платок, сокрушаясь о бедном самце малиновки, но не теряя надежды, что в госпитале его вернут к жизни. А за крапивником – кролики, ягнята, кошки, телята и черепахи, которые тоже уверены, что сестра милосердия Нелли их примет и исцелит.

Нелли смеялась и плакала над каждым из персонажей, и ей казалось, что она никогда не устанет разглядывать их. А под рисунком брат вывел четыре строчки, и лучшего девиза для ее госпиталя было не придумать:

– Бесполезно. Нигде не смог найти лошадь. Ни за какие деньги. Все лошади или уже заболели, или стоят в конюшнях вялые, будто готовы вот-вот заболеть. И Майор мой чувствует себя хуже некуда. Но пусть я лучше его потеряю, чем мать сегодня оставлю разочарованной, – объявил фермер Дженкс, вернувшись домой после бесплодного похода по соседям.

По всей округе свирепствовала эпидемия лошадиной чумы. Майор, замечательный конь Дженкса, не избежал общей участи, и сейчас ноги его были укутаны красной фланелью, а голову укрывала старая шаль. Прекрасные глаза выражали страдание. Конь кашлял и временами не мог удержаться от жалобных стонов.

Из строя он выбыл решительно не ко времени, в воскресный день, когда старая мать фермера Дженкса, невзирая на погоду, обязательно посещала церковную службу, за последние двадцать лет не пропустив ни одной. Старушка очень гордилась тем, что могла о себе такое сказать, а кроме того, будучи натурой суеверной, считала подобную свою стойкость залогом здоровья и сил, как раз за это, не сомневалась она, ниспосланных ей свыше.

Искренне набожная, бабушка Дженкс каждым своим появлением в церкви производила небольшую сенсацию. Люди дивились ее крепости, бодрости и здоровью. В свои восемьдесят пять лет она не знала иных недугов, кроме хромоты. И потому каждое воскресенье, круглый год, сын или внуки привозили ее на службу в низкой широкой бричке, специально для этого купленной. Благодаря благоговейному часу, проведенному на церковной скамье, вся последующая неделя казалась старушке светлее и лучше.

«Даже если с церкви шпиль упадет, нам его меньше не хватать будет, чем миссис Дженкс, коли не увидим ее на обычном месте, в уголке церковной скамьи», – говорили люди. И еще приговаривали: «Уж коли миссис Дженкс способна до церкви добраться, нам и подавно не след дома сидеть».

Старушке это льстило, и плохие известия, которые принес сын, повергли ее в заметное уныние. Посидев, однако, с минуту в задумчивости, она постучала пальцем по молитвеннику и решительно встала, опираясь на две свои трости.

– Истинно милосердный человек милосерден ко всякой живой твари. Не допущу, чтобы наш бедный Майор из-за меня поплатился жизнью. Службу я пропустить не могу, а потому пойду в церковь пешком.

Ее решение встретило общий протест. Хромала миссис Дженкс сильно, а до церкви ей предстояло пройти целую милю по раскисшей после дождя дороге.

– Думаю, вам не следует этого делать, мама, – встревожилась невестка. – Иначе потом проболеете целую зиму.

– Нет, дорогая. Уверена, Господь не допустит такого, раз я иду в Его дом, – убежденно возразила старая леди, уже бредя к выходу.

– Если б мог, отнес бы тебя на руках! – воскликнул фермер, с сыновней нежностью помогая ей спуститься по ступенькам крыльца.

Неда и Чарли, его сыновей, слова отца рассмешили. Бабушка была отнюдь не худышкой. Кто ж такую на руки поднимет?

– Мальчики, мне за вас стыдно, – хмуро укорила сыновей жена Дженкса.

Но старушка и сама рассмеялась, а потом добродушно произнесла:

– Не хочу быть кому-то обузой. Дай мне руку, Мозес, и уж с твоей-то помощью как-нибудь дойду. А повезет экипаж по пути встретить, так меня подвезут.

Дом заперли, и семейство пустилось в путь. Старушка шла тяжело, и вскоре ей настоятельно потребовался отдых. И пока она, порядком измученная, пыталась набраться сил, сидя на придорожном камне, внуков ее осенила блестящая идея. Объявив вдруг, будто что-то забыли дома, они спешно унеслись вверх по холму.

– Боюсь, мама, дойти до церкви у тебя никак не получится, – сказал фермер, но в это время до него донесся шум экипажа. Это вселяло надежду: вдруг удастся матушку туда пристроить?

Шум приближался, и вот из-за поворота возникли две головы, но, к удивлению Мозеса, не лошадиные, а человеческие. И принадлежали они Неду и Чарли, которые, впрягшись в бричку, бодро катили ее вслед за собой.

– Вот, бабушка, тебе экипаж. Залезай, и наша упряжка доставит тебя на службу без опоздания! – воскликнули, пыхтя и широко улыбаясь, юноши, когда остановились возле камня, на котором сидела старая леди.

– Мальчики, не забывайте, что в воскресенье грешно шутить и озорничать, – напустилась было на парней их мать, но муж перебил ее:

– Знаешь, жена, дело тут такое. В создавшемся положении, я полагаю, мальчишки-то похвалы заслуживают. Как по-твоему, мама? – посмотрел он на старушку, одобрительно посмеиваясь над проделкой сыновей.

– Ну, если мальчики не расшалятся и действительно довезут меня, а не вывалят по дороге из брички, я, пожалуй, согласна. Другого выхода у нас нет, – ответила бабушка.

– Везите ее спокойно, мальчики, без всяких там выкрутасов. А за сараями остановитесь. Там мама сможет на меня опереться и пешком до церкви дойти. Не следует нам устраивать для людей представление, – распорядился фермер.

Бричка легко покатила вниз по холму. Упряжка дружно бежала в ногу, старушка, с удобством расположившись на сиденье, время от времени командовала:

– Не разгоняйся чересчур сильно, Нед. Боюсь, я слишком тяжелая, не надрывайся так, Чарли. Да не бегите вы так, дорогие. Времени вполне достаточно.

– Ну, Мозес, теперь разговоров не оберешься, – досадливо морщилась жена фермера, спеша вместе с ним за «триумфальной колесницей». – Потеха людям на много месяцев.

– Да мне все равно, – откликнулся Дженкс. – Пускай хоть год потешаются. Нам стыдиться нечего. И люди такого же мнения будут, сама увидишь, пусть даже мы их немного и развеселим.

Бричка доехала до сараев. Бабушку высадили, и все семейство направилось к церкви. Немного опаздывая, но шествуя вполне чинно, без суеты, словно прибыли они вполне обычным порядком.

Лишь Нед и Чарли, раскрасневшиеся и распаренные, время от времени обменивались лукавыми взглядами, и глаза у обоих поблескивали. Мать время от времени осаживала их тычками, отец делал суровое лицо, и это держало мальчиков в рамках приличия.

А милая старая бабушка, испытывая безмерную благодарность к внукам, отдала им все мятные леденцы, припрятанные в молитвеннике. Когда же Нед вдруг расчихался, уговорила его накинуть на плечи свою теплую шаль.

Едва служба кончилась, мальчики ускользнули за сараи и опять впряглись в бричку, готовые везти бабушку обратно домой. Та, однако, повстречала друзей, с которыми ей пришла охота, как она говорила, «былое повспоминать», и сын не торопил ее, считая, что будет даже неплохо, если народ разойдется, прежде чем необычная «упряжка» выкатит экипаж их на дорогу.

Задержка в итоге вышла достаточно долгой. Стоять за сараями было скучно и холодно. Мальчики изнывали от нетерпения, но распрягаться не хотели, а потому продолжали стоять, переминаясь с ноги на ногу и ворча.

– Тебе проще до одеяла тянуться. Вынь-ка его и накинь на меня, иначе я превращусь в сосульку, – сказал привыкший руководить братом Нед.

– Оно мне самому вот-вот потребуется, если мы еще хоть немного здесь простоим, – ответил Чарли, который сидел, поджав ноги, на перекладине.

– Если ты, жадная свинья, сейчас же меня не прикроешь, я конский кашель заработаю, – угрожающе проговорил Нед.

– Теперь-то тебе небось понятно, почему отец всегда так настаивает, чтобы мы прикрывали Майора, когда надолго его оставляем на холоде. Но тебе вечно лень с этим возиться, если заметить некому. Ну и как, хорошо тебе стоять неприкрытым на его месте? – спросил Чарли.

– Хорошо или нет, но тебя, как вернемся домой, я как следует взгрею, – пригрозил брат.

Тут появились старшие. «Кони» тронулись в путь, который на сей раз давался им тяжело. Бабушка, как уже было сказано, весила немало, а дорога шла круто вверх, да к тому же еще не успела просохнуть. Ни разу еще эта местность не оглашалась таким сопением, охами и вздохами. Фермер подталкивал бричку сзади. И даже его жена, подоткнув черную шелковую юбку, время от времени тоже толкала.

Бабушка, расстроенная до слез невольной своей жестокостью, умоляла позволить ей выйти, но «кони» не сдавались и с частыми остановками, которые сопровождались у них приступами неудержимого хохота, сумели все же доставить бабулю к ступеням крыльца.

И, едва сойдя, так сказать, с корабля на сушу, старушка сделала то, что, на мой взгляд, очень радостно приняли бы и настоящие лошади. Внуки вмиг очутились в ее объятиях, и она принялась от души их нахваливать. А затем ласково потрепала по встрепанным головам, помогла избавиться от упряжи, стерла пот с разгоряченных лбов лучшим своим воскресным носовым платком, увела в дом и от души накормила.

От успеха своей затеи оба брата пришли в восторг, который у них выражался по-разному. Чарли смеялся, вновь и вновь обсуждал поездку, предлагая бабушке сколько угодно катать ее снова, как только она пожелает. Видно было, насколько он горд силой своих мышц и крепостью легких. Нед за столом помалкивал, а когда старшие поинтересовались, что запомнилось ему из сегодняшней проповеди, с чувством произнес:

– Милосердный человек милосерден ко всем живым созданиям. Это главное, что мне всегда нужно помнить. И жизнь сегодня прекрасный мне преподнесла урок на сей счет – не хуже любой проповеди. Никогда не заставлю больше Майора нашего себя ждать на улице, прежде чем позабочусь о нем. Никогда больше не подгоню его, если станет ему тяжело. И всегда теперь буду давать ему отдых, если увижу, что он из сил выбивается. После обеда пойду к нему, извинюсь за прошлое и расскажу, как мы теперь с ним поладим.

Услышав, с какой серьезностью брат это произнес, Чарли рассмеялся, но фермер с женой одобрительно покивали Неду. И тогда Чарли сказал:

– Я тоже пойду к Майору. Пусть знает, что и мне теперь хочется быть с ним бережным. Никогда больше не дам ему замерзнуть или устать.

– Прямо так и скажи ему, что станешь с ним обращаться по-братски, потому что сам сегодня ходил в упряжке, – улыбнулся отец. – И не забудьте побольше гладить его и по-доброму с ним разговаривать. Лошадям нравится, когда их хвалят, не меньше, чем мальчикам. А делают они для нас всего столько, что доброта наша и благодарность им должна быть безмерной. Эпидемия эта, конечно, досадна, но, полагаю, вразумит тех, кто своих лошадей незаслуженно обижал и плохо о них заботился. Вон сосед Стоун теперь квохчет над своим старым Уайти, как над ребенком, но раньше ведь многие видели, что он коня вечно хлещет нещадно и держит впроголодь. Если теперь лишится его, то исключительно по своей вине. Я так прямо Стоуну и сказал. «Раньше, – говорю, – следовало бы тебе помнить о добром к нему отношении». Стоун даже на меня не разозлился. Некогда ему было. Потому что Уайти сознание начал терять. Стоун ему бутылку с уксусом под самые ноздри поднес. Тот мигом пришел в себя и так расчихался, что чуть не отчихал себе голову. Хороший урок эта эпидемия для Стоуна, как и для многих ему подобных.

– Ну вот, – начала бабушка, с нежностью глядя на румяные лица внуков по обе стороны от себя. – Очень рада, что и сегодня мне не пришлось пропустить воскресную службу. Все эти двадцать лет я ездила в церковь при любой погоде и разными способами. Однажды даже на санях, запряженных быками, когда снегом замело всю округу. Но интереснее, чем сегодня, и лучше мне никогда раньше ездить не приходилось. Поэтому свою чашку чая я подниму с таким пожеланием: «Хороших дорог, легких грузов и добрых возниц славной бабушкиной упряжке!»

После того как Золушка вышла замуж и обустроилась, ее Фея-Крестная призадумалась, чего бы еще такого хорошего сделать. Она ведь была не только самой доброй старушкой из всех, что когда-либо жили на свете, но и самой деятельной.

Город тогда переживал не лучшие времена. То есть внешне-то все выглядело распрекрасно и превесело. Но старый король совсем разленился. Целыми днями он восседал на своем огромном троне, то подремывая, то читая газеты, а старая королева, сидя напротив мужа, тоже или клевала носом, или вязала носки из золотой пряжи для сына.

Принц, ее сын, прелестный молодой человек, отличался некоторым легкомыслием. Ему куда больше нравилось бегать за хорошенькими девушками с крохотными ножками, чем заниматься государственными делами. Мудрая Фея-Крестная знала, конечно, что Золушка окажет на него положительное влияние и он начнет посвящать себя более серьезным занятиям, но на это требовалось время, а старая леди ждать не собиралась.

И, обсудив все хорошенько с древним котом Серебряные Усы, она накинула на плечи свою красную мантию, надела высокий остроконечный колпак и туфли на высоких каблуках, взяла волшебный посох и не мешкая отправилась осуществлять задуманное.

Вечно творя добро и счастье, она не знала дряхлой немощи, была бодра и моложава. Возможно, она и по сей день путешествует по миру в своей красной мантии, остроконечном колпаке и туфлях на высоких каблуках.

Поездки по городу Фею-Крестную повергли в уныние. Сколько же на глаза ей попадалось несчастных детей! Оборванные, голодные, больные, замерзшие, они не знали ничьей заботы. За ними никто не приглядывал, некому было их учить, помочь им в беде, утешить. И вот, когда беды Золушки остались позади, отзывчивая старушка решила, что самое время заняться ей этими бедолагами.

Едва завидя кого-то из бесприютных детей, Фея манила его за собой. И так ласков был ее голос, такой материнской добротой светилось ее лицо, что ребенок смело за нею следовал.

Таким образом вскорости собрала она добрую сотню мальчиков и девочек. Грустное они являли собою зрелище. Кто был хром, кто слеп, кто еще как-нибудь искалечен. В рваной одежде. Голодные. Изможденные. Сердец их, однако, еще не коснулась скверна, а Фея, сочувствуя и сострадая им, могла творить чудеса. И она повела их прочь из города в прекрасную местность.

Никто не видел этого шествия. Фея сделала его невидимым для посторонних глаз. А дети шли, и с каждым шагом в измученные их души все отчетливее вливалась радость. Сильные помогали слабым. Зрячие рассказывали слепым, какая их окружает изумительная природа. Голодные ели сладкие ягоды, которых много росло у них на пути. Больные с жадностью вдыхали целительный воздух. И никому путешествие не казалось длинным и утомительным. Под ногами у них мягко пружинила зеленая трава, над головой сиял лазурный купол неба, и все вокруг золотили солнечные лучи.

Пройдя сквозь прекрасный лес, дети не смогли сдержать криков восторга, потому что открылось им совсем уж чудесное место, а Фея-Крестная назвала его новым их домом. Ведь стоило ей только чего-нибудь пожелать, как оно тут же и появлялось. А пожелала она Дом-для-Детей.

И он возник посреди роскошного луга. Вместительный, но невысокий. С множеством маленьких цветущих садиков перед ним и залитыми солнцем полями позади него. С этих полей навстречу детям устремилась масса ручных животных. И торопились они к вновь прибывшим так, словно хотели им сообщить, насколько счастливы их появлением.

Войдя в дом, дети затаили дыхание. Внутри он оказался не только красивым, но и на диво удобным. Здесь не было ни высоких лестниц, способных утомить ноги немощных и опасных для незрячих, ни прочих преград и препятствий. Четыре огромных зала анфиладой переходили один в другой. Широкие дверные проемы. С двух сторон высокие окна.

В одном зале стояла сотня белых кроваток. Около каждой висело по белоснежному ночному чепцу и белоснежной ночной рубашке. Темные шторы уютно приглушали свет. Невидимые музыканты наигрывали тихую мелодию. Едва услышав ее, дети начали дружно зевать, головы их сонно задвигались в такт музыке, как цветы от дуновения нежного летнего ветерка.

«Да-да, – покивала с довольным видом Фея-Крестная. – Именно так и задумано. Но пока до сна далеко».

Она дотронулась до едва различимой кнопки в стене, и колыбельную сменила мелодия, при звуках которой даже крепко спящий мигом проснулся бы и бодро вскочил с постели.

Во втором зале находился неглубокий бассейн размером с небольшое озерцо. Посередине возвышалась мраморная статуя ребенка, который выдувал мыльные пузыри. Белые и розовые куски мыла в форме ракушек были разложены по бортикам. Рядом лежали губки. И словно холмики, на берегах этого бассейна-озера высились стопки полотенец. Все это было устроено так, что каким-то чудом само скребло и мыло детей, пока они с удовольствием резвились в воде, а когда вылезли из воды, вмиг становились сухими.

Третий зал представлял собою столовую с длинным столом и низкими удобными стульями, с которых невозможно было упасть. Вдоль краев стола тянулись ряды серебряных мисок для каши. В центре бил молочный фонтан, окольцованный железной дорогой. Маленький паровозик тянул по ней платформочки. Крохотные подавальщики и подавальщицы стояли на них с подносами, полными хлеба и всевозможных вкусных вещей, которые детям не вредно есть, а миниатюрные забавные ослики протягивали желающим корзины, полные ягод. Едой детей наделяли быстро и ловко, и трапеза превращалась в веселую игру, свободную от неразберихи, гама и толкотни, которых обычно не избежать, когда пищи жаждет сотня голодных ртов.

Четвертый зал, самый большой из всех, предназначался одновременно для игр и для учебы. Все стены здесь были украшены картинами, сюжеты которых периодически менялись. На них возникали то цветы, то всевозможные звери и птицы, то страны мира, то различные эпизоды истории. Великолепные наглядные пособия для тех, кому предстояло очень многому учиться. Пол в зале был размечен для игр. И множество игрушек лежало наготове для тех, кто ни разу еще за короткую свою жизнь ни одной из них не держал в руках. Высокие окна по одну сторону зала пропускали множество света. Стена же напротив состояла из ниш, заполненных книгами. Одни из них предназначались для учебы, другие – для увлекательного чтения.

Ошеломленные дети сперва лишь изумленно вздыхали. Им просто не верилось, что все это существует специально для них. Но Фея-Крестная, подозвав их к себе, поторопилась развеять все сомнения: «Мои дорогие малыши! Всю предыдущую жизнь о вас никто не заботился, не любил и не старался сделать счастливыми. Теперь вы со мной. И скоро станете самыми веселыми и займетесь разными чрезвычайно интересными делами. Жизнь вашу здесь давайте начнем с купания в этом прекрасном бассейне, потом будут ужин и игры. А затем вы отправитесь спать, потому что завтра нам предстоит большой праздник».

И едва она это сказала, лохмотья, слетев с детей, куда-то исчезли, вся ватага мигом запрыгнула в бассейн, красивые ракушки были расхватаны, и, намыливаясь, подопечные Феи-Крестной с улыбками наблюдали, как мраморный мальчик пускает над их головами мыльные пузыри. Зал огласился плеском воды, звонким смехом и счастливыми воплями. А Фея-Крестная, пока здоровые плавали и ныряли, купала в тихой заводи больных и врачевала раны пострадавших от побоев.

Вымывшись, дети обнаружили, что на них сама собой оказалась новая одежда. Красивая, удобная, каждому впору, но без особых изысков, которые стесняли бы движения и помешали бы чувствовать себя свободно и наслаждаться играми.

Еще миг – и сияющие мордашки окружили стол в обеденном зале. Фонтан щедро сдобрил молоком кашу в серебряных мисках, из вагончиков выгружались на тарелки разные вкусности. Ослики, соскочив с платформ, зарысили к детям с корзинками, полными фруктов. Подавальщики и подавальщицы суетились с подносами. А Фея-Крестная аккуратно повязала вокруг шеи каждого едока салфетку, а затем принялась ободрять самых застенчивых и кормить самых маленьких, которые самостоятельно есть еще не умели. И до чего же веселым вышел этот ужин!

Наконец дети насытились. Фонтан перестал бить. Паровозик остановился и спустил пары. Ослики, подкидывая задние ноги, опустошили корзины. Салфетки сами собой слетели с шеи детей и сами собою сложились. Серебряные миски, подпрыгнув к потолку и совершив в воздухе сальто, опустились на стол совершенно чистыми. И в столовой настал идеальный порядок. Все здесь было готово к завтраку.

Следующий час дети провели в игровом зале, то от души веселясь, то задумываясь, не сон ли видят и не окажутся ли по пробуждении снова бездомными среди равнодушных прохожих. Фея-Крестная, следя за тем, чтобы новые впечатления не слишком уж взбудоражили их, уловила момент, когда детей следовало отправить в спальную. Там она научила их короткой молитве, любимой всеми детьми. Помолившись, дети улеглись в уютные кровати. Фея поцеловала каждого по очереди на ночь и пожелала всем спокойной ночи. Спальню заполнили убаюкивающие звуки невидимой флейты, и сотня осчастливленных детей разом погрузилась в сон.

Долгое время Фея-Крестная позволяла своему многочисленному семейству только развлекаться и вкушать с наслаждением прелести новой жизни. Дни напролет те из них, кто был здоров, резвились, затевали шумные игры или предавались физическим упражнениям, а больных она, самый лучший и заботливый врачеватель на свете, лечила. Ну и природа, прекрасный лекарь, тоже для этой семьи постаралась. Так что спустя очень недолгий срок никто бы не распознал в розовощеких питомцах Феи тех несчастных существ, которых она подобрала на улицах города.

И вот однажды Фея-Крестная, вполне довольная результатом своих усилий, сказала себе: «Ну, кажется, им пора теперь слегка поработать. Иначе привыкнут к праздности. И займу я их чем-нибудь таким, чтобы и радость труда ощутили, и плоды их работы принесли всем пользу».

Тут надо заметить, что ею, как и многими другими старыми леди, владела одна навязчивая идея, которая заключалась в приверженности детским фартукам-пинафорам[70]. Дети прежних времен их носили, и, по мнению Феи-Крестной, эта удобная и простая одежда способствовала хорошему настроению, доброму нраву и покладистости. Нынешние матери, однако, почему-то от пинафоров отказались, и манера их одевать детей представлялась Фее-Крестной форменной глупостью. Разодетые словно куклы, дети нервничали, постоянно боялись испортить какие-нибудь оборки или порвать слишком узкие платья. Дома им приходилось вести себя с оглядкой на тесные одежки, да и на улице было не легче. Попробуй побегать в нарядных туфельках или приготовить пирожки из песка руками, затянутыми в тугие перчатки.

Дети, не понимая причины, часто впадали в раздражение, а глупые матери пытались исправить дело успокоительными отварами ромашки и сетовали на дурные характеры своих чад.

– Лучше наденьте на них просторные пинафоры, предоставьте им свободу резвиться, и характеры их станут лучше, – призывала Фея-Крестная таких матерей.

Но прекрасные дамы потрясенно восклицали:

– Как можно, дорогая мадам! Совет ваш немыслим! Фартуки-пинафоры давно вышли из моды!

На том все и завершалось.

Добрая старая леди, однако, упорно отстаивала свою точку зрения. И теперь, когда так счастливо обзавелась собственным огромным семейством, решила не на словах, а на деле доказать всем, насколько здоровье и счастье детей зависит от подходящей их возрасту одежды.

– Да-да. Я докажу им ценность своей идеи, – задумчиво проговорила она, глядя на поля, расцвеченные голубыми цветами льна. – Эти бедные дети помогут богатым, пусть даже сами не получали от них никакой помощи. Мы сотворим чудо, которое им и не снилось.

Старая леди хлопнула в ладоши, и комнату заполнили маленькие ткацкие станки, прялки, бобины для намотки нитей, наперстки, иглы и прочие приспособления, без которых фартуков-пинафоров не смастерить. Фее-Крестной, конечно, ничего не стоило обзавестись сразу готовыми пинафорами, но ей хотелось, чтобы ее дети не просто наслаждались жизнью, а посвятили себя хорошему, полезному делу.

И она собрала их всех. Мальчики и девочки, до сего дня понятия не имевшие о прядильном, ткацком и швейном деле, не оробели и не растерялись, когда Фея-Крестная усадила их за работу, да и усталости не почувствовали. Станки-то ведь были волшебные, а старая леди сказала своему семейству: «Добрая воля дает умение».

И действительно, они очень скоро начали до того ловко прясть, наматывать нити, ткать, кроить и шить, будто всю жизнь тем только и занимались.

Работа с регулярными переменами на игры заняла у них много дней, и результатом ее явилась стопка фартучков-пинафоров. Белых, как снег, гладких, как атлас. И у каждого на подоле сияло золотом то ли вышитое, то ли каким-то иным, неведомым образом нанесенное имя. Эти «пинни», как ласково прозвали их дети, не рвались, не изнашивались и не ветшали. Сколько ни носи их, останутся белыми, гладкими и нарядными, а владельцы их вырастут добрыми и нежными, отзывчивыми и заботливыми. Ведь дети трудились с таким усердием, что их доброта, любовь и благие намерения навеки впитались в волшебную ткань, сияли золотом с подолов фартуков и проникали в сердца, которые бьются под ними.

Маленькие работники, очень довольные плодами своих трудов, с нетерпением ожидали момента, когда фартуки отправятся к владельцам, гадая, кто именно ими станет.

– Ну, дорогие мои, кому бы из вас поручить продажу пинни? – спросила наконец Фея-Крестная.

– Отправьте Барби! – хором отозвались ее подопечные. – Она лучше всех нас работала!

Барбара тут же зарделась от похвалы, а Фея, согласно кивнув, принялась складывать фартуки в старинную корзинку.

– Вот это да! Корзинка Красной Шапочки! Та самая, в которой она несла Бабушке горшочек с маслом! – изумились дети. – Откуда она у вас?

– Мы были подругами с той замечательной леди, которую проглотил Серый Волк. И после ее чудесного спасения я попросила у нее корзинку на память. Ведь это было чудо так чудо, и слава корзинки не померкнет в веках. Дети всего мира мечтают в нее заглянуть, и многие дорого дали бы, чтобы ею завладеть, – ответила Фея.

– А что мне с ней следует делать? – поинтересовалась Барби, когда Фея повесила корзинку ей на локоть.

– Дойдешь до города и отправишься в Королевский парк, где гуляет множество юных лордов и леди. Встань там у фонтана. И как только кто-нибудь из детей спросит тебя про корзинку, проси серебряный пенни за право запустить руку внутрь и взять то, что найдется, но с одним условием: монетку перед оплатой нужно поцеловать и произнести доброе пожелание. Только тогда и отдашь фартук. А когда распродашь все, разложи вырученные монетки на солнце. И что бы с ними ни произошло, знай: именно этого я и хотела. Ну, отправляйся же в путь! Только не рассказывай никому, откуда пришла и зачем продаешь свой товар.

Барби надела красную накидку и красную шапочку, подхватила корзинку и двинулась по дороге, ведущей к городу, а остальные кричали ей вслед:

– В добрый путь! Удачи тебе! Возвращайся скорее, и все тогда нам расскажешь!

Возле ворот Королевского парка девочка замерла. Прежде она иногда пыталась разглядеть сквозь решетку, как там играют нарядные, красивые дети, но поставленный у ворот стражник тут же ее прогонял: таким тут не место! На сей раз, однако, суровый страж ворот повел себя по-другому. Едва увидев корзинку, он улыбнулся, лицо его словно бы озарили смутные воспоминания, и он произнес неуверенно:

– Уж не сплю ли я? Да, похоже, что так. И кого же вижу? Красную Шапочку. Стало быть, полагаю, и Серый Волк бродит где-то неподалеку, сторожит за углом. Забегай-ка, голубушка, скорее внутрь, пока он сюда не явился. А подлец этот получит сейчас от меня хорошую взбучку. Я ведь еще двадцать лет назад, мальчишкой, мечтал хорошенько его отдубасить.

Барби засмеялась и так проворно проскользнула мимо стражника в парк, что тот, потеряв ее из виду, ошалело захлопал глазами и пробормотал:

– Да-да. Конечно же это сон. Но надо же такому случиться, чтобы мне приснилась сказка, о которой я за последние двадцать лет даже ни разу не вспомнил.

Барби расположилась в зеленом уголке, хорошенькая, как с картинки к «Красной Шапочке». Глаза ее сияли, кудри развевал ветер, лицо озаряла счастливая улыбка. Вскорости возле нее появилась маленькая принцесса Бесс, сбежавшая от надоедливой гувернантки, которая извела ее своими нравоучениями.

– Ой какая красивая корзиночка! – едва заметив Барби, завороженно выдохнула маленькая принцесса. – Она должна стать моей. Ты мне продашь ее, девочка?

– Нет, миледи. Она мне не принадлежит. Но коли не пожалеете серебряного пенни, можете засунуть в нее руку и взять то, что вам попадется.

– И что это будет? Горшочек с маслом? – вытаскивая кошелек, осведомилась принцесса Бесс.

– О нет, кое-что гораздо более интересное и полезное, миледи, – ответила маленькая продавщица. – Эта вещь у вас никогда не износится и не испортится, и вы будете довольны и счастливы.

– Правда? – оживилась принцесса. – Что ж. Бери пенни и скорей открой крышку! Мне не терпится заглянуть внутрь.

– Сперва поцелуйте монетку и произнесите доброе пожелание, – выдвинула условие Барби. – Вещь эта волшебная, сделана Феей, и по-другому ее вам не получить.

Принцесса было нахмурилась, но, поскольку ей не терпелось обзавестись волшебной вещью, изготовленной Феей, сочла за лучшее подчиниться. Поцеловав монетку, она протянула ее с добрыми пожеланиями Барби, та подняла крышку корзинки, и в руках у Бесс оказался белоснежный пинни.

– Ой какой красивый! – воскликнула принцесса, увидав свое сияющее золотом имя на подоле и маленькие золотые короны на крылышках фартука. – Надень-ка это быстренько на меня, пока Примминс не появилась. Иначе она запретит.

Скинув на траву плащ и шляпку, Бесс с помощью Барби моментально надела фартучек. И сразу же маленькие колокольчики, пришитые к подолу, заиграли такую заразительную мелодию, что принцесса принялась танцевать и петь, а потом, хлопнув в ладоши, замерла, и лицо ее приняло совершенно новое выражение. Ни гордости, ни своенравия.

Она низко склонила голову. Подбородок ее коснулся белоснежной волшебной ткани, а колокольчики на подоле продолжали нежно звенеть. Имя принцессы посверкивало золотом. Движимая незнакомым ей прежде порывом, Бесс крепко обняла Барби и с нежностью поцеловала в щеку. Словно рухнул разделявший их сословный барьер – и Бесс теперь не было никакого дела до того, что она дочь Короля, а девочка, которую она обнимает, – малолетняя нищенка.

– Милая! Спасибо тебе за прекрасный фартучек, – пылко проговорила Бесс. – Только, пожалуйста, постой здесь еще, не уходи! Я хочу привести своих друзей. Пусть они тоже купят себе твои волшебные пинафоры.

И она убежала, но вскоре вернулась с целой компанией детей, так ярко одетых, что они походили на стайку бабочек. Вместе с ними явились их гувернантки. И вся ватага, визжа и толкаясь, ибо манеры этих прекрасных детей вряд ли можно было назвать прекрасными, засуетилась возле корзинки.

Барби несколько растерялась от такого натиска, но Бесс, встав рядом с ней, строгим голосом призвала друзей к порядку. Дети затихли. Гувернантки их успокоились. И друзья принцессы стали по одному, целуя монетки и произнося добрые пожелания, покупать себе фартуки.

У каждого на подоле было написано его имя. И фартучки прямо на глазах меняли детей к лучшему.

Гувернантки, видя, какими покладистыми становятся их воспитанники, немедленно оценили пользу новой одежды. Да и шелковистый волшебный лен с вплетением золотых и серебряных нитей представлялся им вполне достойным даже высокородных детей.

Дети преображались стремительно. Переставали скандалить, толкаться, ныть и капризничать. Лица их озарились улыбками, в голосе зазвучали нежные интонации. Вместо прежних надсадных воплей слышался смех, напоминающий звон колокольчиков на их новой одежде.

Измученные гувернантки готовы были заплакать от радости, что больше нет нужды носиться сломя голову за подопечными. А подопечные выглядели такими довольными и веселыми, что многие из проходящих мимо останавливались полюбоваться на них.

Когда последний фартук покинул корзинку, Барби объявила детям, что сейчас случится нечто необыкновенное и они могут это увидеть. Всем, ясное дело, захотелось подивиться на чудо, и, когда девочка вышла на освещенную солнцем полянку, дети обступили ее плотным кольцом. Она принялась раскладывать монетки.

Тут-то и началось: у каждого пенни вдруг выросло по паре крыльев со словами добрых пожеланий, которые произносили дети, протягивая Барби деньги. Крылья затрепетали, и монетки, взмыв в воздух, улетели куда-то за кроны деревьев.

Дети гурьбой побежали следом. И сколь ни стремительно они неслись, спеша увидеть, что же станет дальше с монетками, никто не упал и даже не споткнулся, хотя мостовая на улице, где они оказались, была прескверная, ужасно неровная и скользкая от грязи. В такие места никто из высокородных детей еще ни разу не попадал. Не заглядывали туда даже гувернантки, устремившиеся вслед за детьми. Что уж говорить про матерей, припустивших следом за гувернантками.

Впечатляющая это была процессия, и город с большим интересом за ней наблюдал. А крылатые пенни все летели и летели, пока не опустились в унылый двор-колодец, куда сквозь просвет между закопченными стенами домов едва пробивались лучи солнца и где пытались себя развлечь какой-то жалкой игрой дети бедняков.

Дождем пролившиеся на землю монетки исторгли радостные возгласы из груди этих бедняг. Несчастные матери их и отцы, бросив работу, кинулись подивиться на необычайное зрелище и были изрядно поражены, увидев толпу богатеев. А богачи при виде них поразились не меньше. Ибо хотя и те и другие слышали друг о друге, им еще не приходилось сталкиваться лицом к лицу, и они даже не представляли себе, сколь велики различия между ними.

Всех на какое-то время охватила растерянность, до того случившееся было странно и ново. Но волшебные фартучки не дремали. Первой волшебное действие своего пинни ощутила Бесс. Вытащив кошелек, она принялась опустошать его, наделяя деньгами бедных детей. Следом жажда благотворительности охватила всю ее компанию. А затем дрогнули сердца богатых женщин, и они с участием обратились к женщинам бедным, обещая им дружескую поддержку и помощь.

Видя такое, лорды и джентльмены устыдились, что жены и дети опередили их, и начали опустошать карманы. Так что беды, с которыми не в силах справиться маленькие пожертвования, были исправлены большими. И мрачный двор стал местом весьма привлекательным, где развернулась самая достойная на свете игра под названием «поделись».

А в полдень произошло еще одно чудо. Все городские часы пробили мелодию, которую наигрывали колокольчики на волшебных пинни. И стоило ей разнестись в воздухе, как солнце непостижимым образом проникло сквозь глухие стены домов, озарив ярким светом стоявших вместе, словно одна семья, богатых и бедных.

Третье чудо случилось с кошельками богачей. Опустошенные до последней монетки пожертвованиями, они неожиданно стали в два раза полнее, чем прежде. Потому что на каждое истраченное во имя страждущих братьев пении прибавилось два, блистающих почище любого золота и помеченных маленьким крестиком.

На этом чудеса не кончились, и случилось их столько, что все и не перечислишь. Мало кто мог угадать причину таких перемен, но люди были уверены: на их город снизошло подлинное благословение. Дети стали веселыми и цветущими, а кроме того, хорошо запомнили обещания, данные взрослыми бедным.

И если родители, занятые собственными делами, про обещания забывали, какая-нибудь девочка в волшебном фартучке, устроившись на коленях у матери, говорила: «Мама, что-то не хочется мне играть в куклы. Лучше сошью одежду для тех детей в лохмотьях, которых мы видели, когда я купила свой фартук. Ты научишь меня?»

И мама, поцеловав любимое лицо, исполняла просьбу и сама вместе с дочкой включалась в работу, а затем торопилась доставить сшитое по назначению, где этот дар встречала с благодарностью мать, которой меньше повезло в жизни. И две женщины находили с чем обратиться друг к другу. Ибо сердца матерей одинаковы, бьются они под шелком или под грубым холстом.

Мальчики, даже совсем еще маленькие, тоже запомнили мрачный двор-колодец и принялись неустанно втягивать занятых своих отцов в игру «отдай пенни», пока отцы так ею не увлеклись, что играли уже самостоятельно, и притом от души.

Принцесса Бесс повелела открыть ворота Королевского парка, и теперь в нем гуляли не только богатые дети, но и бедные. Различия между ними постепенно стирались. Ведь одеты теперь все были в одинаковые удобные пинни. Играть вместе оказалось так здорово.

И матери не переставали радоваться цветущему виду и доброму нраву сыновей своих и дочерей. А сыновья и дочери радовались, что им больше не докучают красивой, но неудобной одеждой. Да, матери наконец-то уразумели на опыте: красота дочерей их и сыновей заключается не в модных изысках гардероба.

Так вот славно пошли дела. Вести о волшебных фартуках наконец дошли до сонного Короля. Он редко себя беспокоил такими материями, однако, прочтя в газете отчет о добрых делах подданных, настолько разволновался, что даже забыл задремать, а Королева, слушая его чтение вслух, сбилась со счета петель и отложила недовязанный носок.

Золушка и Принц тоже оказались в курсе событий и теперь мучились совестью, что забыли обо всем, кроме самих себя.

Волшебные фартучки обсуждали при дворе. Вельможные господа возжаждали приобрести их для собственных детей, но неизвестная девочка с легендарной корзинкой куда-то исчезла, и никто не ведал, как ее найти.

Долго искали ее и в конце концов догадались спросить у стражника. Он вспомнил, что Барби подошла к воротам парка по дороге, ведущей из загородной местности. Король приказал немедленно запрячь экипаж. Старая Королева пожелала поехать с ним. Золушка с Принцем, тут же усевшись в свою волшебную карету из тыквы, отправились следом. Им тоже хотелось увидеть чудесную девочку. И две кареты покатили вперед, а за ними потянулись экипажи лордов и леди.

Проехав через лес, они увидели Дом-для-Детей. Полная любопытства высокородная публика не желала испугать детей, поэтому не подъехала прямо к дому, а, выбравшись загодя из карет, тихонько прокралась к нему.

Всех окутала атмосфера безмятежности. Птицы здесь пели так нежно и мелодично, что многие лорды устыдились громких, выспренних и пустых своих речей. Придворные леди, увидев цветы, распустившиеся в маленьких садиках, поняли, что расцветка их собственных платьев совсем не так прекрасна, как им прежде казалось. Старый Король и Королева вдруг ощутили себя куда бодрее и моложе, чем в последние годы. А Золушку с Принцем обуяла внезапно жажда вновь испытать столь же яркие ощущения, как при потере хрустальной туфельки.

Обнаружив на ступенях крыльца мальчика, который читал книжку, Король засыпал его вопросами. Ребенок при виде его величества растерялся и, забыв о наказе Феи никому ничего не рассказывать, выложил как на духу историю многочисленного своего семейства. А чтобы его величество не подумал, будто его обманывают, предложил заглянуть в окно.

Король и остальные заглянули туда по очереди. Их взорам открылась комната с ткацкими станками и прялками, за которыми тихо сидели дети. Фея-Крестная заснула, а они берегли ее сон. Картина была такой лучезарной, что наблюдавшие снаружи не могли отвести от нее взгляд. А дети, заметив их, улыбнулись, указали на спящую Фею и прошептали хором: «Тише, пожалуйста».

Золушка очень любила Фею и теперь почувствовала укол совести. Как же могла она так мало думать о ближних, пока замечательная ее Крестная по-прежнему неустанно творила добро? С этой мыслью Золушка поспешила в дом и принялась быстро доделывать недошитые детьми фартучки.

Следом за ней влетел бодрый Принц и, подняв со стула мальчика, уселся сам за станок и взялся ткать. Ибо, как говорила Фея, «добрая воля дает умение».

– Ну уж нет! Не позволю детям себя обойти! – азартно вскричал Король, энергично наматывая на бобину нить, которую держала, вытянув вперед руки, слепая девочка Нэнни.

– Будь спокоен, мой дорогой, я тоже от вас не отстану! – воскликнула Королева и, нацепив на нос очки, приступила к выкраиванию фартуков.

Придворные прибежали и тоже рьяно включились в работу. Комната ожила. Застучали станки, зажужжали прялки, залязгали ножницы, иголки метались, как молнии. А дети стояли, с улыбкой наблюдая, как множество взрослых людей трудятся с такой страстью, как будто от успеха этих трудов зависит их жизнь.

Шум разбудил Фею-Крестную. Открыв глаза, она немедленно поняла, что происходит, и очень обрадовалась. Ведь именно этим и должен был завершиться ее замысел с фартуками. Она стукнула по полу волшебным посохом, и все замерли. Кроме Короля. Намотка нити так увлекла его величество, что он не мог остановиться, пока не домотал бобину. Справившись с этим, он погладил девочку Нэнни по голове и бодро воскликнул:

– Ох, и как же славно я себя чувствую! А давай-ка мы с тобой, моя милая, еще одну катушечку намотаем!

Придворные изумленно переглянулись. Кто бы мог ожидать подобного от вечно клюющего носом монарха?

А он, сверкая глазами, кивнул почтительно Фее-Крестной, к которой всегда относился с огромнейшим уважением. Та ответила кивком на кивок.

– Рада приветствовать вас, ваше величество. Рада, что вы наконец пробудились. И заклинаю вас не погружаться более в дрему. Возводите жилища для обездоленных своих подданных. Стремитесь к тому, чтобы, когда вам придет время заснуть навеки, вашему сыну досталось столь же счастливое королевство, какое вы видите в этой комнате. А ты, моя милая Золушка, одевай детей своих в фартуки-пинни и дозволь наслаждаться детством, пока оно длится.

– Это самая большая подлость, о которой я когда-либо слышала, и терпеть такого я не стану! – с вызывающим видом усевшись на полусобранный чемодан, воскликнула Китти.

– Тебе придется, моя дорогая. Такое уж правило в этой школе, и ты должна его соблюдать. Мне тоже жаль. Я рассчитывала в разлуке с тобой утешаться хоть письмами, из которых узнáю все о тамошней твоей жизни. Но если в обязанности мадам входит читать их и править, они вряд ли окажутся интересными, – вздохнула мама, с такой нежностью складывая одежду дочери, словно внутри каждой вещи пряталось ее обожаемое дитя.

– Я как-то не очень об этом задумывалась, когда читала правила, но теперь у меня такое ощущение, будто я еду не в школу, а в тюрьму. Мне очень хочется рассказывать тебе про себя в письмах всю правду. Но я не смогу, если эта старая леди начнет вмешиваться с проверкой. Почти уверена, например, что еда там невкусная. Но как я тебе сообщу об этом и попрошу прислать чего-нибудь получше? Мадам ведь тут же прочтет. И если затоскую по дому, тоже не напишу. И обо всем смешном, что там увижу, мадам уж точно ни слова написать не позволит. Из писем моих ты не узнаешь ничего интересного. Нет, я отказываюсь туда ехать! – И Китти швырнула свои новые ботинки на пол.

– Нет, Котик, мы с папой хотим, чтобы ты поехала. Это прекрасная школа. Несколько старомодная в чем-то, но тем мне и нравится. Кроме, конечно, правила читать письма. Не слишком, по-моему, это мудро. Но полагаю, что, если ты постараешься и покажешь себя послушной и усердной ученицей, мадам не станет слишком уж придираться к твоим письмам домой.

– Нет! Знаю, что станет. По ней сразу видно, до чего она строга и привержена этим своим глупым правилам. И я там буду совершенно несчастна.

Живо вообразив себе беды, которые на нее обрушатся, Китти расплакалась. Имела она привычку растравлять себя и убиваться из-за совершеннейших пустяков, поскольку подлинных испытаний еще не знала, за исключением тех, что проистекали порой из ее непоседливости. Сейчас, сидя на чемодане среди своих пожитков, она представляла собой очень жалкое зрелище. С носа ее скатилась большая слеза, хотя второй она не смогла бы из себя выдавить даже под страхом смерти.

Мама ее, обычно спокойно переживавшая маленькие трагедии дочери, на сей раз в преддверии близкой разлуки тоже всерьез расстроилась, когда ее вдруг осенила блестящая идея. Материнские мозги отлично соображают, когда дело касается детей. Направившись энергичной походкой к письменному столу, она извлекла из ящика разноцветную почтовую бумагу и цветные конверты.

– У меня родился прекрасный план, – демонстрируя то и другое дочери, начала объяснять она.

Китти, вытерев свою одинокую слезу, поспешила к маме.

– Я положу в твой бювар эту бумагу и конверты, – продолжала та. – И цвет твоего письма послужит условным знаком, понятным только нам с тобой. Вот слушай! Если все хорошо и ты счастлива, пиши на розовой бумаге. Заскучала по дому – выбирай голубую. Захотелось вкусненького – шли мне зеленое письмо. А лиловое будет означать, что ты плохо себя чувствуешь. Как тебе моя мысль, Котик?

– Просто блеск! – восхитилась Китти. – Обожаю секреты. А этот тайный язык великолепен. И понятен только нам с тобой. Какая же ты у меня лапочка! Буду каждую неделю отправлять тебе по письму. Ох, как же забавно писать скучное, правильное послание для мадам – пусть сколько угодно читает. Ни за что не догадается, что все нужное я тебе сообщаю цветом. – И Китти от радости затанцевала по комнате, так что синий бант ее съехал к уху.

Когда бювар оказался наполнен, она прямо-таки сияла от гордости: ни у одной из девочек не будет с собой столько цветной бумаги и такого потрясающего тайного кода для переписки с мамой.

Теперь ей уже не терпелось попасть в школу. Все оставшееся до отъезда время она обменивалась с мамой многозначительными взглядами. А отъезжая от дома, прокричала из экипажа: «Не забывай, пожалуйста, мама, что значит розовое, голубое, зеленое и фиолетовое!»

Первая неделя в школе далась девочке нелегко. Все там для нее было внове, правила оказались и впрямь строгими. Однако Китти, взяв себя в руки, старалась не уронить честь семьи. Тем не менее кое-что представлялось ей столь неприятным, что она поневоле впадала в уныние. Особенно удручали французские глаголы и ранний подъем.

Наконец настала суббота, когда правила дозволяли отправку писем. Китти хотела излить все накипевшее на душе, но не решилась, потому что мадам, расхаживая среди девочек, то и дело заглядывала в написанное, исправляя, подсказывая и вымарывая, словно речь шла не о письме домой, а о сочинении.

– Запомните, дорогая моя, – наставляла она Китти, – три правила, которые вы должны соблюдать, когда пишете домой. Обязательно упомяните Отца нашего Небесного. Затем поведайте о своих успехах в учебе и долге перед родителями и учителями. Ни одного из этих важных моментов в вашей эпистоле нет, мисс Кэтрин. Зато в ней много клякс, и орфография хромает. Перепишите письмо, внеся необходимые изменения. – И мадам положила перед Китти образец, прочитав который та пробормотала себе под нос:

– С тем же успехом я могла бы переписать проповедь. Представляю, как папа начнет смеяться, а мама из такого письма ничего обо мне не узнáет.

С этими словами Китти вынула из бювара голубой лист (цвéта тоски по дому), на котором вскорости старательно вывела послание, полностью одобренное мадам и допущенное к отправке.

«Это ужас, а не письмо», – подумала Китти, перечитав написанное. И с нею трудно не согласиться. Однако мадам, особа старой закалки, твердо придерживалась правил почитания родителей, принятых во времена ее детства и юности, и не видела никакого резона менять стиль в угоду тому, что ей представлялось пустой болтовней, пересказом сплетен, уснащенным новомодными словечками.

Добрая леди никогда не придерживалась золотой середины. Ей даже не приходило в голову, что, предоставив ученицам право писать письма самостоятельно и естественным для них языком, она приучит их обращаться со словом, а советы ее по части орфографии, пунктуации и синтаксиса окажутся куда полезнее копирования мертвых, некогда затверженных и затертых до дыр оборотов времен ее молодости.

Бедная Китти внутренне против них восставала, но подчинялась, утешаясь уверенностью, что мама найдет в письме куда больше смысла, чем содержится в «старом хламе мадам», как прозвала образцовое послание непочтительная ученица.

Мама подлинные чувства дочери угадала, и ответ ее оказался полон такого сочувствия, что Китти стало совестно. Не следовало ей причинять маме столько беспокойства. Ведь на самом-то деле жизнь в школе не так и плоха, когда немножечко к ней попривыкнешь.

Следующее послание она написала на розовой бумаге, и, хотя текст его мало отличался от предыдущего, маме оно не доставило никакого беспокойства.

Далее в ход пошла бумага зеленая. Настроение у Китти улучшалось, но она ощутила потребность скрасить учебу и оживить часы игр чем-нибудь по-домашнему вкусным. Присланы были из дома полезные лакомства. И даже мадам – после куска редкостно вкусного домашнего торта, поднесенного с самыми почтительными словами, – не стала возражать против того, чтобы Китти и впредь получала посылки из дому.

Что уж говорить про девочек. Китти и так пользовалась их расположением, но особенной любовью они окружали ее в те дни, когда из дому приходило вкусненькое.

«Ну до чего же у тебя замечательная мама! Все время посылает такое, хотя ты ни словом в письмах ее не просишь. Мне вот, например, приходится даже отчитывать свою, когда домой на каникулы приезжаю. Вечно забывает мне хоть что-нибудь присылать. Я бы, конечно, ей напомнила, но не могу. Грифон все просьбы о еде вычеркивает, как будто нас тут и так пичкают разными лакомствами».

Это сказала Фанни, самая озорная из учениц. Именно она прозвала мадам Грифоном и так смешно изображала ее, что подруги покатывались от хохота.

Особенно веселилась Китти, гордая своей тайной, благодаря которой «без единой просьбы в письмах» получала из дома вкусности.

Придуманная мамой уловка оставалась для всех совершенным секретом. А Китти, поняв, какую радость приносят маме письма на розовой бумаге, старалась только такие и посылать, даже когда ее школьная жизнь складывалась не совсем гладко.

Эта капля самоотречения приносила благие плоды. Потому что в большинстве своем беды Китти были плодом ее фантазии. И, заставляя себя забыть о них, пока писала письмо домой, она понимала, что, в сущности, расстраивалась из-за пустяка.

Обилие занятий, общество сверстниц, стремление радовать маму послужили тому, на что последняя и рассчитывала, отправляя дочь в школу. Дома Китти чересчур уж оберегали и безмерно с ней нежничали, как часто поступают с младшими детьми. Вот и росла она непоседливой, часто болталась без дела, а из каждой досаждавшей ей мелочи умудрялась раздуть трагедию.

Теперь времени на безделье и причитания у нее не было. Позволь она себе такое, другие девочки ее быстренько обогнали бы, чего Китти совсем не хотелось. И, взяв себя в руки, она спустя три месяца новой жизни стала совсем другой. Мадам хвалила ее. Девочки любили. Мама была довольна и горда. А папа твердо и окончательно решил подарить своему Котику на ближайший день рождения изящные золотые часики.

Розовая бумага у Китти быстро закончилась, так как в листках другого цвета необходимости больше не было, за исключением разве что зеленых. Мама с удовольствием пополнила запас розовой бумаги, но испытала вдруг угрызения совести.

До сих пор их с дочерью заговор не приносил ничего, кроме веселья. Введенная мадам цензура казалось матери совершенной глупостью, и хитрость свою, придуманную, чтобы обойти школьные запреты, она считала вполне правомерной. Но все же она нарушила правила. Мало того, научила дочь, как их обойти, что могло послужить для девочки плохим уроком на будущее.

И мама Китти послала мадам письмо, в котором так искренне, так изящно призналась в своей уловке и столь разумно обосновала причины, побудившие ее прибегнуть к хитрости, что та, совершенно не рассердившись, задумалась. А потом вмешательство мадам в письма девочек начало мало-помалу ослабевать.

Ученицы испытали большое облегчение. И когда дерзкая Фанни первой решилась вслух объявить об этом, мадам ей ответила, что готова им доверять, если письма их скромны и правдивы, ибо со времен ее, мадам, юности многое изменилось, а значит, и кое-какие из прежних правил нуждаются в пересмотре.

Девочки отозвались на это искренней благодарностью и, несмотря на предоставленную свободу, с честью удерживались, даже когда сердились за что-нибудь на мадам, от любых пренебрежительных намеков в адрес уважаемого Грифона. А наиболее к ней расположенные даже просили ее прочитать свои письма и исправить ошибки.

Тут мадам и обнаружила, какое удовольствие ей доставляет это чтение. Над некоторыми из писем она так смеялась, что очки у нее запотевали. Скучное в прошлом занятие стало отныне ей замечательным развлечением, и каждую неделю она теперь радостно ему предавалась.

В противоположность «образцовому письму», приведенному выше (а оно действительно было когда-то послано домой некой двенадцатилетней девочкой), стоит процитировать еще одно, которое Китти написала после отмены цензуры.

Китти складывала письмо, когда проходившая мимо мадам, повинуясь старой привычке, машинально протянула к нему руку.

Девочка отшатнулась, лицо ее вспыхнуло, но не успела она всерьез расстроиться, как мадам, вспомнив о новом правиле, виновато проговорила:

– Прости, пожалуйста, и запечатай его скорее. Я не читаю больше твоих секретов.

Китти, увидев, что огорчила мадам, решительно протянула ей письмо и выпалила, хоть и в некотором замешательстве:

– Нет, прочитайте! В нем нет никаких тайн от вас. Лишь всякие глупости, которые мне нравится про себя писать. Может быть, вы решите, что я слишком много о себе воображаю. Но лучше так, чем вам покажется, будто там написаны какие-нибудь гадости.

Мадам сперва отказывалась читать, но Китти настояла на своем. Вся розовая от смущения, розовее бумаги, на которой написано было письмо, девочка ждала, пока мадам его дочитает. А старая леди, вернув письмо, к великому изумлению Китти, обратилась к ней нежно, как говорила когда-то с одной из давно упокоившихся своих дочерей:

– Это хорошее письмо, моя дорогая. И очень искреннее. Передай своей маме мое почтение и скажи, что тебе ничего не показалось. Ты и впрямь моя любимица.

– Ну и что ты о ней думаешь?

– Я думаю, она очень мила и, несмотря на богатство, совершенно не задается.

– Она настоящая леди, и к тому же очень хорошенькая.

– Она меня много целует и никогда не прогоняет. Поэтому я люблю ее.

Последняя реплика принадлежала малышке Мэй, сидевшей вместе со старшими братьями и сестрами возле очага. А вопрос задал высокий Альф и, похоже, остался доволен перечислением добродетелей, которыми остальные наделили только что прибывшую к ним из Англии кузину.

Раньше они о Кейт часто слышали и весьма гордились тем, что живет она в прекрасном доме, очень богата и присылает им замечательные подарки, но теперь к гордости добавилось сочувствие. Кейт осталась сиротой, и никакие деньги не могли ей вернуть утраченных родителей.

Приезд ее всех обрадовал. Встречена она была очень радушно, и каждый из них целый день изо всех сил старался, чтобы она почувствовала себя здесь дома.

Теперь кузина ушла побеседовать с их мамой, а они собрались в сгустившихся сумерках у огня обменяться первыми впечатлениями.

– Надеюсь, она останется у нас. Вы же знаете, что ей предоставлено право выбора. Все дяди предложили ее приютить у себя. И теперь дело за тем, у кого она себя уютнее почувствует, – сказал Альф.

– Мы ей ближе по возрасту всех остальных кузенов, а папа наш – самый старший ее дядя. Поэтому, думаю, она выберет нас, – предположила четырнадцатилетняя Милли.

– Она сказала, Америка ей нравится, – добавил тихий Фрэнк.

– Интересно, сколько денег она нам будет давать? – произнес весьма алчно практичный Фред, который всегда был в долгах.

– А вот это ты прекрати, – угрожающе глянул на него Альф. – Если только посмеешь хоть пенни у нее попросить, я тебя вытрясу из пиджака.

– Тише! Она идет, – предостерегла Милли, и все разом умолкли.

В комнату тихо вошла ясноглазая девушка лет пятнадцати. Привлекательная, с очень свежим лицом. При виде собравшейся у очага компании она остановилась, будто сомневаясь, желанно ли тут ее общество.

– Иди к нам, – поторопился позвать Фред.

– Не помешаю? – спросила Кейт.

– Ой, ну конечно нет. Мы просто болтаем. – И Милли, обняв кузину за талию, подвела ее к остальным.

– Звучит ободряюще. – Кейт явно не очень понимала, с чего начать разговор.

– Мы про тебя говорили! – радостно выпалила малышка Мэй и, получив немедленно от Фрэнка тычок, поинтересовалась: – За что? Мы же правда о ней говорили, и все сказали, что она нам нравится. Разве плохо, если она об этом узнает?

– Вы очень добры. – Кейт так просияла, что братья и сестры простили Мэй неуместную откровенность.

– Надеюсь, мы тебе тоже понравились и ты останешься с нами жить, – обратился к ней Альф в той вежливой и несколько покровительственной манере, которую считал подобающей для старшего сына семьи.

– Я собираюсь сперва испытать всех дядей по очереди, а потом уж решу. Так хотел папа. – При слове «папа» губы у Кейт задрожали. Отец ее, овдовев, растил дочь в одиночестве, и она очень им дорожила.

– Ты умеешь играть в бильярд? – поторопился уйти от печальной темы Фред, которого девичьи слезы всегда приводили в ужас.

– Да. И тебя научу, – кивнула Кейт.

– А у тебя дома были повозка и пони? – решил окончательно увести ее в сторону от грустных разговоров Фрэнк.

– Были. Бабушкины. Вы же знаете: мы с папой жили у бабушки, и другого дома у меня не было.

– А что ты в первую очередь купишь на свои деньги? – весело полюбопытствовала простодушная Мэй.

– С удовольствием купила бы бабушку, будь такое возможно, – улыбаясь, но явно сожалея о несбыточном, ответила Кейт.

– Ой как забавно! У нас тут есть где-то одна, но нам от этого ни холодно ни жарко, – снова смутив остальных, с детской прямолинейностью ляпнула Мэй.

– Правда? И где же она? – заинтересовалась Кейт.

– Это папина мама. Очень старая. И живет далеко за городом. Поэтому мы с ней редко видимся, – объяснил Альф.

– Но папа ей иногда пишет, – вмешалась Милли. – А мама отправляет подарки на каждое Рождество. Мы все ее плохо помним, потому что видели всего один раз, и очень давно, но нам она небезразлична, и Мэй не следовало так о ней говорить.

– Ну тогда мне обязательно надо ее навестить. Я без бабушки не могу. – И лицо Кейт озарилось улыбкой, добавившей ему привлекательности. – Расскажите-ка мне о ней побольше. Это милая старая леди?

– Мы не знаем. Она страдает хромотой, живет в старом доме, и у нее есть служанка Долли. Вот и все, что могу тебе о ней рассказать, – сообщила Милли, весьма раздосадованная тем, что не располагает более обширными сведениями, которых явно ждала кузина.

Вид у Кейт стал удивленный, взгляд ее обратился к огню, словно в поисках ответа на вопрос, который она из вежливости не решалась задать: «Как же вы обходитесь без бабушки?»

Тут гонг позвал всех к чаю, и они поспешили спуститься в столовую. Разговор о бабушке больше не возникал, но Кейт беседа у очага запомнилась. И у нее возник план, в который она посвящать никого не стала, решив тем не менее, когда придет время, непременно его осуществить.

Исполняя волю отца, она пожила какое-то время у каждого из четырех дядей, чтобы понять, в чьем доме хотела бы поселиться. Все они были, что называется, людьми достойными и состоятельными, и каждый был рад принять Кейт в семью. Один – из-за ее денег. Другой – из тщеславия: ему польстило, что прадед Кейт был лордом. Третий надеялся женить на ней сына. Семья четвертого, самая лучшая, просто ее полюбила.

Словом, четыре семьи, немного ревнуя, с нетерпением ждали ответа и, когда он последовал, оказались сильно удивлены.

– Прежде мне нужно увидеться с бабушкой, – решительно объявила Кейт. – Возможно, мне следовало посетить ее в первую очередь. Она ведь самая старшая моя родственница. Думаю, папа бы мне именно это и посоветовал. Таков, я считаю, мой долг. И пока он не исполнен, я не могу выбрать, где именно поселюсь. Позвольте мне сперва поехать к бабушке.

Некоторым из молодых кузенов показались нелепыми как сама эта идея, так и старомодно-почтительная манера, в которой ее высказала Кейт, весьма отличная от непринужденной речи американцев. Дяди впали в изрядное замешательство, но по другой причине, и самый старший из них, дядя Джордж, сказал:

– Да как же я сам не сообразил? Бедная Анна была единственной нашей сестрой. И конечно же, старой леди будет интересно увидеть девочку. Но ты, дорогая Кейт, там отчаянно заскучаешь. Городок это тихий, провинциальный. В доме только две старые женщины. Ни веселья, ни интересной компании. Уверяю, надолго ты там не задержишься.

– Ничего не имею против подобной скуки, если бабушке понравится мое общество. В Англии я вела тихую жизнь, и мне она никогда не надоедала. Поеду с няней. Надеюсь, приезд мой пойдет старой леди на пользу. Ведь все говорят, что я очень похожа на свою маму.

И впрямь что-то в серьезном лице племянницы вдруг напомнило дяде Джорджу почти забытую сестру. Воспоминания о давно минувшей юности накатили на него теплой волной, и, погладив кудрявую голову Кейт, он растроганно произнес:

– Да, дорогая, так и есть. И я, пожалуй, к тебе присоединюсь. Мне тоже пора исполнить свой долг перед матерью.

– О нет, сэр, пожалуйста! Я хочу, чтобы мое появление стало для нее сюрпризом. Пусть она проведет какое-то время наедине со мной. Не возражаете, если я сперва приеду к ней с няней? А вы потом уж к нам присоединитесь.

– Нисколько не возражаю. Стань для старой леди таким же солнышком, каким сделалась для нас. Я уже год с ней не виделся, но знаю, что она в полном порядке и Долли ее охраняет как дракон. Передай бабушке мою любовь, Кейт, и скажи, что я для нее готовлю подарок, который она оценит в сто раз больше самого лучшего чая, самого красивого чепца или самого ласкового кота.

И Кейт, несмотря на настойчивые уговоры кузенов, поспешила отправиться к бабушке, которую, похоже, никто из родни особо не ценил.

Тут следует заметить, что дед Кейт был состоятельным фермером и до конца дней жил вполне счастливо на одном месте, но четверо сыновей его, возжелав для себя лучшей участи, по очереди покинули родное гнездо, чтобы двинуться иными жизненными путями.

Все они много работали, разбогатели, добились желаемого и постарались забыть о прошлом, которое им представлялось скучным, и о родных местах.

Верные сыновнему долгу, они предлагали матери переехать к любому из них, но старая леди изо всех сил держалась за привычную, устоявшуюся жизнь и, поблагодарив их, предпочла остаться в большом фермерском доме, пусть даже без детей там сделалось пустовато и скромное это жилище сильно проигрывало богатым особнякам сыновей.

Сыновьям пришлось смириться с ее выбором, а потом, за множеством собственных дел и забот, они почти забыли о тихой, безропотной старухе-матери. Та, однако, мечтала вновь встретиться с ними, увидеть внуков и надеялась, что сыновья помнят, как она любит их, и когда-нибудь все же задумаются, не слишком ли ей одиноко.

Время от времени они слали матери письма или наносили торопливые формальные визиты, но в основном ограничивались подарками, которые при всей своей ценности значили для нее куда меньше, нежели час, проведенный вместе с детьми под одной крышей.

«Если я вам понадоблюсь, только пошлите за мной, и я приеду. А если у вас возникнет нужда в жилье, помните: старый дом всегда к вашим услугам и вам всегда в нем рады», – говорила старая леди.

Но помощь ее, похоже, никогда не требовалась, а старый дом сыновья посещали редко. Казалось, их никогда не одолевала тоска по нему.

Тяжело было старой женщине это осознавать, но принимала она свое одиночество безропотно и довольствовалась тихой жизнью, а Долли, ее горничная и кухарка, служила ей верой и правдой, любила ее и поддерживала.

Мама Кейт, единственная дочь старушки, очень молодой вышла замуж. Муж увез Анну в Англию. Там она скончалась во цвете лет, оставив ребенка вдовцу и его семье. Среди них Кейт и росла, мало что зная об американских родственниках, пока после смерти отца не оказалась вынуждена отправиться к ним за океан.

Английская бабушка, мать отца, души в ней не чаяла. И Кейт теперь сильно не хватало нежной ее заботы. От модных, деловитых и вечно занятых американских теток ждать подобного не стоило. Надежда оставалась только на незнакомую бабушку.

Добиралась Кейт к ней долго, но, едва оставив багаж в местной гостинице, тут же отправилась вместе с няней по деревенской улице к воротам старого дома. Возле ворот Кейт чуть задержалась, с трепетом глядя на дом, где родилась ее мать. Большой старомодный фермерский дом с гостеприимным крыльцом и высокими деревьями перед фасадом. Позади дома раскинулся сад, а за ним высились холмы. Летом на них созревал богатый урожай ежевики, а зимой они превращались в прекрасные катальные горки.

Все занавески на верхних окнах были задернуты, и от этого создавалось впечатление, будто дом дремлет. В одном из нижних окон устроилась, помаргивая от солнечного света, толстая кошка, а в другом мелькала голова в старомодном чепце, сзади украшенном маленьким черным бантиком.

Унылый этот чепец и печать заброшенности, лежавшая на родовом гнезде, побудили Кейт поспешить к двери и взяться за старинный дверной молоток. В ответ на нетерпеливый стук ей отворила бодрая пожилая женщина. Вид у нее был немного испуганный, и Кейт поспешила с улыбкой осведомиться:

– Мадам Коверли здесь живет?

– Да, дорогая. Входи! – И, широко распахнув перед гостьей дверь, служанка исчезла в дальнем конце длинного коридора, откуда до Кейт донеслось: – Вас хочет видеть милая хорошенькая девочка.

– С удовольствием посмотрю на новое лицо. Но кто это может быть? – спросил очень приятный голос.

– Не знаю, мэм.

«Интересно, она догадается?» – подумала Кейт, поспешив прямиком к старушке и раскинув руки для объятий, ибо первый же взгляд на лицо старой женщины покорил ее сердце.

Бабушка, подняв на лоб очки, с минуту пристально разглядывала гостью, затем без единого слова раскрыла объятия, и Кейт тут же сделалось совершенно ясно, что ей рады и что именно здесь она хочет жить.

– Ну до чего похожа на мою Анну! Да, ты ее малышка, благослови тебя Бог! Как же я рада, что ты приехала навестить меня! – обретя наконец дар речи, воскликнула старая леди.

– Бабушка, а я-то как счастлива! – вторила ей Кейт. – Мне так хотелось тебя увидеть. Захотелось сразу же, как узнала, где ты живешь. Давно бы уже была здесь, если бы дяди не решили, что сперва я должна пожить у каждого из них. А вы, я уверена, Долли, – повернулась она к служанке. – А это моя дорогая няня. Пожалуйста, няня, забери из гостиницы мои вещи. Я остаюсь в этом доме, пока бабушка меня не прогонит.

– Этого никогда не случится. А теперь расскажи о себе. Словно ангел сошел ко мне прямо с небес. Сядь-ка поближе и дай убедиться, что ты мне не примечталась. Меня, знаешь ли, посещают такие мечты, когда особенно одиноко становится.

Кейт, присев на скамеечку у ног бабушки, положила голову к ней на колени и начала рассказывать о себе, а старая леди, любуясь ею, внимала, как самой лучшей музыке, звуку тихого, мелодичного ее голоса, а из слов черпала счастливую убежденность, что дорогá кому-то в той именно мере, о какой ей всегда мечталось.

И какой же счастливый день провели эти двое, рассказывая друг другу о своей жизни! Кейт оглядывала дом, и он все сильнее ей нравился. А две старые женщины проявляли о гостье такую заботу, что няня ее поневоле осталась не у дел.

Проницательная Кейт быстро постигла всю глубину одиночества бабушки, и сердце девушки пронзили такая жалость и нежность, что решение ее оказалось бесповоротно. Она постарается по мере сил скрасить милой старой леди оставшиеся той годы. Ведь в восемьдесят лет человеку как никогда нужна поддержка любящих детей.

Будто и впрямь ангел небесный спустился в старый фермерский дом, наполнив его пением, улыбками, болтовней, танцами. Эхо радости разносилось по комнатам, и сияние наполняло их, стоило Кейт войти.

Она отворила ставни, впуская солнце и говоря, что должна хорошенько разглядеть весь дом. Как еще выбрать себе комнату, которая ей больше всего нравится? Кейт играла на старом расстроенном фортепьяно. Инструмент фальшивил, сипел и дребезжал, но никому не было до этого дела, ибо девичий голос был мелодичен и чист, как пение жаворонка. Вихрем вторгалась она на кухню, в святая святых Долли, и та была счастлива слушать похвалы своему кулинарному мастерству и с гордостью принимала интерес заморской гостьи к нехитрым деревенским яствам.

Бродя длинным коридором, Кейт с любопытством разглядывала старинные портреты предков в пышных париках или платьях с высокой талией.

Маленькую бабушкину гостиную девушке удалось совершенно преобразить. Старую леди околдовал уют мягких кресел, обитой мехом скамеечки для ног, пушистого ковра и нежных теплых шалей, которые, словно по мановению волшебной палочки, оказывались у нее на плечах.

И цветы на залитых солнцем подоконниках вдруг возникли будто бы ниоткуда. Пейзажи с видами чудесных мест оживили обшитые темными дубовыми панелями стены. И словно сама собой появлялась в нужный момент прямо у бабушки под руками корзинка для рукоделия. Но главное волшебство заключалось для старой леди в том, что старомодная скамеечка у ее ног больше не пустовала.

По утрам она теперь просыпалась от поцелуя и звука милого голоса, который приветствовал ее ласково: «С добрым утром, дорогая бабушка!»

И весь день потом дочка Анны хлопотала вокруг старой леди, служа ей по мере сил и делами, и разумом, и любящим сердцем с теми нежностью и почтением, которых ожидают по праву старые от молодых.

С наступлением сумерек Кейт устраивалась в ногах у бабушки, внимая ее рассказам о былых временах или строя с ней вместе заманчивые планы на будущее. И вечера, прежде для старой леди томительные и тоскливые, стали подлинным наслаждением.

Долли и няня Кейт, замечательно поладив, не уставали хвалить наперебой «маленькую мисс» и готовы были исполнить любое ее желание, любую прихоть.

Словом, в старом доме настала такая счастливая жизнь, что ноябрь пролетел незаметно, а следом за ним промелькнул декабрь, и Рождество ждать себя долго не заставило.

Дяди предлагали Кейт провести праздник с ними. Им казалось, что она, должно быть, мечтает уже сменить обстановку. Однако племянница озадачила их отказом, объяснив, что должна остаться с бабушкой. Раз уж старушка сама не сможет отправиться в гости на Рождество, праздник должен прийти к ней в дом.

Дяди продолжали уговоры, тетки доказывали, что Кейт будет гораздо удобнее и веселее у них, кузены подтрунивали над ее отшельничеством. Кейт оставалась вежливой, но не сдавалась и вовсю готовилась весело отпраздновать Рождество в старом доме. Няня и Долли всячески ей помогали, но для бабушки многие их хлопоты оставались секретом.

– Мы немного повеселимся на Рождество, но тебе не нужно ни о чем беспокоиться. Сиди себе в своем уголке и оставь все хлопоты мне. Я знаю, тебе понравится, и ты скажешь, что все замечательно. Вот увидишь, – заверила Кейт, когда старушка попробовала выпытать у внучки, что та сосредоточенно обдумывает, загадочно улыбаясь.

– Разумеется, дорогая, – кивнула старая леди. – Делай что хочешь. Я уже и от этого удовольствие получаю. Только не перетрудись.

И бабушка стала нема и глуха к таинственной суете, творившейся в доме. Из-за сильной хромоты она редко покидала свои комнаты, и Кейт сейчас это было на руку.

Вместе с верными помощницами девушка перевернула вверх дном все комнаты, украсила коридор, гостиную и большую столовую гирляндами из глянцевитого остролиста и других вечнозеленых растений, наполнила дровами топки уже давно не топившихся печей, чтобы в нужное время оставалось лишь их разжечь, перетрясла все пуховики и перины.

А что за чудеса творились на кухне! О том ведала только Долли, но запахи оттуда доносились столь восхитительные, что бабушка вспомнила веселые рождественские пирушки, которые когда-то знавал старый дом.

В своей комнате наверху Кейт строчила и отсылала в город множество писем, делая всевозможные заказы, после доставки которых няне лишь оставалось изумленно всплескивать руками.

Из города приходили письма для Кейт. Она их с восторгом читала.

Курьеры так часто доставляли к дому большие свертки, что отпал всякий смысл закрывать ворота, а дорога от них до входной двери была плотно укатана полозьями саней.

Ближайшие магазины Кейт практически опустошила, исчерпав запасы ярких ленточек, игрушек, орехов и прочих, частью достаточно причудливых товаров.

– По-моему, она ума лишилась, – пробурчал как-то почтмейстер вслед Кейт, когда она выбежала из здания почты с огромной пачкой писем в руках.

– Вот уж нет! Даже за кучу денег слова дурного о ней не скажу, – возмутилась его толстуха-жена, наблюдая с улыбкой, как Кейт отъезжает в санях, запряженных буйволами. – Она так добра к старой миссис Коверли.

Реши сама старая миссис Коверли, что внучка ее сошла с ума, никто бы не смог ее за это слишком винить, до того странно вела себя девушка в канун Рождества.

– Ты сегодня отправляешься со мной в церковь. Я обо всем договорилась, – объявила ей утром взволнованная Кейт, пританцовывая на месте. Глаза ее сияли, с губ не сходила улыбка. – За нами прибудут крытые сани. Санный путь укатан и ровен, церковь великолепно украсили. Я хочу, чтобы ты обязательно это увидела. Укутаю тебя в мех, и мы с тобой, как примерные девочки, вознесем молитвы.

– Как пожелаешь, моя дорогая. Готова с тобой отправиться хоть в Австралию, если у тебя возникнет такая блажь, – ответила бабушка, уже привыкшая подчиняться внучке во всем, поскольку была совершенно убеждена, что замыслы Кейт неизменно правильны и хороши.

Праздничное убранство церкви старой леди очень понравилось, и у нее нашлось за что поблагодарить Всевышнего. На склоне лет ей ниспослана преданная, любящая и почтительная внучка. Разве это не бесценный дар свыше?

Кейт старалась держаться спокойно, но трепет в сердце ее не утихал, а, наоборот, с каждым часом усиливался. К тому моменту, когда они возвратились домой и бабушка угнездилась в своей гостиной, руки у внучки так дрожали, что она едва смогла завязать тесемки на ее праздничном чепце.

– Мы должны взглянуть на большую гостиную. Там все украшено. Ты уже отнесла туда мои подарки, Долли? – осведомилась она у вошедшей служанки.

Та тоже пребывала в таком волнении, что бабушка засмеялась:

– Мы долго жили совсем одиноко и тихо, и Долли отвыкла даже от маленьких праздников.

– Благослови вас Господь! – воскликнула Долли. – Это ж будто чудо какое случилось, до того у нас в доме прекрасно и удивительно. – И верная служанка промокнула увлажнившиеся глаза уголком лучшего из своих белых передников.

– Пойдем, бабушка, – протянула руку старушке Кейт. – Правда, Долли, она очень мило выглядит? – спросила девушка, расправляя на плечах старой леди мягкую шелковистую шаль и целуя морщинистую щеку, а бабушка улыбнулась ей из-за оборки нового чепца.

– Всегда говорю, что лучше моей госпожи никого не найдешь. Если б еще побольше людей узнали это и поняли. А теперь вам неплохо бы поспешить, иначе дверь в гостиную распахнется и подпортит сюрприз, потому как они пока там просто сидят. – И с этим загадочным замечанием Долли, хихикая, выскользнула из комнаты.

Бабушка с Кейт прошли по коридору, но у входа в большую гостиную девушка замерла и, глянув на старую леди с тревогой, которая той навсегда запомнилась, тихо проговорила:

– Надеюсь, я не ошиблась и мой подарок тебе понравится. Но если нет, то прошу тебя, не сердись и знай: я очень хотела тебя обрадовать, и мне казалось, что именно этого ты желаешь больше всего и давно об этом мечтала, моя дорогая бабушка.

– Не тревожься, дитя мое. Мне понравится все, что ты сделаешь. И спасибо тебе за доброту. – Тут бабушка вдруг прислушалась. – Какой странный звук. Неужто камин развалился?

Кейт, не ответив, распахнула дверь, и они с бабушкой шагнули в гостиную, но старая леди почти сразу остановилась, ошеломленная, словно не узнавала лучшую из комнат своего дома. И стоило ли особенно удивляться этому, если в комнате оказалось полно людей, и каких! Все ее сыновья, их жены и дети разом вскочили на ноги при ее появлении. Они улыбались. Старший, Джордж, подошел к ней, поцеловал и с дрожью в голосе произнес:

– Счастливого Рождества, мама!

И остальные от всей души грянули следом радостным хором:

– Счастливого Рождества!

Для бабушки потрясение оказалось слишком сильно. Опустившись в свое большое кресло, она как дитя разрыдалась.

Кейт в испуге склонилась над ней, готовая укорить себя за то, что сюрпризом своим навредила ее здоровью. Но радость редко убивает, и старая леди вскоре настолько успокоилась, что подняла глаза, простерла к гостям приветственно руки и запинаясь, но очень сердечно проговорила:

– Благослови вас всех Бог! Это и впрямь счастливое Рождество. И расскажите мне поскорей, кто из вас кто, дети. Я ведь о половине вас представления не имела.

Первым начал рассказывать Джордж, и старая леди узнала от него о плане Кейт. Это внучке удалось убедить их собраться на Рождество в старом доме. Семья прибыла, пока Кейт с бабушкой ездили в церковь, и едва удержалась от того, чтобы выскочить навстречу по их возвращении.

– Тебе нравится мой подарок? – больше не беспокоясь о бабушке, решилась полюбопытствовать наконец Кейт.

Старушка ответила ей поцелуем, который сказал внучке больше множества слов. И тогда Кейт принялась подводить к старой леди по очереди внуков, наделяя каждого краткой, но остроумной характеристикой.

Это помогло всем быстро перезнакомиться. Бабушка объявила, что внуки у нее самые лучшие в мире. А дети вскоре совершенно освоились с бабушкой, конечно же, облазили весь ее дом, который показался им очень интересным, и сочли как его, так и старую леди очень для себя подходящими.

Когда Долли и нанятая ей в помощь девушка Бетси Джейн объявили, что обед подан, вся семья, возглавляемая хозяйкой дома, которую бережно поддерживал под руку старший сын, направилась в большую столовую, много лет уже не знавшую подобных торжеств.

Слова меркнут в сравнении с великолепием этого обеда. Скажу лишь, что гости отдали ему должное, смеясь, болтая, рассказывая забавные истории и порой заводя хором песни. Когда же Джордж предложил выпить за здоровье бабушки, все разом встали и разразились громогласным троекратным «ура». Старая леди, раскрасневшаяся, взволнованная, помолодевшая, тоже поднялась на ноги и неожиданно звонким, сильным голосом произнесла:

– Моя дорогая Кейт! Прими от меня в качестве ответного дара самых лучших внуков и внучек, которые когда-либо существовали!

Тут общие вопли восторга и аплодисменты достигли уже такой силы, что вялая полосатая кошка на кухне слетела с мягкой своей подушечки, перепуганная чуть ли не до припадка. Да и неудивительно. Она отродясь ничего такого не слышала в этом доме, и старая хозяйка никогда еще на веку этой кошки не выказывала подобного оживления.

После обеда взрослые устроились с бабушкой в гостиной, а юная часть семейства засновала под предводительством Кейт по дому. Повсюду в каминах пылал огонь. Были извлечены на свет давно прозябавшие без дела игрушки отцов, и самые маленькие из внуков немедленно занялись ими в большой детской, где собрала их няня, а старших Кейт повела к холмам кататься на санках.

Они азартно предавались этому занятию до темноты, и на лицах гостей заиграл такой же румянец, как у Кейт. Мальчишки резвились вовсю. Они построили снежную крепость, обстреливали друг друга снежками. И до чего же хорошо здесь было им куролесить, не опасаясь, как в городском парке, окриков полицейских или рассерженных буйными забавами пожилых дам.

Дома их по возвращении ожидало уютное чаепитие, а затем – танцы в большом зале, и не успели они еще задуматься, чем бы развлечь себя дальше, как наступило время главного сюрприза от Кейт.

Из двух каминов, имевшихся в зале, огонь весело гудел лишь в одном, второй же был забран высоким экраном. И вот, стоило гостям рассесться, чтобы перевести дух после быстрого контрданса, как из-за экрана раздались шорох и стук.

– Крысы! – взвизгнули, взмывая на стулья, девчонки.

– Сейчас мы их выгоним, – устремились к камину в предвкушении новой забавы мальчики.

Но прежде чем они достигли цели, изнутри послышался глухой окрик:

– Поберегись!

Экран рухнул со стуком на пол, а из камина возник Санта-Клаус, перепугав внезапным своим появлением мальчишек столь же сильно, как девочек устрашила одна мысль о крысах.

Да, это был он, старый добрый Санта. В меховом кафтане, островерхой шапке, больших сапогах. С колокольчиками для конской упряжи на широком поясе. С пушистой белой бородой. И таким красным носом, словно его как следует ущипнул Джек-Мороз. Встряхнувшись, отчего все колокольчики зазвенели, Санта шагнул из жерла камина в зал и произнес грубовато-веселым тоном:

– Я бы назвал это вопиющим негостеприимством. С какой, интересно, целью вы перекрыли любимый мой дымоход? Но ничего. Я прощаю вас. Событие-то знаменательное. Ну-ка, ребята, помогите мне с мешком!

Дюжина рук мигом выволокла из камина в центр зала огромный мешок и поставила его возле Санты, и мальчики отступили в толпу, уже окружившую нового гостя плотным кольцом.

– Где моя девочка? Мне нужна моя Кейт, – потребовал Санта, и стоило Кейт подойти к нему, как, пользуясь привилегией возраста и забыв о колючей своей бороде, он поцеловал ее.

– Ну это уж слишком, – зарделась девушка, став одного цвета с ягодами остролиста в ее волосах.

– Ничего не поделаешь. Нужно мне ведь чем-то вознаградить себя за то, что я столько времени просидел в этой жуткой трубе. – И, озорно сверкнув глазами, Санта громко добавил: – У меня для каждого из вас что-то припасено. Подходите поближе. Сейчас эта добрая фея раздаст вам подарки.

Он запустил руку в мешок и принялся доставать оттуда разные сокровища, частью прекрасные, частью забавные, а иногда и полезные, но неизменно желанные для каждого, кому они предназначались.

Каждый дар сопровождался его замечаниями, до того потешными, что присутствующие покатывались от смеха; и к тому времени как мешок опустел, все даже уже не смеялись, а изнеможенно стонали.

– Ну а теперь, перед тем как самые маленькие отправятся спать, потому что уже пробило одиннадцать, сыграем в жмурки! – провозгласил Санта-Клаус.

И, сбросив вдруг на пол шапку, бороду, кафтан и огромные сапоги, принялся энергично и мастерки отбивать чечетку. Тут малыши изумленно воскликнули:

– Да это же наш Альф!

И повисли на нем гроздьями, своим восторгом отдавая дань мастерству, с каким он исполнил роль бессмертного персонажа.

Игра в жмурки всех не только порадовала, но и объединила, ибо к детям с удовольствием присоединились взрослые. Молодежь не на шутку разошлась и с воплями разбегалась в стороны от любого, кто к ней приближался, словно цыплята, завидевшие в небе ястреба.

Таких взрывов смеха, жизнерадостной суеты, топота, беготни и карабканий старый дом не ведал даже в свои молодые годы.

Кейт, выбитая из сил постоянной за нею охотой, укрылась за бабушкиным креслом, откуда, сияя, наблюдала за веселящейся от души толпой гостей, собранных здесь ее стараниями.

Отход ко сну, скучное обычно занятие, тем вечером тоже сделался очень веселым. При всем множестве комнат в доме для такой толпы их все-таки оказалось мало. Поэтому дядям с тетями отвели по одной на каждую супружескую чету. Мальчики отправились в просторную игровую, где им было постелено прямо на полу рядом с уютно ревущим камином. Девочкам отдали детскую комнату, а малышню разместили по разным уютным гнездышкам.

Каким образом и когда вся эта шумная компания угомонилась и дом наконец погрузился в сон, никто точно вспомнить потом не мог. Мальчики куролесили далеко за полночь. И тщетно отцы пытались пресечь их веселье, стуча сапогами в стену, а матери – строго шепча в замочную скважину. Ничто не могло унять духа великой рождественской вольницы.

Девочки хихикали, сплетничали, делились секретами, но вели себя гораздо тише мальчиков. И лишь малышей до того утомил замечательный праздник, что, едва опустив голову на подушку, они тотчас погрузились в глубокий сон.

Бабушка сидела в своей уютной гостиной, с улыбкой прислушиваясь к шуму. Для нее время словно вернулось на сорок лет назад, когда ее собственные мальчишки резвились вот так же рождественскими ночами.

– До чего же это прекрасно, Долли! – обратилась она к служанке, которая принесла ей домашние туфли и теперь завязывала тесемки ночного чепца. – Жалко даже засыпать. Не хочу упустить ни мгновения. Они ведь завтра уедут, и я, возможно, больше их никогда уже не увижу.

– Напротив, мэм. Еще как увидите! Наша дорогая девочка сделала эту встречу такой приятной, что им наверняка снова приехать захочется. Вы еще много раз повстречаетесь, даже если они хоть половину намеченного исполнят. Миссис Джордж намерена провести здесь лето. Мистер Том хочет определить своих мальчиков в школу от нас поблизости. А каждая из девочек пообещала Кейт приехать погостить подольше. Дело сделано, мэм. Больше вам уж никогда не быть одинокой.

– Благодарение Богу за это, – склонила голову бабушка, как перед благословением свыше. – Долли, мне хочется посмотреть сейчас на этих детей. Хочу еще раз убедиться, что это не просто чудесный сон. – И, завернувшись в теплую шаль, она с трудом встала на ноги.

– Господь Всемогущий! – всплеснула руками служанка. – Да вы же по этим ступенькам уже много лет не поднимались. А с малышами там полный порядок. Тепленькие, как тостики, спят в постельках. Уж можете мне поверить, – добавила Долли, совершенно ошарашенная причудой хозяйки.

Но бабушка не собиралась отказываться от своего намерения. И Долли, вздохнув, подала ей руку. Вскарабкавшись по крутой лестнице, старушка и ее наперсница принялись заглядывать к детям. Игровая, отведенная старшим мальчикам, напоминала военный лагерь, где после победы в упорном бою спят вповалку измотанные сражением солдаты. Бабушка с гордостью обозрела многообещающую юную поросль и, смеясь, удалилась.

Детская походила на монастырь, обитель мирно почивающих румяных послушниц. Святая Агнесса с ягненком, символизирующим Божьего Агнца, ласково улыбалась им с картины на стене, а отсвет огня, мерцающего в камине, выхватывал из мрака их милые лица, не давая тьме скрыть от глаз такое трогательное зрелище.

Малыши, разложенные по уютным уголкам, смахивали на обессилевших купидонов. Даже во сне они не расстались с сахарными сердечками и бумажными розами, сжимая их в пухлых кулачках.

«Дорогие мои», – шептала бабушка, задерживаясь возле каждого, чтобы поправить одеяло, отодвинуть со лба копну растрепавшихся кудрей и поцеловать очередное улыбающееся во сне маленькое сокровище.

А затем старая леди достигла самого холодного уголка, где на самом жестком матрасе под тощим одеялом устроилась на ночлег Кейт. Бабушка от прилива нежности не смогла сдержать слез. Забыв о своих больных суставах, она медленно опустилась перед внучкой на колени, обняла ее и благословила за счастье, подаренное старому сердцу.

Кейт открыла глаза, села на своем ложе и, просияв, воскликнула:

– Бабушка, вот удивительно! Мне только что приснился ангел. И до чего же ты на него похожа в этой своей белой шали с серебряными волосами!

– Нет, дорогая. В этом доме ангел не я, а ты. И как я смогу теперь расстаться с тобой? – И старая леди крепко прижала к себе сокровище, которое хоть и поздно, но обрела.

– А тебе никогда не придется со мной расставаться, бабушка, – бодро отозвалась Кейт. – Я ведь свой выбор сделала.

«Дождик, дождик, уходи! Ясный день мне позови!» – пела маленькая Марни, стоя у окна и глядя, как капли дождя стучат по стеклу, ветви вяза качает ветер, а цветки клевера обращают к небу румяные свои лица, чтобы как следует умыться. Но дождик не уходил, а мама заснула над книгой, и тогда Марни сказала себе: «Пойду-ка и поиграю с Волшебной Страной, пока мама не проснется и не вырежет мне для нее бумажных фей».

Волшебная Страна была очень красивой и интересной игрушкой. Ни один ребенок от такой не отказался бы. И поскольку каждому по силам смастерить ее летней порою, я остановлюсь подробнее на том, что она собой представляла.

Марни твердо верила в существование эльфов, мечтала попасть в Волшебную Страну. И вот однажды, другим дождливым днем, когда ей захотелось чем-нибудь заняться, мама сказала: «Если нам не дано перенестись в Волшебную Страну, почему бы тебе самой ее не сделать?»

То была удачнейшая идея. И какое же счастье охватило Марни, когда девочка принялась воплощать ее, мигом забыв о дожде и скуке! Мама щедро подсказывала ей пути и средства, и Волшебная Страна возникла, словно по волшебству.

Длинный, но неглубокий ящик был заполнен землей, которую Марни сверху покрыла собранными накануне разнообразными мхами и лишайниками: зеленым, как трава; мягким, как бархат; украшенным подобием чашечек, обведенных красной каймой; высоким и перистым; бледным и сухим. Каждый сыграл свою роль. Один по воле девочки изобразил болото, другой – скалы, третий – холмы, четвертый – луга. И все это стало местом, весьма привлекательным для эльфов.

Побеги папоротников и хвойные мутовки сошли за деревья, огораживающие сад, стоящие рощицами и образующие тенистые аллеи. Из серебристо-белых грибов с розовой подкладкой получились чудесные столики, возле которых можно было уютно посидеть на мшистых холмиках или цветных камушках.

Фарфоровая мисочка Марни, погруженная в мох и наполненная водой, стала озером, по которому плавали гороховые стручки с парусами из лепестков роз.

Из желудевых скорлупок, наполненных сине-белым драже и прикрепленных к деревьям, вышли гнезда с кладкой яиц, на которых очень натуральным образом сидели птицы.

Засушенные бабочки, божьи коровки и золотисто-зеленые жуки из коллекции Марни выглядели как живые.

Великолепно смотрелось швейцарское шале на вершине холма и забавные существа возле него. Две женщины, одна из которых взбивала масло, а другая укачивала ребенка. Мужчина с осликом, идущие в гору. Семейство деревянных медведей из Берна, которое ужинало за столом-грибом. Маленький мраморный пес на золотой цепи, охраняющий Волшебную Страну.

Чтобы сделать сказочный мир окончательно достоверным, не хватало лишь нескольких бумажных кукол с крыльями и красиво нарисованными лицами, которые так замечательно удавались маме.

«Но я должна подождать, пока она проснется», – вздохнула, набираясь терпения, Марни, а затем пододвинула стул поближе к столу, на котором стоял ящик с Волшебной Страной, подперла подбородок пухлой рукой и принялась с восхищением разглядывать результаты своих трудов.

Огонь из камина раскидывал теплые отсветы по зеленым холмам и долинам Волшебной Страны. Дробный стук дождя звучал словно топот крохотных ножек. И казалось, неподвижные обитатели сада с нетерпением ожидают, когда волшебное заклинание пробудит их от сна.

Марни потом не смогла вспомнить, в какой момент внимание ее привлек шорох. Он раздавался со стороны шале. Девочка резко к нему повернулась. Окуклившаяся гусеница, которая находилась внутри, могла превратиться в бабочку. И Марни очень хотелось увидеть, как та высунет из окна красивую свою голову.

Однако произошло нечто совершенно иное, заставив Марни вздрогнуть. Дверь шале неожиданно отворилась, и оттуда вышел крохотный человечек. Самый настоящий, живой человечек, одетый в зеленый охотничий костюм. С серебряным рожком на ремне, перекинутом через плечо, и луком в руке.

Затаив дыхание, чтобы ненароком не сдуть кроху-незнакомца, Марни следила за ним во все глаза сквозь стебли болиголова. Охотник взбежал по ступеням лестницы на второй этаж, к балкону, который составляет непременную принадлежность швейцарских шале. Остановившись там, человечек поднес к губам рог. Раздался высокий и чистый звук, будто где-то очень далеко запела птица. Звук этот повторился трижды.

И после третьего раза Волшебную Страну наводнили сотни одетых в зеленое, веселых и грациозных созданий. Они выбирались из мха, спрыгивали с побегов папоротника, плыли по водам игрушечного озера, выделывали сальто на шляпках грибов.

И как же замечательно они танцевали, сверкающие и невесомые, словно пылинки в луче яркого света! Как пели и горланили, шныряя повсюду. Какой радостью сияли их лица! Еще бы: ведь они обнаружили такое замечательное место!

И тот же самый призыв, что пробудил от сна мховых человечков, призвал к жизни все неодушевленные создания.

Игрушечные птички залились песнями. Бабочки, божьи коровки и жуки запорхали. Белый пес порвал цепь и скрылся в тенистых аллеях. Служанка начала взбивать масло. Мать принялась вовсю раскачивать колыбель, а ребенок в ней теперь дрыгал ножками. Мужчина хлестнул осла, и тот взревел так, что Марни не удержалась от смеха.

Из трубы шале повалил густой дым. Там явно намечался фейский пир. Люди мха, очарованные красотой дома, гурьбой устремились внутрь. Их туда набилось такое множество, что из каждого окна выглядывало по полудюжине ярких лиц. Балкон заскрипел под тяжестью высыпавшей на него толпы. Некоторым человечкам, по-видимому, в доме сделалось слишком тесно, и они начали выпрыгивать из трубы наружу. Над ней то и дело взвивались фигурки в зеленых колпачках.

Марни не представляла себе до сих пор таких веселых и беззаботных игр. И больше всего ей нравилось, что в них участвуют все мховые человечки. И мужчины. И женщины. И дети. И даже бабушки с дедушками, серые, как лишайник, из которого они появились.

Крохотный народец был до того прекрасен и лицами, и одеждой, и своими повадками, что Марни очень хотелось позвать маму, но она не стала. Ведь звук ее голоса мог спугнуть человечков.

Вскоре она различила тоненькие голоски и, внимательно прислушавшись, поняла, что мховые человечки говорят о ней.

– Э-ге-гей! Ну до чего же чудно поразвлечься здесь дождливым днем! – весело воскликнул мховый паренек, остановившись поправить шляпу, которая после нескольких прокрученных в воздухе сальто скособочилась на его голове, словно листок под порывом ветра.

– Тише, Прыгинс, – прошептала хорошенькая мховая девочка, с венком из кораллов в волосах. – Наши громкие крики ее разбудят, и тогда она больше не сможет ни видеть нас, ни слышать. И не узнáет, что случится дальше, а это будет ужасно жаль. Ведь мы забавляем ее. Смотри, как она во сне улыбается.

Марни удивилась словам малышки. Она ведь даже не думала спать и обязательно объяснила бы это девочке, не останови ее соображение, что спорить невежливо.

– Как бы нам отблагодарить ее за такой красивый сад? – спросил, подпрыгивая на месте, непоседливый Прыгинс, которому никак не удавалось устоять на месте.

– Давай приведем в порядок ее кукольный домик, – предложила его крохотная подружка, по имени Скокинс, чистюля и аккуратистка.

– Так и сделаем! – радостным хором прокричали остальные. – А потом сами в нем поиграем.

И все дети маленького народца устремились в тот угол детской, где у Марни как попало валялись игрушки.

И какими же эти малыши оказались трудолюбивыми! Их пальчики творили настоящие чудеса. Марни даже перестала стыдиться беспорядка, который развела в своем детском домике, настолько радовали ее происходящие на глазах перемены.

Мховые мальчики занялись починкой сломанных столов, стульев, кастрюль и сковородок, затем перетащили на положенное ей место кровать, а после позаботились о неухоженных коровах в хлеву и лошадях в конюшне, вслед за чем посвятили себя ремонту сломанного экипажа.

Их маленькие подружки тем временем вытирали и подметали пыль, привели в надлежащий вид кукольную одежду и почистили зеркала в гостиной.

Комната эта сама по себе была очень нарядной. Без преувеличения. С красными парчовыми занавесками на окнах, мягким диваном, крохотным фортепьяно, способным воспроизвести целых шесть разных нот, и столиком, на котором стояла ваза с элегантными восковыми цветами. Каминная решетка выглядела совершенно как настоящая. И верх респектабельности являли собой позолоченные часы, два подсвечника из соснового дерева и миниатюрные портреты кукол, нарисованные мамой Марни.

– Ну, – наконец произнес очень довольный Прыгинс, – теперь здесь нет ни одной пылинки, и все выглядит очень достойно. Надеюсь, мисс Марни оценит наши усилия и постарается поддерживать такой же порядок. Во что теперь поиграем?

– Думаю, нам представляется шанс пожить как люди. Мы ведь давно этого хотели. Давайте-ка часть из нас станет прислугой, а часть – благородными леди и джентльменами. И пусть каждый в своей роли будет как можно более похож на людей.

Выслушав предложение Скокинс, остальные разразились аплодисментами и прокричали нестройным хором:

– Хотим! Хотим!

Эти милые существа, похоже, понятия не имели, что роль прислуги далеко не так приятна, как хозяина или хозяйки. Одна крохотуля, надев кукольный чепец и шаль, взялась опекать совсем юных собратьев, которые изображали детей благородного происхождения. Другая, в фартуке не по росту и платье с подколотым подолом, грохотала на кухне кастрюлями, изображая кухарку. Третья, Канифасити, играла роль горничной в платье из дешевого хлопкового канифаса, девицы очень смышленой, но ужасно заносчивой. Толстый мальчик-кучер начищал раскрашенных деревянных лошадей и маленький экипаж. А другой, с упитанными ножками, напудрив основательно волосы, приступил к обязанностям лакея.

Прыгинс и Скокинс взяли на себя самые трудные роли – хозяина и хозяйки. С одеждой проблем у них не возникло. На столе оказалось несколько журналов мод, и маленьким существам требовалось только выбрать подходящий фасон. А дальше стоило им пожелать, чтобы такая вещь оказалась на них, как она тут же и появлялась.

Правда, чувствовали они себя в модной одежде несколько скованно. На взгляд Марни, зеленые костюмчики им шли куда больше. И девочка тихонько подсмеивалась над ошибками, сопровождавшими превращение Скокинс и Прыгинса в леди и джентльмена.

Разобравшись наконец со своим гардеробом, мистер Прыгинс, в суконном костюмчике, шляпе, перчатках и с кукольным зонтиком, произнес:

– Миссис Прыгинс, я вернусь в три часа. Прошу, не опаздывайте с обедом. – Прозвучало это настолько похоже на папу Марни, что девочка даже вздрогнула.

– Хорошо, дорогой, – откликнулась миссис Прыгинс, облаченная в элегантное утреннее платье и чепец, и, когда супруг ее отправился на службу, помахала ему из окна.

– Что прикажете приготовить на ужин, мэм? – полюбопытствовала кухарка Ковшикс, заглянув в гостиную, где мадам, сидя на диване, изображала, будто читает модный роман.

– Ах, даже не знаю. – И крошечная миссис Прыгинс кинулась в кладовую проверить, что там имеется.

Мистер Прыгинс явно не относился к числу хороших добытчиков. В кладовой хозяйка дома обнаружила лишь несколько горошин, попавших туда из лодки-стручка, немного смородинового желе, сахара, молока, кусочек торта, с которым играла Марни, да деревянный обед из нескольких блюд, ярко раскрашенных и приклеенных к деревянным тарелкам.

– День сегодня дождливый, – сказала миссис Прыгинс. – Вряд ли к обеду явится кто-нибудь из знакомых. Думаю, обойдемся гороховым пудингом и желе. Все так дорожает последнее время. Нужно быть экономными. – И она покачала головой точь-в-точь как мама Марни во время визитов на кухню.

– Очень хорошо, мэм, – кивнула кухарка Ковшикс, а затем, едва хозяйка удалилась, проникла в кладовку, где полакомилась желе и выпила молоко.

– Пора переодеться, – проговорила, войдя к себе в комнату, миссис Прыгинс. – Кто-нибудь может нанести визит. Достань-ка мне, Канифасити, платье из синего шелка и кружева на голову, – обратилась она к горничной, слишком поглощенная процессом переодевания, чтобы уделить время плачущему за стеной в детской ребенку. – И корсет зашнуруй потуже, а то я, похоже, полнею, и фигура моя вконец испортится, если я не стану следить за собой, – добавила она.

Канифасити втиснула ее в платье, такое узкое, что у бедной хозяйки закололо в боку.

– Ох! – сморщилась она. – Какое-то время я потерплю, но не понимаю, как леди носят такое все время. Просто ужас, – сетовала миссис Прыгинс, пока горничная собирала ее красивые волосы в пушистый пучок на макушке, вдевала в изящные уши серьги с драгоценными камнями, украшала голову наколкой из дорогих кружев и втискивала маленькие ножки в туфли на высоких каблуках. Таких высоких, что, встав, леди зашаталась и, не поймай ее горничная, наверняка слетела бы кубарем вниз по лестнице.

Едва она, целая и невредимая, добралась до гостиной, послышался звон дверного колокольчика, и дворецкий Чего-Изволите ввел в комнату несколько очень модно одетых леди. Рассевшись, визитерши завели разговор о нарядах, слугах, джентльменах и опере, совершенно такой же, какой вели некоторые гостьи мамы Марни.

«Выходит, эти хитрые человечки прячутся у нас в доме, подсматривают и подслушивают. Иначе не смогли бы так хорошо все это изображать», – поняла девочка.

Как только одна из дам удалилась, оставшиеся начали высказывать о ней разные, далеко не лестные мнения. А распрощавшись самым нежным образом с хозяйкой, принялись на улице перемывать косточки уже ей. Сама же миссис Прыгинс, оставшись в опустевшей гостиной, изрекла:

– Какие пустые, злобные и надоедливые создания… Терпеть их всех не могу. Тем не менее вежливость требует нанести им всем ответный визит. И я это сделаю, как только из Парижа прибудет моя новая шляпка.

Время перевалило уже за два часа. Миссис Прыгинс, утомленная неприятными гостьями, намеревалась в тишине и одиночестве спокойно пообедать, когда, к ее сильному разочарованию, домой возвратился мистер Прыгинс, да к тому же не один, а с двумя джентльменами.

Ломая от отчаяния руки, миссис Прыгинс устремилась на кухню. Выяснилось, что кухарка Ковшикс никогда раньше не пользовалась плитой такой конструкции, поэтому просто стояла перед ней и ворчала. Полный хаос вокруг свидетельствовал, что на скорый обед рассчитывать не стоит.

– Вы должны как можно скорей приготовить суп! – воскликнула совершенно растерянная миссис Прыгинс.

– Из чего, скажите на милость? Когда у нас мяса нет, – огрызнулась Ковшикс.

– Возьмите три зернышка тмина, отварите в кастрюле с водой, хорошенько поперчите, а для пикантности добавьте лапку вот этой засохшей мухи, – изобрела на ходу рецепт хозяйка. – Затем придумайте супу какое-нибудь французское название, и все будет в порядке. Желе разведите водой и подайте вместо вина. На десерт пойдут изюм и орехи. И шевелитесь поживее, Ковшикс. Не заставляйте нас ждать.

– Тогда должна, как положено, загодя оповестить вас об уходе, мэм, – вызывающе подбоченилась кухарка. – Я увольняюсь. И через неделю ноги моей здесь не будет. Это место мне не подходит.

– Прекрасно, Ковшикс, можете хоть завтра уйти. Но сегодняшний день извольте отработать, – сурово отрубила хозяйка, с достоинством выходя из кухни.

Перед гостями она появилась с приклеенной на лицо любезной улыбкой и горячо их благодарила за огромное удовольствие, которое они ей доставили внезапным своим приходом.

Мистер Уильям Тютинс и мистер Робин Молодчинкис, лощеные джентльмены с подкрученными вверх усами, в моноклях и сорочках с гофрированными оборками, завели с хозяевами непринужденную светскую беседу, старательно не замечая, что лицо мистера Прыгинса каменеет с каждой минутой, а миссис Прыгинс то и дело бросает тревожные взгляды на часы, стрелки которых уже подошли к половине четвертого.

Обстановка грозила стать вопиюще неловкой, но тут дворецкий Чего-Изволите наконец объявил: «Кушать подано, мэм».

И будто небо расчистилось от грозовых туч. Кухарка расстаралась, боясь остаться без жалованья, и первое блюдо удалось. Жирная теплая водица и впрямь напоминала французский суп, так что хозяйской хитрости никто не заметил. Отведав по нескольку ложек, все притворились, будто вкус у супа отменный, хотя на самом деле эфирным существам, привыкшим питаться солнечным светом и воздухом, подобная пища никак не могла понравиться.

Без рыбы пришлось обойтись, потому что жестяные игрушечные рыбки расплавились на горячей сковороде, а достать других уже не было времени. Деревянная баранья нога в духовке сгорела. Нарисованный вокруг нее на тарелке овощной гарнир уцелел, но, сохранив вполне привлекательный вид, оказался не очень вкусным.

Мистер Прыгинс, с трудом нарезая обуглившееся мясо, хмурился. Миссис Прыгинс едва сдерживала слезы.

– Миссис П., ваша кухарка невыносима, – наконец с досадой произнес муж. – Вы должны немедленно ее рассчитать.

– Уже, мой дорогой, – кротко отозвалась жена.

Тут добродушный мистер Тютинс поторопился разрядить обстановку смешным анекдотом. Это несколько скрасило вкус нарисованных овощей, после которых настала очередь десерта.

О ужас! Вместо того чтобы, отварив горошину, оставить на ней кожуру и таким образом изобразить подобие маленького симпатичного пудинга, Ковшикс кожуру сняла, как форму, в которой варят на парý пудинг, и собравшимся за столом предстояло есть какие-то мучнистые руины. Миссис Прыгинс заплакала, затем раскашлялась в попытке скрыть таким образом слезы и обреченно поставила на стол тарелку с зеленоватой кашицей.

Желе оказалось катастрофически мало, так как Ковшикс им всласть полакомилась во время набега на кладовку. Вино вышло жидким, и, пригубив его, мистер Прыгинс недовольно хмыкнул. Лишь изюм и орехи чего-то стоили, но положения это уже не спасало.

За здоровье прекрасной хозяйки изрядно разбавленное смородиновое желе, конечно, все равно выпили, но она поспешила при первой возможности удалиться к себе в красную гостиную. И талантливой умнице Скокинс удалось так глубоко проникнуться ролью, что из глаз ее вытекло несколько настоящих горестных слез.

Некоторое время спустя джентльмены зашли к ней попрощаться, так как мистер Прыгинс предложил им испытать резвость своих лошадей. Расстроенная миссис Прыгинс рассчитывала, что муж и ее пригласит прокатиться. Это помогло бы бедняжке развеяться после стольких переживаний и суеты. Но нет. Он лишь кивнул супруге и удалился.

Миссис Прыгинс вздохнула и улеглась в постель. Вечером ожидались гости, а значит, следовало хорошенько отдохнуть и набраться сил. Но какое там! Дети будто с цепи сорвались. Неугомон сверзился с лошади-качалки и сломал себе переносицу. Мелюзга, перепугав всех до полусмерти, подожгла на себе платье. Пупсик, улизнув незаметно через заднюю калитку, пропала на целый час. А у малыша Пипи случились колики, после того как миссис Недоглядинс по глупости разрешила ему съесть пикуль.

Поднятая не менее дюжины раз с постели, миссис Прыгинс отчаялась отдохнуть, выпорола всех детей, отругала всех слуг, хорошенько поплакала, выпила чашку крепкого чая и почувствовала себя гораздо лучше.

Джентльмены тем временем закурили по крохотной сигаре, разделив с этой целью одну из папиных, которую Марни украла из его портсигара, и с большим шиком отъехали. Мистер Прыгинс отбыл в жестяной повозке, запряженной конем по кличке Сивый. Мистер Тютинс выбрал себе для прогулки соломенную бричку, в которую запряг солового коня Билла в красной упряжи. А мистер Молодчинкис шиковал на элегантной двуколке. Колеса у нее, правда, скрипели, и серый в яблоках жеребец Джерри утратил хвост, но все равно зрелище было великолепное. Дымя сигарами и сдвинув набекрень шляпы, три джентльмена лихо носились по квадратам ковра, пока мистер Прыгинс не предложил устроить гонки от одного его края до другого.

И они понеслись во весь опор, звонко щелкая кнутами и понукая криками «н-но!» своих скакунов. Трое одержимых жаждой победы джентльменов, вихрем летящих к цели. Победа наверняка досталась бы мистеру Прыгинсу, не попадись вдруг ему на пути узелок в ткани ковра. Экипаж подбросило, занесло, и он врезался в бричку мистера Тютинса. Она взвилась в воздух, а затем низринулась на джентльменов, накрыв их, как свечу колпачком для тушения пламени, и скрыв из вида все, кроме торчащих наружу копыт Билла.

Мистер Молодчинкис место крушения счастливо миновал, но, пронесшись несколько дальше, вскоре с тревогой о пострадавших вернулся и помог им выбраться из-под обломков. Мистер Прыгинс отделался потрясением, бедный же мистер Тютинс до того расшибся, что не мог встать. Два его друга огляделись в поисках двуколки, на которой хотели везти пострадавшего, но бесхвостый конь унесся с ней вместе в конюшню. Столкнувшиеся экипажи были разбиты. Мистер Прыгинс и мистер Молодчинкис с трудом подняли мистера Тютинса, положили на визитную карточку, которая очень кстати попалась им на ковре, и, воспользовавшись ей как носилками, вскорости доставили пострадавшего в дом мистера Прыгинса.

Там как раз едва успели утихнуть волнения из-за колик малыша, и нате вам: новая суета! Тютинс был уложен на лучшую из кроватей. Синяки ему натерли капелькой арники, к ногам приложили кукольную бутылочку, наполненную горячей водой, и он, постанывая, уснул.

Друг его, мистер Молодчинкис, остался при нем. А мистер и миссис Прыгинс, выпив по чашке чая, отправились готовиться к вечеринке.

Мистер Прыгинс, вынуждена отметить, пребывал в раздражении. Скверный обед вкупе с разбитыми экипажами вывел его из себя, и ему решительно не хотелось принимать гостей. Потребовав у лакея горячую воду, он походя обозвал того болваном, поскольку парадные туфли оказались недостаточно хорошо начищены, а затем сердито осведомился у жены, по какой, черт побери, причине от его рубашек вечно отрываются пуговицы.

Миссис Прыгинс тоже была не в духе. Все сегодня у нее не ладилось. Даже новое платье оказалось ей не к лицу. И волосы Канифасити плохо уложила. Посмотрев на себя, усталую, нервную, в зеркало, миссис Прыгинс совсем расстроилась.

В гостиную супруги вошли ужасно сердитыми. Скокинс, вздохнув, рухнула в кресло, принялась молча натягивать перчатки. Прыгинс, по натуре веселый и озорной, угрюмо расхаживал взад-вперед, запихнув руки в карманы, с видом оскорбленной добродетели. Марни, на него глядя, тряслась от смеха.

– Миссис Прыгинс, – наконец нарушил молчание муж. – Вы сегодня нас накормили ужасным обедом, и я весьма недоволен этим. Если и дальше вы не сможете как следует вести хозяйство, я откажусь содержать этот дом.

– Искренне буду рада такому решению, дорогой. Эти слуги, дети, визиты и гости меня уже совершенно вымотали. – И миссис Прыгинс разрыдалась в новенький кружевной платок.

– Когда мы поженились, я думал, ты сможешь как следует обо всем заботиться, – по-прежнему меряя шагами комнату и хмурясь, продолжил муж.

– Но меня ничему не учили, кроме умения хорошо выглядеть, – ответила миссис Прыгинс.

– Ох, только, пожалуйста, не прикидывайся дурочкой, моя дорогая.

– Раньше ты называл меня ангелом.

Обмен взаимными обвинениями прервал дверной колокольчик. Мистер Прыгинс мигом вытащил руки из карманов. Миссис Прыгинс осушила слезы – и к тому времени, как дворецкий доложил о приходе гостей, хозяин и хозяйка сияли улыбками.

В дом впорхнули красавицы и красавцы. Дамы с букетиками и веерами в платьях со шлейфом и атласных туфельках. Сама роскошь, само великолепие, само изящество. Мужчины во фраках идеального покроя, белоснежных рубашках со стоячими воротниками, лаковой обуви и перчатках, обтягивающих руки, как вторая кожа, нисколько дамам не уступали. И монокли свои они покручивали на шнурках так небрежно, будто подобные вечеринки были для них привычным делом.

Вся эта шикарная публика растеклась по гостиной, жеманничая, болтая, флиртуя, разглядывая чужие наряды и обмениваясь последними сплетнями.

Невесть откуда возник оркестр под управлением зеленого мистера Серебряный Рожок и грянул самую веселую танцевальную мелодию, какую только можно себе представить. Пары закружились под нее, как множество волчков. И это было совсем не то невесомое парение, которое наблюдала Марни, когда человечки высыпали из мха. Элегантные модные джентльмены сейчас бешено кружили дам в вальсе. Дамы раскраснелись. Оркестр не знал устали, и бешеное кружение продолжалось до самого ужина.

Откуда в избавленном от последних запасов еды доме взялся ужин, Марни не поняла, но гостей угощали мороженым, салатом, пирожными, кофе, устрицами и вином. Всего было с избытком. После бурных и продолжительных танцев все явно проголодались, но, делая вид, будто совершенно не голодны, ели хоть и много, но с нарочитой ленцой.

После ужина несколько самых молодых леди принялись хором петь, широко разевая рты. Другие попросту издавали веселые вопли, которые трудно было назвать музыкальными, а одна гостья так колотила по маленькому фортепьяно, что несчастный инструмент трясся.

Затем очаровательная мисс Мотылек вместе с мисс Паутинкой и мисс Гороховый Цветок исполнили арию из знаменитой оперы «Оберон, или Клятва короля эльфов»[71].

«Как мило!» – воскликнули все, прикидываясь завзятыми меломанами, и руки в изящных перчатках усердно и долго хлопали.

И вновь последовали танцы. Марни заметила, что общество все сильней идет вразнос. Некоторые джентльмены начали вести себя очень глупо, однако у дам это, похоже, возражений не вызывало. Бедные мистер и миссис Прыгинс так устали от громкой музыки, воплей и суеты, что глаза у них сами собой закрывались, и, когда настало время прощаться, хозяева не могли скрыть радости.

«Очаровательная вечеринка! Никогда мы еще не проводили так весело время!» – восхищались нестройным хором уходящие гости, но стоило им покинуть дом, как раздались иные суждения: «Ужасно, не правда ли? До чего эти Прыгинсы скучны и заурядны. Никогда больше к ним не пойду. Напрасно потраченный вечер», – твердил все тот же нестройный хор. И было видно, что веселиться до упаду, а затем с высокомерным пренебрежением отзываться о хозяевах у гостей в обычае.

Мистер Прыгинс, как ни досадно такое признать, перебрал с вином. Когда жена его, совершенно вымотанная, упала в кресло, он уселся на каминную решетку и, кивая головой, как сова, запел сонным голосом: «Там, где пчелка летает, порхаю и я».

Это переполнило чашу терпения миссис Прыгинс. Взорвавшись, она разразилась бурной нотацией. Марни была сильно напугана ее гневными нападками на нерадивого мужа, а тот лишь сидел, моргая и улыбаясь, пока огонь в камине не поджег фалды его фрака.

Пламя взвилось по спине мистера Прыгинса. Он вскочил с каминной решетки. Миссис Прыгинс, забыв о гневе, кинулась спасать супруга, но огонь перекинулся на ее платье. Послышался треск. Платье вспыхнуло, и несчастная чета закружилась по комнате, как два живых факела, а затем вылетела из дома на мох Волшебной Страны, уподобившись ведьминским блуждающим огням на болоте.

Дом наполнился криками. Слуги засуетились. Мистер Молодчинкис и его раненый друг стремительно скатились вниз по лестнице, как и дети, вывалившиеся из кроватей. Малыш Пипи рыдал в своей колыбели так громко, будто пытался всех известить: «Горим! Пожар!»

Марни от жалости к двум пострелятам и от страха, что они вот-вот сгорят, крикнула громче всех. Глаза ее широко раскрылись. Волшебная Страна лежала перед ней, но тихая и неподвижная. Никаких мховых человечков. Лишь пылинки посверкивали на солнце, которое ярко светило девочке в лицо, а в кукольном домике по-прежнему царил полный бедлам. Марни чуть не расплакалась оттого, что рядом нет больше новых ее знакомцев, но тут к ней подошла мама:

– Что с тобой? Почему ты ревешь?

Марни, волнуясь, пересказала ей свой сон. Мама слушала и смеялась, а потом вдруг очень серьезно проговорила:

– Если эти мховые хитрецы и дальше намерены исподтишка за нами подглядывать и подслушивать наши разговоры, а потом, передразнивая нас, смешить наших детей, нам следует быть осмотрительными и подавать хороший пример.

– Ну, вы с папой гораздо лучше, чем миссис и мистер Прыгинс, хотя кое в чем немножко на них похожи, – ответила Марни, смущенно оглядывая хаос из игрушек и прочего в кукольном домике. – Правда, кое-чему хорошему они меня, между прочим, научили. И теперь я хочу показать им, что не забыла урок.

– Я тоже хочу кое-что им показать им, – улыбнулась мама.

На диване лежал недочитанный роман, но она принялась за шитье, размышляя, что нужно больше уделять внимания дому и меньше – модному обществу.

Словом, веселые маленькие призраки не зря явились Марни во сне, и они с мамой с тех пор всегда о них помнили.

Одиноко лежа на коврике возле камина, она смотрела на яркий огонь, и ей казалось, что в пламени вырисовываются разные картинки. Комнату окутывал вечерний мрак.

День выдался для Фанни несчастливым. Причиной тому были лень ее и непослушание, но, не желая себе в этом признаваться, она угрюмо бормотала:

– Я никому не нужна. Никого не заботит, счастлива ли я. С тех самых пор как умерла мама, а папа уехал в Англию, я совершенно несчастна. Кузина Мэри такая строгая и придирчивая. Учеба, шитье, прогулка. Спать ложись рано, вставай тоже. Лишь бы все было как в книжках про примерных девочек, которые каждую мелочь делают правильно, по часам и никогда от такого не устают. О-хо-хо! Будь у меня друзья, наверное, этот большой дом не казался бы мне таким унылым и тихим.

Подперев рукой подбородок, Фанни попробовала заплакать, но поскольку горести свои она, по сути, придумала, глаза ее остались совершенно сухими. От мрачных мыслей девочку отвлек нежный звон колокольчиков. Он разнесся по комнате, наполняя ее восхитительным ароматом.

– Ну и ну. Что это? – воскликнула Фанни. Подняв голову, она огляделась, но все в комнате было по-прежнему, да и звон колокольчиков после ее возгласа затих.

Она вновь понурилась, но до нее почти тут же донесся тихий вкрадчивый голос:

– Ох, и неблагодарное же создание эта Фанни! Жалуется, что она якобы тут одна, без друзей. А того не знает, что их у нее полон дом. Стоит только дать себе труд и приглядеться. Добрая кузина приютила девочку и старается изо всех сил заменить ей умершую мать. А это совсем непросто, когда ты слаб здоровьем и любишь тишину. Фанни-то ой какая шумная. Но кузина Мэри о решении своем не сожалеет и хочет вырастить ее доброй, отзывчивой и счастливой.

Это сказал стоявший на подоконнике голубой Гиацинт, а прелестный розовый отозвался с горячностью:

– Сам понять не могу, как это Фанни не замечает очевидного и не старается отплатить за терпение и заботу лаской и хорошим поведением. Она ведь могла бы вдохнуть жизнь и веселье в этот дом, если бы захотела. Да, раньше тут было слишком тихо и пустынно. Но с появлением девочки в доме могла поселиться радость, стоило ей только ответить на любовь любовью и вести себя получше. Я расцветаю изо всех сил, одаряю ее ароматом, потому что очень люблю и стараюсь с ней подружиться, но она меня просто не замечает. Она слепа к моей красоте. Расположение мое как будто ее не трогает, а между тем она только и знает, что жаловаться, как ей одиноко здесь без друзей.

Цветы, тихо вздохнув, покачали печально своими душистыми головами и умолкли. Фанни уже собиралась с ними заговорить, но тут подал голос кенарь Голди.

– Совершенно с вами согласен! – пронзительно просвистел он, повернув голову к Гиацинтам и подпрыгивая на жердочке в клетке. – Этот ребенок не умеет наслаждаться тем, что имеет. И не узнаёт друзей, хотя они рядом. Я с самого ее появления и так и эдак выражаю ей свою радость, показываю, до чего она нравится мне и как я хочу с ней подружиться. Иногда даже горло надсаживаю, до того громко об этом кричу, но она никак меня не услышит. И за все старания мне достаются только грубые ее окрики: «Перестань трещать, шумная птица!» А потом она накрывает мою клетку куском ткани, чтобы я умолк, – пожаловался Голди, и из круглого черного его глаза выкатилась слеза. – Я так люблю солнце, свежий воздух, веселое общество, но лишен всего этого, – продолжил он после короткой паузы. – Она обещала заботиться обо мне, но куда там! Я вечно мучаюсь от жажды. Кормушка моя и поилка пусты, а она только ноет, как ей тоскливо без развлечений. Вот и сейчас у меня здесь нет ни зернышек, ни воды, ни кусочка свежего яблока. Доброго слова и взгляда внимательного от нее не дождаться. Клетка моя накрыта тканью. Сижу в темноте, наказанный за попытку ей рассказать, как счастлив видеть солнце, даже несмотря на жажду, одиночество и тоску по дому. Но я все-таки льщу себя надеждой, что когда-нибудь она станет добра ко мне, и тогда уже я ей докажу, каким любящим и преданным другом способен быть.

С этими словами кенарь уныло клюнул какую-то шелуху, которая валялась на полу нечищеной клетки, и, спрятав голову под крыло, призвал на помощь себе глубокий сон, чтобы забыться.

Охваченная раскаянием и нежностью, Фанни поднялась было на ноги, чтобы позаботиться о заброшенном Голди, когда новый голос заставил ее замереть на месте.

На сей раз заговорил Рояль, и звучало это как сыгранные на нем музыкальные фразы:

– Когда она гостила здесь, а не жила, то часто присаживалась ко мне и пела, как жаворонок на заре, наигрывая аккомпанемент. Но прошли уже те времена, больше она не поет. Звук ее голоса не разгоняет уныние, как солнечный луч, рассеивающий тьму. Мои клавиши больше не знают прикосновения ее пальцев. А как же прежде я восторгался, когда, летая по клавишам, черным и белым, они извлекали чудесную музыку. Как ловко, пользуясь педалью, она сливала низкие и высокие ноты.

Теперь и не подойдет даже, обходит стороной. Ноет и куксится, забыв про старого друга, который тут, рядом, готовый вернуть ей счастье и радость. Ну же, Фанни, настрой поскорее сердце свое на правильный лад, подтяни струны и снова пой! Старайся, подобно мне, сделать жизнь благозвучной, и больше тоска не будет одолевать тебя. Давай каждый день концерты. Пускай и в солнце, и в ненастье дом полнится звуками радости. – И, сделав ударение на последнем слове, Рояль умолк.

– Нет, вы только подумайте! – воскликнула Фанни, но в это время заговорил Книжный Шкаф:

– Мыслимо ли страдать от скуки и одиночества, когда на полках моих собралась целая компания ее друзей? Обратила бы лучше на них внимание. Чего тут только нет! Вот легенды и предания, новые и старинные. Вот «Робинзон Крузо» и старые добрые «Сказки матушки Гусыни». Сочинения миссис Барбо и мисс Эджуорт[72]. Вот немецкие книжки с картинками и французские басни. Английские игры. Приключенческие книги американских писателей. Выбирай что хочешь и читай. Стыдно, по-моему, при такой-то библиотеке жаловаться, что нечем себя занять.

– Простите, что вмешиваюсь. Я ведь далека от музыки и литературы. Заурядный предмет домашнего обихода. Но у меня есть ушко, оно же – глаз, поэтому я тоже вижу и подмечаю много важного, – изрекла резким тоном Иголка, торчащая из корзинки для рукоделия, принадлежащей Фанни и пребывающей в совершеннейшем беспорядке. – Я, знаете ли, верный друг женщин. С моей помощью они делают много хорошего, мы проводим вместе многие часы, и время это обычно наполнено тихим счастьем. Маленькие девочки проявляют ко мне интерес, как только обзаводятся куклами, для которых можно шить. Но есть среди этих юных девиц и такие, кто обижает меня полным пренебрежением. Я им, видите ли, неинтересна! Они не дают себе труда научиться правильному со мной обращению. Известна мне, например, одна юная леди, из числа кукол, которой спину нечем прикрыть, но девочка, ее хозяйка, не спешит одеть бедняжку. И это, заметьте, при том, что очаровательное синее платьице, белый фартук и прекрасное белье давно уже выкроены и смётаны – осталось только их сшить. Бедная кукла! Мне так ее жаль, что сама бы, кажется, все сшила, если бы только могла. Лишь хорошее воспитание не позволяет мне сказать ленивице: «Чем ныть весь день напролет, дорогая, лучше бы взяла меня в руки и села за шитье!» Но я промолчу. Предпочитаю своих мнений не обнародовать, хотя прекрасно все вижу, слышу и свои выводы делаю. – И, кивнув Наперстку, Иголка, воткнутая в раскроенное синее платьице, замерла с видом еще более укоряющим, чем прежде.

Фанни стало так стыдно, что она отвернулась к огню – как раз вовремя, чтобы увидеть Духа-Искру в пещере из тлеющих углей.

– Много лет назад здесь жила девочка, чей ласковый нрав, любящее сердце, чудесный голос и трудолюбие делали дом этот самым счастливым на свете, – начал Дух, поприветствовав Фанни взмахом крохотной ручки. – Все любили ее, и она была счастлива. С обязанностями своими справлялась весело. Трудилась радостно и вдохновенно. Пела чудесно. И никогда не фальшивила ни голосом, ни душой.

Цветами на подоконнике она восхищалась, ухаживала за ними и росла такой же прекрасной, как они. И на рояле играла превосходно, наполняя дом пленительной музыкой. Любимая птичка заботами ее жила не менее счастливо, чем хозяйка. Книги были друзьями девочки, наставляли и веселили, делились мудростью. Куклы щеголяли в сшитых ею нарядах. И не только их обшивала она, но и детей бедняков, которые благословляли ее.

Коврик этот возле камина был любимым ее местом отдыха. Только, лежа на нем, она не грустила и не сетовала на судьбу, как ты, а со счастливым сердцем предавалась фантазиям и строила планы, радуясь, что так богата друзьями.

Мы очень любили ее и тебя любим в память о ней. Подними-ка, пожалуйста, голову, чтобы тебе стало ясно, о ком я говорю, и постарайся этой чудесной девочке подражать.

Потрясенная словами Духа, Фанни подняла голову. На стене висел портрет мамы в детстве. Она и раньше на него частенько смотрела, однако никогда прежде он не казался таким прекрасным и трогательным. И с полными слез глазами девочка проговорила:

– Мама, милая моя, я постараюсь стать на тебя похожей. Если получится, у меня будет столько же друзей, а дом этот сделается таким же счастливым, как в твоем детстве.

Мне очень хочется, чтобы все также любили меня. А еще больше хочется вырасти такой же прекрасной и приносить людям столько добра, чтобы ты могла мной гордиться.

– Ты собираешься нынче вечером к Черепахам? – спросил молодой Моллюск Литорина у своего друга Моллюска Сердцевидки, когда они повстречались в песках.

– Ну не знаю, хочу ли я… – отозвался довольно вяло Сердцевидка, ибо провел светский сезон очень весело, порядком устал от общества и ощущал себя выжатым как лимон. – Что там вообще будет?

– Танцев не намечается, – начал Литорина. – Олдермен[73] Черепаха не одобряет их. Но будут петь, покажут живые картины, и, конечно же, предстоит ужин. Это ведь заключительный вечер сезона. И так как они устраивают прощальный раут возле отеля, я подумал, мы сможем славно повеселиться среди своих. Будут прекрасная мисс Лили Краб, Лобстеры, Усоногие Раки, Мечехвосты, Морские Улитки, а еще Москиты, Светлячки и Водяные Жуки. Из значительных персон, нам незнакомых, насколько я слышал, ожидаются Летучая Рыба, Водяная Землеройка и Буревестники.

– Хм-м… Звучит заманчиво. В таком случае, может, и загляну на часок. Лили Краб мне нравится. И ужины у олдермена всегда отменные. Тогда до вечера! А пока я намерен насладиться водорослями.

Говоря про наслаждение водорослями, молодой Сердцевидка совсем не имел в виду, что собирается их есть. Он был намерен под ними поспать. Литорина, выбрав себе уютное местечко, последовал его примеру, и сон до того освежил двух друзей, что на прием они явились одними из первых.

Черепахи были аристократами. Древний и почтенный их род брал начало чуть ли не с сотворения мира, свидетельством чему мог служить родовой герб семейства, на котором фигурировал земной шар, подпираемый черепахой. А уж поста олдермена удостаивалось столько их предков, что и не сосчитать.

Даже хворями они страдали аристократическими, умирая либо от апоплексии, либо от подагры. По мнению некоторых, недуги эти были следствием слишком роскошного образа жизни, но самим Черепахам причина виделась в наследственности.

Тяжелые и медлительные, но изысканно вежливые и прекрасно воспитанные, жили они со вкусом, изяществом и большим размахом, а приемы устраивали шикарные.

Сын их считался многообещающим молодым человеком. Молва определила его в женихи Лили Краб, первой красавице Залива, но тут все было непросто. Лили флиртовала еще с Океаникусом Лобстером, и оставалось только гадать, кому из двух претендентов она отдаст предпочтение.

Для заключительной вечеринки сезона Черепахи выбрали очень милое место на пляже. Совершенно ровное, с природным бассейном, наполненным морской водой, необходимой тем из гостей, кто не мог долгое время оставаться на суше. По одну сторону площадки лежал плоский камень, служивший сценой, на которой будут исполнены живые картины, а по другую находился накрытый к ужину стол.

Олдермен, внушительный и дородный, вразвалку расхаживал взад-вперед, встречая гостей. Жена его, в черном бархате и золотых украшениях, сидела, набираясь сил к вечерним трудам. С нею тихонько переговаривался сын Колумб, в изысканном черном фраке, белом галстуке-бабочке и с розой в петлице.

Полная луна заменяла люстру. А отряд Светлячков взялся поработать огнями рампы, когда настанет черед живых картин.

Начался прилив, и волна за волной стала накатывать на берег, доставляя Черепахам гостей. Первыми припожаловали Усоногие Раки и Мидии. Они редко покидали свои дома. Когда же такое случалось, стремились как можно раньше туда вернуться.

Мисс Москито, известная сплетница, тут же принялась зудеть всем и каждому в уши, разнося слухи, но любви к ней никто не питал, и каждый старался скорей от нее избавиться. Эта въедливая, недоброжелательная, злоречивая и вспыльчивая старая дева носила имя Ксантиппа, которое, по общему мнению, как нельзя лучше ей подходило[74].

Кроткая маленькая Водяная Землеройка в скромном по-квакерски сером одеянии пришла вместе с Водяными Жуками. Шумных сборищ Жуки стеснялись и местá себе выбрали отдаленные, возле бассейна.

Семейство Лобстеров шествовало цепочкой в обычной своей, нескладной, но энергичной манере. За ними вскоре последовали Литорины и Сердцевидки. Буревестники прибыли в компании с Летучей Рыбой, которая ощущала себя не в своей тарелке.

Суета, вызванная появлением выдающихся персон, едва улеглась, когда все заметили, как Колумб Черепаха и Океаникус Лобстер стремительно кинулись навстречу новым гостям. Молодой Сердцевидка вставил в глаз монокль, друг его Литорина шумно вздохнул, дамы заволновались, а мисс Москито прозудела злобно на ухо кузине своей, мисс Светлячок:

– Мыслимо ли поднимать такой шум из-за подобных вульгарных личностей?

– Коммодор Краб, миссис Краб и мисс Краб! – тем временем торжественно объявил слуга.

И они вошли. Коммодор, участник многих морских сражений, прославился тем, что, вступив в бой с противником, всегда выходил из схватки победителем. На людях они с женой тем не менее держались весьма конфузливо. И если кто-нибудь к ним подходил с намерением завести беседу, Крабы тут же от него пятились.

Впрочем, замкнутость не мешала этой паре выглядеть очень достойно. На коммодоре была оранжевая военно-морская форма. Ходил он прихрамывая, ибо в одном из героических сражений лишился клешни. Элегантной миссис Краб очень шло ее зеленое платье с красными украшениями. Но мисс Краб…

Ах, где только мне взять слова, чтобы вы поняли, какой красотой отличалось это создание?

Облаченная с головы до ног в нечто воздушно-белоснежное и воплощавшая собой образ идеальной блондинки, она держала изысканный букетик из розовых морских водорослей, при виде которого молодой Черепаха сердито глянул на молодого Лобстера.

Оба прислали мисс Краб по букетику, а она отдала предпочтение дару Океаникуса. Именно ему принадлежало сердце красавицы, хоть он и не обладал значительным состоянием Колумба Черепахи, которого сватали дочери родители.

В то же время воспитанная в современном духе девушка стремилась обеспечить себе надежное будущее, а потому, для души флиртуя с веселым Океаникусом, не отвергала и скучного Колумба.

Длилось это уже немалое время, страсти накалялись, приближаясь к критической точке, и всем было ясно, что в эту самую ночь ситуация должна разрешиться.

Оба джентльмена следовали по пятам за прелестной мисс, кидая друг на друга трагически хмурые взгляды.

– Всегда предвидела здесь большие проблемы, – прожужжала въедливая мисс Москито в ухо миссис Черепахе. – Эта девица ведет себя вызывающе. Год назад в отеле уже случилось нечто подобное. И завершилось прескверно – бегством счастливой парочки и самоубийством третьего лишнего.

Хозяйка вечера, резко выпрямившись и указав взглядом на сына, ответила наидостойнейшим образом:

– Не испытываю на сей счет никаких опасений. В двух наших семьях никто не выходит за рамки приличий. А теперь извините, мне нужно сказать кое-что миссис Краб.

– Похоже, она почитает их семейства образцами высокой нравственности, а я так рада, что ни к одному из них не принадлежу, – провожая миссис Краб злобным взглядом, пробормотала Ксантиппа Москито, а потом, покосившись на Лили Краб, добавила: – Эх, если б могла, уж я бы подпортила красоту этой наглой фифы.

И Ксантиппа, будьте уверены, не преминула бы так поступить. Мстительная и злобная, она с особым усердием жалила самых хорошеньких постоялиц отеля. Особенно доставалось изящным носикам, которые ее стараниями приобретали далеко не лучший вид. Бедные их обладательницы старались потом избегать общества, пока не пройдут укусы.

Улитки, по обыкновению, опоздали. Когда же одну из них представили Водяной Землеройке, она тут же начала жаловаться новой знакомой на прислугу, как это заведено у модных дам.

– Я, знаете ли, абсолютная рабыня своего дома, – говорила Улитка. – К нам постоянно приходит много гостей, и все должно быть в идеальном порядке, но я не в силах такого добиться, хотя мы держим штат из десяти слуг. Это меня убивает. Я просто выпотрошена до самой раковины от хлопот и волнений. А вот вы, мэм, судя по вашему довольному и цветущему виду, неплохо с домом справляетесь.

– Я живу у ручья за горой, а мы, обитатели сельских мест, относимся ко всему куда проще вас, горожан. У меня вообще нет прислуги. В доме я делаю все сама и без чьей-либо помощи воспитываю восьмерых детей, – ответила Водяная Землеройка, расправляя шаль на плечах.

– Ах, как замечательно! Но мне такая деятельная жизнь не подходит. Вам домашние хлопоты, наверное, привычны, вот вы и не ропщете, а я воспитана совсем по-другому, – свысока бросила красивая фиолетовая Улитка и двинулась прочь, а Землеройка и Жуки тихонько, но дружно над ней посмеялись.

– А позвольте спросить, каким образом сюда затесалась особа, которая сама делает всю работу по дому? – тем временем уже обратилась мадам Улитка к вспыльчивой старой Мечехвостке, которую очень почитала.

– Это я посоветовала миссис Черепахе ее пригласить, потому что она на редкость обаятельна, – тоном колким, как ее хвост, ответила Мечехвостка.

– О, до чего же мы докатились! – только и оставалось трагически прошептать Улитке, приверженной консерватизму, как раковине, и решительно восстающей против прогресса в любом его проявлении.

– Уверяю вас, дорогой сэр, это великолепное капиталовложение. Сплошная выгода без малейшего риска, – зажав в уголке олдермена Черепаху и удерживая его за петлю пиджака, говорил пройдоха старый Лобстер. – Банк «Устрица, Мидия и компания» самый надежный из всех. Он принадлежит моим друзьям. Могу поручиться честью за его безупречность.

– Я обдумаю это. Наведу справки. И если меня ничего не насторожит, последую вашей рекомендации. Ваше мнение для меня ценно, а ваши слова внушают доверие, – отозвался олдермен, на самом деле считавший старого Лобстера беспринципным спекулянтом.

– Неизъяснимо горд вашей похвалой, сэр. Вы, определенно, будете переизбраны и останетесь олдерменом до конца дней своих, если влияние и голоса Лобстеров помогут вам сохранить этот пост, – с пылкой подобострастностью изрек старый Лобстер, видевший в добродушном собеседнике доверчивого простофилю, у которого ничего не стоит под деловым предлогом выманить деньги.

И, направившись к своему другу Геркулесу Мидии, одному из владельцев славного банка, старый Лобстер прошептал:

– Все в порядке. Он клюнет, и мы вопреки всему выплывем.

Потому что «самый надежный банк» находился, по правде говоря, на грани краха, хотя мало кто пока об этом подозревал.

Лили уже успела довести двух влюбленных в нее до отчаяния, одинаково любезничая с обоими. Прелестная мисс грациозно расположилась на диванчике. В руках у нее был коралловый веер, которым она то и дело обмахивалась. А два джентльмена стояли перед ней, изо всех сил стараясь завоевать красавицу и разозлить друг друга.

– Печальный случай с Бесси Усоногой Рачихой и молодым Сердцевидкой, не правда ли? – начал Колумб в обычной своей, неторопливой манере, полагая, что Лили будет приятно посокрушаться над проступком бывшей соперницы или пожалеть ее.

– А что там такое? Я несколько дней просидела безвылазно дома с тяжелой простудой и ничего не знаю, – заинтересовалась молодая леди, устремив свои большие глаза на Колумба, чем едва не лишила его дара речи.

– Как вам известно, – после короткой паузы продолжил он, – все шло к ее помолвке с Филипом Литориной, кузеном Тома Литорины, здесь присутствующего. Все считали это делом решенным, но вмешался Чарли Сердцевидка, и Бесси сбежала с ним. Семья считает, будто Чарли увез ее силой, но я сомневаюсь.

– Я тоже. Любая здравомыслящая девушка предпочла бы связать свою жизнь с молодцом вроде Чарли, пусть и без гроша за душой, чем всю жизнь мыкаться от тоски с макарониной ценою в полмиллиона по имени Филип Литорина, – проговорил Океаникус Лобстер таким тоном, что у Колумба кровь закипела в жилах от возмущения.

– Это в высшей степени неприлично, – негодующе-мрачно откликнулся Черепаха. – Никто не опустился бы до такого, кроме низкородного хлюпика Чарли.

– Ну, хлюпиком-то как раз оказался, по-моему, богатенький Филип. Проглотил унижение – и молчок. А Чарли – молодец, отчаянный малый. Полагаю, в этом мисс Лили согласится со мной, – с многозначительной улыбкой поклонился ей Лобстер.

– Ах, не смущайте меня, пожалуйста, столь нескромными вопросами, – полуприкрыв лицо веером, улыбнулась жеманно Лили. – Я понимаю, история эта ужасна, но, с другой стороны, так романтична. Обожаю романтику. А вы, мистер Черепаха?

– Мне этот стиль решительно не по душе. В хороших семьях такое недопустимо. Но от типов вроде Чарли иного и не ожидаешь, – презрительно вздернул голову Колумб.

– Столь явная нетерпимость меня удивляет, мой дорогой. Ведь ваша кузина Тереза сделала ровно то же самое, – поддел соперника Океаникус Лобстер.

Тот, однако, не тянул с ответным ударом:

– Старик Усоногий Рак клянется засадить Сердцевидку в тюрьму, как только найдет подходящее для подобного негодяя место. И знаете, я порекомендовал ему ловушку для лобстеров.

Намек был недвусмысленный и для Океаникуса крайне оскорбительный. Возвращаясь недавно домой с веселой гулянки, он как раз угодил ненароком в ловушку для лобстеров и, если бы не подоспевшая помощь друзей, наверняка оказался бы сварен и съеден. А найти свой конец в кастрюле с кипятком или попасть в плен считалось среди Лобстеров ужасным позором. Поэтому они замалчивали сей эпизод не менее тщательно, чем семья Черепах – побег Терезы.

Океаникус не ответил, но пронзил противника взглядом, от которого впору было поежиться, а затем, повернувшись к Лили, замурлыкал самым интимным тоном:

– Вам, милая, надо думать, ужас как скучно тут без танцев. Позвольте мне хотя бы принести вам чего-нибудь вкусного. Вижу, как раз подали ужин.

– Я намерен сию же минуту сопроводить мисс Лили к столу, – вклинился между ними с воинственным высокомерием молодой Черепаха.

– Прекратите ссориться! – пропела мисс Краб. – И не навязывайте мне своих глупых решений. Я не хочу ни за какой стол и останусь здесь. Но каждый из вас мне действительно может что-нибудь принести. Неплохо бы креветку и бокал морской воды, – сказала она, надеясь таким образом отвлечь от дальнейшей пикировки двух разгневанных джентльменов.

Оба немедленно унеслись исполнять поручение, но Океаникус возвратился первым и, подавая Лили бокал, шепнул:

– Помните! Сразу после живых картин.

– О нет! Оставьте! Не могу даже думать об этом, – простонала тихонько красавица и протянула только что подошедшему Черепахе коралловый веер, который он ей в свое время и подарил:

– Подержите его, пожалуйста, пока я ем. Только не сломайте, потому что он дорог мне.

Океаникус Лобстер тоже не остался с пустыми руками. Ему Лили поручила держать свой букетик, перед этим глубоко вдохнув его аромат и воскликнув:

– Какой он милый! Я так люблю водоросли!

И, стянув перчатки, она одной изящной клешней подхватила бокал с морской водой, а другой взяла креветку и, кокетливо отпивая маленькими глоточками из бокала, начала отправлять в рот одну за другой ножки креветки, пока от той ничего не осталось, кроме хвоста, который Колумб Черепаха тут же припрятал на память о сегодняшней встрече.

– Бедная ты моя. Как выглядишь-то неважно. Боюсь, этот веселый сезон стоил тебе слишком большого напряжения. В твоем возрасте нужно быть очень осторожной со своим здоровьем, – сказала мисс Ксантиппа Москито всеобщей любимице, маленькой, умной и веселой леди Фанни Светлячок.

– Спасибо вам, дорогая, за заботу, но со мной все в порядке. Мне от веселья нисколько не стало хуже. И если уж вы способны выдержать сезон развлечений, хотя, как всем известно, старше меня, то моему здоровью он и подавно ничем не грозит, – мигом нашлась мисс Фанни и удалилась в компании Тома Литорины.

Том всегда избегал общества Скито, как называл мисс Москито, словно ходячей чумы, да она, собственно, и была чумой, только не ходячей, а летучей.

– Жаль мне эту девицу. Прискорбно видеть, как быстро она теряет свою красоту. И характер портится. Кислая стала и резкая. Почти не узнать в ней прежнюю хорошенькую мордашку, такую любезную. Всему виной, полагаю, ужасная избалованность. Добро бы еще была богата. А то ни денег нет, ни особых достоинств. Скоро о ней все совершенно забудут, – прозудела Ксантиппа Москито с выразительным вздохом, свидетельствующим, что уж сама-то она, бесспорно, может считаться эталоном красоты и кладезем всех мыслимых достоинств.

– А как там поживают Мечехвосты? – полюбопытствовала миссис Черепаха.

– Я с ними редко вижусь. Они не моего круга, знаете ли. Стараюсь держаться на расстоянии от тех, кто поднялся из грязи. У них там осталось полно родни, – презрительно сморщила нос Ксантиппа.

А надо заметить, у Черепах и Лобстеров имелись кое-какие родственники в Грязьвилле, и слова мисс Москито они восприняли как личное оскорбление. Старая миссис Лобстер покраснела, будто ее сварили. Миссис Черепаха, не позволявшая себе давать волю чувствам, сдержалась, но, сохраняя внешне невозмутимость, торопливо перевела разговор на другую тему:

– Ужин сегодня из-за живых картин начнется раньше обычного. А ведь вы принимаете в них участие. Так не желаете прямо сейчас подкрепиться, пока за столом не возникло столпотворения? – вежливо осведомилась она у мисс Москито.

– Благодарю, но собираюсь поужинать позже, в отеле. Организм у меня, знаете ли, весьма деликатный, и тамошнее меню для него благотворнее обычных ужинов. О, вижу, миссис Усоногий Рак ждет, чтобы я развлекла ее. Полечу к ней. А вы, дорогая леди, берегите себя. Избегайте волнений. Вам же прекрасно известно, как фатальны для вашей семьи апоплексические удары. Радуйтесь, миссис Лобстер, – повернулась она ко второй старой леди, – что ваш род не подвержен этому аристократическому недугу.

И, вполне удовлетворенная прощальными укусами, мисс Москито узудела прочь, оставив двух пожилых дам сокрушаться, поправляя ленты на чепцах:

– Ксантиппа делается все невыносимей! Жалит в неутомимой жажде крови направо и налево острым своим языком. Пойдемте-ка, дорогая, выпьем по чашечке чая. Убеждена, нам с вами это сейчас крайне необходимо.

За ужином каждый себя проявлял по-своему. Олдермен изо всех сил заботился о гостях. Молодые леди изящно ковырялись в еде, притворяясь, будто у них совершенно нет аппетита, потому что загодя как следует подзаправились дома. Молодые джентльмены, наоборот, мели все, что попадалось под руку, и пили гораздо больше, чем пошло бы на пользу. На пожилых дам никто особенного внимания не обращал, и они, пользуясь этим, украдкой набивали карманы разными вкусностями, чтобы потом порадовать домашних.

После ужина пели. Выступление Буревестников было великолепно. Члены Клуба сольного и хорового пения, они в полной мере явили свое мастерство, исполнив несколько морских песен, среди которых им больше всего удались марш «Жизнь на океанской волне» и религиозный гимн «Качаясь в колыбели глубины». Мисс Москито слабым, но пронзительным голоском спела «Звучи, рожок, звучи» на слова Альфреда Теннисона. Миссис Водяная Землеройка тронула сердца слушателей колыбельной.

А старый Лобстер, сохранивший, несмотря на преклонный возраст, молодую удаль, так залихватски пропел «Я знаю берег»[75], что олдермен Черепаха расхохотался до слез и продолжал трястись от смеха, пока миссис Черепаха его не успокоила, опасаясь припадка.

Серенада Океаникуса Лобстера, к радости Лили, совершенно затмила Колумбову баркаролу, которой и завершилось пение.

Танцы, как вы уже знаете, у Черепах не приветствовались, но Летающей Рыбе разрешили в виде исключения продемонстрировать в бассейне несколько захватывающих трюков, а Жукам – новый кузнечиковый шаг, который сейчас был последним писком моды.

А потом настала очередь живых картин. Светлячки, построившись в ряд, превосходно осветили сцену. Ткань, старательно сотканная двумя Пауками, служила ей занавесом. Паузы между картинами заполнялись завораживающими вибрациями голоса месье Квакши, древесной лягушки. И представление шло как по маслу.

Первой была разыграна сцена из «Бури» Шекспира. Почтенный Мечехвост играл роль Просперо, прекрасно изображая острым своим хвостом волшебную палочку. Лили Краб в образе Миранды обворожительно глядела на Океаникуса, который был Фердинандом. Морской Еж играл Калибана, Светлячок – Ариэля. Картина имела шумный успех и не понравилась только Колумбу Черепахе.

Вторую картину удостоил своим участием сам олдермен, взяв на себя роль Старого Морехода, который рассказывает свою историю Свадебному Гостю[76]. Мимике Черепахи не хватало живости, а тучность его не очень-то соответствовала образу изможденного скитальца, но олдермен все равно считал эту роль для себя подходящей на том основании, что немало его предков скитались по морям и скончались в невероятно преклонном возрасте. Свадебного Гостя, которому Мореход не дал пойти на свадьбу, изображал Океаникус Лобстер. И каким же тоскливым взглядом воззрился он на проезжавшую мимо карету с женихом и невестой, а точнее, с Колумбом Черепахой и Лили. Мисс Краб под фатой смотрелась милейше. А Черепаха убедительно изображал внезапно нахлынувшее волнение.

Следом сыграли сценку «Три рыбака»[77]. Она стала жемчужиной представления, настолько выразительно выпевал один из Буревестников по ходу картины текст стихотворения.

Актеры сперва представляли, как «рыбаки» (Медуза, молодой Сердцевидка и Том Литорина) «плывут на запад» по бассейну в больших ракушках-лодках. Когда же несчастные угребли прочь, на маяке появились встревоженные их жены. Маяк сиял стараниями Светлячков, которые сгрудились на вершине скалы. А миссис Водяная Землеройка, мисс Жук и мисс Улитка в роли жен высматривали с отчаянной надеждой, не возвращаются ли лодки мужей, которым больше не суждено живыми ступить на сушу.

Джентльмены разразились шквалом аплодисментов, но леди сочли выступление несколько пресным. Впрочем, последняя сцена и их захватила. Три безжизненных тела лежат на белом песке, а над ними рыдают, заламывая руки, безутешные вдовы. Молодой Медуза выглядел убедительно, а страдания рыбацкой жены, сыгранные миссис Водяной Землеройкой, доказывали, что ей самой довелось пережить серьезное личное горе.

Далее последовала сцена последних проводов тела Лилейной Девы из Астолата[78]. Эту картину, как и «Рыбаков», больше всего любили ставить на Морском берегу. Лилейную Деву играла, конечно же, Лили Краб, распростертая на ложе из роскошных водорослей в огромной ракушке с розовыми зубцами по краям. Ракушка-лодка покачивалась на водах бассейна, а на носу ее сидел мистер Жаба – прекрасное воплощение скорбного карлика, сопровождающего тело почившей в Камелот и подчеркивающего лишний раз своим уродством ее красоту.

У края бассейна стоял прекраснейший Буревестник в роли короля Артура. Другой Буревестник играл Ланселота. А хорошенькая мисс Литорина выступала в роли Гвиневры.

Многие из гостей не то что не знали сюжета «Королевских идиллий» Теннисона, но даже никогда про них не слышали, однако старательно прикидывались, будто прекрасно все понимают, и аплодировали, замечая одобрительно: «Очень мило», «Весьма изысканно», «Делает честь молодым исполнителям» – или же вовсе: «Коме ля фо», как выразилась старая миссис Лобстер, исковеркав в погоне за светскостью расхожее «комильфо». Она была из простых, образованием не блистала. Светские познания ее не заходили дальше рецептов салатов, да и этими она была обязана тому, что отец ее много лет назад держал рыбный ресторан.

Последней вниманию публики предложили «Невесту корсара» по мотивам восточных поэм Байрона. Колумб являл собой сурового отца, Лили – его прекрасную дочь. Оба предстали перед зрителями в белых греческих одеяниях. Вообразите, какое эффектное то было зрелище. Картину задумали не статичной, а разыгрываемой в движении. Гайде, возлежа на оттоманке, предавалась мечтам об отчаянном смельчаке, лунной ночью распевавшем у нее под окном серенады. И этот самый смельчак, одетый корсаром, ворвался к ней с толпою соратников. Корсар-Океаникус, мрачный, яростный и мелодраматичный, словно полдюжины Байронов, изрядно воодушевил зрителей, сбив с ног величественного «отца» Колумба и воскликнув: «Тиран! Бросаю вызов я тебе! Ха-ха! Она моя!» А затем, перекинув Лили через плечо, унесся со сцены.

Трагический накал и торжество справедливости вызвали длительные аплодисменты вперемежку с криками: «Браво, Лоб! Браво!» Но когда занавес поднялся, сцена оказалась пуста, если не считать простертого ниц, полуоглушенного и совершенно сбитого с толку Колумба, нападение на которого постановщиком не предусматривалось.

Черепаха лежал, тупо уставясь в одну точку, и выглядел так необычно, что шутники, которые подняли занавес, поторопились его опустить, а Колумба, наоборот, поднять. Все рассыпались в похвалах Океаникусу. Лобстеры сияли от гордости.

– Изумительно! Так захватывающе! – с придыханием говорили молодые леди.

– Лоб превзошел самого себя, – восторгались молодые джентльмены.

Когда воодушевление поулеглось, публика несколько смутилась: отчего звезды вечера не выходят на сцену за вполне заслуженной данью оваций?

Были предприняты поиски, но безрезультатно. Миссис Краб забеспокоилась. Кто-то предположил, что пропавшие, возможно, оступились, гуляя по берегу, упали, ушиблись и теперь приходят в себя.

Поиски возобновились, но Лили и Океаникуса след простыл. Наконец пожилой Медуза, отдыхавший на берегу, припомнил:

– Ну да. Попадалась мне здесь на глаза молодая пара недавно. На лодке отчалили. И вроде как они говорили еще, что успеют зайти к доктору Треске, прежде чем на пароход отбывающий сядут.

Стоило этой ошеломляющей вести дойти до всех присутствующих на приеме, как миссис Краб упала в обморок, коммодор затряс оставшимися конечностями и разразился бранью, достойной портовых кабаков. А мисс Москито торжествующе прозудела:

– Вот! Я, как всегда, права!

Вечеринка на этом и завершилась, и, когда последняя волна увлекла гостей прочь от берега, миссис Черепаха, вздохнув глубоко, произнесла:

– Ну наконец-то светский сезон позади. Прощайте, мода, флирт и легкомыслие! Мы можем снова вернуться к простой и разумной жизни, какая и подобает достойным существам.

Однажды я написала рассказы о нескольких симпатичных мне мальчиках, с которыми была хорошо знакома. Представительницы прекрасного пола одолели меня вопросами: «Почему только о мальчиках?» И, упрекая в предвзятости, призывали как можно скорее приняться за рассказы о девочках. Я отвечала уклончиво, что, мол, подумаю, и если когда-нибудь наберу достаточно материала для подобного замысла, то их просьбу исполню.

С тех пор прошло шесть лет, на протяжении которых я при каждом удобном случае приглядывалась внимательно к самым различным типам предполагаемых своих героинь, удивляясь и одновременно радуясь, как быстро начали они меняться к лучшему, когда перед ними открылись к тому возможности.

Бедные девушки всегда вызывали во мне сочувствие и уважение, ибо нужда быстро выковывала из них храбрых женщин, – если, конечно, были они наделены от природы хотя бы толикой внутренней силы и таланта. До чего же проигрывали на их фоне в моих глазах девушки из семей обеспеченных! Они мне казались похожими на хорошеньких бабочек, порхающих беззаботно по миру, который требует от всех нас множества неотложных дел. Такого мнения я и придерживалась, пока оно не было поколеблено визитом в один из нью-йоркских домов. Хороший урок, который мне там преподали, заставил меня куда шире смотреть на вещи.

В комнате находилось несколько молодых, красиво одетых девушек, и я, конечно же, мигом отнесла их к разряду «бабочек». Но вот, поинтересовавшись у одной из них, чем она намерена заниматься теперь, когда окончила школу, я получила ответ, который меня поразил:

– Сейчас под руководством своего дяди изучаю право.

Другая сообщила, что изучает медицину. Третья всерьез посвятила себя музыке. А четвертая и деньгами, и сердцем деятельно включилась в работу самой крупной благотворительной организации этого великого города. Словом, те, кого приняла я за «бабочек», оказались, при всем изысканном своем облике, на самом деле трудолюбивыми пчелками, по мере сил насыщавшими окружающий мир натуральнейшим медом.

И доброе мнение мое о них лишь возросло, когда ни одна из них не оказалась настолько глупа, чтобы попросить у меня автограф.

Беседуя с множеством других девушек, я обнаружила у большей их части настроенность на какую-нибудь серьезную цель. Многие уже добились ее, и одержанные ими победы, возможно, служат хорошим примером для тех, кто пока лишь набирается смелости, надев доспехи, ринуться в битву за свое будущее.

Некоторые из этих новых моих знакомок были уже совсем взрослые, но, поскольку замуж они еще не вышли, я позволю себе все равно называть их здесь по-прежнему девочками. Молодые душой, они с поистине детским пылом и увлеченностью воплощают в жизнь свои мечты, и этот по-детски открытый взгляд, с которым идут они навстречу по-взрослому серьезным трудностям, придает самому их облику удивительное обаяние.

Знакомством с одной из них, назовем ее А., я особо горжусь. Из хорошей семьи, красивая, умная, она, проведя пару лет в светских увеселениях, явственно ощутила, что хочет совершенно иного, и наполнила жизнь содержанием, которое отвечало собственным ее склонностям. Выбор ее пал на изучение медицины. К счастью, ей не пришлось противостоять семье. Отец ее оказался не из тех мужчин, которые полагают единственным предназначением женщины замужество, и откликнулся на стремление дочери посильной поддержкой.

А стремления ее были более чем серьезны. С замечательным упорством она долгих четыре года училась. Множество времени проводила в английских, французских и немецких больницах. А когда убедилась, что двери медицинских учебных заведений для нее закрыты из-за того, что она не мужчина, начала брать частные уроки. Затем А. усердно работала на дому, пока с немалыми трудностями не добилась наконец должности врача-ординатора в больнице для женщин. Там проявила она себя до того успешно, что и количество частных ее пациентов весьма увеличилось. Тогда А., покинув больницу, сосредоточилась целиком на них. И множество страждущих теперь получают от нее не только великолепную медицинскую помощь, но и ту меру сочувствия, на которую чаще всего способны лишь женщины.

При взгляде на эту юную независимую женщину, обзаведшуюся уже собственным домом, в котором открыт ее медицинский кабинет, и удочерившую маленькую девочку, я начинаю гордиться женщинами нового поколения. И гордость во мне вызывает не только то, что А. исключительно собственными усилиями завоевала себе репутацию и солидный доход, но и то, как настойчиво и без малейшей бравады шла она к цели, стремясь утвердиться в собственном выборе жизни – жизни одинокой и сосредоточенной целиком на любимой, но очень тяжелой работе. И не страшат ее ни людская молва, ни лицемерные вздохи. Она сознательно избрала себе такой путь, и он приносит ей счастье.

Не каждая замужняя женщина получает от мужа и детей столько любви и привязанности, как А. от людей, которым врачует она тела и души, и не каждая женщина, идущая по куда более традиционному пути, ощущает такую внутреннюю свободу.

Б., другая из моих успешных девочек, осилила дорогу куда более трудную, чем А., потому что безудержной ее жажде стать художницей сопутствовала тяжелейшая бедность. И она готова была терпеть нужду и одиночество, холод и голод и идти на любые жертвы, только бы не отказаться от своего призвания. С детства она рисовала – везде и всегда, при каждой возможности. Грифельная доска ее в паузах между решениями арифметических примеров немедленно покрывалась рисунками. Птицы, феи, цветы, бабочки, люди… Живой и веселый мир в стиле работ Джона Флаксмана[79] поселился и на обложках ее учебников, и на стенах комнаты. Мир красоты, которой она жила, которой поклонялась и которую боготворила, неустанно трудясь и оттачивая свое мастерство.

Сколько рисунков было уничтожено, сколько фигурок, вылепленных из глины, было разбито в приступах благородной ярости от собственного несовершенства – ярости, что временами накатывает на каждого истинного художника.

Но крылатые создания рано или поздно взлетают, а терпеливое ожидание, сопряженное с упорными усилиями, лишь придает сладость песне и силу полету, когда дверца клетки наконец распахивается. И вот, после долгих лет работы с карандашом и цветными мелками, гипсом и глиной, маслом и акварелью, для Б. настал счастливый час. Ее мечта воплотилась в жизнь: одним прекрасным весенним днем она, с тысячью долларов в кармане и с сундучком, где лежало больше художественных принадлежностей, чем одежды, отплыла в Англию – одинокая, но храбрая и сияющая.

Теперь она знала и чего хочет, и где отыскать это желаемое, и называла тот год «райским», хотя многие бы, вероятно, сочли его скучным. Все дни, кроме воскресных, проводила она в Национальной галерее, копируя полотна и акварели Тёрнера. Дело это настолько захватывало и восхищало Б., что оторваться от него, хотя бы ради сна и еды, казалось ей совершенно непозволительным. Друзья были забыты, развлечения не манили, светские удовольствия не радовали. Все ее существо поглощали странствия от «Джудекки» в голубых тонах до золотого «Солнца Венеции», или алого сияния старого «Тимерера», или до картины «Ван Тромп входит в устье Тексела»[80]. И жизнь, которую она тогда вела, была для нее куда интереснее любых событий внешнего мира. Древний Рим затмевал современный Б. Лондон, и городской шум не нарушал безмятежного покоя акварели «Datur Hora Quieti»[81], навеянной произведениями Тёрнера.

Поездка в Стратфорд, Уорик и Кенилуорт во время весеннего половодья – вот единственный отдых, который она себе позволила. Но даже тут ей не сиделось без дела. Остановившись очень задешево в шекспировских времен булочной, она бродила по округе, захватив с собой папку с бумагой для рисования, на которой и в дождливую, и в ясную погоду запечатлевала все красоты, что ловил ее взгляд. Этот своеобразный иллюстрированный дневник недельного путешествия Б. не только принес ей восхищение публики, но и наполнил деньгами ее кошелек.

Год спустя она возвратилась из Англии, не израсходовав и половины своего скромного состояния и с тем же полупустым дорожным сундучком. Но зато она привезла с собой два огромных ящика с картинами и золотую пятифутовую[82] статую святой, упаковкой для которой служил деревянный и весьма похожий на гроб короб. Этот последний привлек внимание таможенников, но уплаты пошлины Б. удалось счастливо избежать благодаря воодушевлению, с каким она демонстрировала статую и расхваливала ее красоту.

«Это всего лишь наброски и этюды, – говорила Б., украшая дом своими работами, сиявшими красками Венеции, зеленью Лондона и, главное, светом ее сердца. – Вы, наверное, станете смеяться, но я чувствую, что смогу со временем доказать, сколько пользы принес мне этот английский год».

Люди, однако, к радости и удивлению скромной девушки, не смеялись, а, расхваливая на все лады ее работы, покупали их и заказывали ей новые. И не успела она опомниться, как в ее распоряжении оказалось уже несколько тысяч долларов, открывших ей путь к жизни художника, о которой она так давно мечтала.

Те, кто следил за творчеством Б., особо оценили одну ее работу, а именно созданную ею без всякой шумихи бесплатную художественную школу. Наша героиня негласно пожертвовала ей множество книг по искусству, слепков и прочего подобного, без чего обучение живописи и ваянию невозможно. В эту школу могли прийти все, кто хотел, и Б., не жалея времени, делилась с ними своими знаниями.

Как и у большинства тех, кто самостоятельно зарабатывает себе на жизнь, ее великодушное желание одарять добром других оказывается настолько сильным, что, осуществляясь, приносит благодатные плоды в том числе и ей самой. Она медленно, но верно движется к славе. Вновь отправившись учиться за границу, Б. в один прекрасный день рисует натюрморт, при виде которого ее учитель говорит, что «она делает ему честь своими работами», а друзья советуют отправить его в Салон[83]. Даже не надеясь на успех, Б., шутки ради поместив свой натюрморт в простую рамку, действительно посылает его в Париж. Всего устроителями Салона было получено восемь тысяч работ, из которых приняли лишь две тысячи.

К удивлению нашей героини, ее маленькую картину не только взяли на выставку, но и повесили на видном месте, отметили в обзоре Салона и даже решили представить в еще одной экспозиции, для чего попросили художницу рассказать о себе в кратком биографическом очерке.

А счастливая Б. уже полна новых планов. Скоро она откроет собственную студию и намерена и дальше жить независимой жизнью, которую более чем заслужила.

Была еще В., – увы, приходится мне писать была! Красивая, талантливая, молодая, полная тех чудесных возможностей, что придают некоторым девушкам неописуемое очарование. Призванная по своему происхождению блистать в светском обществе, где ей, несомненно, была уготована роль звезды, она избрала для себя куда лучший путь и настолько неприметно посвятила себя избранному делу, что мало кто из ее окружения догадывался, чем она в действительности занимается.

Мое с ней знакомство продлилось несколько лет, прежде чем мне довелось узнать, да и то случайно, о работе, которой насыщены ее дни. Зайдя к ней однажды взять книгу, я рассказала о взволновавшей меня печальной истории одной бедной девушки. В. выслушала ее крайне участливо, а затем с искренним сожалением проговорила:

– Знать бы мне раньше, давно бы уже помогла ей!

– Вы? – изумилась я. – Каким образом, когда жизнь этих несчастных так от вас далека?

– Это моя работа, – просто ответила она.

И в нескольких словах, тронувших мое сердце, девушка, сидевшая передо мной в красиво убранной комнате, рассказала, что она и ее единомышленницы давно уже покидают время от времени свои залитые солнцем дома и отправляются помогать тем, кому меньше повезло в этой жизни. И поддерживают они бедствующих и страждущих так деликатно, что только эти последние знают, кто их благодетельницы. Девушки хранят ото всех в тайне имена несчастных, чтобы их дальнейшая жизнь не была даже случайно омрачена чьим-нибудь укоризненным взглядом.

– Пожалуйста, никому не рассказывайте, – попросила она и меня. – Я не стесняюсь своих занятий, но работать в тишине гораздо удобнее, а в благодарности мы не нуждаемся.

И я молчала до тех пор, пока ее чудесный жизненный путь не завершился. Когда же она была еще с нами, каждый раз при взгляде на прекрасное ее лицо мне казалось, будто передо мной сияющий ангел, несущий свет сестрам своим, окутанным мраком.

Всегда просто одетая, молодая эта благотворительница вдохновенно трудилась, пока многие ее сверстницы того же статуса и положения, что она, проводили дни, беззаботно порхая по жизни. И для меня всякая встреча с ней была сравнима с проповедью милосердия.

Однажды другая девушка, посвящавшая свое время чтению романов и поеданию сладостей, спросила меня о В.:

– Почему она не старается одеваться получше при такой красоте да к тому же богатстве?

Я взяла несколько отчетов благотворительных обществ, которые лежали у меня на столе, и в графе самых щедрых жертвователей указала ей на фамилию В., проговорив:

– Может, в этом причина?

И девушка ушла от меня в задумчивости. Она решила быть менее легкомысленной и более бережливой, и в ее сердце поселилось искреннее уважение к красавице, которая носила простые платья и была полна деятельной любви к ближнему.

Жизни В. оказалось отпущено до обидного мало, но она сумела ее насытить до того ярким содержанием, что никакие горькие воды бурного житейского моря не сотрут ее образа из благодарной памяти множества тех, кого вытащила она из черной бездны. И уж в чем я совершенно не сомневаюсь, так это в том, что ее чистой душе уготовано место в раю.

Г. росла в большой семье, где дети обучались дома. Домочадцы, все до единого, были одержимы театром. Отличавшийся остроумием отец писал пьесы, а снисходительная мать позволяла пятерым сыновьям и семи дочерям сокрушать жилище, ставя там один спектакль за другим. Можно ли после этого удивляться, что Г. захотела стать актрисой.

Мне была предоставлена честь исполнения на этой знаменитой сцене роли славного Пилликодди[84], так что я со знанием дела могу утверждать, что атмосфера в домашнем театре царила замечательная и братья и сестры были счастливы. Но Г. жаждала вырваться на более широкие просторы, и со временем ей и сестрам такой шанс представился. Маленького роста, худенькие и очень юно выглядевшие, они как нельзя лучше подходили на роли детей и фей в сказочных представлениях и субреток в водевилях.

На бенефисе Г. мне радостно было увидеть афишу, на которой значилось много знакомых имен. Все братья и сестры актрисы выступили на представлении, сперва разыграв спектакль под названием «Родители, опекуны и другие», а затем очень смешно имитируя разных известных людей.

Кто-то, вероятно, скажет, что столь юным невинным созданиям может грозить опасность, когда они поют в оперном хоре или танцуют в крестьянских костюмах. Но и Г., и другие маленькие женщины этого семейства были прекрасно воспитаны. Их опекали отец и братья, мать была их наперсницей, оберегавшей от соблазнов, а счастливый дом представлял надежное убежище от неизбежных неприятностей, которые так часто, увы, омрачают существование актрис.

Сцену Г. какое-то время спустя покинула, изложила накопленные впечатления о театральных закулисьях в умной хорошей книге, а затем посвятила себя куда менее яркой, но гораздо более прибыльной работе. Отец ее занимал достаточно крупный государственный пост, по должности ему полагалось иметь клерков, но он, сообразив, что умная его дочь прекрасно способна выполнять эти обязанности одна, предложил ей попробовать.

Новая роль ей вполне пришлась по душе, и Г., которая выглядела по-прежнему словно школьница старших классов, с головой окунулась в премудрости статистики, добросовестно отрабатывая положенную ей отцом тысячу долларов годового жалованья. Сложные цифры были подвластны ее уму. Не каждому опытному счетоводу удавалось в них разобраться с такой же легкостью.

Одновременно Г. еще исполняла главную роль в той полной разнообразных коллизий и поворотов сюжета пьесе, имя которой – Дом. Трагедия соседствовала на подмостках с комедией. Сестры выходили замуж или покидали наш мир. Братья успешно двигались по карьерной лестнице. Рождались дети. Но роль Главной Домашней Леди по-прежнему принадлежала дорогой моей Г.

Г. так и не вышла замуж и ныне, когда мать умерла, а братья с сестрами разлетелись из родного гнезда, она, не в бедности и не в особом богатстве, все такая же хрупкая и остроумная, разве что с чуть посеребренными сединой локонами, остается утешением своего отца. И оба они вполне счастливы. И до конца дней мою Г. будут сопровождать три христианские добродетели – вера, надежда и милосердие.

Про Д. мне известно слишком мало, чтобы в полной мере оценить ее успех, но поскольку был он поистине впечатляющим, то я не могу удержаться от того, чтобы не отвести ей место в своей книге, хотя мы никогда не были знакомы и теперь уж точно не познакомимся.

Д. ушла в мир иной представлять труды свои Суду Высшему.

Ее историю мне поведал один из моих друзей. Пораженная, я записала его рассказ по горячим следам и привожу его в том же виде здесь, кроме нескольких слов, добавленных мной уже после ее кончины для завершенности образа.

В четырнадцать лет Д. под руководством друга-юриста начала изучать право. А к восемнадцати уже приступила к практике, да так успешно, что друг предложил ей работу на равных правах в своей крупной юридической фирме. Она, однако, предпочла действовать самостоятельно и за два последующих года выиграла всю сотню дел, за которые бралась в разных судах и в разных городах.

На одном из процессов, где она оказалась единственной женщиной и держалась настолько достойно, что вызвала у присутствующих к себе огромное уважение, соперник ее, опытный адвокат противоположной стороны, позволил себе по отношению к ней несколько резких и дерзких выпадов. Он надеялся таким образом разозлить ее, чтобы, выйдя из равновесия, она каким-нибудь просчетом навредила своему подзащитному. Но юная Порция[85] лишь спокойно улыбнулась и ответила так умно и блестяще, что крючкотвор был побежден – к вящему удовольствию публики, состоявшей, кстати, из одних только мужчин.

Свой успех Д. объясняла исключительно тем, что упорно трудится. Боюсь, даже слишком упорно, ибо частенько она оказывалась занята по восемнадцать часов в сутки, не прося при этом ни помощи, ни покровительства. Честная игра – вот все, что ей было нужно, но и в ней ей часто отказывали, сколь ни ярко доказывала она на нее свое право блестящей манерой ведения дел.

Друг говорил про нее: «Она была королевой среди адвокатов и выполняла свою работу по-королевски. Сломалась же она внезапно, когда, с честью выиграв последнюю схватку с противником, вознамерилась направить дальнейшую свою жизнь по более спокойному и мирному руслу».

Она ушла от нас слишком рано, но титанические ее усилия не пропали даром. Д. открыла путь к профессии юриста другим женщинам, доказав, что они могут быть не только подсудимыми, но и носить адвокатские мантии.

И наконец Е., последняя в моей коллекции, но отнюдь не менее значительная, чем прочие. Успех ее тем более привлекает внимание, что все обстоятельства, как нарочно, препятствовали ему. Но давайте-ка по порядку.

Лет семь-восемь назад одна храбрая женщина отправилась вместе с подругой в Вирджинию и там построила школу для освобожденных рабов. Эти люди чувствовали себя совершенно потерянными, ибо дарованная им свобода была для них чем-то новым и непривычным. Добрые основательницы школы изо всех сил старались помочь им. Черных и белых детей они обучали совместно. И в первом же набранном ими классе, состоявшем из двадцати учеников, оказалась маленькая Е. – невежественная, оборванная, дикая, но до того упорно стремившаяся к образованию, что обеих учительниц это трогало до глубины души.

Причем на учебу девочке удавалось выкроить лишь считаные часы – в основном ее время занимали хлопоты по хозяйству: посадка кукурузы, кормежка скота, таскание воды, сбор устриц, вскапывание нови (не обрабатываемой прежде земли) и множество прочих домашних обязанностей. Улученные эти крохи времени она ухитрялась, впрочем, использовать весьма эффективно и стала одной из первой дюжины школьников, которые были награждены носовыми платками с картинками за то, что выучили таблицу умножения. Как же гордилась она своим призом! С каким воодушевлением терпеливые ее пальцы осваивали искусство письма! С какой жаждой отдавалось это дитя чтению книг, которые открывали ей совсем новый мир!

Жаждой роста подобная растениям, она упорно тянулась к свету со стремительностью побега, путь которому вверх освободили, сдвинув в сторону камень.

Многие из получивших волю людей стремились отправиться на заработки в северные штаты, и, когда такой шанс выпал Е., она, несмотря на уйму препятствий, извлекла из него максимум пользы.

Ей пришлось побороться за место на пароходе, поскольку капитан из-за цвета ее кожи отказался пускать девушку в каюту: она могла находиться там только как служанка белой леди. Но подруга, с которой путешествовала Е., спасла положение, заявив капитану, что если ее юной спутнице в каюте будет отказано, то и она вместе с ней останется ночью на палубе.

Е., затаив дыхание, ловила каждое слово их перепалки, и это был первый урок, полученный ею за пределами того узенького мирка, в котором прошли предыдущие четырнадцать лет ее жизни. Бедная девочка! Могу представить себе ее тогдашние мысли. Сидя в ночи одна, она, вероятно, думала, что нигде из-за ее цвета кожи не найдется ей места на свете. Вообразите, какими же «милыми и по-христиански гуманными» представлялись ей в тот момент просвещенные белые люди!

К счастью, верная подруга сохранила в ней веру в человеческую доброту да к тому же еще нашла ей на корабле достойное место. Капитан, устыдившись, наконец сдался. Когда прохладная тьма сменилась для нее теплом и светом каюты, она впервые почувствовала, что куда-то продвинулась в этом мире. Бедной маленькой девочке было теперь где приклонить голову.

Это был ее первый опыт, и он произвел на Е. неизгладимое впечатление. Однако впоследствии ей везло куда больше, ибо на свободном Севере перед людьми с ее цветом кожи открывалось немало возможностей.

Впервые я увидела ее в Нью-Йорке: эта юная опрятная привратница привлекла мое внимание еще до того, как мне стала известна ее история. В шумном холле пансиона она продолжала упорно учиться, и под стулом ее всегда можно было заметить книги. Ни минуты свободной у нее не проходило без них. Люди, тронутые таким прилежанием, по мере сил помогали ей. И до сих пор жива у меня в памяти одна сцена: белая девочка, оторвавшись от своих занятий, сидит на ступеньках и слушает декламацию Е. Думаю, эта роль зрительницы была одной из самых замечательных ролей прославленной Бижу Херон[86]. Она брала за душу не меньше, чем та восторженная признательность, с какой смотрела на игру этой девочки-актрисы наша героиня, когда мы вместе с ней посетили благотворительный спектакль «Маленькое сокровище»[87], в котором участвовала Херон.

Даже знающим Е. представляется чудом стремительное ее превращение из забитого жалкого существа (наподобие бедняжки Топси из «Хижины дяди Тома») в умную независимую девушку, которая не прекращает учиться, сама себя обеспечивает, отправляет часть заработков домой и пишет такие письма, что в родной ее школе их читают вслух. Вот одно из посланий, которым открыли прошлогодний Рождественский фестиваль.

«Теперь мне отчетливо ясно, какое огромное преимущество дает образование. Я это чувствую даже по той малости, что мне удалось освоить, и каждый день стараюсь прибавить к ней еще и еще. Там, где сейчас я живу, почти каждый ребенок старше двенадцати лет умеет читать и писать, включая не только белых, но и черных. Если бы вы попали сюда, то очень бы удивились, увидев совсем маленьких мальчиков и девочек, которые идут в школу со связками книг в руках. Надеюсь, вы будете упорно учиться, потому что с образованием в нас вливается новая сила».

Интересно, много ли белых шестнадцатилетних девушек могли бы, оказавшись в схожих обстоятельствах, превзойти или хотя бы даже сравняться решительностью и упорством с Е., которая пробивает себе, вопреки судьбе, дорогу к тому истинному женскому счастью, о котором все мы мечтаем? Я знаю, она найдет друзей. Надеюсь также, что если Е. постучится однажды в дверь какого-нибудь колледжа и попросит сестер впустить ее, то они не откажут ей в этом, покрыв себя позором, а, как истинные христианки, достойные своих привилегий, отворят ей.

Вот шесть моих девочек. Врач. Художница. Филантроп. Актриса. И вольноотпущенница. Шесть из сотен других, которые так же упорно трудятся, побеждают и получают награды, видимые либо многим людям, либо одному лишь Богу. Возможно, какая-нибудь девушка, прочитав об этом, сумеет снова воспрянуть духом и продолжит свой путь, вдохновившись их примером. Ибо сотворенное другими нередко воодушевляет тех, кто жаждет действовать.

Именно таким ощущением я прониклась на недавнем Женском конгрессе, когда на сцену поднимались одна за другой благороднейшие представительницы нашего пола, каждая из которых отдает свой талант разрешению важнейших вопросов современности. Особенно мне понравились вдохновляющие речи женщин-сенаторов из штата Массачусетс. И с каким вниманием слушала их всех многочисленная публика! Доброе предзнаменование на будущее.

Партер занимали солидные люди, большею частью женщины, но и несколько мужчин, а вот балкон!.. Балкон был расцвечен множеством девичьих лиц, которые то становились задумчивыми и серьезными, то озарялись улыбками. У иных девушек в руках были учебники, но они частенько летели на пол, потому что их хозяйки громко аплодировали какой-нибудь из выступавших, благодаря ее за остроумие и красноречие. Похоже, за эти три дня девушки выучили куда больше, чем за годы академических занятий.

Внизу, в партере, было душно и тесно, темновато и пыльно; но наверху, на балконе, словно веял бодрящий октябрьский ветер и мягкие солнечные лучи озаряли юные лица. Места там было достаточно, и с каждым новым днем, пока продолжался конгресс, количество этих лиц увеличивалось, доказывая растущую его популярность. И мне думалось: «Кто-то из них будущая Мэри Ливермор, или Эдна Чейни, или Джулия Хау, или Мария Митчелл, или Люси Стоун![88] Им наверняка предстоит сыграть свои роли на более широкой сцене, чем удалось их предшественницам. И аудитория окажется куда мудрее и дружелюбнее. А приветствия будут громче и восторженнее».

Я переводила взгляд с убеленного сединами темного партера на пышущий молодостью балкон, и мне хотелось крикнуть:

– Смотрите, слушайте и учитесь, девочки! А затем спуститесь сюда, на сцену, со всей своей молодостью, пылом и множеством новых идей, чтобы сменить этих достойнейших женщин и добиться успеха, который сделал их любимыми и почитаемыми всей страной!

Однажды мы, две одинокие леди, так заболтались за чаем у друзей в Шафтбури-Терейс, что не заметили, как пролетел вечер, и лишь бой часов, возвестивший половину одиннадцатого, заставил нас спохватиться. Мы собирались уйти из гостей куда раньше. Лондон был нам незнаком, путь предстоял достаточно длинный, и столь поздний час весьма нас обескуражил.

Нанимать экипаж, который бы мог нас дожидаться весь вечер, мы не стали, руководствуясь тем, что возле дома наших друзей находилась стоянка кебов, а они гораздо дешевле уютных карет, предназначенных для вечерних разъездов дам.

Молоденькая горничная наших друзей выбежала из дома, чтобы поймать нам кеб, а мы, облачившись в верхнюю одежду, поторопились на улицу. Горничная Мэри Энн, однако, все не возвращалась. Наконец, когда мы уже начали думать, не стряслось ли с ней чего, она появилась и сообщила, что все кебы с ближайшей стоянки разъехались, а на другой ей удалось найти для нас только двуколку[89].

Тут надо отметить, что для лондонских леди езда в таком кебе без сопровождения джентльменов, особенно по вечерам, считается неподобающей. Но мы, две независимые американки, торопясь избавить от своего общества уставшую хозяйку дома, без единого возражения забрались в экипаж, назвали кучеру адрес: Колвилл-Гарденс, 24, Бейсуотер, – и поехали.

Наплыл туман. До того густой, что не стало видно ничего, кроме коротенького отрезка грязной улицы да тусклых пятен фонарей. Голос нашего кучера сделался хриплым, словно что-то застряло у него в горле, а его большая белая лошадь, мчавшаяся с головокружительной скоростью, столь же естественной для лондонских двухколесных кебов, как и грязь для лондонских улиц, напоминала призрак.

– Ну и весело же нестись вот так сквозь настоящий лондонский туман! – воскликнула моя сестра, впервые посетившая этот замечательный город.

– Погоди радоваться, – охладила я ее восторг. – Лично я предпочла бы оказаться сейчас в надежном и уютном кебе о четырех колесах, а не лететь в этой буйной двуколке.

Меня, видите ли, все больше тревожила неуместность нашего поведения.

– Ты уверена, что назвала кучеру правильный адрес? – на всякий случай уточнила я, решив, что как-то уж слишком долго мчимся мы мимо террас, садов, площадей и выстроившихся полукругом домов.

– Совершенно правильный, – уверенно подтвердила сестра. – И он мне ответил: «Очень хорошо, мэм». Хочешь, спрошу его еще раз, все ли он понял? – предложила она, прельщенная шансом лишний раз ткнуть в крышу. То был единственный способ привлечь внимание нашего дородного обветренного херувима, который правил своим опасным для жизни пассажиров транспортным средством, возвышаясь на сиденье позади экипажа.

– Да, пожалуй, – согласилась я. – А то мы слишком уж долго едем к собору Святого Павла.

Маленький люк в крыше на стук отворился, и М., сестрица моя, вежливо осведомилась:

– Вы уверены, кучер, что едете правильно?

– Нет, мэм, не уверен, – хриплым радостным шепотом откликнулся тот.

– Я же сказала вам, куда нас нужно отвезти! Мы давно уже должны были добраться до места.

– Да я, мэм, в Лондоне совсем недавно и еще путаюсь… – пояснил наш возница.

– О-о! – простонала я, охваченная дурным предчувствием. – Но мы тоже, боюсь, не сможем вам сказать больше, чем название места и номер дома. Спросите дорогу у первого встречного полицейского.

– Хорошо, мэм. – Люк закрылся, и мы продолжили путь.

Мою легкомысленную сестру развеселила нелепость ситуации, в которой мы очутились, и она расхохоталась.

– Не вижу тут ничего смешного, М. По-моему, очень опасно блуждать по великому этому городу за час до полуночи во тьме и тумане, да еще с пьяным кучером, – одернула я ее севшим голосом.

– Он не пьяный, а всего-навсего глупый, как, замечу, и мы с тобой, не озаботившиеся заранее каретой.

– Нет, пьяный, – упорствовала я. – От него разило джином. А теперь, уверена, он уже там вообще заснул, потому что не могли мы за это время не миновать хотя бы одного полицейского.

– Глупости! В таком тумане и отца родного не разглядишь. Оставь Джарви[90] в покое, и он благополучно доставит нас домой.

– Что ж, поглядим, – мрачно отозвалась я. Как раз в эту минуту сбоку меня обдало брызгами грязи, которые попали даже на лицо, а двуколка, опасно накренившись, резко свернула за угол.

Если кому-нибудь и удавалось найти полицейского, когда в нем возникала необходимость, то я не из этих счастливчиков. Странное дело, если учесть, что в другое время улицы ими прямо-таки усеяны.

Мы все ехали и ехали, но на глаза мне не попадалось ни единого шлема, и ни один значок не блеснул на синем полицейском мундире, хотя высматривала я его с рвением беглого каторжника, отыскивающего путеводную Полярную звезду.

– Вот наконец и полицейский участок! Остановимся здесь и спросим. Не желаю я больше слушать этот грохот и купаться в грязи. Эй, кучер!

Тычок мой в люк взбодрил бы и умирающего, но в ответ мне раздался лишь вялый хрип:

– Да-да, мэм.

– Остановитесь возле участка и позовите полицейского. Нам давно уже надо быть дома, а вы не сможете нас довезти, пока не выясните дорогу.

– Хорошо, мэм! – Уж не прозвучала ли в этих обыденных словах царапнувшая меня издевка?

Мы остановились. На мундире блеснула вожделенная звезда, и я, изо всех сил стараясь выглядеть достойно, обрисовала полицейскому сложившуюся ситуацию и попросила о помощи.

Полицейский Х. вежливо растолковал нам маршрут, хотя, боюсь, особа с забрызганным грязью лицом и хриплым голосом и девица с кудряшками, длинными серьгами в ушах и в тонких светлых перчатках не показались ему слишком похожими на респектабельных представителей славной Американской республики.

Я, разумеется, не осмелилась осуждать его за это, а, напротив, поблагодарила поклоном, который сделал бы честь самым добронравным моим предкам из рода Хэнкоков и Куинси[91]… после чего мы снова пустились в путь.

Увы, поездке нашей по-прежнему не было видно конца, потому что кучер хоть и ответил: «Да, сэр» – на вопрос полицейского, все ли теперь ему понятно, но в действительности продолжал бессмысленно мчаться вниз и вверх по мокрым улицам, и лошадь его смахивала на фантом из сонного кошмара.

А близилась уже полночь, и положение наше становилось все более серьезным. Я понятия не имела, куда нас занесло, прохожих нам по пути попадалось все меньше, еще меньше встречалось кебов, свет в окнах домов погас. Весь мир отходил ко сну, кроме нас, вынужденных оставаться среди сгущающегося тумана, который уже окончательно подавил мой голос. Даже М. уже не веселилась, и кудряшки ее уныло повисли.

– Кажется, мы действительно заблудились, – прошептала она мне на ухо.

– Все всякого сомнения, – подтвердила я.

– Должно быть, кучер действительно пьян, – наконец признала она.

– Это было очевидно с самого начала.

– Хорошего же о нас мнения будут люди!

– Решат, что мы не трезвее нашего кучера.

– Ох, и что же нам делать?!

– Да ничего, кроме как дожидаться утра. Возница уже скорее всего свалился наземь, а ужасная его лошадь, по-моему, не живая, а заводная, и она будет таскать нас по городу до тех пор, пока пружина у нее в механизме не ослабнет. Туман все сгущается, и спастись мы сможем, лишь натолкнувшись на кого-нибудь из соотечественников, тоже заплутавшего в ночи.

– Ох перестань! Нашла время иронизировать. Нам надо срочно найти хоть какой-то приют. Надеюсь, этот ужасный тип хотя бы знает, как доехать до гостиницы «Лэнгхэм»?

– Во-первых, сомнительно, что он вообще имеет о чем-нибудь представление, а во-вторых, уверена: этот приличный отель откажется принять в своих стенах двух женщин весьма непрезентабельного вида, да притом в столь поздний час. Нет, дорогая, судьба нам лишь ехать дальше, пока нас что-нибудь не спасет, и находить утешение в том, что, возможно, мы открыли тайну вечного двигателя.

М. исторгла стон, я рассмеялась, призрачная лошадь чихнула, а кучер, кажется, принялся храпеть.

В спокойной располагающей обстановке я склонна к ворчливости, но, когда все вокруг рушится, мне почему-то становится весело. Видимо, что-то с моей натурой не так, если наше путешествие начало вдруг изрядно меня развлекать.

Бедная М.! Я едва не свела ее с ума, живописуя предположения одно другого ужаснее насчет нашей дальнейшей участи.

Все происходящее было настолько абсурдным, что я и впрямь готова была смеяться над ситуацией, в которой мы очутились. А вот моя сестра чем дальше, тем больше напоминала потрепанную Офелию: локоны взлохмачены и мокры; бледное лицо забрызгано грязью, которая продолжала залетать к нам внутрь из-под колес экипажа; голубое, с кружевами платье измято; руки в белых перчатках судорожно сжаты.

Обуздав веселье, я попыталась сосредоточиться на проблеме выхода из положения. Первым делом мне показалось необходимым разбудить спящего негодяя. Осуществила я это, энергично подергав поводья, которые болтались перед нашими носами, как бесполезный штурвал гибнущего корабля.

– Молодой человек! Если вы немедленно не проснетесь и не отвезете нас в Колвилл-Гарденс, я завтра на вас пожалуюсь! Номер ваш мне известен, и мой друг Питер Тейлор из Обри-Хауса, а он член Парламента, непременно по моей просьбе проследит, чтобы на вас наложили штраф. Вы не имели права возить пассажиров, совершенно не зная Лондона!

Полагаю, львиная доля так замечательно сформулированной этой речи пропала втуне по вине севшего моего голоса и шума колес, но некоторого эффекта я все же добилась. Гнева члена Парламента наш кормчий, может, и не испугался, но оправдаться все-таки попытался:

– Знаю или не знаю – да в этаком проклятом тумане всякий с дороги собьется. Ни один кебмен в него ни за какие деньги бы не полез, но я, мэм, уж для вас расстараюсь.

– Замечательно, – кивнула я. – Так вы знаете, где мы сейчас?

– Видит Бог, не знаю!

Нет, «видит Бог» он не сказал, а выразился гораздо крепче, но я его простила, потому что он явно выспался и теперь действительно хотел «расстараться». Мы с сестрой какое-то время выжидательно молчали, а потом на нее внезапно снизошло вдохновение:

– Посмотри, какой респектабельный джентльмен выходит вон там из кеба! По-моему, он приехал домой. Давай-ка окликнем его и попросим нам помочь.

Я отдала приказ кучеру, и он, мечтая как можно скорее избавиться от нас любым способом, подъехал к месту, где седовласый господин как раз расплачивался со своим кебменом.

Боясь упустить эту спасительную соломинку, я выскочила наружу и… не знаю уж, что я тогда наговорила… лишь смутно помню, как вплетала в отчаянный призыв о помощи имена всех почтенных и знаменитых особ, которые были мне известны по обе стороны океана, надеясь таким образом извиниться за свой и сестрин внешний вид, из-за которого любой приличный человек предпочел бы держаться от нас подальше.

Джон Буль, однако, повел себя как истинный джентльмен.

– Прошу вас, мадам, возьмите вот этот кеб, – сразу предложил он. – Кучер свое дело знает и доставит вас домой в целости и сохранности. А с ротозеем вашим предоставьте уж мне разобраться, – добавил благодетель, вежливо не замечая ни нашего волнения, ни грязных лиц.

Бормоча слова благодарности, мы забрались в респектабельный кеб о четырех надежных колесах, и я в порыве доверия протянула нашему избавителю кошелек, чтобы он из него покрыл расходы за долгую нашу поездку.

– Безрассудная, – прошептала сестра. – Не видать тебе больше своих денег. – И она принялась судорожно прятать свои римские серьги и этрусский медальон с таким видом, будто ожидала если не убийства, то во всяком случае грабежа.

Но кошелек мой ко мне возвратился, причем ровно с той же суммой, которая в нем и лежала, а милый пожилой джентльмен (как я впоследствии выяснила) расплатился с нашим недотепой из собственных средств. Пьянчуга-возница, буркнув: «Ну ладно!», исчез в тумане вместе со своим бледным конем, и я до сих пор верю, что экипаж этот был призрачным. Полагаю, он все еще колесит по лондонским улицам, появляясь из тумана и исчезая в нем, чтобы иногда его останавливал какой-нибудь бедолага, которого будут возить туда-сюда, пока кто-то не придет к нему на помощь. И тогда призрачный конь и призрачный кеб немедленно сгинут.

– Ну, леди, теперь уж вы в полной безопасности, – сказал на прощание, по-отечески ласково улыбнувшись, седой джентльмен.

Измотанная невзгодами, я блаженно откинулась на спинку сиденья.

– Сейчас я примерно представляю, что испытывал Агасфер, – проговорила, несколько успокоившись, М.

– Не хочу расстраивать тебя, милая, но если этот опытный кебмен вот-вот не остановится, то, боюсь, попали мы с тобой из огня да в полымя. Разве что мы уехали в той двуколке от места назначения на много миль, – ответила я, прижимаясь носом к стеклу, за которым, впрочем, нельзя было ничего разглядеть.

– Ну и бог с ним, – отозвалась сестра. – Я так устала, что, пожалуй, посплю. Разбуди меня, когда пора будет кричать караул или спасаться бегством.

Устроившись поудобнее, она заснула, и я с тяжким вздохом мысленно поклялась не скупиться в будущем на самые удобные экипажи, какие только можно достать за деньги. С седовласым трезвенником-кучером, яркими фонарями и рослым лакеем, вооруженным как пистолетом, так и подробнейшей картой Лондона.

Внезапно кеб остановился и возница, в отличие от предыдущего, не приклеенный к своему месту, подойдя к окошку, произнес:

– Туман до того густой, мэм, что я не совсем уверен, Колвилл ли это Сквер.

– Колвилл-Сквер? – переспросила я. – Но нам нужно в Колвилл-Гарденс. Там есть церковь. Посередине деревья, а…

– Бесполезно рассказывать, мэм, – не дал договорить мне кебмен. – Я ничего из этого все равно не разгляжу. Но Гарденс, должно быть, недалеко. Попробую еще раз.

– Ах, да он все равно его ни за что не найдет, – сонно пробормотала М. – Пускай везет куда угодно. В тюрьму, в приют для бездомных. Да хоть в работный дом. Лишь бы дождаться там утра.

Скитания взад-вперед и вверх-вниз продолжились. Туман делался все непроглядней, а ночь все глубже. Одна дама пребывала в дремоте, другая – во все возрастающем раздражении. Ни намека на пристанище!

Внезапно экипаж остановился, сильно ударившись о каменный бордюр, и кебмен сообщил – почтительно, но весьма решительно:

– Лошадь совсем притомилась. И рабочее время мое на сегодня закончилось. Так что, ежели не подходит для вас это место, то уж извините, мэм.

– Решительно не подходит! – Я со спокойствием обреченной вылезла из кеба.

– Видишь, из того освещенного окна выглядывает женщина, – проснулась моя сестра. – Пойди, пожалуйста, и узнай, где мы.

Я, готовая уже на любые отчаянные меры, взметнулась по ступенькам к двери указанного дома, тщетно попыталась разглядеть его номер и постучала – с твердым намерением непременно провести здесь остаток ночи.

Изнутри до меня донесся звук торопливых шагов, дверь распахнулась, и моему взору предстала пышная хозяйка нашего пансиона.

– Душа моя, да где же вы пропадали? – всплеснула она руками, а я только и могла, что безмолвно, с облегчением и в изумлении таращиться на нее.

– Полагаю, где-то между Хрустальным дворцом и Гринвичем[92], – ответила я, когда у меня снова прорезался голос. И попросила сестру, опускаясь в кресло и чувствуя себя вернувшимся домой Робинзоном Крузо: – Прошу тебя, узнай у кебмена, сколько ему заплатить за проезд.

Кебмен, конечно, нещадно меня обсчитал, но я была так благодарна ему за то, что он доставил нас до места, что, кажется, не пожалела бы для него и целого фунта, запроси он столько.

Наутро, за завтраком, мы предстали перед другими постояльцами истинными героинями, когда рассказывали о наших ночных приключениях, заставляя всех то смеяться, то ужасаться. Но, смею заверить, отныне ничто больше не заставит «двух независимых американских леди» усесться в двуколку и блуждать в тумане.

Был канун Рождества. Большой дедушкин дом полнился друзьями и родственниками, находившимися в отличном расположении духа и намеревавшимися отлично провести праздники. После обеда наступило короткое затишье. Те, кто постарше, решили вздремнуть, молодежь тихонько болтала, ну а дети… дети оживили день ссорой. Ссора эта назревала уже довольно давно – с тем чтобы разразиться именно в эти тихие полчаса.

Мальчики, видите ли, уже с неделю копили обиды из-за того, что девочки, занятые чем-то своим, совершенно не обращали внимания ни на них, ни на их дела и заботы. А какой прок от сестер и кузин, если они не стараются быть вам приятными и полезными? И мало того что ребятами пренебрегали, что само по себе было оскорбительным, так девочки еще и таили от них какой-то секрет. И он был связан с чем-то определенно очень веселым, до чего они вознамерились их не допускать. Так прямо холодно и объявили, что секрета мальчики не узнают и никакой пользы из него не извлекут.

Короче говоря, мириться со всем этим было совершенно невозможно. Они, конечно, прикидывались поначалу, что презирают всю эту затею, но в конце концов признались друг другу, что прямо-таки умирают от желания разузнать, что происходит… но, конечно, никакая сила на земле не вынудит их признаться в том же самом девочкам. Бедолагам, запертым в столовой (чтобы соблюсти тишину в доме), разумеется, мучительно было наблюдать, как девочки с важным или восторженным видом то входят в библиотеку, то выходят из нее, как носят они по коридору некие таинственные свертки; а уж как терзались мальчики, слыша из-за плотно закрытой соседней двери крики радости, изумления или испуга и понимая, что их туда ни за что не допустят.

Шел снег, поэтому выйти играть на улицу ребята не могли. Мужественно высидев обед, они находились теперь в том вялом настроении, когда их должны были бы развлекать представительницы прекрасной половины человечества (которые как раз для этого и были созданы), но полдюжины смеющихся и болтающих девиц скрывались за закрытой дверью и не обращали ни малейшего внимания на своих родных братьев и кузенов, что ворчали и зевали в столовой.

Появление саней, полных девчонок-соседок, усилило волнение и заставило мальчиков действовать.

– Ворвемся к ним и посмотрим. И пускай себе бранятся! – предложил шалопай Том, всегда склонный решительно атаковать противника.

– Нет, – отверг его план рассудительный Альф. – Бабушка ведь предупредила нас, чтобы мы оставили девочек в покое, иначе не получим подарков. Лучше вот ты, Джо, прислонись как следует, словно бы невзначай, к их двери. Глядишь, она и откроется, будто сама по себе.

Джо, толстый его кузен, попятившись, как слоненок, к двери, послушно надавил на нее, но, запертая, она лишь скрипнула, а Джо издал стон боли.

– Я посмотрю в замочную скважину и расскажу, что увидел! – воскликнул Недди, и никто даже не попытался ему помешать, хотя в любое другое время его старший брат Фрэнк наверняка надрал бы ему уши за подобное предложение.

– Там что-то яркое, и девочки суетятся вокруг этого. У Китти в руке куча красных и синих лент, Грейс стоит на стуле, а Нелл… Ой, у них там торт и громадное блюдо с конфетами и засахаренными фруктами. Как раз все, что я так люблю! Эй, здоровяки, да вышибите вы эту дверь, и тогда мы ворвемся и возьмем хотя бы по штучке! – громко призвал Недди, обезумев от вида запретных обыкновенно сластей.

– Заткнись и лучше попробуй понять, чем именно они там заняты, – распорядился величественно развалившийся на диване Фрэнк, которого мальчики называли Великим Моголом.

Бедный маленький Тантал подчинился, но, едва приникнув к скважине, отпрянул от нее, жалобно воскликнув:

– Они ее заткнули, и мне больше ничего не видно.

– Так тебе и надо. Вот попридержал бы язык – и они бы не догадались, что мы подглядываем, – ответил Фрэнк, не собиравшийся благодарить своего усердного братишку.

Сдавленное хихиканье из соседней комнаты повергло столовую в удрученную тишину. Недди, опасаясь упреков, спешно юркнул под диван. И тут Том изрек пронзительным шепотом:

– Я придумал!

Палец его указывал на маленькое вентиляционное окошечко над дверью соседней комнаты. У двери немедленно образовался поток из мальчиков, стульев и табуретов, и вскоре возникло некое подобие лестницы. Том, разумеется, пожелал по праву автора замысла подняться к окошку первым.

Он быстренько заглянул внутрь, с трудом удерживаясь на импровизированной пирамиде, потому что его толкали и хватали за ноги нетерпеливые сотоварищи.

То, что открылось взгляду Тома, тронуло бы сердце любой девочки, но, по мнению нечуткого мальчика, не имело никакого очарования. Там оказалась всего лишь кукольная рождественская елка. Маленькие мамы целыми неделями терпеливо и без жалоб мастерили для своих деревянных, восковых или фарфоровых любимиц хорошенькие вещицы, и это стало отличной практикой для множества девочек, ручки которых, хотя и не освоили пока лоскутное шитье и подрубку полотенец, прекрасно справились с крохотными платьицами, нарядными шляпками и всяческими штучками из шерсти.

Деревце выглядело прелестно. Посаженное в индийский вазон, припорошенное снегом из муки, оно было увешано гирляндами из клюквы и воздушной кукурузы и таким количеством сокровищ на каждой ветке, что если бы куклы вдруг ожили, то глаза бы у них от удивления и восторга раскрылись куда шире, чем нарисованные.

Ах, до чего же очаровательные шляпки, чепчики, платьица, накидочки, муфточки! Несессеры хотя и крошечные, но в точности как у настоящих леди. Митенки, связанные с помощью штопальных игл. Туфельки, сшитые из яркой лайковой кожи и размером как раз на ножку кукольной Золушки. Наборы блестящих украшений из латуни и бисера. Малюсенькие флакончики с духами для малюсеньких же носиков. Миниатюрные кулечки, полные сладостей. Дорожные сумки и саки, явно сработанные феями. Нижнее белье, подробно описывать которое не дает мне моя врожденная скромность… отмечу разве что абсолютную идеальность швов и отделки.

В тот момент, когда соглядатай Том увидел это невинное торжество, куклы как раз расселись кружком, а счастливые маленькие мамы, встав позади и произнося самые лучшие пожелания, принялись раздавать им подарки. Куклы вели себя превосходно. С лицами, розовеющими от счастья, они пылко благодарили своих матерей точь-в-точь такими же, как у тех, голосами.

Елку быстро разобрали, и пошла суета переодевания. Все нужно было примерить немедленно, и куклы, явившиеся на праздник довольно потрепанными, были облачены в новые яркие наряды и прямо-таки расцвели. А некоторые из них даже получили в подарок обновки для зимних прогулок.

– Я была так рада получить в подарок для своей Джемаймы теплую фланелевую нижнюю юбку. Мама как раз вчера говорила, что не одобряет, когда элегантность приносят в жертву практичности. И она, конечно, имела в виду мою Джемайму, на которой не было ничего, кроме розового шелкового платья и сережек, – назидательно произнесла «миссис Китти».

– А Клементина нуждалась в туфлях, хотя ног ее и не разглядеть под шлейфом. Я сперва думала ей просто купить их, но все мои деньги ушли на лимонные цукаты, карандаши и штрафы за то, что я слишком часто говорила слово «ужасно». Боюсь, так и ходить бы Клементине босой, если бы Нелли не сделала для нее вот эти башмачки, – сказала «миссис Эллис», гордо обозревая ноги дорогой дочери в красных лайковых туфельках, быть может несколько слишком уж напоминающих два треугольника.

– У меня не совсем по размеру получилось, из-за того что у нее из ног вата вылезала и я измерить как следует не смогла, – самокритично отметила «миссис Нелли».

– И хорошо, что сидят свободно. Боюсь, моей Клем угрожает подагра. Она, конечно, очень еще молода, но болезнь эта у нас семейная, – отозвалась с материнской заботливостью миссис Эллис.

– Муфты сделаны из шкурки нашей кошечки Табби. Я подумала, вы захотите что-нибудь на память о ней. Мы все ведь ее так любили, – с горестным вздохом проговорила Грейс, разглаживая белую шерстку на одной из муфт и запоздало спохватываясь, что черные и фиолетовые бантики выглядели бы на них уместнее красных и синих.

– Интересно, а есть ли какое-нибудь прекрасное место для очень хороших кошек, где они продолжают жить, после того как здесь умирают? Я очень на это надеюсь. Уверена, что у них есть души, хотя, может, и крохотные, – сказала Китти, не сомневаясь, что самим своим именем связана неразрывно с кошками, которых всегда обожала.

– А кошки-призраки существуют? – спросила с некоторой тревогой Нелл, словно боясь появления призрачной Табби.

Тут откуда-то сверху до них донеслось тихое «мяу». Опешив на миг, девочки огляделись, а затем испуг их сменился переливчатым, как звон колокольчиков, смехом, и они обвинили малышку Лотти, что та ущипнула котенка, сидевшего у нее на коленях.

– Я не щипала, – возразила девочка. – Это все Том. – И она указала на вентиляционное окошко, откуда смотрело на них красное и круглое, как луна, лицо мальчика.

Послышались возмущенные крики, и в Тома полетел град из разных мелких предметов. Он ухмыльнулся и насмешливо заявил:

– Нужен мне ваш дурацкий секрет! Стоило вам так из-за него суетиться. Уж я бы на вашем месте придумал чего поинтереснее!

– Да тебе и вполовину такого же интересного не придумать. Ничего у тебя не выйдет. Мальчишки никогда новых игр не придумывают, не то что девочки. Это мне папа сказал, а он-то уж знает, – ответила Нелл.

– Зря хвалишься, мисс. Мы, если захотим, запросто вас обойдем. Все в мире, к твоему сведению, изобрели именно мужчины. Даже вот это окошечко над дверью. Очень полезная штука оказалась, – горделиво добавил Том, радуясь, что до сих пор устоял на месте, несмотря на истязание другими мальчиками его несчастных конечностей.

– Зато вы куда любопытнее нас! Нам бы и в голову не пришло подглядывать! – выкрикнула Китти, решившая поддержать Нелл и нанеся удар по самолюбию противника.

– Подумаешь! Да мы просто забавлялись. И никому ничего не расскажем, если только вы поделитесь с нами вашими сладостями, – ответил нахал, умильно посматривая на изысканно накрытый чайный столик.

– Ни за что! – строгим голосом объявила Китти. – Разве что вы признаете, что у нас прекрасная елка и что придумываем мы разное хорошее гораздо лучше вас!

– Еще чего! – взревел Том. – Да мы всегда вас победим, стоит нам только захотеть!

– Что ж, попробуйте. И если мы проиграем, то отдадим вам половину сластей, которые достанутся нам с большой елки, – пообещала Китти, готовая отстаивать честь своего пола даже ценой годового запаса конфет.

– И попробуем, если другие со мной согласятся. Только чур потом не увиливать, – опрометчиво принял вызов Том, обрекая себя и друзей на непредсказуемое ближайшее будущее.

– Честное слово, не увильнем! – пообещали довольные девочки.

– Вы только не тяните целый месяц, а то ведь мальчишки такие медлительные, – высокомерно добавила Грейс, окончательно раззадорив джентльмена у вентиляционного окошка.

– Завтра же и начнем, – пообещал Том, добавив своей команде еще больше трудностей.

– Так чего бы вам не начать немедленно, а нас оставить в покое? – ехидно предложила Нелл.

– Я, мэм, оставлю вас в покое, когда сам пожелаю, и ни минутой раньше… – с горделивым достоинством произнес Том, но не сдержал своего слова: голова его внезапно исчезла и послышались грохот и вопли, в которых смешались досада, веселье и боль, – свидетельство того, что обстоятельства все же оказались сильнее него.

Итак, юные леди приступили к чаепитию, оживляя его разнообразными предположениями о том, что могут задумать «эти глупые мальчишки».

Ну а джентльмены, которым Том не оставил иного выбора, начали напрягать могучие свои мозги. Ведь им требовалось теперь за очень короткий срок не просто что-то изобрести, а изобрести развлечение поразительное, впечатляющее своей новизной и приводящее к триумфальной победе над противником.

Возможно, они начали мозговой штурм слишком скоро после обеда… или падение товарища потрясло лучшие умы стана мальчиков… а может, мороз на улице несколько затормозил их сообразительность, но, как они ни старались, ничего не придумывалось.

– Ты бы еще поменьше нам срок назначил. За полтора дня попробуй изобрети, – проворчал Фрэнк, раздосадованный тем, что все с надеждой смотрели на него, в то время как предложить ему было им совершенно нечего.

– А по-твоему, можно позволить каким-то девчонкам над собой насмехаться? Да я лучше подорву самого себя, но победу им не уступлю. – И Том, потирая ушибленные локти, мрачно и вызывающе глянул на роковое окошко. При всем своем пыле, однако, и он понимал, что втянул в историю не только себя, но и своих товарищей.

– Спокойно, ребята. Хватит нам времени. Утро вечера мудренее, и завтра кого-то из нас наверняка осенит хорошая мысль, – ободрил компанию мудрый Альф и двинулся в холл выяснить, кто там всхлипывает.

Там на красном пушистом ковре, держа черепаховой расцветки котенка, сидела малышка Лотти – с залитым слезами пухлым лицом и карманами, полными леденцов.

– В чем дело, крошка? – с таким участием обратился к ней Альф, что она на одном дыхании выложила ему все свои горести, подкрепляя сбивчивость своей речи сверканием карих, мокрых от слез глаз и выразительной жестикуляцией маленьких ручек.

– Эти плохие-преплохие девочки выгнали мою Торти, потому что она запрыгнула на стол и пила там чай. И тогда я тоже от них ушла, и мы с Торти скоро устроим в детской наше собственное кошко-мышкино чаепитие, вот!

Негодование малышки Альфа рассмешило, но он старательно вытер ей слезы, утешил и вручил веточку болиголова, выдернув ее из цветочной гирлянды, что украшала холл. Тут-то и подтвердилась истинность слов, что добродетель сама по себе награда. Едва расставшись с Лотти, мальчик понял, что у него родилась идея. Настолько ошеломительная, что он, ворвавшись в комнату, исполнил дикий танец, прежде чем объявить прерывающимся от волнения голосом:

– Придумал, ребята! Я придумал!

– Что? Где? Как? – сгрудились возле него остальные, очень напоминая сейчас потерпевших кораблекрушение, которым бросили с берега спасительный канат.

Идея Альфа настолько всех захватила, что он был награжден бурными аплодисментами, и каждый немедленно вызвался по мере сил помогать ему с ее воплощением.

– Ловко получится! Все равно что угли горячие им за шиворот насыпать, верно? – посмеивался Том, предвкушая, как расстроит девочек приготовленный им сюрприз.

– Но как мы добудем достаточно мыш… – начал было Фрэнк, стремясь притушить воодушевление остальных, так как был раздосадован тем, что идея принадлежит не ему.

– Тихо ты, – перебил его Альф. – Если девчонки подслушают это слово, то мы пропали. Как достать и сделать, я знаю. Только тут время потребуется, так что приступаем прямо сейчас. Иначе не наберем достаточно сами-знаете-кого. Идемте наверх. Там все и обсудим – спокойно, без кучи девчонок, которые наверняка подслушивают сейчас у замочной скважины.

На последних словах Альф повысил голос, и мальчики, хохоча, удалились; шорох и всплеск голосов в соседней комнате свидетельствовали, что выстрел достиг цели.

– Жаль, что мы их на это подбили. Ведь теперь нас ждет какой-нибудь ужасный сюрприз, и я буду все время ждать и нервничать, вместо того чтобы наслаждаться праздником, – сказала Нелл.

– Ну а я совсем не боюсь. И сегодня-то они уж точно ничего не придумают. Так что будем лучше спокойно готовиться к вечерней елке, – сказала Китти, которая вместе с Нелл раскладывала на диване кукол, чтобы они там спали, пока их мамочки веселятся.

Рассказ о рождественской елке представляется мне бессмысленным. Каждый ребенок знает, что это такое, и поэтому я перейду лучше сразу к следующему утру, на которое мальчики и наметили свой сюрприз.

Обычно, отпраздновав Рождество, юное поколение спало долго, но на сей раз мальчики поднялись чуть свет. Кухарка Мэри, спускаясь на кухню разжечь огонь, заметила на черной лестнице несколько призрачных фигур и услышала странные звуки, доносившиеся с чердака, из погреба, кладовой и стенных шкафов. В доме явно происходило нечто волнующее, и взрослые, очевидно, принимали в этом участие. Правда, несколько мам вскрикнули, когда им показали кое-что странное, но тем не менее не проболтались об этом и даже наделили сынишек яркими ленточками, в то время как папы, развеселившись не меньше мальчиков, вызвались по мере сил помогать им.

За поздним завтраком девочки обнаружили возле своих тарелок записки, приглашавшие их в сушильную комнату, где ровно в одиннадцать утра состоится праздник-сюрприз.

– Вот уж не думала, что они так скоро управятся. Тебе не страшно идти туда? – прошептала Китти на ухо Нелл, когда они разглядывали на записках печати с изображением какого-то загадочного зверька.

– Раз обещали, придется пойти. Но победить, конечно, у них не получится, и все наши сладости так у нас и останутся, – заверила ее Китти, с нежностью глядя на свою красивую коробку французских конфет, которая так опрометчиво была поставлена ею на кон.

– Много потеряете, если не придете. Это самая лучшая потеха из тех, что вы когда-либо видели, и веселью сегодня не будет конца, – причмокнув губами, торжественно объявил Том.

– Хватит болтать, пора уже браться за дело, – оборвал его Альф. – Нам еще нужно нарезать всякие прибамбасики, развесить штучечки, пока они свежие, и дождаться корзинки с чудесностями. Надо же проследить, чтобы она прибыла в целости и сохранности, – загадочно улыбаясь, закончил Альф.

Девочек охватило сильнейшее любопытство. Никто из них понятия не имел, что такое «прибамбасики» и «штучечки», но слово «чудесности» звучало так многообещающе, что они начали надеяться, будто мальчики подготовили для них, во искупление своих прежних грехов, какой-то великолепный сюрприз.

– Ровно к одиннадцати утра приходите туда со своими бонбоньерками! – прокричал Альф. – Ручаюсь, когда вы понесете их обратно, они станут гораздо легче!

И жизнерадостная ватага, возглавляемая Фрэнком, спешно покинула столовую, предоставив взволнованным девочкам возможность нетерпеливо следить за стрелкой часов.

Вскоре, окончательно изумив юных леди, за малышкой Лотти явилась парочка мальчишек, чтобы, подхватив ее на руки, унести прочь. И представительницы прекрасного пола услышали, собравшись у подножия лестницы, ее одобрительный писк:

– Ой как хорошо! Как смешно!

А потом дверь наверху закрыли.

Когда пробило одиннадцать, по лестнице промаршировали семь девочек с коробками конфет под мышками и горящими глазами. Возле самой двери в сушильную комнату они услышали голос Тома:

– Им стоило бы поспешить. Я весь уже исцарапан и устал ото всего этого.

– Они идут, – отозвался Альф. – Предупреждаю: не двигаться, пока не скажу. Оставайтесь каждый на своем месте и поверните банты вверх правильной стороной. Иначе я за успех не ручаюсь.

– Раз Том говорит, что он исцарапался, значит они одолжили у Фреда мартышку и собираются нас испугать, – цепляясь за юбку Грейс, прошептала с опаской Нелл.

– Нет, там не может быть ничего плохого, иначе Лотти давно бы уже плакала, – возразила Китти. – Так, девочки, тихо. Я сейчас к ним постучусь.

Стук ее заставил мальчиков воодушевиться. Дверь распахнулась, и Фрэнк, поклонившись гостьям самым изящнейшим из своих поклонов, торжественно произнес:

– Добро пожаловать, дорогие леди, на интереснейшее представление, которое мы подготовили в соответствии с вашими пожеланиями. Приглядитесь для начала внимательно к этой прелестной сцене, а потом, если вам что-то покажется непонятным, я дам объяснения.

Призыв приглядеться внимательно был излишним. Девочки и без того уставились на открывшееся их взорам зрелище во все глаза. Однако объяснение им определенно требовалось, потому что «прелестная сцена» порядком их озадачила.

Посреди комнаты красовалась солидных размеров кадка, в которой стояла небольшая елочка, украшенная самыми что ни на есть неподходящими предметами. Тряпичными мышками, подвешенными за хвосты. Кусочками сыра, петельками из бечевки. Яркими мячиками. Квадратными лоскутами красной и синей фланели, похожими на одеяльца. Пучками трав, перевязанными разноцветными ленточками. И наконец клеткой, висевшей на самой верхушке, внутри которой метались маленькие белые зверьки.

Еще забавнее выглядели сидящая под елкой Лотти и окружавшие дерево мальчики. Каждый держал в руках кошку или котенка, украшенных яркими бантами, и на всех участниках сцены лежала печать такой напыщенной и напряженной серьезности, что приглашенные разразились смехом.

– Счастлив, что вам все это нравится, милые дамы. Мы очень старались ради вас, и я льщу себя надеждой, что усилия наши потрачены не впустую, – провозгласил Фрэнк как ведущий представления. Между тем остальные мальчики едва удерживали своих нарядных подопечных, которые явно норовили сбежать.

– Очень мило, но что это должно значить? – поинтересовалась Грейси, приветливо кивая своему толстому желтоглазому коту Джерри, который взглядом взывал к ней о помощи, и вытирая выступившие от смеха слезы.

– Это кошко-мышкина елка. Первая в мире. Мы подготовили ее, не жалея средств и стремясь доказать, что умением изобретать самые лучшие развлечения превосходим других, имена которых называть не будем! – выпалил на одном дыхании Фрэнк.

– Но она и вполовину не так красива, как наша елочка, – успела сказать Китти, пока он набирал в легкие новую порцию воздуха.

– Зато подумайте, леди, сколько удовольствия доставит она кошкам, – ведь кошки, в отличие от кукол, могут радоваться! Подарки на ней висят полезные и обучающие, а не только съедобные. У нас имеются кошачья мята и всякие травы для тех бедняжек, у кого случится насморк или другая подобная кОтОстрофа. А вот здесь висит кОтехизис для котят и бечевки с бумажками для их игр, которыми они могут развлекаться, после того как выучат уроки. Кошкам, жаждущим освежиться, предоставлено молоко в бутылочках. А дамы, которые захотят в будущем повторить наше представление, могут получить бесплатный кОтОлог рекомендуемых кошкам деликатесов.

– Дайте скорее что-нибудь из всего этого Джерри, а то он сейчас сожрет меня! – раздался истошный вопль Тома.

Пока Фрэнк произносил речь, казавшуюся ему самому образцом остроумия, Том из последних сил удерживал на руках своего крупного подопечного.

– Если леди соблаговолят рассесться на подоконниках, я тут же раздам подарки, – объявил Фрэнк и немедля приступил к делу.

В комнате поднялась веселая суета. Котята гоняли мячики. Кошки ели и пили. Мальчики гордыми взглядами обозревали происходящее. А девочки разразились аплодисментами, когда каждой кошке досталось по одной мышке из клетки, – но только лишь для забавы. Съесть их мальчики им не позволили.

Кошки вели себя очень благовоспитанно. Это уж мальчики постарались, когда выбрали для своего представления самых дружелюбных из всех, которые нашлись в округе, так что все шесть кошек, что обитали в доме, приняли новичков довольно приветливо. Матушка Банч и три ее котенка охотно выполняли роль гостеприимных хозяев, а Торти и Джерри просто старались быть вежливыми. Впрочем, аристократка Торти все же выгнула негодующе спину при виде явно голодного молодого кота, которого Недди подобрал на улице, а толстый пожилой Джерри свирепо рыкнул, когда хорошенький белый Снежок уволок его тряпичную мышку. Но разве могут подобные мелочи омрачить настоящее веселье? А веселились от души и мальчики, и девочки, и кошки, и котята. От этого весь дом заходил ходуном, и даже взрослые к ним заглянули, но им праздник показался слишком уж шумным, и они быстро покинули молодежь.

– Эй, уже почти час, а мы еще собирались перед обедом покататься с горок, – спохватился наконец Альф. – Пора вам, девочки, признать нашу победу и поделиться конфетами.

Все как раз подустали после игры в догонялки, заставившей кошек попрятаться по уголкам и закоулкам комнаты.

– Полагаю, нам так и нужно сделать. Идея был прекрасная, и время мы провели замечательно, – признала справедливая Нелл, опускаясь устало на пол рядом с корзиной для белья, куда Матушка Банч спряталась вместе с котятами, как только началась беготня.

И она приступила было к дележке своих конфет.

– Минуточку! – выкрикнула вдруг, блестя черными глазами, Китти. – Мы же вроде бы договаривались, что вы придумаете развлечение гораздо новей и приятней, чем наш кукольный праздник.

– Именно. И разве не было это лучше и веселей праздника с тряпичными младенцами, которые ничего не чувствуют и не понимают? – спросил Альф, пыжась, точно павлин, от гордости за свой успех.

– Было, – согласилась Китти, но глаза ее продолжали хитро блестеть.

– Разве не ловко мы это устроили? Разве не обрадовались вы тому, как хорошо обошлись мы с вашими кошками?

– Да-да. Было очень здорово. И все остались довольны.

– Так в чем же дело?

– В том, что это не вы придумали.

– Кто же еще, интересно?! – выкрикнули хором мальчики.

– Лотти! Это она своим смешным словом «кошко-мышкина» и подала вам идею. Без нее вы ни за что бы до такого не додумались. Так что вам помогла совсем маленькая девочка, которую вы к тому же позвали сюда, потому что кошки всегда ее слушаются. Так что признайте проигрыш и оставьте нам наши конфеты! – завершила с победным реверансом свое выступление Китти и захрустела вкуснейшим клубничным леденцом. Изумленные, мальчики напоминали сейчас Антонио и его друзей во время суда, на котором Порция смогла перехитрить Шейлока[93].

– Заметила, надо же! – одобрительно кивнул Фрэнк своей проницательной младшей сестре.

– Да что она такое заметила?! Это нечестно. Словечко Лотти ничего не значило, пока мы не придумали все остальное! Я не люблю сладости, но поражения не признаю! – воскликнул возмущенный Альф, который очень гордился всей их затеей.

– Признайте, что девочка вам помогла, и тогда мы поделимся с вами конфетами, потому что из словечка Лотти вы и правда сделали замечательное представление, – вынесла приговор Китти, искренне считавшая, что мальчики заслужили награду.

– Согласен, если остальные не против, – тут же схватил горсть леденцов Том.

Пример его оказался для мальчиков заразителен.

– Согласны! Согласны! – хором прокричали они.

А Альф, посадив Лотти себе на плечо, двинулся прочь из комнаты, на ходу распевая:

Был холодный и ненастный ноябрьский день. Казалось, весь мир вокруг приуныл. Даже воробьи утратили свойственную им бойкость и были настолько подавлены, что не пытались отнять крошки у голубей, да и те, помесив брезгливо грязь лапками, словно обутыми в красные ботфорты, торопились вернуться в свои уютные голубятни.

Но хуже всего себя чувствовала девочка-посыльная. Нагруженная шляпными коробками, она из последних сил пыталась еще и удерживать большой сломанный зонт. Стоптанные ее ботинки давно промокли насквозь, ноги устали, а тонкое ситцевое платье, старая шаль и выцветший капор были совсем никудышной защитой от ливня и холода.

На бледном ее лице лежала печать далеко не детских забот и тревог, а когда внезапный порыв ветра с треском вывернул наизнанку зонт, оно исказилось гримасой столь горестной, что похоже было, будто несчастная Лиззи вот-вот усядется на мокрую землю и разрыдается.

Но времени на это у нее не было, и потому, волоча за собой ветхий сломанный зонт и прикрыв от дождя коробки со шляпами своей шалью, она заспешила дальше по улице. Хорошенькая девушка, увидев ее из окна, весело засмеялась. Лиззи, стараясь не показать, как ей плохо, невозмутимо прошла мимо.

Высмотреть номер дома, где ждали доставки одной из шляп, ей никак почему-то не удавалось, и, пройдя всю улицу по одной стороне, она была вынуждена двинуться в обратном направлении по другой. Тут нужный дом и нашелся. Тот самый, где она видела смеющуюся девушку. Теперь она, к счастью, куда-то ушла. Лиззи, вздохнув с облегчением, позвонила в колокольчик, и ей было велено ожидать в прихожей, пока мисс Белль примеряет шляпу.

Отдых в тепле казался почти что счастьем. Ноги согрелись. Лиззи расправила спицы зонта. А когда немного пришла в себя, принялась оглядываться по сторонам. Жилище оказалось уютным и очень красивым. Из прихожей виднелась небольшая приемная с множеством цветущих растений. Их аромат показался Лиззи таким манящим, будто она была бабочкой или пчелой.

Девочка проскользнула внутрь и замерла, наслаждаясь. Она очень любила цветы, а сейчас, после уличного ненастья, эти красавцы очаровывали ее гораздо сильнее обычного.

Призыв одной из роз был настолько властным, что Лиззи, не справившись с искушением, подобралась к ней вплотную. Цветок был самим совершенством. Он словно бы улыбался девочке из зеленых листьев, как веселое разрумянившееся дитя. Лиззи вдохнула аромат, коснулась лепестков… и стебель внезапно переломился. Она, ужасно перепугавшись, спрятала цветок в карман и возвратилась в прихожую, где тихонько уселась на стул, полная запоздалого сожаления.

В это время появилась служанка, чтобы проводить Лиззи к мисс Белль. Та хотела дать девочке какие-то указания по поводу переделки шляпы. С трепещущим сердцем и лицом не менее красным, чем цветок в кармане, Лиззи последовала за служанкой в красивую комнату, где перед высоким зеркалом стояла та самая хорошенькая девушка, держа в руках шляпку.

– Передай мадам Тифани, что она мне совсем не понравилась. Синий плюмаж, о котором просила мама, не сделан, а розовых этих бутонов я не хочу. Они такие вульгарные, – проговорила девушка, недовольно вертя шляпку.

– Да, мисс! – Вот и все, что смогла ответить ей Лиззи, которой шляпа эта представлялась верхом мечтаний для любой девушки.

– Вам бы лучше, мисс Белль, прежде чем отдавать указания, посоветоваться с маман. Она вот-вот встанет, а посыльная может и подождать, – подала голос шившая что-то в соседней комнате горничная.

– Хорошо, пусть так, но розы эти я все равно не хочу! – сердито ответила мисс Белль, а затем, сменив тон, обратилась к девочке: – Ты, видно, замерзла. Посиди у огня, пока ждешь.

– Боюсь, я намочу ваш красивый коврик, мисс, – робко отозвалась благодарная Лиззи. – У меня ноги совсем промокли.

– Действительно. Но почему же ты не надела галоши?

– У меня их нет, мисс.

– Тогда я отдам тебе свои. Я их ненавижу, и они мне совершенно не нужны, потому что я никогда не выхожу на улицу в дождь. Принеси их сюда, Мари. Я с удовольствием от них избавлюсь, а тебе они наверняка пригодятся.

– О спасибо, мисс. Я так рада. Ведь мне полдня приходится проводить под дождем, и из-за этого я то и дело простужаюсь. Ботинки-то у меня совсем прохудились, – улыбнулась Лиззи, счастливая получить столь нужный ей подарок.

– Мне кажется, твоей маме нужно бы потеплей тебя одевать, – с нарастающим интересом приглядывалась мисс Белль к чем-то ее подкупавшей девочке с застенчивыми яркими глазами и вьющимися волосами, которые выбивались из-под старенького капора.

– У меня нет мамы, – ответила Лиззи, горестно оглядывая свой ветхий наряд.

– Какая жалость. А братья или сестры у тебя есть? – спросила мисс Белль, стремясь отыскать какую-нибудь приятную девочке тему для разговора, потому что была добра душой.

– Нет, мисс, у меня нет никого из родни.

– Ой, милая, до чего это печально! Но кто же тогда о тебе заботится? – спросила расстроенная девушка.

– Никто, кроме меня самой. Я работаю на мадам, и она платит мне доллар в неделю. А живу я у миссис Браун за то, что помогаю ей по хозяйству. Хотелось бы мне, конечно, выглядеть чуть получше, но на мой доллар много одежды не купишь, – грустно покачала головой Лиззи.

На мисс Белль слова посыльной подействовали так сильно, что она, опустившись на мягкий диван, долго молчала. Девочка – ей ровесница, а при этом живет совершенно одна и сама себя обеспечивает. Близко с таким она ни разу еще не сталкивалась, ибо ее растили так, как растят обыкновенно единственного ребенка богатых родителей. То есть любили и баловали. Изредка видя нищих на улице, Белль жалела их, но особенно не задумывалась ни об их жизни, ни о степени их нужды. И вот случайная встреча с посыльной модистки побудила ее посмотреть в лицо бедности.

– А тебе не страшно быть одинокой? Несчастной себя не чувствуешь? – глухо проговорила она, пытаясь представить себя на месте Лиззи.

– Может, и одиноко, и страшно, да что это меняет? Выбора-то у меня все равно нет. Разве только со временем станет получше, и мечта моя сбудется, – с надеждой ответила Лиззи. Сочувствие Белль согрело ей сердце, и даже о бедах своих ей стало думать чуть легче.

– И какая же у тебя мечта? – спросила девушка, очень надеясь, что мама пока не войдет и ей удастся подольше поговорить с Лиззи, которая вызывала в ней все больше участия.

– Снять хорошую маленькую комнату и делать цветы, как одна моя знакомая француженка. Это такая красивая работа, и денег она зарабатывает немало, потому что ее цветы многим нравятся. Она и меня уже кое-чему научила. Листья у меня получаются превосходные, но вот…

Лиззи вдруг осеклась. Лицо ее залилось краской до самого лба. Она снова вспомнила про розу в кармане, которая, точно камень, давила на ее совесть.

Белль хотела спросить, что случилось, но тут появилась Мари, которая принесла поднос с пирогами и фруктами:

– Ваш завтрак, мисс Белль.

– Оставь и иди. Я не голодна.

Белль, глянув на Лиззи, лицо которой по-прежнему выражало смущение, озабоченно покачала головой, выбралась из своего гнезда из диванных подушек и, наложив на тарелку разных вкусностей, протянула ее посыльной.

– Съешь хоть что-нибудь. Ты, наверное, очень устала, а теперь еще ждать приходится, – учтиво предложила она, и эта учтивость придала ее жесту особое очарование.

Но Лиззи так мучила совесть, что от проявленной Белль доброты она, зарыв в ладони лицо, разрыдалась. Украденная роза была для бедняжки слишком тяжким бременем.

– Ой, не надо! Не плачь! – Мисс Белль совершенно растерялась. – Ты заболела? Или я тебя чем-то обидела? Расскажи мне, пожалуйста, что случилось, и я постараюсь тебе помочь. А если сама не смогу, то попрошу маму.

– Нет, я не больна, но я плохая, и я не могу этого вынести… ведь вы так добры ко мне!

Продолжая рыдать, Лиззи вытащила из кармана помятую розу, а затем откровенно призналась в своем проступке.

– Ну вот еще, да не стоит она таких слез… – начала было Белль, но после короткой паузы продолжила уже более строго: – Да, брать без спроса – это нехорошо, но теперь все в порядке. Я же знаю, какая ты славная девочка, и дам тебе столько роз, сколько захочешь.

– Спасибо, – у Лиззи наконец упал камень с души. – Но этот цветок я хочу не только потому, что он так красив. Я могу его скопировать. Сама-то я живых роз не достану. Мадам мне даже увядшие не отдает. А Эстель говорит, что не станет со мной делиться своими, пока я не накоплю денег на обучение. Она и без того многое показала мне бесплатно, даже кусочки, ткани и проволоку иногда дает. Но мне кажется, если бы у меня появилась своя настоящая роза, я смогла бы смастерить такой же цветок из ткани. Может, тогда Эстель поймет, что из меня получится хорошая помощница. Я так устала от этих улиц. Готова сколько угодно стараться, только бы чем-то другим на жизнь себе зарабатывать.

История эта, изложенная так просто и с такой искренностью, поразила мисс Белль. Тем более что она видела слезы на осунувшемся лице девочки, истрепанную ее одежду, худые руки, державшие похищенную розу. И Белль, растроганная и порывистая от природы, решила как можно скорей помочь бедняжке.

– Надень-ка сейчас же вот эти чулки и галоши. И набей все карманы фруктами и печеньем. А я сейчас принесу тебе цветы и проверю, освободилась ли мама, чтобы наконец заняться моими делами.

Кивнув и ободряюще улыбнувшись девочке, она пронеслась по комнате и исчезла за дверью, а Лиззи принялась надевать обновку, охваченная чувством, будто вернулись времена добрых и прекрасных фей.

Когда Белль появилась снова, неся розовый букетик, она увидела, что Лиззи любуется новыми галошами и одновременно наслаждается бисквитным печеньем. Ей по-прежнему казалось, что она очутилась в сказке.

– Мама не может пока к нам зайти, ну да и бог с ней, с этой шляпкой. Она мне, пожалуй, уже нравится, так что нечего суетиться со всякими переделками. Вот, – протянула она Белль цветы. – Эти тебе подойдут?

Лицо у Белль было теперь куда радостнее, чем прежде.

– О мисс! Ваш букет прекрасен! – воскликнула Лиззи. – Я постараюсь скопировать вот эту, розовую, – указала она на одну из роз. – И если я научусь делать их хорошо, то, коли не возражаете, принесу вам несколько. – Она с улыбкой уткнулась носом в букет.

– Мне было бы очень приятно их получить, потому что работа потребует от тебя большой ловкости. И бутоны на моей шляпке теперь кажутся мне особенными – ведь я знаю, что ты станешь учиться делать такие же. Положи себе в карман еще апельсин и поторопись скорее поставить розы в воду, чтобы они не завяли. До свидания – и приноси нам шляпки почаще. Должна же я узнать, как пойдут у тебя дела.

С этим добрым напутствием Белль и отпустила Лиззи, которая побежала вниз, ощущая себя такой богатой, будто досталось ей целое состояние. К следующей заказчице она очень торопилась, желая как можно скорее поставить в воду драгоценный букетик. Но миссис Торретвилль дома не оказалось, а оставить капор у нее в доме было никак нельзя, потому что за него еще не было заплачено. Обрадовавшись, что ждать хозяйку не нужно, Лиззи развернулась на высоком крыльце, любуясь букетом и вдыхая чудесный аромат роз, – и это оказалось ее последним счастливым мигом за долгие последующие месяцы.

Новые галоши были ей великоваты, ступеньки стали скользкими от сырости, и девочка пошатнулась и скатилась с них кубарем, упав в сточную канаву прямиком на картонку с дорогой шляпкой миссис Троттевилль.

– Ну хоть цветы уцелели, – прошептала Лиззи, с трудом поднимаясь на ноги, мокрая, растерзанная и едва не теряя сознание от боли. Но, о ужас, что сталось с шляпной картонкой! Она была раздавлена. «Как же рассердится на меня мадам!» – простонала бедняжка и, усевшись на бордюрный камень, попыталась осознать размер катастрофы.

Дождь и ветер все не унимались. Воробьи насмешливо чирикали на парковой ограде. И некому было в целом мире помочь горю маленькой Лиззи. Собрав свои вещи, она заковыляла в великоватых для нее галошах прочь, и шаловливые воробьи видели, как маленькая тщедушная фигурка с бледным заплаканным лицом, нежно склоненным к яркому букету – единственному в тот момент ее сокровищу, утешению и одновременно причине огромного несчастья, – медленно сворачивает за угол.

– Ох, мама, какое же облегчение! Коробка пришла наконец. Умерла бы от разочарования, если бы ее так и не привезли, – говорила пять лет спустя своей маме хорошенькая мисс Белль утром накануне своего восемнадцатилетия.

– Я бы тоже была очень разочарована, дорогая. Подумать только: пароход за пароходом приходили из Франции без моего парижского сундука, а мне так хотелось, чтобы ты завтра вечером надела мой подарок. Надеюсь, он тебе понравится.

– Понравится. Не сомневаюсь, милая мама. У тебя превосходный вкус, и ты всегда знаешь, как меня порадовать. Скорее, Мари! Умираю как хочется поскорее его увидеть! – пританцовывала вокруг большого сундука девушка, пока горничная осторожно снимала слои тонкой бумаги и открывала муслиновый чехол.

Первое в жизни бальное платье – неимоверно волнующее событие для каждой девушки, так что едва снежно-белое чудо, подобное видению из прекрасного сна, легло на кровать, как Белль перестала пританцовывать и замерла перед ним, сжав руки и приоткрыв от восторга рот. Глаза ее сияли. Когда же Мари хорошенько расправила платье и оно явилось Белль во всем своем великолепии, девушка расплакалась и бросилась маме на шею.

– Ох, как же оно прекрасно и как ты добра! Не знаю даже, чем я смогу тебя отблагодарить!

– Да просто поскорее надень его, чтобы проверить, насколько хорошо оно на тебе сидит. И счастливый вид моей красавицы-дочери станет для меня лучшей наградой.

Но тут Мари, продолжавшая вынимать вещи из сундука, вдруг вскрикнула по-французски и заломила руки, а потом принялась быстрее прежнего рыться в сундуке. И наконец горестно проговорила:

– Святые угодники, мадам! Венок не прислали! Нигде его нет. А без него роскошное платье мадемуазель не имеет вида!

Дальнейшие поиски оказались тщетны. Напрасно снова перетряхнули весь сундук. Напрасно стенала Мари. Напрасно надеялась Белль, что веночек где-то отыщется. Его и впрямь забыли прислать. А ведь за венок из прелестных искусственных незабудок были заплачены немалые деньги. Этот головной убор должен был гармонировать с гирляндами таких же цветов, обвивавшими пышный подол и корсаж бального платья.

О другом украшении для своих светлых волос девушка не желала теперь и слышать, поэтому мама ее спешно отправила Мари по магазинам отыскать что-нибудь подходящее. Платье, по общему мнению, сидело на девушке превосходно, и только венка из искусственных незабудок недоставало, чтобы Белль выглядела в свой день рождения идеально.

Мари долго не возвращалась и пришла в результате ни с чем. Искусственных незабудок она не нашла, и Белль впала в отчаяние.

– Но ведь можно надеть венок из живых цветов, – осенило одну из ее подружек.

Новые поиски по всему городу – и снова сплошное разочарование. Живых незабудок не было ни в одной из оранжерей и ни у одной из модисток. Мари так расстроилась, что без сил рухнула в кресло, полагая, что семейство постигло огромное несчастье.

– Позволь, мама, мне взять экипаж, и я вновь объеду весь город, чтобы отыскать незабудки! – воскликнула не желавшая сдаваться Белль.

Расстроенная мать позволила, так как, занятая подготовкой бала для дочери, сама помочь ей в поисках не могла, и Белль в одиночку отправилась на поиски цветов, надеясь уж где-нибудь да раздобыть их.

Любой, кто когда-то пытался найти хотя бы ленточку нужной ширины, фактуры и тона к определенной ткани, и притом найти срочно, легко поймет, сколько трудностей и разочарований постигло Белль. Она готова была уже сдаться, когда в очередном магазине ей посоветовали заехать к француженке Эстель Вальмор, которая, если еще позволяет время, сделает желанный венок.

Устремившись немедленно по указанному адресу, Белль облегченно вздохнула, как только взгляду ее открылся стол мастерицы. На нем стояла коробка, полная превосходных искусственных незабудок. Девушка быстро и с большим пылом поведала о случившемся с ней, добавив, что готова приобрести цветы за любую цену, но француженка лишь пожала плечами. Продать цветы мадемуазель у нее нет никакой возможности. Их с минуты на минуту заберут для украшения платья невесты.

До чего же обидно! Девушка находилась уже на грани отчаяния, потому что на модистку не действовали ни уговоры, ни обещания заплатить какие угодно деньги. И главное, свадьба-то должна была состояться лишь через несколько дней, так что у модистки вполне хватило бы времени на изготовление новых цветов. К тому же Белль хотела для своего веночка совсем немного букетиков.

Но француженка была непреклонна. У нее слишком много работы, и она не желает возвращаться к старому заказу и добавлять туда незабудки взамен тех, что купит у нее мадемуазель.

Однако при виде опечаленного лица Белль модистка сказала сочувственно:

– Возможно, вы отыщете желаемое у мисс Бертон. Часть незабудок, которые здесь лежат, делала для меня она. Спросите, не осталось ли у нее несколько.

И Белль, взяв у Эстель карточку с адресом, поспешила навстречу последней возможности предстать самой прекрасной на своем собственном балу. Ведь среди гостей непременно будет один человек, который полагает незабудки восхитительнейшими цветами на свете. Мама девушки знала об этом, и поцелуй, которым наградила ее Белль, получив платье, был не только выражением дочерней благодарности или радости от удовлетворенного тщеславия.

Поднявшись по очень высокой лестнице, Белль вошла в небольшую, очень бедно обставленную, но опрятную комнату, где у окна сидела молодая девушка. Рядом стояли костыли, а на коленях у нее лежали ворохи матерчатых листьев и лепестков. Увидав посетительницу, она, подхватив фартук, медленно поднялась; в застенчивом ее взгляде крылась такая грусть, что лицо Белль невольно прояснилось, а из голоса исчезли нотки нетерпения.

Излагая свою просьбу, она оглядывала комнату в надежде увидеть желанные незабудки, но – тщетно.

– У меня нет их сейчас, но, думаю, я все равно сумею вам помочь, – сказала девушка, когда Белль готова уже была совсем упасть духом.

– Спасибо большое. Я уже всюду побывала. И если у вас получится, пришлите их, пожалуйста, вот сюда, – протянула Белль девушке свою карточку.

Мисс Бертон, едва прочтя адрес, просияла улыбкой, да такой заразительной, что Белль тоже невольно заулыбалась.

– Что вы там такое увидели? – полюбопытствовала она.

– Милую юную леди, которая несколько лет назад была очень добра ко мне. Вы меня, конечно, не помните, а имени своего я тогда вам не назвала, но все эти годы я не забывала вас и надеялась, что настанет день, когда я смогу отблагодарить вас. И вот он наконец настал. Вы получите свои цветы, пускай даже я буду делать их целую ночь.

Белль, недоуменно покачивая головой, вглядывалась в улыбающееся разрумянившееся лицо, а мисс Бертон тем временем продолжала:

– Вы, наверное, с той поры совершили столько других добрых дел, что не можете помнить девчонку-посыльную мадам Тифани, которая украла из вашей прихожей розу и которой вы подарили галоши, пирожные и цветы. И вы так с ней хорошо обошлись, что ей никогда этого не забыть. Даже если она проживет целых сто лет.

– Но ты так изменилась… – Белль лишь очень смутно припоминала их мимолетную встречу, почти стертую из ее памяти месяцами и годами счастливой жизни.

– Да, я упала и покалечилась, так что теперь навсегда хромая.

И Лиззи рассказала, как разъяренная мадам Тифани уволила ее за испорченную шляпу и как лежала она немощная дома, пока миссис Браун не поместила ее в больницу, где она, одинокая, провела почти год. И где в конце концов о ней позаботилась одна из отзывчивых посетительниц…

Белль, сочувственно внимая тому, что произошло с Лиззи за те пять лет, которые для нее самой, счастливой и окруженной любовью близких, прошли в разнообразных удовольствиях, забыла о своем деле и долго еще сидела в маленькой бедной комнатке. А Лиззи рассказывала ей, как, освоив премудрости тонкого ручного труда, начала зарабатывать себе на жизнь любимой работой.

– Я теперь очень счастлива, – говорила она, окидывая довольным взглядом свою полупустую комнатку. – У меня и своих клиентов достаточно, и Эстель передает мне часть заказов, когда у нее их оказывается слишком много. Я неплохо справляюсь, и это так приятно – мастерить цветы. Куда приятнее, чем в любую погоду бродить по улицам с чужими шляпками. Конечно, порой мне и сейчас хочется почаще выходить из дома, но из-за костылей я такая медленная…

Последние ее слова сопроводил тихий вздох, и Белль, положив холеную свою руку на худенькую ручку Лиззи, которой та придерживала костыль, проговорила с сердечностью в голосе:

– Я обязательно буду время от времени выводить тебя на прогулки. Ты слишком бледная и без воздуха заболеешь. Пожалуйста, позволь мне устраивать тебе отдых от работы. Мне это будет очень-очень приятно. Знаешь, когда я вижу таких занятых трудом девушек, как ты, мне становится не по себе от собственной лени и праздности. Я будто пренебрегаю своим долгом, купаюсь в счастье, которого совершенно ничем не заслужила.

Лиззи окинула ее благодарным взглядом, а затем попросила негромко и деловито:

– Теперь расскажи мне, пожалуйста, поподробней о венке, который ты хочешь. Я постараюсь сделать его как можно лучше.

Белль уже почти позабыла о веночке, увлеченная печальной историей девушки, но, понимая, как важно Лиззи проявить в работе над ним все накопленное умение, постаралась описать его до малейших деталей, решив про себя, что заплатит ей столько, сколько никто на свете не получал еще за искусственные цветы.

– Будут тебе незабудки к твоему балу. Я сделаю именно тот венок, который тебе понравится. И не волнуйся, если получишь его не с самого утра. Работа может занять больше времени, но я обязательно поспею в срок. Я умею работать быстро, а этот заказ для меня самый счастливый.

И она принялась раскладывать какие-то таинственные инструменты вперемежку с кусками проволоки.

– Твоя благодарность не соразмерна той малости, которую ты тогда от меня получила. Мне так стыдно от того, что я давно уже не отыскала тебя и не одарила чем-то гораздо большим.

– Ах, да разве дело в тех галошах, пирожных и розах! Ты, дорогая Белль, куда больше принесла мне своей добротой, сочувствием и хорошим отношением. Именно это согрело меня и навсегда запало в душу. С того дня я и булавки не украла. И никогда я не забывала твоих милых слов прощения. Мне порой кажется, что именно они удержали меня от более серьезных соблазнов. Ведь рядом со мной, бедной сиротой, не было никого, кто следил бы за тем, чтобы я выросла хорошей.

Глаза у Белль вновь заблестели от слез, отчего она еще больше похорошела, ибо слезы ее напоминали капли летней росы на ярко-синих цветах. Белль очень тронуло осознание того, что проявленное ею в детстве милосердие к сироте так надолго сохранилось в благодарной памяти этой девушки. Впервые ощутила она силу любви и самых маленьких, почти незаметных благодеяний. Как просто щедрому совершать их, и как теплеет в сердцах тех, кому они предназначены! Белль навсегда запомнила чувства, испытываемые ею в этот момент.

Она посидела еще рядом с Лиззи, следя, как в ее ловких пальцах набухают бутоны и распускаются цветы, а затем заторопилась домой к маме, чтобы поведать ей новости.

…Если бы завтрашний день не был наполнен множеством восхитительных и волнующих событий, Белль, пожалуй, тревожилась бы о судьбе своего венка, так как часы шли, а Лиззи все не приходила.

Настал вечер. Все было готово к балу. Белль оделась и выглядела так прекрасно, что, по уверениям мамы, наряд ее никаких дополнений не требовал.

Мари, однако, упорно твердила, что без цветочного венчика в солнечных волосах мадемуазель эффект получится не таким грандиозным. Поскольку теперь у Белль освободилось время для беспокойства, то она начала тревожиться.

– Пора мне спуститься вниз и встречать гостей, – наконец сказала она. – Приколите мне к волосам что-нибудь синего цвета, и хватит.

Но разочарованный вздох у нее тем не менее вырвался. Очень уж ей хотелось сегодня предстать перед одним человеком прекраснейшей из девушек.

Мари уже заметалась по комнате, ища наиболее подходящую замену венку, когда из коридора послышался стук костылей и появилась Лиззи – раскрасневшаяся, запыхавшаяся, с лицом, озаренным горделивой улыбкой.

Она открыла коробку, которую принесла с собой, и все ахнули от восхищения, увидев изготовленный ею замечательный венок. Когда же его бережно водрузили на белокурую головку Белль, та разрумянилась от удовольствия.

– Он гораздо красивее того, который забыли прислать из Парижа, – сказала мама.

– Да, мадам, – подхватила Мари. – Теперь наша мадемуазель – само очарование.

– Я так рада, что вам понравилось! Я работала всю ночь, и под конец мне даже пришлось одолжить пару стебельков у Эстель, чтобы успеть вовремя, – проговорила Лиззи. Вид сияющей Белль освежающе действовал на ее утомленные трудом глаза.

Она наклонилась поправить одну из цветочных гирлянд на платье девушки, и Белль, нагнувшись к ней, прошептала:

– Никаких денег не хватит, чтобы выразить мою благодарность тебе. Скажи, умоляю, чем я могу тебе помочь? Сегодня самый счастливый вечер в моей жизни, так пусть же он станет счастливым для всех.

– Тогда перестань говорить о деньгах, – поцеловала Лиззи руку, помогавшую ей подняться, – а лучше пообещай, что именно я сделаю цветы, которые украсят тебя в день твоей свадьбы.

Лиззи заметила и блестящее кольцо на пальце Белль, и зардевшееся ее лицо, по которому можно было угадать те нежные слова, что услышала она сегодня от одного человека.

– Ну конечно же! – воскликнула Белль. – А твой веночек я сохраню навсегда.

Она старалась говорить весело, хотя на самом деле ее переполняла жалость к Лиззи, которой вряд ли было суждено изготовить цветочную гирлянду на собственную свадьбу.

И Белль сдержала обещание и увезла этот веночек в свой новый прекрасный дом. Вот так из увядших роз расцвела дружба, осветившая жизнь Лиззи; и хотя с годами голубой венок поблек, Белль по-прежнему твердо помнила тот давний урок, когда выучилась она читать по лицам бедняков, чтобы с готовностью откликнуться на их безмолвный призыв: «Не забудь обо мне! Помоги!»

– О мама! Не позволяй им убить его! Он ведь никому ничего плохого не делает, а просто старый и слабый, и некому хорошо к нему относиться, кроме Пози и меня! – задыхаясь и раскрасневшись от тревоги и спешки, ворвался в мамину комнату маленький Нед.

– Убить кого, малыш? Сядь-ка, пожалуйста, и все мне расскажи.

– Я не могу сидеть. Мне нужно скорее снова туда. Иначе вдруг они это сделают, пока меня нет. Я оставил Пози за ним приглядывать, чтобы она вопила погромче, если они появятся! – прокричал Нед, беспокойно топчась в дверях и готовый вот-вот сорваться с места и поспешить на помощь.

– Да в чем именно дело, дитя мое?

– В милом старом коне, который уже неделю ковыляет туда-сюда по нашей дороге. Я увидел, что все наши соседи его прогоняют, и тогда мы с Пози дали ему клевер и погладили его. А сегодня, когда мы играли в поле, увидели, как он стоит возле нашей калитки и смотрит на нас. Я хотел его к нам пустить, но мистер Уайт пришел и прогнал его. И сказал, что надо его убить, потому что у него нет хозяина и он тут для всех одна только помеха. Не позволяй ему, мама, пожалуйста!

– Милый, у нас не получится его взять к себе, как того хромого цыпленка и твою бесхвостую кошку. Он слишком большой, ему нужно много корма, да и где мы его поселим? Сарая-то у нас нет. Пускай мистер Уайт отыщет его хозяина. Возможно, конь может еще пригодиться для легкой работы…

– Нет! Он не пригодится! – перебил ее Нед. – Мистер Уайт сказал, что этот бедняга уже совсем бесполезен. Он говорит, из него теперь разве что клей можно сварить. И хозяина его не найти. Он уехал. А Майора бросил одного. Мистер Уайт знал этого хозяина. Майор прожил у него больше восемнадцати лет и был раньше очень хорошим конем, а теперь его оставили умирать. Так бы и побил этого человека!

– Да, Недди, очень жестокий поступок. Давай-ка подумаем, чем мы можем помочь.

И, отложив свое рукоделие, мама последовала за сыном, который припустился вихрем сообщить Пози, что теперь «все будет хорошо».

Дочурку свою миссис Уэст увидала на каменной стене. Сидя там, она гладила по голове белого коня, который скорей походил на скелет, чем на живое существо. Нед на бегу громко гикнул, и бедное животное поспешно заковыляло через дорогу и укрылось в колючих зарослях ежевики и барбариса, словно пытаясь спастись от мучителей.

– Вот. Он всегда так, как только увидит кого-то поблизости. Натерпелся уж и от мальчишек, и даже от взрослых. Они же его гонять принимаются. Разве это не грустно, мама? – спросил участливо Нед, срывая с отцовского поля пучок клевера, чтобы угостить коня.

Вид бедняги и впрямь вызывал щемящую жалость. По умным его глазам, навостренным чутко ушам и печальному достоинству, с которым он до сих пор, несмотря ни на что, держался, чувствовалось, насколько хороший это когда-то был конь. Долго и верно послужив людям, он теперь хотел получить от них хотя бы немного сострадания.

– Взгляни только, мама, на его ноги. Они у него совершенно опухли. А хребет прямо выпирает. И грива полна репейников, которыми в него мальчишки кидаются. Но видишь? Меня он уже узнает. И перестал бояться, потому что я к нему добр! – И мальчик, похлопав коня по спине, принялся угощать его клевером, который конь благодарно брал из маленькой ручки.

– Мне он позволяет гладить себя по носу, – подхватила Пози. – Он у него такой мягкий, как бархат. И в глаза ему глядеть я совсем не боюсь, потому что они очень ласковые. Как было бы хорошо пустить его на наше поле, чтобы он мог там есть и жить до самой смерти.

И, обхватив маму за шею, Пози так умоляюще на нее посмотрела, что у той язык не повернулся отказать.

– Если вы с папой позволите нам оставить Майора, то я не попрошу уже никаких других подарков на день рождения, – в приступе великодушия заявил Нед, подкупленный, очевидно, тем, что конь доверчиво терся седой головой о его плечо.

– Ты это серьезно, Недди? А я ведь уже собиралась подарить тебе то, о чем ты давно просил. Гляди, поймаю на слове, и получишь ты взамен старого, ни к чему не пригодного коня, – пристально посмотрела на него миссис Уэст, удивленная и одновременно обрадованная его словами.

Нед перевел взгляд на коня, затем снова глянул на маму и заколебался, догадываясь, какой подарок имелся в виду. Наверняка маленькая чудесная зеленого цвета тачка, так приятно скрипевшая и громыхавшая на ходу. Всесторонне однажды ее опробовав в магазине игрушек, он то и дело просил о ней родителей, мечтая, как с удовольствием станет возить на ней самые разнообразные грузы – от сестренки Пози до охапок сена. Может, все-таки выбрать тачку, а не Майора?

Но не успел он так подумать, как Пози вскрикнула, предупреждая о приближении мистера Уайта. Майор, ощутив опасность, сильнее вжался в колючий кустарник, и в тяжком вздохе его послышалось Неду:

– Прощай, дорогой мой друг, и не отказывайся ни от чего ради меня. Я твоих жертв не стою, потому что совсем бесполезен и могу взамен только любить тебя.

Мистер Уайт и вправду был уже совсем близко. Однако никакого вреда принести Майору он не мог, потому что Нед, до того покраснев, что на его щеках даже веснушек стало не видно, положил руку на понурую голову коня и решительно произнес:

– Я выбираю его, мама. И раз он теперь мой, пусть кто-нибудь хоть попробует обойтись с ним плохо!

И впору было залюбоваться душевной щедростью и прямотой, с которыми мальчик из чистого сострадания спас обреченного на гибель Майора. О если бы в людях до взрослых лет сохранялся дар такой безоглядной любви!

Пози захлопала в ладоши, мама с улыбкой кинула полный любви взгляд на сына, а мистер Уайт, перекинув через плечо недоуздок, который принес, чтобы увести Майора на смерть, торопливо проговорил:

– Мне самому-то не по душе губить бедолагу, мэм, но толку от него чуть, а люди жалуются, что он им мешает. Вот и представилось самым лучшим избавить его от напрасных страданий.

– А вы считаете, он страдает? – спросила миссис Уэст. – Если так, жестоко было бы с нашей стороны продлевать его муки.

– Ну, ежели и страдает, то, полагаю, лишь от нехватки еды да заботы. А коль обиходить да накормить, вполне недурно ему будет, – сказал мистер Уайт, прикидывая, годится ли старый конь хоть для какой-нибудь работы.

– Хозяин не должен был так жестоко его бросать, – возмутилась миссис Уэст. – Те, кто пользовался его силой и молодостью, обязаны были позаботиться о нем, когда он постарел.

– Определенно, мэм. Но Миллер очень скупой. И просто уехал, оставив коня на произвол судьбы. А ведь сам мне говорил, что Майор служил ему почти двадцать лет. Ну так что, мэм, как вы намерены с ним обойтись?

– А вот как, – решительно сказала миссис Уэст. – Нэд, открывай калитку и проведи Майора на наше поле. Отныне оно до конца его дней станет ему домом. Такой преданный и хороший работник заслужил себе отдых, и у нас он его получит.

Что-то в мамином голосе заставило глаза сынишки вспыхнуть от радости.

– Ну если вы так решили, мэм… Я-то не против, – бросил, уходя, мистер Уайт, но почему-то большой просторный амбар, которым он так гордился, вдруг перестал казаться ему таким уж красивым. Ему не давала теперь покоя мысль о том, что старого брошенного коня приютил не он, а соседка, у которой вообще никакого амбара не было.

А Майор долго не отваживался зайти на поле. Ведь столько раз его отовсюду прогоняли, не позволяя пастись даже на обочине дороги. Не верилось ему в приглашение поселиться там, где есть для него вдоволь и корма, и уютной тени под яблонями, и вкусной воды из журчавшего посреди сада ручья. И когда наконец преодолел он страх и вошел, дети и миссис Уэст одновременно грустили и забавлялись, наблюдая за тем, как к нему мало-помалу возвращается радость жизни.

Сперва он понюхал воздух. Затем пощипал зеленую траву. Огляделся по сторонам. А потом с кряхтением улегся и попробовал покататься по земле, но сил на это у него не хватило, так что он только лениво пошевеливал хвостом, как бы говоря:

– Все хорошо. Да, я не очень-то крепок, а от радости еще больше ослабел, но мне очень уютно, благослови вас Небо!

– Правда, мама, приятно видеть, что он теперь счастлив и в безопасности? – следила внимательно за конем Пози, пока Нед, опустившись с ним рядом на траву, вынимал репейники из его гривы.

– Конечно приятно. Только не убейте его чрезмерной своей добротой и сами не пострадайте. С ним все-таки не мешает помнить об осторожности, – ответила миссис Уэст и заторопилась домой к своему рукоделию, ощущая себя обладательницей чуть ли не слона, с которым неизвестно теперь что делать.

Когда в тот день позже начался ливень, миссис Уэст обнаружила, что детей по-прежнему нигде не видно, и встревожилась, точно курица-наседка.

– Успокойтесь, мэм, – засмеялась кухарка. – Нед на пастбище держит зонтик над старым конем и вдобавок накинул на него дождевик. Келвин как это увидал, так чуть со смеху не помер.

Мама тоже рассмеялась, но все-таки уточнила:

– А сам-то Нед догадался надеть плащ и резиновые сапоги?

– Да, мэм. Самолично видела: вышел из дома, обряженный для непогоды. Но я бы ни за что не догадалась, куда это он собрался, если бы мне Келвин не рассказал. Пози тоже с ним хотела, да я ее не отпустила, так что теперь она сидит наверху, там, откуда ей видно коня под зонтиком.

И, поднявшись наверх, миссис Уэст действительно застала свою Пози у окна, из которого она с удовлетворением наблюдала за забавнейшей сценой. На поле под яблоней стоял Майор, укутанный старым дождевиком, а рядом топтался Нед, преданно и терпеливо державший над головой коня раскрытый зонт. То-то бы порадовался, увидев такое, известный защитник животных мистер Берг!

Ливень, к счастью, вскоре кончился, и Нед вернулся в дом, уверенный в том, что не сделал ничего смешного. Мама же, сохраняя серьезный вид, предложила построить для Майора сарайчик.

Мальчик воодушевился и вскоре с помощью досок и Келвина осуществил этот план, благодаря чему уголок под яблоней оказался так основательно защищен, что больше во время дождей зонта Майору не требовалось.

С того дня старый Майор не ведал ни горестей, ни забот. Хромой цыпленок Коклтоп и бесхвостый кот Бобтейл с удовольствием приняли его в свою компанию и превратились в верных его друзей. Коклтоп развлекал его довольным кудахтаньем, или клевал возле него зернышки, или принимался сновать вокруг, ловя гусениц. А кот, мурлыкая, терся о ноги коня или полеживал с удовольствием в его сарайчике и ел там заячью мяту, которая так полезна кошачьему организму.

Но больше всех любил Майор двоих детей, которые продолжали так старательно о нем заботиться, что порой могли своим чрезмерным рвением нанести ему вред, не проявляй вовремя старое мудрое животное куда больше здравого смысла, чем они. Было трогательно наблюдать, как навостряет он уши при звуке их голосов, а в усталых его глазах появляется блеск, едва возникают над каменной оградой их круглые рожицы. Слабые его ноги приходили в движение, и он спешил им навстречу.

Соседи, хотя и посмеивались над Недом, тем не менее ценили уроки доброты, которые он всем им давал, и настало время, когда даже мистер Уайт начал выказывать старому Майору свое уважение.

Конь отдыхал на зеленом поле целое лето, однако нетрудно было заметить, что силы его убывают. Слишком уж поздно для него наступили хорошие времена. Миссис Уэст, как могла, готовила детей к неизбежному расставанию с Майором, но когда, по ее мнению, уже явно настал момент помочь ему уйти из жизни, Недди взмолился:

– Мама, единственная болезнь Майора – старость. Он совсем ослабел, но ведь боли его не мучают. Вот и позволим ему умереть самому.

А Майора уже почти не держали ноги, и он почти ослеп…

И вот однажды утром, когда дети принесли ему на завтрак теплую овсяную кашу, обнаружилось, что она ему не нужна. Бездыханный Майор лежал не в сарае, с вечера тепло укутанный Недом, а возле низкой части стены, в том месте, откуда дети перелезали к нему.

Голова животного была вытянута, словно последним его желанием было оказаться поближе к двум детям, чтобы последним вздохом выразить им всю меру своей благодарности. Дети верили, что предсмертный его миг был именно таким, и находили в этом для себя утешение.

Они горько плакали над ним, понимая, однако, что смерть стала для него избавлением. Брат с сестрой постарались как можно красивее укрыть тело коня зелеными ветвями. Затем Нед нежно погладил его, а Пози выстригла прядь из его гривы, чтобы сплести потом траурные кольца.

Келвин сказал, что займется похоронами, и пошел копать могилу в уединенном месте за песчаной отмелью. Нед, однако, воспротивился тому, чтобы мертвого коня просто бросили в яму. Он захотел для него достойных похорон, и добрая мама согласилась на это.

Погребение назначили на четыре часа дня. Скорбящие дети, вооруженные огромными носовыми платками (Нед с черной повязкой на рукаве, а Пози – под траурной вуалью), отправились проводить своего усопшего друга.

Келвин и мистер Уайт явились с волокушей, в которую был запряжен вороной Билл. Жест этот не укрылся от благодарного внимания Неда. Мистер Уайт ведь мог запрячь и гнедую Китти, но понял, что вороной конь годится сегодня куда больше.

Когда траурный кортеж поравнялся с домом, к нему присоединилась миссис Уэст – в черной вуали и исполненная сочувствия, за что дети были ей очень признательны.

Октябрьский лес пестрел красными и желтыми листьями, которые нежно шелестели, пока они шли к вырытой могиле. И Нед сердечно поблагодарил Келвина за выбор такого красивого места: над могилой вздыхала о чем-то сосна, поблизости колыхались поздние астры, а само последнее пристанище Майора было заботливо выстлано стеблями болиголова.

Когда коня уложили на мягкую подстилку, мама велела оставить с ним и старый дождевик, служивший ему попоной, а потом дети принялись насыпать сверху желтые листья, пока не скрылся под ними он весь, кроме кончика милого белого хвоста.

Сверху насыпали землю и обложили холмик зеленым дерном. Затем мужчины, поняв, что скорбящим хочется еще побыть здесь, направились прочь.

– И не надо предлагать мне оплату за Билла и потраченное мной время, – сказал на прощание маме детей мистер Уайт. – Все это сделано мной для Майора по доброй воле.

Миссис Уэст его поблагодарила, а Нед, когда мужчины ушли, предложил спеть псалом.

– Но на похоронах ведь обычно поют что-то про «сестру, кроткую и милую», – засомневалась Пози.

Тогда мама, с трудом удерживаясь от улыбки, предложила лучше спеть «Доброго старого Чарли». И они с чувством спели.

– Теперь, Нед, пора показать нашу эпитапию, – сказала, вытирая глаза, Пози.

– Она имеет в виду эфитафию, – с превосходством старшего поправил Нед, доставая дощечку, на которой его рукою было написано тушью и печатными буквами:

Здесь лежит наш дорогой старый Майор. В своей молодости он был славным конем, но, когда постарел, люди не проявили к нему доброты. Мы очень старались сделать его, как могли, счастливым. Он нас любил. А теперь мы скорбим по нему.

Аминь.

– Так правильно? – спросил он маму, не слишком себе представляя, какой именно полагается быть «эфитафии».

– Так очень хорошо! – ответила миссис Уэст. – Главное, здесь есть то, чего не хватает многим другим эпитафиям. Я имею в виду правду и искренность. Давайте-ка я сплету венок, а ты, Нед, установишь дощечку в изголовье могилы.

И довольный Нед так и сделал, а Пози набрала самых ярких листьев, и мама сплела из них гирлянду и окружила ею дощечку.

Затем они оставили старого Майора спать вечным сном, уверенные, что где-то в раю есть место для душ преданных и храбрых животных, закончивших свой трудный земной путь.

Много детей ходило потом посмотреть на одинокую эту могилу, и никто из них не потревожил на ней и листика. И никто не смеялся над краткой эпитафией, ибо из нее проникали в их души другие слова:

«Блаженны милостивые».

– Очень жалко, что я не смогу поехать, но папа говорит, что не сумеет отправить меня этим летом в Ньюпорт. Ты же знаешь, сколько мы потеряли во время большого пожара. Каждый из нас теперь вынужден от чего-нибудь отказаться, – сообщила Нелли с таким глубоким вздохом, будто жертва ее была неслыханно тяжела.

– Мне тоже жалко. Я ведь так люблю слушать твои рассказы о летних приключениях. Они для меня все равно что самой путешествовать. Эх, было бы путешествие в Ньюпорт чуть подешевле, – вздохнула в свою очередь Китти Фишер, самая близкая подруга Нелли.

– Наверное, папа мог бы позволить мне все же провести там недельку, но на мою одежду пришлось бы так сильно потратиться, что я и заикнуться об этом не смею. В Ньюпорте нужно очень прилично выглядеть, а у меня нет ни одной новой вещицы.

– Уверена, что и старые твои вещицы, как ты их называешь, достаточно хороши для любого места. Вот бы мне иметь такой гардероб! Я была бы совершенно счастлива. – И Китти обвела глазами комнату подруги, где красовались словно бы разложенные напоказ несколько платьев и шляп.

– Ах, дорогая, знала бы ты, как мгновенно модницы замечают прошлогодние туалеты. Ведь все мои знакомые девушки прекрасно помнят, как я была одета тем летом, и я не получу от поездки ни малейшего удовольствия. Нет уж, предпочту провести время здесь или укроюсь в Нью-Гемпшире, у тети Бекки. Там уж точно никто не обращает внимания на одежду. Чем она проще, тем лучше. Хотя скучно там, как в склепе. А я так тоскую по морю.

– Но ведь можно поехать и в какое-то более дешевое место, – задумчиво начала подруга и вдруг продолжила с воодушевлением: – Послушай, мы можем вместе туда отправиться, и ты совсем не почувствуешь себя одиноко. Мэри Нельсон недавно приглашала меня письмом приехать к ней к океану. Это такое милое тихое местечко с пляжем, который будет в полном нашем распоряжении, и с маяком, и со скалами, и с рыбацкими лодками, и с прочими маленькими радостями.

– А за пансион сколько надо платить? – поинтересовалась Нелли.

– Десять в неделю, – ответила Китти. – Включая купальню, лодки и старый экипаж.

– А кто туда отдыхать приезжает?

– Местные учителя. Семьи с детьми. И еще молодые люди, которые разбивают на мысе палаточный лагерь.

– И старая одежда действительно там сгодится?

– Мэри пишет, что ей достаточно платья для лодочных прогулок, а на вечеринках она появляется в белом утреннем. Я решила туда отправиться, когда ты уедешь в Ньюпорт, но теперь предлагаю ехать вместе. Увидишь, как развлекаемся мы, бедные люди, без всяких хлопот и суеты.

– Тогда я еду. Папа вообще-то хотел, чтобы я где-нибудь все-таки отдохнула и, думаю, не сочтет такие затраты чрезмерными. Сегодня же соберусь, а назавтра – в путь.

И на следующий день они действительно отправились в путь, и Мэри встретила их с большой радостью. Марм Уолси, пожилая владелица пансиона, быстро обустроила девушек. Пансион ее оказался уютным, тихим, с просторными комнатами, очень просто обставленный, но днем и ночью полный свежего морского бриза. Он стоял на скале. Лодки швартовались у самых его дверей. Купальни располагались совсем поблизости на ровном пляже. А по ночам в туман и в лунные ночи прямо над мысом весело мигал маяк.

И начались для обеих девушек чудесные дни. Рано утром они окунались в море, покачивались жаркими часами в гамаках на продуваемой бризом террасе, рыбачили с лодок, скакали по скалам или, облюбовав тенистые уголки, проводили время то за чтением, то за рукоделием.

Наряжаться здесь отдыхавшие решительно не желали; и когда Нелли, робея, однажды показалась в изысканном шелковом платье, ей категорически объявили, что вечерние туалеты не допускаются, вслед за чем общим голосованием была принята шуточная резолюция, грозящая всем, кто последует примеру Нелли, штрафом. Мода здесь ограничивалась удобными фланелевыми лодочными костюмами. И можно себе представить, как обрадовалась бы виду розовощеких девушек, движения которых ничто не сковывало, поборница комфортной женской одежды мисс Элизабет Фелпс.

Молодым людям из палаточного лагеря не потребовалось много времени, чтобы обнаружить русалок из бухты, и благодаря цепи случайностей, которые обычно на отдыхе следуют одна за другой, довольно скоро все без особых церемоний перезнакомились. После этого количество развлечений значительно возросло. Юноши устраивали под луной на скалах костры и концерты. Веселые пикники затевались во всех рощицах, всех бухточках, заросших водорослями, и вообще в любых подходящих местах. А дуэньями на таких совместных сборищах выступали матери, которые привезли на отдых стайки своих непослушных детей. И как же удивились эти скромные учительницы, когда поняли, что три подруги – вовсе не городские заносчивые модницы, а девушки, стремящиеся приятно и с пользой провести тут время.

Нелли решительно наслаждалась всем этим, испытывая постоянное удивление, что чувствует себя здесь гораздо лучше, чем в Ньюпорте. Она просто забыла: ведь на курорте ей приходилось переодеваться несколько раз на дню и танцевать по ночам в душных залах. А вся физическая активность сводилась там к езде в экипажах или лодочным прогулкам, причем на веслах всегда сидел кто-то другой.

– Воздух и тишина, что ли, причиной, но я так изменилась, что папа, наверное, меня не узнает, – сказала Нелли по прошествии почти месяца. – Загорела. Руки от гребли окрепли. Наверное, все платья придется потом расставлять.

– Ты запасаешься здесь энергией и здоровьем на целый следующий год. Как бы хотелось мне, чтобы бедные девушки имели возможность каждое лето проводить месяц-другой подобным же образом. Я имею в виду бедняжек, которые теряют здоровье не от вредных привычек и увеселений, а от трудной работы, – сказала Мэри, зная не понаслышке об изнуряющем каждодневном труде. Ей самой много лет пришлось быть гувернанткой, да к тому же еще ухаживать за больной матерью и заботиться о младших братьях и сестрах.

– Ой, но здесь ведь у вас так дешево. Любой, по-моему, может это себе позволить, – ответила Нелли, гордясь, что выбрала столь экономный отдых.

– Тебе это, может, и дешево, но множеству бедных девушек, которые зарабатывают три-четыре доллара в неделю, только мечтать о таком остается. И я часто задумываюсь, неужели богатым людям не было бы приятно подарить им здоровье и радость за цену, которая наверняка для них совсем незначительна?

– Будь у папы материальное положение как до пожара, я бы, пожалуй, хотела заняться чем-то таким, и у меня бы, наверное, получилось, – спохватилась вдруг Нелли, что за все семнадцать лет собственной беззаботной жизни у нее даже мысли не возникало о людях, которым нужна ее помощь.

– Девочки, у меня возник план, и вы немедленно должны дать мне совет! – выкрикнула влетевшая в комнату веселая Китти, даже не замечая, что шляпка у нее съехала на макушку.

– Рассказывай, что ты придумала! – отозвалась на все готовая Нелли.

– Ну вы же знаете: мальчики наши через два дня уезжают, а нам так было хорошо с ними, что хочется проводить их как-то по-особому. Давайте устроим прощальный праздник. Пусть поймут, насколько мы им благодарны.

– Конечно, давайте! Вот только что это будет за праздник?

– Пикники уже были, песни мы в нашей гостиной пели, танцевали тоже много. И на лодках плавали. Теперь надо что-то новенькое.

– Маскарад! – воскликнула Нелли. – Переодеваться – это так весело. – Ей захотелось продемонстрировать хоть часть своих нарядов, которые все это время бесполезно висели в шкафу.

– Устроим все в старом сарае. Сена в нем нет. Если его как следует осветить, лучше и не придумаешь, – пришла от идеи подруги в восторг Китти.

– А как быть с ужином? – спросила благоразумная Мэри, вспомнившая о волчьем аппетите их двенадцати крепких друзей, которому сильно способствовали морской воздух и подвижная жизнь.

– Оплату еды беру на себя, – вызвалась Нелли, мечтавшая, чтобы все прошло как нельзя лучше. – Я так сэкономила на поездке сюда, что уж двадцать-то долларов могу потратить.

– Да она обойдется нам вполовину дешевле, – возразила Мэри. – Зачем шиковать? Пирог закажем Марм Уолси, лимонад сами сделаем. Выйдет недорого, а мальчики станут уплетать это с таким же удовольствием, как изысканные деликатесы.

– Ну уж нет. Я дома множество раз заказывала ужины, и мне прекрасно известно, что нужно делать, – возразила Нелли. – Завтра первым же пароходом отправлюсь в город и постараюсь скорее вернуться, чтобы помочь с костюмами и украшением сарая. Попросим для этого у Марм простыни, нарвем цветов и зеленых веток. Выйдет прекрасно и празднично. А я привезу еще цветные свечи и возьму дома для маскарада старые платья. Может, хотите мне еще что-нибудь поручить?

Тут она умолкла, переводя дух, а остальные принялись обсуждать, кто в кого нарядится. До соседок по пансиону тоже донесли весть о том, что́ готовится, и вскоре все заведение Марм Уолси охватил предмаскарадный ажиотаж. Мальчикам срочно отправили приглашения, и от них с завидной быстротой последовали написанные на бересте ответы.

Палаточный лагерь, разумеется, согласился участвовать в веселье, и вскоре некоторые его обитатели уже разыскивали в городке рыбацкие одеяния и красную фланель, а из палаток слышался хохот тех, кто сооружал себе бороды из конского волоса, индейские ожерелья из ракушек или доспехи римских воинов из чего придется.

На следующее утро Нелли, которой дано было множество всяческих поручений, уехала. Остальные девочки занялись украшением сарая и переделкой одежды, а добродушная Марм, растопив печь, принялась за пирог, отчего воздух вокруг пансиона заблагоухал, как на Острове пряностей[94].

Пароход к четырем часам пополудни вернулся, но приезд Нелли прошел для ее подруг незамеченным, так как они срезали в роще ветви болиголова. Только уже прибежав обратно, Мэри и Китти встретились с ней. Нелли стояла посреди большой комнаты перед кусками старой парчи, и вид у нее при этом был настолько странный, что обе подруги хором осведомились:

– В чем дело? Что-то не так?

– Боюсь, да. То есть вы наверняка решите, что дело серьезное, когда я скажу вам, что не заказала еды для ужина, не купила красивых свечей и цветов и потратила только два доллара, – озабоченным и в то же время довольным голосом ответила Нелли.

– Кошелек потеряла? – уставилась на нее Китти.

– Нет.

– Хватило мудрости понапрасну не тратиться? – высказала свою догадку Мэри.

– Тоже нет. Я привезла вам то, о чем вы не просили, и, возможно, расстрою вас, но я ничего не могла с собой поделать. Взгляните! Разве это не лучше всех конфет и нарядов?

Нелли указывала на камень за окном, на котором удивленные подруги увидели незнакомую девушку, которая, судя по бледному и усталому ее лицу, села передохнуть, с восторгом взирая на море.

– Кто это? – прошептала Мэри.

– Моя портниха, – начала объяснять Нелли. – Я зашла к ней переделать платье, но во время примерки мне бросилось в глаза, до чего она бледная и усталая. У меня сердце сжалось от жалости. А я ведь еще вдобавок рассказывала ей, как мы тут отдыхаем и развлекаемся. И тут она, задыхаясь, словно от недостатка воздуха, говорит: «О, мисс Нелли, должно быть, большое вы там, на море, получаете удовольствие, и я очень рада за вас. Выглядите отменно». Ну и мне, Мэри, мигом пришло на память, о чем мы с тобой недавно говорили, деньги начали жечь мне карман, и я спросила: «А ты не против поехать со мной на недельку, Джейн? Отдохнешь там и сил наберешься».

Девочки, предложи я ей отправиться на небеса или в какое-нибудь другое необычайное место, она и то не выглядела бы более восхищенной, счастливой и растроганной.

«О мисс, – ответила она мне, – вы очень добры, но я не могу оставить работу. Да и это слишком хорошо, чтобы на самом деле сбылось».

Но я и слышать не пожелала никаких ее отговорок. И, видя, как она жаждет поехать, сказала, что нам надо помочь тут с платьями. Мол, я беру ее сюда именно поэтому.

Тогда она застеснялась, что ей надеть нечего, и я с радостью ответила, что здесь никто не наряжается. А когда она поняла, что ее одежда вполне подойдет, то я заставила ее надеть капор и увезла с собой. И вот она уже впервые в жизни наслаждается видом на море, и свежим воздухом, и солнечным светом.

– Нелли, ты ангел! – обхватила ее за шею Китти.

– Вот уж не думала, что мои слова до того на тебя подействуют, – прошептала со слезами на глазах Мэри. – Вы только поглядите, как счастлива эта девушка. Сотней вкуснейших ужинов можно пожертвовать в обмен на такую картину. Ничто бы не вызвало к тебе большей моей любви и уважения, Нелли!

И обе подруги принялись целовать ее и хвалить, а Нелли то смеялась, то всхлипывала и наконец весело проговорила:

– Словом, меню у нас будет на ужин такое: пироги, лимонад и хорошее настроение. Подарками пусть послужат цветы. Лунный свет поможет праздничнее гореть простым сальным свечам. А нашими нарядами завтра займется Джейн, и все мы будем великолепны.

Три лица склонились над парчой, три язычка начали увлеченно обсуждать оборки и шлейфы, а три пары дружелюбных глаз то и дело смотрели в сторону скал на худенькую девушку, и это доставляло подругам гораздо большее удовольствие, чем любой из задуманных маскарадных костюмов.

До чего же хорошо у них прошел следующий день! Ловкие пальцы Джейн творили настоящие чудеса, а благодарность порождала у нее идеи очень интересных и необычных фасонов. В пансионе девушки представили ее как свою подругу. Нелли тактично предложила ей воспользоваться своим гардеробом, и Джейн прекрасно влилась в их компанию, наслаждаясь вместе с остальными каждой драгоценной минутой отдыха.

Сарай был украшен на славу. Стены его задрапировали парусиной и простынями, поверх повесили взятые с лодок вымпелы и флаги, да еще добавили к этому зеленые ветки и огромные алые пионы. Ярко горели свечи и фонари, а распахнутые настежь двери впускали внутрь потоки свежего воздуха, лунный свет и шум морских волн. Множество людей пришло «поглазеть» на маскарад, и смуглые рыбаки веселым смехом встречали появление каждой забавной фигуры.

Дети сидели на балках. Женщины в ситцевых платьях облюбовали стойла. Младенцы спокойно дремали в яслях, и даже одна робкая корова наблюдала за происходящим изумленными большими глазами.

Перед зрителями один за другим возникали индейский вождь Поухатан, святой Георгий, брат Джонатан[95], капитан Каттл[96], Джузеппе Гарибальди. Эти и все прочие благородные личности явились из палаточного лагеря, чтобы встретиться с Пастушкой в великолепном платье, строгой Квакершей, бессмертными диккенсовскими Долли Варден и Сарой Гэмп[97] и другими восхитительными дамами, которые оказали им самый радушный прием.

Счастливейшие часы общения в донельзя естественной и уютной атмосфере. Простор и прохлада открытого морскому бризу сарая. Непосредственность и участников представления, и зрителей. Или, как метко выразился капитан Кид[98], обращаясь к Мэри Нельсон: «Ну вот, отдыхаем по-людски». (Мэри, изображавшая Прессу, нацепила на себя сколотые вместе газеты и шляпу с сооружениями в виде телеграфного аппарата, проводов и столбов.)

Пироги, фрукты и лимонад – вот и все угощение, что было разложено перед сараем на широком камне. Но никто не роптал, потому что молодость, счастливые сердца и лунный свет придали ему особую магию.

– В жизни так хорошо время не проводили, – был вынесен дружный вердикт, когда в одиннадцать часов вечеринка подошла к концу и благодарные обитатели палаточного лагеря удалились, чтобы довольно скоро исполнить под окнами пансиона очаровательную серенаду.

– Славное завершение, – выдохнула совершенно счастливая Нелли, прислушиваясь к стройному хору, певшему «Хуаниту», которая всем здесь полюбилась.

– Все это – как прекрасный сон, – вздохнула Джейн, которая вместе с другими милыми белыми призраками подглядывала сквозь жалюзи и от души наслаждалась всем происходящим.

Китти бросила в окно цветы, и юноши моментально засунули по цветку в петлицы. Вверх взметнулись матросские шапочки. И еще долго слышалось, затихая средь скал и шума морского прилива:

А дальше потянулась тихая неделя. Девочки учили Джейн плавать и грести. Разъезжали с ней вместе по окрестностям в старом экипаже. И старались вовсю, чтобы она как можно лучше проводила время.

Она так блаженствовала и состояние здоровья ее настолько улучшилось, что Нелли уже собиралась просить у отца денег, которые позволили бы Джейн остаться у моря подольше, но несколько дам из пансиона догадались, каким образом бедная портниха попала сюда, и, скинувшись, передали Нелли для нее некую сумму с условием, что их имена останутся в тайне.

И когда Нелли настал момент уезжать, она с удовольствием вручила конвертик с деньгами Джейн, объяснив, что их хватит ей еще на несколько недель отдыха.

У бедняжки пропал дар речи. Но слов благодарности и не требовалось. Их с лихвой восполнило выражение счастья на ее лице, когда прощалась она с девушками на аллее среди цветущих роз.

– Ну как, не жалеешь о Ньюпорте? – спросила Китти, сидя в огромном грохочущем омнибусе, увозившем их прочь.

– Ничуточки, – пылко проговорила Нелли. – Изумительный вышел отдых. Я и на следующее лето собираюсь сюда приехать. И обязательно привезу с собой еще одну Джейн. Это придает отдыху особенный смысл, – добавила она, завязывая под подбородком ленты своей прошлогодней шляпы.

– Старая одежда, здоровые развлечения и возможность кого-то облагодетельствовать – вот и все, что требуется для волшебного счастливого отдыха, – сказала Мэри.

– Ты забыла про добрых друзей, – поцеловала ее Нелли.

– Мама мне хочется поиграть. Давай вместе придумаем что-нибудь новое и интересное, – попросил Берти.

Лежа на спине и по очереди выворачивая ноги, он пытался разглядеть подошвы своих ботинок.

– Нет, дорогой. Мне нужно дописать письма. Иначе они вовремя не уйдут, и папа рассердится.

– Тогда мне хотелось бы, чтобы кто-нибудь еще поиграл со мной. Такой маленький и веселый, с кем мы бы могли все время вместе смеяться и веселиться.

Берти вытянул ноги и застыл, всем своим видом показывая, насколько необходим ему товарищ по играм.

– Чирик-чирик! – раздался поблизости бойкий тоненький голосок, и мальчик начал оглядываться, пытаясь увидеть, кто это.

Форточка, проделанная для вентиляции комнаты в высоком французском окне, которое вело на балкон, оказалась открыта, и на раме ее сидел воробей.

– Чирик-чирик! – вновь звонко произнес он, заглядывая в комнату и словно бы говоря мальчику: «Ну, вот тебе и друг! Готов поиграть с тобой!»

– Ой, мама, ты посмотри, какой умный, – прошептал Берти. – Он хочет зайти. Только не двигайся. Может, тогда он спрыгнет, чтобы съесть крошки, которые на столе остались, после того как я пообедал. Это ведь Наглый Чирик. Точно он, я узнал его по всего двум перьям в хвосте. А еще, видишь? Он такой толстенький. И глаза у него очень ярко блестят.

Дело в том, что жил Берти на площади, где устроило для себя дома множество английских воробьев, и добрый мальчик всю зиму старался их подкормить. День за днем он рассыпал по балкону крошки для маленьких своих соседей, и они, прилетая, часть их благодарно склевывали прямо на месте, а самые крупные уносили домой про запас. Дружба их с Берти завязывалась постепенно. Когда же птицы у него на балконе совсем пообвыклись, прохожие получили возможность время от времени наблюдать весьма трогательную сцену. Они видели хрупкого мальчика, которого окружали его пернатые друзья. Иные из них сидели у него на плечах, иные мельтешили у ног. Кто посмелее, забирался прямо в корзинку с крошками, а более робкие хватали только то, что до них долетело.

Берти все больше привязывался к своим птицам; некоторым он даже дал имена, а самым главным его любимцем стал Наглый Чирик – воробей любопытный, неугомонный и до того энергичный, будто он стремился не упустить ничего из творящегося в окружающем мире. Он дрался с отвагой бойцового петуха, когда его задирали, но всегда защищал слабых и робких своих собратьев и к тому же заботился о старом отце, не забывая носить ему самые лучшие крошки. У папы Чирика, видите ли, болело из-за ревматизма крыло, и потому он редко покидал свой коричневый домик, прилепившийся, наподобие осиного гнезда, к одному из деревьев.

Чирик давно уже подумывал о том, чтобы навестить мальчика, но ему не хватало смелости. И вот наконец сегодня он, почирикав, повертев шелковистой своей головкой и обозрев блестящим черным глазком пространство комнаты, спрыгнул, к восторгу Берти, на стол.

Мама, замерев, позволяла себе лишь улыбаться, а счастливый Берти едва смел моргать, наблюдая за проделками маленького гостя. Наглый Чирик явно вознамерился как можно лучше провести время, разглядев, попробовав и изучив все в этом незнакомом мире и всем здесь насладившись. Он прошествовал по столу, съел кусочек пирожного, поклевал яблоко, с удовольствием напился из серебряной чашки Берти, а затем, тщательно вытерев клюв, полюбовался книгами, заглянул в чернильницу, испачкал хвост в горшочке с клеем, поинтересовался содержимым маминой корзинки для рукоделия и понюхал цветы. Потом Чирик слетел на ковер и побродил взад-вперед, забавно переваливая на тонких ножках пухлое свое тельце и горделиво склонив набок головку. Берти не смог удержаться от хохота, и воробей резко взмыл на верхушку стенных часов и там расчирикался, словно вторя смеху мальчика.

– Мне бы хотелось оставить его у себя хоть на несколько дней. Он ведь такой веселый. Можно я посажу его в клетку Дикки, мама? Буду его кормить и хорошо о нем заботиться.

– Если ты так поступишь, он больше никогда не станет тебе доверять, – ответила мама.

– Но я ведь сперва ему объясню, что это только на время, пока мы с ним здесь играем, и он, конечно, поймет.

– Все равно сидеть в клетке ему не понравится. Думаю, ты получишь гораздо больше удовольствия от игр с ним, если он станет навещать тебя по собственной воле. Он обезумеет, если ты запрешь его. Пусть лучше сам заходит доверчиво в открытую форточку. Видишь, сейчас он уже устал. Ему здесь слишком жарко. Помоги ему выйти.

– Хорошо, – внял маминым доводам Берти. – Но сначала я его чуть-чуть потискаю.

Желая повеселить толстенького своего приятеля, мальчик попытался схватить его. Тот метнулся к окну в поисках форточки, но только ударился о стекло, и голова у него от этого так закружилась, что он упал на пол. Тут мальчику удалось наконец бережно взять воробья в руки. Наглый Чирик, конечно же, начал клеваться, но Берти успел-таки немного «потискать» мягкое тельце. А потом он отпустил птичку, и Чирик, усевшись на парапете балкона, расчирикался до того громко, что множество воробьев прилетело к нему выяснять, в чем дело.

– Эх, если бы я еще понимал их язык. Он ведь сейчас, наверное, рассказывает им о своем к нам визите. А они его окружили и задают вопросы. Мама, ты знаешь французский язык и немецкий. Может, ты и по-птичьи понимаешь? – с надеждой спросил Берти, так долго уже простоявший, прижав нос к стеклу, что он сделался у него холоднее сосульки.

– Нет, дорогой, к сожалению, не понимаю.

– А я думал, мамы все знают, – остался очень разочарован ее ответом Берти.

– Хорошо бы! – вздохнула мама. – Хотя бы ради того, чтобы кое-какие детские вопросы не ставили нас в тупик.

Они с мужем действительно частенько впадали в растерянность от вопросов, которые задавал им обладавший пытливым умом Берти.

– Наверное, у тебя нет времени выучить птичий язык? – спросил мальчик.

– Да, абсолютно нет, – подтвердила мама. – Зато у тебя оно есть. Вот и займись этим поскорее, а мне позволь вернуться к своим делам.

– Но я не знаю, с чего начать, – растерялся Берти.

– Тут тебе следует посоветоваться с кем-нибудь помудрее меня.

И мама снова принялась быстро писать.

Берти с минуту подумал, а затем, произнеся решительно: «Я уже знаю, что делать», натянул пальто и кепку и отправился на балкон.

«Пошел консультироваться с Чириком», – осталась очень довольна мама. Сын наконец чем-то занялся и больше не отвлекает ее от дел. Но у Берти был совершенно другой план, и пошел он не к Чирику, а к окну соседней квартиры. Оно выходило на тот же самый балкон и было отделено от окна мальчика лишь низкой перегородкой. Берти и прежде часто перелезал через нее и мог наблюдать сквозь полуопущенные занавески седовласого джентльмена, всегда погруженного в свои книги и не замечавшего присутствия за окном маленького соседа.

Берти знал из разговоров взрослых, что старый этот профессор Парпатарджес Паттерсон славится необычайной своей ученостью и может читать на целых семи языках. Вот мальчик и решил узнать, не понимает ли профессор еще и по-птичьи.

Мальчик постучал в стекло. Мистер П., в толстых очках, читал какую-то мудрую книгу и даже не пошевелился. Тогда решительный посетитель толкнул дверь. Она отворилась. И мальчик, войдя, встал рядом с профессором. Тот, однако, и после этого продолжал спокойно себе читать… пока наконец ручка в синей варежке не легла прямо посередине страниц «Республики» Платона. Профессор вздрогнул и уставился на варежку с таким замешательством, что Берти не смог сдержать смех.

Веселые звонкие звуки вернули профессора из Древней Греции в окружающий мир. Он откинулся на спинку кресла и, моргая, как разбуженная сова, посмотрел на визитера.

– Прошу прощения, сэр. Я постучал, но вы не ответили, поэтому я вошел, – сняв почтительно с головы кепку и очаровательно улыбнувшись, объяснил мальчик.

– И что же ты хочешь? – серьезно, но не то чтобы неприветливо осведомился у него мистер П.

– Я хотел узнать, не посоветуете ли вы мне, как именно надо взяться за изучение птичьего языка.

– Что-о? – Ошеломленный джентльмен все больше походил на сову.

– Может, я лучше сяду и все объясню вам как следует? – Берти полагал свою проблему чересчур важной, чтобы обсуждать ее стоя.

– Садись, мальчик. – Рука профессора неуверенным жестом обвела пространство комнаты, словно хозяину не слишком хорошо помнилось, наличествует ли в ней какая-либо еще пригодная для сидения мебель, кроме его собственного кресла. Очень старого кресла. Обивка его во многих местах протерлась и была усеяна чернильными пятнами.

Поскольку на всех стульях были навалены книги и бумаги, Берти с величайшим спокойствием уселся на толстенный словарь и, уперев локти в колени, приступил к объяснениям:

– Моя мама говорит, что вы очень мудрый и умеете читать на семи языках. Вот я к вам и пришел. Научите меня, пожалуйста, языку Чирика.

– А Чирик – это кто? Птица или мальчик? – недоумевая, спросил профессор у Берти, который, по наивности, явно считал свою просьбу очень легкой.

Берти в ответ разразился пылким рассказом о дружбе своей с воробьями. От волнения он то и дело подпрыгивал на словаре, а желание все хорошенько растолковать заставило его раскраснеться.

Профессор слушал, и в сердце его возрождались чувства, множество лет как уже совсем позабытые, словно нежданно представший перед ним мальчик сумел отворить давно запертую наглухо дверь. И к тому времени, как Берти умолк, запыхавшись, профессор уже улыбался, а взгляд его за стеклами очков был полон участия.

– Ну, теперь мне вроде все ясно, – сказал он с задумчивым видом. – Только, боюсь, я забыл уже все, что знал прежде о птицах. Да и о детях тоже, – добавил он с сожалением.

– А вы не могли бы вспомнить, если очень бы постарались, сэр?

– Вряд ли мне это удастся.

У Берти вырвался разочарованный вздох. «Должно быть, вы очень ленивы, если до седых волос прожили среди стольких книг и не потрудились узнать такой простой вещи», – говорил его взгляд.

Мистер П. понял мысли ребенка и, устыдясь собственного невежества, поднялся из кресла и принялся ходить по комнате в поисках нужной книги. Внимательно оглядев полки, он наконец отыскал большой том и принес его Берти, с унылым видом восседавшему на словаре.

– Возможно, вот это нам поможет. Здесь много историй о птицах, и все они правдивы.

Берти, взяв книгу и раскрыв ее у себя на коленях, сразу восторженно охнул и погрузился в мир ярких картинок. Профессор, вернувшись в кресло, наблюдал за своим юным гостем с таким же интересом, с каким тот наблюдал за Чириком, и картина представлялась старому ученому с каждой минутой все более захватывающей. На светлую голову Берти падали солнечные лучи, пушистые бровки хмурились, а розовые губы то и дело поджимались от объединенных усилий тела и разума, так как книга была не только интересной, но и тяжелой.

Взгляд мальчика скользил по страницам. Время от времени он, найдя изображение знакомой птицы, разражался радостным смехом либо довольно кивал или даже притоптывал при виде какой-нибудь неизвестной ему прежде красавицы. Чуть погодя у него затекли колени. Он хотел положить ногу на ногу, но, не удержав книгу, с грохотом уронил ее на пол. Это его испугало, и он с тревогой посмотрел на мистера П. Тот, однако, вовсе не обратил внимания на шум, настолько его поглотили свои наблюдения.

Потому что, пока Берти пристально изучал птиц, нарисованных художником Одюбоном, профессор столь же старательно пытался вспомнить черты, характерные для пернатого под названием «маленький мальчик», и, всплывая мало-помалу из глубин его памяти, воспоминания оживляли морщины и складки старческого лица улыбкой, которая становилась все явственней и наконец тронула его губы. Именно в тот момент мальчик, подняв на него взгляд, перестал совершенно тревожиться из-за упавшей книги.

– Положи ее лучше на стол. Так тебе будет удобнее. – И профессор, встав с кресла, поманил Берти испачканным чернилами пальцем.

Мальчик послушно уселся с книгой за стол и опять погрузился в картинки, а мистер П., облокотясь о высокую стопку рукописей на одном из стульев, молча наблюдал за своим сосредоточенным гостем.

– Теперь расскажите, пожалуйста, мне о них все-все, – попросил Берти.

И профессор Парпартарджес Паттерсон начал ему пересказывать историю за историей из замечательной этой книги, а мальчик слушал до тех пор, пока не раздался вдруг громкий звон колокольчика, заставивший его спрыгнуть с кресла.

– Я сейчас, к сожалению, нужен маме, – объяснил он, – но скоро опять приду. Надеюсь, если мы с вами станем усердно заниматься, то научимся птичьему языку.

Мистер П. покачал было с сомнением головой, но Берти, не собираясь сдаваться, изрек бодрым тоном:

– Мама моя говорит, что учиться никогда не поздно, а папа считает, что латынь облегчает людям освоение других языков. Я вижу у вас здесь много книг на латыни. Значит, вы их читаете. И раз так, то уверен: если вы послушаете моих воробьев, когда я их кормлю, вам обязательно станут понятны какие-нибудь слова из их разговоров.

– Ладно, я попытаюсь, – рассмеялся профессор, – и непременно дам тебе знать, как пойдут дела.

Впрочем, он, конечно, не слишком-то верил в свой успех.

– Я очень обязан вам, сэр, и с радостью оплачу ваши хлопоты. У меня есть в копилке два доллара. Я вскрою ее и достану их, если вы посчитаете эту сумму достаточной, – пообещал Берти, зная из разговоров взрослых, что мистер Парпартарджес Паттерсон небогат.

– Нет, мальчик, деньги мне не нужны. Лишь бы мои старания оказались не напрасны, – ответил растроганный профессор.

– Я очень хорошо провел у вас время, сэр. До свидания, – отвесив почтительнейший из своих поклонов, протянул ему руку Берти.

Видимо, в синей варежке, а вернее, в ручке, которую она согревала, крылось какое-то волшебство, потому что профессор, пожимая ее, произнес дрогнувшим голосом:

– Ты можешь заплатить мне своей дружбой, если в душе твоей найдется ее для меня хоть кроха.

– О, ее у меня большие запасы, – улыбнулся Берти. – А дружить с вами так интересно!

Он ушел, а старик еще долго не мог оторвать взгляд от толстого тома, на котором совсем недавно сидел его ясноглазый гость. Ибо после его визита в кабинете, полном покрытых пылью книг и бумаг, стало будто бы чуть светлее.

Мама была права. Чирик, оценив правильное к себе отношение во время первого своего визита, наведался снова, попировал сахаром, фруктами и пирожными, беспрепятственно удалился и, окончательно покоренный, стал появляться уже как друг семьи – из таких, что приходят с регулярностью почтальона.

Теперь он прекрасно знал, где находится форточка. Когда она оказывалась закрыта, Чирик смело стучался в нее, стремительно впархивал, как только ему открывали, осведомлялся веселым щебетом, как дела, и самым дружелюбным образом вилял обтрепанным своим хвостиком. Погода не играла для него никакой роли. Метельными и дождливыми днями он даже охотнее наносил визиты. Водонепроницаемому его оперению защита от дождя не требовалась, и он, вполне бодрый, влетал внутрь то в снегу, то в каплях воды.

Неизвестно, что делал бы Берти без маленького своего друга. Зима стояла суровая, гулять по такому холоду он долго не мог, другие дети учились в школе, мамина изобретательность по части игр часто иссякала, а игрушки надоедали. Но тут из форточки появлялся Наглый Чирик, который никогда ему не надоедал. Игры вместе они затевали великолепные. Тем более что на ласковое обращение мальчика воробей отвечал полным доверием.

Не было на свете более компанейского и веселого воробья. После обеда с Берти, во время которого они пили из одной чашки, ели одно и то же яблоко и отщипывали по кусочку от одного и того же пирожного, Чирик оказывался совершенно готов к игре. Особенно нравились им обоим прятки. Чирик затаивался где-нибудь в уголке, а Берти пускался на его поиски, прислушиваясь к негромкому щебетанью. Когда же воробей наконец находился, то вырывался он из своего укрытия с шумом и громким чириканьем.

Когда для Берти наставала пора делать уроки, Чирик то садился ему на плечо, то прыгал по раскрытым учебникам или тетрадям, наклонив головку так, будто читал, то с любопытством заглядывал в чернильницу, то, словно подражая учителю, готовому выслушать урок, устраивался среди цветов, которые стояли посередине стола. Порой Берти, устав от занятий или игр, засыпал, а Чирик, покружив над ним в воздухе, садился на его подушку и терпеливо ждал пробуждения друга.

– Ну ровно ангел охраняет во сне нашу деточку, – умилялась старая няня.

Профессор Парпатарджес Паттерсон тем временем очень старался понять язык птиц – и ему это удалось. Через несколько дней после своего визита Берти увидел, как в его форточку под покровом сумерек весело, словно Чирик, влетело письмо. Написанное на бумаге цвета яйца малиновки, оно имело заглавие «Жизнь и приключения Наглого Чирика, эсквайра».

Мама, взглянув на него, начала смеяться, а Берти при виде нарисованного яйца, из которого проворно выбиралась наружу крошечная птичка без единого перышка, завопил от восторга. Текст письма был тоже очень смешной, и, пока мама читала вслух о мыслях и чувствах Чирика, впервые увидевшего мир, Берти катался от хохота по полу и дрыгал ногами.

Мистер П. припомнил множество подробностей собственного детства, и потому рисунок у него вышел таким хорошим, а текст первой главы – очень веселым. Мама бережно убрала эту главу книги про Наглого Чирика в папку и потом показывала ее друзьям, а те удивлялись – ведь никто не ожидал, что старому профессору свойственно столь ярко выраженное чувство юмора.

Берти сразу же захотел побежать к профессору с благодарностью, но мама уговорила его дождаться утра и куда изящней ответить на шутку.

И мистер П., подняв утром штору, обнаружил на окне своего кабинета букет цветов и открыточку с надписью: «От восхищенного и благодарного Берти Нортона».

Большее удовольствие старику вряд ли можно было доставить. Весь день его комнату наполнял сладкий запах роз, воскрешая в памяти образ маленькой дочери, которая часто клала ему на стол цветы, вслед за чем принималась кружиться в танце, сама прекрасная, как цветущая роза. Но много лет стол профессора заполняли лишь книги, с которыми он работал, черпая в напряженных своих трудах если не радость, то хотя бы забвение. И никому не ведомо уже было ныне, что, кроме мудрой головы, человек этот обладает чутким сердцем. И маленькая ручка не ложилась ласково на его руку, пока не явился к нему мальчик в голубых варежках и не вырвал его из печального одиночества.

Берти вскоре опять его навестил, и новое его появление было мигом замечено обрадованным профессором. На толстом словаре уже лежала мягкая подушка, и раскрыта была книга про птиц, и мистер П. следил заботливым взглядом из-за очков, как гость его устраивается поуютнее.

После второго визита их дружба невероятно окрепла. Для профессора мальчик стал тем же, чем для мальчика Чирик, – веселым и полным очаровательной непосредственности гостем, чья энергия скрашивала ему унылые в прошлом дни, а доверчивая любовь согревала сердце. Старый затворник и не подозревал, что жизнь способна еще подарить ему столько радости.

Как же хорошо проводили они вместе время! Не умолкая рассказывали друг другу истории. Смеялись над незатейливыми шутками. Строили грандиозные планы на лето. Кормили вместе воробьев, которые скоро вполне освоились и в кабинете профессора. Книга о Наглом Чирике росла. К ней добавлялись глава за главой и до того великолепные рисунки, что Берти и его мама умирали со смеху.

Старый ученый так изменился, что соседи, не понимая причины, очень удивлялись. Из некогда тихой комнаты теперь слышались топот ног, веселый детский голос и грохот, как будто рушились стопки книг. Больше того, грохот этот сопровождался заразительным смехом, причем не только детским, но и взрослым. Попрактиковавшись, мистер П. тоже научился весело смеяться.

Дородная миссис Баунсер, хозяйка дома, однажды поднялась наверх посмотреть, что там происходит, и едва смогла поверить увиденному.

Посередине комнаты высился домик, сооруженный из драгоценных книг, до которых горничной раньше не разрешалось и пальцем дотронуться. Внутри домика сидел Берти, читавший вслух басни Эзопа. А стол, обычно заваленный фолиантами на латыни, греческом и иврите и всяческими научными трактатами, усеивали яркие рисунки. Мистер П. – с водруженными на макушку очками, закатанными до локтя рукавами рубашки и обвязанный полотенцем – деловито вклеивал лучшие из них в красивый альбом в сафьяновом переплете с двумя металлическими застежками. На лице профессора играла улыбка. Его явно радовало, что нарисованные золотистые иволги и парящие жаворонки оживляют собой это хранилище мертвых давно языков.

«Ну надо же!» – воскликнула мысленно миссис Баунсер, а затем уже вслух спросила:

– Вам что-нибудь нужно, сэр?

– Нет-нет, спасибо, мэм. Если только у вас не отыщется парочка яблок, хороших, больших и желательно красных. – Мистер П. ответил с такой детской непосредственностью, что миссис Баунсер рассмеялась.

– И еще свеженького печенья мальчонке, да? – предложила она.

– Совсем было бы хорошо, мэм. Спасибо. Мы тут уже, видно, не меньше часа работаем и оголодали, как медведи, да Берти?

– Я люблю печенье, – откликнулся юный студент, кивая и улыбаясь из-за книжных стен.

«Господи, да что же это сталось с профессором?» – недоумевала миссис Баунсер, видя, как мистер П. машет ей кисточкой, перепачканной клеем, а Берти шлет ей воздушный поцелуй.

Соседи тоже изумлялись, наблюдая, как эти двое вместе гуляют, что в хорошую погоду случалось частенько. Пять старых леди, хотя и из разных квартир, но одинаково изо дня в день проводивших время у своих окон, наблюдая за тем, что делается на улице, отказались поверить собственным очкам, когда профессор однажды появился там вместе со светловолосым мальчиком, которого он вел за руку. Когда же мистер П. решил прокатить Берти по площади на санках, эти пять леди в полном потрясении воздели все свои десять старческих рук. А уж когда они увидели, что профессор и мальчик играют в снежки, то их изумление возросло до небес.

Маму Берти искренне радовало происходящее. От своего врача она знала о давней трагедии мистера П., потерявшего горячо любимых жену и дочь, очень ему сочувствовала, и ей было приятно видеть, как маленький ее сын, вернув старику радость жизни, сам обрел в нем верного друга.

Чирик тоже принял нового друга-мальчика и совершенно по-свойски влетал к нему в кабинет, делясь своими взглядами на образование. Отношения их с мистером П. отличались взаимной любезностью и приязнью, но иные вольности, дозволенные Берти, профессору воробей не позволял. Облетев кабинет, он садился на гипсовую голову Гомера и оттуда чинно наблюдал за играми этих двух мальчишек. Мистеру П. визиты Чика невероятно льстили, а кроме того, он черпал из них новый материал для книги, ему посвященной, которая обрастала такими интересными подробностями, что Берти не сомневался: Чирик действительно рассказывает профессору многое о себе, а тот прекрасно понимает его речь. Недаром ведь мистер П. время от времени повторял:

– Я очень многим обязан мистеру Чирику и, надеюсь, отыщу способ должным образом выразить ему благодарность.

И он нашел, как вы скоро сами увидите.

Зима, несмотря на холод, снегопады и дожди, прошла очень счастливо, а когда она сменилась весной, друзья стали проводить много времени в парке. Берти кормил своих воробьев теперь там, и они, помня, как он помог им пережить суровое время года, похоже, любили его больше прежнего: слетались к нему, едва увидев, и со щебетом скакали по его рукам и плечам и даже небольно поклевывали, да так бесстрашно и весело, что люди специально приходили полюбоваться этой картиной, и Берти с птицами превратился в местную достопримечательность.

Чирик стал очень важен и занят. Перья у него в хвосте отросли, на тельце красовался новый серый жилет, а голова так блестела, что Берти был убежден: воробей пользуется помадой для волос. На балкон он теперь часто прилетал вместе с пухлой пушистой воробьихой в сером скромном платье. Глаза у нее сияли, а манеры отличались сдержанностью и мягкостью.

– Мама считает, что эта хорошенькая воробьиха его возлюбленная и он собрался на ней жениться. Разве это не чудесно? Как вы думаете, где они будут жить и пригласит ли он нас на свадьбу? – спросил у профессора Берти, стоя в парке и глядя на гнезда, лепившиеся к ветвям вяза, среди нежной зеленой листвы которого щебетало множество птиц.

– Сомневаюсь, что он нас пригласит, и с жильем у них явные сложности. В старом гнезде они вместе с женой Чирика вряд ли поместятся, – серьезным тоном проговорил мистер П.

– Тогда давайте напишем мэру. Пусть распорядится построить новый дом для Чирика. Надеюсь, мы не получим отказа, если я пошлю ему хорошее письмо и дам почитать вашу книжку. Узнав, какой Чирик хороший и храбрый, он наверняка сам захочет ему помочь, – сказал Берти, совершенно уверенный, что все, рассказанное профессором в книжке, Чирик и впрямь совершил.

– Предоставь это мне, мой мальчик, и я хорошенько подумаю, как поспособствовать семейному счастью Чирика, – проговорил с загадочным видом профессор, кажется уже осененный какой-то блестящей идеей.

И Берти, во всем ему полностью доверяя, больше об этом не заговаривал. А потом он уехал с мамой в Плимут к ее друзьям, откуда они вернулись накануне Майского дня, когда люди дарят друг другу цветы.

Нигде в Новой Англии боярышник не цветет так пышно и не пахнет так сладко, как в Плимуте. Мальчик и его мама привезли оттуда полную корзину этих цветов, и в дороге люди разглядывали благоухающий багаж и улыбались Берти, тщательно его оберегавшему. Дома ему захотелось развесить букеты на дверях всех соседей, и молодых, и старых, и, конечно же, украсить ими окно мистера Парпатарджеса Паттерсона. Маленькие букетики и гирлянды получились прекрасными, и рано поутру мама и Берти отправились наряжать соседские двери.

Пять старых леди, каждой из которых досталось по букетику, были невероятно тронуты, что о них не позабыли; да и как же Берти мог о них забыть, если теперь он знал, что сердца остаются молодыми даже у седовласых людей? Еще сильнее растрогалась больная леди с очень бледным лицом, часто с тоскою следившая за его играми. А две хорошенькие девочки в ночных рубашках были совершенно счастливы, когда цветы принесли прямо в их спальню.

Еще в тесном переулке за домом жили хромой мальчик, мастеривший хоккейные клюшки, слепая женщина, вязавшая синие варежки, и несколько бедных детей. Легко представить себе, как скрасили им утро Майского дня благоуханные букетики Берти.

Когда они развесили и раздали все цветы, мама предложила Берти прогуляться к мосту, тем более что погода стояла чудесная.

На обратном пути мальчик так проголодался, что по черной лестнице пронесся прямиком в столовую, где его ожидали хлеб и молоко. Чуть погодя туда вошла служанка Мэри и протянула маме карточку с очень коротким сообщением: «Все готово».

Почему мама, прочтя его, засмеялась, а Мэри, шепнув: «О мэм, вот чудесно-то!», хихикнула, Берти понять не мог.

– Мама, объяснись, пожалуйста! – обиженно произнес он, уверенный, что затевается нечто интересное.

– Всему, дорогой, свое время, – улыбнулась она. – А пока пойди-ка проверь, получил ли мистер Паттерсон цветы, которые ты повесил ему на окно.

Пробежавшись по балкону, Берти цветы на окне профессора не нашел, и кабинет его оказался пуст, зато он увидел нечто другое, от чего у него перехватило дыхание.

Тут следует пояснить, что фасад соседнего дома чуть выступал вперед. Между ним и зданием, где находилась квартира Берти, была ниша, заросшая плющом, который вскарабкался на нее снизу, с лужайки. Все лето он шелестел в профессорской части балкона зелеными листьями, осенью становился алым, а зимой среди его стеблей грелись воробьи, прижимавшиеся грудками к теплой кирпичной стене. Берти развешивал там кашпо с цветами и называл это место своим садом. Но теперь там появилось кое-что куда более восхитительное, чем плющ или огненно-красные настурции.

Среди распускающихся почек вырос очаровательный, маленький белого цвета домик с искусно прорезанными окнами и окруженный широкой террасой. За миниатюрным крыльцом была гостеприимно распахнута дверь, на которой блестела табличка с именем: «В. Чирик».

Берти был вынужден вцепиться в ограждение балкона, чтобы не упасть, настолько сильное впечатление произвел на него чудесный сюрприз. Но это было еще не все. Потому что почти немедленно появился сам Наглый Чирик. Он деловито прощебетал: «С добрым утром!» – а затем, глянув на новое свое жилище, отправился его изучать.

Прошелся по террасе. Посидел на крыше, проверяя, все ли в порядке. Поднялся на крыльцо. Прочитал, похоже, надпись на дверной табличке, которая окончательно все ему объяснила. И с громким чириканьем вступил во владение домом.

– Мама! Мама! Иди скорей! Посмотри! – прыгая, прокричал Берти. – Ему понравилось! Уверен, он будет здесь жить!

Мама пришла. И мистер П. тоже. Оба прикинулись, будто удивлены, как это Наглый Чирик решился построить дом так близко к ним, не спросив предварительно разрешения, но Берти их розыгрышу не поверил. Крепко обняв сперва маму, потом профессора, он принялся благодарить их, а Чирик щебетал свои звонкие благодарности с нового крыльца.

Однако же это было только начало. Потом произошло так много интересных событий, что не знаешь, как обо всех и рассказать.

После Майского дня наш воробей женился. Хозяйственная миссис Чирик, высоко оценив новый дом, обставила его соломенной мебелью и с помощью мужа занесла внутрь пуховые перины, которыми и выстлала весь пол.

Старый папа Чирика навестил молодоженов. Ревматизм в крыле у него усилился, и летать он почти не мог. Спланировав из своего коричневого гнезда на землю, папаша проковылял через дорогу, а там уже сын с невесткой помогли ему вскарабкаться по плющу к их новому дому, где он и уселся отдохнуть на крылечке.

Прогостил, правда, старый воробей у них недолго. Не хотел оказаться докучливым для молодых гостем и, оценив по достоинству новый дом, возвратился к себе. Наглый Чирик с женой каждый день его навещали, конечно же принося самые лучшие крошки.

Чирик оказался прекрасным мужем. Он с супругой часто появлялся у Берти, который с наступлением теплой весны много времени проводил на балконе и всегда был готов затеять с ними какую-нибудь игру. Иногда они принимались вместе петь. Множество других птиц тут же присоединялись к их хору. Выходило это ужасно весело, и чаще других песен исполнялась баллада, первые слова которой были такие:

Мама Берти слушала сына и птиц из комнаты, с улыбкой склонясь над своим рукоделием. А из окна кабинета мистера П. порой высовывалась его седая голова. Потому что профессор Паттерсон не оставлял стараний освоить язык воробьев не хуже семи языков, которые уже были ему известны.

Марджори, устроившись на пороге крыльца, лущила горох. Скажи ей кто-нибудь, что каждому сейчас впору ею залюбоваться, она бы, наверное, удивилась, хотя и впрямь выглядела прелестно. Розы будто подглядывали за девочкой сквозь решетку сада. Ветерок играл в прятки в ее кудрях. Выцветшее клетчатое платье золотило солнце, превратив его магией своего света в сказочный наряд. Жестяная кастрюля с гороховыми стручками сияла оттенком роскошного серебра. Верный пес Роувер лежал у ног Марджори. Белый котенок сидел у нее на плече. А рядом, там, где росла густая трава, прыгали малиновки.

– С днем рождения тебя, Марджори! – так и слышалось в веселом звонком их щебете.

Девочка ничего из этого не замечала. Взгляд ее был прикован к стручкам, а мысли унеслись в услышанную накануне вечером от бабушки сказку. Чудесную сказку про такую же, как сама Марджори, бедную девочку. Работящая, добрая, она всегда старалась делать людям как можно больше хорошего. Вот однажды сидела она возле двери со своей пряжей, и вдруг брауни[99], который проходил мимо, вручил ей монетку «на счастье». Потом появилась фея и подарила ей талисман, приносящий удачу. А вскоре принц на роскошной колеснице увез ее в свое королевство, где они стали вместе жить и мудро править подданными.

Представив себя на месте этой счастливой девочки, Марджори так замечталась, что на время забыла о горохе. Окажись она принцессой такого вот королевства, обязательно стала бы дарить на дни рождения всем бедным детям самые прекрасные подарки. Рука у девочки разжалась. Пять горошин тут же сбежали из стручка, запрыгали вниз по ступенькам и немедленно были склеваны дерзкой малиновкой. Громкая ее благодарность за угощение вывела наконец Марджори из мечтательности, но только она опять взялась за работу, как со стороны дороги, от ручья, раздался голос:

– Эй, подойди-ка ко мне на минуту, дитя!

Подняв голову, Марджори увидела странную маленькую повозку, запряженную маленьким пухлым пони, в которой сидел маленький старичок.

– Что вам угодно, сэр? – осведомилась она, подбегая к калитке и приветствуя незнакомца вежливым полукниксеном.

– Видишь ли, я хромой, а Джек хочет пить. Отстегни-ка ему ремешок, иначе он к воде склониться не может, – объяснил старичок, так энергично кивая, что очки у него на носу подпрыгивали.

Марджори опасливо посмотрела на толстого пони. Он сильно мотал головой и хвостом, да еще и ногами притоптывал, показывая весьма буйный нрав. Но девочке нравилось помогать людям, а сегодня, в свой день рождения, она ощущала особенную готовность нести радость каждому, кому только сможет, поэтому, невзирая на страх, решительно отстегнула ремешок.

Джек, фыркая и сопя, тут же принялся жадно пить, а Марджори ждала на мосту, пока он насладится вдоволь свежей холодной водой, чтобы потом привести в порядок его упряжь.

Старый джентльмен глядел внимательно на девочку, которая, прислушиваясь к журчанью ручья, со счастливой улыбкой следила то за танцующими среди папоротников стрекозами, то за черным дроздом, который покачивался на ветке ольхи.

– Сколько же тебе лет, дитя? – спросил старичок, словно бы завидуя юности и крепкому здоровью этого румяного жизнерадостного существа.

– Двенадцать сегодня исполнилось, сэр, – выпрямилась Марджори, гордая своим уже почти взрослым, по ее мнению, возрастом.

– А подарки-то какие-нибудь уже получила? – хитро улыбаясь, спросил старый джентльмен.

– Один. Вот. – И она достала из кармана жестяную копилку в виде красного семейного особняка с черной трубой на крыше и зеленой входной дверью. – Это мне бабушка подарила. И все деньги, которые там окажутся, будут только моими, – поставив красивый домик на перила моста, объяснила она.

– И сколько у тебя там уже? – полюбопытствовал старичок, которому, похоже, нравилось сидеть посреди ручья, пока его Джек разбрызгивал копытами воду, булькая и чихая.

– Пока ни единого пенни, сэр, но я обязательно заработаю, – с трогательной решимостью похлопала она ладонью по крыше своего крохотного банка.

– И каким же это образом? – полюбопытствовал старичок.

– Буду собирать яблоки и одуванчики, выпалывать сорняки, пасти коров… Ну и всякое другое по хозяйству делать. Сейчас ведь каникулы. Времени у меня полно.

– Разве каникулы созданы не для игр и отдыха? – удивился ее собеседник. – С этим-то у тебя как?

– А для меня такая работа все равно что игра, – улыбнулась девочка. – И коров гнать на пастбище, и цветы одуванчиков собирать мне одинаково весело. Разве что полоть я куда меньше люблю. А вот когда я вместе с другими хожу за ягодами, то нам очень хорошо бывает!

– А что с деньгами потом собираешься сделать?

– О, много разного. Книги куплю, одежду для школы. А если денег окажется больше, часть отдам бабушке. Мне очень хочется что-нибудь для нее сделать, ведь она так заботится обо мне. Так что, если получится, я буду очень собой гордиться.

– Хорошая девочка. – Ее собеседник вдруг погрузил руку в карман, а затем, переведя взгляд с девочки на большую лягушку, осведомился у нее: – Да? А ты в этом уверена?

Лягушка, восседавшая с мудрым видом на камне, явно годилась для роли советчицы. Громко квакнув в ответ, она ловко крутанулась в воздухе и с бульканьем исчезла под водой.

– Что ж, вероятно, ты права, – вслед ей произнес старичок. – Трудолюбие – это хороший учитель, а на деньги, сколько их у тебя ни есть, счастья, как мне, увы, хорошо известно, не купишь.

И маленький седой джентльмен вытащил из кармана руку, взяв оттуда гораздо меньше денег, чем сперва намеревался.

«Какой странный!» – пронеслось в голове у девочки, которая не расслышала ни слова из разговора с лягушкой и только гадала, о чем это старичок так долго раздумывает.

Тут Джек как раз вышел на берег, и Марджори подбежала к нему, чтобы опять пристегнуть ремешок. Не слишком-то простая задача для детских ручек, тем более что пони предпочел бы щипать траву. Но девочка с задачей все-таки справилась, а потом, пригладив лошадке взъерошенную гриву, опять вежливо присела и отошла в сторонку, чтобы старый джентльмен смог продолжить путь.

– Спасибо, дитя, спасибо. Вот тебе кое-что для новой копилки. И удачи ей и тебе!

Он вложил ей в ладонь блестящий золотой доллар и, потрепав по румяной щечке, стремительно скрылся в облаке пыли. Роскошь подарка изумила Марджори. Он показался ей едва ли не целым состоянием. Она мигом представила себе ворох новеньких ситцевых платьев, стопку чистеньких учебников, и яркие шляпные ленты затанцевали перед ее мысленным взором. И долго еще продолжала она как завороженная любоваться монеткой, сиявшей на ее ладони.

Наконец Марджори с торжеством опустила доллар в трубу копилки, убедилась, прижав к ней глаз, что сокровище благополучно приземлилось на пол домика, и вновь глянула на ручей. Вода оказалась мутна от поднятого повозкой ила, и на берегу виднелись отчетливые следы колес. Ну а если бы потребовался свидетель, то вот она, лягушка, снова восседает на плоском камне. И настолько она сейчас походила на маленького старого джентльмена с блестящими глазами, облаченного в бутылочно-зеленый сюртук и крапчатые брюки, что девочка, захлопав в ладоши и засмеявшись, воскликнула:

– Я буду играть, будто это брауни, а монетка моя счастливая! Ой, как же весело!

И, гремя своей новой копилкой, как кастаньетами, она помчалась к крыльцу.

Дома она рассказала обо всем бабушке, а затем схватила корзинку и нож и побежала собирать головки одуванчиков – настолько хотелось ей как можно скорее увеличить свой капитал. И на лугу она так увлеклась делом, что не отрывала глаз от земли, пока вдруг совсем рядом с ней не пронеслось нечто, похожее на огромную белую птицу. Девочка услышала мелодичный смех, обернулась, и ноги у нее подкосились от изумления, так что она едва не села на траву. И еще бы ей было не изумиться, если она увидела никакую не птицу, а крохотную леди, державшую над головой большой зонтик.

«Существуй феи взаправду, я точно подумала бы, что это одна из них!» – промелькнуло в голове у Марджори. Она ведь помнила бабушкину сказку, да к тому же ей было известно: в день рождения человека иногда ждут настоящие чудеса.

Подняв глаза, внезапно увидеть посреди луга, где никто никогда не бывал, кроме коров и кузнечиков, прекрасную даму с ярко сияющими глазами, в белоснежной одежде и под зонтиком, очень напоминающим большой желтый гриб… это действительно смахивало на что-то эльфийское. А изящная палочка у нее в руках весьма походила на волшебную.

Прежде чем Марджори успела еще сильней удивиться, вновь раздался мелодичный смех, в воздух взметнулось нечто, напоминающее белое облачко, и незнакомка, указывая на него, воскликнула:

– О пожалуйста! Не была ли бы ты любезна поймать мою шляпу, пока ее окончательно не унес ветер?

Корзина и нож моментально упали на землю, а Марджори устремилась в погоню за шляпой, думая на бегу: «Нет, это все же не фея. Иначе вернула бы шляпу сама, а не просила помощи у простого смертного ребенка».

Шляпа, однако, казалась заколдованной, так что ни быстроногой Марджори, ни прытким кузнечикам никак не удавалось ее поймать – к удивлению коров и даже маргариток, которые отчего-то тоже заинтересовались погоней. Шляпка ото всех уворачивалась, потому что ветер сегодня расшалился и увлекся этой игрой. Марджори все бежала да бежала и вдруг услышала, как маленькая леди распевает песенку принцессы из сказки про Девочку-Гусятницу:

Марджори одолел такой хохот, что она упала в заросли клевера. И только она смогла отдышаться немного от смеха, как ветер, словно раскаявшись, позволил длинной вуали, прикрепленной к шляпке, зацепиться за колючий куст ежевики. Девочка подскочила и схватила наконец беглянку.

– Спасибо тебе большое, – поблагодарила леди. – А теперь посмотри-ка, что у меня здесь.

Доверчиво подойдя вплотную к маленькой женщине, Марджори увидела раскрытый альбом с рисунком, который привел ее в полное изумление. Потому что на нем были очень искусно изображены ее собственный домик и она сама, стоящая на крыльце. Нет, тут уж точно без волшебства обойтись не могло.

– Ой, как красиво! Тут и Роувер. И мой котенок. И малиновки. Как у вас так получилось, мэм? – изумленно взирала на палочку в руке незнакомки Марджори.

Теперь она уже ясно видела, что это не палочка, а кисть. Но ее детским глазам все равно представлялось подлинным волшебством изображенное с ее помощью на листе бумаги.

– Скоро попробую объяснить тебе, – ответила белая дама, – но сперва скажи, все ли в этой моей картинке ты считаешь правильным и естественным? Дети ведь подмечают многое из того, что взрослым не видно, – добавила леди, явно польщенная бесхитростным восхищением девочки.

– Домик наш в точности как настоящий, только гораздо красивее. На самом же деле он ветхий. Черепичная крыша и мох на ней вышли у вас очень нарядными, но на самом деле крыша прохудилась и протекает. И крыльцо разваливается. Просто дыра тут не видна, потому что ее прикрывают розы. И платье мое давно уже выцвело. Ох, если бы и оно, и домик действительно стали такими же, как вы их нарисовали! – вздохнула девочка.

Леди, слушая Марджори, добавляла и добавляла картинке яркости. А когда она наконец подняла глаза, то некий свет, куда более теплый и мягкий, чем солнечный, озарил ее лицо, а веселый голос зазвучал как пение птицы:

– Лето не может продлиться вечно, дитя мое, но если мы постараемся, то и сами сможем сотворить хорошую погоду. Благодаря мху, и розам, и мягким теням домик и девочка предстают такими, какими они и должны быть. И именно к этому мы все и должны стремиться, ибо самые обыкновенные вещи и лица становятся прекрасными, если правильно смотреть на них.

– Вот бы так оно и было, – сказала Марджори, вспоминая, как часто ей приходится грустить и сетовать на жизнь.

– А ты просто поверь, что почти у всего есть светлая сторона, и попытайся ее найти, – весело продолжала леди. – У тебя тут же глаза раскроются. Мир засияет огромным количеством красок. А в душу твою войдет радость.

– Видно, у бабушки это самое и получилось. Она никогда не унывает. А я вот унываю. Но больше не буду, потому что сегодня мне исполнилось двенадцать лет и я уже взрослая для такого, – сказала Марджори, подумав обо всех тех прекрасных решениях, которые приняла нынче поутру.

– Ну, мне уже дважды двенадцать, а я так еще до конца от уныния и не отделалась. Но очень стараюсь и верю, что у меня получится. Жизнь ведь теряет смысл, если человек не замечает ее радостных сторон.

И по веселому смеху незнакомки Марджори поняла, что до полной победы над унынием ей остается совсем чуть-чуть.

– Дни рождения созданы для подарков, и я бы хотела преподнести тебе свой, – продолжила дама. – Тебе же это вроде понравилось? – вырвала она из альбома листок с картинкой.

– Она… Она станет совсем моей? – раскраснелась довольная Марджори, у которой никогда еще не было таких красивых вещей.

– Да. Возьми ее, дорогая, и повесь там, где чаще всего сможешь видеть. Это ведь светлая сторона твоего дома. Вот и попробуй действительно сделать его таким.

Отблагодарить леди девочка смогла лишь поцелуем, но таким пылким и искренним, что, похоже, дарительница осталась вполне довольна. А затем Марджори, бережно держа в одной руке подарок, а в другой корзинку, направилась домой. Но не вприпрыжку и напевая, как прежде, а медленно и молча. Подарок не только вызвал у нее радость, но и заставил задуматься.

Перед изгородью она обернулась, чтобы попрощаться с милой дамой, но луг уже опустел. Лишь трава колыхалась под ветром…

– А теперь, дитя мое, беги-ка и поиграй. День рождения только раз в году, и проводить его надо как можно веселее, – сказала Марджори бабушка.

Они уже пообедали. И с субботней уборкой справились. Домик их сиял чистотой, и бабушка собралась теперь подремать.

Марджори кивнула, надела по случаю праздника поверх линялого платья белый фартук, взяла на руки котенка и отправилась вместе с ним наслаждаться жизнью.

Проехаться раза три взад-вперед на калитке показалось Марджори хорошим началом праздника, но калитка после второго раза, отъехав назад, захлопнулась на замок. Марджори наклонилась, чтобы ее отпереть, и в это время услышала издали музыку.

– Солдаты идут, – сказала она, так как играли на флейте и барабане, а над колючими кустами барбариса зареяли флаги. – Да это же пикник! – мгновенье спустя стало ясно ей.

На дороге показалась нарядная повозка с сеном, на котором восседала компания веселых детей в шляпах, украшенных веночками. «Славно же, видно, они проведут время», – подумала Марджори и невольно вздохнула. Ее одинокий праздник не шел ни в какое сравнение с подобным весельем.

Но вдруг лицо девочки просияло, и она, размахивая котенком, как флажком, выскочила за калитку.

– Это же Билли! Билли за мной приехал!

И это действительно был Билли, сидевший в подобии беседки, разукрашенной цветами и ветвями каштана, и правивший старой лошадью. Матросскую его шапочку венчала пышная корона из маргариток. Глядя на Марджори ясными глазами и воздев, будто скипетр, веточку шиповника, он прокричал:

– С днем рождения, Марджори!

Сквозь лес из цветов и зеленых ветвей радостно выглянули знакомые лица, и потрясенная Марджори замерла от восторга.

– Праздник-сюрприз! – завопил один из мальчиков и от избытка эмоций едва не вывалился из повозки.

– Едем на гору веселиться! – грянули остальные, и дюжина рук неистово замахала девочке.

– Завяжи, Мардж, покрепче ленты на шляпке, и в путь! – звонко воскликнула одна из девочек и склонилась к ней, чтобы поцеловать.

Марджори бережно опустила котенка на землю, затем сбегала предупредить бабушку, и вот она уже, сидя рядом с Билли, несется в колеснице, где каждый ощущает себя куда счастливее, чем любые король и королева.

Бессмысленно и пытаться вести рассказ обо всех развлечениях и удовольствиях, которые ожидали в ту субботу нашу веселую компанию. Упомянем лишь, что на горе нашелся для Марджори очень хороший покрытый мхом камень, будто специально созданный, чтобы служить ей троном, а Билли увенчал ее шляпу цветочной короной, очень похожей на его собственную. Тут же устроен был великолепный банкет, и на еду все накинулись с таким аппетитом, о каком участники приемов у лорд-мэра могут только мечтать.

Ну а потом начались танцы и общие игры.

Лорды азартно карабкались по деревьям и кувыркались. Леди собирали букеты или, уединившись в зарослях душистого папоротника, делились тихонько друг с другом своими тайнами. У королевы, когда она прыгала через водопад, бурный поток едва не унес с ноги туфельку, однако король, кинувшись в озерцо, спас ее. Так вот и веселилось согретое солнечными лучами маленькое королевство, предаваясь невинным забавам и радостям и воюя разве что с комарами, да и то лишь с наступлением темноты.

Вечером, пока Марджори, стоя на своем троне, любовалась закатом, фрейлины собрали недоеденные остатки пиршества, а лорды подготовили колесницу к возвращению домой. Мир вокруг заливал пурпурно-золотой свет вот-вот готового закатиться за горизонт солнца, и маленькая девочка была очень счастлива, когда поглядывала сверху на своих подданных, так верно служивших ей в этот день.

– Хорошо провела время, Марджори? – поинтересовался король Вильгельм. Он стоял на земле, и его королевский нос приходился вровень с запыленными башмачками королевы, которая не спустилась пока с мшистого камня.

– О Билли! День был волшебный! Даже не понимаю, почему вы все так добры ко мне! – с таким искренним изумлением воскликнула Марджори, что мальчик невольно рассмеялся.

– Потому что ты милая и хорошая и не любить тебя невозможно. Вот почему, – ответил он так, словно эти простые слова заключали в себе исчерпывающее объяснение.

– Ну тогда я постараюсь быть самой хорошей на свете! – пылко воскликнула Марджори. – И любить всех-всех на свете! – широко раскинула она руки, похоже собравшись обнять само мироздание.

– Только не превратись в ангела, а то еще улетишь от нас навсегда. Давай-ка лучше поедем обратно, иначе твоя бабушка больше тебя с нами никуда не отпустит.

Сказав это, Билли помог ей спрыгнуть с камня, и они побежали к повозке. И вся компания поспешила сквозь сумерки домой, по пути распевая, как множество соловьев.

Перед тем как улечься в постель, Марджори поглядела на домик-копилку, красивую картину белой дамы и корону из маргариток.

– Чудесный вышел у меня день рождения, – прошептала она. – И я была-таки похожа на девочку из сказки. Старичок подарил мне на удачу монетку, добрая леди рассказала, как быть счастливой, а Билли примчался за мной, словно настоящий принц. Правда, сказочная девочка никогда больше не вернулась в свой бедный дом, а я вернулась. Но я очень этому рада. Потому что добрее и лучше моей бабушки нет никого на свете. И наш маленький старый домик мне дорог больше любого дворца.

Она завязала ленточки на ночном чепце, прочитала молитву и заснула. Чуть погодя луна заглянула к ней в комнату, чтобы поцеловать прелестное цветущее личико, и уж ей-то, луне, было прекрасно известно, как звали трех духов, которые отныне и впредь взялись помогать Марджори. Я тоже знаю их имена. Трудолюбие, Жизнерадостность и Любовь.

Пэтти, стоя у одного из окон приюта, глядела задумчиво вниз, на двор, где играли двадцать девочек с одинаково коротко стриженными головами и одетые в одинаковые коричневые платья и синие фартуки. Все они, как и сама Пэтти, были сиротами. Некоторые хорошенькие, некоторые некрасивые, одни крепкие и румяные, другие чахлые и бледные, они тем не менее, похоже, вполне хорошо проводили время, и игры, несмотря на сиротскую жизнь, доставляли им удовольствие.

Время от времени какая-нибудь из них зазывно махала рукой или кивала, призывая Пэтти присоединиться ним, но в ответ следовало лишь решительное покачиванье головой, и она по-прежнему оставалась возле окна, погруженная в не по-детски серьезные мысли.

«О, если бы кто-нибудь наконец приехал забрать меня отсюда. Я так устала от здешней жизни, что мне ее долго не вынести».

Вполне естественно, что бедняжке Пэтти хотелось перемен. Она ведь жила в приюте с тех пор, как себя помнила. И хотя относились к ней здесь по-доброму, место это ей опостылело, и мечтала она, подобно многим другим сиротам, поскорее обрести настоящий дом.

Детей тут кормили, воспитывали и обучали, пока они не становились достаточно самостоятельными, чтобы самим о себе заботиться. Затем некоторые воспитанницы попадали в приемные семьи, а другие поступали в услужение. Время от времени самых счастливых отыскивали родственники. У одной девочки они оказались богатыми и щедрыми. Приехав за ней в красивом экипаже, они в честь знаменательного события устроили всему приюту настоящее пиршество, а потом время от времени позволяли Кейт навещать бывших своих подруг и дарить им подарки.

История эта вызвала в приюте большой переполох, и дети долго еще обсуждали ее и пересказывали новичкам как прекрасную вдохновляющую легенду. Многие тогда принялись мечтать о том, что и у них вдруг тоже обнаружатся замечательные родственники, и рассуждать, чем они займутся, когда мечта станет наконец явью.

Но Кейт появлялась все реже и реже, а потом визиты ее совсем прекратились, новым девочкам старожилы о ней рассказывать перестали, и одна лишь Пэтти до сих пор грезила о добрых родственниках, которые приедут за ней и умчат в будущее, полное роскоши, покоя и любви.

Но никто, однако, за ней не приезжал, и год за годом Пэтти видела, как выбирают других детей, и вела монотонную жизнь с множеством скучных обязанностей да очень редко выпадающими удовольствиями.

Ни одну семью, желавшую взять кого-то к себе, Пэтти не привлекала. Маленького роста, бледная, застенчивая, с одним плечом выше другого, она, хоть и была здорова, всегда казалась больной и в свои тринадцать лет походила скорее не на подростка, а на серьезную взрослую женщину. Выбор тех, кто хотел приемных детей, падал на девочек более привлекательных. А те, кому требовалась прислуга, предпочитали высоких, крепких, жизнерадостных воспитанниц, которые бойко обещали выучиться всему, что надо, и исполнять любые хозяйские требования.

Добрая начальница приюта часто рекомендовала Пэтти как опрятную, сообразительную и кроткую девочку, но старания ее были тщетны, и с каждой новой неудачей бедняжке делалось тяжелее прежнего, лицо ее еще сильнее грустнело, а перспектива провести здесь целую жизнь казалась все невыносимее.

И никто не догадывался, какой мир надежд, чувств, мыслей таит в себе эта одинокая девочка в синем сиротском фартуке, куда уносится она в своих мечтах и насколько пылко юное сердечко, что бьется в чуть скособоченном ее теле.

Но всеведущий Бог помнил о Пэтти. И когда настал час, послал ей помощь, соответствующую ее нуждам. Порой, когда мы меньше всего этого ожидаем, случается событие совсем вроде бы незначительное, но в итоге определяющее нашу дальнейшую судьбу. Маленький нательный крестик венчает собой корону, а незнакомец становится близким другом.

Итак, Пэтти произнесла негромко:

– Нет, я точно больше такого не вынесу…

Тут плеча ее вдруг мягко коснулась чья-то рука и ласковый голос осведомился:

– Что же тебе так трудно вынести, дитя мое?

И прозвучал вопрос так участливо, что девочка, не успев даже привычно смутиться, ответила:

– Здешнюю жизнь, мэм. Других девочек забирают отсюда, а меня нет.

– О-о, дорогая! Прошу тебя, расскажи-ка мне подробнее о своих бедах. Я жду сестру, и время у меня есть.

С этими словами незнакомка опустилась на подоконник и, притянув к себе Пэтти, усадила ее с собой рядом. Немолодая, некрасивая, ничем внешне не примечательная седовласая женщина в простом черном платье. Но лицо ее светилось такой приветливостью, глаза лучились такой добротой, а голос был таким успокаивающим, что Пэтти почувствовала себя совершенно свободно и, доверчиво прижавшись к ней, принялась повествовать о своих невзгодах.

– Так, значит, о родителях тебе ничего не известно? – уточнила дама.

– Совсем ничего, мэм. Меня оставили здесь младенцем, даже записки с именем рядом не было. И с той поры никто никогда обо мне не справлялся, хотя не исключено, что это еще произойдет. Вот почему я очень усердно учусь. Ведь моим родителям не должно быть за меня стыдно, они-то, думаю, люди респектабельные.

При последних словах Пэтти гордо вскинула голову, а леди с улыбкой спросила:

– И отчего же ты так думаешь?

– Ну, я слышала, как наша начальница говорила даме, которая себе выбрала не меня, а Нелли Брайан, что я, по ее мнению, не из простой семьи, потому как отличаюсь от других девочек хорошими манерами. Да и ноги у меня маленькие. Вот. Сами посмотрите.

И Пэтти, скинув грубую приютскую обувь, продемонстрировала как доказательство своего благородного происхождения маленькие, прекрасной формы ножки с высоким подъемом. Наивное тщеславие девочки рассмешило леди, и она весело произнесла:

– Да, красивые ножки. Как, кстати, и руки, хотя, я вижу, тебе приходится много ими работать. И волосы у тебя мягкие, и глазки ясные. Но важнее всего то, что ты хорошая девочка, а уж в этом-то я уверена.

Похвала дамы тронула стеснительную Пэтти; на бледном ее лице заиграл румянец, и, снова обувшись, она с редким для нее оживлением ответила:

– Да, наверное, я довольно хорошая, но стала бы еще лучше, если бы мне удалось выбраться отсюда. Я так мечтаю видеть траву, деревья, сидеть на солнышке, слушать птиц. Я согласна на любую работу, только бы она была за городом.

– А что ты умеешь делать? – глядя внимательно ей в лицо, провела незнакомка легонько ладонью по гладким ее волосам.

Сердце у Пэтти затрепетало, и, охваченная надеждой, она принялась с нарочитой скромностью перечислять весьма впечатляющие для тринадцатилетней девочки навыки, не забыв упомянуть успехи в рукоделии и домоводстве.

– Вы, верно, пришли за служанкой, мэм? – робко спросила она под конец.

– Не я, а моя сестра, миссис Мэрри. Но она уже нашла девочку, которая ей понравилась, и собирается взять ее на испытательный срок.

Свет в глазах Пэтти померк, и надежда оставила ее сердце, но она все же попросила:

– Скажите мне, пожалуйста, кто это.

– Лиззи Браун. Высокая симпатичная девочка лет четырнадцати.

– Она вам не понравится. Я знаю, что не понравится. Потому что Лиззи настоящая… – И Пэтти осеклась. Ей стало стыдно, она покраснела и опустила глаза, боясь встретиться взглядом с пожилой леди, продолжавшей внимательно смотреть на нее.

– Настоящая – кто?

– Ох, мэм, не спрашивайте. Подло с моей стороны было это говорить, и продолжать я не хочу. Вы такая хорошая, что Лиззи у вас тоже станет хорошей, и я рада, что ей повезло выбраться отсюда.

Ответ Пэтти понравился женщине, и она, прекратив расспросы о Лиззи, заговорила о том, что больше всего интересовало ее юную собеседницу.

– Но что, если твои родители, как ты их называешь, так никогда и не объявятся и ты не обретешь счастье, как некоторые другие девочки. Неужели в этом случае ты не попытаешься обзавестись новыми друзьями и как-то изменить свою судьбу?

– Но что я могу сделать? – растерянно посмотрела на нее Пэтти.

– Попробуй находить во всем, что с тобой каждый день происходит, хорошие стороны. Относиться к людям как можно приветливее и добрее. И, не тратя времени на мечты, стараться сделать действительность приятной и для себя самой, и для окружающих. Получится у тебя такое?

– Я попытаюсь, мэм, – кротко ответила Пэтти.

– Мне бы очень хотелось, чтобы тебе это удалось. Меня зовут мисс Джейн, и я обязательно приеду проверить, как у тебя дела. Думаю, что ты справишься. У тебя появится много друзей, и жизнь твоя изменится к лучшему. Ну а теперь мне нужно идти. Выше нос, дорогая. Пробьет и твой час удачи.

И мисс Джейн, окончательно завоевав сердце девочки прощальным поцелуем, ушла. Уже издали она бросила еще один печальный взгляд на худенькую фигурку в синем фартуке. Плечи девочки, так и сидевшей на подоконнике, тряслись от рыданий.

В этот раз разочарование Пэтти оказалось очень сильным. Во-первых, ей ужасно понравилась добрая мисс Джейн, а во-вторых, Лиззи уж точно не заслуживала счастья попасть в такое хорошее место.

Целую неделю Пэтти, выполняя свои привычные обязанности, грустила и тосковала, уносясь мыслями в деревню, где бы она замечательно жила вместе с мисс Джейн.

И вот в понедельник, когда Пэтти опрыскивала водой белье, которое ей поручили гладить, в кухню вихрем ворвалась одна из ее приютских подруг.

– Скорее в гостиную, Пэтти! Там за тобой пришли! – выпалила она. – Это миссис Мэрри. Лиззи у них там врала и ленилась, вот они и возвратили ее обратно. Лиззи теперь жутко бесится. Потому что место было хорошее. С коровами, свиньями и детьми. И работа нетрудная. Лиззи хотела остаться, но они ее не оставили. Да скорее же ты! И перестань на меня так таращиться.

– Это ошибка. Она приехала не за мной! Меня же никто никогда не выбирает. – Пэтти никак не могла поверить тому, что услышала.

– Нет, именно за тобой, – подтвердила подруга. – Миссис Мэрри настаивает, что ей нужна только ты. Начальница велела тебе поторопиться. Иди, я сама тут все сделаю. – И, крепко обхватив Пэтти, она выпихнула ее из кухни.

Вскоре та вернулась, сияя от восторга, и торопливо прощебетала, что немедленно уезжает и потому должна со всеми попрощаться. Поднялась общая радостная суматоха, а потом экипаж укатил, увозя счастливейшую маленькую девочку, которая наконец-то отыскала свое место в этом мире.

Прошел год с тех пор, как Пэтти стала жить на ферме семейства Мэрри. Трудолюбивая, спокойная, надежная, однако пока еще не совсем счастливая Пэтти, которой не удалось обрести то главное, о чем она всегда мечтала. Хозяева были добры к ней, хорошо кормили и одевали, разрешали ходить по воскресеньям в церковь, а если и бранили, то очень редко. Но никто из домочадцев не догадывался о том, как сильно эта застенчивая маленькая служанка нуждается в словах похвалы и в ощущении, что она здесь любима. Ведь ее желания и надежды не сводились к одним только мыслям о работе.

Супруги Мэрри трудились дни напролет. Ферма была большая. Хозяин со старшим сыном работали на ней от зари до вечера. Миссис Мэрри, бойкая и сноровистая хозяюшка, летала по дому, везде наводя порядок и требуя того же от других. Элси, хозяйская дочь, примерно одних лет с Пэтти, помимо школьных занятий посвящала свое время маленьким удовольствиям и, как уж это заведено у юных девушек, мечтам о прекрасном будущем. Младшие сыновья носились по дому, сея хаос и разрушения. Один из них был хромым. С ним-то у Пэтти и установилось что-то вроде дружбы. Он к ней проявлял куда больше внимания, чем остальные, а она отвечала на это сочувствием и добротой и, понимая ранимую его душу, терпеливо сносила его капризы.

Элси не считала Пэтти ровней, и однажды бедняжка случайно услышала, как молодая хозяйка объясняла подруге:

– Она всего лишь служанка. Попала к нам из приюта. Работает за кров и еду и носит мои старые платья. На своем месте эта девочка вполне хороша, но, конечно же, она не одна из нас.

«Всего лишь служанка!» Какие жестокие слова! Но делать было нечего, и Пэтти вновь терпеливо зашагала по своему жизненному пути, по-прежнему грезя о верных друзьях и лучшей судьбе. И неизвестно, что ждало бы ее дальше, если бы не мисс Джейн.

Добрая леди не забывала о ней. На ферму мисс Джейн приезжала нечасто, потому что жила в двадцати милях от нее, но писала родным каждый месяц и всякий раз прикладывала к своему посланию записку для Пэтти, непременно настаивая на ответе.

Пэтти сперва отвечала кратко и скованно, но мало-помалу искреннее участие, сквозившее в письмах мисс Джейн, сломало ее стеснительность. Ответы девочки своей единственной подруге стали длиннее, и добрая леди упорно ободряла Пэтти похвалами, настойчиво убеждая не оставлять стремлений к тому, чего хочет она добиться от жизни. Переписки этой в семье фермера Мэрри не замечали. Тетя Джейн здесь считалась человеком со странностями, да и ответами своими Пэтти никого не обременяла, самостоятельно относя их на почту и снабжая марками, любезно присланными ей старшей подругой. Письма мисс Джейн были для девочки опорой, якорем в житейском море, и она мечтала о дне, когда переселится наконец в ее дом.

…Приближалось Рождество. Оно обещало быть очень веселым, поскольку канун его семейство Мэрри намеревалось провести в гостях у мисс Джейн, с тем чтобы потом пригласить ее к себе – ужинать и танцевать. Всю неделю миссис Мэрри летала по дому с удвоенной скоростью, и Пэтти приходилось трусить следом за ней и выполнять всякие сложные поручения. Элси же в основном занималась своим новым платьем и готовила подарки для братьев.

Наконец все было готово, и миссис Мэрри объявила, что можно отправляться к Джейн.

Пэтти очень надеялась повидаться с доброй дамой, но ее в поездку не взяли. Все семейство весело отправилось на станцию, а ей было велено охранять дом и следить внимательно, чтобы кошка не покусилась ни на один из дюжины пирогов в кладовке. Пэтти стойко вынесла этот удар и дала волю слезам, лишь когда осталась одна, совсем как Золушка. Рыдала она очень долго, сетуя на свою судьбу, в которую никогда не вмешается фея-крестная. Но дождь из слез пошел ей на пользу. Чуть успокоившись, она опять принялась за работу, и при виде ее растрогался бы даже самый жестокосердый из людей.

Все утро она доделывала то, что ей поручили, а потом позволила себе немного развлечься, сидя у окна гостиной и глядя на веселых людей, которые спешили куда-то, готовясь к празднику.

Но ее ожидало и одно приятное занятие. Мисс Джейн иногда давала ей немного денег, и на часть их она купила хозяйским ребятам подарки, которые ей теперь предстояло упаковать. Да, дары были скромные, но покупала она их, искренне желая сделать приятное и лелея тайную надежду получить что-то взамен.

Хозяева все не возвращались, а вечер тянулся и тянулся. Начался сильный снегопад, и Пэтти, сев у теплой печки, открыла шкатулку с подготовленными подарками и принялась перебирать их. За этим занятием мы и оставим ненадолго нашу героиню, совершенно не подозревающую об ожидающем ее сюрпризе.

Тетя Джейн, встретив гостей и выпутавшись из объятий племянников, немедленно поинтересовалась:

– А где же Пэтти?

– Дома, естественно, где же еще ей быть? – откликнулась миссис Мэрри.

– Да здесь, разумеется, вместе с нами! Разве не ясно вам было из моего письма, что я жду в гости всех вас?

– Господи, Джейн, но я и представить себе не могла, будто ты и ее имеешь в виду!

– А я вот имела! Ах, какая досада! Будь достаточно времени, сама бы сейчас поехала и привезла ее.

Мисс Джейн сердито нахмурилась, а Элси при мысли, что им бы пришлось веселиться вместе с какой-то служанкой, расхохоталась.

– Ну, так как сейчас уже ничего не поделаешь, то обсуждать это мы дальше не станем, а перед Пэтти загладим вину завтра… если, конечно, получится! – И тетя Джейн улыбнулась своей обычной милой улыбкой и крепко расцеловала мальчиков, явно пытаясь вернуть себе веселое расположение духа.

Они прекрасно провели время, и никто не придал значения тому, что мисс Джейн нет-нет да и задавала кое-какие вопросы о Пэтти или чутко прислушивалась, когда кто-нибудь из племянников упоминал мимоходом ее доброту. Наконец и сама миссис Мэрри, откинувшись на подушки дивана, положив на скамеечку усталые ноги и прихлебывая ароматный чай, заметила:

– Ты спросишь, опасаюсь ли я оставлять на нее дом? О, вовсе нет. Я ей полностью доверяю. Если потребуется, она и неделю сможет за ним приглядывать. Я считаю ее довольно толковой, хотя порой она кажется не слишком сообразительной. Но она верная, рассудительная и честная, как дневной свет.

– Какая высокая похвала, Мария! Надеюсь, сама Пэтти знает это твое мнение о ней? – спросила мисс Джейн.

– Разумеется, нет. Вредно тешить гордость служанки излишними похвалами. Если я довольна, то говорю: «Очень хорошо, Пэтти». По-моему, более чем достаточно.

– А сама ты очень была бы довольна, если бы расстаралась для Джорджа, а он бы просто бросил: «Очень хорошо, Мария»?

– Но это же совершенно другое… – начала было спорить миссис Мэрри, но ее сестра осуждающе покачала головой, а Элси сказала со смехом:

– Тетушку не переубедить. Она так привязана к Пэтти, что не видит никаких ее недостатков. Ну да, девочка и впрямь недурная, но очень странная и стеснительная. Слова лишнего из нее не вытянешь.

– Вот еще! Она очень хорошая. И обо мне лучше всех заботится! – возразил с неожиданной теплотой в голосе хромой Гарри, чье эгоистичное сердечко было уже к тому времени завоевано Пэтти, которая всегда с готовностью помогала мальчику.

– Из нее вырастет отличная помощница для вашей матери, – поддержал его мистер Мэрри. – Я в этом ни минуты не сомневаюсь. Через четыре года ей стукнет восемнадцать, и если она будет вести себя так же, как сейчас, то я не стану экономить на ее жалованье, – добавил он, покачивая на коленях двух самых младших своих сыновей.

– И она была бы даже хорошенькой, если бы не ее кривая спина, худоба и унылость, – подхватил самый старший сын Нед. – Но Пэтти серьезна, как дьякон. Закончит работу, забьется куда-нибудь в угол и смотрит на нас оттуда испуганно. Ни дать ни взять мышь в мышеловке, – усмехнулся он, развалясь на диване.

– Короче говоря, недалекая, но добросовестная девчонка, – заключила миссис Мэрри. – Ровно то, что и требуется для хорошей прислуги.

И она вернула пустую чашку на блюдце, словно ставя точку в разговоре о Пэтти.

– Недалекая, говоришь? Ох, как же ты ошибаешься! И сейчас я тебе это докажу! – Тут тетя Джейн так энергично вскочила на ноги, что мальчики рассмеялись, а взрослые удивились.

Выйдя из комнаты, она почти тут же вернулась с папкой в руках. Внутри оказалась небольшая стопка писем от Пэтти.

– Вот послушайте. Может, тогда вы наконец поймете, что это на самом деле за девочка и о чем она размышляла весь тот год, который ей довелось провести среди вас.

Мисс Джейн начала читать вслух одно за другим письма девочки, поглядывая время от времени на заметно меняющиеся лица присутствующих. Сперва они стали внимательными, затем сосредоточенными, затем растроганными и виноватыми, и наконец на них явственно проступили уважение и признательность к малышке Пэтти.

Голос мисс Джейн был печален. Реплики ее родных подтверждали правдивость слов Пэтти и дополняли их тем, о чем она имела великодушие умолчать.

– Никогда не подумала бы, что ее хоть как-то задевают мои «привлекательность, веселый нрав и тяга к развлечениям». Как же ей, должно быть, тяжело от того, что, пока я развлекаюсь, она работает! А ведь она и впрямь такая же девочка, как и я. Только, в отличие от меня, ей самой приходится зарабатывать себе на хлеб. Конечно, я могу сделать для нее куда больше, чем просто отдавать свои старые платья или звать к себе перед вечеринками, чтобы она помогла мне одеться, – смущенно проговорила Элси, услышав рассказ Пэтти о множестве увеселений, в которых ей не довелось участвовать.

– Ради всего святого! Если бы я догадалась, как мечтает эта девочка о том, чтобы я обнимала и целовала ее, как своих собственных детей, то я бы так и делала! – взволнованно воскликнула миссис Мэрри, когда мисс Джейн прочла следующее:

«Я им всем благодарна, но ох как грустно ощущать себя неродной в семье. Если бы миссис Мэрри не только своих детей, но и меня хоть изредка целовала на ночь, это значило бы для меня куда больше вкусной еды и хорошей одежды».

– Я даже подумал, не отправить ли ее в школу, когда услышал, как она однажды объяснила Бобу его домашнее задание. Но нашей маме она нужна дома, – извиняющимся тоном сказал мистер Мэрри.

– Если Элси возьмется мне хоть немножечко помогать, то я, пожалуй, не против, чтобы девочка училась. Раз она так этого хочет, – добавила его жена, не желая ронять себя перед сестрой.

– А Джо вместе со мной смеялся над ней, и мы вместе горбили, как она, спину, – с досадой признался Боб, когда из прочитанного тетей Джейн выяснилось, что Пэтти повредила себе позвоночник, поскольку ей, еще совсем маленькой, приходилось таскать в приюте тяжелых младенцев.

– Я им обоим за это врезал, – сообщил Гарри. – Мне Пэтти с самого первого дня понравилась.

– И совершенно правильно врезал, – поддержал его Нед. – За негодяйство надо наказывать. Уж для тебя-то Пэтти готова на все, хотя и редко слышит слова благодарности. А вот я теперь, когда узнал о ее бедной больной спине, сам буду приносить и дрова, и воду. Да я бы и раньше это делал, если бы она попросила.

Подобные комментарии следовали один за другим, пока последнее письмо не было дочитано и присутствующие не открыли для себя совершенно новую Пэтти. А потом тетя Джейн еще и от себя многое добавила. В результате семейство Мэрри охватил такой энтузиазм, что Пэтти, окажись она здесь, грозила бы опасность от этого сильнейшего приступа доброты.

Поразительно, до чего щедрыми мы порой оказываемся, когда нам становится ясно, насколько нуждается в нашей помощи и поддержке ближний. Теперь все наперебой стремились исправить прежнюю несправедливость, и, если бы не мудрое вмешательство тети Джейн, молодое поколение наделало бы, пожалуй, каких-нибудь глупостей.

Было придумано множество разных планов, и каждый решил, что не только непременно подарит Пэтти что-то на Рождество, но и (что гораздо ценнее!) не позволит ей вернуться к давешней жизни.

На обратном пути семейство горячо обсуждало всякие новые идеи, и мальчики то и дело перебирались на сиденье тети Джейн, прося у нее очередного совета.

– Бедняжка, верно, очень тосковала здесь целый день, – вздохнула миссис Мэрри, когда они уже сквозь метель подъезжали к дому. – Как жалко, что ее не было с нами!

– Смотрите, она развела для нас огонь! – выкрикнул, ковыляя по лестнице, Гарри. – Хорошо-то как! Я ужасно замерз.

– А ты не думаешь, тетя Джейн, – тем временем спрашивала Элси, помогая родственнице выбраться из саней, – что если я чуть подправлю свое синее платье из шерсти мериноса, то оно замечательно подойдет Пэтти вместе с моим белым фартуком?

– Надеюсь, ребенок не заболел и не испугался? Мы ведь приехали на два часа позже, чем собирались, – обеспокоенно произнес мистер Мэрри, заглядывая в кухонное окно, потому что у двери их девочка не ждала, а остальные выходившие на эту сторону окна были темны. – О, да вы только посмотрите на эту прелестную картину! – уже другим тоном добавил он. – Подойдите-ка все тихонько сюда…

Остальные неслышно приблизились к двум низеньким окошкам и, глянув внутрь, растроганно посмотрели друг на дружку.

Маленькая худенькая Пэтти, чьи письма произвели на них столь сильное впечатление, растянувшись на старом коврике и подложив руку под голову, крепко спала, а на другой ее руке свернулась уютным калачиком кошка Киса. Можно было подумать, что перед тем, как их обеих сморил сон, они скрашивали одиночество долгой беседой. У очага выстроились в рядок, ожидая владельцев, разного размера домашние туфли. В теплом углу грелся чайник с заваркой. Через открытую дверь гостиной виднелся накрытый к ужину стол, освещенный лампой.

– Ох, это верное маленькое создание ни о чем не забыло! Сейчас разбужу ее и расцелую, – кинулась было в дом миссис Мэрри, но мисс Джейн решительно потянула ее назад:

– Тише. Ты только напугаешь ее своей бурей чувств!

И семейство вошло в дом так тихо, что Пэтти не проснулась. Лишь Киса, открыв один глаз, лениво мурлыкнула.

– Поглядите-ка, – указал Боб на полуприкрытые фартуком Пэтти простенькие подарки.

Пэтти как раз прикрепляла к ним бумажки с именами, когда неожиданно погрузилась в сон, вот сюрприз ее преждевременно и раскрылся.

При виде этих скромных даров никто не рассмеялся, а Элси с торопливой нежностью вернула их обратно в коробку и тщательно укрыла ее салфеткой.

Сколько же у нее самой было ларчиков и коробочек, набитых всякой, по ее мнению, «ерундой», которая так мила девочкам! И отчего она в свое время не пополнила этими вещичками скудную сокровищницу Пэтти?

Дети и взрослые нерешительно переминались на кухне, не понимая, как деликатнее разбудить девочку, которая в их глазах не была уже простой служанкой. Наконец тетя Джейн попросту нагнулась и обняла ее. Проснувшись, Пэтти сперва очень удивилась, а затем лицо ее озарилось довольной улыбкой, сделавшей его прекрасным. В следующее мгновение она прильнула к мисс Джейн, звонко воскликнув:

– Это действительно вы! Я так боялась вас не увидеть, что заплакала и заснула.

Никто из Мэрри не видел ее раньше такой счастливой и не слышал столько радости в ее голосе. Никто из них и представить не мог, какая пылкая душа таится в этом маленьком теле. А Пэтти, быстро овладев собой, ринулась проверять, все ли готово к ужину, – ведь семейство наверняка проголодалось после поездки по холоду.

Все улеглись слишком быстро и рано, поэтому Пэтти решила, что общие теплые пожелания ей доброй ночи объясняются присутствием в доме милой тети Джейн.

Но утро началось для девочки с сюрпризов. Едва проснувшись, она увидала в изножье своей кровати пару новых чулок, до краев полных подарками. Затем на столе обнаружилось несколько нарядных свертков. Как же славно она проводила время, их распаковывая! Как смеялась и радовалась забавным вещицам, полученным от мальчиков, и замечательным вещам, преподнесенным ей взрослыми! Как горячо и сбивчиво молилась, благодаря за проявленную к ней доброту!

А потом эта совершенно новая Пэтти легко, словно порхая, устремилась вниз по ступенькам. Личико ее сияло, на обычно печально поджатых губах играла задорная улыбка, и уверенный взгляд блестящих глаз словно бы говорил, что их обладательнице не страшна никакая работа.

«Они заботятся обо мне, так что грех мне жаловаться», – размышляла она на ходу, и сердце у нее билось от восторга, а щеки светились румянцем. Когда же семейство Мэрри дружно пожелало ей веселого Рождества, она почувствовала себя на седьмом небе от радости.

Это оказалось поистине веселое и счастливое Рождество. Перед праздничным обедом Пэтти хотела, по обыкновению, всех обслуживать, но мистер Мэрри, указав ей на стул подле мисс Джейн, проговорил отеческим тоном, смягчившим его от природы грубоватый голос:

– Садись, дитя мое. Будешь праздновать вместе с нами. Ты имеешь на это полное право, потому что все мы – одна семья.

Пэтти села, но от волнения почти ничего не могла есть. А затем ее ожидало еще большее потрясение, потому что Гарри вдруг поднялся и воскликнул:

– Предлагаю всем выпить за НАШУ Пэтти! Долгих ей счастливых лет!

Это было уже чересчур. Пэтти кинулась со всех ног на кухню, постояла там какое-то время, зарыв пылающее лицо в полотенце, а затем постаралась унять бушевавшую радость мытьем посуды.

Сюрпризы, однако, еще не кончились. Поднявшись к себе переодеться перед ужином, она обнаружила на кровати вместо простенького ситцевого платья красивое синее – шерстяное, накрытое сверху белым фартуком. Дар Элси от чистого сердца.

– Это же прямо как в сказке, – разнося мороженое, застенчиво шепнула Пэтти мисс Джейн. – У меня, как у Золушки с появлением феи-крестной, жизнь становится все лучше и лучше.

– Рождество – время всяческих чудес. Повсюду летают добрые феи, и у них непременно найдется монетка для каждого усердного работника.

И мисс Джейн с довольной улыбкой оглядела свою подопечную, которую очень красили и новое синее платье, и счастливое выражение лица.

Пэтти думала, что ничего более удивительного с ней уже не случится, однако она ошибалась. Когда объявили последний танец, Нед, искупая прежнее свое безразличие к ней, пригласил девочку с собой в пару на контрданс.

– Пойдем, Пэтти, и не вздумай отказываться. В последнем танце участвуют все. Даже Гарри и Киса.

И прежде чем она успела опомниться, молодой хозяин уже увлек ее в середину комнаты, к другим парам, и они отлично потанцевали.

Пэтти чувствовала себя на вершине блаженства. Ведь ей, как и любой девочке ее возраста, были свойственны вместе с робостью и желания, и мечты, и радостные надежды. Поэтому нелегко бы ей было стоять в сторонке, пока хозяева и молодые гости вовсю веселятся.

Когда праздник закончился, дети заснули, а взрослые тоже собрались ложиться, миссис Мэрри спохватилась, что не проверила огонь в кухонном очаге. Тетя Джейн, вызвавшись сделать это за нее, тихо спустилась вниз, и прилежная Пэтти, которая решила перед сном убедиться, все ли в порядке, даже не услышала ее шагов.

Мисс Джейн остановилась. Ей захотелось молча понаблюдать за девочкой, которая замерла перед очагом, задумчиво глядя на тлеющие угли. И если в мерцании их увидела бы она свое будущее, то открылась бы ей длинная жизнь, которую проведет она в счастливом служении тем, кого любит и кем любима сама. Пускай и не блестящее, но зато достойное и счастливое будущее. Да, всего лишь служанка, однако честная и преданная и потому достойная доверия, уважения и ответной преданности людей, понимающих ценность подобных натур.

Заметив улыбку на лице девочки, мисс Джейн приблизилась к ней и крепко ее обняла:

– Чему ты улыбаешься, дорогая? О чем замечталась? Не о богатых ли родственниках, которые когда-нибудь могут тебя разыскать?

– Нет, мэм. Родных себе я уже нашла. И мне не нужно богатства, кроме той любви, что они мне нынче подарили. А думала я сейчас, как жить дальше, чтобы всегда иметь право на нее. И я улыбаюсь… Да и почему же не улыбаться, если все у меня прекрасно? – ответила Пэтти, глядя на своего главного друга блестящими от благодарных слез и в то же время сияющими глазами, которые придавали такую прелесть ее лицу.

Родился я в Спрингфилде. Сколько лет назад, извините, точно сказать не могу. Память меня уже иногда подводит… да и какая, собственно, разница, сколько мне точно лет. Был я тогда веселым ладным омнибусом с длинным красным кузовом, желтыми колесами, а на боках моих красовалось по портрету Джорджа Вашингтона. Славно, замечу, он на них выглядел. С напудренными волосами, огромным носом и белоснежным жабо, ниспадающим на его жилет буйволовой кожи. Поверх жилета – синий, очень красивого оттенка сюртук в тон синим глазам, которыми Вашингтон величественно взирал с обоих моих боков на мир даже в тех случаях, когда оказывался забрызган дорожной грязью.

Словом, омнибусом я выдался хоть куда. Впору было собой гордиться. Желтые мои колеса ритмично грохотали по мостовой. Сиденья уютно и мягко пружинили. А лак корпуса так блестел, что люди, видя меня, порой зажмуривались.

Первым взобрался на мое высокое кучерское сиденье Джо Куимби. Четыре прекрасные серые лошади вывезли меня из мрака на свет. А сзади повис мой веселый кондуктор Билл Баффам. И все у нас пошло честь по чести. В лучшие мои годы ведь еще не было тех ремней, за которые ныне дергают пассажиры, чтобы омнибус остановился. Никто из меня не выпрыгивал суетливо наружу и не впрыгивал на ходу внутрь. Люди садились и высаживались со степенным достоинством.

Я отчетливо помню первый свой рейс ярким весенним днем по маршруту Роксберри-Бостон. Отправились в путь мы очень торжественно, провожаемые восторженной толпой. Недурное начало долгого, насыщенного разнообразнейшими событиями и, смею надеяться, полезного жизненного пути. Скажу без обиняков, мало на свет рождалось других омнибусов, которые бы, подобно мне, так искренне, увлеченно и самозабвенно исполняли свой долг. Сердце мое сопереживало любому, кто брел по пыльной дороге. Я гостеприимно распахивал дверь перед каждым, будь он богат или беден. Каждая поднятая призывно рука побуждала меня тут же остановиться. Многие ли еще омнибусы вправе сказать о себе такое?

Из года в год катался я туда и сюда, постигая многие качества человеческие, повадки людей и их натуру и стараясь каждому из пассажиров доставить по мере сил удовольствие. Но естественно, были у меня свои симпатии и антипатии. Сердцу-то не прикажешь. И находились люди, которым с особенным наслаждением предоставлял я приют на вместительной своей груди. Среди них отмечу нескольких дородных пожилых джентльменов. Изо дня в день они ездили на мне к месту службы и обратно, и расценивал я их верность скромной моей персоне как большую честь.

Вызывали во мне огромную нежность милые матери семейств с маленькими корзинками. Я ежедневно возил их на рынок. В те времена ведь такими делами домохозяйки занимались сами и справлялись с ними прекрасно, не поручая служанкам.

Очень мне нравились юные джентльмены. Обыкновенно они устраивались поближе к Джо и, пока ехали, перебрасывались с ним веселыми шутками. Ну и особо теплые чувства испытывал я к девушкам. Ах, до чего же чудесных девушек довелось повидать мне в прежние годы! Жизнерадостных, красивых, подкупающих очарованием невинности, со здоровым румянцем на нежных щеках и со скромными ясными глазами. Одевались они просто и неброско, и манеры их были деликатны. Ни малейшей рисовки и показухи. И так светло становилось в моем салоне, когда входили они туда, озаряя его своей естественной жизнерадостностью. Да будут навеки благословенны эти добросердечные создания! При их появлении смягчались даже самые суровые из пассажиров. Воображаю растерянность этих девушек, доведись им увидеть нынешних школьниц, которые выглядят как картинки из модных журналов. На головах они носят семиэтажные шляпы с булавками из гагата, стальными стрелами и позолоченными подковками по бокам, павлиньими перьями спереди и пестрыми цветочными гирляндами сзади. Платья у них все в оборках и бантах. Волосы мелко завиты. Туфли непременно с высокими каблуками. Куда ни кинь взгляд, сияние драгоценностей. И что самое дурное, лица у нынешних этих девушек усталы и бледны, а манеры их совсем не девичьи.

Нет-нет, я не склонен ругать бедняжек. Они такие, какими велит им быть мода. Бойкие. Шумные. Легкомысленные. И одновременно слабые. Но к счастью, подобным веяниям подвержены не все. Время от времени вижу я свежее скромное личико и вспоминаю, до чего пленительной может быть юность.

Много счастливых моментов и много трагедий наблюдал я своими глазами, и такое сострадание вызывали у меня некоторые пассажиры, что я давно уже перестал быть бесчувственным механизмом. Когда один из моих любимых пожилых джентльменов исчез и больше не появился, я оплакивал его, как старого друга. А когда одна из знакомых мне домохозяек надела черную траурную шляпку, и я заметил, что не цепляется уже за ее руку маленькая девочка, то я сразу все понял и с тех пор старался возить несчастную мать как можно бережнее.

Но зато как же я ликовал, когда девушка, ездившая на мне много лет в школу, вдруг появилась, улыбаясь и пунцовея от счастья, а следом за ней поднялся в салон ее возлюбленный! Меня тогда обуяли такие гордость и радость, словно она была моей собственной дочерью. Каждая черная пуговица, украшавшая мои красные сиденья, заблестела от удовольствия.

Много друзей обрел я среди мальчиков. Желание их прокатиться, повиснув на моих поручнях сзади, не вызывало во мне протеста, и я не делал опасных рывков и никогда не пытался прищемить им пальцы дверью. Я весело гудел своим пассажирам, а оба Джорджа Вашингтона благосклонно взирали на окружающий мир. И я стремился к тому, чтобы все проникались уважением к отцу нашей нации.

Учитывая такой мой патриотизм, вообразите мои чувства, когда после многих лет беззаветного служения стране на одном и том же маршруте я был с него снят и отправлен в покрасочный цех, где величественный облик Джорджа Вашингтона заменили на жеманную девицу с лилиями в волосах. Вдобавок я был переименован в «Королеву наяд», и меня предназначили для перевозки компаний на пикники к некоему озеру.

Раньше я, возможно, даже обрадовался бы такой перемене в жизни, но теперь-то я уже был омнибусом средних лет и имел право рассчитывать на более солидную должность.

Однако мне пришлось смириться, и довольно скоро я осознал, что новое назначение пошло мне на пользу. В городе меня постоянно подстерегали опасности. Я мог испачкаться, растрясти о булыжники мостовой свой механизм и окончательно расшатать нервы из-за шума, суеты и ночных рейсов. А теперь я значительно оздоровился. Поездки с веселыми молодыми людьми оказались совсем нетрудными. Утром к озеру. Вечером назад. А в промежутке целый день безмятежного отдыха и развлечений на свежем воздухе среди травы и зеленых деревьев.

Сколько смеха и песен довелось мне услышать! Сколько чудесных пикников я перевидал! И до чего весело было мне катить обратно с корзинами, полными цветов и свежих веток! Но главное – это, конечно, счастливые румяные лица и сердца, пылающие радостью юности. Очень скоро мне стало казаться, что молодежь полюбила меня столь же сильно, как я ее. Мое появление встречалось ликующими возгласами, а под моей крышей устраивались всяческие игры и распевались песни, особенно когда принимался идти дождь или слишком уж припекало солнце. А потом благодарные юноши и девушки украшали меня цветами, мы триумфально возвращались назад, и прощание их со мною неизменно сопровождалось дружным троекратным ура. Счастливое время, которое подарило мне множество ярких воспоминаний, скрасивших позднейшие более скучные дни.

После нескольких пикниковых сезонов меня переместили на службу в приют для глухих, слепых и немых детей, которых я вывозил группами на природу подышать свежим воздухом. Разительный контраст с моим прежним местом работы. Веселые компании юношей и девушек сменили печальные страдальцы, и до чего же больно мне было наблюдать, что одни из этих несчастных ничего не видят вокруг, а другим недоступны никакие звуки. И никто из них не мог счастливо рассмеяться или просто беспечно поболтать.

Но, как ни странно, все это пошло мне на пользу. Видя, как терпеливо сносят свои большие страдания эти мои пассажиры, я перестал сетовать на малые собственные невзгоды. А их между тем все прибавлялось. Я явственно превращался в пожилой омнибус. Оси мои страдали от ревматизма. Некогда гладкий сияющий корпус покрывался трещинами, напоминающими морщины. И дверь моя, раньше ходившая как по маслу, теперь надсадно похрипывала, будто больная астмой. Да, я старел и все чаще погружался в думы о прошлом – о пассажирах, которых возил, о хороших или дурных кучерах, которые мной управляли, о лошадях, таскавших меня по городским улицам и сельским дорогам, о случаях, когда я оказывался на волосок от аварий.

Вскоре у меня образовалось достаточно времени для подобных воспоминаний, потому что я долгое-долгое время стоял без движения в старой конюшне. Сперва покой и тишина мне нравились, однако моя деятельная натура жаждала впечатлений, так что я затосковал по прежней бурной жизни. Новых друзей у меня не появилось, круг моего общения ограничивался несколькими серыми курами. Они то сидели на моих оглоблях, то несли яйца в затхлой соломе, насыпанной на моем полу, после чего с чувством выполненного долга говорили «куд-кудах» и важно спускались по ступенькам наружу. Я проявлял уважение к этим достойным птицам и нередко беседовал с ними, но беседы эти были для меня скучны, и я быстро уставал от пересудов о домашних делах. Да и петух, живший среди этих кур, хоть и взлетал на мое сиденье для кучера, но только лишь для того, чтобы оттуда прокукарекать. Ничем это существо в черно-желтом своем костюмчике не напоминало сказочного петуха Шантеклера, который, как всем известно, при надобности становился неплохим возницей[100].

Несколько оживлялся я, когда из яиц вылуплялись цыплята. Они впервые взглядывали на мир из моих окон, и меня охватывало чувство привязанности к этим пушистым созданиям. Я любил их писк, копошение вокруг меня, первые робкие полеты с моих ступенек и первые робкие попытки прокукарекать в подражание важному своему папаше.

Частенько меня навещали коты и кошки. Они приходили поохотиться на мышей и крыс, которые водились в конюшне в избытке. Эти мелкие создания в серых шубках весело гонялись друг за дружкой то на сеновале среди мешков с зерном, то на моих изъеденных молью сиденьях.

«Здесь, видимо, и суждено окончить мне свои дни», – думал порою я, смиряясь с неизбежностью, но, как выяснилось, ошибался. Однажды, когда я в очередной раз задремал, меня пробудил ужасный переполох, устроенный котами и курами, и я обнаружил, что из конюшни меня переправляют в ремонтный цех.

Выпустили меня оттуда в новом алом наряде, отороченном черной каймой и украшенном совершенно поразительным изображением гетмана Мазепы с лицом лососевого цвета и скованного цепями. Одна нога небрежно закутанного в голубое покрывало гетмана была привязана к крупу ретивого коня, который, распушив хвост и раздув алые ноздри, волок его за собой на четырех коряво нарисованных ногах вверх по горохово-зеленой горе. Впечатляющая, конечно, картина, но я предпочел бы снова носить на своих боках Джорджа Вашингтона, ибо успел с ним подружиться.

Место новой моей работы располагалось в пригороде, откуда я возил пассажиров на одну из станций недавно проложенной железной дороги и обратно. Число этих станций все время росло, как рос и окружающий их город. Я ездил по его лишь частично проложенным улицам, подпрыгивая на ухабах и кочках, и, честно сказать, мне это не очень нравилось.

За период моей отставки многое изменилось, причем не в лучшую сторону. Все теперь вечно куда-то спешили. Мужчины – разбогатеть, женщины – сделаться как можно красивее, мальчики и девочки – поскорее начать флиртовать, не успев даже насладиться детством. Младенцы и те до времени пытались выбраться из колясок, полагая, что пора уже им ходить. Подобный водоворот кружил мою старую голову. Новый кучер гонял меня, как библейский Ииуй, не давая продыху моим ветхим колесам. Кончилось бы, наверное, тем, что я бы попросту развалился, если бы не грандиозная авария. Произошла она однажды ночью. Молодой человек, ехавший на груженой телеге, врезался в меня на полном ходу. Телега перевернулась. Молодой человек улетел в канаву, но, к счастью, остался жив, меня же отправили на фабрику ремонтировать.

Увы, увечья мои специалисты признали неизлечимыми. Я, как никчемный хлам, был брошен на пустыре за фабрикой, осужденный уже окончательно на небытие.

– Вот теперь точно дни мои сочтены, – только и оставалось сказать мне самому себе.

Год проходил за годом. Меня то засыпало снегом, то жгло жаркое солнце. И тем не менее выводы мои опять оказались ошибочны. Не беспросветно печальный конец меня ожидал. Мне предстояла новая жизнь, озаренная дружбой с самыми замечательными людьми из всех, которые мне до сих пор встречались.

Стояла холодная весенняя ночь. Дождь лил вовсю. Ветер с унылыми вздохами носился по пустырю. И вот посреди такого ненастья я был выведен из глубокого сна шуршаньем соломы внутри еще сильного своего тела. Затем послышались голоса. «Какие-то бродяги», – решил я, ибо теперь у меня порой находили бесплатный приют подобные квартиранты.

Мне сделалось интересно. Я начал прислушиваться. Голоса были детские. Щебет их напомнил мне моих знакомых цыплят.

– Здесь хорошо почти так же, как в доме. И так же тепло. По-моему, я скоро высохну, Ганс, – проговорила одна из бесприютных пташек, решивших согреться на моей груди.

– Это, Гретхен, даже лучше, чем дом. Мы ведь сможем, если пожелаем, перекатить его куда угодно. Как же мне хочется, чтобы он навсегда стал нашим, я ужасно устал от улиц, – ответил ей другой голос.

– А я такая голодная! Скорее бы мама вернулась, – жалобно пропищал чей-то тоненький голосок.

– Ты лучше поспи, дорогая Лина. Если мама принесет хлеб, я тебя разбужу, а если нет, то во сне ты до утра не будешь чувствовать голод.

После этого, насколько я понял, старшая сестра крепко обняла младшую, так как позаботиться иначе она о малышке никак не могла.

– Я там, в сарае, заметил старый ковер. Принесу его. Накроешься им и перестанешь дрожать от холода, дорогая Гретхен.

С этими словами мальчик вышел в ненастную темень, насвистывая на ходу, чтобы взбодриться и умерить голод, и вскоре принес старый грубый ковер. Тут я как раз услышал новый голос, и принадлежать он мог только их маме.

– Вот вам ужин, дорогие дети. Ешьте все сами. Я совершенно не голодна. Люди были ко мне очень добры. И меня накормили, и для вас дали достаточно.

После этого птенцы с радостным писком утолили голод, мать любовно распростерла над ними крылья, и семейство погрузилось в сон в скромном гнезде, обретенном ими в недрах старого омнибуса.

Всю ночь по мне продолжал барабанить дождь, но ни одна капля не просочилась внутрь, хотя ветер, мчась мимо, все же задувал в дыры, которыми изобиловали теперь мои стекла. Спящие, впрочем, надежно защитились от холода старым ковром, усталость служила им лучшей колыбельной, и меня распирало от гордости, что я все еще способен приносить кому-то пользу.

Мне не терпелось дождаться света нового дня, чтобы разглядеть тех, кому я дал пристанище, а может, и побольше разузнать о них, до того как они навсегда меня покинут.

И первые же слова, которые я услышал утром от матери, сидевшей на моих ступеньках и гревшейся под лучами теплого апрельского солнышка, безмерно меня обрадовали, потому что они оказались обо мне.

– Да, Ганс, было бы хорошо остаться тут хотя бы еще на денек, если, конечно, получится. Лина держится из последних сил, а бедная Гретхен настолько устала, что, боюсь, пока вообще не сможет идти дальше. Ты, пожалуйста, посторожи их сон, а я попробую добыть еду и, если повезет, работу. Здесь ведь гораздо лучше, чем в каком-нибудь темном городском закоулке, и мне очень нравится этот уютный славный экипаж. Он предоставил нам кров именно в тот момент, когда мы больше всего в этом нуждались.

И женщина поспешила прочь, подобно птице, намеревающейся отыскать корм для своего выводка. А Ганс, крепкий мальчишка лет двенадцати, решил тем временем по-мужски приняться за дело.

Едва заслышав голоса рабочих, пришедших на фабрику, он отважился подойти к ним и рассказать об усталых маленьких сестрах, которые спят в старом омнибусе, о матери, которая ищет любую работу, об отце, который недавно умер, и о себе, который по мере сил помогает семье. Просьбы у мальчика было две. Позволить им и дальше пользоваться старым ковром и дать ему какое-нибудь задание, пусть даже ценою лишь в пенни.

Рабочие прониклись к нему сочувствием. Многим из них было не понаслышке известно, что такое нужда. И они решили помочь мальчику, как это частенько делают бедняки, облегчающие бремя своего страждущего собрата. Каждый внес свою лепту, и когда мама детей вернулась, то увидела, что они накормлены и согреты. А потом еще и услышала слова сочувствия и обещания поддержать их.

То был поистине счастливый день и для меня, и для Шмидтов, которым вчерашним ненастным вечером повезло обнаружить мою приоткрытую дверь. Потому что рабочие и их хозяин одарили бедолаг заботой и дружбой. Я предоставил им жилье, а на фабрике они получили работу, вполне достаточную, чтобы себя содержать. Так что и недели еще не прошло, как с их бесприютностью оказалось покончено.

Я им понравился и стал их настоящим домом, тем более что они были выносливы и любили солнце и свежий воздух. Изобретательный Ганс и его мама не жалели сил и выдумки, стремясь сделать меня уютным и аккуратным. Мне кажется, что, разложив немногочисленные свои пожитки, они ощутили себя будто в каюте парохода.

Сарай поблизости предоставили миссис Шмидт, и она оборудовала там прачечную, где изо дня в день кипятила, стирала и гладила одежду для тех работников фабрики, у которых не было жен. Ганс и Гретхен занялись продажей щепы и стружек с фабрики и вдобавок приносили домой еду, что подавали им сердобольные люди. Малышка же Лина и вовсе превратилась во всеобщую любимицу. Она пела чудесным голосом милые песенки, и слушатели щедро одаряли ее шестипенсовиками.

Целое лето жила семья Шмидт, не зная печалей и горестей, в старом омнибусе, то есть во мне, и я очень гордился их дружбой. В благодарность за предоставленный им кров они всячески меня украшали. Гретхен раздобыла где-то несколько алых фасолин и посадила их возле моих колес, среди одуванчиков и травы. Яркие побеги начали быстро карабкаться вверх и добрались до самой крыши. Тогда Ганс соорудил из старых обручей от бочек шпалеру, и на ней, в окружении больших листьев, раскинулись прекрасные цветы. Так Лина стала обладательницей замечательной зеленой беседки, где она восседала, как королева, с немудрящими своими игрушками, которые силой ее воображения превращались чуть ли не в лучшие на свете.

Миссис Шмидт целыми днями работала в своей прачечной или готовила еду на костре; когда же ее дневные труды завершались, эта счастливая и благодарная судьбе мать семейства с удовольствием проводила вечер с детьми. Иногда кто-нибудь интересовался, что намерена она делать, когда наступит суровая зима. Лицо ее в таких случаях чуть серьезнело, но она по-прежнему улыбалась и отвечала:

– Милостивый Господь послал нам этот дом и наших друзей. Не забудет Он нас и впредь, коли уж мы под Его опекой.

И она оказалась права. Добросердечного хозяина большой фабрики эта семья настолько расположила к себе, что он, не пожелав расставаться с ней, сотворил одно из тех тихих чудес, которые остаются для мира тайной, но навечно сохраняются в благодарной памяти тех, кому адресованы.

Когда с наступлением осени красивая моя беседка начала увядать, в салоне стало холодно, а в сарае загуляли сквозняки, слишком пронизывающие даже для выносливой миссис Шмидт, подошло время большого сюрприза. Приурочил его хозяин ко дню своего рождения. На фабрике по этому случаю объявили выходной. Для рабочих был устроен в длинной комнате праздничный обед. И когда была обглодана последняя косточка и был поднят последний тост за виновника торжества, сопровожденный троекратным «ура», настала очередь великого сюрприза.

Я-то все знал и принимал участие в его подготовке, а вот семейство Шмидт не знало ровным счетом ничего, так что меня даже потряхивало от предвкушения.

После обеда все четверо направились к омнибусу, где, как им было сказано, их кое-что ожидало. Там Шмидты нашли свертки с теплой одеждой, но, пока они охали и восхищались подарками, снаружи готовилось самое главное. Дюжина крепких мужчин, впрягшись в мои оглобли, двинулась вместе со мной на солидной скорости прочь со двора, а остальные, смеясь, поспешили следом.

Вообразите же потрясение Шмидтов этим внезапным стартом, все те чувства, что их охватывали, пока длилось это триумфальное недолгое путешествие, и невероятное их изумление, когда я с ними внутри остановился близ фабрики возле маленького аккуратного домика.

Тут их попросили выйти. Из двери появился хозяин и объявил:

– Друзья, это отныне ваш дом!

О сердце мое! Как же это было прекрасно! Разве можно позабыть о таком счастливом событии, очевидцем которого я тогда стал?! Впечатление о нем вновь и вновь возрождается в моей памяти.

Поездка эта стала для меня последней. Эмоции, пусть и радостные, слишком сильно сказались на моем изношенном организме. Одно из моих колес рассыпалось. Я, вероятно, упал бы, подобно охромевшему старику, если бы не поддержали меня бережно несколько мужчин. Да, дни моих путешествий остались позади, однако же мне грех жаловаться. Я вполне доволен, стоя теперь в саду под яблонями и наблюдая за дорогим мне семейством, которое деятельно обустраивает свой новый дом.

Уверяю вас, Шмидты обо мне не забыли. Они со свойственной немцам сентиментальностью по-прежнему любят старый омнибус, который дал им приют в тяжелые времена. Сколько бы Ганс ни проводил времени на фабрике и как бы там ни уставал, у него все же находятся силы ремонтами поддерживать во мне жизнь. Хорошенькая Гретхен, вовсю помогая маме, никогда не забывает посадить цветы возле старого своего друга. А благодарная малышка Лина превратила меня в свой домик для игр. Она проводит во мне день за днем – маленькая мама со своими детьми-куклами, котенком и кукольной мебелью. Уходя вечером, она укладывает свое игрушечное семейство спать, и я вместе с ним наслаждаюсь ее мелодичными колыбельными. Она – величайшее мое утешение и отрада на старости лет. И особенно меня тронуло, что Ганс написал над моей дверью ее имя, тем самым подарив меня этой малышке.

Здесь история моя подходит к концу. Как обо мне ни заботятся дорогие мои друзья, я продолжаю все больше стареть, готовясь к последнему путешествию, которое предстоит всем добрым омнибусам, когда завершается долгий их путь в этом мире. Уверен, сколько-то лет мне еще отпущено. Добрая маленькая моя хозяйка очень печется о моем здоровье. Мне очевидно, что никогда я больше не испытаю грубого обращения. И я счастлив отдыху на своей конечной стоянке под яблонями. Весной они осыпают мою ржавую крышу белыми лепестками. Солнце ласково светит на меня. Вокруг зеленеет трава, поблизости обитает мое любимое семейство, а в сердце моем, храня его нежность, живет милая маленькая Лина.

– Будьте любезны, мэм, дать мне один из этих красных тюльпанов, – вывела Хелен из задумчивости торопливая просьба.

Она подняла глаза. Маленькая чернокожая девчонка, держась одной рукой за железную ограду, другой указывала в сторону клумбы с великолепными красными и желтыми тюльпанами, которые чуть покачивались на ветерке под ласковым солнцем.

– Увы, не могу тебе дать даже и одного, потому что они не мои, – откликнулась Хелен, с сожалением видя, как на мечтательное лицо девочки наплывает тень разочарования.

– А я думала, вы здесь живете или с хозяевами знакомы. Мне так хочется получить хоть один такой цветочек, – смотрела та по-прежнему на клумбу жаждущим взглядом.

– С удовольствием бы тебе сорвала, но с моей стороны это было бы воровством. Давай-ка ты лучше пойдешь сама к владелице дома и попросишь у нее разрешения. Может, она и позволит тебе взять один цветок. Их ведь здесь много.

И, обнадежив подобным образом свою юную собеседницу, Хелен продолжила путь, отягощенная собственным разочарованием, которое тяжелым грузом лежало на ее сердце. Спустя полчаса, возвращаясь назад по противоположной стороне той же самой улицы, Хелен вновь увидела эту девочку. Взгляд ее был по-прежнему прикован к цветам. Только теперь она не стояла, а сидела на ступеньках с тем выражением, когда понимаешь, что надежда получить желаемое тщетна.

При ее приближении девочка обернулась и, узнав приветливую молодую леди, улыбнулась так доверчиво, что Хелен не могла не спросить:

– Ну, ты ходила в тот дом?

– Да, мэм. Но девушка мне ответила, чтобы я убиралась. Теперь я просто сижу и любуюсь этой красотой, раз уж мне даже чуточки ее не достанется, – вздохнула девочка.

– Ну нет, ты ее получишь! – воскликнула Хелен, сообразив вдруг, насколько легко ей обрадовать это дитя. Сама изрядно разочарованная, она была склонна помочь любому разочарованному существу на свете. – Идем со мной. Тут, за углом, есть цветочный магазин, и мы подберем тебе там славный букетик.

Лицо девочки просияло восторгом и благодарностью, а у Хелен сделалось тепло на душе от того, что она способна доставить ей радость. И пока они шли, она окончательно расположила к себе Бетти (так звали девочку), расспрашивая с интересом о ней самой, ее маме, любимом котенке и о многом другом в их жизни.

Цветочный магазин показался Бетти страной из сказки. Когда же Хелен вручила ей горшок, в котором каким-то самым удивительным образом соседствовали гиацинт и румяный тюльпан, она ощутила себя облагодетельствованной не иначе как доброй феей, решившей исполнить ее мечту.

– Экое загляденье, мисс, – завороженно проговорила она. – Не знаю, смогу ли я вас чем-то отблагодарить, разве что… Знаете, мама моя берет в стирку белье. Она станет стирать для вас все, что хотите. И красивые складочки там, где нужно, потом загладит. Вы ведь столько для меня сделали!

Держа одною рукой горшок с цветами, Бетти другой крепко обняла девушку. Хелен, растроганная, дала обещание непременно ее навестить, а потом несколько раз оборачивалась на новую свою подружку. Та, быстро поднимаясь по косогору, тоже несколько раз на ходу оборачивала к ней сияющее черное личико, счастливо улыбалась и посылала воздушные поцелуи. Горшок с цветами покачивался в ее объятиях, и красный тюльпан сиял у ее головы, как драгоценнейшее сокровище.

Наконец девочка скрылась из виду, и тогда Хелен сказала себе, улыбнувшись и глубоко вздохнув:

– Вот даже лучше себя почувствовала оттого, что хоть ей досталось желанное, пусть даже меня саму удача и обошла стороной.

Через несколько недель после этого Хелен, собравшаяся провести лето за городом, решила отдать в стирку несколько муслиновых платьев. Вспомнив слова Бетти о том, до чего искусная прачка у нее мать, девушка направилась к ней домой – не только по делу, но и чтобы узнать, как поживает маленькая любительница цветов.

Бетти с матерью жили в маленькой комнате, бедно обставленной, жаркой, тесной, полной тазов и утюгов. Мама Бетти стирала, а девочка, устроившись возле единственного небольшого окна, со скучающим видом расправляла оборки на чьей-то юбке.

При виде Хелен она вскочила и захлопала в ладоши, а голос ее зазвенел от радости:

– Мама! Мама! Эта та самая леди! Дорогая моя, красивая леди! Она и вправду пришла!

Подобная встреча способствовала дружеской атмосфере, и миссис Симмс с удовольствием взялась срочно привести в порядок принесенные Хелен платья.

– Ну а как там твои цветочки? – полюбопытствовала напоследок Хелен, уже собравшись уходить.

– Остались одни только листья, мэм. Но я забочусь о них, и мама говорит, что следующей весной цветы снова появятся, – ответила девочка, указывая на горшок с тюльпаном и гиацинтом и на одуванчик, который смело рос рядом в давно отслужившем свое старом чайнике.

– Тогда тебе надо хорошенько набраться терпения, – с улыбкой глянула на ее крохотный садик мисс Хелен.

– Да, мэм. Но я пока хожу и любуюсь цветами в магазине. Продавец даже однажды мне подарил гвоздику без стебля. Может, потом когда-нибудь снова подарит. Так что я дотерплю. – И Бетти нежно коснулась пальцем своего друга-одуванчика.

– Может, хочешь повидать мой сад? – предложила Хелен. – Набирай там себе цветов сколько хочешь. И играть тебе в нем понравится. Надеюсь, мама не против, чтобы ты приехала ко мне в гости?

На лице Бетти возникла было ликующая улыбка, но в следующий момент уголки ее губ опустились, и она, покачав головой, стоически произнесла:

– Нет, мэм, мама никак без меня не сможет. Работа у нее очень утомительная. Она так от нее устает. Но я с удовольствием ей помогаю. Мы носим с ней вместе по домам белье, которое нам отдают для стирки. Может, позже когда-нибудь у меня к вам приехать получится, но не сейчас.

И столько терпения ощущалось в этом маленьком существе, что Хелен почувствовала укол совести. Поглощенная собственными заботами, она, похоже, забыла, у скольких людей заботы куда серьезнее ее собственных. Ей очень хотелось сделать для мамы и дочки что-то хорошее. Но что именно? Она, вероятно, долго бы терялась в догадках, не подскажи ей путь миссис Симмс. Погладив девочку, которая крепко ее обняла, по кудрявой головке, она вдруг сказала:

– Ну до чего ж она у меня цветы обожает! Большое, мэм, моей славной Бетти от них утешение. Может, и выйдет когда-то у нас за город съездить и наглядеться, как оно все там растет. Но пока нам непозволительно.

– Ну, может, тогда позволим загороду самому к вам прийти? – осенил тут же Хелен замысел, от которого лицо ее просияло. – Если вы не против, я вполне могу это сделать. Мне нужно будет возвращаться из загорода сюда на урок немецкого. Пусть Бетти меня поджидает в десять часов утра по средам и субботам на углу парка возле статуи оленя, и я каждый раз стану привозить ей красивый букет.

Бетти, подхваченная восторгом, затанцевала среди тазов и баков для кипячения. Предложи ей Хелен хоть все конфеты из роскошного магазина Коупленда, это бы принесло ей гораздо меньшую радость, чем то, что ей было обещано.

– Ну, мамочка, я же тебе говорила! Мисс Хелен – как настоящая добрая фея! – воскликнула после ухода девушки Бетти, устраиваясь в пустой корзине для белья немного поразмышлять над свалившимся счастьем.

– Нет, дорогая, она не как фея, а как настоящий ангел, – ответила мама, дав ненадолго отдых усталым рукам.

До Хелен, которая находилась еще поблизости, донеслись их слова, и она подумала с грустью: «Эх, вот бы и тот человек тоже считал меня ангелом».

В среду Бетти явилась на место встречи на полчаса раньше срока и до появления Хелен успела подробно поведать о своей удаче кроткоглазой статуе симпатичного олененка. А потом пришла Хелен с таким огромным букетом, что он почти скрывал из вида ее саму. Единственной очевидицей этой сцены оказалась старая торговка яблоками, и уж она-то могла засвидетельствовать, насколько все получилось прекрасно. Июньские розы, ландыши, нарциссы, нежно-зеленые папоротники, гроздья белой сирени… Бетти, восторженно вскрикнув, вцепилась обеими руками в букет, не зная, можно ли верить такому счастью. Даже в самых смелых своих мечтах она не могла представить, что окажется обладательницей такой красоты.

– Это все для меня? Мне? – У нее перехватывало дыхание. – О, что скажет мамочка!

– Беги домой и узнаешь, – поторопила ее мисс Хелен. – И не надо меня благодарить. Лучше поставь их скорее в воду. А в субботу приходи сюда опять.

Махнув девочке на прощание, она с улыбкой продолжила путь, а Бетти кинулась опрометью домой, спеша заполнить там цветами все свободные посудины, чтобы комната, где дни напролет работала мама, превратилась в цветущий сад.

Две подруги встречались в течение всего лета – и в дождь, и в солнечную погоду. И хотя в решении личной своей проблемы девушка не продвинулась ни на шаг, цветочная миссия изрядно ее бодрила. Видя, какое счастье приносит маленькой своей подружке, она проникалась надеждой, что и ей самой оно, может быть, все-таки улыбнется. А пока она научилась черпать радость в дарении.

Знакомство с девочкой и ее мамой, двумя неустанными труженицами, стало для Хелен постижением ранее неизвестного ей языка, и он был несравненно труднее немецкого, который она учила. Каждый раз при встречах и расставаниях с Бетти у нее появлялось чувство, будто за ней тянется невидимый шлейф, оставляя на пройденном ею пути какой-то новый след, и походка ее становилась легче, а на душе делалось до необычайности хорошо.

Стремясь сохранить и продлить в себе это чувство, Хелен стала дарить цветы и другим людям. Теперь она всегда возвращалась из загорода с ворохами букетов, предназначенных тем, кому они могли поднять настроение. Хелен ставила их у кроватей больных, на стол швее, а то и бросала чумазым детям, которым не находилось в городе иного места для игр, кроме сточных канав. Друзья посмеивались над ее увлечением флорой, хотя многие из неровно дышащих к ней молодых джентльменов втайне мечтали сами бы получить от нее хоть один цветок.

Совершенно само собой сочувствие обездоленности, боли и одиночеству все отчетливее приводило Хелен к тому, о чем она прежде попросту не задумывалась, и ей начали открываться картины куда более выразительные, чем шедевры живописи, и музыку ее уши теперь улавливали такую, какой не услышишь в концертных залах. Красивой Хелен была всегда, но теперь у нее проснулось сердце, а благодаря этому жизнь перестала ей видеться чередой сплошных летних дней. Существование беззаботной бабочки ее уже не устраивало.

С наступлением осени она вернулась в свой городской дом, и перемены, произошедшие с ней за «тихий сезон», заметили все ее молодые друзья. Точнее сказать, на первый взгляд Хелен вроде бы продолжила то, от чего на лето уехала, и все-таки хорошо ее знавшим предстала иная красавица Хелен. Она будто готовила себя к великому счастью, которое вот-вот должно было войти в ее жизнь.

Бетти, сама не догадываясь об этом, весьма поспособствовала дорогой своей мисс, когда заразилась корью. Доктор Стронг, придя к ней, удивился букету цветов возле ее кровати, спросил, откуда они, и тогда девочка рассказала ему все-все про дары мисс Хелен, начиная от красного тюльпана и кончая красными розами, которые стояли подле нее в этот момент.

– Ей очень много дарят букетов, – продолжала она. – Но мисс Хелен тут же раздает их бедным людям вроде нас с мамой. Эти цветы, например, у нее от одного знакомого, который хотел, чтобы она пришла с ними на роскошный бал, а она решила, пока цветы совсем свежие, принести их мне. Правда она необыкновенно добрая?

– К тебе – да. Но она очень жестока к джентльменам, которые надеялись, что она не расстанется с их цветами, пока они не завянут, – с грустной улыбкой разглядывая букет, ответил ей доктор.

– Ну нет, если люди ей нравятся, она их цветы у себя оставляет. Однажды, когда я была у нее, принесли книжку и букетик фиалок, так она эти фиалки мне не отдала. Но я совсем не расстроилась. Потому что ушла от нее с двумя, даже лучшими букетами. Один был из гвоздик, а другой из красных гераней, – весело сообщила Бетти.

– Какая же ты хорошая, умная и наблюдательная девочка! – с неожиданной нежностью вдруг погладил ее по кудрявой голове мистер Стронг. – Значит, фиалки ей, говоришь, понравились?

– И еще как! – подтвердила Бетти. – Когда я снова пришла к ней через неделю, они у нее еще стояли. Увядшие уже. Высохшие. Но мисс Хелен не разрешила заменить их розой, которую она мне подарила.

– Молодчина девочка! – Тон у доктора сделался еще ласковее. – Ни разу меня еще так не радовали пациенты. Ты, главное, полежи теперь недельку в покое, тишине. А потом опять побежишь здоровая к леди Хелен.

И, стащив украдкой из букета Бетти цветок розовой герани, мистер Стронг ушел, донельзя вдохновленный тем, что ему довелось услышать в этой убогой комнате.

Следующим же утром на столе у мисс Хелен появился свежий букетик фиалок, при каждом взгляде на который щеки ее начинали алеть, подобно только что распустившимся бутонам июньских роз. Доктор Стронг, нанеся ей визит, настоятельно уговаривал ее не навещать пока Бетти, так как в том районе много больных лихорадкой. Куда лучше ему самому являться к ней с докладом о состоянии здоровья ее маленькой подружки.

Он заходил к Хелен почти каждый день и после очередного визита подумал, исполненный нежности и волнующих предчувствий: «Как же поверхностны мы порою оказываемся в своих скороспелых суждениях. До чего сильно я ошибался в прошлом году! Теперь-то я ясно вижу: Хелен отнюдь не пустая светская попрыгунья. Она, при всей своей красоте, еще и умна, глубока и ставит перед собой массу прекраснейших целей. Вот чем на самом деле меня пленяет взгляд голубых ее глаз. Возможно, у меня теперь хватит смелости признаться ей в том, на что не решился я в прошлом году».

Хелен после его ухода осталась охвачена размышлениями, овеянными смиренной надеждой. «Он, кажется, теперь одобряет меня. А я ведь было уже почти отчаялась. Ох, как же хочется верить, что я его правильно понимаю и чувства меня не обманывают!»

Доктор, похоже, решился, и чувства не обманули Хелен, потому что первого июня Бетти и ее мама, надев лучшие свои наряды, отправились в церковь, где им отвели лучшие места на хорах среди еще нескольких других скромных людей, которые были приглашены посмотреть, как выходит замуж их дорогая мисс.

Бетти в розовом платье, с синей сумочкой и в желтой шляпке с синими лентами сияла со своего места, как радуга. Мама ее была исполнена восторга и важности. Ей довелось помогать с подготовкой праздника, и теперь, пока ждали невесту, она рассказывала об этом заинтересованным слушателям.

Когда послышалась музыка, Бетти в благочестивом трепете, воздев глаза к потолку, замерла. Когда же всеобщий гул голосов возвестил о появлении невесты, Бетти так резко перегнулась через ограждение, что, не схвати ее мама вовремя за ноги в полосатых чулках, улететь бы ей вниз. А когда окруженная туманом фаты, белая фигура плавно двинулась по проходу, у Бетти вырвалось громкое:

– Если бы у нее были крылья, она походила бы на ангела, правда, мамочка?

За церемонией она наблюдала, застыв неподвижно, как статуэтка из черного дерева, но по глазам ее было легко догадаться, что созрел у нее какой-то замысел. И вот, стоило молодоженам направиться к выходу, как Бетти, сорвавшись с места, помчалась вниз по ступенькам. Уворачиваясь от рук, перепрыгивая через шлейфы дам, она пробилась на улицу к экипажу.

Молодожены уже сели в него. Дверца захлопнулась. Мистер Стронг потянулся к окну, чтобы задернуть занавески, – но тут перед ним возникло черное личико, над которым, как ореол, сияла желтая шляпа.

Праздничная толпа могла видеть и слышать, как Бетти, протягивая в окно букет и тяжело дыша после стремительного своего бега, настойчиво проговорила:

– О, пожалуйста, не уезжайте! Позвольте сперва мне отдать эти цветы моей леди. Я сама вырастила их для нее.

И все увидели, как очаровательная миссис Стронг склонилась поцеловать девочку. Но слов молодой счастливой жены, обращенных к Бетти, никто не расслышал. Очень тихих слов:

– Вспомни, милая, первый тюльпан, который ты получила год назад. Умеющий ждать и верить никогда не проигрывает.

– Это уж точно, – подтвердил доктор, поглядев с обожанием на свою красавицу-жену.

И экипаж покатил прочь, а Бетти провожала его торжествующим взглядом, пока он не исчез из виду.

Восьмого октября одной милой пожилой леди стукнуло семьдесят три года. Дни ее рождения всегда пышно отмечались детьми и внуками, но этот они хотели устроить особенно ярким и по-настоящему праздничным. Незадолго до торжественной даты она очень серьезно болела, и какое-то время родные даже опасались за ее жизнь. Но Богу было угодно пощадить ее – и вот, ко всеобщей радости, она по-прежнему здесь, с ними, почти такая же здоровая и бодрая, как обычно.

Есть семьи, в которых не придается особенной важности дням рождения. И совершенно напрасно! Скольких удовольствий они, на мой взгляд, себя лишают! Однако семья нашей старой леди была совершенно другой. Там любили и чтили подобные праздники и дружно старались, чтобы каждый из них стал событием по-настоящему ярким.

Виновница торжества еще не совсем окрепла после болезни, поэтому развлечения выбирали спокойные и с таким расчетом, чтобы не огорошить ее всеми сразу, а растянуть равномерно на целый день.

Начало ясным солнечным утром положили два маленьких призрака. Все в белом с головы до пят, они ворвались к ней в спальню, когда она, только проснувшись, еще не встала, а, лежа, предавалась воспоминаниям о множестве прежних своих восьмых октября.

– Счастливого дня рождения, бабушка! – грянули звонко маленькие призраки и вскарабкались на кровать, чтобы поцеловать озаренное улыбкой лицо в гофрированном чепце.

Шум, возня, смех. Две раскрасневшиеся физиономии среди мягких подушек. Навозившись и вдоволь нахохотавшись, внуки наконец замерли, и тогда бабушка принялась им рассказывать одну за другой истории из собственного детства, пока не настала пора ей встать и одеться.

Внуков, должна я вам сообщить, в этой семье только двое и было, но стоили они, пожалуй, доброй полудюжины и отличалась веселым нравом и неистощимой изобретательностью по части самых разнообразных забав. Все домашние их обожали.

Сейчас обоих мальчиков просто распирало от замыслов на сегодняшний день. Вот почему они, едва кончился завтрак, стремительно унеслись из столовой. Задуманное ведь следовало до поры до времени оставить в тайне, а они боялись случайно проболтаться раньше срока.

Обед приготовили наивкуснейший, да еще и любимая племянница старой леди подоспела к нему с полной корзиной разнообразных лакомств, которые показались всем тем более превосходными, что преподнесены были виновнице торжества от чистого сердца и с самыми добрыми пожеланиями.

А потом потянулись многочисленные друзья, и все с подарками. Мадам, восседая в любимом кресле, одетая в лучшее свое платье и самый внушительный из своих парадных чепцов, величественно принимала гостей. Поэт преподнес ей роскошные цветы. Доктор – великолепную картину. Один из соседей – корзину винограда. Другой, подкатив в удобном экипаже, вывез ее на прогулку. Дети из бедной семьи, которых добрая старая леди усердно поддерживала деньгами и одевала, принесли ей собственноручно собранные орехи, а мама их подарила бутылку домашних сливок и дюжину свежайших яиц. Эти скромные подношения старушку в особенности растрогали. Ведь за помощь свою, которую щедро она расточала нуждающимся, никогда не ждала она ничего взамен.

К чаю подали поражавший воображение торт. Белоснежный снаружи и обильно начиненный сливами. Увенчивал же его миниатюрный Монблан, на пике которого красовался маленький букетик. Шедевр этот вышел из-под заботливых рук экономки, мисс Трот, и все так залюбовались им, что решили не разрезать до ужина, ограничившись пока прочими вкусностями. Сам же чай, который бабушка потребовала себе покрепче, да еще и сдобренным густыми сливками миссис Хоузи, пошел старой леди на пользу и помог ей набраться бодрости для грядущих семейных сюрпризов.

Мальчики после чая опять убежали. Их вопли и смех теперь раздавались из соседней комнаты, принадлежавшей тете Беде. Что они там вытворяли, никто не знал, но несомненно бурная их энергия была направлена на подготовку какого-то из сегодняшних развлечений.

Бабушке с дедушкой велели остаться в гостиной, где оба они наслаждались при свете камина тихой беседой, сидя подле друг друга точно так, как здесь же сорок лет назад.

Кабинет тем временем оглашали то краткие вскрики, то топот приплясывающих ног; потом туда снесли лампы из всех других комнат дома, а затем что-то перистое и причудливое метнулось к двери и исчезло внутри. Потом начались поиски кота. Затем принялись звать из кухни мисс Трот. И наконец все родственники, кроме детей, явились препроводить виновницу торжества к месту славы.

Она, опираясь на руку мужа, шла первой. За нею – мать обожаемых ее внуков, миссис Кубидди, несла портрет ее дочери, которая находилась за океаном, и так как сама принять участие в празднестве не могла, то старой леди захотелось, чтобы присутствовало хотя бы ее изображение. Далее следовала тетя Беда вместе с Томасом Пибом – огромным своим котом. На шее его алел внушительный шелковый бант. Замыкали же шествие мисс Трот и Белинда, молодая худенькая служанка. Музыкальная шкатулка в холле громко наигрывала марш Беллини из оперы «Норма», под звуки которого процессия и направилась степенно к кабинету.

Внутри ожидало их зрелище поистине ослепительное. Камин полыхал ярким огнем, в свете которого железные подставки для дров сияли, как золотые. Повсюду горело множество ламп. Кабинет украшали алые и желтые листья. Арка из красной жимолости, вечнозеленых растений и папоротников с Белых гор возвышалась над нишей с полками, заполненными журналами, письмами и книгами членов семьи. А надо заметить, все они не только носили фамилию Пен[101], но и различных произведений рождалось из-под их перьев так много, что по всему дому то тут, то там обнаруживались кляксы. Стая гусей, обитавших на заднем дворе, служила Пенам хорошим подспорьем. Они периодически лишали их пера-другого, когда прежние от работы стачивались.

Перед нишей установили старинное кресло. В нем однажды лежал во младенчестве дедушка старой леди, а няня, не заметив его, уселась сверху, едва не раздавив бедняжку. Эпизод этот из семейной истории заставил нынешних внуков глубоко задуматься. Узнав о нем, они спрашивали друг друга: «А ведь раздави тогда няня нашего прапрадедушку, что бы с нами-то стало?»

Теперь в это древнее кресло с великими почестями усадили бабушку. Перед ней красовался заваленный подарками круглый стол, а по обе стороны от него стояли два индейских вождя. В самом что ни на есть полном облачении. На остриях копий у них горели китайские фонарики, а за плечами висело по боевой дубинке. Над созданием этих нарядов потрудились многие. На шапки с плюмажами, высотою в фут, пошли тщательно собранные куриные перья, которые тетя Беда пришила к плотной бумаге. Она же отделала бахромой и причудливым орнаментом красные рубашки. На ногах у мальчиков были высокие кожаные чулки-штанины, называемые индейцами леггинами и скрепленные всем имевшимся в доме запасом шляпных булавок и заколок для галстуков. Кинжалы, томагавки, дубинки и колья ребята мастерски изготовили самостоятельно. И очень к месту пришлись красные армейские одеяла, которые теперь живописно ниспадали с их плеч. Вообще-то два юных вождя намеревались еще раскрасить себе лица в синий и красный цвет, как у артистов из цирка Барнума, изображавших жителей острова Фиджи, да мама им этого не позволила. Так что пришлось братьям удовольствоваться естественным румянцем на щеках и синевой собственных глаз.

Индейцы радостно улыбались, как самые счастливые вожди на свете, и, заверяю вас, выглядели действительно потрясающе, однако все же для бабушки это было сочтено слишком уж сильным потрясением. Ведь она явно не слишком одобрила такое перевоплощение своих любимцев, а потому, избавляя ее от необходимости притворно ими восхищаться, ее внимание спешно переключили на другие подарки.

К каждому из них прилагался стишок. Вот вам несколько образчиков для примера. Маленькому чайнику предпосылалось следующее:

Другой стих представлял собою предупреждение, вложенное в серебряную спичечницу:

Третье стихотворение было сентиментальным. Написала его миссис Кубидди:

Мистер Пиб подарил мышеловку, уже заряженную приманкой, но, чтобы стало понятно значение такого презента от кота, мне придется прибегнуть к упоминанию некоторых этапов разнообразной карьеры данного члена семьи.

С самого своего рождения он был окружен любовью и заботой, и вскоре настолько себя распустил и разъелся, что размерами стал больше напоминать не кота, а средних размеров собаку. Толстый, неуклюжий Пиб совсем перестал уделять внимание кладовым, где беспрепятственно разгуливали мыши.

Тщетно мисс Трот запирала его там. Напрасно тетя Беда вела с ним беседы о чувстве долга, который обязывает его очистить дом от непрошеных гостей. Пиб только вяло бродил по кладовкам, разбивая фарфор и роняя кастрюли, но ни одной из мышей, которые сновали у него перед самым носом, поймать так и не смог. Зато, видимо в доказательство не утраченного до конца мастерства, гордо выложил перед самым носом тети Беды хвост от убитой и сожранной им белки.

Тетя Беда рассердилась и так сурово отчитала его за погубленную белку, что он безропотно дал посадить себя в мешок и отнести людям, которые жили на другом конце города.

Там Пиб погрузился в пучины депрессии. Целый день он провел под диваном, стойко отказываясь от еды и питья и предаваясь глубоким размышлениям, результатом которых стало решение вернуться к родной семье. Дорога обратно заняла у него целую ночь, но к утру он наконец добрался до цели и вошел в дом, задрав хвост трубой и мурлыча, как маленький органчик. Тетя Беда очень ему обрадовалась, а когда он сумел объяснить ей, что на самом деле очень старался по части ловли мышей, то тетушка, окончательно простив своего любимца, приобрела мышеловку, чтобы он преподнес ее старой леди и той никогда больше не пришлось расстраиваться из-за истребленной наглыми грызунами провизии.

И кот, преподнеся свой дар, уселся на ковер, глядя на происходящее с достоинством судьи и глубокомысленностью совы.

До чего же милыми оказались подарки! Ящик для дров, кувшин для умывания в виде статуи водоноса, синяя с золотом миска для каши, черный шелковый фартук, новый ежедневник, фунт замечательного имбирного чая, красивая берестяная грамота, скрепленная, как печатью, крохотным красным листиком, бюст наимудрейшего человека в Америке… И это лишь немногое из великого множества.

Старая леди осталась очень довольна. Любая мелочь вызывала у нее восторг, и она неустанно благодарила как присутствующих, так и отсутствующих, но не забывших ее. Старый друг семьи прислал прядь волос ее матери. Глядя на каштановые эти локоны, мадам ненадолго позабыла о том, насколько белы теперь ее собственные волосы, и вернулась мыслями в прошлое. Очень далекое прошлое. Ведь минуло уже пятьдесят лет с того дня, когда она поцеловала последний раз свою дорогую маму.

Опасаясь, как бы воспоминания не вызвали у старушки вслед за улыбкой слезы, тетя Беда объявила, что сейчас великие вожди Чангчангпопокаттепаттл и Покихокиклаттерьер исполнят боевой танец, а также воспроизведут некоторые колоритные индейские ритуалы.

Все послушно расселись в круг, на середину которого немедленно выскочили с громкими боевыми кличами два вышеупомянутых прославленных вождя. Мистер Пиб, которому столь шумные развлечения были не по вкусу, поспешил удалиться. Зато остальные оказались совершенно захвачены представлением.

Исполнив танец, вожди вступили в отчаянный бой. Один из них нанес томагавком разящий удар другому, и вот уже враг повержен, и победитель снимает с него скальп. Тут дамы принялись бурно протестовать против гибели своего золотоволосого любимца Покихокиклаттерьера, и потому он мгновенно ожил и присоединился к охотничьей экспедиции своего недавнего врага.

Объектами охоты стали изображения бизонов и оленей, развешанные на спинках стульев, и очень скоро вожди, разумеется, вернулись с богатым трофеем, а именно – с диванной подушкой. После этого празднество переместилось в столовую, где наконец был подан роскошный торт. Когда же виновница торжества собственноручно его разрезала, оба вождя, спотыкаясь мокасинами о сбившиеся с плеч армейские одеяла, с шумным сопением разнесли вкусные куски всем присутствующим. И те, поднявшись на ноги, воскликнули хором:

– Долгих и бодрых лет дорогой нашей леди!

А потом все взялись за руки и пошли хороводом вокруг ее кресла с песней:

Часы пробили десять раз, и гости ушли, оставив семейство завершить торжественный день тем же, чем он и начался: поцелуями милой пожилой леди, которая уже легла в кровать. И долго еще потом в ушах любящих родственников звучали ее слова:

– Прекрасный, чудеснейший день, дорогие мои. И если не доживу я до семидесяти четырех, пожалуйста, никогда не забывайте о том, что сегодня вы устроили счастливейший праздник из всех, которые когда-либо у меня были!

Джимми сидел на пороге дома, уныло разглядывая свои донельзя поношенные башмаки и так крепко упершись локтями в колени, словно стремился скрыть от посторонних глаз, что брюки его там залатаны. Лоб его был скорбно сморщен, однако вовсе не из-за плачевного состояния брюк, и на глаза навернулись слезы – но не по вине ботинок, сквозь которые уже почти проглядывали пальцы. К жалкому состоянию своего гардероба он давно привык. Грусть мальчика была вызвана совершенно иной причиной.

По натуре живой и веселый, он сейчас оставался равнодушен и к солнечному апрельскому дню, и к шумным играм детей на своей узкой улочке. Может, расстраивала его невзрачность чахлых деревьев, которые, лишенные света, едва выживали здесь? Тоже нет. И куча нижних рубашек, приготовленных матерью, чтобы он разнес их заказчикам, вместо отдыха, после множества уже выполненных сегодня поручений, тоже была ни при чем. Наоборот, мальчик рад был помочь маме, которая и так оказывалась почти без сил после целого дня, проведенного за шитьем.

Нет, его угнетало сейчас совсем другое. Даже насвистывать какой-нибудь веселый мотивчик против обыкновения совсем не хотелось, и он лишь чутко прислушивался сквозь шум улицы к тихим стонам из дома, видя при этом, как наяву, изможденное белое личико, устало взирающее с подушки на небо за окном.

Веселая маленькая Китти, прежде целыми днями певшая и плясавшая, стала теперь такой слабой и истощенной, что брат носил ее на руках, словно младенца. Все время она теперь проводила в кровати, тихонько постанывая в ожидании Джимми, который, желая утешить сестренку, садился с ней рядом и пел.

Так он и делал обычно, когда возвращался домой, но сегодня петь бы не смог. Горе его было чересчур велико. Ведь доктор сказал, что малышке срочно необходим свежий воздух. Иначе у нее не пройдет лихорадка, которая уже иссушила бойкую жизнерадостную девочку, оставив от нее лишь печальную жалкую тень.

Мать шила днями и вечерами, засиживаясь порой до поздней ночи, и Джимми по мере сил старался ей помочь, чтобы у них собралась сумма, необходимая хоть на неделю благословенного деревенского отдыха и тишины. Но деньги скапливались до безнадежности медленно. Джимми все чаще охватывало отчаяние. Тем более что отец его умер, и он остался единственным мужчиной в семье, а их с Китти мама, миссис Нельсон, принадлежала к числу тех гордых бедняков, которые не позволяют себе обратиться к благотворителям, в сколь бы тяжелых обстоятельствах ни оказались.

Считая себя главой семьи, двенадцатилетний Джимми взваливал на свои юные плечи столько трудностей, сколько мог выдержать, но бремя серьезной болезни сестры оказалось уж слишком тяжелым. Стоит ли удивляться, что горе его дошло до слез на глазах. Мальчик с силой стиснул руками кудрявую голову, будто опасаясь, как бы ее не разорвало от уймы мыслей, все из которых были об одном – найти способ спасения обожаемой Китти.

Уже наступили теплые дни, а девочка по-прежнему томилась в тесной и душной комнате. Здоровье ее ухудшалось, но он, Джимми, мог пока радовать сестру лишь одуванчиками да пучками травы из Общественного парка. И это притом, что она только и мечтала оказаться на поле, чтобы набрать там себе цветов.

Вспомнив, как Китти слабым голосом просила его об этом, Джимми до боли сжал кулаки и решительно произнес:

– Она обязательно отправится за город! И если другого способа нет, то я поступлю так, как только что придумал.

Папа Джимми был моряком, много рассказывал сыну о работе на море, вот у того и созрело решение уйти в плавание, нанявшись юнгой. Жалованье он попросит выплатить себе сразу, еще на берегу. Мама с сестрой на эти деньги отправятся в деревню, и после своего возвращения, то есть всего через несколько месяцев, он увидит прежнюю Китти – веселую, розовощекую, крепкую и здоровую. Такой вот по-мальчишески самонадеянный и малоосуществимый план, но Джимми не сомневался, что справится, раз другие возможности заработать нужную сумму для него закрыты.

– Я сделаю это, не будь я Джимми Нельсон, – твердо сказал он себе. – Сегодня же вечером пойду в порт и наймусь на любое судно, где меня примут, – продолжал он, кивая в такт каждому произнесенному слову. – Интересно, где капитаны больше платят юнгам? Наверное, лучше всего попасть на пароход, который уходит в короткое плавание. Кстати, сегодня из порта раздался пушечный выстрел. Значит, туда точно пришло какое-то судно. Вот и попробую раздобыть себе на нем место еще прежде, чем улягусь спать.

Мог ли представить себе отчаявшийся мальчик, на какой корабль действительно попадет и до чего успешное путешествие доведется ему совершить? Помощь подоспела именно в ту минуту, когда она и является людям деятельным и упорным, которые даже в почти безнадежных ситуациях не теряют воли к победе и веры в нее.

…Улицу внезапно огласил радостный вопль. Джимми резко поднял голову. К нему вприпрыжку торопилась розовощекая девочка одних с ним лет, размахивая на бегу шляпой, которую держала за ленту. Мрачность слетела с лица мальчика, уступив место улыбке. Ведь это была Уилли Брайант – лучшая подруга его и соседка. Сама смелость, веселье и доброта.

Он подвинулся на ступеньке, освобождая ей место, где она всегда устраивалась, когда после школы у них выдавалось немного времени, чтобы поделиться рассказами о своих проделках. Сегодня, однако, Уилли явно не намеревалась тратить время на пустую болтовню. Она даже садиться не стала, а, напротив, весьма бурно исполнила танец, известный как «хорнпайп моряков», весело распевая: «А я лютик маленький! Миленький! Маленький!» – до тех пор, пока совершенно не выдохлась.

– Ну и чему ты так радуешься? – полюбопытствовал Джимми, когда она наконец плюхнулась рядом с ним, обмахивая лицо видавшей виды шляпой.

– Ой, до чего ж здорово! Нипочем не догадаешься! Как раз то, что мы с тобой давно хотели… если, конечно, мама твоя согласится. Да ты сам танцевать начнешь, как только узнаешь! – выпалила она с загадочной улыбкой. Так, наверное, выглядят феи, когда собираются принести кому-то удачу (разве что в сказках эти чудесные существа не такие здоровенькие и упитанные, как Уилли).

– Выкладывай. А то мне сейчас как-то не до танцев. Может, хоть ты меня сумеешь порадовать… – И Джимми снова помрачнел.

– Слышал про оперу «Пинафор»?[102] – продолжила подруга. – Так вот, одни люди хотят ее поставить с детьми и собирают завтра на прослушиванье мальчиков и девочек, которые умеют петь. Самые лучшие из них будут приняты. Их оденут в оперные костюмы, научат, как надо играть, и начнется для них прекрасное время. Некоторые из наших девочек пойдут пробоваться, и я тоже, и ты, Джимми! Это же здорово, если получится!

– Наверное, и впрямь здорово, но я не смогу. Я ведь или в школе, или маме помогаю. Ей без меня не справиться, – покачал головой Джимми, давно уже отказавший себе в каких-либо развлечениях.

Улыбка на лице Уилли сделалась шире прежней. Лучшую часть своей новости она приберегла напоследок.

– Но, Джимми, это же еще не все! Нам будут платить, представляешь?

Мрачность с мальчика сдуло, как свежим ветром.

– Правда? А сколько? Думаешь, у меня получится спеть как надо? – схватив Уилли за руку, с волнением спросил он.

– Некоторым десять долларов в неделю, а тем, кто поет совсем хорошо, как чудо-мальчик Ли, даже больше, – ознакомила его Уилли с практической стороной вопроса.

– Десять долларов! – трепетно выдохнул Джимми. Огромность суммы поразила его, и он тут же засыпал подругу вопросами: – Ты уверена? Это точно? И я смогу их получить? А куда надо идти? А на сколько времени они нас наймут?

– Да, точно. В газете напечатали. Мисс Пим, учительница, которая живет в нашем доме, прочла и рассказала моей маме. Этим людям нужно набрать шестнадцать школьников. И им и правда станут платить. Ма разрешила мне пойти на прослушиванье. Если получится, я положу свои деньги в банк, и они будут совсем-совсем моими! Ну, поверил наконец?

Мисс Пим и газету Джимми счел достаточно убедительными подтверждениями, но теперь его охватила тревога по новому поводу.

– Считаешь, у меня есть хоть маленький шанс им понравиться? – пытливо глянул он в глаза Уилли, с трудом удерживая ее на месте, потому что девочка готова была уже вновь пуститься в пляс.

– Да ты ведь прекрасно поешь. Тебя даже в хор хотели принять, но мама не отпустила, потому что ты ей все время нужен, – напомнила ему Уилли.

Джимми и в самом деле был музыкален, хорошо пел и к тому же очень мило играл на дудочке.

– Если они так хорошо платят, маме придется меня отпустить. И я заработаю эти деньги, даже если на сон у меня вообще времени не останется! О Уилли, как я рад, что ты пришла. А то я уж совсем было юнгой собрался заделаться и в море уплыть. – Голос у Джимми дрожал от надежды и опасения, что надежда может не сбыться.

– Значит, пойдем туда вместе, ты да я, и поплывем на «Пинафоре», и вернемся с карманами, полными денег! – И, не в силах более сдерживаться, девочка, пританцовывая, запела:

Джимми немедленно подхватил мелодию, и два их чистых сильных голоса разнеслись по всей улице. Миссис Питерс, завороженная, перестала ругать ссорящихся детей, а Китти заулыбалась. Ведь пение брата было единственным ее утешением среди страданий.

– Школу нам придется, чтоб ты знал, пропускать. Представления-то будут после обеда. Но мне все равно. Хотя тебе такое, наверное, не очень по душе. Ты ведь стараешься учиться как можно лучше. Мисс Пим поначалу тоже сомневалась, но моя ма ей сказала, что зато это большая помощь бедным людям, да и для детей вреда большого не будет, если они чуть-чуть развлекутся. Я тут вот о чем, Джимми, подумала. Если ты получишь денег меньше моего, то я отдам тебе часть своих, чтобы Китти смогла побыстрее уехать в деревню.

У Джимми перехватило дыхание. Хорошо еще, что мама как раз позвала его в дом. Иначе пришлось бы ему растерянно хлопать глазами, не находя слов, которыми он смог бы выразить всю меру своей благодарности подруге.

…Несколько минут спустя на улицу вышел совсем другой Джимми. Хотя руки мальчика были нагружены стопками недавно сшитых мамой нижних рубашек, лицо его сияло. Мать одобрила план, который мог принести Китти выздоровление, а ей самой – отдых от непосильного, почти сутками напролет шитья. Посоветовавшись с мисс Пим, она окончательно уверилась в том, что Джимми завтрашним утром должен непременно пойти на прослушиванье.

«Я получу себе место, – думал он, целуя на ночь Китти. – Вернутся к тебе и румяные щеки, и радость жизни. Ты станешь такой же, как прежде, и даже лучше».

Он до того разволновался, что долго не мог уснуть, и потому коротал ночные часы, напевая под нос знакомые арии из популярного «Пинафора».

Все раннее утро Джимми летал по маминым поручениям с такой скоростью, будто с кем-то соревновался в беге, а когда наконец Уилли явилась на встречу с ним, то увидела, что весь он прямо-таки лучится надеждой. Похоже, мало сыскалось бы тем утром на свете мальчиков, под курточкой у которых так сильно билось устремленное к победе сердце, – пусть даже лучшая эта куртка и была донельзя потрепана.

Возле зала, где проводилось прослушиванье, стояла толпа из мальчиков и девочек. Писк их и щебет оглашали все здание, словно собрались тут не дети, а жаворонки и коноплянки. Толпа постепенно редела, и к концу испытания от нее осталась маленькая, зато очень счастливая группка. Этим детям повезло, и теперь под руководством энергичных джентльменов им предстояло пройти все стадии подготовки к выступлению в опере. Джимми и Уилли тоже улыбнулась удача. Он привлек внимание хорошим голосом, а она подкупила жюри своей живостью, веселым нравом и тем, что прекрасно держалась.

Оба они, едва узнав, что приняты, кинулись со всех ног домой, спеша сообщить грандиозную новость родным.

Джимми было решил, что скажет все маме тихо, чтобы не потревожить дремавшую Китти, но из этого ничего не вышло. Сразу бросившись миссис Нельсон в объятия, он исторг торжествующий вопль:

– Я принят! Принят! Десять долларов в неделю! Ура!

– Ушам своим не верю, – позволила себе отложить шитье миссис Нельсон, чтобы сполна насладиться радостной вестью.

– Они сказали, что, если все пойдет хорошо, представления продлятся месяц или даже полтора, – объяснил Джимми. – И – нет, ты только послушай! – значит, я получу пятьдесят, а то и целых шестьдесят долларов. Теперь наша малышка уж точно выздоровеет.

Вдохновленный подсчетами, он склонился над кроватью сестренки, а та захлопала исхудавшими ладошами, скорее поддавшись общему настроению, чем понимая причину его буйной радости.

И началось для Джимми очень счастливое время. Он ведь любил музыку и танцы, так что ежедневное им обучение, вместе с остальными участниками оперной труппы, доставляло ему огромное удовольствие. Репетиции в театре, однако, начались далеко не сразу, и, когда довелось ему наконец попасть на сцену и за кулисы, это сильно его потрясло. До того Джимми был в театре всего один раз, на спектакле по какой-то сказке. Из зала сцена представлялась ему волшебным сияющим миром, но теперь он увидел ее совсем другой. Где же сверкающий мир? Сцену окутывали сумерки. Под ногами – пол с люками. Над головой, вверху, маячат разнообразные механизмы. Декорации перемешаны в невообразимом хаосе. Впрочем, он быстро привык к рабочей атмосфере театральных подмостков и вскоре уже совершенно свободно репетировал на них. Ну а Уилли и привыкать особо не пришлось. У ее мамы снимала жилье семья актера, и он несколько раз водил девочку за кулисы.

После установки декораций каждая репетиция превратилась для Джимми и Уилли в почти реальный упоительный морской круиз. Джимми пел в хоре матросов. Пушки на корабле были лишь нарисованы, двери кают никуда не вели, бутафорские паруса раскачивались, но мальчику все казалось настоящим, и потому его порой так и подмывало взлететь вверх по грот-мачте, а не делал он этого только из-за категорического запрета устроителей.

Джимми одели как настоящего матроса. Синяя форма. Синий бушлат. Бескозырка с сияющей надписью по околышу «КОРАБЛЬ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА „ПИНАФОР“»… Он пел во весь голос, пританцовывая, и, в упоении от музыки, чувствовал себя подлинным морским волком.

День ото дня становилось все интереснее. Мама не уставала слушать о его занимательных оперных приключениях. Китти мальчик убаюкивал разными ариями из «Пинафора». И среди соседей его популярность росла. Многие в их районе теперь называли Джимми лордом Нельсоном, предрекая ему столь же славное будущее, как у великого адмирала.

Но вот наступил день премьеры. Выходя вместе с остальными участниками хора на сцену, Джимми ужасно волновался. Сейчас, при газовом освещении, все выглядело по-другому. И зал, прежде пустой, был теперь полон зрителей. Поднялся занавес. Публика разразилась аплодисментами, и ее дружелюбие успокоило Джимми. Под стройный аккомпанемент оркестра он вместе с хором пропел:

Новый шквал аплодисментов. Джимми уже целиком погрузился в атмосферу комического океанского круиза, ощущая себя одновременно и его участником, и восторженным зрителем.

Как же вдохновенно мальчики пели! Как сияли у них глаза! Как замечательно они двигались, подчиняясь ритму музыки! Как лихо подтягивали брюки в матросском танце! До чего звонко оглашали зал криками «ура», когда это требовалось по ходу действия! Они мастерски отдавали честь. Слушали с сочувственными лицами арию Рейфа, певшего о своей несчастной любви. Посмеивались, наблюдая за суетой крохотного мичмана. Изумленно взирали на хорошенькую Джозефину, которая парила над сценой, словно внезапно онемевшая птица счастья.

– Ну разве не весело? – прошептал Джимми сосед по хору, воспользовавшись хохотом зала и шумом аплодисментов.

– Очень весело, – подтвердил Джимми, которому не помешало бы сейчас покувыркаться по сцене, чтобы выплеснуть из себя хоть частичку радостных эмоций.

А публика продолжала надрываться от хохота, глядя на поставщицу продуктов, которая нелепейшими ужимками рекламировала из лодки высочайшее качество своего товара.

Потом вновь вступил хор, и Джимми старательно запел свою партию. Сердце его замирало от мысли, что каждой исполненной нотой он приближает выздоровление Китти. Поистине счастливая мысль, придававшая звеневшему от удовольствия голосу Джимми особую силу!

С нетерпением ожидал он выхода Уилли. Вот на борт «Пинафора» величественно поднимается рыцарь-командор ордена Бани адмирал Джозеф, следом – сестры его, кузины, тети, и среди преданных этих родственников – Уилли.

Она – в белом муслине и ярких лентах – выдвинулась на авансцену. Лицо ее сияло, черные глаза сверкали. Каждый локон на голове был завит наилучшим образом. Вишневого цвета банты трепетали на ветру. Ноги пританцовывали в такт бодрой мелодии, под которую тетушка адмирала лихо отплясывала «хорнпайп». Все движения Уилли свидетельствовали о том, что она и сама готова к ней присоединиться. Но так как ролью подобное не предполагалось, Уилли начала с потешно бурной энергией полировать ручку двери. Доблестный кавалер ордена Бани взирал на нее с большим одобрением.

За величественной его спиной Джимми и Уилли кивали друг дружке, в то время как капитан «Пинафора» исполнял серенаду луне, а малышку Лютика мучили шожаления.

В паузах между номерами Джимми и Уилли посиживали на «берегу», покрытом зеленым сукном, и обменивались впечатлениями. Чуть поодаль «моряки» обсуждали бейсбольные матчи, качество складных ножей и прочие интересующие их предметы, в число которых входила зависть к высокому положению адмирала и к золотым капитанским эполетам. «Родственницы адмирала» порхали за кулисами, как бабочки, готовясь к очередному выходу.

Короче говоря, «спуск на воду» вполне удался, и «Пинафор» со своей веселой командой и пассажирами на борту отправился в плавание, подгоняемый попутным ветром и надеждами на счастье.

Оставив после первого представления свои прекрасные сценические наряды в театре, два наших исполнителя ощутили себя Золушками, лишившимися великолепия, когда пробил урочный час, однако воодушевление их от этого не уменьшилось. Уже стало ясно, что впереди у «Пинафора» новые триумфы, а значит, Джимми и Уилли будут и дальше зарабатывать своими прекрасными голосами. Чувствовали они себя, спеша домой, чуть ли не новыми Женни Линд[103] или Джованни Марио[104] и от души жалели тех мальчиков и девочек, которым не удалось, подобно им – Джимми и Уилли, – войти в этот прекрасный мир и стать частью искрометного оперного праздника. Ведь им наряду с другими артистами предназначались сегодня овации, и о них наряду с другими артистами уже заговорили в городе. Немудрено, что домой они шли, исполненные сознания собственной важности, а в головах у них теснились планы, один другого заманчивее. Они размышляли, как поступят с деньгами, когда окажутся обладателями того, что представлялось им огромным богатством.

День премьеры положил начало длинной череде занятых до предела и донельзя насыщенных событиями недель, о которых каждый из участников даже многие годы спустя вспоминал с большим удовольствием. Еще бы! Им, совсем простым детям, устроители спектакля открыли возможность не только заработать, но и проявить свою одаренность, и они, вдохновенно откликнувшись на призыв, сумели много чему научиться. Сам же веселый спектакль, благодаря замечательной музыке и светлому юмору, доказал, что театр способен объединять и разные слои общества, и разные поколения. В плавание на «Пинафоре» готовы были тем летом пуститься буквально все. И чтобы толпы желающих могли попасть на оперу, ее ежедневно давали по два раза. Утром, а также после полудня. Старый добрый Бостонский музей (любимый многими из нас и всегда полный посетителей) не знавал до этого лета такого чистого и безудержного веселья. Во время представлений зал был им буквально охвачен. И неизвестно, куда оказывалось приятнее смотреть – на сцену, где пели и плясали юные исполнители, или на зрительный зал. Отцы и матери, выкроив время из своей полной взрослых дел жизни, приходили сюда вместе с малышами, чтобы вернуться в собственное детство. И их не меньше, чем мальчиков и девочек, завораживали чудесная музыка, яркие комические ситуации и непосредственность артистов. Можно было подумать, будто играли они не на сцене, а у себя в детской.

Остров радости, напоенный солнечным светом и свежайшим воздухом. Лепет и вскрики младенцев. Беззаботная болтовня мам. Хохот пожилых леди и джентльменов, вдруг обнаруживших, что они не забыли, как надо смеяться. И мальчики с девочками, которым во время каникул устроители оперы обеспечили новое замечательное развлечение. Напрасно брюзжали критики. Ни малейшего вреда своему юному экипажу «Пинафор» не нанес. Больше того: эти славные моряки получили бесценный опыт, а главное, им удалось наполнить свои пустые карманы деньгами, столь необходимыми детям из очень бедных семей.

Славный корабль плыл и плыл много недель по волнам успеха и счастья, пока не вернулся наконец в порт, встав, под салют и всеобщие возгласы одобрения, на якорь до следующего сезона. Так встречают отряд победителей, которые, выиграв трудный бой, не потеряли никого из храброй своей команды. Овеянные успехом, офицеры и матросы сошли на берег, намереваясь с поистине моряцкой щедростью распорядиться добытым и мечтая предпринять осенью новый круиз.

Матрос Джеймс Нельсон незадолго до этого отправил маму с сестрой в деревню. Китти перед отъездом махала ему на прощание и улыбалась, посылая множество воздушных поцелуев. Мама умоляла Уилли позаботиться о мальчике, пока он не сможет присоединиться к семье. А сам Джимми с удовольствием глядел на уже немного порозовевшие в предвкушении здорового отдыха щеки сестренки.

Он доблестно нес свою службу на судне до завершения самого последнего рейса, но по воскресеньям уходил в увольнительную к родным. Сопровождала его туда верная первая помощница Уилли, благодаря бойкому языку и живости которой и Нельсоны, и она сама весьма быстро приобрели в деревне новых друзей. У миссис Нельсон появились заказчики среди местных жителей, а Китти день ото дня набиралась здоровья на свежем воздухе. Фермер же, у которого они снимали жилье, приметив сноровку Джимми, предложил ему кое-какой заработок. Тот, разумеется, немедленно согласился, так как это позволяло семье подольше пожить в деревне, среди добросердечных людей. Китти здесь чувствовала себя чуть ли не на седьмом небе, отмечая каждый приезд брата множеством собранных ею собственноручно цветов.

Когда отыграли последний спектакль, Джимми впал в настолько буйную радость, что пустился в пляс вместе с крохотным мичманом (роль которого исполняла девчушка – ровесница Китти), наделяя одновременно всех своих товарищей по представлению арахисом. Уилли, едва опустился занавес, наконец-то смогла исполнить матросский танец, а потом перецеловала по очереди всех родственниц адмирала. И последнее громкое и дружное «ура» команды ознаменовало конец круиза.

Несколько часов спустя прохожие могли видеть жизнерадостного мальчика, который направлялся к вокзалу. Голову его венчала новенькая бескозырка с синими лентами. Красный воздушный шар пытался вырваться у него из одной руки, а в другой он нес потертую ковровую сумку. Черные блестящие ботинки на ногах мальчика бодро поскрипывали, похоже стремясь засвидетельствовать, что идет их владелец по очень приятному делу.

Рядом с этим путешественником, который вышагивал вразвалочку, как все бывалые моряки, шла девочка – вертясь, треща как сорока и время от времени затягивая песенки, когда не могла удержать их в себе.

– Обязательно приезжай к нам в ближайшую субботу. Мне без тебя совсем не так весело, как с тобой, – кинул Джимми на спутницу сияющий взгляд, одновременно дергая за веревочку вниз шар, который упорно норовил сорваться с якоря.

– Уверена, что так оно и есть, – пропела девочка одну из арий из «Пинафора» и переместилась несколькими танцевальными па на правый борт, чтобы схватить за вторую ручку ковровую сумку Джимми. – Ты вишен без меня всех не съедай и куклу в новом платье Китти передай. Нарочно ей готовила подарок и хорошо сшить платье постаралась.

Джимми усмехнулся, а затем добавил серьезно:

– А ведь если бы не ты, Уилл, нипочем бы мне не попасть тогда на прослушиванье. Так и ушел бы на первом попавшемся пароходе юнгой.

– С юнгой весело дружить. Вместе плыть по океану! – не поддержав важного его тона, пропела Уилл.

– Если ты дочь капитана! – расхохотавшись, подхватил Джимми.

– Проклятье! Проклятье! – грянули они затем в унисон, шагая уже по вокзальной платформе.

Но тут какой-то верзила едва не сбил их с ног, собака его начала лаять, шар едва не улетел, а к платформе подкатил поезд.

Джимми, заскочив в вагон, высунулся из окна и до самого отбытия обсуждал с Уилли ближайшие жизненные планы.

– Я научу тебя делать сыр, ты станешь моей помощницей, а сам я буду главным фермером, – объявил он, перекрикивая сигнал к отправлению поезда.

– Ловко придумано! – отпрыгнула в сторону весело пританцовывавшая на цыпочках возле вагона Уилли.

Эмоции в ней, однако, по-прежнему били через край, и она вдруг, к великой радости пассажиров, громко пропела:

– Ведь ты мог русским быть, французским, прусским, италья-я-янским иль турецким, а не америка-а-анским моряк-о-ом!

Поезд уже двинулся, но Джимми, не удержавшись, все-таки исполнил свой куплет:

Уилли скрылась из виду, и Джимми умолк. Он размышлял о счастливых каникулах, которые смог обеспечить себе и близким удачным круизом на «Пинафоре».

Первая из этих невыдуманных историй произошла с Энни Персиваль – красивым и милым ребенком. Путешествие ее заинтересовало многих детей. Те же из них, кого она навестила на далеком острове, до сих пор вспоминают о ней с благодарностью.

Поплыла шестилетняя Энни на остров Фаял с мамой, бабушкой и «маленькой тетей Рут», как называла девочка свою совсем юную тетушку, которая тогда была еще школьницей. Очень красиво одетая, Энни походила на маленькую леди, которая отправлялась в дальнее путешествие. И сундучок ее походил на сундук леди, содержащий все необходимое. Или даже скорее на багаж куклы-леди, до того крохотными были и сам сундук, и все, что в нем находилось. Малюсенький несессер с расческами и щетками для кудрявой головки. Уютный алый халатик и мягкие тапочки под цвет ему, чтобы, встав утром с койки, перебегать из каюты в каюту. Аккуратно уложенные стопки прочих предметов гардероба. И ключик от сундука, который Энни, как взрослая леди, носила на ленточке в кармане своего платья.

Полагаю, вид этого создания с серьезным и одновременно сияющим лицом доставлял удовольствие всем пассажирам даже тогда, когда их укачивало. Да и мыслимо ли было не умиляться шестилетней девочке с такими очаровательными манерами, особенно если она отпускала вдруг не по-детски меткие замечания или звонким, как птичий щебет, голоском начинала петь смешную песенку «про сову и кошку в зелено-гороховой лодке»?

Ну вот, значит, плыли они плыли и наконец достигли Фаяла. И так много оказалось для Энни там необычного, что ей даже для сна было жаль закрывать свои большие глаза. Ее забавляли и ослики, и незнакомый язык под названием португальский, и поведение самих португальцев, и особенно португальские имена. Мальчик, с которым она подружилась, давал их даже курам. Вообще-то куры эти мало чем отличались от прекрасно знакомых ей кур на родине, и кудахтали они точно так же, но, похоже, понимали и по-португальски, иначе, наверно, не откликались бы, когда мальчик начинал подзывать их:

– Рио! Пино! Каппи! Кларисса! Ворфи!

Одну курицу он назвал Симоненой, но эту беднягу постигла печальная участь. Она так разрослась, что совершенно уже не могла есть, и в результате пришлось съесть ее саму. Но самое сильное впечатление произвела на маленькую путешественницу поездка в благотворительную школу при старинном монастыре Сан-Антонио. Содержали ее какие-то добрые дамы, и являла она собой большое пустое помещение, где воспитывались и учились двадцать пять девочек. Мрачная и весьма заброшенного вида обитель, на взгляд бостонцев. Ведь в Бостоне благотворительные заведения создаются по высшему классу.

Когда Энни с мамой и бабушкой провели в игровую комнату, девочка обнаружила, что для игр детям предоставлена здесь лишь куча тряпья, из которой они сами делали страшноватых кукол.

Грубо нарисованные на ткани лица. Расплетенные бечевки вместо волос. Толстые матерчатые ноги, на которых намотана какая-то ветошь, изображающая ботинки. Бедные девочки, за неимением лучшего, нянчили своих уродливых деток, время от времени поглядывая на «маленькую американку» и приветливо ей улыбаясь.

Энни едва не расплакалась от сочувствия. Впервые за свою собственную уютную жизнь она ощутила сейчас стылое дыхание нищеты. Сумела ли бы она сама вот так улыбаться, обходясь в игре без своих милых фарфоровых кукол, прелестной кукольной мебели и кукольных сервизов? Ей-то раньше представлялось, что у всех детей это тоже есть.

Полный сострадания взор, которым следила она за приютскими девочками, те восприняли по-своему, посчитав, будто куклы их вызывают у нее зависть, и одна из сирот обратилась к учительнице с просьбой объяснить дорогой гостье по-английски, что они хотят преподнести ей подарок. И Энни были торжественно вручены два кошмарных тряпичных создания – из числа, по мнению девочек, самых лучших, а она, с благодарной улыбкой приняв уродливое тряпье, подчеркнуто бережно унесла его с собой, словно ее наделили необычайным сокровищем.

Жалость к бедным сиротам из монастырского приюта обуяла Энни до такой степени, что мысли о них не оставляли ее и после того, как она вместе с мамой и бабушкой оттуда уехала. В детском уме увиденное попросту не укладывалось. Чем бы ни занималась Энни, перед глазами ее стояла группка бедолаг, которым нечем играть, кроме груды тряпья. Доброе ее сердце не могло с подобным смириться. В поездку она захватила несколько лучших своих кукол. Конечно, ей жаль было бы с ними расстаться, она ведь их очень любила, но все равно с готовностью отдала бы несчастным девочкам, да только на двадцать пять человек оказалось бы этих чудесных кукол чересчур мало. Чем же тогда им помочь?

– Да, милая, – согласилась с ней бабушка, которая с юных лет много сил и времени посвящала благотворительности. – Несколько твоих кукол действительно положения не спасут. Мы с тобой поступим гораздо умнее. Как только вернемся в Бостон, я куплю для этого приюта двадцать пять кукол и еще некоторые вещички, которые девочек наверняка обрадуют. Бостонские магазины полны хороших игрушек, и обойдутся они нам недорого.

У Энни как камень с души упал, и она смогла вновь с легким сердцем нянчить трех фарфоровых своих любимиц, которым после приезда на остров дала португальские имена, называя их теперь Хортой, Чикой-Пикой и Фатиерой. Но и до возвращения в Бостон добрая девочка и ее бабушка не забывали об обитательницах приюта, отправляя им посылки с яркими кусками тканей, книгами и головками вкусного сыра, которые весьма разнообразили скудный приютский рацион.

Проведя на острове шесть прекрасных месяцев, маленькая компания возвратилась домой. Все трое замечательно отдохнули, и Энни была настолько переполнена впечатлениями, которыми не уставала настолько забавно делиться с младшим братом, дополняя свои рассказы рисунками, что внимали ей с удовольствием и старшие родственники.

Бабушка выполнила обещание, и с какой же радостью оглядывала Энни двадцать пять нарядных кукол – со множеством прилагавшихся к ним предметов кукольного обихода, – готовых отправиться на Фаял.

Оттуда вскоре пришло благодарственное письмо. Учительница сообщала о счастье и изумлении девочек, никак не ожидавших получить в ответ на свой скромный подарок такое богатство. Энни они после этого, по словам учительницы, называли не иначе как своей доброй феей.

Щедрый поступок доброй и прелестной Энни на долгие годы запомнился каждому, кто ее знал. Но вспоминать о нем людям вскоре, увы, пришлось не только со светлым, но и со скорбным чувством. Ибо через три месяца после счастливого путешествия на Фаял Энни отправилась в путешествие, из которого нет возврата. Маленький ковчег стал ее последним пристанищем. И не потребовалось ей ничего для отбытия в вечный мир, кроме белого платья, покрова из цветов да узкого земного пространства. Всеобщая любимица Энни пересекла невидимое из нашего мира море. Можно ли сомневаться, что на другом берегу заключили ее в объятия души столь же благословенные, как и она? До обидного мало времени было отпущено ей на земле, и тем удивительнее, до чего ярко успела она просиять чистой своей устремленностью к помощи ближнему.

Все, что она оставила после себя, трепетно бережется родными, как самые дорогие реликвии. Фарфоровые дочери Энни до сих пор, сидя на кукольном своем диванчике, словно бы ожидают возвращения мамы. Убогую тряпичную куклу из Сан-Антонио бабушка Энни вложила в свой памятный альбом. А в самом Сан-Антонио девочки с любовью хранят прекрасные ее подарки и называют отныне дорогую дарительницу не своей доброй феей, а своей святой.

Узнав, что маленькая американка умерла, они собрались помолиться о ее душе, но учительница им посоветовала:

– Молитесь лучше о ее маме, чтобы ей было послано утешение.

И молились сироты не напрасно. Миссис Персиваль держит теперь на руках новую маленькую девочку. Горе ее не ушло, конечно, но жизнь стала казаться светлее.

Вторая маленькая путешественница жила в том же городе, что и Энни. Звали ее Мэгги Вудс. Отец ее был англичанином. В Америку он перебрался, надеясь на процветание, но оно ему не сопутствовало. Большой чикагский пожар лишил его дома. Затем заболела и умерла жена. А потом и он сам утонул, оставив Мэгги сиротой. Так девочка и очутилась в одном из бостонских приютов, где ее след удалось отыскать родной тетушке из Англии.

Она хотела взять Мэгги к себе, однако поехать самой в Америку у нее по различным причинам не получалось, и не было никого из знакомых, кто мог бы привезти к ней племянницу. Добрая леди продолжила переписку, ища любого, кто оказался бы в силах помочь ее воссоединению с девочкой. Мэр Манчестера, посочувствовав даме, задействовал свои связи. И через два континента пошли по цепочке призывы о помощи ребенку, который по малости лет не догадывался, сколь судьбоносная работа творится ради него.

На морском пути девочку обещал опекать капитан корабля, а до этого заботу о ней приняли на себя несколько замечательных бостонских благотворителей. Тут-то мать Энни и поняла, что ей словно бы назначено свыше совершить поступок, которому определенно обрадовалась бы ее незабвенная дочь. Всю одежду ее скорбящая женщина хранила бережно сложенной, как святыню. Многие из этих вещей были дороги памятью о путешествии на Фаял. Расстаться хоть с малой частью из них оказалось для миссис Персиваль нелегко. Но голос дорогой Энни призывал ее как можно заботливее экипировать в плавание новую путешественницу. Март стоял холодный, и она отобрала для Мэгги из гардероба дочери уютное теплое серое платье, красный капор, шерстяные чулки и несколько шалей, которые защитят от любого ветра. Энни ведь от всех невзгод защищали теперь небесные силы, хотя, возможно, в своих земных вещах она и сохранила частичку себя, чтобы еще кому-нибудь принести добро, как при жизни старалась утешить и поддержать каждого, кто в том нуждался.

И вот наконец все было готово к отъезду Мэгги. Скромный ее скарб упаковали в легкую корзину, которую она при необходимости могла без усилий нести сама. На внешней части корзины имелась карточка с краткими сведениями о маленькой путешественнице, и такая же карточка висела на ее платье.

И цепочка неизвестных девочке, но искренних друзей пришла в движение. Одни передали ее с рук на руки проводнику нью-йоркского поезда. Другими она была принята от него и доставлена на пароход. Очень бы мне хотелось увидеть, как эта малышка вышагивает со своей корзинкой по палубе – так беззаботно, словно ей предстоит пойти на часок-другой в гости к подружке, а не пересечь Атлантический океан. И все потому, что на каждом этапе долгого пути ее сопровождали неравнодушные люди. Они по-родственному заботились о малышке, снабжая ее по мере сил вещами, в которых она могла нуждаться.

Третьего марта пароход отвалил от американских берегов, а двенадцатого причалил в порту Ливерпуля. За это время веселая общительная Мэгг успела стать любимицей как пассажиров, так и команды. Словом, еще путешествуя, чувствовала она себя почти как дома и вскоре действительно очутилась в родном доме и в пылких объятиях тети.

Путь длиной в четыре тысячи миль! Волшебная сила деятельной благотворительности! Множество добрых людей приняли девочку в свое сердце. Консул и владельцы парохода жаждали увидеть отважную путешественницу. А тетя, привезя ее к себе на Комершиал-инн, Компстолл, принялась писать множество признательных писем, и почтальоны опускали их в ящики по обе стороны океана.

Все время, пока я писала эту историю, взгляд мой обращался к фотографии.

Очень красивая девочка. Фотограф поставил ее на стул. Перед ней на столе корзина с игрушками. Волнистые волосы откинуты назад, так что полностью открыто сосредоточенное лицо. Взгляд девочки задумчив. Видно, что ступает она по земле своими крепкими ножками очень уверенно. Чудесная маленькая героиня. Тетя обожает ее, гордится ею и часто описывает успехи племянницы американским друзьям. Я думаю о Мэгги, живущей в прекрасном доме, и мне почему-то верится, что там, где распростерт скрытый от наших взоров и более прекрасный, чем Англия, мир, мама Мэгги присматривает заботливо за маленькой Энни.

В тот год стали модными вечеринки на ступенях, вот и собралась однажды вечером примерно дюжина молодых людей, облюбовав крыльцо дома Энни Хедвин и разработав там под сенью сумерек план, который чуть позже очень успешно осуществился.

– Я лично рад, что нам теперь выдают на праздник ограниченный запас пороха и что хлопушки запрещены. От них было столько неприятностей. Люди и лошади пугались грохота. Дома загорались. А искры прожигали дыры в одежде, – сказал Фред, оседлавший вместе с еще несколькими юными джентльменами ворота.

– Да, нынешнее Четвертое июля будет сильно отличаться от прошлых, без салюта три раза за день. Власти боятся. У старой пушки такая отдача, что кому-нибудь может снова оторвать руку, как год назад, – подхватил Элли Дикенс, главный щеголь этой компании, вытягивая вниз безукоризненные манжеты, в надежде восхитить Мод своими новыми запонками.

– Чем же нам вечером-то заняться, если бала не будет? И лишены мы его только по той причине, что старшему поколению, видите ли, наскучило танцевать. Ужасная несправедливость! – выдохнула досадливо хорошенькая Белл, которая танцевала как фея, никогда от этого не уставая.

– Хоть гонки наши на лодках отменить не посмели. Испугались небось, что если они и это запретят, то быть мятежу, – выкрикнул длинный Герберт, растянувшийся на лужайке у ног черноглазой Джулии.

– Мы просто обязаны изобрести какое-нибудь развлечение на сегодняшний вечер. Думайте и предлагайте. План должен быть потрясающе увлекательным, но безопасным! – воскликнула Грейс.

Проведенное без веселья время представлялось ей напрасно потраченным. Сейчас, например, она, улучив момент, незаметненько опустила в карман Джека Стратта жабу и с нетерпением ожидала момента, когда он полезет за носовым платком.

– Давайте назначим приз за лучшую идею. На раздумья всем пять минут, а потом предлагайте. Самый хороший план приведем в исполнение, – сказала Энни, очень довольная таким живым началом вечеринки.

Остальные ее поддержали и, умолкнув, погрузились в сосредоточенные размышления, которые время от времени прерывал чей-нибудь вопль: «Придумал! А хотя нет. Не годится!» Подобные реплики встречались компанией краткими взрывами хохота, за которыми вновь следовала тишина.

– Время вышло, – объявил наконец, глянув на свои золотые карманные часы-луковицу, Фред.

Все предложения оказались по-своему интересными, однако после длительной дискуссии большинство одобрило идею Герберта. Он предложил пуститься вечером в плавание на лодках. Должно было выйти очень красиво. Они и катанием насладятся, и фейерверк увидят, который власти организовали на вершине горы, и отдохнут, не подвергаясь никаким опасностям.

– На каждую лодку повесим по цветному фонарику. Во-первых, для красоты, а во-вторых, уж точно тогда в темноте не столкнемся с какой-нибудь другой посудиной, – подала мысль Энни, которую водные прогулки всегда немного страшили.

– А почему бы тогда не осветить лодки полностью? Устроим что-то вроде китайского праздника фонариков. Я недавно как раз читал о таком и знаю, как это делается. Скажете, плохо? – И Фред, загоревшись своей идеей, так резко всплеснул руками, что едва не свалился с ворот, а из карманов его высыпалось несколько библиотечных книжек. Очень было похоже на то, как выбрасывают из корзины воздушного шара положенные туда для балласта мешки с песком.

– Да! Да! – поддержали его нестройным хором остальные мальчики, которым воображение уже весьма ярко нарисовало китайский праздник.

– Фред и Энни достойны первого приза. Их планы действительно гениальные. Мы же можем не просто покататься, а устроить процессию лодок с фонариками. Выйдет куда эффектнее давно всем надоевшего фейерверка, – обогатила замысел новой идеей Элли.

– Да! Да! Правильно! – по-разному, но с одинаковым пылом отозвались остальные и с энергией, свойственной людям их лет, пустились в дальнейшую разработку плана захватывающего предприятия.

– Давайте все кем-нибудь переоденемся, – сказала Джулия, обожавшая театр.

– Каждый изобразит какой-то забавный персонаж, – добавила Мод, представляя себе, как изумительно станет выглядеть со своими светлыми волосами в роли русалки.

– И, проплывая под мостами, мы будем петь, – добавила еще больше красочности в задуманное празднество очень любившая музыку Энни.

– Жаль, лодки еще танцевать не заставишь. Представляете, как было бы здорово, если бы они с фонариками могли вальсировать по воде, будто светлячки, – мечтательно произнесла Белл, по-прежнему сожалевшая об отмененном бале.

– К нам вечером приедет много ребят из города. Устроим что-то вроде пикника. Городские такое ужасно любят, – предложил гостеприимный Герберт, чей дом и амбар были излюбленными местами сбора всех его приятелей и чьи три прелестные сестры почти всегда принимали участие в общих увеселениях.

– Хорошо придумано. Ко мне завтра тоже две кузины приедут. Пикник им наверняка понравится, а без него мне пришлось бы их целый день самому развлекать. От Джека-то толку чуть. Только и знает, что вокруг Грейс увивается, – проворчал ленивый Фред, которому общение с девушками, кроме одной-единственной, давалось весьма нелегко.

– По-моему, план с пикником все точно одобрят. А раз так, то давайте привлечем побольше народу. Пускай каждый из нас поговорит со своей мамой. Почему бы им тоже не поучаствовать? – Энни явно жаждала сделать завтрашний праздник как можно более многолюдным.

Друзья засиделись на ступеньках и на заборе до позднего вечера, и если бы хоть половина их планов назавтра осуществилась в том виде, в каком рисовало им пылкое воображение, то городок этот начал бы, пожалуй, напоминать сумасшедший дом. К счастью, вовремя вмешавшись, более зрелые умы и более умелые руки многое подкорректировали, благодаря чему празднество принесло удовольствие не только молодежи, но и людям постарше.

Четвертое июля началось именно таким утром, которое лучше всего подходит для торжеств. Небо чистое. Воздух свеж. Тепло, но не жарко. И совершенно не пыльно. Городок пробудился спозаранку, хотя сон его на сей раз не потревожили ни залпы пушки, ни «парад древностей»[105], и к восьми часам люди уже стеклись под звон колоколов к сити-холлу (то бишь к ратуше), чтобы послушать Декларацию независимости, которую громогласно зачитал добрейший и выдающийся их земляк, чьи собственные деяния, речи и принципы стали для всего мира примерами справедливости и доброты. Далее была хором пропета «Ода радости», толпа разразилась возгласами «Да здравствует Америка!», и не успело еще стихнуть эхо торжественных восклицаний, как народ ринулся к реке, торопясь поскорее влиться в стихию праздника, который обещал пройти по самому высшему разряду.

Ровно в десять взяли старт лодочные гонки. Люди, сгрудившись на обоих берегах, поддерживали юных гребцов веселыми воплями. Плыли кто на чем и кто как мог. Мимо зрителей проносились не только лодки и каноэ, но и, вызывая неистовый хохот толпы, жестяные корыта и прочие, самые неожиданные емкости, из коих гребцы не вываливались в воду лишь чудом. Более степенные граждане участвовали в это время в выставке сельскохозяйственных достижений, которые оценивались компетентными судьями. Там тоже было весело, и победителей бурно приветствовали. Но разве сравнится это с азартом гонки!

Фред и Гилберт, друзья, равные во всех своих начинаниях, пришли к финишу первыми. Маленький вымпел, вручавшийся ежегодно победителям состязания на воде, стал им наградой. Они прицепили его к большой лодке и, усадив в нее всех девушек из своей компании, торжественно двинулись к широкому лугу. Вымпел гордо реял на ветру, а на лугу их поджидали три раскидистых дуба, под сенью которых было решено устроить большой пикник.

Мамы наших приятелей с удовольствием поучаствовали в подготовке пикника и принесли много снеди, чтобы торжественный обед удался на славу, а также привели с собой мужей, младших детей и даже своих гостей. Пестрая разновозрастная компания наслаждалась летним погожим деньком. Усталые за неделю отцы полеживали на траве. Матери, забыв о множестве повседневных забот, вели приятные беседы. Молодежь занималась сервировкой столов и подготовкой обеда, превратившейся в увлекательную игру. Детвора резвилась, а младенцы или мирно подремывали в колясках, или снисходительно внимали сюсюканью взрослых.

Так все они провели время до заката, а затем разошлись по домам, чтобы переодеться и накопить сил для вечерних забав. Прошел уже слух, что мосты через реку будут освещены. Это старшее поколение, одобрив замысел молодежи устроить праздник фонариков, решило внести свою лепту. На берегу расположился оркестр. Красивая вилла на вершине горы засияла полосами развешанных на фронтоне ярких ламп. Ветви вязов и яблонь унизали, точно диковинными плодами, золотыми и охряными фонариками. Похоже, ответственные на небесах за погоду благосклонно отнеслись к устроителям этой красоты и подарили городку безветренную темную ночь, на фоне которой освещение стало особенно красочным. Арка света словно реяла над водой. Когда же с вершины горы взвились фейерверки, собравшихся охватил сильнейший восторг. Даже светлячки тоже словно праздновали, сотнями мерцая по берегам. А выше по течению, где река разделялась на два русла, смутно поблескивали некие таинственные существа, напоминавшие эльфов.

Но вот они двинулись по воде, и вскоре зрителям на берегу стало ясно, что к ним приближаются лодки, усыпанные яркими огоньками, которые отражало зеркало темной воды. Немыслимое разнообразие фонариков! Сине-серебристые шары. Огненно-красные, в форме цветов. Золотые и зеленые треугольники, кубы, радужные воланы. Расцвеченные до самых вершин мачт, кораблики отваливали теперь от всех причалов, спеша навстречу друг другу, чтобы образовать лучезарную процессию, которая мало-помалу опоясывала остров. Подобно морскому змею, который, воспряв от сна, плавно расправляет кольца и вытягивается во всю длину, они наконец выстроились один за другим на реке и дружно поспешили к мостам.

– Вот это да! – восклицали завороженные необычным зрелищем даже самые равнодушные из зрителей, забыв при появлении лодок и о фейерверке, и о городской иллюминации.

Такого успеха не ожидали и сами юные леди и джентльмены. Шествие их по воде сопровождал оркестр, а сияющие мосты словно вторили сверху сиянию суденышек. Настоящая феерия!

Лодка, густо задрапированная зелеными ветками и мигающими фонариками, напоминала звездный плавучий остров. Она шла во главе праздничного каравана. В зарослях пряталось множество певчих птиц, а точнее – поющих девочек. Энни солировала, и подруги ее хором подхватывали припевы.

За ними следовала гондола, полная очаровательных венецианских дам, а управлял ею прекрасный художник, считавшийся гордостью этого городка.

За гондолой будто бы гнались сидевшие в каноэ трое очень смуглых индейцев – устрашающе раскрашенных, вооруженных томагавками и с ожерельями из ракушек на шеях. Далее сияла баржа, где на красных подушках удобно устроилась Клеопатра. Две юные египтянки, Белл и Грейс, обмахивали ее опахалами из павлиньих перьев. Роль Клеопатры исполняла Джулия. Черные глаза ее радостно сверкали. Она очень гордилась и короной на голове, и платьем из переливающейся белой парчи, и драгоценностями, которые удалось ей позаимствовать для сегодняшнего выступления у родных.

Плоскодонной баржой с группой весьма бойких юных моряков управлял лихой шкипер Томас Браун-младший. За баржой поспешала изящная лодочка с хохочущими феями в серебряных платьях. На платьях у них были серебряные крылышки, и каждая размахивала серебряной волшебной палочкой. Множество серебряных китайских фонариков-звездочек отбрасывало таинственный свет на этих чудных созданий.

Лу Полп избрала себе роль Леди Озера. Лодкой она великолепно управляла самостоятельно. Рядом с ней сидел Джек, изображавший средневекового барда. В руках он держал ситар – за неимением лучшего музыкального инструмента.

Черное судно, увешанное кроваво-красными фонарями, несло на своем борту команду свирепых чернобородых пиратов в красных рубашках. Вооруженные до зубов саблями и пистолетами, они то и дело вступали в ожесточенные схватки, как бы что-то не поделив. Клинки их звенели, а высоко на мачте полоскался черный флаг с белым черепом и перекрещенными костями.

Бой пиратов сопровождало хоровое исполнение песни – самой свирепой, какую только юноши сумели отыскать. Оглушительная их пальба из пистолетов, заряженных холостыми патронами, вызвала не менее оглушительные вопли юных джентльменов на берегу. Лошади принялись гарцевать, а кучеры спешно повезли с мостов робких дам, приехавших в экипажах насладиться праздником.

Лодка, изображавшая китайскую джонку, не очень-то напоминала последнюю, однако китайские мандарины в ней были вполне хороши. Одетые по-древнекитайски, с древнекитайскими косичками на затылках, они устроили себе традиционное чаепитие под китайскими бумажными фонариками. Малышня на берегу осталась очень довольна.

В ладье, которая плыла за джонкой, блики бледно-голубых фонарей выхватывали из тьмы деву Элейн[106]. Она возлежала на белой кушетке с письмом в руке. Прекрасные золотистые локоны доходили ей до колен. Печальный гном, устроившись у ее ног, вел ладью по направлению к Камелоту. Сцену эту узнали все, настолько выразительно она оказалась сыграна, и обрадованная успехом Мод едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться от удовольствия. Поистине грандиозный успех! Едва ладья ушла под мост, как толпа зрителей кинулась на другую его сторону, чтобы продлить наслаждение зрелищем, которое было признано лучшим за всю эту ночь.

Восемьдесят лодок сверкающей вереницей петляли по изгибам реки, темной и гладкой, как шелк. Затем вся эта кавалькада собралась под освещенным мостом, образовав сияющий разноцветными огоньками волшебный остров, с которого доносились музыка и смех. Ну а обитатели его выглядели весьма живописно. Их причудливые силуэты порхали и сновали взад и вперед.

Дева Элейн, поднявшись с белого ложа, ела вместе со своим верным карликом конфеты. Эллен Дуглас старательно уворачивалась от «арфиста», который так энергично ерзал со своим ситаром, изображавшим арфу, что запросто мог сбросить девушку в воду. Китайцы пригласили Клеопатру на чаепитие. Галантный гондольер беседовал с венецианскими дамами об искусстве. Веселые маленькие матросы, пренебрегая опасностью, пустились на лодке в пляс. А трое индейцев – Фред, Герберт и Элли, – издавая свирепые кличи и рассекая со свистом томагавками воздух, готовились, казалось, ступить на тропу войны.

Ночь получилась по-настоящему театральной. Оркестр играл мелодии времен Войны за независимость. Вилла на вершине горы сияла, как солнце в зените. Темноту неба рассекали всполохи метеоров, звезд и длиннохвостых комет фейерверка, которые, свистя и пылая, взвивались с холмов.

На пике всеобщего восторга в праздничный гул и гомон ворвался тревожащим диссонансом надсадный бой пожарного колокола.

– Пожар! Пожар! – раздались крики из центра городка.

– Почта горит! Срочно нужны люди! – вопил, пробиваясь сквозь толпы к реке, запыхавшийся мальчик.

Все тут же дружно кинулись на помощь. Центр уже был охвачен паникой. Поскольку почту опоясывало кольцо магазинов, их владельцы, страшась огня, выкидывали свои товары на улицу. Пожарные, разбив стекла витрин, лили внутрь помещений неимоверное количество воды. Копоть, дым, крики, огромные лужи… Мальчишки путались у всех под ногами. Для них происшествие стало увлекательным дополнением к празднику.

С пожаром справились, к счастью, еще до того, как успели выкачать насосами всю речную воду.

На этой тревожной ноте торжества закончились и все разошлись по домам, чтобы поужинать. Надо же было как-то восстановить растраченную энергию!

Особенно нуждалась в этом местная молодежь.

Самая веселая компания собралась у Фреда. Уписывая торт, друзья обсуждали прошедший вечер. Боевая окраска индейцев размазалась и смешалась с сажей. Головные уборы из перьев приобрели жалкий вид. Слишком уж торопились их владельцы, когда выскакивали из лодок и неслись на пожар. Бедная Клеопатра промокла до нитки, потому что какой-то пожарный случайно обдал ее струей воды из брандспойта. (Впрочем, это происшествие нимало не испортило ей настроения.) Дева Элейн, утопившая свою роскошную шляпу в реке, пыталась согреться, обмотавшись огромной шалью. Джек и Грейс постукивали зубами, ища защиты от ночной прохлады под объемным плащом. Эллен до того допелась со своим хором, что голос у нее сел. Бравые пираты сдвинули бороды на затылки. А как бы иначе могли они насладиться тортом?

Мокрый, потрепанный, перепачканный, но счастливый отряд, единодушный во мнении, что никогда еще не доводилось им отмечать День независимости так весело.

Все они явились ко мне без приглашения, все вели полную приключений жизнь, и все ушли из нее трагически; короче говоря, из множества кошек, некогда горячо мною любимых, мне особенно памятны именно эти семь ярких личностей.

Не то чтобы у меня были предубеждения касательно кошачьего окраса, но так уж получилось, что любимцы наши оказывались большей частью серыми, или мальтийскими. Появилась, правда, однажды и белая, которой нравилось почему-то жить в ящике для угля, но эксперимент вышел неудачным, и мы больше его не повторяли. Опыт общения с черными кошками у нас вовсе отсутствовал. Не предлагали нас никогда им в хозяева, пока сам по себе не явился к нам номер один.

Сидя возле окна, я углядела очень красивого кота, шествующего по улице подчеркнуто сдержанным и полным чувства собственного достоинства шагом. Он заинтересовал меня, и мне стало любопытно, куда именно он направляется.

Вид у него был словно у человека, который ищет определенный номер дома. Время от времени он останавливался, а затем пускался дальше, пока не достиг наконец нашей калитки. Толкнув ее, он прошел к входной двери и, обнаружив, что она заперта, уселся, явно ожидая, когда же его впустят.

Весьма заинтригованная, я ему открыла. Он, моментально войдя, смерил меня долгим взглядом. По взмаху пушистого его хвоста было легко догадаться, что место им признано подходящим, после чего ему лишь оставалось непринужденно проследовать в гостиную. Там он уселся на коврик. Поморгал, глядя на яркий огонь в очаге. Умылся. И вытянулся перед огнем уже совершенно расслабленно, громким мурлыканием сообщая:

– Что ж, мне тут решительно нравится!

Очаровательная самоуверенность в сочетании с красивой наружностью! Подкупленная и тем, и другим, я без колебаний оставила его у себя.

Как мы впоследствии выяснили, он был котом достаточно редкой у нас породы – с густо-черной длинной и гладкой, как атлас, шерстью, хвостом, похожим на изящной формы птичье перо, и желтыми, словно две маленькие луны, глазами. Белоснежные воротничок и сапожки на лапах придавали черному его одеянию особую элегантность, а благодаря закрученным вверх усам выглядел он довольно воинственно.

Все им восхищались, и, кажется, не существовало в мире более тщеславного зверя из числа тех, которые ловят мышей. Заметив чье-то внимание, он сперва обращал задумчивый взгляд к очагу, будто осмысливая похвалу, а затем принимал охотничью позу, как тигр, готовый броситься на добычу. Глаза его начинали хищно сверкать. Хвост свирепо бил по полу. Эффектно продемонстрировав таким образом свою мощь, он вновь вальяжно вытягивался на ковре, с очень комичной сентиментальностью взирая в некие горние выси.

Мы назвали его Царем. России много пришлось познать за свою историю самодержцев-тиранов, но даже самые жестокие из них не держали своих подданных в столь сильном страхе, как наш царственный кот, правивший предоставленными его власти мышами и крысами.

Мышки, прежде доверчиво забегавшие порезвиться у меня в комнате, угнездиться в лучшей из моих шляпных коробок или устроить себе и своему потомству уютненькое жилье в кладовой, отныне чувствовали себя хуже российских крепостных крестьян. Наш Царь с легкостью ловил их по полудюжине в день.

Старым крысам с наглыми, поседевшими от грехов мордами, которые с наступлением холодов безбоязненно шастали туда-сюда через открытые двери, пожирая съестные припасы и устраивая по ночам безобразно шумные сцены, Царь тоже немедленно дал понять, что хорошие их деньки остались позади. Не ведая страха, он ринулся в бой с самой свирепой и крупной из них, едва она осмелилась сунуться к нам со своим длинным хвостом. Царь доблестно разил этих тварей тысячами, учиняя сражение за сражением и принося нам для отчета тело едва ли не каждого поверженного врага, чтобы принять заслуженную благодарность. Гордость его собой была понятна, однако далеко не всем нравится, когда кот вспрыгивает хозяину на колени с дохлой крысой в зубах или встречает гостей, подкидывая и ловя мышь на ступеньках крыльца, как ребенок, увлеченно играющий в бильбоке.

Он не выносил, когда его гладили, но оказывал избранным честь, позволяя себя обнять. Моя корзина для рукоделия стала любимой его кроватью. Он присмотрел себе самую пухлую подушечку для иголок и, вытащив из нее хладнокровно все колючее содержимое, с удовольствием укладывал свою черную голову на этот красный холмик. Поза его дышала негой и блаженством. Время от времени он дерзко подмигивал мне полусонным глазом, и меня тут же разбирал смех. Мыслимо ли было после такого предъявлять ему хоть какие-нибудь претензии за самоуправство со швейными принадлежностями?

Все лето и осень дарил он нам радость своими забавнейшими проделками и разнообразными подвигами. Ах, если бы вдобавок он оказался хоть немножечко осмотрительнее! Увы, отвага его была безоглядна, и в результате нашелся противник, которого он победить не смог.

Произошло это зимним утром. После сильного снегопада Царь, пройдясь по тропинке, уселся понаблюдать задумчиво за голубями на крыше сарая. Ворота оставались у него за спиной, поэтому и не смог он заметить вовремя, как во двор забежал огромный бульдог. Этот незваный гость подло атаковал кота сзади. Наш отчаянный воин попытался отразить нападение, но пес уволок его в глубокий сугроб, где силы стали окончательно неравны. Действия бульдога отличались такой жестокостью, что кот погиб бы на месте, не выскочи я ему на помощь.

Несколько хлестких моих ударов метлой побудили бульдога переместить внимание с бедного Царя на меня. В ярости он нацелился на мою лодыжку, но тут наконец к месту сражения подоспел его юный хозяин. Он прикрикнул на пса, и тот мгновенно замер.

Думаю, мало нашлось бы мальчиков, вышедших на прогулку с собакой, на которых бы выплеснулось столько гнева, сколько я тогда выплеснула на этого юнца, демонстрируя ему раны своего окровавленного любимца. Ярость Антония при виде вероломно сраженного Цезаря была ничем по сравнению с моей.

Перепуганный мальчик умчался в панике прочь, а я понесла своего бедного умирающего Царя домой. Весь день пролежал он терпеливо и тихо на алой своей подушке. Шея его была перевязана мягкой тканью. Блюдце со сливками стояло с ним рядом. Мне оставалось лишь нежно его поглаживать да тихо над ним причитать.

Вечером мы ожидали очень важных гостей, и нечастный мой раненый был перемещен в соседнюю комнату. Среди оживленной беседы мне показалось, что из-за закрытой двери слышится жалобное мяуканье, но, стесняясь прервать разговор, я гостиную не покинула и пошла проведать Царя, только когда чужие уже ушли.

Сердце мое едва не разорвалось, когда я увидела его, распростертого мертвым за дверью. Чувствуя приближение смерти, он пополз к порогу прощаться и умер с последним обращенным к нам мяу на устах. Верный, отважный и до конца преданный кот.

Похоронили мы Царя с большими почестями, но, прежде чем могила его успела весной зазеленеть, в доме у нас очутилась маленькая Клякса – полная ему противоположность. Невезение наложило на нее свою неизгладимую печать. Жизнь оказалась ей не по силам, и пробыла она с нами до обидного мало, ни в коей мере не восполнив нам потерю угольно-черного любимца.

Увидев однажды мальчишек, которые закидывали комками грязи донельзя перепуганную кошку, я прочитала им возмущенно лекцию о недопустимости жестокого обращения с животными и удалилась с бедолагой на руках домой. Хорошенько отмытая и высушенная, она приобрела вид тощей черной кошечки. В ушах у нее почему-то торчало по бледно-голубому бантику, от которых я, как не поклонница сережек, мигом ее избавила, попытавшись затем разными способами дать понять, что у нас здесь ей рады.

Но все усилия мои и моих домашних привести ее в нормальное состояние были тщетны. Тело Кляксы, несмотря на самую полезную кошкам еду, оставалось по-прежнему тощим, шерсть не блестела, а нас, сколько бы мы ни старались ее приручить, она дичилась. То ли не суждено ей было от рождения ощущать радость жизни, то ли перенесенные раньше обиды настолько ее травмировали, что угрозы она подозревала везде и всюду.

Вела себя Клякса у нас дома как на полной опасностей улице. Стоило мне протянуть к ней руку, как кошечка вздрагивала и спешила забраться в самый дальний темный уголок или вовсе убежать к воротам. Я никак не могла добиться ее доверия. Она оставалась жалкой, ущербной и робкой. Даже ела украдкой, будто боясь обвинений в воровстве.

Иногда она что-то меланхолично мяукала себе под нос, но никакая сила не могла заставить ее мурлыкать. Видя ее порой свернувшейся испуганным клубочком в подвале, я невольно задумывалась, не сознательно ли чурается Клякса малейших удовольствий. Она будто целью себе поставила провести отпущенный ей на земле срок такой вот тощей, с линялой шерстью и с вечно ожидающим от людей подлости взглядом зеленых глаз. Игры ее не прельщали, сколько ни таскай по полу на нитке самую заманчивую катушку. И ни разу никто не видел, чтобы она радостно вздымала хвост трубой.

Бедная маленькая Клякса. Не кошка, а комок несчастья. И окончила она жизнь под стать тяжелой своей судьбе. Однажды я попыталась взять ее на руки. Она отпрянула от меня к очагу. Я вновь склонилась к ней в упорной попытке погладить – и кошка резко отпрыгнула прямиком на пылающие угли. Фатальное невезение. Последнее, на что у нее оставались силы, это выскочить с истошным воем обратно. Тело и лапы ее превратились в сплошной ожог. Мы ничем не смогли ей помочь. Нам оставалась лишь скорбная миссия спешно избавить ее от напрасных мучений.

Бережно обернув Кляксу кукольным одеялом, я положила ее в красивую коробку, попрощалась с ней и попросила старого нашего работника Маккарти похоронить ее. Он не раз уже исполнял роль могильщика для моих почивших животных, и у меня не было никаких сомнений, что погребет он Кляксу достойно, а не бросит в тележку мусорщика или с моста в реку.

Моя дорогая Матушка Банч решительно отличалась от Кляксы. Полагаю, мало кто имел счастье лицезреть столь толстую и уютную кошачью матрону. Появилась она у нас таким забавным образом, что я до сих пор начинаю смеяться, стоит мне об этом вспомнить.

Стояло лето, и проводили мы его в своем загородном доме. Там на кухне у нас стоял солидных размеров буфет, в нижней двустворчатой части которого лежали обрезки ковра. Вряд ли можно было предположить, что кто-нибудь облюбует это место в качестве своего жилища, и тем не менее именно так и случилось. Распахнув однажды створки, я обнаружила за ними Матушку Банч, да не одну, а с семейством.

Откуда явилось в наш дом это чудесное черное создание? Каким образом и когда кошка умудрилась пробраться в кухонный буфет, представляло для нас совершеннейшую загадку, но однако же она была здесь вместе с тремя пухленькими и черными как смоль котятами. Доверие между нами возникло сразу. Открыв буфет, я попятилась от изумления, но меня тут же остановил прямой и честный взгляд кошки. Облик мой, кажется, ей пришелся вполне по нраву. Она подрала немного когтями ковер, а затем вкрадчивым мурлыканьем сообщила:

– Этот дом мне подходит. Беру. И обязуюсь платить арендную плату свободным доступом к прекрасным моим малышам. Ласкайте их, сколько вам будет угодно.

Я ответила ей, что мне бы и без подобной сделки не пришло в голову ее выгнать.

Она осталась у нас на несколько месяцев. Дети ее росли, все сильнее напоминая мать. Такие же черные, смелые и дружелюбные, как и сама Матушка Банч.

Более бойких и веселых котят я в жизни не видела. И заботливей мамы я среди кошек больше не встречала. Все они замечательно устроились у нас в буфете. Я повесила на створке его табличку с надписью «М. Банч». Кошку, видимо, это настолько обрадовало, что она продолжала там укладываться с детьми на ночлег, даже когда те явно переросли размер помещения, так что из него свешивались в разные стороны хвосты и лапы.

Я очень надеялась, что милое семейство избежит роковых происшествий, из-за которых мы безвременно потеряли двух предыдущих черных питомцев, но, как выяснилось, надеялась зря. Их всех постигла различная, но одинаково трагическая участь. У Каддл Банч случился припадок, из-за которого она выпала из окна и мгновенно лишилась жизни. Брата ее, Отелло, застрелил гнусавый мальчишка, паливший из пистолета в каждую кошку, которая попадалась ему на глаза. Он, видите ли, набивал таким образом руку для будущих охотничьих подвигов. Маленькая Мурлыка угодила в ловушку, поставленную на сурков, и раны оказались настолько серьезны, что ее пришлось усыпить.

Матушка Банч после смерти детенышей сильно сдала и взяла в привычку подолгу сиживать под деревом на том месте, где они упокоились. Смиренно несущая свое горе мать, на чьем здоровье стали заметно сказываться и возраст, и перенесенные страдания. Нам настала пора уезжать в городскую квартиру, однако везти ее с собой мы не решались. Она явно хотела жить только здесь. У нас был весьма убедительный повод увериться в этом.

Подрастая, дети Матушки Банч стали порой устраивать большой кавардак, и мой батюшка, который не особенно жаловал кошек, вознамерился их выгнать. С этой целью он заманил Матушку Банч и ее семейство в корзину, унес далеко за холм и там выпустил. Зря вот он только надеялся, что они не вернутся, словно персонажи пьесы «Дети в лесу». Когда он, довольный собой, пришел домой, то застал всех кошек на крыльце, и мы очень по этому поводу веселились.

Впрочем, то время уже миновало, и теперь он испытывал искреннее сочувствие к горю Матушки Банч.

Перед отъездом на зиму в город я оставила Матушку Банч нашему доброму соседу, который взялся о ней заботиться и ее опекать. Она часто мне вспоминалась.

– Как там наша кошечка? – был первый мой вопрос соседу, когда на следующий год мы снова приехали в этот поселок.

И как же я огорчилась, услышав, что ее больше нет! Милая Матушка Банч так тосковала по прежнему своему дому, что, несмотря на зимнюю стужу, упорно хотела туда вернуться. Тщетно сосед ловил ее и водворял к себе. Она сбегала снова и снова. И вот, хватившись Матушки Банч после особенно холодной ночи, он обнаружил ее насмерть замерзшей в том самом буфете, где состоялось наше с ней знакомство.

Сосед сберег и даже выделал ее шкурку, проявив таким образом внимание ко мне и сохранив хоть что-то о ней на память. Шкурка лежала у меня до Рождества, но когда родные попросили, чтобы я одела нескольких кукол, то я решила, что она как нельзя лучше подойдет для маленьких муфт. Очень красивые вышли муфточки – из черного меха, подбитого черным шелком, да еще и с крохотными красными кисточками. Я очень любила эту славную кошку, но мех ее все равно уничтожила бы со временем моль, и мне показалось правильным порадовать малышей куклами в полной зимней экипировке. Уверена: миссис Банч меня поддержала бы.

Последним из нашей черной плеяды стал кот, самый черный из всех и такой дикий, что мы прозвали его Чертенком. Он появился у нас, свалившись откуда-то с крыши через сломанный чердачный люк, и вскоре, ведя себя в высшей степени вызывающе, завладел нашим домом. Ночами ему очень нравилось забираться в печные воздуховоды. Вылезти самостоятельно он оттуда не мог и потому напрочь лишал меня сна, ибо мне приходилось до прихода плотника, который поднимал доски пола, доставлять пленнику сквозь узенькую вентиляционную решетку воздух, свет, еду и утешение.

Позже он каким-то образом повредил себе хвост, который навсегда остался кривым. Едва не утонул в бочке с жидким мылом (представ перед нами, когда мы извлекли его оттуда, в весьма плачевном виде). Порывался удавиться великолепным ошейником, нанизав его каким-то образом вместе с собой на ветку дерева и повиснув высоко над землей. Многажды рисковал быть раздавленным, прыгая стремительно в кресла, на которые как раз кто-нибудь садился.

Никто из домашних особо его не любил. Склочный и злобный, он, стоило протянуть к нему руку, царапался или кусался, а еще отгрызал бантики с наших домашних туфель и рычал жутким басом, если ему казалось, будто на него не обращают внимания.

Красотой он тоже не отличался; разве что привлекали внимание его крупный размер, черная шерсть без единого светлого волоса да разного цвета глаза, один голубой, другой зеленый. Причем последний всегда был полузакрыт. Чертенок словно подмигивал им, что придавало ему развязный и одновременно комичный вид. Походка его тоже отличалась развязностью. Откликаться на зов он полагал ниже собственного достоинства. Если же что-нибудь его оскорбляло, то негодник впадал в такую осатанелую ярость, что пугались даже самые смелые.

Ужасное – без преувеличения! – животное. Так что, когда озорной наш кузен объявил, что ему срочно требуется черный кот без единого белого волоска, мы без колебаний предложили ему своего.

Одно из стойких морских суеверий гласит, что черный кот на судне – предвестник бедствий. И вот наш кузен на пари вознамерился доказать с помощью нашего Чертенка безосновательность древнего заблуждения. Он тайно пронес его в рыболовной корзине на корабль, и кот наш, никем не замеченный, отправился в рейс, а мы с нетерпением принялись ждать развязки истории.

К сожалению, все с самого начала пошло наперекосяк. Едва выйдя из порта, корабль попал в шторм, и новый хозяин кота настолько ослабел от морской болезни, что не смог скрыть его от посторонних глаз. Буйный Чертенок вырвался из своей темницы. Шатаясь по палубе, он поверг в ужас матросов как чернотой шерсти, так и свирепым рыком. Они изловили его и поспешили отправить за борт. Варварство с их стороны, конечно. Но, что самое странное, море после этого почти немедленно успокоилось, и остальная часть плавания прошла абсолютно мирно. Словом, списав все на кошку, команда судна лишь утвердилась в своем суеверии, а кузен наш пари проиграл.

Мы пожалели Чертенка. Не заслужил он, даже при всей своей злобности, такого печального конца. Горе наше, однако, было весьма краткосрочно. В отличие от других своих питомцев, с этим расстались мы без сердечной боли. И он оказался последним из наших черных котов. В их масти я ощущаю какую-то сверхъестественную трагичность. И печальный опыт с Царем, Кляксой, семейством Матушки Банч и Чертенком повторять не хочу.

– Ну, кажется, все получили рождественские подарки. Никто не забыт. Даже кошка, – сказала дочери миссис Уорд, поглядев на коврик, где громко мурлыкала Поббилинда. Шею ее украшала новая ленточка, а между передними лапами лежала полуобглоданная куриная косточка.

Час был уже поздний. Ветви елки давно успели лишиться как лакомств, так и прочих приятных вещиц, которые полагается с них срывать в сочельник. Малышню уложили в кровати. У порогов бедных соседей были оставлены корзины и свертки с подарками. Приближалась полночь, которая ознаменует наступление первого дня Чудесного Праздника.

Мать и дочь сели было отдохнуть и полюбоваться догорающим в камине рождественским поленом, когда девочка вдруг спохватилась, что одна из ее подруг осталась без подарка.

– Мы забыли о Розе. Хозяйка ее уехала, но сама-то она ведь здесь. Нам непременно надо чем-то ее порадовать. Лучше поздно, чем никогда. Отнесу-ка я ей яблоки и пирог с пожеланиями счастливого Рождества от нашей семьи.

И с этими словами Белинда выбрала из остатков рождественского пира все, что могло понравиться лошади, а затем, взяв фонарь и надев теплый капор, побежала к сараю.

Роза явно не ожидала столь позднего визита. Глаза ее при виде Белинды, отворившей дверь денника, удивленно блеснули. Она подняла голову, узнала друга и направилась радостно по шуршащей соломе приветствовать гостью; она благодарно потерлась носом о плечо мисс Белинды, но к содержимому принесенной ею корзинки отнеслась настороженно и начала внимательно его изучать, хотя у девочки не было никаких сомнений, что оно ей понравится. Ведь Роза просто обожала яблоки.

Давно зная, что пиршество приносит общительной ее подружке гораздо больше удовольствия, если в это время рядом находится кто-то, ей симпатичный, Белинда повесила фонарь, уселась на перевернутое ведро и стала наблюдать, как лошадь упоенно хрустит вкусными подарками.

– И вдруг, – рассказывала потом Белинда, – то ли я просто заснула и мне это приснилось, то ли все это действительно произошло… На Рождество ведь порой случаются и куда более поразительные чудеса…

В общем, сидела я там, сидела, а когда часы пробили двенадцать, мне вдруг вспомнилось, что, по одной из легенд, бессловесным тварям позволено в первый час Рождества обрести дар речи – в память о тех их предках, которые находились у яслей, когда родился Благословенный Младенец.

«Ох, хорошо бы, – подумала тогда я, – чтобы Роза и впрямь смогла сейчас заговорить. Наверняка бы она рассказала мне о себе массу всего интересного».

Видимо, я не просто подумала, а произнесла это вслух, и Роза, к полному моему изумлению, прекратив жевать, подняла на меня свои умные глаза и ответила на совершенно понятном мне языке:

– Уж не знаю, правдива ли эта легенда для всех зверей, но лично я готова рассказать тебе сейчас о своей жизни. Сон-то ко мне все равно не идет. Я прислушиваюсь к веселью в доме, размышляю о своей дорогой хозяйке, которая теперь за морем, и чувствую себя очень несчастной, потому как случайно узнала, что меня собираются продать.

Ох, до чего же я огорчилась! Никто не был так добр ко мне, как моя дорогая мисс Мерри. С самого первого дня, что мы вместе, она окружила меня заботой своей и любовью. А я ведь старею. Колени мои сгибаются все хуже. И на переднюю ногу я хромаю. И боль в плече иной раз так донимает, что сил никаких нет; но я все же стараюсь быть терпеливой и благодарной. Ну а растолстела я потому, что живу теперь замечательно и спокойно, да и работу мне поручают нетрудную. Вы все делаете для меня много хорошего, я вас горячо и нежно люблю и до последнего своего вздоха готова служить вам в упряжке, если, конечно, меня тут оставят…

Роза говорила со мной! Ошеломленная, я свалилась с ведра на солому, ошарашенно уставясь на лошадь и утратив дар речи, который она каким-то чудом вдруг обрела. Похоже, ей стало понятно мое изумление. И оно лишь усилилось, когда я услышала лошадиный смех – ясный, звонкий, веселый. А затем она снова заговорила, покачивая красивой своей головой, на смеси английского языка и того диалекта, о котором поведал миру Гулливер, побывав в Стране лошадей:

– Спасибо, что вспомнила обо мне сегодняшним вечером и принесла такой вкусный подарок. Надеюсь, я успею теперь в благодарность поделиться с тобой историей своей жизни. Мне так хотелось поведать ее дорогой мисс Мерри на прошлое Рождество, когда она принесла мне сахар. Но час был еще слишком ранний и я не могла произнести ни слова. Вообрази только мою тогдашнюю горечь! Воспоминания о собственных триумфах и бедах переполняют меня, и я давно рвусь ими поделиться, но до сих пор никого из вас не оказывалось рядом, когда у меня появлялась возможность заговорить. Ах, если бы вся моя жизнь была такой же счастливой, как теперешняя…

Роза умолкла. Прекрасные ее глаза затуманили слезы нежности. Похоже, она мысленно заново проживала тот год, когда, купленная мисс Мерри в конюшне извозчичьего двора, превратилась в ее любимицу.

– Продолжай, дорогая. Мне очень интересно, – нежно погладила я лошадь по шее, когда она наклонилась обнюхать мой капор.

Роза гордо вскинула голову, и до чего же величественный у нее сделался вид, когда повела она рассказ о своей семье!

– Отец мой был знаменитейшим скакуном, и именно от него унаследовала я свои душевные качества, а также масть и грацию.

(Мы давно уже подозревали, что Роза – лошадь не простого, а благородного происхождения, и, как видите, не ошиблись.)

– Мне предстояла будущность столь же блестящая, как у отца, и, если бы не людская жестокость, карьера моя сложилась бы великолепно. В своем жеребечестве я не ведала ничего, кроме счастья. Хозяин меня обожал. Педагогические его методы основывались исключительно на ласковом убеждении, и в процессе образования не получила я от него ни единого удара. Обучил он меня тем не менее великолепно. Выиграв для него серьезную гонку, я заставила о себе говорить, снискала титул многообещающей лошади, и, когда дорогой мой хозяин скончался, меня продали за очень большие деньги.

Я скорбела по своему благодетелю, но новый владелец вполне пришелся мне по душе. В конюшне его меня холили, нежили и лелеяли. Все чаще мой слух будоражили слова, что сделаться мне новой Голдсмит Мейд или Флорой Темпл[107]. Ох, какой честолюбивой и гордой я тогда была! Как хвалилась своим происхождением, быстротой бега и красотой! Да я и впрямь была очень красива, хотя теперь, думаю, тебе в это верится с трудом.

Тут Роза, глянув на меня с горестным вздохом, приняла позу, которая самым выигрышным образом подчеркивала изящество ее головы и шеи.

– Нет, мне, наоборот, в это прекрасно верится. Мы всегда говорили, что у тебя великолепные данные. Мисс Мерри удалось разглядеть их, даже когда ты еще напоминала скелет. Потому и купила тебя. И опытный корнуэльский кузнец, когда она привела тебя к нему подковать, с первого взгляда определил твое благородное происхождение по тому, как горделиво ты держишь голову.

Слова мои ей польстили, и она еще больше приосанилась. Ни дать ни взять королева красоты, хотя и постаревшая.

– Мне следует поторопиться с этой главой своей истории, – спохватилась она. – Замечательной, но, к сожалению, краткой главой, вслед за которой в жизни моей настала черная полоса. Я выиграла несколько гонок, и мне сулили сплошные победы. Перед последним моим забегом на меня сделали немыслимое количество ставок, и вороной мой противник дрожал всеми своими четырьмя подковами. Дух мой был крепок. Я нимало не сомневалась в том, что с моей скоростью никому не потягаться, и триумфы казались мне делом предрешенным. Знать бы тогда еще, сколь порочна людская натура!.. Но я, купаясь в волнах успеха, доверяла всем и каждому. И дорого же мне пришлось заплатить за свою наивность, – покачала головой Роза. – За несколько недель до того забега меня поместили подальше от остальных лошадей, доверив общение со мной и прогулки только моему жокею. Бедный Билл. Я любила его. Он был добр ко мне, так добр, что я до сих пор храню о нем благодарную память, хотя он очень давно погиб, сломав себе шею. Впрочем, тогда до этого было еще далеко, и я продолжаю рассказ о том забеге.

До него оставались уже считаные дни, когда однажды ночью меня пробудили от глубокого сна в просторном моем деннике и угостили запаренным овсом. Было темно, я еще до конца не проснулась, но все-таки поняла, что кормит меня не Билл. Мне бы насторожиться, но перед соревнованиями со мной проделывали столько всякого странного… Словом, овес тот я доверчиво съела, а он оказался отравлен. Мне стало чудовищно плохо. С тех самых пор я к любой еде отношусь с подозрением.

Подлый трюк провернули со мной, разумеется, наши противники, и как же они торжествовали, когда меня скрутила болезнь! Билл спешно принялся за мое лечение, днюя и ночуя в моем стойле, и я, как могла, торопилась поскорее выздороветь. Силы мои к забегу до конца не восстановились, но я старалась выглядеть веселой и бодрой. Сила духа и жажда победы поддерживали меня. «Пусть я даже умру, но все равно выиграю» – вот единственное стремление, которое тогда мной владело. С ним я и вышла на старт, великолепная, как и всегда, хотя сердце мое отчаянно билось и мне стоило неимоверных усилий унять дрожь волнения. «Держись, моя девочка, и мы победим, несмотря на их грязные трюки», – запрыгивая в седло, прошептал мне на ухо Билл.

Я проиграла первый забег, но выиграла второй, и аплодисменты дали мне силы уйти, не пошатываясь. О, какая потом ожидала меня великолепная минута! Обихоженная верным Биллом, я снова вышла на состязание, и мне немедленно стало ясно, что противники снова трепещут передо мной. И я держалась, заставляя их полагать, будто уже совершенно здорова. Успех окрылил меня. Мне хотелось как можно скорее вновь покрыть себя славой.

Говоря это, Роза будто бы вновь проживала великий миг своей жизни. Шея ее изящно выгнулась. Ноздри широко раздулись. В глазах вспыхнул огонь. Нога нетерпеливо рыла солому. А уши насторожились, явно ловя из далеких времен крики восторженных зрителей.

– Как бы хотелось мне оказаться там и увидеть тебя! – воскликнула я, захваченная ее рассказом.

– Ах, если бы это стало возможно, – мечтательно отозвалась Роза. – Ведь я тогда победила! Победила! Как ни старался большой вороной конь, все усилия его оказались тщетны. Я велела себе прийти первой или умереть и слова своего не нарушила. Мне удалось обскакать его на целую голову. А потом я рухнула как подкошенная.

«Лучше бы ей сразу было умереть», – говорили после знатоки. Потому что предельное напряжение сил того дня положило конец моим успехам.

Хозяину своему я больше не требовалась. Он вообще бы велел пристрелить меня, не вмешайся вовремя Билл. Стоила я теперь ничтожно мало, так что он меня выкупил. Долгое время была я хромой и слабой, но терпение и забота Билла сотворили со мной чудеса. Мы с ним намеревались продолжить мою карьеру на беговой дорожке, однако негодяи-соперники подстроили моему другу гибельное падение с лошади.

Я перешла в руки некоему джентльмену. Очарованный моим спокойным нравом и моей легкой походкой, он приобрел меня для своей юной дочери. Изящества мне всегда было не занимать, пыл мой с годами умерился, и я с удовольствием носила на себе хрупкое это создание.

Дружба наша с юной мисс Элис длилась год с лишним. Служить ей доставляло мне искреннее удовольствие. Я люблю быть полезной и потому всегда радовалась, когда видела, как розовеют ее бледные щеки во время наших прогулок. Галоп мой качал ее нежно, как колыбель, а свежий воздух оказывался целительнее любого лекарства. Она много раз говорила, что обязана мне жизнью. Если так, мы с ней квиты. Ведь и моя жизнь у нее была легкой и приятной.

Но видимо, долгие хорошие времена – не мой удел. Мисс Элис уехала на запад, и меня тут же продали. Благодаря заботливому обращению я выглядела так же прекрасно, как прежде. Только к плечу, пострадавшему, когда мне не повезло упасть на финише, уже не вернулась былая сила. И меня из-за этого часто охватывало уныние. Зов крови манил меня к состязаниям, и как же вскипела она в моих жилах, когда, привлеченный моими статью и азартом, меня купил молодой офицер. Нет, не для скачек, конечно, но для войны. Ты наверняка замечала, как радуют меня звуки военных маршей, но, разумеется, не догадывалась, что, слыша их, я вспоминаю один героический подвиг. Я много рассказывала тебе о печальном. Так позволь же теперь поведать о том, чем я горжусь больше всего, и похвали за поступок, который принес моему хозяину повышение, хотя храбрость моя и не была отмечена наградой.

В одном из самых жестоких сражений моему капитану было приказано совершить с его отрядом отчаянную атаку. Люди заколебались. Он тоже. Выполнение приказа грозило многим потерей жизни. И вот, пока эти храбрецы мешкали, я решила действовать. Грохот барабанов и запах пороха придали мне отваги, и я стремглав ринулась вперед. Хозяин пытался меня удержать, но тщетно.

Закусив удила, я внесла его прямиком в гущу боя. Солдаты сочли мой рывок за сигнал своего командира к атаке. Раздались крики «ура». И, сметая все на своем пути, они последовали за нами.

Что случилось потом, помнится мне смутно, но вышла я из сражения раненной в шею и с порезом на боку, от которого до сих пор виден шрам. И я горжусь им, сколько ни называли бы его покупатели изъяном моего внешнего вида. После битвы я доставила своего хозяина к изорванным знаменам, где находились старшие офицеры и генерал, который прямо на месте повысил его в звании.

Оба мы были изнурены и ранены, но очень горды своим подвигом – и вот она, людская неблагодарность! Хозяин заработал славу и почести, а на мою долю достались лишь брошенная вскользь похвала да ужин чуть лучше обычного. Будто не я сыграла главную роль, обеспечив своим рывком победу в битве. Уж призовой-то розеткой из разноцветных лент могли бы меня удостоить, если другим доставались звезды и полосы за куда менее опасные дела! Ну да не важно. Главное, что хозяин мой правду знал, благодарность его мне была велика, и мы с ним не расставались до тех пор, пока не пал он, сраженный пулей. Никто не заметил его, лежащего одиноко на поле, и лишь мне, верной лошади, довелось скрасить ему своим сочувствием последние мгновения жизни.

Тут-то и поняла я, насколько любил он меня и как был мне благодарен. Рука его гладила мою шею, пока не замерла навечно. И взгляд был устремлен на меня, пока глаза его могли еще что-то видеть. А когда наконец подоспела помощь, он, сделав последнее усилие, прошептал своим товарищам:

– Позаботьтесь о Розе. Отправьте ее домой в целости и сохранности. Она заслужила покой и отдых.

Я горько его оплакала, а затем меня отослали к нему домой, но покоя и отдыха мне там почти не досталось. Старая леди, мать моего хозяина, сломленная потерей сына, слегла. Для меня вновь настали тяжелые времена. Новый хозяин, шустрый молодой человек, поступал со мной до того отвратительно, что гордый мой дух взбунтовался. Полагаю, этот негодяй хорошо запомнил, какова может быть оскорбленная лошадь. Я разгромила его конюшню и сбежала. Что ж, в отместку он продал меня владельцам конки.

Эта работа едва меня не убила. Изо дня в день приходилось мне теперь, раня копыта о жесткий булыжник, таскать за собой по рельсам тяжелый вагон. Общество соплеменников, вместе с которыми меня запрягали, было мне неприятно. С этими грубиянами у меня не могло быть ничего общего, так что я, лишенная чьей-либо дружбы, а также доброго обращения, находилась на краю отчаяния. Мне часто хотелось воззвать к совести мистера Берга, кондуктора: «Не позволяйте такому обилию пассажиров набиваться в вагон! Мы же таскаем его на пределе сил!» Вот почему, мисс Белинда, прошу я тебя: если сможешь, то сделай хоть что-нибудь, чтобы такое немилосердное отношение к лошадям навсегда ушло в прошлое.

Снежные бури оборачивались для нас кошмаром. Многие из моих товарищей падали замертво, сломленные страшным перенапряжением, и зачастую их участь представлялась мне завидной. Бедные, плохо подкованные мои ноги совсем охромели. Каждый шаг доставлял мне боль. Старая травма плеча давала о себе знать. Я превратилась в создание жалкое и никчемное.

И все же они не убили меня, подобно другим вконец изъезженным лошадям. Ума не могу приложить, почему. Неужто во мне еще и тогда можно было увидеть что-либо привлекательное? Как тебе кажется, мисс Белинда?

– Милая Роза, – ответила я, – ты останешься привлекательной, даже если проживешь до сорока лет. Благородную кровь сразу видно. Во всяком случае нам, женщинам. Да, полагаю, и мужчинам тоже, хотя они, со своей практической точки зрения, возможно, сочтут тебя недостаточно сильной. Ну а мы сочувствуем твоим горестям, радуемся твоей кокетливости и восхищаемся твоей нежной натурой. А теперь поторопись, пожалуйста, закончить свой рассказ. Мне, видишь ли, становится холодновато.

Добавив это, я рассмеялась, потому что глаза у Розы после моих похвал засияли и она гордо вздернула голову. Падка была, хитрюга, на лесть не меньше хорошенькой девчонки.

– Спасибо на добром слове, – сказала она. – Что ж, пора мне перейти к самой приятной части повествования. Итак, жизни меня не лишили, а, напротив, отправили в Нью-Гемпшир, где я наслаждалась отдыхом среди зеленых холмов и в компании полудюжины измученных своих соплеменников. Именно этот отпуск открыл мне глаза на величие и красоту природы, которыми я теперь не устаю восхищаться. Качество, позже сразу замеченное во мне и высоко оцененное мисс Мерри. Общая страсть к природе моментально сроднила нас, и мы обе любовались в погожие летние дни разнообразными восхитительными ландшафтами.

Осенью меня купил владелец платной конюшни, который на протяжении целой зимы занимался уходом моим и откормом. Его усилия возымели успех. К весне я приобрела весьма презентабельный вид. Городок, где располагалась конюшня, был маленький, но летом в него съезжались на отдых жители более крупных городов, и я оказалась нарасхват. Многие дамы желали прибегнуть к моим услугам, в том числе и ты, мисс Белинда. Я всегда буду с радостью вспоминать момент нашего с тобой знакомства и, поверь, давно простила тебе насмешки над странностями тогдашней моей походки.

Теперь-то ты, думаю, понимаешь, в чем было дело. Нежные мои копыта еще болели, колени плохо сгибались, вот я и осторожничала, везя тебя семенящим коротким шагом, который, конечно же, самым забавным образом контрастировал с моей гордой осанкой. Тем не менее ты осталась мною довольна. Я не трясла тебя на крутых склонах, не шарахалась от паровозов и терпеливо ждала, когда у тебя возникало желание полюбоваться видом или собрать букет цветов. Моя любовь к тебе и уважение родом именно из той поры. Ты ни разу не ударила меня хлыстом, да к тому же сразу заметила красоту моих глаз, что, впрочем, неудивительно: они всегда были моей гордостью, и я говорю это не из тщеславия.

Никто, однако, не покорял моего сердца до такой степени, как мисс Мерри. Сколько ни проживу, никогда не изгладится из моей благодарной памяти миг, когда решила она заказать у нас верховую лошадь. Трепет ожидания охватил меня при первых же звуках ее веселого голоса.

– Нет, эти мне не подходят, – сказала она, оглядев несколько вполне эффектных моих конкурентов. – А вот у нее, – перевела она взгляд на меня, – вид очень располагающий. Могу я на ней покататься?

Чувства, меня переполнившие, вырвались радостным ржанием, и мисс Мерри тут же самым прекрасным и правильным образом откликнулась на мое приветствие. Подошла, погладила, заглянула в лицо, потрепала по носу. И в глазах ее я прочла столько к себе внимания и сочувствия, что ощутила готовность нестись с ней вместе хоть вокруг света. До знакомства с мисс Мерри я и представления не имела, сколь восхитительны могут быть прогулки. Как весело мне было, когда я рысцой бежала по зеленым лесам, галопировала по овеваемым ветрами холмам или шла шагом по тихим аллеям, где мы порой останавливались, чтобы я могла роскошно пообедать клевером, а мисс Мерри сделать набросок какого-нибудь живописного места со мной на переднем плане.

Прекрасные у нас получались привалы. Мы вели долгие разговоры, и мисс Мерри отлично меня понимала. Она не пугалась, когда от радости я принималась вдруг танцевать на мягком дерне. Не упрекала, если я, не в силах удержаться от соблазна, лакомилась по дороге ветками молодых деревьев. Не торопила, когда мне нужно было дать отдых усталым ногам в журчащем ручье. А если в копыто мое попадал камень, она всегда быстро избавляла меня от него.

Я считаю мисс Мерри образцовой всадницей. Мало кто может держаться в седле с такой же уверенностью и легкостью. А как проворно она запрыгивает на меня! Как легко спрыгивает на землю! В первую же нашу совместную поездку я, несмотря на свое тогдашнее уныние и рассеянность, заразилась ее веселым и бодрым духом. Оказываясь на моей спине, она немедленно возвращала мне радость жизни.

И Роза, сказав это, затопала по полу, да так, что солома полетела во все стороны. Я, страшась угодить под копыта, забилась в угол, а лошадь с оглушительным ржанием принялась танцевать, разбудив этим каурого жеребенка из соседнего стойла. Корова, по кличке Лютик, тоже проснулась и начала спросонья звать своего теленка, которого с ней давно уже не было.

– Ах, мисс Белинда, – наконец успокоилась Роза, – ты могла бы не прятаться. Вот мисс Мерри моим ногам всегда доверяла. Она, наоборот, радовалась моим прыжкам. Понимала, что это у меня признак бодрости. Да ладно, давай-ка выходи из своего угла. Я стану вести себя чинно, как и подобает в мои годы, – произнесла она до того по-женски, что у меня вырвался короткий смешок. – Положим, про свои годы я сказала скорей фигурально, – продолжила Роза, – ибо далеко не так стара, как утверждает ваш пухлый сосед. Тяжкие испытания сделали меня старше, но мой нынешний возраст – это самый расцвет лошадиных сил, и жить при хорошем уходе мне предстоит еще долго.

– Да, Роза, тяжело тебе пришлось, и ты заслужила право на покой, – заверила я, торопясь утешить ее и поражаясь одновременно тому, как она гордится и любуется собой, даже когда рассказывает о самых мрачных периодах своей жизни.

– Что было дальше, ты и сама знаешь, – продолжала она. – И все-таки я хочу, пока ты еще меня слышишь и понимаешь, поблагодарить мисс Мерри за доброту, которой она окружила меня сразу, как только купила. Купила, несмотря на насмешки друзей и упорные их уговоры не делать этого. Да, я была тогда изможденной, хромой и потрепанной жизнью. Вряд ли кто-то, кроме нее, мог посчитать меня удачным приобретением. Но мисс Мерри прониклась ко мне сочувствием и сочла своим долгом избавить меня от тяжелой доли, даже рискуя потом убедиться, что от меня ей нет никакого проку.

Никогда не забыть мне тот день, когда я – выхоженная трудами мисс Мерри, окрепшая, с лоснящимися боками, с красивыми голубыми розетками в ушах, с новой уздечкой и под прекрасным новым седлом – появилась на улице. Хвост мой был модно подстрижен на английский манер, а на своей спине я несла мисс Мерри, которая, в лондонской шляпке и амазонке, возглавила кавалькаду из восемнадцати всадников. Выстроившись в три шеренги на широкой улице, они устремились следом за нами, и моя голова возвышалась величественно над головами всех остальных лошадей, моя всадница держалась в седле прямее всех прочих всадниц и всадников, а мое и моей дорогой хозяйки сердца бились радостнее и дружелюбнее, чем сердца всех остальных коней и наездников.

Гордость принадлежать ей, любовь, признательность – вот что теперь переполняет меня. Не она ли частенько собственноручно мыла мои ноги, растирала тело, поила, накрывала уютной попоной? Не она ли каждый день наведывалась ко мне, не давая затосковать, когда зимой я неделями стояла здесь в одиночестве? Она прочитала множество книг, пытаясь найти лучшие способы лечения моих пострадавших копыт. Переписывалась со знаменитым знатоком и другом моего племени, чтобы выяснить, какие подковы он бы мне порекомендовал. Отвела меня за семь миль отсюда к лучшему кузнецу. И так как благодаря доброте мисс Мерри мои ноги до того как следует отдохнули без подков, его работа принесла благие плоды.

Теперь я очень даже ничего – и откормлена, и красива. Колени мои, правда, неважно сгибаются, но я все равно готова служить мисс Мерри верой и правдой до самой своей кончины. Да и она… ты же знаешь, Белинда?.. не собиралась со мной расставаться. Разговор о продаже зашел исключительно потому, что тебе не хотелось заботиться обо мне, пока ее нет. О мисс Белинда! Умоляю, не продавай меня! Я постараюсь есть как можно меньше. Оставлю всякие мысли о новой попоне, хотя ваша старая армейская и истрепалась до дыр. Буду бегать ради вас с превосходной скоростью, скрывая свою хромоту. И вообще буду готова на все, лишь бы заработать себе на жизнь и остаться здесь. Не отдавайте меня чужим людям, у которых нет ко мне ни интереса, ни жалости!

Речь Розы ускорилась. Она спешила высказать все до конца, сознавая, что, не успев, будет вынуждена дожидаться следующего Рождества, когда, возможно, уже окажется так далеко отсюда, что мы ее просьб не услышим. Я готова была расплакаться. Выражение ее глаз растрогало бы кого угодно. Когда же она на последних словах собралась, согнув больные свои колени, усесться у моих ног, я обняла ее крепко за шею, шлепнула ласково по носу и торопливо ответила:

– Никто не продаст тебя, Роза. Ты будешь жить в большой конюшне мистера Тауна вместе с восемью десятками других лошадей, которые отдыхают там всю зиму. От подков тебя избавят по крайней мере до марта. Я стану часто тебя навещать. А весной ты возвратишься к нам, даже если мисс Мерри к тому времени еще не приедет.

– Спасибо огромное! Просто преогромное спасибо! – выдохнула облегченно Роза. – Но мне хотелось бы как-то отработать свое содержание. Отдых, конечно, прекрасен, но долгой праздности я не выношу. Так говори же поскорее, что я могу для тебя сделать? – От волнения Роза начала топать ногами, ибо, как всякая женщина, желала оставить за собой последнее слово.

– Ну хорошо, – осенило меня внезапно. – Я запишу твой рассказ, отправлю его в газету, и деньги, которые я получу за эту публикацию, с лихвой покроют твое содержание у мистера Тауна. Словом, моя дорогая, наслаждайся своим зимним отдыхом и будь уверена: ты никому ничего не должна.

Она собралась мне что-то ответить, но тут пробило час ночи, и она лишь удовлетворенно вздохнула. Однако мы с ней и без слов прекрасно друг друга поняли. Я аккуратно отстригла прядку Розиной гривы, чтобы послать ее мисс Мерри, и лошадь кивнула, угадав, похоже, мое намерение. Я нежно погладила ее и направилась к дому, так толком и не зная, пригрезился мне наш с ней разговор или она и впрямь, обретя на один час дар речи, поведала мне свою историю.

Было ли, не было, но вот вам этот рассказ. От себя могу лишь добавить, что гнедая наша кобыла действительно отправилась в роскошную конюшню. Время от времени я захожу туда, оставляю вместо визитной карточки яблоко и убеждаюсь, что мадам Роза живет, как и должно настоящей независимой леди. В теплом стойле с примыкающим к нему солнечным двориком. Под присмотром доброго конюха. Окруженная достойными городскими сородичами благородных кровей. А что еще нужно разумной лошади? – завершила свое повествование Белинда.

– Ох, как же скверно, сестра Джеруша, что эти милые мальчики каждый день покупают себе на обед вместо нормальной полезной пищи кошмарные пироги и прочий губительный для желудков ужас! Мне прямо-таки неймется выйти и вручить каждому по куску хлеба с маслом и по печенью, – сказала добрая мисс Мехитабл Пламмер, возвращаясь к своему вязанию, после того как она долго наблюдала через окно за учениками из школы на противоположной стороне улицы. Некоторые из них носились взапуски по двору, некоторые оседлали забор, а некоторые гурьбой устремились к маленькому затрапезному магазинчику, стоявшему близ школы. В витрине его красовались ломти жирных пирогов, соблазнительных разве что для оголодавших школьников. По справедливости, на подобной выпечке следовало бы вешать таблички с предупреждением: «Несварение и головная боль обеспечены».

Мисс Джеруша подняла глаза от своего семнадцатого по счету лоскутного одеяла и, кинув полный сочувствия взгляд на ребят, с досадой проговорила:

– Окажись у нас еды достаточно, чтобы их всех накормить, я бы с удовольствием и сама к ним вышла. Пора избавить бедолаг от риска заболеть. А они после таких обедов наверняка расхвораются, даже не дотянув до каникул. Вон тот толстый мальчишка уже пожелтел, как лимон, да и что удивительного, если он на моих глазах умял за один присест полдюжины пирогов, которые продают эти жулики.

И обе старые дамы, покачав головами, вздохнули. Жили они тихо и замкнуто в узком доме, который располагался почти на самом краю улицы и, зажатый между двумя магазинами, выглядел среди них столь же нелепо, как выглядели бы две наши немолодые сестры, пустись они вдруг играть в догонялки с мальчиками из школы напротив. День за днем проводили эти чинные добрые старые девы у окон, увлеченно наблюдая за мальчиками, которые приходили в школу и расходились потом по домам с регулярностью пчел, что слетаются к улью, а потом какое-то время спустя вновь разлетаются из него кто куда. Двое ребят особенно приглянулись сестрам, и они подолгу обсуждали их внешность, манеры и предположительное социальное происхождение.

Мисс Джеруша прониклась стойкой симпатией к хроменькому мальчишке, хотя они ни разу и слова друг дружке не сказали. Высокий же парень постарше, с лицом, излучающим доброжелательность, который, похоже, был в этой компании заводилой, навсегда покорил сердце мисс Хетти с тех самых пор, как помог ей перейти в гололед улицу. Впрочем, сестер не оставлял равнодушными никто из школьников. Одним из них им хотелось бы починить потрепанную одежду, другим дать совет, как поскорее выздороветь, третьих утешить в печали, четвертых осадить за грубость, а самое главное, накормить всех и каждого порядочной пищей вместо пирогов из грязной пекарни.

В прежние годы две эти добрые души славились своим кулинарным искусством на весь город, и дома у них было много поваренных книг с замечательными рецептами, но теперь они редко их раскрывали. Гости наведывались к ним нынче нечасто. А самим сестрам вполне хватало и немудреной еды. Но как ни скромен был их рацион, печенье из патоки, изобретенное дорогой их мамой, знаменитой домохозяйкой своего времени, пекли они регулярно. С детства любимое лакомство, оно и сейчас сохраняло для них особое очарование: комнаты частенько наполнял его аромат, и в жестяной банке в буфете с фамильным фарфором всегда имелся запас этого печенья. Собственно, сами-то старые дамы съедали за день не более чем по одному, раздавая остальное бедным детям, которые встречались им по пути на рынок.

Множество раз порывалась мисс Хетти угостить печеньем и школьников, но, поскольку она была робка от природы, шумная их ватага внушала ей приблизительно такое же опасение, как полосатому добродетельному коту компания резвых щенят.

В тот день, о котором идет речь, рядом с фарфоровыми чашками тоже стояла полная до краев банка с печеньем – свежим, хрустящим, коричневым, сладким. Пряный его аромат так и струился сквозь приоткрытую створку буфета. Мисс Хетти глянула сперва на него, а затем в окно, замерла, набираясь решимости, и вдруг почувствовала достаточный прилив отваги. Сейчас или никогда, подумала она и решилась без промедления начать приводить в исполнение приговор омерзительным пирогам и негодяю, который их производит.

На тротуаре катали стеклянные шарики несколько ребятишек. Двор им для этого никак не годился. Там не осталось ни одного уголка, не занятого игравшими в классики и чехарду или весело толкавшимися школьниками постарше. Толстый мальчик по-прежнему сидел на заборе. Дожевав последний из купленных пирогов, он принялся дразнить со своего насеста младших ребят, и в их числе хромоножку. Тот прыгал со своим костылем взад-вперед, хрустя сухим крекером и время от времени подходя к насосу, чтобы глотнуть воды. Одежда на нем была потрепанная, и на обед он ничего, кроме этого крекера, позволить себе не мог, однако же, судя по всему, вполне наслаждался своей убогой едой. Высокий парнишка с добрым лицом явно ему посочувствовал. Пробегая мимо за шляпой, которая в процессе шутливой потасовки улетела за забор, он вручил хроменькому красное яблоко. Тот так и просиял и поднес было яблоко ко рту. Но толстый мальчик метким пинком тут же вышиб прекрасный плод из его руки. Яблоко отлетело на середину улицы, где немедленно оказалось вдавлено в грязь колесом проезжавшего экипажа.

– Какой позор! Но недолго толстому негодяю радоваться! Бедняжка сейчас все равно получит от меня кое-что вкусненькое!

С этими путаными восклицаниями мисс Хетти, отбросив свое вязание, кинулась к шкафу, затем, уже с капором на голове, подбежала к буфету, выхватила оттуда жестяную банку, наполненную печеньем, и выскочила наружу, прижимая ее к себе с таким видом, будто спасалась из объятого пламенем дома, а в банке лежали все ее сокровища.

– Святые угодники! Что сталось с моей сестрой? – недоуменно вскричала мисс Джеруша, подойдя к окну как раз в тот момент, когда подоспевший на выручку хроменькому высокий парень сшиб толстяка с забора, а бедолага запрыгал через улицу, отозвавшись на ласковый призыв мисс Хетти:

– Посмотри, я принесла тебе печенье. Можешь хоть дюжину съесть, если хочешь.

– О да. Она начала! Начала! Она сделала это! – И, вдохновленная зрелищем, которое ей открылось, мисс Джеруша подняла окно, чтобы крикнуть высокому парню: – Ну же, скорей! Иди и тоже угощайся! Ты, как заступник, достоин печенья в первую очередь!

Вид двух кипящих от возмущения старушек заставил Чарли Сноу улыбнуться, однако, будучи джентльменом, он, сняв почтительно с головы шляпу, торопливо пересек улицу и поблагодарил их за неравнодушие к происшествию.

Несколько мальчишек последовали за ним, как стая за вожаком. Желтая жестянка манила их к себе, и они не смогли стоять в сторонке.

Мисс Хетти, гордая своей миссией, казалась сейчас самим воплощением радушия и благородства. Вид у нее был крайне располагающий и одновременно забавный. Аккуратная, маленького росточка старая леди. Ленточки ее капора развевались на ветру. Круглое румяное лицо излучало доброжелательность. Она щедрой рукой раздавала печенье, находя для каждого из мальчишек какое-нибудь особое слово.

– Вот это большое подойдет тебе как нельзя лучше, мой дорогой. К досаде своей, я не знаю твоего имени, хотя мы с тобой и знакомы. Мне очень по сердцу, когда старшие мальчики заступаются за младших, – проговорила она, улыбаясь подошедшему Чарли.

– Спасибо, мэм. Ох как вкусно! – в три укуса справился Чарли с огромным печеньем. Он был голоден, а припасенное на обеденный перерыв яблоко пожертвовал хромоножке. – В пекарне нам ничего подобного не продают.

– Ясное дело, не продают, – кивнула мисс Хетти. – Одно такое печенье лучше дюжины их пирогов, – покосилась она брезгливо на скверный магазинчик. – У меня просто сердце сжимается, когда я вижу, что́ вы едите. Неужто вашим матерям невдомек, насколько те пироги кошмарны? – вздохнула сочувственно добрая леди и встряхнула жестяную банку, содержимое которой уже наполовину убавилось.

– Если бы старый прохиндей Пек обучился у вас делать такое же, мы бы у него только это и покупали, а не те его пироги с тараканами, – проговорил Чарли, уничтожая азартно очередное печенье и посмеиваясь над группкой мальчишек, которые жадно взирали на банку с противоположной стороны улицы, но подойти не отваживались.

– Пироги с тараканами? – содрогнулась от омерзения мисс Хетти, едва не уронив жестянку на землю. – Это что, такой новый деликатес? – полюбопытствовала она и не особенно удивилась бы, если бы ей подтвердили, что так оно и есть. Готовят ведь фрикасе из лягушек и жареную саранчу.

– Нет, совсем не деликатес, – рассмеялся Чарли. – Просто мы часто находим их в яблочной начинке, а из теста выуживаем то гвозди, то щепки от бочек. Поэтому некоторые из нас никогда к Пеку и не ходят.

– Вот я, к примеру! – подхватил с жаром щуплый хроменький Бриггс. – Мне мама не позволяет.

– Да он не ходит, потому что у него денег нет! – проорал толстый мальчик и тут же на всякий случай спрятался за забором.

– Тебе и не надо там ничего покупать, – ласково улыбнулась Бриггсу мисс Хетти, словно не слыша слов толстяка. – Приходи сюда каждый день, а я уж позабочусь, чтобы у тебя был хороший обед. С красными яблоками, если ты их любишь, и, конечно, с печеньем, – добавила она, поглаживая его по голове и сурово глядя на пухлую физиономию, которая снова высунулась из-за забора.

– Плакса! Тряпка! Бабушкин подлиза! – гнусным фальцетом выкрикнул толстый Диксон.

Чарли метнул в него мяч, да так метко, что едва не угодил ему по носу. Диксон бросился наутек.

– Этому мальчику точно грозит желтуха, и, боюсь, он ее вполне заслужил, – покачала головой мисс Хетти, закрывая банку, полностью опустошенную юными джентльменами, которые быстро вошли во вкус и мужественно преодолели стеснительность.

– Спасибо большое, мэм, за печенье. Я завтра обязательно приду. – И щупленький Бриггс пожал мисс Хетти руку с таким невинным видом, будто карман его пиджачка не оттопыривался самым подозрительным образом из-за набитого туда украдкой печенья.

– Ты простудишься, Хетти! – крикнула из окна мисс Джеруша.

Чарли, мигом поняв намек, торопливо бросил:

– Валите отсюда, ребята.

Мальчишки послушно вернулись к школе, и тогда он сказал:

– Мы бесконечно вам благодарны, мэм. И я обещаю проследить, чтобы Бриггса больше не обижали.

Дома старая леди опустилась в гостиной в кресло, довольная своим подвигом ничуть не меньше, чем полководец, сумевший успешно атаковать неприступную вражескую позицию.

– Завтра наполню обе наши большие банки и, если буду жива, угощу каждого школьника, – решительно пропыхтела она, поправляя на голове чепец и приводя в порядок оборки на черной юбке, с которыми весьма вольно обошелся ветер.

– Считаю, что мы с тобой пренебрежем своим долгом, если не станем отныне готовить для этих мальчиков хорошие и полезные обеды. Траты умеренные, вполне нам по карману, да и трудностей особых я тут не предвижу. Просто надо каждый день выставлять на полчаса длинный стол у нас в холле возле парадной двери. И пусть каждый мальчик берет с него, что захочет. Булочку, или печенье, или бисквит с маслом. Мы вполне в силах это устроить! – заявила мисс Джеруша.

– Так мы, сестра, и сделаем! – Мисс Хетти горела желанием, не жалея ни сил, ни времени, ни мастерства, отвадить благословенных школьников от нечистого на руку Пека с его тараканьими пирогами.

Было приятно и занимательно наблюдать, с каким пылом две эти добрые души ринулись в новое предприятие, как стойко поддерживали они друг дружку, как мужественно преодолевали трудности и спешили ободрить одна другую при первых же признаках уныния. И чем дальше они продвигались в своей работе, тем отчетливее сознавали ее важность. Ведь этим мальчикам, о здоровье которых пеклись две сестры, в будущем предстояло стать защитниками родной земли или способствовать ее процветанию на прочих жизненных поприщах, которые они изберут для себя.

– Тщетно требовать от этих милых ребят ясных голов на занятиях, если они как следует не накормлены. Удивительно, какое множество матерей не понимает, насколько мозги детей зависят от состояния их желудков, – говорила на следующий день мисс Хетти, раскатывая огромные полотнища теста и энергично размахивая скалкой.

– Наша драгоценная матушка знала, как надо кормить семью. Четырнадцать ее крепких мальчиков и девочек до сих пор живы-здоровы. Да хоть бы на нас с тобой посмотреть. В семьдесят один и семьдесят два сохранили разум и живость, какими даже сорокалетние порой не могут похвастаться. Хорошая простая еда с детства и в достаточном количестве – вот залог крепкого здоровья! – провозгласила мисс Джеруша, с грохотом задвигая в духовку противень с булочками.

– Думаю, нам недурно бы сделать немного брайтонских рок-кексов[108]. Они почему-то вышли из моды, но наши братья в детстве их обожали, а мальчики во всем мире и во все времена одинаковы. Мамины рецепты никогда не подведут. Так почему бы нам не доставить ребятишкам удовольствие? – захотелось мисс Хетти разнообразить обеденное меню.

– А что, если у нас останется лишняя бутылка молока? Может, стоит тогда налить им по кружечке? – осенила мисс Джерушу новая идея. – Я заметила, что некоторые дети выглядят так, словно им никогда и капли молока не достается. Пек продает им имбирную шипучку, но молоко ведь гораздо полезнее. Попробуем, сестренка?

– Попробуем, дорогая, – с удовольствием приняла предложение мисс Хетти. – Как говорится, варишь кашу, так не жалей масла.

Этим принципом сестры и руководствовались, стараясь все сделать по высшему разряду, а потому начало великого события отложили до понедельника, чтобы за субботу и воскресенье, пока школьники отдыхали, как следует подготовиться. Мальчиков, когда они в пятницу явились за угощением, сестры ни о чем не предупредили, но сами эти два дня трудились, не покладая рук.

– Видали? – указал с изумленным видом друзьям Чарли на парадную дверь старых леди, когда в понедельник ребята шли к школе. – Ну, трепещи теперь, старый Пек!

На двери дома висело интригующее объявление о том, что в большую перемену школьников ожидают восхитительная еда и молоко, которые каждый из них может получить по очень умеренным ценам.

Двух знакомых лиц в окнах мальчики не увидели. Сестры тщательно укрывались за занавесками, пристально наблюдая оттуда за реакцией своих подопечных на сообщение о начале великого предприятия. Тот из вас, кто читал одновременно комическую и пафосную историю Готорна о надеждах и страхах бедняжки Гефсибы Пинчен[109], раскладывавшей свои забавные пряники в витрине маленького магазинчика, без труда представит себе, до чего сильно волновались обе наши старые дамы.

– Ну, кто из нас откроет дверь? – волнуясь, спросила мисс Хетти, когда наступил судьбоносный миг и мальчики выскочили из здания школы во двор.

– Я, пожалуй! – собралась с духом мисс Джеруша и, обойдя стол, распахнула парадную дверь.

Только на это, впрочем, отваги ее и хватило. Первый же дружный вопль мальчиков, узревших, сколь славный пир приготовлен для них на длинном столе, словно вихрем снес старушку назад в гостиную.

– Они идут, – дрожащим голосом пролепетала она. – И, судя по шуму, их сотни.

А топот и вопли делались между тем все громче, и из холла слышались отрывистые восклицания:

– Вот это да! Ну и булочки!

– А печеньице-то каково! Оно точно меня развеселит!

– О, ты посмотри! Что-то новенькое! Здорово выглядит!

– Говорил же вам, что они не шутят!

– А вот интересно, как Пеку такое понравится?

– Диксон ни за что сюда не сунется!

– Иди к столу, Чарли! Будешь первым!

– Эй, Бриггс, держи цент и покупай себе чего захочешь, как и все мы!

Мисс Джеруша слушала мальчиков из-за спинки дивана, за которую спряталась.

– Я так волнуюсь, что не смогу отсчитывать им сдачу даже под страхом смерти, – жалобно проговорила она.

– Значит, теперь моя очередь. А ты попробуй успокоиться. Ничего. Мы скоро привыкнем, – ответила ей сестра.

И мисс Хетти волей-неволей пришлось взять себя в руки. Ведь оказаться в гуще мальчишек с их гомоном, шутками и толкотней было для престарелых сестер ничем не лучше, чем встретиться лицом к лицу с подлинной опасностью. Мисс Хетти вышла в холл на подрагивающих ногах, и ее тут же оглушили крики «ура» вперемешку с гулом, свидетельствовавшим о жажде поскорее завладеть яствами, так соблазнительно выставленными на столе. Она укрылась за баррикадой из булочек и начала торговлю. Сперва она действовала робко и неуверенно, но постепенно руки ее стали двигаться все быстрее и все сноровистее, ибо толпы мальчиков у стола сменяли одна другую до тех пор, пока на нем не осталось ничего, кроме пустого молочного бидона, пустого ведра из-под воды да кучки пятицентовых монеток.

– Надеюсь, я никого из них не обсчитала. Это для меня так внове и так волнующе. Ох, до чего же они были шумные и голодные, будь благословенны их сердца! Ну, надо думать, теперь-то уж они сыты, – глядела мисс Хетти поверх очков на разрумянившихся ребят, которые кивали и улыбались ей с противоположной стороны улицы, радостно расписывая достоинства накрытого старыми дамами стола тем, кто не отважился к нему подойти, а предпочел снова травить себя сомнительными лакомствами мистера Пека.

– Брайтонские рок-кексы имели успех. Надо их завтра сделать побольше. И молоком как следует запастись. Милый мой Бриггс обрадовался ему, словно младенец. А Чарли твой – просто душка. Истинный юный джентльмен. Даже тост произнес за мое здоровье, – прощебетала с довольным видом мисс Джеруша.

Она все же отважилась выйти из своего укрытия и принялась с большим достоинством раздавать кружки с молоком, хотя трюки, которые проделывали с ними мальчики, и вызывали у нее оторопь.

– Прости за вульгарное выражение, но изрядно же мы с тобой щелкнули по носу этого самого Пека! – победительно вздернула голову мисс Хетти. – Обед наш имел триумфальный успех. Мальчики мигом поняли, что для них действительно хорошо, и теперь мы с тобой их уж точно не потеряем. Только бы у нас были силы готовить. Я немедля закажу целый баррель муки. И большую плиту растоплю, которая у нас много лет без дела стояла. Раз уж начали, пути назад нет. Теперь это для нас вопрос чести.

И она торжественно затворила парадную дверь, делая вид, будто ее ни в малейшей мере не занимает Пек, который из пыльного окна своего магазинчика буравил свирепым взглядом дом своих конкуренток. У него даже нос добела расплющился о плохо промытое стекло.

Торговля шла сегодня для старого пекаря неудачно. Основная часть выставленной в витрине продукции так там и осталась.

Всю зиму старые дамы трудились без устали. Успех их предприятия неуклонно рос. Новое дело увлекло их гораздо больше, чем шитье и вязание, которым они посвящали себя прежде. Рачительные, экономные и по-старомодному основательные, они оказались прекрасными управленцами, благодаря чему работа приносила им не только удовольствие, но и скромный доход.

Все более густые толпы школьников осаждали их холл. Мальчики привязались к своим покровительницам до того сильно, что стали называть их тетушками. Благодарные родители, со своей стороны, оказывали двум старым дамам разнообразные и очень приятные знаки внимания. Окончательным же триумфом стало для них закрытие магазина Пека, о чем никто в округе не горевал. Ведь, кроме мальчишек, его продукция мало кого прельщала. Кстати, пророчество мисс Хетти сбылось: толстый Диксон и впрямь весной заболел желтухой.

А после летних каникул мальчиков первым же утром нового учебного года ожидал сюрприз. Возле здания школы они увидали вместо грязного магазинчика Пека сияющую свежей краской и фурнитурой лавочку, за окнами которой красовались так полюбившиеся им яства. «Сестры Пламмер и К°», – гласила элегантная вывеска над дверью.

– Ну и ну! – выдохнул Чарли. – Никак наши тетушки решили добиться мировой известности. Пошли заглянем. Только ведите себя прилично, – строго посмотрел он на друзей. – Иначе мне придется всерьез заняться вашим воспитанием.

И они всей гурьбой ввалились внутрь и постучали по прилавку. Но каково же было их изумление, когда вместо двух старых дам перед ними появилась хорошенькая девушка.

– Что желаете? – приветливо осведомилась она.

– Мы… мы… хотели… – замялся явно расстроенный щупленький Бриггс. – Нам нужны были наши тетушки. Разве это не их магазин?

– Тетушки сейчас дома, – улыбнулась девушка. – Магазин действительно их, а я их племянница. Мы с моим мужем и есть та самая «К°», и мы управляем этим магазином. Надеюсь, юные джентльмены, вы станете нашими постоянными посетителями.

– Станем! Станем! Троекратное «ура» сестрам Пламмер и компании!

Чарли первым трижды крикнул «ура», а за ним – и все его друзья. И так это получилось у них звонко и громко, что две старые сестрицы тут же показались в окне дома напротив. Их счастливые лица, увенчанные чепцами, светились улыбками. Дамы дружно кивнули мальчикам. Ведь именно ради этих ребят и была ими задумана, спланирована и успешно осуществлена впечатляющая гастрономическая революция.

– Ни одного ответа на мое объявление, мама. Придется мне опять целый день провести без дела, – кинула Клара унылый взгляд на почтальона, который прошел мимо их двери.

– Нет, моя милая, тебе вовсе не обязательно бездельничать. Мне нужен новый чепец, и никто так хорошо, как ты, с этой работой не справится… если, конечно, у тебя хватит духу взяться за нее, – ответила ее мама с софы, на которой она теперь по большей части и проводила время, оплакивая тяжелую свою участь.

– Духу-то у меня с избытком. И, что гораздо важнее, полным-полно нужной ткани. Так что я, мамочка, очень быстро сооружу тебе славненький чепчик. – И, отогнав от себя разочарование, Клара рьяно взялась за работу. Воодушевленный вид ее на миг развеял мрачность миссис Барлоу, которая после постигшего их краха стала мрачной и очень капризной. Она невольно рассмеялась.

– До чего же я счастлива, что неудача, лишившая нас состояния, оставила мне тебя, Клара. Ты самое ценное мое сокровище, и ни один бесчестный банкир не сможет украсть его у меня, – произнесла она с нежностью, глядя на дочь полными слез глазами.

– Никто не разлучит нас, мама, – откликнулась та. – Вот найду какую-нибудь работу, и заживем мы с тобой, несмотря на потери, спокойно и независимо. Видишь ли, теперь, когда первый шок уже позади, у меня появилось даже какое-то странное облегчение от того, что я стала бедна и оказалась перед необходимостью зарабатывать нам на жизнь. Развлечение и безделье ужасно меня утомили. Я просто рвусь чем-то заняться всерьез. Найти бы только, как применить свои силы.

Прозвучало это довольно бодро, хотя на душе у девушки на самом деле кошки скребли. За месяц, который миновал с открытия, что они с матерью превратились внезапно едва ли не в нищих, слишком много несчастий обрушилось на нежную девушку двадцати трех лет от роду, выросшую в счастливой богатой семье. Роскошный их дом ушел с молотка, и жили они теперь с мамой в двух просто обставленных комнатах пансиона. Миссис Барлоу оплакивала утраченное, а Клара по мере сил старалась поднять ей дух, строя разнообразные планы и публикуя объявления, в которых предлагала свои услуги в качестве гувернантки, переписчицы набело рукописей или чтицы книг. Никто, однако, на них не откликался, так что ожидание становилось уже нестерпимым.

– Жаль, мама, что меня не обучили какому-нибудь ремеслу или искусству, которыми я смогла бы зарабатывать на жизнь. Неужели богатым людям не ясно, что деньги порой упархивают, как на крыльях? Почему они не догадываются подготовить к такому детей? Если бы хоть на половину денег, потраченных на наряды и прочие удовольствия, меня обучили чему-то практическому, каким бы благословением это могло стать для нас в теперешней ситуации, – задумчиво сетовала Клара, а быстрые ее пальцы в это время мелькали над куском ткани, из которого она шила для миссис Барлоу чепец с ловкостью и удовольствием, свидетельствующими не только об изрядном мастерстве, но и об отношении к созданию одежды как к любимому искусству.

– Если бы не твоя гордость, мы приняли бы предложение кузена Джона и жили бы теперь у него с полным комфортом, – укоризненно отозвалась миссис Барлоу.

– И вскоре почувствовали бы себя обузой, – решительно возразила дочь. – Нет уж, лучше жить на хлебе и воде. Давай все же попытаемся обойтись собственными силами. Уверяю: папа именно этого бы и хотел. Даже если нас ждет неудача, мы по крайней мере не упрекнем себя в лености. Пожалуйста, дай мне попробовать.

– Как тебе угодно. Мне-то уже недолго оставаться кому-то обузой. – И миссис Барлоу огляделась в поисках носового платка.

Клара, поняв, что вот-вот хлынет очередной ливень из слез, спешно отвлекла внимание матери, показав ей новый чепец, который был уже готов к примерке.

– Правда красиво? Именно тот нежный оттенок, который очень идет твоему милому бледному лицу. Приглядись к себе в нем хорошенько и реши, какие бантики нам нашить на чепец, бледно-розовые или лавандовые?

– Очень красиво, дитя мое. Ты всегда точно угадываешь, что мне может понравиться. У тебя безупречный вкус. Что ж, я выбираю лавандовые. Розовые мне, разумеется, пошли бы больше, но цвет лаванды созвучнее нашей разрушенной жизни, – меланхолично сказала мама, невольно улыбаясь своему отражению в зеркале, потому что новый чепец оказался действительно выше всяких похвал.

– А я настаиваю на розовых. Хочу, чтобы моя красивая мама выглядела лучше всех, пусть даже сейчас никто, кроме меня, ее не увидит. Как же я рада своему умению шить. Хоть это освоила по-настоящему, – проговорила Клара, выискивая в коробке ленточку подходящего оттенка.

– Мне мало встречалось людей, которые бы так хорошо, как ты, разбирались в нарядах и точно знали, что кому подойдет. Не будь ты леди, заработала бы себе модисткой целое состояние. Вкус у тебя как у настоящей француженки, – ответила миссис Барлоу и, снимая чепец, добавила: – Помнишь, как разобиделась на тебя мадам Пиге, когда ты начала переделывать сшитые ею для меня чепцы? После твоих изменений они стали смотреться на мне гораздо лучше. Мадам Пиге мигом это поняла и стала пользоваться твоими находками, имея нахальство выдавать их за свои.

– Помню, мама, – только и бросила в ответ Клара, продолжая работать.

Вскоре она решительно поднялась на ноги.

– Спущусь вниз. Там есть другая коробка с лентами. В этой мне ни одна не подходит.

И Клара со связкой ключей в руке удалилась. Нижнюю гостиную хозяйка не сдавала и потому позволила миссис Барлоу держать там свои чемоданы и сундуки. Девушке пришлось основательно перерыть содержимое некоторых из них, прежде чем отыскалась коробка с ленточками… и, похоже, что-то еще, очень ее заинтересовавшее… Потом она со стуком захлопнула крышки и обвела пространство гостиной таким ясным взглядом, будто открылось ей здесь нечто важное и привлекательное.

С сияющей на лице улыбкой девушка прибежала обратно к маме.

– Я справлюсь, мама! Получу то, что хотела! – выкрикнула она, размахивая над головой длинной ярко-розовой лентой.

– Что получишь? Письма? – вскочила с дивана выведенная ее возгласом из краткой дремы миссис Барлоу.

– Нет, кое-что получше. Я поняла, каким способом можно заработать на жизнь. Я стану модисткой, и у тебя появится сколько угодно чепцов. Только не смейся, а сначала выслушай. Это потрясающая идея, причем она целиком твоя. Ведь это ты напомнила, что я всегда любила шить. Материала у меня на первое время хватит. Хотя большая часть нашего имущества и ушла с молотка, наши с тобой наряды не тронули. Раньше мы их носили, а теперь сможем на них жить. Я воспользуюсь ими, чтобы начать шить чепцы на продажу. Это гораздо приятнее, чем пойти в гувернантки, бросив тебя здесь одну.

– Но как ты сможешь их продавать? – Миссис Барлоу была явно обескуражена воодушевлением, с которым дочь изложила свой план.

– Смогу и буду! – убежденно заявила та. – Это самое лучшее из всего, что можно придумать, и решение пришло ко мне, пока я рылась в наших чемоданах. Первым делом мы снимем нижнюю комнату. Там мои замечательные вещицы будут выглядеть очень соблазнительно. Согласись, это куда лучше, чем невесть как и невесть где искать покупателей, да притом еще и стесняться этих поисков.

Меня там, среди наших вещей, словно озарило, и теперь я уже четко представляю, что надо делать. Миссис Смит с удовольствием сдаст мне эту комнату. Сперва я сниму ее только на месяц. Вполне достаточный срок, чтобы проверить, надежен ли мой план. И если все у меня получится, то почему же мне не зарабатывать на жизнь, как мадам Пиге?

– Но что скажут люди, дитя мое? – всплеснула руками мама.

– Что я честная и трудолюбивая девушка. И они непременно поддержат меня, если по-прежнему хотят оставаться моими друзьями.

Но миссис Барлоу вовсе не была убеждена, что дочь совершает правильный шаг, и потому поспешила предупредить:

– Дело твое, конечно, но я от твоих заказчиков стану прятаться.

Тем не менее после долгих споров и обсуждений гордая леди все-таки милостиво позволила дочери заняться шитьем и, предвещая полный провал ее начинаниям, уселась на диван оплакивать их теперешнее унизительное положение.

Следующие несколько дней Клара вовсю трудилась над воплощением своего замысла, а затем разослала друзьям с дюжину приглашений, сообщая о дне открытия некоей скромной экспозиции.

– Не сомневаюсь, они явятся хотя бы из любопытства, – говорила она с подчеркнутой беззаботностью, хотя сердце ее бешено колотилось от беспокойства, побуждая все время что-то менять, поправлять и перевешивать в специально снятой для выставки комнате.

Эркерное окно Клара украсила стойкой с цветами, где белые азалии, красная герань и белые настурции, казалось, очень старались угодить хозяйке и потому сияли во всем своем великолепии. Ведь она так заботилась о них, даже несмотря на постигшее их с матерью несчастье! И о двух своих канарейках Клара всегда пеклась. Теперь клетка с ними висела над ее головой, и они распевали в два голоса, напоминая лондонских мальчиков-подмастерьев былых времен, выкликавших: «Чего не хватает, приходите – купите! Приходите – купите!»

Один из длинных столов заняли дюжины превосходных чепцов, капоров и шляпок. Другой ломился от гирлянд изящных искусственных цветов во французском стиле, купленных некогда для украшения юной Клары. Несколько изысканных бальных платьев, приобретенных к зимнему сезону (когда девушка еще полагала, что он у нее будет), лежали на стульях и кушетке. С ними соседствовала бархатная накидка, пожертвованная миссис Барлоу. Композиция из старинных кружев, тщательно подобранных лент и красивых безделушек придавала экспозиции особую элегантность.

Первой появилась миссис Тауэр – полная цветущая дама, в высшей степени наделенная добротой и участием, качествами, наиболее ценимыми теми, для кого настали тяжелые времена.

– Ну как ты, моя дорогая девочка? Как мама? О-о, до чего же очаровательно! Чудесно придумано! Именно то, что надо. Тихое место, куда можно прийти и порадовать себя вдали от посторонних глаз, – начала восторгаться она, снуя по комнате пансиона точно так же, как прежде сновала по Клариной комнате в большом доме Барлоу, от души восторгаясь новыми парижскими туалетами девушки.

– С удовольствием избавлю тебя вот от этой накидки, – продолжала осмотр миссис Тауэр. – Я все равно собиралась заказать себе такую же, а сейчас получу ее без всяких хлопот. Отложи ее для меня, дорогая. И пожалуйста, ровно по той же цене, которую заплатила мама. Никаких скидок. Она ведь совершенно новая, ее никогда не носили. Да к тому же мне и пошлину не придется платить. Очень выгодная сделка.

Не успела Клара сказать спасибо, как миссис Тауэр пленилась изящным головным убором из светлой ткани с вытканными по всему полю синими незабудками.

– Милейшая вещица! Определенно куплю ее, прежде чем на нее покусится кто-то другой. Примерь-ка, пожалуйста, ее на меня, дорогая, и посмотри, не надо ли подогнать.

Кларе и без примерки было ясно, что эта вещь миссис Тауэр не подходит. Красному, как вареный омар, лицу синее решительно противопоказано. Спор, однако, не имел никакого смысла. Добрая леди всегда выбирала себе одежду красивую, но без учета собственной внешности. Впрочем, по-видимому, и для нее существовал какой-то предел. Глянув на себя в зеркало после того, как Клара безропотно водрузила на ее голову незабудковый шедевр, миссис Тауэр несколько смутилась.

– Нет, чепчик тут не виноват, – с грустью проговорила она. – Я никогда не блистала красотой. Мой ужасный цвет лица портит всё, что ни надень. Вроде и вещи ношу красивые, но все равно не обольщаюсь. Знаю, что они мне не идут.

– Совершенно напрасно вы так считаете, – улыбнулась Клара. – Глаза и фигура у вас прекрасные, и ничто не мешает вам быть элегантной. Если позволите, я вам сейчас помогу убедиться в этом. Да хоть на примере того же чепца. Смотрите, что мы сейчас с ним сделаем.

И Клара принялась колдовать над чепцом, закрывая васильки белым кружевом там, где они невыгодно оттеняли красные щеки миссис Тауэр. Теперь над ее темными волосами пролегла полоска белых рюшей, и головной убор стал выглядеть очень эффектно.

– Ну разве теперь не лучше? – спросила девушка, так и сияя при виде результатов своей работы.

– Бесспорно лучше. Он мне и впрямь очень идет. Именно то, что я искала к новому платью из серебристо-серого атласа. Какой же у тебя потрясающий вкус!

И в глазах миссис Тауэр, действительно очень красивых, возникло то выражение удовольствия, которое появляется во взгляде каждой женщины, когда она видит, что чем-то себя украсила.

Тут появились новые посетители. Несколько девушек, принадлежащих к тому же кругу, что недавно был и кругом Клары. Чувствовали себя молодые леди смущенно. Вопросы нарядов они, разумеется, обсуждали с ней и раньше, но новое ее положение и подчеркнуто скромная манера, с которой она их встретила (словно почтительная продавщица покупателей), порождали неловкость.

Лед удалось сломать живой и добросердечной Нелли, весело, но с легкой дрожью волнения в голосе проговорившей:

– Знаете, девочки, что случилось, то случилось. Можно плакать, можно смущаться, но лучше, по-моему, всем нам сейчас смеяться и болтать так же весело, как раньше. Клара, продай мне, пожалуйста, это платье из опалового шелка. Папа обещал дать мне денег на платье от Уорта[110], но я лучше куплю вот это. Я же чуть не умерла от зависти, когда оно у тебя появилось, – призналась Нелли, разглядывая шляпки и втайне мечтая купить их все.

– И умрешь от отвращения, если я позволю тебе заполучить платье такого цвета. Брюнеткам он совсем, ну просто совершенно не подходит. Глупость была с моей стороны заказать его себе. И уж от тебя, моя добрая славная Нелли, я ни за что не приму подобной жертвы, даже ради нашей дружбы, – ответила Клара, поцеловав ее.

– Но синие и сиреневые пойдут мне еще меньше, – приглядывалась к остальным платьям Нелли. – Знаешь, сшей-ка ты мне лучше что-нибудь сама. Что-нибудь такое, в чем я буду блистать так же, как прошлой зимой, когда ты подыскала мне потрясающее золотистое платье, а к нему – венок из ракитника, – попросила девушка, непременно желавшая помочь Кларе.

– А я хочу заказать тебе что-нибудь миленькое к новому году. Никто не чувствует моего стиля так хорошо, как ты, – подхватила другая юная леди, втайне лелея план купить опаловое платье, когда ее подруги разойдутся.

– Ну а мне обещай, пожалуйста, что оденешь подружек невесты для моей свадьбы, – попросила третья из посетительниц, держась с достоинством главной участницы будущей церемонии. – Никогда не забуду, как замечательно ты одела подружек Алисы. Среди их бледно-зеленых нарядов она казалась белоснежной лилией.

И заказ последовал за заказом. Каждая из пришедших стремилась поддержать Клару не оскорбительным подаянием из жалости, а реальной данью ее и впрямь редкостному вкусу, которым она всегда славилась.

Всю зиму Клара упорно работала. От заказов не было отбоя, так что перевести дух ей удалось только весной, когда клиентки ее разъехались – кто в горы, кто к целебным источникам.

– Тебе бы, милая, тоже поехать куда-нибудь, – сказала однажды Кларе миссис Барлоу, которая давно уже с тревогой приглядывалась к побледневшему и осунувшемуся лицу дочери.

– Нет, мама, деньги я оставлю на трудные времена. Не хочу оказаться ни с чем, если они опять для нас наступят. Обойдусь без поездки, – весело возразила Клара, но от внимания миссис Барлоу не укрылось, с какой тоской смотрит она на зеленую траву за окном. – Хотя жаль, конечно, что летний отдых, который мы с тобой когда-то задумали, нам пока не по карману. То-то бы развлекло тебя путешествие во Францию!

Бескорыстие трудолюбивой дочери побудило миссис Барлоу, устыдившейся собственного безделья и бесплодных сожалений об утраченном благополучии, вдохновенно включиться в осуществление плана, который однажды пришел ей на ум. Она поделилась своим замыслом с миссис Тауэр, и добрая леди охотно ее поддержала, причем так деятельно, что представлявшееся почти невозможным все же стало возможным.

– Ну, дорогая, собирайся в дорогу. Через десять дней мы отплываем в Европу, чтобы провести лето в Париже и его окрестностях, – объявила в одно прекрасное утро Кларе ее мама, поразив ту не меньше, чем поразилась она сама, услышав от дочери о решении стать модисткой. – Мы с тобой получили заказы на покупки во Франции, и наши услуги так хорошо оплачены, что дело можно будет объединить с удовольствием.

Клара едва верила своим ушам. Выяснилось, что ей поручено купить приданое для Мод, зимние наряды для миссис Тауэр и выполнить множество более мелких заказов от друзей и покровителей, полностью полагавшихся на безупречный вкус молодой модистки.

И летнее путешествие состоялось. Вернулась Клара из него ранней осенью, полная прекраснейших впечатлений и готовая вновь приступить к работе. Ведь ей всегда было в удовольствие украшать других и радоваться результатам своего труда.

– Боюсь, снова вьюга начнется. Думаю, Гвен, вам лучше бы отложить ваше санное развлечение до хорошей погоды, – с тревогой поглядела миссис Арнольд на низко нависшие тучи и занесенные снегом после недавнего бурана улицы.

– До вечера она точно не начнется, – уверенно возразила Гвен. – А под тучами кататься даже лучше. За городом, когда солнце, снег очень слепит. Да и поздно нам откладывать. Гляди-ка, Патрик уже привез мальчиков.

И она кинулась вниз, к большим саням, в которых весело толкали друг друга четверо подростков.

– Давайте скорее! – крикнул ее брат Марк, распихивая обеими руками друзей, чтобы освободить место четырем девочкам, которых недоставало еще их отряду.

– Что ты думаешь о погоде, Патрик? – выглянула тем временем из окна миссис Арнольд. Она по-прежнему сомневалась, стоит ли отпускать в такой день детей одних. Вообще-то с ними должен был поехать муж, но его неожиданно вызвали по какому-то важному делу.

– Денек недурен, мэм. Разве что малость ветрено. Аж нос пощипывает. А за ребятишками, будьте спокойны, я уж пригляжу, так что не тревожьтесь, мэм, – откликнулся старый кучер, выпростав из-под шарфа, которым обмотался почти до глаз, круглое красное лицо и похлопав по плечу маленького Гаса. Тот гордо восседал рядом с ним с хлыстом в руках.

– Осторожнее, дорогие. Да возвращайтесь пораньше!

И молодежь бодро пустилась в путь.

Миссис Арнольд следила за санями взглядом, пока они не исчезли из виду, а потом занялась своими делами, не догадываясь, что за приключение ожидает вскоре веселую компанию.

Дуло гораздо сильнее, чем «малость ветрено», особенно за городом, где ветер, носясь порывами по открытым пространствам, быстро придал восьми носам юных леди и джентльменов такую же красноту, как носу старого Пата. У того, правда, и в голове не успело еще проясниться после немалого количества виски, выпитого накануне вечером на поминках, но его хозяева об этом, разумеется, не знали.

Сугробов намело множество, и снежки лепились отличные. Во время каждого медленного подъема на холм или когда надо было дать лошадям краткий отдых после быстрой рыси по ровному участку пути, Марк, Боб и Тони, выскочив из саней, наслаждались снежными баталиями.

Маленький Гас помогал Пату править лошадью, но скоро руки у него, хотя и были в новых красных варежках, до того задубели, что он перебрался с кучерского места к девчонкам, которые под защитой теплого пледа делились разными секретами, ели конфеты и посмеивались над проделками мальчиков. Командовала компанией, поддерживая в ее рядах образцовый порядок, шестнадцатилетняя Гвендолин. Рут и Элис, чуть помладше ее, старались во всем ей подражать, а сестра ее Рита, самая маленькая, была вообще существом послушным.

– Эй, Гвен, остановимся на обратном пути у нашего летнего дома? Возьмем там орехи на вечер. Папа дал мне ключи, и корзины у меня с собой есть. А вы, девочки, дом осмотрите, пока мы с орехами будем возиться, – сказал Марк, когда усталые после сражений снежками мальчики вернулись в сани.

– Отлично, – одобрила план сестра. – Захвачу оттуда несколько книг. А Рита поищет куклу, о которой так горюет. Ей кажется, что она забыла ее в шкафу детской. Вот только если мы собрались заехать туда, то нам пора уже поворачивать. Слышишь, Пэт? – обратилась к кучеру Гвен. – Да и снег опять повалил, а темнеет нынче рано.

Метель и впрямь бодро выбеливала дорогу, а ветер подул сильнее.

– Конечно, мисс. Так и сделаю, как только смогу. Но спервоначалу нам надо еще чуток вдаль проехать. Коли мы прямо тут вздумаем повернуть, то опрокинемся. Вон как здесь все замело. Вы себе сидите спокойно и не тревожьтесь. А я вас в полчаса к летнему дому доставлю, ежели силы небесные не помешают, – ответил Пат, который уже понял, что заблудился, но не желал в этом признаваться, так как сбился с пути из-за того, что пару раз украдкой хлебнул из фляжки – исключительно, по его соображениям, «чтобы прогнать стужу из костей».

Сани мчались вперед. Ветер свистел все громче, мело все сильнее, округа окуталась сумерками, а «полчаса» Пата все длились и длились… Однако наконец он все-таки подвез их к запертому до лета дому, и они с превеликим трудом, сквозь сугробы и кромешную тьму, добрались до крыльца.

Топая по ступенькам, чтобы согреться, все ждали, пока Марк откроет дверь, и затем гурьбой ринулись внутрь, а Пат остался дремать на своем высоком сиденье.

– Поторопитесь, мальчики. Здесь холодно и темно. К тому же мы ужасно задержались. Надо скорее ехать обратно. Мама наверняка уже волнуется. И буран разыгрался, – сказала Гвен, на которую гнетуще действовали как окутанный мраком и стужей дачный дом, так и нарушенное обещание вернуться пораньше.

Мальчики, взяв фонарь, оставленный здесь для тех, кто время от времени заходил проверить, все ли в доме благополучно, отправились сначала в подвал, а затем на чердак. Рита отыскала свою забытую куклу. Гвен набрала себе книг. Девочки то бродили по дому, то усаживались на свернутые в рулоны ковры. Дача, летом веселая и гостеприимная, сейчас казалась заброшенной. Мебель сдвинута в углы. Окна забраны ставнями. Очаги мертвы.

– Если бы нам надо было остаться здесь подольше, я развела бы в библиотеке огонь. Папа, когда сюда приезжает, всегда так делает, чтобы книги не заплесневели… – проговорила Гвен.

Но тут снаружи послышался крик, и она выбежала на улицу. Пат с трудом выкарабкивался из сугроба, а лошади стремительной рысью уносились прочь по аллее.

– Да чтоб их! – прокричал в сердцах кучер. – Ветка, вишь ты, по ним хлестнула, а эти твари возьми да и рвани с места. Вот я и выпал, сам не пойму как. Верно, крепко задумался о своем бедном кузене Майке, земля ему пухом. Да вы, дорогая мисс, не расстраивайтесь. Я их мигом сюда верну. Ждите меня спокойно да за ребятами приглядывайте, иначе вмиг забалуют.

И Патрик, стукнув по своей шляпе, чтобы поглубже насадить ее на голову, отважно потрусил сквозь буран.

Девушка же поспешила в дом, чтобы поскорее сообщить о волнующем происшествии мальчикам, которые уже тащили к двери, вопя от избытка эмоций, корзины, наполненные яблоками и орехами.

– Вот тебе и вернулись пораньше домой! – с досадой воскликнул Марк. – Да старому Пату придется небось пробежать добрых полдороги до города, чтобы догнать лошадей! Так что, считайте, засели мы здесь самое меньшее на полчаса.

– Тогда разведи огонь. Иначе мы здесь умрем от холода, – взмолилась Гвен, растирая Рите замерзшие руки и с тревогой глядя на маленького Гаса, который явно обдумывал, не пора ли ему уже разреветься.

– Сейчас разведу. И мы в тепле подождем этого разиню. Устраивайтесь тут, девочки, а я с ребятами пойду в сарай. Только фонарь надо прихватить, а то в темноте там можно, пожалуй, и шею сломать, – сказал Марк, проходя вместе со всеми в библиотеку – единственную комнату, где все оставалось так же, как летом. Пол застлан ковром. Уютные диваны и кресла стоят на своих местах и словно приглашают усесться на них и отдохнуть.

– Ну вот, мальчики унесли спички, а надо было сперва свечи зажечь, – нахмурилась практичная Рут, глядя на два подсвечника. Она всегда заботилась о собственном удобстве и сейчас, представься ей такая возможность, потребовала бы не только света, но и горячего ужина.

– Папа прячет спички в жестяной коробке, чтобы крысы до них не добрались. И держит там еще и парочку запасных свечей, – успокоила ее Гвен, подходя к каминной полке. – Вот и то и другое. Вставим свечи в подсвечники, зажжем, и к приходу мальчиков здесь будет вполне уютно.

Дождавшись света, девочки расселись в креслах поближе друг к другу. Все, кроме неугомонной Элис, которая побежала на улицу посмотреть, не видно ли Пата. Никаких признаков возвращения кучера с лошадьми и санями она не заметила, но зато благоразумно захватила с собой в библиотеку бизонью шубу кучера, которая лежала на крыльце.

– Ни Пата, ни лошадей, – объявила она остальным. – Готовьтесь застрять тут надолго.

«Ох, бедная наша мама!» – пронеслось в голове у Гвен. Но беспокойство свое она, однако, тщательно скрыла. Наоборот, видя, какой испуганной выглядит Рита и как маленький Гас уже стучит зубами от холода, попыталась казаться спокойной и беззаботной.

– Мы хорошо проведем тут время. Давайте представим, будто мы потерпели кораблекрушение или исследуем Арктику. Вон доктор Кейн[111] и матросы уже несут запас дров. Сейчас мы разожжем огонь, разморозим наш пеммикан[112] и согреем ноги. Гас будет мальчиком-эскимосом. Оденем его в меха, как на картинке, которая висит у нас дома, – говорила Гвен, укутывая ребенка в кучерскую шубу и надевая на него свою собственную тюленью шапку. Гас тут же увлекся игрой и успокоился.

– А вот и мы! Сейчас разведем в камине славный огонь. И если даже Пат вернется не скоро, нам тут будет не хуже, чем дома! – Марка и обоих его друзей внезапное приключение явно взбодрило.

Мальчики взялись за дело, и вот уже по комнате заплясали блики огня. Все с удовольствием расселись возле камина, в котором гудело пламя. За окном продолжала выть вьюга, но она теперь никого не пугала. Пат, без сомнения, рано или поздно за ними приедет. Здесь им светло, тепло и уютно. Так почему же просто не понаслаждаться жизнью?

Гас, однако, едва согревшись, жалобно произнес:

– Я голодный.

– Я тоже, – немедленно подхватила Рита с коврика, где они оба сидели.

– Ешьте яблоки, – предложил детям Марк.

– Они холодные, – прохныкал, куснув одно, Гас.

– Ну так запечем их в камине, – сообразила Рут.

– И орехов наколем, – оживилась Элис.

– Жаль, нельзя что-то посущественней приготовить, как в настоящем походе. Вот было бы здорово! – сказал Тони, которому довелось провести две недели на горе Монаднок, где он и его товарищи по походу ели исключительно то, что сами смогли дотащить до вершины.

– Чем мечтать о несбыточном, пеките лучше скорее яблоки да грызите орехи, а то и этого не успеем. Пат же вот-вот появится, – поторопила Гвен, вернувшись после очередного осмотра окрестностей. Наморщенный ее лоб свидетельствовал о беспокойстве. Буран окончательно разбушевался, и она уже сомневалась, что Пат сумеет до них доехать.

Но поскольку остальные вовсю веселились, Гвен тоже поддалась общему настроению и с удовольствием присоединилась к импровизированной пирушке и всяческим играм. Два часа пролетели, как один миг.

– Я такой сонный, – нарушил внезапно идиллию Гас, и в голосе его прозвучал явственный намек на близкий плач. – Хочу к маме и в кроватку.

– Я тоже, – эхом откликнулась Рита. Ее давно уже клонило в сон, и она мечтала сейчас лишь о том, чтобы где-нибудь улечься и поспать.

– Уже почти восемь! – поглядев на часы, охнул Марк, и до него наконец начала доходить серьезность их положения. – Что-то наш старина Пат не торопится. Уж не стряслось ли с ним чего? По-моему, нам надо устраиваться тут на ночь.

– Правильно, – поддержал его Боб, зевнув и потянувшись так сильно, что, похоже, лишь чудом не разорвался надвое. – Ляжем. Поспим. А если Пат приедет, мы мигом услышим и проснемся.

– Малыши лягут на диване, – тут же начала распоряжаться Гвен. – Во-первых, они устали, а во-вторых, пусть лучше поспят, чем совсем раскапризничаются. Гас, Рита, выбирайте себе подушки поудобнее, и я прикрою вас своей шалью.

Дети послушались Гвен и моментально уснули. Остальные храбро продержались до девяти часов. Все истории были уже рассказаны, свечи догорели, усталость одолевала чем дальше, тем ощутимее, да и голод тоже давал о себе знать. Яблоки и орехи, утратив прелесть новизны, не утолили его до конца.

– Мне после этих пяти яблок только еще больше хочется чего-нибудь посытнее, – жалобно проговорил Боб. – Что, если поймать и зажарить крысу?

– А кроме шуток, в доме больше ничего нет? – в свою очередь поинтересовалась Рут, которая даже от орехов отказалась, опасаясь несварения желудка.

– Насколько я знаю, ничего, кроме маринованных овощей в кладовой. Их наделали летом в таком множестве, что мама часть банок оставила здесь, – ответила Гвен, мысленно дав себе обещание позаботиться следующей осенью о том, чтобы на даче всегда был запас продуктов.

– Маринады без ничего – это ерунда, а вот с сухариками они вполне бы пошли, – причмокнул губами Тони, знавший не понаслышке, до чего хороши бывают пускай даже немного подгоревшие на костре консервированные бобы, если к ним прилагается сухая ржаная лепешка. Две недели в горах он, можно сказать, только тем и питался.

– Я заметил в сарае большую канистру жидкого мыла. Может, сгодится с вашими маринадами? – усмехнулся Боб, готовый, кажется, сейчас съесть самый большой маринованный огурец на свете.

– Вот ты смеешься, а моя мама знала одну старушку, которая ела мыло и крем для улучшения цвета лица, – проговорила Элис с таким видом, будто и сама не отказалась бы теперь от этого отвратительного блюда.

Мальчики встретили ее слова хохотом, но Марк, как гостеприимный хозяин, почувствовал себя обязанным что-нибудь предпринять.

– Давайте-ка, пока свечи еще не погасли, отправимся на поиски съестного! – бодро воскликнул он. – Нечего тянуть до тех пор, пока станет темно. Так что вперед, Боб. Твой нос-то уж точно учует любую еду!

– Не подожгите дом. И дров еще принесите, после того как вернетесь из подвала. Тогда у нас хоть от камина светло будет, – сказала Гвен, сожалея, что все они сейчас не спят у себя дома в уютных и теплых постелях.

Экспедиция мальчиков сопровождалась громким топотом, хлопаньем дверей и – оглушительным криком. Что-то грохнуло, покатилось вниз, и по дому пронесся раскат оглушительного дружного хохота. Это Боб, слишком резко и слишком далеко сунув свой длинный нос в темноту кладовой, чтобы получше унюхать еду, потерял равновесие и скатился кубарем по ступенькам.

Вернулись юные джентльмены пыльными и облепленными паутиной, но – с грузом трофеев. Марк нес фонарь и доску. Тони – большой деревянный ларь и жестяное ведро. Боб нежно обнимал банку с маринованными овощами и забытый на дальней полке кладовой стаканчик джема.

– Мука, маринованные овощи, джем и доски. Хороший набор. И что нам прикажете с этим делать? – развеселились девочки.

– Кукурузные лепешки, – ответил Марк. – Кто из вас умеет их печь?

– Только не я, – гордо вскинула голову Рут. – Кокосовое печенье – еще куда ни шло, но вот лепешки…

– А я умею делать лишь хороший чай и тосты, – подхватила Элис.

– А я вообще ничего не умею готовить, – развела руками Гвен, все усилия которой были направлены исключительно на достижение впечатляющих успехов во французском, немецком и музыке.

– М-да, маловато пользы от наших девчонок в час нужды, – констатировал Марк. – Ладно, Тони, давай-ка, что ли, мы с тобой рискнем покашеварить.

И, повернувшись спинами к юным леди, два вышеупомянутых джентльмена предоставили им возможность понаблюдать за своими трудами.

– У них ничего не получится без воды, – прошептала Рут.

– И без соли, – подхватила Элис.

– А без сковородки и подавно, – добавила Гвен.

И девочки высокомерно хмыкнули, предвидя, с какими неразрешимыми затруднениями сейчас столкнутся дерзкие мальчишки.

Юные джентльмены тем не менее оказались на высоте, действуя слаженно и уверенно. Для начала Марк подложил дров в камин. Тони в это время открыл банку с овощами, а затем, сбегав на улицу, принес полное ведро снега, который на огне немедленно превратился в воду. После этого повар Марк, добавив ее в муку, размешал сосновой щепкой получившуюся массу. Она вышла такой густой, что из нее оказалось возможным слепить лепешку.

Мальчики положили ее на доску, разровняли в камине угли и придвинули к ним свое изделие, чтобы оно испеклось.

– Все равно у них ничего не выйдет.

– Им нипочем ее не перевернуть, а значит, с другой стороны она останется сырой.

– Ну да, а значит, и несъедобной.

Но сколько бы мрачных прогнозов ни строили девочки, явно стремясь таким образом взять реванш за отсутствие у самих себя кулинарных навыков, лепешка успешно пеклась. Тони в нужный момент ловко перевернул ее своим перочинным ножом, а затем – румяненькую, с пылу с жару, обмазав предварительно джемом и разрезав на порции, – пустил на старом географическом атласе по кругу.

– Ох, как же вкусно! – только и слышалось из жадно жующих ртов.

Следом были испечены еще две лепешки, которые для разнообразия съели с маринованными овощами. Ну а потом вполне сытая и благодарная Марку и Тони компания снова задумалась о ночлеге.

– Думаю, Пат просто-напросто добрался до дома и доложил, что на даче полный порядок. Мама, конечно, уверена, что уж одну-то ночь мы здесь точно можем провести, а утром за нами непременно приедут. Так что, Гвен, кончай волноваться и лучше вздремни.

Сестре его беззаботное предположение показалось сомнительным, но, так как добраться сейчас без лошадей до города они все равно не могли, ей оставалось лишь устроить, по возможности удобно, всех на ночь.

Предметов, в которые можно было укутаться, оказалось много. Девочки угнездились в трех больших креслах. Боб и Тони, накрывшись шубой Пата, сразу захрапели, как усталые охотники. Марк уселся возле камина, вызвавшись следить за огнем, но через десять минут голова его опустилась на согнутые колени, и он уснул. Не спалось одной только Гвен. Кресло она себе оставила самое неудобное и теперь ворочалась в нем, поглядывая на пламя в камине, считая оставшиеся до утра часы и недоумевая, отчего за ними никто так и не приехал.

Ветер завывал с прежней яростью. Снег бился о ставни. Крысы скреблись между стен. На крышу время от времени с громким стуком падали ветки, сорванные порывами вихря с деревьев. Гвен устала, но взбудораженное воображение не давало ей заснуть, то рисуя всевозможные несчастья, которые могли приключиться с Патом, то напоминая леденящие кровь истории о призраках. И совсем уж ей сделалось не по себе, когда она вдруг подумала: «А не в такую ли именно ночь была ограблена дача наших соседей?»

Гвен, содрогнувшись, спрятала лицо в ладони. Охвативший ее страх был настолько силен, что девушке захотелось разбудить Марка. Но, не позволив себе подобного малодушия, она предпочла успокаивающий счет от одного до тысячи. Это и впрямь помогло. В какой-то момент она даже задремала, но – беспокойно. Потому что ей тут же приснилось, будто всю их компанию унесло на айсберге, где к маленькому Гасу начал подкрадываться, хищно разинув пасть, белый медведь. «Какая хорошая собачка!» – обрадовался мальчик и побежал медведю навстречу с намерением погладить.

– Медведь! Мальчики! Спасите его! – возопила в панике Гвен и от собственного истошного вопля проснулась, никого больше, впрочем, по странности не разбудив.

Огонь в камине почти погас, из чего она сделала вывод, что сон ее был довольно продолжителен. Комнату заполнили тени. Буран, похоже, унялся. Дом окутывала тишина. Поэтому звук, раздавшийся снаружи, донесся до Гвен совершенно отчетливо и очень ее напугал. Кто-то тихонько крался по черной лестнице.

Гвен была совершенно уверена, что все внешние двери дома заперты. Никто из спящих со своих мест не поднимался. Она тщательно их пересчитала. Трое долговязых старших мальчиков, маленький Гас, Рита, Рут и Элис по-прежнему находились там же, где улеглись вечером. А звук шагов тем не менее упорно приближался, и его никак нельзя было спутать с шебуршанием крыс. Медленная осторожная поступь. Кто-то подкрадывался к библиотеке.

«Пат обязательно как-нибудь дал бы о себе знать. Постучал бы в дверь или позвонил в колокольчик. Папа крикнул бы, что это он. Он всегда так сообщает о своем появлении, – размышляла Гвен. – Ох, до чего же мне хочется завизжать, но я сдержусь, пока не увижу, кто это. Вдруг мне вообще все кажется?»

Сердце ее учащенно билось. Взгляд был прикован к двери, которую оставили полуоткрытой, после того как Марк пронес в комнату последнюю вязанку дров. Гвен пыталась хоть что-то разглядеть в густом сумраке, но – безуспешно.

Неизвестный тем временем подбирался все ближе, пока шаги его наконец не замерли на пороге библиотеки. Дверь распахнулась. В проеме возникла голова, увенчанная меховой шапкой. Точно не Пат и тем более не отец. Из горла Гвен так и рвался панический вопль, но голос у нее внезапно пропал, а тело сковало ужасом. Ей оставалось лишь молча ждать, вжавшись в кресло, того, что последует дальше.

Крохотный язычок пламени заплясал вдруг в камине, смутно высветив облик пришельца. Крупный мужчина с бородой. Что-то блестело у него в руке. «Пистолет? Кинжал? Погашенный фонарь?» – гадала перепуганная девушка. Пламя погасло, и тьма показалась Гвен еще более непроглядной, чем прежде. Мужчина, повертев в разные стороны головой, ушел по направлению к террасе. Дверь ее со щелчком отворилась. Кто-то еще тихо проник в дом. С террасы послышался шепот, там мелькнул свет… и к библиотеке устремились уже двое.

«Теперь я точно должна закричать», – решила Гвен и справилась с этой задачей просто превосходно, приурочив свой вопль как раз к тому моменту, когда мужчины вошли, – один с фонарем, а другой с жестяной банкой.

– Мальчики, просыпайтесь! Воры! Пожар! Бродяги! Ой, да проснитесь же! – голосила Гвен, энергично дергая Марка за волосы, а Боба и Тони за ноги.

Ну и сцена тут разыгралась! Мальчики, вырванные из сна, ошалело терли глаза. Девочки, крепко зажмурившись, оглушительно кричали. Когда же двое мужчин громогласно расхохотались, Гвен, потеряв сознание, рухнула на ковер.

Марк опомнился первым. Бросив короткий взгляд на мужчину с фонарем, он немедленно успокоился и радостно воскликнул:

– Привет, дядюшка Эд! С нами все хорошо, просто мы немного устали и потому заснули!

– Хватит вопить, девчонки, и утихомирьте малышей. А ты, Том, сбегай за снегом. Надо поскорее привести в чувство бедняжку Гвен, – скомандовал дядя Эд, склонясь над племянницей.

Юные джентльмены мигом пришли в себя, а следом за ними успокоились Рут и Элис, тут же начавшие утешать малышей, не только испуганных, но еще и рассерженных тем, что их так грубо разбудили.

Гвен тоже вполне себе оправилась. Очень смущенная, она радовалась, что в комнате так мало света и никто не видит, как трясутся у нее до сих пор руки.

– Мне следовало сразу узнать тебя, дядя, – проговорила она. – Но ведь первым появился не ты, а второй человек, и он так опасливо крался… да еще у него в руке была банка, которую я приняла за пистолет.

– Да это же мой старый друг, капитан Том Мэй, – рассмеялся дядя. – Неужто ты не помнишь его, дитя? А крался он, чтобы не тревожить вас понапрасну, пока не откроет мне дверь.

– А как вы в дом-то попали? – поинтересовалась у капитана Гвен, которая хотела отвлечь внимание от собственного глупого поведения.

– Ну, сарай ведь вплотную примыкает к дому. Дверь у него была открыта, и я понял, что внутри обнаружится проход. Вот и атаковал вас нежданно с фланга. Никудышные из вас часовые, ребята! – Мистер Мэй явно наслаждался растерянностью трех юных джентльменов.

– Проклятье! Это я забыл запереть дверь, когда мы в первый раз дрова из сарая брали, – пробормотал, сердясь на себя, Боб.

– А Пат-то где? – спросил Том, изготовившись без малейшего зазрения совести взвалить всю вину за произошедшее на широкие плечи старого кучера.

Дядя Эд старательно стряхнул снег с волос и одежды, поворошил кочергой дрова в камине, неспешно опустился в кресло, посадил себе на колени Гаса и начал рассказывать:

– Этот негодяй имел наглость повезти вас на прогулку, будучи уже здорово нетрезвым, и потому вполне заслужил все то, что с ним приключилось. Сперва он сбился с дороги, а затем выпал из саней и потерял лошадей. Он попытался их найти, но, поблуждав какое-то время в буране, рухнул в канаву, разбил голову и провалялся там до тех пор, пока его случайно не заметили два парня из дома у дороги. Они отнесли его к себе и там быстро, так сказать, развеселили. Парни-то оказались ирландцами и, узнав, что Пат их соотечественник, принялись лечить его с помощью виски и залечили до того, что он заснул, забыв и про вас, и про лошадей, и про хозяйку, которая места себе не находила от волнения.

Лошади притомились и встали на перекрестье дорог, где мы их и обнаружили. А потом нашли и Пата, настолько оздоровленного новыми приятелями, что, как он сам объяснил, «мозги у него взбились в кашу». Он совершенно забыл, где и как с вами расстался. К счастью, ваша мама вспомнила, когда мы вернулись домой, что вы вроде бы хотели заехать на дачу. Отец ваш в отлучке, вот Том и вызвался мне помочь. Хорошо, что наша экспедиция закончилась благополучно.

– Да уж, веселенькая история, ничего не скажешь. Ох, давайте теперь поскорее поедем домой и там как следует выспимся, – сказал, отчаянно зевая, Марк.

– По-моему, уже почти утро. Наверное, вот-вот светать начнет, – предположил Боб, мирно продрыхнувший до самого появления дяди Эда и капитана.

– Утро? – изумился дядя Эд. – Да сейчас только одиннадцать вечера. Собирайтесь-ка в путь. Буран уже прекратился. Луна сияет вовсю. А дома вас, потерявшихся, но счастливо обретенных, ждет вкусный ужин. Том, помоги-ка мне переправить этого малыша на борт судна, а то он опять заснул.

Капитан взял на руки Гаса, а дядя Эд – Риту. Дачу заперли, и вся компания погрузилась в стоявшие у крыльца сани, искренне полагая, что поездка, несмотря на досадные мелочи, вышла вполне удачной.

Лошади резво пустились к городу, звеня колокольчиками, и Гвен дала себе твердое слово: «Прежде чем мы снова отправимся туда, где нас может ждать приключение, я обязательно научусь готовить и вести себя храбро».

Однажды я ехала ранним утром на конке с окраины города в центр. Вагон был сперва почти пуст. Кроме меня, в углу сидел только хмурый пожилой джентльмен с газетой. Желая зрелища повеселее, я на первой же остановке глянула в окно, любопытствуя, кто еще присоединится к нам, но снаружи не оказалось ни единого человека. Лишь вдалеке по редкой роще неслась девочка с той самозабвенно-детской стремительностью, которой девочки ее возраста, лет тринадцати, уже обычно не позволяют себе, если есть риск попасться кому-нибудь на глаза.

Кондуктор и кучер смотрели в одном со мной направлении и трогаться с места не торопились.

– Ее ждете? – спросила я, указав на девочку, у кондуктора, мужчины с приятным лицом.

– Да, мэм, – улыбнулся он добродушно. – Мы всегда готовы задержаться чуток ради этой маленькой мисси.

Тем временем она уже подбежала к нам – румяная, запыхавшаяся.

– Спасибо большое. Я сегодня задержалась. Жалко было бы, если бы вы без меня уехали.

Она пригладила растрепавшиеся от ветра кудрявые волосы, надела перчатки, села напротив нас с хмурым джентльменом и, сложа на коленях руки, незаметно посмотрела сперва на него, а затем на меня.

Из-под полей коричневой шляпки на меня глянуло лицо, полное редкостного очарования. Яркие голубые глаза. Румяные щеки. Губы, изогнувшиеся в полуулыбке. Каждая черта девочки дышала добросердечием и желанием довериться миру, который явно манил ее множеством невинных надежд. Как же теплеют взрослые при виде подобных существ! Проняло даже хмурого джентльмена. Суровая складка между бровей у него разгладилась, и он то и дело с любопытством поглядывал из-за газеты на новую пассажирку. А девочка тем временем открыла учебник, что-то заучивая и вдыхая иногда аромат букетика резеды в петлице своего пальто.

Поймав на себе мой взгляд, старый джентльмен мрачно хмыкнул и вновь было спрятался за газетой, но надолго его не хватило, и он опять принялся посматривать на девочку. Я его понимала. В ней таилась необычайная притягательность. Она завораживала и умиляла, словно красивые цветы или веселый котенок.

Позанимавшись немного, юная пассажирка решительно захлопнула учебник и облегченно выдохнула. Меня это позабавило, и я улыбнулась. Девочка, кажется, угадала во мне сочувственную натуру и со смехом объяснила:

– Трудное было задание, но я его выучила.

И как-то так вышло, что мы начали обсуждать с ней школу, уроки и прочее, с этим связанное.

Довольно скоро я узнала, что учится она хорошо, а недостатком своим считает вечную склонность повеселиться.

Мы уже болтали с ней совсем как давние подружки, когда в вагон вошло несколько молодых людей. Один из них, плюхнувшись рядом с новой моей знакомой, уставился на нее так, что она стыдливо зарделась. Это вызвало у меня раздражение. Я не выношу наглости и поражаюсь тем из нынешних девочек, которым льстит нахальное поведение юных джентльменов. Возмутившись не меньше, чем если бы подобным образом глазели на мою дочь, я подвинулась и освободила на скамье место между собою и старым джентльменом, чтобы девочка смогла сесть со мной рядом.

Она с благодарным кивком пересела, а старый джентльмен смерил суровым взглядом беспардонного молодого человека, нарушившего ее покой. И этак вот мы бок о бок катили дальше, пока в вагон не вошла ирландка с малышом на руках. Конка к этому времени уже переполнилась и все места были заняты. Я хотела подняться и уступить свое место женщине, но юная моя соседка поднялась первой:

– Пожалуйста, мэм. Я спокойно могу постоять.

Поступок с ее стороны тем более замечательный, что на самом деле стоять спокойно она не могла. Ремни, за которые следовало держаться тем, кто ехал стоя, висели слишком высоко для ее роста, и потому при каждом подскоке конки девочка едва не падала.

Старый джентльмен, оценив ситуацию, просунул в петлю ремня изогнутую рукоять своей трости.

– Держись за это, милая.

«Как же обманчива внешность! – мигом устыдилась я своего первоначального о нем впечатления. – Похоже, в действительности он очень отзывчив».

Девочка, ухватившись за конец трости, покачивалась теперь, не боясь упасть. Малыш ирландки, с виду довольно болезненный, какое-то время смотрел на букетик резеды, а затем, гукая, потянулся к нему.

– Вот, возьми, – улыбнулась девочка и, вынув цветы из петлицы пальто, протянула их ребенку.

– Благослови тебя Господь, дорогая. Очень уж он у меня цветочки любит. Правда, редко когда их получает… – благодарно проговорила мать, поправляя на нем грязный чепчик и укутывая ему ножки старой шалью.

Малыш с явной симпатией взглянул на дарительницу своими голубыми глазками, а потом, заметив блестящие пуговицы на ее пальто, очень ими заинтересовался и попытался ухватить одну из них. Мы с пожилым джентльменом готовы были до бесконечности наблюдать эту умилительную сцену и очень расстроились, когда девочка, на прощание ослепительно нам улыбнувшись, сошла возле церкви.

«Жаль, что больше, наверное, мне никогда ее не увидеть, но как же приятно будет вспоминать об этой короткой встрече», – подумала я, провожая взглядом быстро идущую девочку. Наконец ее ладная фигурка, увенчанная коричневой шляпкой, скрылась за углом улицы.

Однако же мне довелось вновь увидеть ее, причем весьма скоро, на той самой улице, где стоял дом, в котором я жила зимней порой. Напротив него я увидела однажды стайку школьниц. Веселые, стройные и хорошенькие, они грелись на солнышке, обедали и болтали; одни пытались жонглировать яблоками, другие сравнивали различные сорта захваченного из дома печенья. Я замедлила шаг, чтобы ими полюбоваться, точно так же, как делаю это в Общественном парке, когда попадается мне на глаза забавная стайка воробьев. Девочки, впрочем, были куда интереснее. Приглядываясь к их лицам, я пыталась представить, в какую женщину превратится та или иная из них… когда вдруг заметила свою подружку из конки.

Она не узнала меня, но я, чуть замедлив шаг, смогла хорошо ее рассмотреть. Такие лица, хоть раз увиденные, запоминаются надолго. Она оживленно рассказывала что-то подруге, одновременно жадно поглощая огромный кусок хлеба с маслом; такой аппетит бывает только у голодных после целого утра занятий школьниц. Мне было жаль, что я не слышу истории, которую обе девочки сопровождали взрывами смеха.

И после, во время прогулок, я часто встречала свою школьницу. Каждый раз мне очень хотелось заговорить с ней; останавливало меня лишь присутствие подруг, которые вились возле нее, как пчелы вокруг своей королевы: лучшее свидетельство того, насколько любима она была одноклассницами.

Какое-то время спустя мне все же представился повод возобновить с ней знакомство. Она шла мне навстречу одна, читая на ходу газету. У меня был кулек с виноградом. Девочка на мгновение подняла глаза от газетного листа, уступая мне путь. Я воспользовалась удачным моментом и, быстро выхватив из кулька самую лучшую гроздь, сказала ей то же самое, что не раз доносилось до меня из их стайки, когда они обедали:

– Давай пополам!

Девочка засмеялась:

– Ой спасибо! Он замечательный!

И мы, наслаждаясь сладкими сочными ягодами, пошли вместе по направлению к церкви.

– Ну как же это я вас забыла?! – смущенно хлопнула она себя по лбу, когда я напомнила ей о нашей поездке на конке. Впрочем, судя по выражению ее лица, ей больше была удивительна не собственная забывчивость, а то, что взрослая, явно занятая собственными делами дама так долго держит в памяти мимолетную встречу с обыкновенной девчонкой.

Однако мне недолго пришлось наслаждаться беседой с ней. Стоило нам дойти до церкви, как школьный звонок призвал ее на уроки, и она убежала, уже на ходу обернувшись, чтобы послать мне улыбку.

Несколько дней спустя я обнаружила возле двери своей квартиры красивый букет. На вопрос, откуда он появился, привратник ответил:

– Да девочка тут одна приходила. Сперва принялась расспрашивать, здесь ли живет средних лет дама, которая чуть прихрамывает. А когда я указал ей вашу квартиру, то положила к двери вот эти цветы и поручила мне передать вам, что виноград был очень вкусный.

При моем замкнутом образе жизни любое внимание со стороны симпатичных людей доставляло мне удовольствие, и уж подавно я очень обрадовалась поступку девочки, которая с самой первой встречи так меня занимала.

Близилось Рождество, и мне, разумеется, захотелось сделать ей ответный подарок. Я остановила свой выбор на том, что, по моему разумению, должно было прийтись моей юной подружке по душе. Дожидаться самого праздника не имело смысла: ведь учениц распустят на недельные каникулы. Поэтому за день до их начала я зашла перед обеденной переменой в школу и оставила там глазурованный сливовый пирог – с просьбой передать его мисс Златовласке. Девочка-то мне так ни разу и не назвалась, а я сама отчего-то не удосужилась выяснить ее имя.

– Будьте спокойны, мэм, – заверила меня горничная этой частной школы. – Она у нас здесь единственная такая, ни с кем не спутаешь.

Оставив пирог, я направилась на угол улицы в дом друга. Из его окон было прекрасно видно место привычного сбора девочек. Долго мне ждать не пришлось. Сперва до меня донесся их смех, а затем тротуар расцветился множеством ярких зимних пальто, и я с удовольствием отметила, что почти все ученицы держали по куску моего пирога. Больше того, они наперебой расхваливали его, а моя девочка говорила окружавшим ее подругам:

– Мама планирует заказать кое-что. Думаю, к Новому году оно как раз будет готово. Правда, получится весело, если мы положим это под дверь и сразу сбежим?

Поняв, что она готовит для меня какой-то сюрприз, я принялась терпеливо его ждать, однако ни в Новый год, ни после него под дверью моей ничего не обнаружилось. Затем меня закрутили дела, и вспомнила я про мою девочку лишь три недели спустя.

Вернувшись после долгого пребывания за городом, я села в ту самую конку. Память на лица у меня отличная, так что я сразу заметила знакомого кондуктора и, естественно, подумала о девочке, которую он так трогательно дожидался тогда на остановке. К этому месту мы как раз приближались. И время было то самое, когда она ездит в школу. «Сейчас прибежит, расспрошу ее о каникулах», – понадеялась я на продолжение прервавшегося знакомства.

Вот и площадь Саут-Энд. Я прильнула к окну, выглядывая в роще бегущую фигурку. Однако дорожка была пуста… потом, правда, на ней возник мальчик с собакой, но моя школьница все не появлялась. Готовая ждать и дальше, я не отрывала глаз от рощи. И тут вагон, к моему удивлению, тронулся. Я посмотрела на кондуктора. Держась за поручень, он тоже смотрел на рощу, и на лице его отчего-то застыла грусть.

– Вы уже не дожидаетесь девочку? – спросила я, сильно разочарованная тем, что встреча наша не состоялась.

– Если бы только это было возможно, мэм, – покачал он головой, не узнав меня, но явно поняв, кого я имею в виду.

– Новые правила? Нельзя долго стоять? – уточнила я.

Кондуктор упорно теребил свою сумку, не замечая старушки на тротуаре, которая отчаянными взмахами руки призывала его задержать вагон.

– Ах, да какие там правила, мэм! Ждать нашу прелестную мисси просто смысла нет, потому что она… – Он умолк, потупившись, и с усилием едва слышно произнес: – Умерла она, мэм, вот как.

Его резкий звонок заставил кучера остановиться. Старая леди вошла в вагон, и кондуктор захлопнул дверь. Мы продолжили путь.

Я сидела, глотая слезы. Все мои планы продолжить знакомство с очаровательной школьницей, все сюрпризы, мною для нее намеченные, не имели больше никакого смысла. Никогда не увидеть мне снова ее сияющего лица, не услышать от нее ни единого слова. А я ведь так ничего и не успела о ней узнать.

Школьница, вот и все. Но скольких же друзей притягивала она к себе одной только силой своего безмерного очарования! Редкостное создание, наделенное – возможно, даже ею самой до конца не осознанными – великодушием и бескорыстием. Я отчетливо представляла себе, до чего пусто и одиноко теперь без нее родным людям. Совершенно не сомневаюсь, что ни в малейшей степени не преувеличила я ее достоинств. Натура ведь отлично проявляет себя в мелочах, и мне посчастливилось очень отчетливо уловить чудесный настрой ее сердца.

Кондуктор, этот совершенно посторонний ей человек, искренне скорбел о ней. Одноклассницы оплакивали свою королеву. Притихшие и растерянные, они повстречались мне. На рукавах у них чернели траурные банты. И переговаривались девочки между собою так глухо, что голоса их едва до меня доносились. Имени ее я не знаю. Мне о ней вообще почти ничего не известно. Но она успела одарить меня своей нежностью, и я до сих пор не могу забыть ее жизнерадостного лица.

Мой друг стоял у окна, внимательно глядя на медленно падавшие хлопья снега. Лицо его озаряла задумчивая и очень счастливая улыбка.

– Что ты там такое увидел? – поинтересовалась я причиной его радости.

– Не что, а кого. Себя, – последовал удививший меня ответ.

Я изумленно уставилась сперва на него, а потом за окно, туда, куда он по-прежнему продолжал смотреть.

Там не было ничего примечательного. Лишь какой-то мужчина разгребал снег. Озадаченная, я потребовала от Ричарда объяснения. Он, рассмеявшись, проговорил:

– Что ж, пока мы ждем Кейт и детей, я расскажу тебе, пожалуй, об одном своем забавном приключении. Может, ты даже захочешь когда-нибудь описать его.

Пятнадцать лет назад, точно таким же воскресным утром, я стоял у окна нетопленой крошечной комнаты. В кармане у меня не было ни цента, и я решительно не представлял, где смогу хоть малость подзаработать.

Всю предыдущую ночь, улегшись без ужина спать, я вопрошал себя, как выйти из положения, но в голову не приходило иного ответа, кроме того, который так тяжек для пылкой молодости: «Верь и жди».

Я был один в этом мире и не обладал иным богатством, кроме таланта, но даже его наличие начало мне в те дни казаться сомнительным. Целый год я изливал свой жизненный опыт в стихах и рассказах. Трудился истово, вкладывая в них всю душу. Пробовал написать пьесу. Рецензировал чужие книги. Тщетно предлагал себя в качестве самого низменного литературного поденщика, готового продавать свой труд за любые гроши. Голод смотрел уже мне в лицо, но все мои предложения последовательно отвергались.

Все, на что возлагал я надежды, тонуло, подобно бумажным корабликам. И вот на мой стол лег последний обломок крушения. Рукопись моего романа, истрепавшаяся от множества пересылок, снова вернулась ко мне. Очередной издатель отверг ее.

И в то утро, встав у окна, я, замерзший, одинокий, голодный и отчаявшийся, воскликнул в тяжелом унынии:

– Прочь заблуждения! Нет у меня никакого таланта! Я изгой в этом мире! И чем скорее я его покину, тем лучше!

Но тут на глаза мне попался невысокий парень. Выйдя из ворот напротив моего дома с лопатой через плечо, он начал, насвистывая, чистить снег.

«Вот же несправедливость! – захлестнуло меня возмущение. – Мне, молодому, умному, полному сил, приходится голодать. Нигде не могу я найти хоть скромного заработка. А этому низкорослому невежде все нипочем. Знай себе размахивает своей старой лопатой».

И вдруг мне словно ответили:

«А что мешает тебе поступить точно так же? Не платят за мозги, так используй мускулы. И благодари Бога за то, что ты здоров и крепок».

Разумеется, никто мне ничего не подсказывал. Роль сыграли лишь мои собственные здравомыслие и жизнестойкость, однако тогда подобный выход из положения представился столь поразительным, словно и впрямь указал мне его некто неведомый. И я со всей искренностью ответил невидимому своему подсказчику:

– Раз я все еще жив, то попробую. И не сдамся, пока не найдется честная работа для моих рук.

С внезапной энергией я натянул на себя самую поношенную одежду – и поверь, она была очень поношенной! – замотал ради маскировки лицо до самых глаз грубым шарфом и направился крадучись к сараю, где однажды приметил лопату для уборки снега. В пансионе стояла еще тишина. Его обитатели, усердно трудясь всю неделю, по воскресеньям старались поспать подольше. Бодрствовала одна лишь молоденькая служанка, уже разводившая огонь в очагах.

Итак, не замеченный ею, я выскользнул из дома, вооружился лопатой и выбрался через заднюю калитку на улицу, как мальчишка, удравший от взрослых в поисках приключений. Холод стоял лютый. Всю ночь бушевала метель, и теперь повсюду высились огромные сугробы. Город будто бы вымер. Мне повстречалось лишь несколько бедолаг, которых, верно, как и меня, выгнала из домов необходимость искать работу.

Добравшись до Вест-Энда, я стал приглядываться к ряду высоких зданий, решая, в какое из них постучаться, но тут ближайшая ко мне дверь отворилась и на улицу вышла с лопатой хорошенькая служанка.

Вид снежных заносов привел девушку в замешательство. Она безуспешно попыталась расчистить ступеньки у входа и хотела уже уйти, когда ее взгляд упал на меня. Лопата на плече недвусмысленно свидетельствовала о моих намерениях, и служанка повелительным взмахом руки призвала меня с противоположной стороны улицы. Повинуясь ее безмолвному приказу, я пересек заснеженную дорогу.

– Нужно очистить ступеньки и тротуар, а после еще и подмести тут все хорошенько. Хозяева по воскресеньям всегда ездят в церковь, какая бы ни стояла погода, – сказала служанка и, вынеся мне метлу, поторопилась уйти с пронизывающего холода.

Дверь за нею захлопнулась, а я мужественно принялся за работу. Давалась она мне отнюдь не легко. Руки мои до этого не знали усилий больших, чем требуется, чтобы водить пером по бумаге, и потому вскоре покрылись волдырями. Тем не менее я продолжал бороться со снегом, подгоняемый сознанием того, что хорошенькая служанка следит за мной из подвального кухонного окна. Оценивая мой труд, она бросала на меня то критические, то одобрительные взгляды, завтракая вместе с пышнотелой кухаркой и своей подружкой, видимо забежавшей к ней после ранней обедни.

Молодость брала свое. Недавно еще совершенно отчаявшийся, я теперь весьма развлекался новым своим положением и, посмеиваясь под старым шарфом, так азартно сгребал снег, что даже толстуха-кухарка мне улыбнулась.

Когда все, что нужно, оказалось расчищено, я спустился к входу в кухню за заслуженной платой. Служанка глянула в мое раскрасневшееся лицо с кокетливой благосклонностью, отчего, подозреваю, глаза мои под козырьком поношенной кепки ярко сверкнули от удовольствия.

– Подождите, пока я сбегаю к хозяину за деньгами. Надеюсь, он уже проснулся, – сказала она.

– Да где ж твое женское сердце, Мэри? – вмешалась кухарка. – Оставить беднягу дожидаться на таком холоде! Хочешь, чтобы он совсем закоченел? Заходи-ка ты лучше сюда, мил человек, – как-то очень по-родственному пригласила она меня. – Садись к огоньку. Морозно нынче на улице-то.

– Ваша правда, мэм. Премного вам благодарствую, – в тон ей откликнулся я, умея еще с мальчишеских лет подражать ирландцам.

Добрая женщина тут же прониклась ко мне симпатией и налила полную кружку горячего кофе.

– Горяченькое тебе нынче, парень, не повредит. Да и хозяин навряд ли будет против, чтобы отзавтракал ты у нас, тем более в рождественское-то время. Бери-ка колбаску да хлеб. У тебя, видать, давненько уже и маковой росинки во рту не было.

– Верно, мэм, – кивнул я. – Вот мне удача-то привалила! Поднимаю дарованный вами кофе за ваше здоровье и благополучие! И долгих вам счастливых лет.

– Благослови Господь твою душу, парень! Вот же благодарное сердце! И глаз голубой! Ну вылитый мой Пат. Прямо один в один! – громко провозгласила толстуха, следя со все возрастающей благосклонностью, как я поглощаю завтрак, который из гордости непременно отверг бы, предложи мне его человек моего круга.

Тут гостья полюбопытствовала, кто такой Пат, и кухарка разразилась похвалами «своему мальчику». Из нескольких образных фраз, произнести которые способна только ирландка, я смог заключить, что Пат первым приехал «в эти Америки», когда с работой на родине «стало паршиво», и «со всей добротой» отсылал матери почти целиком свое жалованье, пока наконец она не накопила достаточно, чтобы тоже отправиться сюда. И надо же было «стрястись такому», что во время плавания через океан письмо с его адресом «невесть куда запропало». Миновал «цельный год», а она так и не находила своего Пата, однако не отчаивалась, уверенная, что они непременно где-нибудь встретятся. «И святые, видать, уж точно мне подсобили». Случилось «чудо, чудеснее всех других на свете». Отвлекшись как-то от работы, она вдруг увидела, как возле хозяйского дома остановилась карета, на козлах которой сидел слуга в «несказанно прекрасной ливрее», и слугой этим был ее родной сын, «разодетый, что твой король».

– Ах, видела б ты, Кэти, как бросилась я наверх по энтим вот самым ступенькам, а Пат соскочил с кареты, будто бы херувим с небес. И ну обнимать меня без оглядки на свой красивый наряд, хотя я вся в саже была. Вот уж истинно счастливый денек.

Тут добрая эта душа умолкла, чтобы стереть с пухлых щек слезы, а Мэри, служанка, влетела в кухню с долларом для меня.

– Хозяин сказал, что работа была тяжелая и проделана лучше некуда, – объяснила она столь высокую плату.

– Да будет мягко ему всегда почивать там, у себя наверху. И вам, леди, желаю всего хорошего. Спасибо большое, – поблагодарил я, уходя.

Вдохновленный первым успехом и добротою кухарки, я окончательно воспрял духом, с удвоенной энергией принялся расчищать снег у других домов, и к моменту, когда колокола призвали к воскресной службе, в кармане моем лежало целых три доллара.

Обратный путь сопровождался бурной пляской крови у меня в жилах. Спину ломило. Ладони саднили. Зато отчаяние исчезло, как снег после моей работы. В ладу с окружающим миром и самим собой я переоделся и отправился в церковь – вознести благодарность за успешно усвоенный мною урок.

Рождественские гирлянды, чудесная музыка, стройное пение псалмов, проникновенная проповедь – все тем воскресным днем радовало присутствующих. Но не нашлось бы, наверное, среди прихожан никого счастливее меня, сидевшего в потрепанной одежде на задней скамье. Тогдашнего своего состояния мне никогда не забыть. Оно ознаменовало решительный поворот в моей жизни.

Мой друг замолчал. Я с удивлением выслушала его рассказ. Очень уж не соответствовал он тому, как жил этот человек теперь. Состоятельный, преуспевающий, счастливо женатый на женщине из благородной семьи, отец прекрасных сыновей, да к тому же еще снискавший себе довольно-таки громкую писательскую славу. Мне захотелось узнать побольше о его прошлом.

– Ну, Дик, и долго ли тебе пришлось еще чистить снег? – спросила я.

– Нет, потому что в этом не было больше необходимости. Благодаря, между прочим, матери Пата, – улыбнулся он.

– Так расскажи же скорей. Я хочу узнать всю историю. Уверена, что продолжилась она куда интересней, чем началась.

– И очень счастливо продолжилась, – подтвердил Дик. – Эта добрая женщина и ее рассказ о сыне словно посланы мне были свыше и поспособствовали повороту моей судьбы.

Видишь ли, стоит человеку соприкоснуться с настоящей жизнью, как мир вокруг становится роднее и понятнее. Так что, возвратившись в тот день после воскресной службы, я как-то очень легко сочинил рассказ, основой которому послужила наивная, трогательная и забавная история встречи кухарки с сыном. К великому моему изумлению, вещицу эту приняли к публикации и тут же заказали мне новую.

Самое интересное, что писал-то я ее просто для собственного удовольствия. Хотел выплеснуть на страницы свое хорошее настроение. Да, в комнате стоял холод, но в окно ярко светило солнце, в кармане моем лежали три доллара, и я ощущал себя богатым, как король.

Помню, я даже посмеивался над собой, когда день спустя опускал конверт с рассказом в почтовый ящик. Махнул рукой, как бы отгоняя наваждение, и забыл о нем, поглощенный совместными делами со своей новой подружкой – лопатой.

Снег сошел, и я занялся углем. Целые тонны его, думаю, пришлось мне тогда перебросить. Физическая нагрузка была для меня очень полезна. Напрягая мускулы, я успокаивал свои издерганные нервы и поднимал себе настроение. Радовался, что добываю хлеб насущный благодаря окрепшим мышцам, если уж мозги не смогли меня прокормить.

И в результате именно мускулам и лопате обязан я счастьем всей своей жизни. В тот день, когда мне пришло письмо из издательства с известием, что рассказ мой принят, мне было особенно приятно перекидывать очередную кучу угля. Я ведь знал, что она последняя. Новый заказ открыл наконец передо мной дверь в литературу. Добрая кухарка послужила прообразом моей героини, о которой читатели жаждали узнавать еще и еще.

Перед моим мысленным взором маячили письменный стол, бумага и ручка, и как же радостно мне было, громко насвистывая, орудовать лопатой! Я вновь обрел веру в свой талант и надеялся, что призрак неудач и разочарований мне больше не страшен.

Поглощенный работой и раздумьями, я не заметил даму, которая наблюдала за мной из окна. Отворила она его, чтобы накормить голодных воробьев, но, услышав мой свист, помедлила. Дело в том, что насвистывал я мелодию, знакомую ей от одного молодого человека, который исчез внезапно из ее жизни, заставив гадать, жив ли он, а если да, то каково ему теперь приходится.

Впрочем, известно мне это стало лишь позже, а тогда я просто трудился, механически насвистывая и не понимая, что значит для нее мой свист. Когда же работа моя была закончена, я охладил разгоряченное лицо, подставив его ветру, и направился в дом за деньгами.

На кухне мне, к моему изумлению, объявили, что меня ждут в гостиной, потому что со мной желает поговорить мисс. Я вошел туда и… навстречу мне поднялась она, предмет моей беззаветной и безнадежной любви, та, ради которой я и вел в одиночестве целый год свою отчаянную битву.

Сперва я решил, что она не узнала меня, ведь я был в обтрепанной одежде и весь перемазан угольной пылью. Но нет, узнала. Сколько чувств отразилось разом на ее прекрасном лице! И в уплату за труд получил я не деньги, а ее руку.

– Ричард, – произнесла она голосом, от которого у меня подпрыгнуло сердце, – я так боялась, что ты окажешься одним из тех молодых людей, кто, разочаровавшись в надеждах и ожиданиях и потерпев неудачу, безоговорочно сдается. Но ты другой, и я горжусь, что ты не утратил стойкости. Ты честно трудишься в ожидании, когда к тебе наконец придет успех. Ну же, рассказывай! – потребовала она.

И я, сжав грязными пальцами ее руку, начал рассказывать и о провалах своих, и о надежде, которая вроде бы забрезжила передо мной. Речь моя была сбивчива. Бог знает, что я ей тогда наговорил, но она не отрывала от меня взгляда, полного любви, уважения и сочувствия. Как тут не воспарить над собой, забыв, словно в чудесном сне, что пока я всего только грузчик угля?!

То был последний раз, когда Кейти лицезрела меня в подобном виде. Отныне я являлся к ней идеально чистым. И скоро подхватил ее на руки и унес в нашу общую счастливую жизнь.

Дик снова умолк, прислушался к топоту детских ножек, и лицо его озарилось улыбкой.

– Папа! Папа! – раздались звонкие голоса. – Снег выпал! Можно нам почистить ступеньки?

– Можно. Только уж сделайте это на совесть. Вдруг вам когда-нибудь придется именно таким образом зарабатывать себе на завтрак, – ответил Дик трем красивым мальчикам, радовавшимся первому в этом году снегопаду.

– У них прямо-таки страсть к чистке снега. Похоже, они унаследовали ее от отца, – с хитрым блеском в глазах произнес Дик, а только что вошедшая Кейти, его жена, кивнула, мигом поняв, о чем мы беседовали в ее отсутствие.

Она взяла его за руку и, глядя вслед мальчикам, с нежностью проговорила:

– Надеюсь, они унаследовали от тебя не только почтение к честной лопате, но и тот дар, с которым ты подмечаешь и открываешь нам красоту самых что ни на есть обычных и скромных явлений этого мира.

– Здесь у меня свободной комнаты, к сожалению, нет, мэм. Но если вас не затруднит спускаться в коттедж внизу, а для еды подниматься сюда, то я с радостью поселю вас там, – предложила миссис Грант в ответ на просьбу мою о жилье.

– И где же этот коттедж? – принялась я тут же оглядываться. После долгого путешествия из раскаленного зноем Бостона в ветренный Йорк-Харбор меня бы устроило любое пристанище.

– Внизу. Два шага туда, два назад. Коттедж пока пуст, но готов уже полностью к приему гостей. Многие предпочитают селиться именно там – из-за тишины. Да вы сами увидите: на следующей неделе в нем не останется ни одной свободной комнаты.

Я глянула туда, куда указывал хозяйкин перст. От пансиона спускалась крутая тропа, щедро предоставлявшая путнику разнообразнейший ассортимент несчастных случаев, начиная от вывиха лодыжки и кончая переломом шеи. Вела она к небольшому белому дому. Крыльцо и окна его были красиво увиты плющом. Рядом виднелся садик с яркими цветами. И совсем близко катил к подножию скалы свои синие волны Атлантический океан.

Воплощенный в реальности образ коттеджа у моря!

– Если я могу занять комнату наверху с видом на океан, то мне подходит. И я не против остаться там в одиночестве. Доставьте туда, пожалуйста, мой чемодан. Должна же я переодеться к чаю, – ответила я хозяйке, мысленно поздравляя себя с удачей.

Знать бы заранее, что за ночь ужасов была уготована мне в этом живописном жилище!

Час спустя, подкрепив силы чаем и воодушевившись восхитительной свежестью воздуха, я возжаждала летних курортных развлечений и тут же получила на вечер два предложения. Сочтя их заманчивыми, я безрассудно откликнулась на оба. Первое исходило от подруги, пригласившей меня прогуляться вместе до вершины Сансет-Хилла. Второе – от компании, которая собиралась на пляже, чтобы прямо там приготовить и съесть моллюсков.

Подруга на полпути по холму остановилась возле одного из домов близ дороги, где жила ее прачка, и принялась с ней что-то весьма серьезно обсуждать, а я, решив не терять времени, дошла до вершины одна. Там меня радушно приветствовал старый джентльмен с подзорной трубой, по виду бывший моряк.

– Прекрасное место для наблюдения, – наилюбезнейшим тоном отметил он.

Я поинтересовалась в ответ, не связаны ли со старинными домами, которые открывались нашим глазам у подножия холма, какие-нибудь интересные истории или легенды.

– Да сколько угодно, – кивнул он. – И не только со старинными. Взять хоть вон тот коттедж. Ему не больше пятидесяти лет, а, по слухам, он так и кишит привидениями. И все потому, что в тамошней спальне покончил с собой некий субъект.

– Вы про коттедж в самом конце аллеи? – уточнила я.

– Именно. Миленький домик, только вот стоит слишком уж на отшибе. Да и сыровато там. Будто специально построен для поганок да привидений, – жизнерадостно проговорил почтенный моряк.

Это был мой коттедж, и сообщение о его сырости насторожило меня куда сильнее слухов о призраках. Сталкиваться с последними или тем более изгонять их мне ни разу не доводилось, а вот приступы ревматизма настигали меня часто, и я хорошо знала, как труден процесс их изгнания.

– Я сняла там комнату. Интересно бы узнать, в какой компании я окажусь.

– Ах, значит, комнату сняли! – воскликнул мой собеседник. – Ну, думаю, вас-то они не потревожат. Ведь даром встречи с призраками наделены далеко не все. Вот моя жена, к примеру, сразу чует их присутствие, а я по части этих тварей глух и слеп.

В глазах у него блеснули лукавые огоньки. Я с усмешкой осведомилась:

– И в этом коттедже жена ваша, значит, тоже призраков видела? А что, если и у меня такой дар вдруг прорежется? Может, расскажете, с чем я тогда столкнусь?

– Да она у меня их не то чтобы видит, а, скорее, стуки всякие ихние улавливает. А по части коттеджа вашего особенно не беспокойтесь. Единственный тамошний стоящий призрак – это тот самый Бэзи Такер, который покончил с собой в задней спальне. Вот как он умер, так и стали, мол, ночами по дому разноситься стоны… и еще вроде бы стук капель. Он, знаете ли, кровью тогда истек. Поначалу это скрывали, а нынче так и вовсе забыли. Разве что старики вроде меня еще кое-что помнят. Но Бэзи с дамами всегда почтительно обходился. Так что, думаю, не обидит он вас, мэм, – хохотнул мой собеседник.

– Если для меня он сделает исключение, я дам вам знать, – пообещала я, уже уходя, так как подруга громогласно предлагала мне присоединиться к вечеринке на пляже, где нас поджидала остальная компания.

Пикник прошел так замечательно, что карканье старого моряка совершенно улетучилось из моей памяти. Моллюсков я никогда раньше не пробовала и потому полностью отдалась новым ощущениям. Рассевшись на скалах, подобно пингвинам, мы, чей голод час от часу рос, затаив дыхание, с интересом наблюдали за магическими пассами наших поваров над ракушками, сковородами, раскаленными камнями и водорослями.

Когда все оказалось готово, потчевать меня моллюсками принялась моя юная подруга Марджи, причем подавала она мне их на раскрытых ракушках с таким очаровательным видом, что я, наверное, согласилась бы съесть даже освежеванного морского ежа.

– О, а вот еще один! Потрясающе вкусный. Хватай-ка его поскорее, пока не остыл, – то и дело приговаривала она.

И я, забыв об умеренности, наслаждалась этим поздним банкетом, совершенно не представляя, какую цену мне вот-вот придется за него заплатить.

Мы засиделись на пляже до ночи, а затем Марджи проводила меня к коттеджу и, перед тем как попрощаться, сказала, что Йорк – место тихое и настолько безопасное, что здесь даже не запирают на ночь двери домов. Короче говоря, я могу спать, ни о чем не тревожась.

Мне к ночи начали вспоминаться рассказы морского джентльмена, и, хотя я умолчала о них, болтая с Марджори, ибо стыдилась признаться, что несколько беспокоюсь по поводу задней спальни, дверь коттеджа за собой все-таки заперла.

Увидав в холле спички и лампу, я поторопилась зажечь ее, с редкостной для себя прытью взбежала на второй этаж, повернула в замке ключ и, гоня от себя мысли о каком-то там неведомом Бэзи Такере, улеглась спать.

Сморило меня, усталую за день, быстро, но жареная картошка и дюжина горячих моллюсков – не лучшее яство для безмятежного сна. Следствием моей гастрономической неосмотрительности стали кошмары. В хаосе сновидений привиделся мне гигантский моллюск, изготовившийся меня проглотить – дабы отомстить, насколько я понимала, за своих сородичей. Зубчатые створки его великанских размеров раковины разверзлись передо мной, и послышался голос:

– Потрясающе вкусная. Хватай-ка ее поскорее, пока не остыла.

Возмездие надвигалось. Я попробовала спастись нырком в океан и пробудилась, ударившись головой о стену. На какой-то момент мне почудилось, будто в Йорке началось землетрясение. Кружилась, однако, только моя ушибленная голова.

Чуть успокоившись, я попробовала снова уснуть, но последствия рокового пира настолько бодрили мой организм, что ни шелест плюща на окнах, ни ритмичный плеск волн о скалы меня не убаюкивали.

Зато во время очередной паузы между отливом одной волны и приливом другой до моих ушей долетел странный звук. Явно не с улицы, а из глубины дома. Через равные промежутки времени слышалось нечто вроде тихих жалобных стонов. Я села, пытаясь определить, откуда именно они доносятся, и тут же отчетливо уловила мерное «кап-кап-кап».

Звуки шли со стороны холла. В памяти моей мигом всплыли пренеприятнейшие подробности услышанного на Сансет-Хилле.

– Вздор, – попыталась я обуздать разыгравшееся воображение. – Видно, просто дождь начался, а крыша в коттедже худая.

Страх мой, однако, не проходил, и фантазия, подстегнутая несварением желудка, наполняла окружающее пространство жутчайшими фантомами.

Дождь здесь не шел уже несколько недель. Не было его и сейчас. Глянув сквозь занавески, я увидела идеально чистое небо. Звезды ярко сияли, а капель в доме, сопровождаемая горестными стонами, все продолжалась. И я, сотрясаясь всем телом от ужаса, вдруг поняла, что злополучная спальня находится рядом с моей комнатой.

– Да там, верно, кто-нибудь спит, – бодро произнесла я вслух в новой попытке себя успокоить, но мигом сообразила, что ключ от дома все время был у меня, а запасные ключи остались у миссис Грант.

– Ладно, пусть призрак позабавляется. Я и не подумаю его тревожить, если только он сам меня не потревожит, – мужественно сказала я.

Дело в том, что многие дамы восхитились моим отважным решением поселиться одной в доме и негоже мне теперь было оскандалиться, сбежав посреди ночи из-за какого-то наваждения.

Я вернулась в кровать. На какое-то время мне удалось отвлечься повторением таблицы умножения. Но внешний мир упорно вторгался в мир цифр. Поймав вдруг себя на том, что я как заведенная твержу: «Четырежды двенадцать – двадцать четыре», – я бросила занятия арифметикой.

Страх начал наползать снова. Мысли о мистере Б. Такере без спросу лезли в голову. Я попыталась придать им характер успокоительный, напоминая себе слова морского джентльмена о том, что бедолага «с дамами всегда почтительно обходился». Это даже до определенной степени меня развлекло, пока я не предположила, трясясь от ужаса: «А ведь ему может приспичить из чистой галантности войти ко мне, чтобы извиниться за беспокойство».

Часы пробили три. У меня вырвался стон, тоскою и громкостью сильно превосходящий едва слышные стоны призрака. Сколько же мне еще предстояло мучиться до исхода ночи? Хватит ли сил с честью выдержать такое тяжкое испытание?

Понятия не имея, во сколько здесь наступает рассвет, я корила себя за то, что не догадалась заранее запастись у старого моряка информацией о восходе солнца, приливах и тому подобном. Куда больше было бы пользы, чем выслушивать глупые сплетни о привидениях.

Ночь тянулась томительно, минута за минутой. Я уже начала подумывать о том, чтобы прекратить свои муки, подняв всех на ноги криками: «Пожар! Пожар!» – когда крадущиеся шаги за окном добавили мне остроты ощущений.

Я вздрогнула, но не испугалась. Новый незваный гость был определенно пришельцем из реального мира, а против таких у меня всегда наготове крепкие руки и римский кинжал, почти столь же большой, как разделочный нож.

«В эту-то игру, дружок, я играть умею. Ты меня уже напугал, теперь моя очередь».

Я даже испытала облегчение. У меня явился весьма основательный повод нарушить гнетущую тишину. Подняв штору, я высунулась в окно, взмахнула кинжалом и изготовилась угрожающе завизжать, но горло мое внезапно перехватило и из него вырвалось лишь хриплое завывание.

Эффект тем не менее получился славный. Негодяй, рухнув с дерева, на которое лез, шмякнулся оземь, будто его подстрелили, затем вскочил, кинул взгляд на меня, смутно белеющую в окне при свете звезд, и вихрем унесся прочь, словно его преследовал по пятам отряд гоблинов.

«Ну и что дальше? – задумалась я. – Комедией или трагедией завершится для меня эта насыщенная событиями ночь?»

Растревоженная, но доблестная, я ждала и прислушивалась. В доме все так же постанывало и капало, но уличную тишину после моей победы не нарушал ни один настораживающий звук. Наконец жизнерадостный «кукарек», как называла петуха Марджи, возвестил своим криком начало нового дня и исчезновение всех фантомов.

Красная полоса на востоке окончательно меня успокоила. Я укуталась в диванное покрывало и немедленно погрузилась в безмятежный глубокий сон.

Вырвал меня из него громкий звон колокольчика. В окно ярко светило солнце.

– Завтрак! Завтрак! Он уже почти готов, мисс Уи! – с прелестными интонациями выкрикивал девичий голосок, мигом убедивший меня в том, что место это – обитель не только призраков, но и вполне милых духов.

Я выглянула наружу. Марджи ожидала меня у входа. На фоне шпалеры, увитой плющом, она казалась мне схожей с ясной зарей. Я поспешила к ней… и вдруг в холле заметила два свидетельства того, что ужасы этой ночи – не плод моего воспаленного воображения.

Пол, прямо возле дверей задней спальни, тускло и влажно поблескивал, будто его только что вымыли. Охваченная любопытством, я глянула сквозь замочную скважину в комнату. Глаза мои не могли меня обмануть. На столе отчетливо поблескивала раскрытая опасная бритва.

Замочная скважина, конечно, не могла предоставить мне большое поле обзора, но оно оказалось достаточным, чтобы я опрометью кинулась по дорожке к пансиону.

Сердце мое было готово вырваться из груди. Все тут же бросились расспрашивать меня о причине растерянности и бледности. Разумеется, я жаждала поделиться столь жуткой тайной, но, скованная стыдом, ограничилась лишь угрюмой улыбкой и ответом:

– Это все из-за моллюсков.

Целый день я стойко удерживалась от страданий, но с приближением ночи все внутри у меня начало холодеть. Перспектива нового бдения в компании мистера Б. Такера представлялась мне невыносимой.

И когда в сумерках мы принялись рассказывать друг другу разнообразные пугающие истории, меня осенило: «Поведаю-ка я о своем собственном призраке. Кто-то из присутствующих наверняка впечатлится до нужной степени и пожелает этой же ночью самолично ощутить присутствие мистера Такера».

Едва утерпев до момента, когда с просьбой о какой-нибудь истории обратятся ко мне, я, уж поверьте, расстаралась и, умолкнув, принялась в наивной уверенности ждать, что пораженные слушатели вот-вот разразятся аплодисментами.

Они и впрямь оказались поражены, однако совсем не так, как мечталось мне. Миссис Грант рассмеялась. Следом за ней зашлись в хохоте двое мальчишек.

Ошарашенная столь странной реакцией, я потребовала объяснения, и миссис Грант охотно дала мне его. И тогда расхохоталась уже я. Всего одной сказанной ею фразы хватило, чтобы призрак мой был уничтожен. Дело в том, что, как выяснилось, мистер Такер обитал, умер и даже, по слухам, действительно до сих пор являлся кое-кому из живых не в моем коттедже, а в полуразрушенном доме на другом конце аллеи.

– Тогда откуда взялись эти жуткие звуки? – поинтересовалась я, хоть и с облегчением, но все же слегка раздосадованная тем, что романтика рассеялась, словно дым.

– Да это все мой братец Пат, – вновь рассмеялась владелица пансиона. – Я решила, что вам, верно, страшно будет остаться на ночь совсем одной, вот и предложила ему составить вам компанию и поспать в задней спальне. Только голова-то у меня дырявая – и вас я об этом предупредить забыла. А храпун он у нас знатный. Так что никто в доме, слава богу, не стонал. Ну а капель… Вы же сами просили морской воды принести. Кто ж знал, что ведро, в котором служанка ее вам доставила, худым окажется? Из дырочки-то и капало. А Пат, когда ранним утром поднялся, лужу, конечно, сразу вытер.

Вопрос о бритве на столе отпал сам собой, но про грабителя рассказать мне все же хотелось. Ведь при встрече с ним я и впрямь проявила мужество и потому, полагая, что мое поведение будет всеми оценено по достоинству, осведомилась как бы ненароком:

– Похоже, у мужчин в Йорке принято, словно у тетеревов, по ночам сидеть на деревьях?

Взрыв хохота, которым ответили мальчишки, лишил меня последнего шанса на славу. Джо, один из них, едва отсмеявшись, так возжелал успеха, что даже решился сознаться в собственном прегрешении.

– Джонни хотел с утра пораньше ободрать последние вишни с того дерева, а мне и самому этих вишен было охота. Ну, я поднялся еще до рассвета… мы с Джонни все равно в четыре договорились на рыбалку вместе идти… и полез туда…

– И как, добыл ты свои вишни? – перебила я, стремясь взять пусть маленький, но все же реванш.

– Не-ет, – поморщился Джо и потер ушибленное колено.

А Джонни, ликуя, добавил:

– Видали бы вы, до чего он перепугался! Несся оттуда как угорелый. Ему-то откуда было знать, что в доме кто-то есть? Вот и слетел с дерева кубарем. Решил, будто в окне привидение. Да еще ногу зашиб и даже на рыбалку не смог пойти. А вишни потом все мне достались.

Комментарии, как говорится, излишни. Мальчишки, бухнувшись на стог сена, принялись весело тузить друг друга. Ну а миссис Грант поспешила на кухню, и раздавшийся вскоре оттуда смех дал мне понять, что мою ночную историю и там с удовольствием слушают.

Китти была сиротой из работного дома. Изо дня в день ее загружали самыми разнообразными поручениями. То за детьми присмотреть, то сбегать куда-нибудь. Вот и сновала она неустанно взад-вперед. Этакая маленькая девочка на побегушках. Жизнерадостная, стремившаяся по мере сил оставаться хорошей и стойко верившая, что в жизни ее непременно случится какая-то удача.

Она часто слышала о сельскохозяйственных выставках, но, несмотря на то что устраивались они в их городе ежегодно, ей ни разу не удавалось туда попасть.

Интерес у нее, однако, к этому событию не угасал, и тем октябрем, о котором ведется речь, она незадолго до очередной выставки спросила у своего товарища по работному дому, Сэма:

– Ты вроде бы говорил, будто туда может бесплатно пройти любой, у кого есть что выставить?

– Да, если это что-то стоящее. Ну там хорошие фрукты или такая корова, за которую на выставке дают премию, – ответил Сэм, не отрываясь от колки дров.

– А что такое премия? – заинтересовалась Китти, отвлекшись от сбора щепок.

– Деньги. Кому много, а кому только доллар или еще того меньше, – пояснил Сэм.

– Очень бы мне хотелось там с чем-нибудь выставиться, но у меня нет ничего, кроме кисы, – погладила девочка белого пухленького котенка, который прыгал у ее ног.

– Так и пойди с ней. Она красивая, вдруг тебе за нее приз дадут, – ответил мальчик, симпатизировавший и Китти, и ее кошечке.

– Разве с кошками туда тоже можно? – всерьез озадачилась девочка.

– Ну, если уж кошка не скот, то я даже не знаю, что сказать, – усмехнулся Сэм.

– Тогда возьму ее, – приняла решение Китти. – Деньги не получу, так хоть выставку увижу. Только веди себя там хорошо, – нагнулась она к котенку. – Вдруг кисам тоже премия полагается? Тогда смогу на нее потом купить себе книжку сказок.

И Китти, представив такую возможность, запрыгала от радости.

Котенок тоже развеселился. Он перекувырнулся, спугнул цыпленка, вскарабкался по спине хозяйки ей на плечо и посмотрел на нее оттуда, словно бы спрашивая, не за такие ли именно трюки дают на этой выставке премию?

– Ты же все равно повезешь туда курочек мистера Грина, так можно и мне с тобой? Я не помешаю, правда не помешаю! Уж больно я выставку хочу увидеть! – проговорила Китти после недолгой паузы, когда хорошенько обдумала план действий.

Сэм и без всяких просьб собирался взять ее с собой, тем более что идея подруги показать на выставке котенка его здорово позабавила. Взглянув на Китти, он, как человек бывалый, принялся в шутку наставлять ее:

– Ладно, уговорила. Попытаюсь тебя как-то устроить. А котенка ты лучше посади в клетку, что после дрозда осталась. Иначе еще напугается и сбежит ненароком. Да и вообще с клеткой будет посолиднее. Вроде как настоящий экспонат… среди куриц. Люди начнут их сравнивать и обязательно восхитятся твоей кисой. Уж поверь!

Наивную Китти его совет привел в полный восторг. Сэм, конечно, по обыкновению подтрунивал над ней (как это делали иногда и другие ребята из работного дома), но она, совершенно этого не заметив, принялась деятельно готовиться к выставке, надеясь на успех.

Вычистив до сияния старую клетку, она тщательно украсила ее зелеными ветками, а потом выстлала пол ярко-красными листьями. Лучше и не придумаешь. Красный цвет выгодно оттенял снежную белизну котенка. И когда его, идеально расчесанного, с синим бантом на шее, удалось в день открытия выставки заманить внутрь клетки, то вышло очень симпатично.

Вряд ли нашлась бы девочка счастливее Китти, когда тем утром, надев желто-голубое клетчатое платье и старую шляпку с выцветшими лентами, она отправилась в путь.

Сэм усадил ее позади себя, а кису поместил среди клеток с курами, которые шумно возились, кудахтали и потому очень беспокоили свою пушистую спутницу.

На выставке Китти немедленно окунулась в стихию праздника, радуясь не только красивым и старательно ухоженным животным, но и весело суетившимся возле них людям. Сэм, пока девочка, широко распахнув глаза, озиралась вокруг, размещал своих кур, а затем повел ее в большой павильон, полный цветов, фруктов и всякого прочего, который показался ей чуть ли не ожившей сказкой.

В тот момент, когда она увлеченно разглядывала картину из валяной шерсти, у леди поблизости, раскладывавшей на прилавке фрукты, опрокинулась корзинка. Прекрасные персики рассыпались по полу, закатываясь под столы и стулья.

– Сейчас я их подберу вам, мэм! – крикнула Китти, всегда готовая поспешить на помощь, и, опустившись на четвереньки, мигом выловила беглецов.

– Кто ты, милое дитя? – обратилась к ней благодарная леди, отряхивая от пыли ярко-желтый персик.

– Меня зовут Китти. Я из работного дома и на выставке первый раз, так как раньше мне нечего было на ней показать, – с достоинством ответила девочка, убежденная, что, прибыв сюда вместе с котенком, может считаться полноправным членом сельскохозяйственного сообщества.

– И что же ты привезла? Случайно не лоскутное одеяло? – поинтересовалась дама.

– О нет, мэм. Красивую молодую кошечку. Она вон там, рядом с курами. Шерсть белая, глаза голубые. И синий бантик на шее, – выпалила стремительно Китти.

– Я хочу ее увидеть, – высунула вдруг голову из-под стола, где застенчиво пряталась от незнакомки, дочка леди.

– Ну так пойди посмотри, – кивнула ей мать.

Обе девочки, взявшись за руки, убежали, а Сэм, потерявший было свою подружку, наоборот, подошел к леди. Та, заинтересовавшись Китти, принялась его про нее расспрашивать.

– Я да котенок – единственные ее друзья. Вот я бедняжке и захотел доставить сегодня чуток удовольствия. Надеюсь, четвертака, который заплатил мне мистер Грин за то, что я привез его кур, хватит ей здесь и на обед, и на книжку или вещицу какую памятную с выставки. А если повезет, так я, может, и на месте еще кой-чего для нее подзаработаю. Котенка-то она навряд ли продаст. Я же ей просто так, шутки ради, на выставку его привезти посоветовал.

Сэм засмеялся и потер руки, предвкушая, как обрадует Китти какой-нибудь его сюрприз. Леди доброта мальчика пришлась по душе, и она захотела доставить ему удовольствие, догадываясь уже, как именно можно это сделать.

Котенок ее дочке очень понравился, она попросила маму его купить, и, согласившись, богатая щедрая дама вложила Сэму в ладонь целых пять долларов. Такая сумма была для Китти огромнейшим состоянием. Дочь дамы немедленно стала новой хозяйкой кисы. А Сэму покупательница велела потратить деньги на новую одежду и прочие вещи, необходимые девочке-сироте, о которой, кроме него, некому позаботиться.

Обед Китти достался по-настоящему праздничный. Потом Сэм еще и купил ей у разносчика вожделенную книжку «Дети в лесу». А самое главное, обрела она верных друзей, которые с той поры не оставляли ее своим вниманием.

Мисс Киса, прибыв на новое место, была торжественно водворена вместе с красивой клеткой на стол среди цветов, и многочисленные родственники доброй леди от души посмеялись над рассказом о вкладе Китти в сельскохозяйственные достижения.

В работном доме не посмеялись, а оказались безмерно удивлены и обрадованы. Удачи редко кому-то из здешних ребят выпадали, да еще столь неожиданным образом. И участие Китти в выставке долгое время еще обсуждалось.

Мисс Эллен делала новую подушечку для булавок, и она получалась красивой. Вкус у мисс Эллен был замечательный, мастерства тоже хватало. За что она ни бралась, все ей прекрасно удавалось. И вышитые накидки для стульев, и вывязанные крючком салфетки, и множество прочих премилых мелочей, которые все прибавлялись и прибавлялись в ее комнате. Мисс Эллен часто мечтала, чтобы кто-нибудь изобрел еще хоть один новый вид рукоделия, ибо все существующие она уже освоила. Причем речь шла не только о шитье, но и о резьбе по дереву, раскраске фарфора, аппликациях в виде бабочек и маргариток на махровых полотенцах и отделке одеял павлиньими перьями. Все это некогда очень ее увлекало, однако со временем, поняв, что более всего она сильна именно в шитье, Эллен решила сосредоточиться именно на нем.

Старая подушечка соседствовала на столе с новой, почти уже доделанной. Ее оставалось только украсить кружевами и лентами. Блестящие булавки лежали рядышком, готовые воткнуться в холмик из красного атласа. А вот старая синяя подушечка щетинилась булавками, которые, судя по их виду, были на службе уже очень долго.

Мисс Эллен вставила дюжину этих заслуженных тружениц в новую подушечку.

– Куда отправляются, отслужив свое, иголки, мне ясно, но хотелось бы также узнать и об участи булавок, – задумчиво проговорила она, пришпиливая их одну за другой к фланелевым листикам.

– Что ж, я могу тебе рассказать, – отозвалась вдруг резким высоким голоском длинная латунная булавка, пытаясь вытянуться во весь рост над вышитым синим подсолнухом (совсем как человек, который намерен сообщить нечто важное).

Мисс Эллен кинула на нее недоуменный взгляд. Она часто пользовалась этой большой булавкой, но никак не ожидала, что у нее прорежется голос. Мало того: приглядевшись повнимательней, мисс Эллен вдруг обнаружила, что латунная булавочная головка представляет собою на самом деле крошечную голову! Серебристые волосы, два весело посверкивающих глаза, крошечный рот… Из него-то и донеслись до мисс Эллен так поразившие ее слова, сказанные тихим, тоненьким и будто бы вонзающимся в уши голоском.

– Ну и ну! – вырвалось у мастерицы, но затем она подчеркнуто вежливо поторопилась добавить: – Раз вам действительно это известно, я с радостью и благодарностью узнаю тайну, которая очень давно меня занимает.

Старая булавка приняла еще более горделивую позу, глаза у нее заблестели пуще прежнего, и она заговорила с поспешностью, свидетельствующей о том, что это создание обожало вести продолжительные беседы, но было долгое время лишено такой возможности:

– Видишь ли, дорогая, мужчинам принадлежит много великих открытий, но им так и не удалось выяснить, почему мы, булавки, принадлежим исключительно женщинам. Только женскому уху доступно нас слышать, и лишь женский разум способен осознать, сколь многими радостями, горестями, триумфами и неудачами полна наша жизнь. Поверь, в этом мы ничем не отличаемся от вас, людей, да и, откровенно говоря, мы с вами вообще очень схожи.

Эллен, забыв о своей подушечке, не сводила глаз с удивительной собеседницы. Остальные булавки тоже пристально уставились колючими глазками на свою товарку, осуждая ее, похоже, за излишнюю откровенность.

– Друзья называют меня Бабулей, – преспокойно продолжала та. – Лет мне действительно много, и моя жизнь изобиловала ярчайшими событиями и переживаниями. Большинства моих ровесниц нет уже на свете, а вот я, несмотря на солидный возраст, по-прежнему здорова, крепка, полна энергии и готова служить еще долго. Пускай на вид я и не отличаюсь от многих других, разве что чуток толстовата, но зато во мне таятся замечательные и даже великие таланты. Да-да, именно так. Великие и оцененные многими по достоинству, сколько бы ни кидала на меня пренебрежительных взглядов эта грубая ржавая штопальная игла. Я знаю, о чем говорю. Мы от рождения наделены разным телосложением, получаем разные статусы и относимся к разным классам. Работа каждой из нас ограничена какой-то одной сферой. Бесплодны и глупы были бы мои попытки исполнить задачи изящных ажурных булавок, созданных для скрепления воротников. Таланты мои иные. Конституция у меня крепкая. Дух предприимчив. Такой уж я была создана, и моя участь совершенно меня устраивает. С тех пор как я покинула фабрику, довелось мне испытать множество удовольствий и пережить множество приключений, иные из которых были весьма опасными.

Хорошо помню, как жадно оглядывалась я по сторонам, когда лист бумаги, на котором жила я вместе с несколькими сотнями родственников, выложили в витрине магазина ради демонстрации блеска наших рядов и привлечения покупательниц. Некоторое время прошло для меня в томительном ожидании, а потом наконец элегантная молодая дама приобрела нас вместе с еще кое-какими модными вещицами. Это был тревожный момент. Дама, неся нас в маленькой сумочке, напевала и разговаривала сама с собой. Ее поведение казалось странноватым, и меня одолевали беспокойные размышления. В хорошие ли руки я попала? Какое будущее мне уготовано?

В упаковке нас было столько, что я едва ли могла рассчитывать на быстрый выход. Ряд-то у меня был третий, а леди, как правило, вынимают нас по порядку. Но Кора, особа небрежная и торопливая, действовала наобум, и я весьма быстро обнаружила себя воткнутой в большую потрепанную подушечку, где со мной хаотично соседствовали все виды булавок, какие только можно вообразить. Столь пестрого и легкомысленного общества мне за множество моих долгих лет никогда более не встречалось. О дорогая, до чего же поражали меня, особу тогда еще совершенно наивную и неискушенную, манеры и речи моих соседок! Я попала в пеструю и весьма неоднородную компанию. Со всех сторон обступали меня жемчужные, коралловые, бриллиантовые, гагатовые, золотые и серебряные головки, которые мешались с вульгарными медными и черными, претендующими на изящество, но никуда, по сути, не годными и ломающимися от малейшей нагрузки. Зато до чего же достойно среди этой разношерстной шумной толпы держались мои родственницы, выделявшиеся опрятностью и респектабельностью!

Тебе следует знать, мисс Эллен, что первая моя хозяйка (существо на удивление доброе, беззаботное и притом хорошенькое) была актрисой, и потому вступление мое в жизнь оказалось эффектным и сопровождалось радовавшим меня блеском. Я, на свою удачу, попала в ряды тех избранниц Коры, которые закалывали складки бархатного ее шлейфа и мантии в сказочном спектакле, где она играла роль королевы.

О, это было великолепно! Уютно укрывшись в складках мантии, я видела все, что происходило на сцене, и порою ощущала вдохновенный трепет, рожденный осознанием того, что и мне поручена пусть маленькая, но очень важная роль, от безукоризненного исполнения которой тоже зависит успех пьесы. Подумать только: целых полтора месяца я стоически не покидала своего места!

Среди среброкрылых эльфов в блестящих одеждах, порхавших по подмосткам, была одна очаровательная девочка, к которой я особенно привязалась. Она исполняла роль Доброго Гения королевы и всегда находилась при моей Коре, то свисая с дерева, то выскакивая откуда-нибудь из бутафорской травы. Как же чудесно пел и танцевал этот эльф! А когда злоключения королевы подходили к концу, он уносился на золотом облаке, улыбаясь сквозь алое сияние и оставляя за собой след из роз.

После представления эта девочка вместе с усталой костюмершей брела домой – в стареньком платье, тонкой шали и поношенной шляпке. Я часто задумывалась о том, как сложится дальнейшая судьба маленькой Виолы, настоящее имя которой, если память меня не подводит, было Салли.

И вот в один ужасный вечер мне довелось совершить ради нее поступок поистине героический. До сих пор я трепещу, вспоминая об этом…

Булавка, вздрогнув, умолкла.

– Продолжайте, пожалуйста. Мне так интересно вас слушать! – взмолилась Эллен, опуская себе на колени игольницу в виде книжечки из фланелевых листиков и подаваясь поближе к своей собеседнице, чтобы не упустить ни единого ее слова.

– Тем вечером в театре вспыхнул пожар, – трагически произнесла булавка. – Причина его мне осталась неизвестна. Сначала раздался сильный шум, затем заплясали языки пламени… полилась вода. Люди бегали в такой панике, что на какое-то время мой маленький разум почти полностью помутился. Но тут я увидела Кору. Она высунулась из окна, пытаясь опустить как можно ниже нечто, обернутое бархатной мантией, которая, благодаря моей помощи, крепко держалась на ее левом плече. Была там, правда, еще и украшенная стразами пряжка, да что в ней толку? Знай себе бессмысленно сверкала, пока мне доставалась вся работа. Ну да ладно, не про нее сейчас речь. Так вот, в складках алой ткани, как раз рядом со мной, виднелась маленькая золотоволосая головка. Я мигом узнала свою любимую девочку – побледневшую, с закрытыми глазами, с поджатыми от боли губами. Ноздри мои учуяли запах горящей одежды, и меня бросило в дрожь. Ребенок цеплялся рукой за Корину шею, и руку эту жестокий огонь покрыл волдырями. Он наверняка погубил бы мою любимицу, не спаси ее Кора с риском для собственной жизни.

Хозяйка моя могла давно бы уже спокойно выбраться на улицу, но, услышав зов Салли о помощи, она шагнула за дымную завесу. Охваченная любовью к Коре и гордясь ею, я плотнее прежнего прильнула к ее белому плечу. Как же стыдно мне тогда стало! Я ведь до этого полагала, будто она в веселом своем безрассудстве не способна заботиться ни о чем, кроме собственных удовольствий.

И вот теперь она, рискуя выпасть из окна, громко просила поскорее подтащить лестницу. Наклонясь с нею вместе, я увидела внизу толпу. Пламя шипело. Черный дым заволакивал округу. Страшный и вместе с тем волнующий момент. Галантные мужчины уже волокли лестницу. Один из них начал подниматься по ней.

– Повисайте на подоконнике! Я вас подхвачу! – донесся до нас его ободряющий крик.

– Нет, сперва спасите ребенка! – указала Кора на светлую головку бедняжки.

– Тогда бросайте его поскорее, а я поймаю. Здесь стало жарковато, – смеясь, протянул руки мужчина. И действительно, языки пламени уже подбирались к лестнице.

Кора мигом сорвала с себя мантию, потуже обернула ею ребенка и обвязала его поясом. Но шелковый узел вышел скользким, и тогда Кора схватила первую попавшуюся булавку. Ею оказалась как раз я. И мне немедленно стало ясно: теперь жизнь девочки целиком и полностью зависит от моих усилий.

Поймав драгоценный сверток, мужчина вскинул его на плечо и со стремительной скоростью начал спускаться. Под весом девочки пояс грозил вот-вот развязаться. Я чувствовала, что гнусь. Еще немного – и мантия развернется, низвергнув девочку на камни мостовой. Я стиснула зубы и на пределе сил извернулась так, чтобы еще глубже вонзить острие свое в ткань, а затем крикнула человеку:

– Держите крепче! Я очень стараюсь, но и у самой надежной булавки возможности небеспредельны!

Разумеется, он меня не услышал, но силы я потратила не зря. Благополучно спустившись, мы с девочкой были отправлены следом за прочими пострадавшими в больницу.

Добрая медсестра воткнула меня в свою шаль, и я смогла увидеть, как развернули промокшую мантию, как уложили малышку Салли на кровать и как, сперва ловко обработав ожоги перепуганной бедняжки, ее успокоили нежными уговорами и поцелуями.

До чего же обрадовалась я тому, что жизнь девочки теперь вне опасности, как и жизнь Коры! Да, она тоже была здесь. Морщившаяся от боли, но с нетерпением ожидающая момента, когда проснется крепко уснувшая переволновавшаяся Салли.

Потом медсестра Бенсон понесла девочку навестить мою хозяйку. Я отправилась вместе с ними. Увы, бедную Кору невозможно было узнать. Лицо и руки ее покрывали страшные раны. Пожар поставил точку в ее театральной карьере. Никогда больше не вышла она на сцену, а уж играть королеву не могла и подавно.

Для всех нас наступили тяжелые дни. Я разделяла бремя забот с остальными, несмотря на ощутимую боль в спине, травмированной во время спасения девочки. К счастью, медсестре Бенсон удалось все же меня выпрямить. Мне стало гораздо легче, и мы с ней вместе дружно взялись за работу. Ах, сколько примеров терпения и мужества, сколько отчаявшихся страдальцев пришлось повидать мне в этом доме! Под серой шалью, которую я скрепляла, билось добрейшее сердце, и мы с моей медсестрой ободряли, утешали, умаляли мучения, помогали бороться тем, кому суждено было выжить, и старались по мере сил скрасить последние мгновения умирающим.

Я видела там, как люди смиряются. Вот и бедной нашей Коре тоже пришлось научиться смирению. Лишившись здоровья и красоты, она, такая молодая, вынуждена была отказаться и от любимой профессии, и от многого другого, что прежде составляло смысл ее жизни. Однако она вовсе не считала свою жертву напрасной. Салли, выжившая только благодаря подвигу Коры, стала теперь для нее надежной опорой и утешительницей. В течение долгих недель, проведенных Корой, полуослепшей и жестоко страдающей, на больничной койке, девочка почти не отходила от своей спасительницы и всячески ее ободряла. Ну а потом Салли и Кора и вовсе сделались неразлучны.

Мать ребенка погибла в пожаре. Кора удочерила девочку, и пережитая трагедия соединила их крепче любых кровных уз.

Больницу они покинули вместе. Одна – совершенно выздоровевшая и полная сил. Другая – изуродованная ожогами, но зато обретшая истинную душевную красоту и преданную дочь.

Булавка умолкла, переводя дыхание. Мисс Эллен стряхнула блестящую каплю с кружева у себя на коленях.

– И что же потом? Долго вы еще оставались в больнице? – поинтересовалась она.

– Целый год, – отвечала булавка. – Однажды медсестра воспользовалась мною, чтобы приколоть в изножье кровати тяжело больного мужчины яркую картинку. Несчастному она приносила столь сильное утешение, что мисс Бенсон не стала ее снимать до самой его кончины. Изображен на ней был Человек, который протягивал руки свои всем страждущим и угнетенным, а они стекались к Нему со всех сторон, дабы обрести покой и спасение. Прекрасная сцена! В заблудшую душу умирающего, который вел неправедную жизнь, а теперь мучительно с ней расставался, Божественный лик вселял надежду.

Глубокими ночами, когда ничей глаз, кроме моего, не мог этого видеть, он, рыдая, молил Спасителя о прощении. И полагаю, оно было ему дано. Об этом свидетельствовала улыбка на мертвом его лице, которое прежде всегда искажала гримаса страдания.

Когда картинку сняли, одна из работавших в больнице женщин заколола мной что-то обернутое красной фланелью, и моей обителью стал на несколько месяцев темный сундук, где я получила возможность размышлять о своем жизненном пути.

Но в конце концов меня внезапно извлекли на свет, и славная, средних лет леди, сделав из этой красной фланели шарик, с виду напоминающий помидор, воткнула меня в него вместе с еще несколькими крупноголовыми моими родственницами и парой больших иголок.

– У моего мальчика не слишком ловкие пальцы, и пользоваться ему лучше чем-то покрупнее, – сказала она, а затем поднесла шарик обеими руками к губам, поцеловала и опустила его в солдатский мешок.

«Ну, кажется, меня ждут теперь веселенькие времена», – подумалось мне, и я принялась с любопытством оглядываться. Приключения мне всегда нравились.

О том, что пережили мы с этим молодым человеком, можно рассказывать сутками. Он воевал с львиной отвагой, пренебрегая любыми опасностями. Мы наступали и отступали. Становились лагерем. Выдерживали изматывающие длительные марши. Познавали горести поражений и радости побед и ни разу не обратились в бегство.

Конец нашей славной боевой дружбе положила коварная пуля. Мужчины редко пользуются булавками и иголками. Дик мой не был исключением, но с фланелевым шариком, подаренным мамой, однако же не расставался, нося его постоянно в нагрудном кармане как охранительный амулет.

Именно во фланелевый шарик пуля-то и угодила. И фланель, а также старый бумажник спасли Дику жизнь, остановив кусочек металла, нацеленный в его храброе сердце.

Последний раз я видела Дика, когда вывалилась из его ладони, которой он искал рану. Найдя вместо нее разорванную матерчатую подушечку, он, изумленно на нее глядя, воскликнул с улыбкой:

– Благодарение Богу, моя милая мама не потеряла своего мальчика!

Потом он ушел, а я осталась поблескивать на траве, и вскоре, так как булавки в этих местах были редкостью, меня радостно подобрал цветной парнишка. Я стала подарком для его Мамми, которая скрепляла мною свой тюрбан.

Здесь все оказалось для меня в новинку. В ветхой хижине обитало около дюжины детей с матерями, намеревавшихся отправиться на север. Мужчин с ними не было. Они либо воевали, либо работали на армию. Командовала всеми Мамми. Под ее-то предводительством этот отряд и пустился однажды в путь, следуя за ее ярким тюрбаном, словно за знаменем. Храбрая женщина вела людей к свободе, которой решительно вознамерилась добиться для своих детей.

Ни одно из моих многочисленных путешествий не было таким странным, опасным, изнурительным и полным лишений, как это. И все-таки я им наслаждалась. Каждое утро Мамми повязывала свой красно-желтый платок, и я, восседая гордо на седой ее голове, пускалась вместе с ней в поход к земле свободы.

А когда мы добрались туда, Мамми тут же нанялась в прачки, чтобы заработать всем на пропитание. Испытания породнили нас. Я полагала оставаться у нее и дальше, но мною закололи очередной сверток с выстиранным бельем.

«Ну и что же ожидает меня теперь?» – привычно уже задумалась я, когда юный Томас Джеферсон (или Джеф, как все его звали), насвистывая, понес сверток по улицам.

Пересекая сквер, он заметил красивую бабочку, видимо прилетевшую откуда-то из-за города. Джеф немедленно поймал ее, желая порадовать вечером малышку Дину, и ловко пришпилил мною добычу к своей шляпе. Бедняжка, поизвивавшись, вскоре навечно замерла, но красота ее крыльев привлекла взор белой девушки, которая проходила мимо с рулоном бумаги под мышкой.

– Ты не продашь мне ее? – осведомилась она, указав на бабочку.

Джеф, удивленный, что кто-то готов платить за такое деньги, без малейшего колебания согласился. Я тоже была порядком заинтригована, но лишь до тех пор, пока мы не оказались у девушки в комнате. Там мне все сделалось ясно. Девушка, приколов мной бабочку к листу голубой бумаги, мигом нарисовала ее, и результат меня поразил. Изображенные умелой рукой золотистые крылышки будто трепетали!

Обстановка комнаты свидетельствовала, что девушка эта очень бедна, однако множество ее работ, которые там находились, были прекрасны. Именно глядя на них, ощутила впервые я вкус к искусству. Пейзажи и натюрморты на стенах, тарелки, расписанные цветами, на столе насекомые, мастерски нарисованные на цветном ватмане, видимо, чтобы потом они стали рисунками на ткани… Все увиденное восторгало мой взор.

Но более всего восхищалась я самой девушкой. Независимой и самостоятельной. Одна в огромном городе, она обрекла себя на тихую жизнь затворницы во имя мечты стать художницей. В ней ощущался талант такой силы, что я диву давалась, отчего это до сих пор никто еще не помог ей сделать первый шаг на пути к славе? Но она стойко ждала, веря в себя, и ее чудесные творения словно бы озаряли эту утлую комнатушку.

Удача еще, что одна богатая дама, которая тратила много денег, занимая свой праздный досуг разнообразным рукоделием, покупала ее рисунки цветов и насекомых, чтобы потом вышить их на бархате. Я оставалась у девушки, придерживая бабочку до тех пор, пока она не рассыпалась, а потому знаю: несколько ее новых изображений было сделано как раз для той богатой заказчицы.

Мы с девушкой приходили в ее дом. В гостиной там стоял каминный экран, наподобие твоего, мисс Эллен, с вышитыми по рисункам моей художницы анютиными глазками. И вот однажды я вместе с проданными работами осталась у этой дамы. Она, несмотря на мой потрепанный и даже побитый вид, отчего-то меня не выбросила. Ей понравилась моя помощь в работе с холстом, и мы провели с ней вместе всю зиму. Добрая была леди. Но как же мне хотелось уговорить ее наполнить свою жизнь чем-то более важным, чем бесконечное рукоделие! Ведя благополучное существование, она совершенно не думала о том, скольким нуждающимся могла бы помочь, если бы решила поделиться хоть малой толикой своего богатства или подарить свою нерастраченную энергию миру, где этого ждет множество страждущих, которые были бы ей очень благодарны. Наделенная чутким сердцем, женщина эта, уверена, и сама бы обрела подлинное счастье, посвятив себя такой благородной деятельности. Надеюсь, она еще прозреет. Иначе на исходе дней ей придется горевать о напрасно растраченной жизни.

Булавка пронзила мисс Эллен взглядом, и та, вдруг зардевшись, принялась стремительно шить. Потому что и в вышитых на своем каминном экране анютиных глазках, и в словах о праздной богатой леди она узнала саму себя.

– Это все, конечно, очень интересно. – Мисс Эллен, не желая, чтобы ее поучала булавка, поторопилась перевести разговор на другое: – Но вы, Бабуля, так и не рассказали мне, что происходит с булавками после того, как они отслужили свое.

– Разное происходит, как и с людьми, – медленно проговорила та. – Это зависит от жизненного пути, который мы для себя избрали. По нему и итог подводится, когда мы окончательно изнашиваемся. Лучшие из нас, попав под землю, превращаются в серебро, чтобы возродиться потом к новой жизни прелестной и благородной вещицей. Те, что похуже, обычно или заваливаются в щели между досками пола, где ржавчина разъедает их до состояния праха, или выметаются щеткой вон из комнаты вместе с прочим мусором. Ленивые ускользают с глаз, избегая службы, хотя иногда человеку удается заметить их и подобрать, предоставляя еще один шанс на спасение. Злые колются, гнутся и теряют головы, едва приступив к работе. Бестактные навязывают свое общество, когда оно никому не нужно. А иных, наоборот, нипочем не сыскать, даже если они крайне необходимы. Каждой из нас предоставлен выбор – изнашиваться в честной работе или ржаветь. Я избрала себе первый путь, и моя исполненная созидательного труда жизнь все еще продолжается. Да, теперь я не так пряма, как в юности, но я до сих пор блещу, острие мое не притупилось, а голова крепко сидит на шее. Годы мне пока не во вред. С возрастом я стала мудрей и добрее и смогла относиться к своему предназначению куда ответственнее, чем тогда, когда появилась новенькой на витрине. Долг мой мне ясен, и я рада его исполнять, куда бы ни попала и где бы ни находилась.

Эллен как раз хотела выразить достойной старой булавке свое почтение, когда из старой подушечки раздался стон, а затем тихий скрипучий голос произнес:

– Увы, увы. Я пошла по пагубному пути ржавления. И вот я здесь, жалкая и никчемная, которая никому не нужна и ни на что не годна. Поднимите кружевную оборку, и вы сами увидите, насколько печальный контраст представляю я с верной, честной и счастливой Бабулей, которая сейчас подробно поведала нам о своей яркой жизни.

– Вот уж поистине день булавочных откровений! – воскликнула Эллен, отгибая кружевную оборку на старой подушечке, чтобы увидеть, кого еще из ее обитательниц потянуло на откровенность.

Там пряталась булавка до того заржавевшая, что вытянуть ее удалось только с третьего рывка. Из ткани она выскочила со скрежетом.

– Еще не все потеряно, – поглядев на нее, ободряюще проговорила Бабуля. – Попробуй «Доктора Эмери». Он может вылечить большинство видов ржавчины. Пока ты жива, у тебя, соседушка, есть еще шанс исправиться.

– Слишком поздно, – простонала та. – Ржа безделья разъела мое тело, пока я нежилась в уютной постели. Шанс навсегда упущен, и прежние блеск, сила и острота утрачены. Боясь работы и треволнений, я спряталась. Годы шли, а я, пребывая в праздности, тускнела, тупела и в конце концов растеряла последние крохи воли. И вот перед вами жалкая, ни на что не годная рухлядь. Выбросите же меня. Пускай иголки, вдев в себя черные нитки, оплачут мою бесцельно потраченную жизнь.

– О нет, я не стану тебя выбрасывать, – возразила ей Эллен. – Ты вовсе не бесполезна. Будешь сидеть в моей новой подушечке как назидание мне и новым булавкам, чтобы, на тебя глядя, мы вовремя избирали правильный путь и не отмахивались, подобно многим, от своего долга. Спасибо тебе, Бабуля, за мудрое наставление. И я начну вот прямо сейчас с того, что отправлюсь к бедной художнице и постараюсь помочь ей, чем только удастся. Отдыхай, старая добрая душа. Набирайся сил да служи примером своим товаркам!

С этими словами мисс Эллен поместила обе булавки в центр новой атласной подушечки, навтыкала по краям булавки величиною и толщиной поменьше, а затем поспешно укуталась в шаль, торопясь проведать художницу.

– Но я не устала и жажду трудиться, – раздался с атласной подушечки голосок Бабули. – Пожалуйста, дорогая хозяйка, захвати меня с собой. Позволь помочь тебе в добром деле.

И булавка взвилась вверх так стремительно, что ее выбросило на крышку бюро. Мисс Эллен, увидев это, отложила красивую брошь, которой собиралась скрепить шаль, и воспользовалась услугами Бабули. Так что к художнице они поспешили вместе, оставив ржавую булавку оплакивать жалкую свою участь, а блестящую булавочную молодежь и булавок среднего возраста – предаваться сосредоточенным размышлениям о труде и долге. Ведь новая вечная жизнь в благородном металле уготована только тем, кто добросовестен и не боится работы.

Шестьдесят лет назад жил среди холмов Нью-Гемпшира фермер Бассетт. Денег у него было немного, зато дом полнился счастьем и любовью. Подрастали крепкие дочери и сыновья. Многочисленные акры леса, кукурузных полей и пастбищ обеспечивали всех домочадцев едой, одеждой и теплом. А чуткость друг к дружке, терпение, мужество и трудолюбие являлись залогом благополучия.

Наступил очередной ноябрь, и был собран очередной урожай. Амбары и прочие закрома, вплоть до маслобойни, заполнились его плодами, этим щедрым вознаграждением за тяжкий летний труд. Просторная кухня представляла собою славное зрелище. На стенах ее красовались гирлянды сушеных грибов, яблок и кукурузы. С балок под потолком свисали тыквы-горлянки, сочные окорока и связки вяленой оленины. Дремучие тамошние леса изобиловали тогда оленями, и охота на них считалась одним из обычных фермерских промыслов. В большом очаге радостно ревел яркий огонь. Над ним испускали пар подвешенные при помощи подъемных блоков чайники. Медные сковородки скворчали на красных углях, источая аппетитные запахи. Словом, куда ни кинь взгляд, все свидетельствовало о том, что семья готовится к пиру.

В старой синей люльке, где один за другим перебывали все семеро ныне подросших детей, лежала белобрысая малютка. Время от времени оттуда показывалась ее круглая, как полная луна, головка, а затем девочка снова укладывалась на перинку, гулькая, суча ножками и посасывая румяное яблоко, кусать которое ей пока было нечем.

Два мальчика постарше устроились на деревянной скамье. Они лущили кукурузу для попкорна, выбирая початки покрупнее из тех, что вырастили, а затем собственноручно собрали в октябре с поля. Четыре младшие дочки, стоя возле длинного стола, проворачивали в мясорубке мясо, толкли в ступке специи, разрезали на дольки яблоки, и языки сестер двигались с такой же стремительностью, как и руки. Звали девочек Тилли, Прю, Рокси и Роди. Фермер Бассетт вместе со старшим сыном Эфом занимался разнообразными делами во дворе. Там тоже было необходимо навести перед праздником идеальный порядок.

Миссис Бассетт, полная, раскрасневшаяся, обсыпанная мукой, сновала от очага к столу и обратно с энергией и жизнерадостностью королевы пчел.

– Работы у нас невпроворот. Каждый раз перед Днем благодарения я ломаю голову над тем, чтобы и повкуснее было, и у всех животы наполнились. Еды нам ужас сколько надобно, – сказала эта добрая женщина, размешивая в огромном котелке яблочное пюре и окидывая гордым взглядом ряд прекраснейших пирогов, которые выстроились на нескольких полках.

– Осталось всего день продержаться, и можно будет все это съесть. Я для большего удовольствия решил поберечь пока в себе место для разных вкусностей. У меня сегодня ничего во рту не было, кроме нескольких ложек каши утром, – сообщил Сэд, разгрызая с ловкостью белки лесной орех.

– Ну а мне голодать не нужно. У меня в животе для Дня благодарения всегда места хватит, пусть он хоть целый год продолжается, – ответил Соломон, поглядывая, как истомившийся в ожидании людоед, на приготовленного к жарке поросенка.

– Ну уж нет, мальчики, – охнула миссис Бассетт. – Хвала Небесам, что день этот бывает лишь раз в году. Даже подумать страшно! Бесконечная готовка вдобавок к зимнему пряденью пряжи, ткачеству да шитью, – засмеялась она, погружая руки в длинное корыто с тестом для хлеба.

Старшая ее дочь, четырнадцатилетняя черноглазая Тилли, разрумянившись от усердия, продолжала толочь в ступке специи. Стоили они дорого, жаль было просыпать хоть самую малость, и потому орудовала пестиком девочка, при всей быстроте, донельзя аккуратно. Прю старалась не отставать от нее, крутя ручку своей мясорубки. Обе близняшки нарезали уже целую гору яблок. Весь маленький этот отряд трудился с такой охотой, что было ясно: остановить семейство сможет только крайняя усталость.

– Жаль, конечно, что бабушка заболела и мы не сможем, как прежде, провести День благодарения у нее, но все-таки здорово отпраздновать его дома. Вы согласны, девочки? – спросила Тилли, принюхавшись к благоухающему пряностями пестику. – Хотя, может, и скучновато нам сегодня будет, – добавила она.

– А я люблю, когда все кузины и тети собираются вместе! С ними так интересно играть и петь! – выкрикнули в унисон близняшки Рокси и Роди – две сорвиголовы, вечно, как и их братья, готовые без устали бегать, прыгать и кататься с воплями на санках.

– А мне совсем не нравится уезжать на Благодарение из дома. Гораздо приятнее будет остаться здесь и отпраздновать только нашей семьей. У нас тут тепло. Уютно, – проговорила тихоня Прю, обожавшая забиваться во всякие укромные уголки.

– Ну-ка, девочки, пошевеливайтесь, чтобы успели закончить все к тому времени, как я хлеб начну печь. Мне на столе полный порядок нужен, – поторопила дочерей миссис Бассетт, лепя очередную буханку из темной муки. Белый хлеб был в этом доме редкостью.

– Там кто-то на лошади скачет вверх по холму, бодренько так. Наверное, это Гэд Хопкинс. Папа велел ему купить дюжину апельсинов, если они не очень дорого сейчас стоят! – прокричали Сол и Сэд, устремляясь к входной двери.

Упоминание об апельсинах, нечасто появлявшихся у них на столе, заставило девочек причмокнуть губами, а малютка немедленно выкинула за борт люльки яблоко, словно готовясь получить нечто куда более вкусное… но их всех ждало разочарование.

К дому подъехал не Гэд с желанными фруктами, а какой-то незнакомец. Спрыгнув с лошади, он спешно направился к мистеру Бассетту, произнес что-то скороговоркою, и лицо фермера вмиг посуровело.

– Чую, с мамой нехорошо! – вскрикнула миссис Бассетт и, забыв о хлебе в печи, вылетела на улицу.

Догадка оказалась верна.

– Там, внизу, когда проезжал мимо Кина, повстречался мне старый мистер Чедвиг, который и говорит: «Передай, мол, миссис Бассетт, что матушке ее похужало и лучше бы ей сегодня приехать», – сказал незнакомец.

Ничего больше он добавить не смог и, напоследок бросив, что очень спешит, так как вот-вот начнется метель, а ему нужно до темноты попасть домой, продолжил свой путь.

– Нужно срочно к маме ехать, Элдад. Запрягай, а я мигом буду готова, – сказала миссис Бассетт, стягивая с себя на ходу фартук и ни минуты не тратя на слезы и причитания. Хлеб в печи, тревога о матери, предпраздничная суета, яблочная начинка для индейки – все смешалось у нее в голове.

Новость вкратце была изложена детям. Они, побросав дела, начали, горюя о бабушке и сожалея о несостоявшемся торжестве, помогать матери собираться.

– Ну, дорогие, ничего уж тут не поделаешь. Я так волнуюсь, что все равно не смогла бы ни готовить, ни есть. Но вот если благословенной нашей больной полегчает, как уже не раз случалось, я такой вам ужин состряпаю, какой вы надолго запомните, – пообещала миссис Бассетт, завязывая ленты на теплом, крытом коричневым шелком капоре. Только тут у нее вырвался тихий короткий всхлип. Ведь капор этот ей сшила мама.

Дети, больше не сетуя на крушение планов, суетились, стремясь кто чем помочь матери. Принесли ей ботинки на меху, нагрели камни, чтобы положить их для тепла на пол саней, и приготовили все остальное для дальней поездки по холоду. Бабушкин дом отстоял от фермы на двадцать миль, а железной дороги, которая, как по волшебству, переносит людей из одного места в другое, в тех краях не было.

– Ты, Эф, останешься главой семьи. Следи за огнем и позаботься о скотине. Буран надвигается, но ни дом, ни бессловесные твари не должны от него пострадать, – наставляла сына миссис Бассетт, поднимая воротник толстого своего пальто и надевая синие варежки.

Старая кобыла, запряженная в желтые сани, бодро позвякивала колокольчиком. Путь в Кин, похоже, прельщал ее куда больше, чем монотонная перевозка древесины, которой приходилось ей заниматься изо дня в день.

– Тилли, положи вечером побольше одеял на кровати. Ветер так и гуляет по комнатам. На обед приготовь печеные бобы и индейский пудинг. И следи, чтобы мальчики не дорвались до мясных пирогов, иначе им потом с животами маяться. Я вернусь сразу, как только смогу маму оставить. Отец-то непременно уже завтра домой приедет. А пока целиком на тебя полагаюсь, рыбка моя. Не теряй головы и постарайся, чтобы ничего тут без нас не случилось.

С этими и еще несколькими подобными указаниями она села в сани, держа на руках малышку, которая из-за наверченных на нее одеялец превратилась в подобие шара.

– Да, мама, да! До свидания! – прокричали вслед дети.

Эф, шестнадцатилетний мальчик, тут же почувствовав себя подлинным главой семьи, принялся мысленно обозревать круг возложенных на него обязанностей, отчего вид у него сделался очень сосредоточенный и серьезный и он стал до забавного походить на отца в те моменты, когда тот оказывался чем-нибудь озадачен.

Тилли, подражая матери, прикрепила к поясу связку доверенных ей ключей, закатала до локтя рукава клетчатого домотканого платья и принялась раздавать приказы младшим сестрам.

Новые дела довольно быстро оттеснили мысли о больной бабушке. Мама ведь очень редко столь надолго покидала дом, правя им в той старой доброй манере, когда единолично руководят всем и вся. Служанок она не держала. Их обязанности исполняли дочери, и платой за это им были только любовь да наука, как правильно пользоваться мозгами и руками. Прекрасная подготовка к будущей взрослой жизни. Мальчики столь же упорно и старательно трудились под бдительным оком отца. Вести хозяйство самостоятельно предоставили детям Бассеттов впервые, и это их очень развлекало.

Миссис Бассетт не зря предсказывала буран. Редкие снежинки, которые закружились в воздухе при ее отъезде, вскоре стали падать на землю все гуще. Ветер задул порывами. Холмы скрылись за белой завесой. Зимы в этих краях наступали рано и длились долго. Кажется, очередная сегодня как раз о себе заявляла. Однако дети, окутанные теплом и уютом дома, на творившееся снаружи внимания не обращали. Здесь-то, внутри, за надежными старыми стенами, ничто не мешало им наслаждаться жизнью.

Тилли прекрасно удалось справиться с готовкой обеда, после которого они с сестрой принялись прясть. Прялки, большая и маленькая, стояли прямо на кухне. Рядом с ними огромная корзина полнилась доверху шерстью, из которой девочкам предстояло скрутить пряжу для зимнего вязания. Этой работе они посвящали себя каждый день, наряду с прочими делами, которые должны были превратить девочек в хозяек – таких же рачительных, как их мать.

Эф тем временем поддерживал великолепный огонь и руководил младшими мальчиками, готовившими в очаге попкорн и выстругивавшими из деревяшек кораблики. Рокс и Роди на уголке скамьи возились с куклами, сперва смастерив их из кукурузных початков, а затем принявшись их одевать. До чего же прекрасная картина! Разрумянившиеся мальчики и девочки в домотканой одежде, занятые каждый своим делом и совершенно не тяготившиеся обязанностями, многие из которых большинству современных детей показались бы весьма утомительными.

Тилли и Прю, напевая в такт движению прялок, вытягивали под аккомпанемент их гудения гладко скрученные нити. Одни младшие девочки, треща как сороки, занимались куклами, а другие шили покрывало из синего шелка с белыми звездами, которое собирались подарить маме на Рождество. Тигровый мастиф, по кличке Боуз, лежал на плетеной циновке, с удовольствием грея старые лапы. Мальчики то хохотали над шутками Эфа, то принимались играть с псом, против чего тот совершенно не возражал.

Проведя таким образом очень приятно время до сумерек, мальчики отправились во двор, чтобы покормить скотину, принести в дом несколько охапок дров и как следует запереть на ночь все двери. Никого из гостей они не ждали. К Бассетам, чья ферма стояла в отдалении от соседей, редко кто наведывался после наступления темноты.

Поужинали дети скромно, черным хлебом и молоком, добавив к этому в качестве лакомства по пончику. Затем все расселись у очага. Сестры с вязанием, а мальчики – с книгами и играми. Эф никогда не упускал возможности почитать, а Сол и Сэд предпочитали на досуге сразиться в «Девять пляшущих мужчин»[113] на самостоятельно сделанной по всем правилам доске.

– Почитай нам вслух, – попросила Тилли из мягкого кресла, где, величественно восседая, довязывала шестой шерстяной носок из тех, что ей требовалось изготовить до конца месяца.

– Это старая историческая книга, – откликнулся брат. – Но в ней есть отрывок, который вам, думаю, будет интересен, потому что он про наших предков.

С этими словами он перелистнул пожелтевшую страницу. На следующей оказалась иллюстрация. Посреди зала какого-то замка стояли дети в старинной одежде.

– Ой да. Прочти нам про это. Я обожаю слушать про леди Матильду, в честь которой меня назвали, и про лорда Бассетта, прапрадедушку нашего папы. Мы, конечно, теперь просто фермеры, но как же приятно вспоминать, до чего знатными были наши предки две-три сотни лет назад! – И Тилли, на миг представив себя леди Матильдой, гордо вскинула кудрявую голову.

– Только старинных слов не читай, – выдвинула свое пожелание Рокси, сонно прижавшаяся к Роди возле пустой малышкиной колыбели. – Мы их не понимаем. Расскажи лучше по-своему.

– Ладно. Вот, значит, давным-давно, когда короля Карла Первого заточили в темнице, лорд Бассетт, его верный друг, не покинул своего повелителя и остался в стране, – принялся с явной охотой пересказывать историю Эф. – У лорда хранились бумаги, которые, попади они к подручным Кромвеля, сулили гибель множеству людей. И вот, увидав, что к воротам замка подходят солдаты, собиравшиеся его арестовать, лорд Бассетт призвал к себе дочь и сказал: «Возможно, я отправляюсь на смерть, но короля своего не предам. Бумаги спрятаны в этом самом кресле, где я сейчас сижу. Сжечь их уже нет времени. Никто, кроме тебя, не знает, где они. Храни их бережно, пока я не вернусь или не пришлю за ними надежного человека. Наберись отваги. Мне даже смерть не страшна, если я буду уверен, что ты не проговоришься».

Видите, он даже гибель предпочел предательству.

Не успела леди Матильда дать ему обещание, как в зал ворвались солдаты. Они арестовали лорда Бассетта и отправили его в Тауэр.

Но леди Матильда не ударилась в слезы, а, позвав брата, величаво откинула гордую свою голову на спинку кресла и не тронулась с места, пока солдаты искали бумаги по всему замку.

– До чего же умная девушка! – воскликнула Тилли, полная гордости, что носит имя такой отважной прародительницы. Историю эту она давным-давно выучила наизусть, но все равно готова была слушать ее вновь и вновь.

– Думаю, она все-таки испугалась, когда солдаты принялись, грубо бранясь, допытываться у нее, не знает ли она что-нибудь про бумаги. И тут свою роль сыграл Бассетт-младший. Про бумаги ему ничего не было известно. Но он отважно, как лев, загородил собою сестру и произнес, пылая гневом: «Даже если бы милорд, наш отец, и сказал нам, где они, мы скорее бы умерли, чем признались, а вы сейчас ведете себя как низкие трусы, раз угрожаете нам обнаженными мечами».

Тут Эф схватил длинную кочергу и, воинственно ею размахивая, встал перед Тилли.

– Почему же ее брат Бассетт сам не набросился на них с мечом? Я бы обязательно так сделал, если бы солдаты обидели нашу Тилли! – воскликнул он.

– Ты, конечно, у нас известный забияка, но он был всего лишь мальчишкой и ничего не смог бы поделать с солдатами. Сядь-ка лучше и заканчивай историю, – погладила брата по золотистым волосам Тилли, решив про себя, что завтра он получит от нее за свое рыцарское поведение самый большой кусок пирога.

– В общем, люди Кромвеля перевернули все в замке вверх дном и ушли, пригрозив скоро вернуться, – продолжал Эф. – Бедную Матильду охватило страшное беспокойство. Теперь она почти не покидала комнату с креслом, днюя и ночуя в ней. И даже сны ее были полны такой тревоги о важных бумагах, что она часто вскакивала с ложа проверить, не похищены ли они. Слуги решили, что страх повредил ей рассудок, и разбежались, но верного брата Руперта ее странное поведение нисколько не пугало, и он оставался подле нее. А она была, как написано в книге, «набожной девой» и каждый вечер подолгу читала Библию, и вот так они с братом и жили совсем одни в большой комнате, и ни к кому не могла Матильда, хранившая тайну отца, обратиться за помощью и поддержкой. Вестей от лорда все не было. Наконец она узнала, что король мертв, а друзья его высланы из Англии. Ужасное положение! Ведь мать Матильды и Руперта умерла, а из всех слуг с ними остался только один преданный старик.

– Но отец-то приехал? – спросила беспокойная Рокси.

– Потерпи и узнаешь! – И Эф вернулся к своему получтению-полупересказу. – Матильда верила, что отец непременно объявится, и не сдавалась. Ничто, кроме смерти, не в силах было увести ее от кресла с бумагами. А потом в замок явился один человек. Он показал девушке перстень лорда Бассетта и велел отдать бумаги. Но хотя Матильда сразу узнала кольцо, она все же не спешила открывать заветный тайник. Ей надо было сперва убедиться, что перед ней и впрямь посланец отца. Она начала задавать ему разные вопросы и, пока он подробно отвечал ей и про милорда, и про короля, внимательно к нему приглядывалась. Внешность его казалась Матильде странной, и она наконец сказала: «Сэр, несмотря на кольцо, я в вас сомневаюсь и не доверюсь вам до тех пор, пока вы не снимете фальшивую бороду. Возможно, ваш истинный облик убедит меня в том, что вы действительно друг моего отца».

Тут незнакомец избавился от бороды и прочего маскарада, и Матильда увидела своего отца, который приехал, чтобы увезти ее с братом из Англии. Лорд Бассетт мог по праву гордиться дочерью. Старое кресло это, как говорит наш па, до сих пор бережно хранится в фамильном замке. А память о Матильде чтут даже здесь. Ведь несколько Бассеттов добрались вместе с пилигримами до этих земель.

– Наша Тилли повела бы себя так же храбро. И она очень похожа на тот старинный портрет в доме у бабушки! – воскликнула Прю, убежденная, что нет на свете девушки умней и смелей ее старшей сестры.

– Ну, я думаю, что сидеть неподвижно в кресле да помалкивать у нашей тихони Прю вышло бы куда лучше, чем у Тилли. Она, конечно, храбра, как дикая кошка, но держать язык за зубами умеет плохо, – засмеялся Эф.

Тилли дернула его за волосы, и чтение исторической книги завершилось веселой потасовкой.

Когда напольные часы с лунным циферблатом пробили в большой комнате девять, Тилли повела детей спать. Она укутала их заботливо в несколько одеял, поцеловала на ночь, как это делала мама, а затем тихо поднялась в собственную комнатку под крышей и тоже легла, не обращая внимания ни на бурю за окном, ни даже на маленькие холмики снега, которые сильный ветер намел на покрывало кровати сквозь черепицу.

Старый Боуз улегся на коврике возле входной двери, словно бы сознавая, что сегодня ночью должен охранять всех с особой бдительностью. Кошка осталась на кухне. Загляни туда какой-нибудь полуночный путник, он увидел бы, что в очаге горит огонь, а она сидит возле одной из прялок, помаргивая желтыми глазами и, наподобие домового, храня покой спящих детей.

Пробудились юные Бассетты ранним утром. Снег за окнами валил по-прежнему. Смело выпрыгнув из кроватей, они разбили лед, которым подернулась вода в кувшинах для умывания, быстро ею ополоснулись, стремительно оделись и примчались на кухню. Щеки у всех от быстроты этих действий раскраснелись, как зимние яблоки.

Эф поспешил в кладовую за крупой, и Тилли сварила большой котелок каши. Получился вполне сытный завтрак, который, вместе с теплым молоком, вполне утолил голод никогда не страдавших отсутствием аппетита семерых детей.

– Теперь насчет обеда… – деловито проговорила юная домохозяйка, после того как грохот оловянных ложек стих, а глиняные миски опустели.

– Мама сказала, мы можем готовить что захотим, но, по-моему, она все-таки не имела в виду настоящий праздничный обед для Дня благодарения. Ее-то сейчас с нами нет, а сами мы с таким не справимся… – начала было Прю.

– Ну, я могу индюка поджарить. И пудинг недурной сделать. Пироги все давно готовы. А уж если овощи у нас не получатся, то тогда мы вообще никакого обеда не заслуживаем! – возразила Тилли, горящая желанием проявить себя как можно лучше и вдобавок насладиться своей кратковременной властью.

– Да! Да! – немедленно громко поддержали ее мальчики. – Мама сегодня ведь не приедет, а вкусные вещи, если мы не съедим их вовремя, испортятся и пропадут зря.

– Тогда обед отложим до вечера, чтобы папа к нему успел. Во-первых, это будет честно, а во-вторых, нам хватит времени на готовку, – продолжила Тилли, только сейчас осознавшая всю сложность задачи, за решение которой отважилась взяться.

– А ты когда-нибудь уже жарила индюка? – поинтересовалась Рокси.

– У тебя и правда получится? – с сомнением проговорила Роди.

– Наверняка получится. Мама сказала, что без нее мне нужно решать все самой. Вот я и решила. А от вас, дети, требуется держаться от кухни подальше и нам с Прю не мешать. Эф, разведи огонь в парадной гостиной. Нам все равно потом надо будет накрыть там стол для праздничного обеда, а пока пусть младшие в той комнате поиграют, – скомандовала Тилли, полагавшая, что обед должен соответствовать всем правилам и увенчать собой ее кратковременное правление.

– Ну уж насчет гостиной я сомневаюсь. Мама нам про нее ничего не говорила, – заосторожничал Эф, которому вторжение в парадные покои казалось дерзостью.

– Но мы же всегда там обедаем и по воскресеньям, и в Дни благодарения. И мама наверняка бы не возражала против того, что дети станут играть в тепле и безопасности. Да и как, по-твоему, я смогу готовить, если у меня под ногами будут крутиться четверо малышей? В общем, не спорь и слушайся, не то не видать тебе жареного индюка с луком, сливового пудинга и мясного пирога!

Тилли произнесла это с такой убежденностью, а аргументы, ею приведенные, показались Эфу такими весомыми, что он, хотя и посмеиваясь, пошел все же протапливать гостиную. Кое-какие сомнения его, впрочем, не оставляли, но он гнал их прочь, очень надеясь, что самовольство сестры не повлечет за собой неприятностей.

Гостиная была чопорным помещением с черной, набитой конским волосом мебелью. Здесь всегда царили идеальная чистота и порядок, которые малышня, радостно влетев внутрь, впрочем, мигом нарушила бурными скачками по подушечкам лучшего кресла-качалки, боевым индейским танцем и пинками по тщательно натертым воском ножкам стола и стульев. Эф поспешил удалиться. Общество коров и овец было ему предпочтительнее компании разбушевавшихся младших братьев и сестер, поэтому он предпочел надолго задержаться в амбаре, где всегда находилась для него работа.

Тилли и Прю тем временем навели после завтрака порядок на кухне и были уже готовы проявить свои кулинарные таланты, нимало не сомневаясь в скорой победе. Пальцы сестер никогда не касались клавиш фортепьяно, но были достаточно ловкими, а головы сообразительными, и, не беря никаких специальных уроков кулинарии или рукоделия, обе они, выполняя свои многочисленные ежедневные обязанности, смогли многому научиться. Например, вышивке. Занялись они ей лишь однажды, но результаты вышли весьма впечатляющие, о чем свидетельствовали два образца в рамках, висевшие на стене гостиной.

На первой вышивке, сделанной Тилли, была изображена розовая скорбящая девушка под синей плакучей ивой, а вторая являла собой две стихотворные строки. Обе они сияли, словно радуга, так как каждая буква была вышита своей, причем очень яркого тона, ниткой:

Сейчас сестрам предстояло освоить премудрости изготовления праздничного обеда. Закатав рукава и надев самые большие из своих фартуков, они вытащили все ложки, тарелки, миски и кастрюли, которые им удалось найти.

– Чтобы все было под рукой, – сказала Прю.

– Обед назначаем на пять, – подхватила Тилли. – Папа к этому времени наверняка приедет… если, конечно, вообще сегодня приедет. Как же он обрадуется и удивится, когда увидит, что у нас с тобой все готово. Там-то ему вряд ли удастся поесть вкусненького, раз бабушка так больна. А чтобы все до этого времени не проголодались, в полдень мы устроим второй завтрак. Детям вполне хватит пончиков, сыра, яблочного пирога и сидра. Ну а для Эфа есть бобы и свинина. Он любит холодную, так ему и подадим. Хорошо, что можно ее не разогревать. У нас и без того дел полно. Знаешь, индюк здорово меня беспокоит. Пожарить его я смогу, тем более что он уже разделан, но вот начинка…

– Я отлично умею поливать птицу мясным соком. Ма очень любит, когда я ей помогаю, и говорит, что я терпеливая и аккуратная, – гордо заявила Прю. Руководить процессом предстояло не ей, и потому в будущее она смотрела с не замутненным сомнениями оптимизмом.

– Да-да, я знаю, что ты аккуратная и терпеливая, но начинка меня все равно пугает, – проговорила Тилли, потирая пухлые локти и с опаской приглядываясь к огромной птице, лежащей на блюде. – Сколько начинки тут потребуется? Ох, до чего же он большой! Я его как-то побаиваюсь.

– А я нет. Сама его все лето кормила. Он на меня даже ни разу не кулдыкнул, представляешь? Теперь мне даже совестно думать, что я его, беднягу, скоро съем! – И Прю ласково погладила своего бывшего питомца, одновременно и сочувствуя ему, и уповая на то, что он окажется вкусным.

– Займусь-ка я, пожалуй, для начала пудингом, – приняла решение Тилли. – Пусть потом за день хорошенько настоится. Достань, пожалуйста, большой котелок и проверь, чистый ли вертел, пока я буду готовить пудинг.

Прю послушно потянула с потолка вниз подъемный блок, сняла оттуда котел о трех ногах для пудинга, который висел на одном из черных крюков по соседству с железным чайником, а затем занялась вертелом. Тщательно ею отмытый, он был помещен в специальные пазы наверху очага над поддоном, куда при жарке стекали сок и жир. Прежде ведь мясо готовили честь по чести, на открытом огне, а не запекали в духовке.

Тилли, собираясь вступить в схватку со сливовым пудингом, почти не сомневалась, что ее ждет победа. Недаром же она столько раз видела, как делает его мама! В миску быстро отправились нутряное сало, фрукты, все виды специй (на всякий случай, чтобы уж точно ни одну не пропустить!) и бренди вместо вина. Вот только про соль и сахар Тилли совсем позабыла, да еще и обернула получившуюся смесь тканью до того плотно, что пудингу предстояло либо выйти тяжелым, как свинец, и твердым, как пушечное ядро, либо – если ткань лопнет – и вовсе развалиться при варке. Однако счастливая стряпуха, не подозревая о допущенных промахах, радостно опустила пудинг в котел с кипящей водой, гордо понаблюдала некоторое время за его прыжками, а затем накрыла крышкой, доверив дальнейшее воле судьбы.

Теперь пришла пора заняться наконец начинкой. Тилли размяла для нее хлеб и сразу озадачилась:

– Не могу вспомнить, какие точно пряности нужно добавлять. Шалфей, лук и яблочное пюре – это для гуся. А к индюку что? В голову только сало и перец приходят.

– Мама кладет какую-то мяту. То ли колосистую, то ли перечную, то ли болотную, – задумчиво проговорила Прю, демонстрируя если не знание, для чего какая трава предназначена, то по крайней мере достоинства своей памяти, в которой отложилось множество названий трав.

– Мне кажется, лучше взять сладкий майоран или летний чабрец. Пожалуй, положу и то и другое. Тогда уж наверняка выйдет правильно. Сбегай-ка на чердак, пока я тут все мешаю. Там у нас лучшие травы хранятся, – скомандовала Тилли, продолжая мять хлеб.

Прю сбегала наверх, но из-за того, что на чердаке оказалось темновато, а в ноздрях у нее засел запах лука, который ей только что пришлось чистить, набрала вместо майорана и чабреца кошачьей мяты и горькой полыни. Желая оказаться полезной, она, вернувшись, немедленно растолкла эти травы в ступке, а затем щедро добавила к размятому хлебу.

– Пахнет пока не очень приятно… – принюхалась Тилли. – Но полагаю, после жарки запах изменится, – заключила она, заполняя смесью пустое и словно жаждущее насыщения нутро индюка.

С помощью первой попавшейся шерстяной нити Тилли, очень довольная собой, зашила огромную птицу и связала ей ноги и крылья. Теперь индюк был готов к жарке.

– Может, и поросенка зажарим? – подала новую идею Прю, вдохновленная первыми их успехами. – Он будет отлично смотреться в ожерелье из сосисок.

– Боюсь, не смогу, – вздохнула Тилли. – Этот поросенок был моим любимцем. Я так плакала, когда его закололи. Ведь я относилась к нему почти как к ребенку.

И она глянула в сторону кладовой, где висел ее поросеночек, такой розовый и красивый, что сама идея поджарить его и съесть казалась девочке кощунственной.

Подготовка овощей отняла у сестер на удивление много времени. Подвал был ими полон, и они хотели подать на стол буквально каждый вид, который там обнаружили. Но тут, к счастью, пришел Эф и помог юным хозяюшкам, так что вскоре все было готово к варке и жарке, а клюквенный соус, хотя и несколько подгоревший, так и вообще уже остужался в пристройке.

Второй завтрак прошел очень бодро. Тилли даже забеспокоилась, что из-за множества поглощенных пончиков никому не захочется есть ее роскошный обед, но мальчики поспешили уверить ее в том, что к пяти часам они снова проголодаются. Сол даже погоревал, узнав об ошибочном, по его мнению, решении не жарить маленького поросенка.

– Тогда идите покататься на санках, пока мы достаем лучший фарфор и накрываем на стол, – велела младшим братьям и сестрам Тилли, которой хотелось, чтобы все выглядело как можно более нарядно, несмотря на то что отдельные блюда могут выйти не слишком удачными.

Вытащив из чулана грубо сколоченные санки, дети нахлобучили на головы капоры и старые шапки, набросили на плечи красные накидки и натянули на ноги мокасины. А затем дружно отправились барахтаться в снегу и опробовать лед у старой мельницы, большое колесо которой так славно крутилось и расплескивало воду летней порой.

Эф принес в гостиную свою скрипку и принялся с удовольствием пиликать на ней. Девочки же, недолго отдохнув, занялись сервировкой стола, чтобы все на нем было готово к торжественному обеду.

Обустройство праздничного стола тех времен весьма отличалось от привычного нам теперь и ныне неизбежно представилось бы слишком по-деревенски грубым. Ножи с зелеными ручками. Стальные двузубые вилки. Красно-белая фарфоровая посуда. Ложки, кружки и блюда, пусть и начищенные до блеска, но оловянные. Кувшин для сидра глиняный. Скатерть хоть и белоснежная, но домотканая. Девочки видели голубоглазый лен, из которого ма делала холсты, а потом следили за тканью, поливая ее на зеленом лугу, пока она не отбелилась под солнцем.

Салфетки у Бассеттов отсутствовали, а из столового серебра были лишь несколько подаренных к свадьбе ложек и одна кружка, которые сейчас, конечно же, почтили праздничный стол своим присутствием. Миски с орехами и яблоками, расставленные по всем четырем углам, добавляли будущей трапезе торжественности. Середина же пока пустовала в ожидании огромной редкости – апельсинов, которые еще не прибыли.

– Ну разве не прекрасно? – с удовольствием обозрела Прю результат совместного их с сестрой труда.

– Да, неплохо, – согласилась Тилли. – Жаль только, мама не видит, как хорошо мы со всем тут справились.

Едва она это произнесла, как панический вопль, раздавшийся снаружи, заставил обеих девочек вздрогнуть. Они разом метнулись к окну. Короткий день быстро угас, перейдя незаметно в сумерки. Неподалеку маячили в густеющей темноте черные силуэты. Это младшие дети стремглав неслись к дому, чтобы, ввалившись в него всей гурьбой, наперебой закричать:

– Медведь! Медведь! Хватай ружье, Эф! Он идет! Идет!

Эф, отложив скрипку, успел достать ружье еще прежде, чем Тилли смогла добиться от охваченных страхом ребятишек хоть сколько-то вразумительного объяснения, что именно с ними произошло.

– Там… Близко… Катались на санках… Вдруг рев… – начал сумбурно рассказывать Сол, глаза у которого округлились до размера блюдец.

– Смотрю, он через изгородь глядит, – проорал Сэд, желавший привлечь к себе внимание.

– Ужас! Огромный! Лохматый! – дрожащим голосом сообщила Рокси, крепко прижимаясь к Тилли.

– Махал на нас лапами! Так страшно, что у меня ноги почти не шли, – пропищала Роди, прячась за юбку Прю.

– Мы побежали. Быстро-пребыстро. А он за нами. Рычал. Жутко голодный, видать. Точно всех нас сожрет, если в дом ворвется, – дополнил картину Сол, ища взглядом в комнате самый безопасный уголок.

– О, Эф, не дай ему нас убить! – проверещали близняшки, взлетая по лестнице на второй этаж, чтобы укрыться там под материнской кроватью – в надежнейшем, по их разумению, месте.

– Спокойно, трусливые вы гусята. Пусть только сунется, и я мигом его уложу. Эй, парни, а ну не путайтесь под ногами! – прикрикнул на братишек Эф, поднимая окно, чтобы получше прицелиться.

– Вот он! Стреляй скорей! Не промахнись! – завопил Сэд и полез следом за Солом, который уже взобрался на самый верх буфета, спасаясь от приближающейся угрозы.

Прю встала у очага с таким видом, словно была готова скорей умереть, чем оставить без присмотра индюка, который, по ее выражению, «очень красиво румянился». Тилли отважилась остаться возле открытого окна на тот случай, если противник окажется чересчур силен для одного Эфа.

Медведей всем Бассеттам приходилось видеть и прежде, но никогда еще никто из этих хищников настолько не приближался к дому. Даже храброму Эфу было сейчас не по себе. А крупный коричневый зверь тем временем вразвалку брел по двору, свирепо рыча. Иногда он останавливался, а потом вновь продолжал – явно с недобрыми намерениями – свой путь к входной двери.

– Достань топор, Тилли. Если промажу, постарайся его задержать, пока я не перезаряжу ружье, – хрипло проговорил Эф, хотя в глубине души и надеялся убить своего первого в жизни медведя с одного выстрела, обойдясь без помощи сестры.

Тилли метнулась за топором и мгновенье спустя, вооруженная, вернулась к Эфу. Теперь оба они, замерев, ждали, когда расстояние между ними и страшным зверем станет таким, что паренек сможет нажать на курок, не опасаясь промахнуться. Медведь поднялся на задние лапы, похоже, жадно принюхиваясь к аппетитным кухонным ароматам.

– Стреляй, Эф! – сочла дальнейшее промедление гибельным Тилли.

– Подождем еще немного… – прицеливаясь, прошептал Эф.

– Давай, Эф! Не промажь! – подбадривали его с буфета младшие братья.

Прю зажала ладонями уши, чтобы не слышать выстрела… но тут случилось невероятное. Тилли, внезапно отбросив топор, распахнула дверь и кинулась прямо в объятия лютого зверя, который уже не рычал, а весело хохотал!

– Ого! – опомнился от изумления Эф. – Да это же наш Гэд Хопкинс! Ничего себе шуточка! – добавил он разочарованно, лишившись трофея. (Бассетты слыли умелыми охотниками и летней порой добывали немало зверей и птиц.)

– О, Гэд! Зачем ты нас так напугал? – смеялась Тилли, держа одною рукой «медведя» за лохматую лапу, а другую запустив в глубокий карман его пальто, поверх которого была наброшена бизонья шкура.

В кармане оказались вожделенные апельсины. Тилли тут же принялась кидать их в раскрытое окно, да так метко, что едва не угодила в Эфа. Сол и Сэд при виде первого же оранжевого шара слетели с буфета куда резвее, чем на него забрались.

– Тут как вышло-то. Старая лошадь вывалила меня из саней и, пока я выбирался из сугроба, домой убежала. А шкура эта, что меня в санях грела, со мной осталась. Я, чтобы легче тащить, на спину ее привязал и шел себе, пока не увидел, как ребятишки в низинке играют. Ну и надумалось мне смеху ради напугать их чуток, а они взяли да и пустились наутек, ровно куропатки. Тогда я, конечное дело, шутку-то свою продолжил. Интересно мне стало, придется ли Эфу по вкусу медвежья компания, – с хохотом объяснил Гэд.

– Она до того мне по вкусу пришлась, что я решил тебе горячий прием оказать. Ты же чуть пулю мою не получил! Хорошо еще Тилли тебя вовремя распознала. – И Эф вышел из дома, чтобы пожать руку молодому гиганту, лишь года на два старше его самого.

– Пойдем, поужинаешь вместе с нами. Мы с Прю сами все к празднику приготовили. И па, наверное, скорее приедет, – выпалила скороговоркой Тилли.

– Не могу. Прямо вот никак не могу. Мои ж подумают, будто я в сугробе мертвый лежу, если сейчас домой не вернусь. Лошадь-то с пустыми санями вперед меня пришла. Но поручение я ваше выполнил, да еще и пошутил потом славно, так что мне от тебя, Тилли, уплата положена. – И Гэд принялся целовать румяные щечки «своей милашки», как он называл девушку.

От двух звонких оплеух, которыми его тут же наградила «милашка», щеки уже заалели у самого Гэда, а Тилли поспешно ретировалась в дом, прокричав на бегу, что ненавидит медведей и в следующий раз уж точно пустит топор в ход.

– А вот и не боюсь! Раз уж ты такая глазастая, что первой меня раскрыла да в медвежьи лапы кинулась, то жди теперь медвежьих объятий, – откликнулся Гэд, сбрасывая с себя шкуру и поправляя шапку, чтобы придать себе как можно более удалой вид.

– Я еще раньше Тилли тебя раскрыл бы, если бы дрема меня не сморила, перед тем как девчонки дикие вопли подняли. Но ты здорово всех надул. Только тебе мой совет: не спеши эту свою шутку вновь повторять. Иначе тебя точно кто-нибудь подстрелит, – напутствовал Эф радостного Гэда, который после этого торопливо ушел, оставив горе-охотника изрядно разочарованным.

– Вот же беда! Индюк с одной стороны подгорел! Вода в чайниках выкипела, и несколько пирогов, которые подогревались над ними, обуглились! – горестно возопила Тилли, только сейчас, когда суета унялась, вспомнившая о готовке.

– У меня тоже обед из головы вон. Когда тут о еде думать, если тебя саму вот-вот съедят! – откликнулась жалобно Прю, которая, устрашась летящих апельсинов, свалилась в пустую колыбель.

Тилли засмеялась, остальные – тоже, и ко всем вернулось хорошее настроение, тем более что дух младших детей значительно поднимал апельсин, который они сосали по очереди, передавая из рук в руки.

Старшие девочки принялись носить еду из кухни в гостиную. Они как раз с трудом высвобождали пудинг из ткани, когда Рокси выкрикнула:

– А вот и папа!

– И с ним еще люди! – добавила Роди.

– Их много. Целых двое саней. Полных-преполных, – вглядевшись в сумерки, сообщил Сэд.

– Похожи на похоронщиков. Бабуля, наверное, все-таки померла и приехала сюда хорониться, – с очень серьезным видом произнес Сол.

Ошарашенные предположением, что праздничный обед может обернуться трагедией, Тилли, Прю и Эф тоже выглянули в окно.

– Если это и похоронщики, то какие-то очень веселые, – хмыкнул Эф, когда снаружи донеслись громкие голоса и смех.

– Там тетя Синти! И кузина Хетти! И Моуз с Амосом! – восклицала Прю, всматриваясь в знакомые лица. – Выходит, папа привез их к нам, чтобы всем вместе повеселиться!

– Не зря, значит, я старалась. Как же замечательно, что поздний обед готов. Надеюсь, он удался, – проговорила Тилли.

Близняшки принялись восторженно верещать, младшие мальчики возопили:

– Ура папе! Да здравствует День благодарения!

Тут в дом вошли папа, мама с малюткой на руках, тети и кузены. Все до одного в прекрасном расположении духа и настроенные славно провести вечер.

Последовали сердечные объятия.

– А что, бабуля наша не умерла? – полюбопытствовал осыпанный поцелуями Сол.

– О небо! Вовсе нет! Старик Чедвиг только перепугал нас понапрасну. Он же глухой как пень. Миссис Бру, наоборот, сказала ему, что мама пошла на поправку и хочет сегодня собрать нас у себя, а он, не расслышав, возьми да и брякни первому проезжему, будто она чуть не при смерти. Мы с отцом к ней заявились сами не свои, а она там бодрая, словно птичка, и удивленная, что с нами никого из вас нет.

– Ну а потом ваш папа повез нас сюда повеселиться. Чудесный, я полагаю, нас ждет нынче вечерок, – вставила тетя Синти, пока миссис Бассетт переводила дыхание.

– А вы тут такой стол приготовили! И как только догадались, что мы приедем попраздновать?! – изумленно оглядывал нарядную гостиную мистер Бассетт.

Тилли с показной скромностью объяснила, чем руководствовалась в своих намерениях, и достойно приняла всеобщие похвалы, к которым примешались рассказы сестры и братьев об индюке, пирогах, медведе и апельсинах.

Счастливые и гордые Тилли и Прю, воспарив на волнах одобрения, подали на стол результаты своих кулинарных стараний, и вновь прибывшие, едва избавясь от верхней одежды, сели обедать.

К сожалению, удар по самолюбию двух хозяюшек последовал незамедлительно. Первый же человек, добравшийся до индюшачьей начинки (а им оказался кузен Боулз, что сделало унижение особенно ощутимым), отведав кусок, сморщился и даже чуть не подавился.

– Тилли Бассетт, зачем же ты начинила индюка кошачьей мятой и горькой полынью? – спросила ма, стараясь умерить суровость тона, ибо все остальные уже хохотали, а дочка едва не плакала.

– Это из-за меня, – благородно призналась в собственной ошибке Прю.

Отец, тут же поцеловав ее, заверил, что самому индюку начинка не повредила и с ним полный порядок.

– А я никогда в жизни не пробовала такого вкусного лука. Да и все остальные овощи просто великолепны. Ну и молодцы же вы! Настоящие поварихи! – с аппетитом уписывала еду тетя.

Обидно, конечно, что пудинг, лежавший в пылавшем бренди, оказался тверже и тяжелее каменных шаров на воротах сквайра Данкина и его пришлось спешно унести прочь, но зато уцелевшие после разогрева пироги были идеальны. Ели их все с удовольствием… вернее, почти все, ибо Тилли и Прю были слишком уж удручены неудачами. Хорошее настроение вернулось к ним только после того, как начались развлечения.

Жмурки, «охота на туфлю», «подбери себе пару» и прочие веселые игры никого не оставили равнодушным. Когда же Эф заиграл на скрипке шотландский народный танец «манимаск», ни юные, ни взрослые не смогли усидеть на месте и выстроились вдоль длинной кухни друг против друга в двойной ряд. Возглавляли его мистер и миссис Бассетт, а замыкали близняшки. Миг – и вся компания пустилась в пляс, переступая с пяток на мыски, выделывая причудливые коленца и так широко вышагивая, что современная молодежь, пожалуй, умерла бы со смеху. В сравнении с новомодными танцами ей все это показалось бы чересчур грубым. Моуз и Тилли танцевали лучше всех, да так лихо, что и остальные старались от них не отставать.

– Ох! – рухнула наконец, тяжело дыша, в кресло толстая тетя Синти. – Пожалуй, для женщины моей комплекции на сегодня таких упражнений достаточно.

Вечер довершили яблоки, сидр, болтовня и пение. Расцеловавшись и вдоволь наобнимавшись на прощание, гости отбыли под ясным светом луны, которая очень вовремя показалась на небе, чтобы скрасить им долгий путь. Когда звук колокольчиков окончательно стих, мистер Бассетт сказал своему семейству, собравшемуся возле теплого очага:

– Дети, сегодня у нас есть особенный повод для благодарности. Горе, которого мы опасались, обернулось радостью. Поэтому я предлагаю на сон грядущий прочесть главу из Библии и возблагодарить Господа за Его дары.

Тилли, водрузив на подставку большую Библию, зажгла по бокам ее свечи. Бассетты тихо расселись рядышком и с озаренными счастьем лицами выслушали проникновенные слова, которые уместны всюду и в любые времена.

Потом все пожелали друг другу спокойной ночи и улеглись в кровати. Младшие дети моментально заснули. Прю было тоже легла, но потом ей захотелось подойти к Тилли. У той отчего-то тряслись плечи.

– Да забудь ты про эти несчастные начинку с пудингом, – принялась утешать ее Прю, решив, что сестра содрогается от беззвучных слез. – До наших ошибок никому нет никакого дела. А ма и вовсе сказала, что для своего возраста мы с тобой отлично справились.

Тут у Тилли вырвался смех, который она прежде усиленно подавляла, и он оказался столь заразителен, что Прю тоже расхохоталась.

– Ошибки меня, разумеется, злят, но не так, чтобы я из-за них рыдать стала, – чуть отдышавшись, проговорила Тилли. – А смеюсь я над тем, как Гэд надул Эфа. Моуз чуть по полу не катался, когда я ему все это рассказывала и изображала. А главное, мне-то первой удалось Гэда разоблачить.

– А я жутко перепугалась, когда один апельсин в меня угодил. Решила, что это пуля, и со страха в люльку втиснулась. Подло, по-моему, было со стороны Гэда так пугать малышей.

Прю снова захохотала, Тилли – тоже, и заставил обеих умолкнуть только резкий стук в стену.

– Девочки, немедленно спать, иначе малютку разбудите, – раздался грозный голос миссис Бассетт.

– Да, мам, – послушным дуэтом откликнулись сестры.

Они напоследок еще раз тихонько хихикнули, и дом объяла тишина, лишь изредка нарушаемая всхрапами мальчиков да шорохом мышей, которые тоже праздновали в кладовой старомодный День благодарения.

В маленькой комнате не было ничего, кроме кровати, двух стульев и большого сундука. На стене висело несколько платьев, а роль единственной картины исполняло усеянное сверкающими звездами зимнее небо в обрамлении окна без занавесок. Луна, перед ним задержавшись, глянула внутрь, и ее привлекло приятное зрелище. На подушке лежали две головы в ночных колпаках. Две пары глаз, широко открытых, смотрели на серебристый свет, струившийся с улицы. Два языка работали, как лопасти мельницы.

– Мы все-таки успели вовремя сшить эти рубашки, и я ужасно рада. Боялась, что нам никогда не справиться. Только вот маловато, по-моему, как-то шесть центов за целую большую рубашку из красной фланели, да еще с тремя петлями, – с сомнением проговорил один нежный голос.

– Может, и маловато. Но мы же их сделали не одну, а четыре каждая, и в сумме вышло целых пятьдесят центов. Вполне хорошие деньги. Тебе не жаль, что мы для самих себя по четверть доллара не оставили? – грустно отозвался второй голос.

– Жаль немного, но только пока не подумаю, как дети обрадуются нашему рождественскому дереву. Им ведь пока про него ничего не известно. Вот будет сюрприз для них. Хотя игрушек, конечно, хотелось бы побольше повесить. Выглядит оно бедновато.

– Да больше бы и не поместилось. Так что незачем об этом беспокоиться.

– Главное, они яркие. Красные, желтые. Очень дешевые, но, думаю, детям понравятся так же, как если бы эти игрушки стоили кучу денег.

Произнесено это было весело, и, пока говорилось, две пары голубых глаз смотрели на большой сундук возле окна, который доброй луне захотелось осветить поярче, выхватив из темноты стоящее на нем крохотное деревце. Тщедушное и жалкое. Стволик болиголова с редкими ветками, укрепленный в старом цветочном горшке кусками угля и увешанный грошовыми подарками. Терпеливые пальцы двух девочек заработали деньги на них, чтобы младшие дети не оказались разочарованы в Рождество. Но как ни старалась луна украсить деревце своим волшебным светом, и оно, и рукотворные плоды на нем выглядели до того убого, что одни голубые глазки начали медленно наполняться слезами, а другие погрустнели.

– Ты плачешь, Долли?

– Нисколечко, Полли.

– Дорогая, так что заставило тебя плакать?

– Наше дерево. Я на него поглядела, поняла вдруг, насколько мы бедные, и теперь ничего с собой не могу поделать, – всхлипнула старшая сестра. В свои двенадцать лет она уже сполна ощутила тяготы бедности. От прошлой счастливой жизни остались только воспоминания. После смерти отца счастье, похоже, ушло из их семьи навсегда.

– Ужасно. Никогда прежде бы не подумала, что на рождественское дерево нам с тобой придется зарабатывать самим, да и все равно толку от этого чуть. Всех наших усилий хватило лишь на обломок болиголова, три леденцовые палочки, двух собачек с пищалками, красную корову и безобразную птичку с одним пером в хвосте! – И Полли разрыдалась от жгучего ощущения нищеты еще пуще, чем Долли.

– Тише, тише, дорогая. Иначе мама услышит, поднимется к нам и придется все ей рассказать. Мы же с тобой нарочно ее убедили, что не расстроимся из-за Рождества. Она не сможет устроить нам праздник и сама от этого очень переживает.

– Ладно, я постараюсь тихо, но совсем не плакать у меня не получится.

Две сестры, накрыв головы подушкой и крепко друг друга обняв, затряслись от беззвучного плача. Не беспечные дети, а храбрые юные существа, готовые справляться с тяготами втайне от мамы.

Пролившись, поток слез несколько минут спустя иссяк, из-под подушек вынырнули два личика, сияющие, словно розы после дождя, и голоса девочек зазвучали теперь весьма бодро:

– А ты не мечтаешь, чтобы Санта и вправду существовал и явился к нам, подарив еще две полудолларовые монетки? Мы бы тогда смогли посмотреть в музее «Кота в сапогах».

– Вот только Санты нет, а нам в этом году даже пустые чулки на дверь незачем вешать, потому что маме нечего в них положить. Ох, если бы только богачи догадывались, сколько счастья могут принести они бедным, истратив совсем небольшие для себя деньги! Ну что бы им стоило, скажем, отвести двух девочек на представление «Кота в сапогах»? Или хотя бы изредка угощать их конфетами.

– Вот я, к примеру, когда разбогатею, как мистер Хром и мисс Кент, стану каждое Рождество ходить повсюду с полной корзиной подарков, чтобы порадовать всех бедных детей…

– Если мы сошьем много-много рубашек из красной фланели, то постепенно у нас, наверное, получится сделаться богатыми. Я тогда сразу подарю маме новую шляпку, потому что такую потрепанную, как у нее, не станет носить ни одна настоящая леди. Это мисс Кент сказала, я сама слышала. А миссис Смит ей ответила, что есть такие женщины, которых даже шикарнейшая шляпа не превратит в настоящую леди. Миссис Смит мне гораздо больше нравится, но медальон я все равно хочу как у мисс Кент.

– А я бы купила маме новые галоши и белый фартук с оборками, как у мисс Кент, и еще стала бы приносить каждый день домой красивые гроздья винограда и много-много разной другой вкусной еды, как это делает мистер Хром. От его пакетов всегда так вкусно пахнет, но он ни разу меня не угостил. Скажет просто: «Привет, цыпленок!» – и мимо пройдет. Я на его месте хоть апельсин бы мне предложила.

– Боюсь, мы с тобой не скоро разбогатеем. Я устаю от одной только мысли о том, сколько рубашек нам придется для этого сшить!

– А я боюсь, дорогая, что нам с тобой пора спать.

– Спокойной ночи, Полли.

– Спокойной ночи, Долли.

Последовали два поцелуя. Девочки поудобнее угнездились в кровати, прижавшись щека к щеке на влажной от слез подушке, и почти сразу заснули. Совершенно не догадываясь о том, что готовит им завтрашний день.

Комната мисс Кент располагалась прямо за стеной комнаты девочек, а те, хотя и казалось им, будто они шепчутся, на самом деле беседовали достаточно громко, так что сидевшая за шитьем соседка слышала каждое слово. Сперва она улыбалась. Затем посерьезнела. Ну а когда разговор за стеной смолк, сказала себе, блуждая задумчивым взглядом по своему красиво обставленному жилищу:

– Бедняжки. Им кажется, что я богата. Они мне завидуют, а я ведь всего лишь модистка, своим трудом зарабатывающая себе на жизнь. Надо бы мне быть к ним повнимательнее. Маме-то их, насколько я понимаю, сейчас ох как нелегко, хотя она никогда и не жалуется. А я к тому же так неосторожно высказалась о ее шляпе. Стыдно-то как! Знала бы я наверняка, что не обижу ее таким подарком, так с радостью сшила бы ей к Рождеству достойную шляпку. Она ведь, безусловно, истинная леди, несмотря на поношенную одежду. Впрочем, детям ее я точно могу устроить приятный сюрприз. Да, именно так я и поступлю. Милые наивные крохи. Надеются сколотить себе состояние шитьем нижних рубашек по шесть пенсов за штуку.

Мисс Кент усмехнулась, но лицо ее выражало сочувствие. Она и сама отлично знала, что такое тяжелые времена. Хорошо зарабатывать ей удалось далеко не сразу, и теперь она щедро тратила деньги на себя, желая выглядеть не только опрятно, но и элегантно. Однако человеком она была отзывчивым, и потому подслушанный разговор побудил ее действовать. А вот как именно – мы вскоре узнаем.

– Если бы я не ухнула все свои деньги на платье для завтрашней вечеринки, то подарила бы каждой девочке по полдоллара, но, так как монеток у меня нет, придется сделать им другой подарок. Мне же теперь точно известно, о чем они мечтают. Обе сестрички обязательно получат на Рождество по своей частичке радости, раз они так постарались для младших.

Мисс Кент говорила это, ходя по комнате и одну за другой извлекая на свет разные вещицы. В конце концов в руках у нее оказались белый фартук с оборками, медальон в форме сердечка из сердолика на шелковой голубой ленте и две бумажные упаковки леденцов. Чулки на дверь, как мы знаем, девочки вешать не стали, и поэтому мисс Кент воспользовалась чистым полотенцем. Она расстелила его у соседнего порога и начала тихонько укладывать на него свои дары. Увлекшись, она не расслышала шагов на лестнице и даже какое-то время вовсе не замечала мистера Хрома, художника, поднявшегося по ступеням и теперь с любопытством поглядывавшего на нее сквозь балюстраду. Сперва он пытался понять, чем девушка занята, а поняв, залюбовался ею.

Мисс Кент всегда его привлекала, но такой хорошенькой, как сегодня, он ее еще никогда не видел.

Когда же наконец мистер Хром был ею обнаружен, она торопливо рассказала ему о двух девочках, невольно подслушанном ею разговоре, своем запоздалом раскаянии из-за того, что была так невнимательна к этим юным соседкам, и о своем желании немного их порадовать.

Потом модистка и художник разошлись по своим комнатам. Мисс Кент – чтобы заснуть со спокойной совестью, а мистер Хром – чтобы, по обыкновению, выкурить на сон грядущий трубку. Взгляд его то и дело падал на лежащие на столе пакеты и пакетики, «от которых так вкусно пахнет», а из головы не выходил рассказ мисс Кент, так что в итоге ему захотелось последовать ее примеру.

Ведь голос мисс Кент звучал так нежно, когда рассказывала она про девочек, а глаза ее сияли таким сочувствием! И мистер Хром, которого, вечно занятого и усталого, совершенно не волновали какие-то маленькие соседки, вдруг проникся участием к тяготам жизни двух юных созданий, неустанно снующих с разными поручениями вверх-вниз по лестнице и терпеливо шьющих красные фланелевые рубашки.

Вскочив из кресла, он распотрошил свои запасы, вооружился двумя апельсинами, двумя гроздьями винограда и двумя полудолларовыми монетками и с заговорщицким видом отправился к двери девочек. Натюрморт перед ней после его посещения стал выглядеть еще привлекательнее благодаря винограду и апельсинам, на которых лежало по серебряной монетке, а очень довольный художник, возвращаясь к себе, замедлил шаг возле квартиры мисс Кент и тихо пробормотал:

– И вам тоже сюрприз полагается, милая и добрая душа.

Взяв красивую расписную тарелку, он наполнил ее зеленым и фиолетовым виноградом, подсунул под гроздья короткую записку, отнес все это к двери мисс Кент и ускользнул незаметно, словно злоумышленник.

Пансион уже погрузился в сонную тишину, когда хозяйка его, миссис Смит, поднялась на второй этаж выключить газовое освещение.

– Ну и славные же дела здесь творятся, – с удивлением прошептала она, окинув глазами площадку. – Никогда б не подумала, что мисс Кент на такое способна. Она же такая легкомысленная и вечно занята лишь собой. И мистер Хром всегда только о себе заботится. Я-то сама, конечно, собиралась подарить завтра этим девчушкам по пирожному, но принесу-ка я их лучше прямо сейчас. Славное выйдет добавление ко всем этим подношениям.

И миссис Смит устремилась в кладовку, где выбрала самые красивые из соблазнительно-нежных пирожных-сердечек со сливовой начинкой. Полки кладовой ломились от пирогов.

– Эх, была не была. Раз эти девочки постарались для младших детей, я расстараюсь для них самих. Заодно и сама порадуюсь! – И миссис Смит сняла с полки два пирога.

Миг – и вкусные сердечки с пирогами оказались на полотенце под дверью девочек. Пирожные были и впрямь хороши, а вот пироги чуть похуже. Миссис Смит никогда не славилась своей выпечкой, зато славилась доброй душой и поделилась с Долли и Полли тем, чем могла.

Набор рождественских подарков выглядел впечатляюще. Пирожные украшали собой углы полотенца, фартук белел на нем снежным покровом, а два желтых апельсина напоминали часовых, охраняющих от чьих-нибудь посягательств пироги и виноград.

Когда было уже совсем поздно, по лестнице поднялась с горящей свечой и двумя парами варежек – красных и синих – бледная леди. Лицо ее было печальным и измученным. Походка свидетельствовала о крайней усталости. Целый день пришлось миссис Блейк простоять за прилавком в большом магазине, и вот теперь она взошла наверх, чтобы положить к двери свой материнский подарок для Долли и Полли, которых ей, вынужденной, выбиваясь из сил, зарабатывать на пропитание, приходилось оставлять дома одних. Сегодня миссис Блейк было особенно грустно. Первый раз в жизни ей пришлось отказаться от празднования Рождества. Положение с деньгами складывалось из рук вон плохо. Петкин, младшая ее дочка, болела. Маленькие дети жаждали пищи, как разинувшие клювы птенцы, а муж, нежный любимый муж, опора ее и поддержка, ушел из жизни.

Появись под покровом ночи на этой обшарпанной лестничной площадке эльфы, они бы наверняка заметили, как при виде подарков просветлело печальное лицо женщины. О дорогих ее девочках позаботились. Людям, живущим здесь, они небезразличны. Миссис Блейк наклонилась, разглядывая подарки, и слеза, блеснув ярче, чем стразы в лучших серьгах мисс Кент, упала на пыльный пол. Две пары варежек легли скромно на краешек полотенца, а миссис Блейк спешно вернулась вниз, в свою комнатку. Она уже придумала, чем сможет отблагодарить дарителей.

На подоконниках у нее был настоящий цветник, служивший обедневшей леди большим утешением.

– У меня теперь мало что осталось, – сказала она, любуясь цветами, – но их красота выкажет всю меру моей благодарности.

Сад ее, к счастью, как раз находился на пике цветения. Ярко алели герани, белели звезды хризантем, и совсем недавно распустились розы.

Цветы по ночной поре дремали. Грезя о солнечном утре, они и не догадывались, что встретят его уже отделенными от своих корней и вне стен этой комнаты, надежно охранявшей их от зимней стужи. Нежная рука миссис Блейк аккуратно срезала их все до единого, и вскоре три прекрасных букета в стеклянных банках оказались перед дверьми трех комнат на втором этаже. К каждому прилагалась благодарственная записка, да и сами цветы сейчас, посреди зимы, являли собой для обитавших здесь тружеников большую редкость. Так окупаются сторицей добрые дела, радуя сотворивших их.

Теперь уже подарков девочкам было бы вроде ждать не от кого. В пансионе обитали еще только Бетси (служанка, уехавшая на Рождество к родным) да малыши, которые могли одарить старших сестер разве что нежными поцелуями. Однако жила тут еще и вполне взрослая кошка по имени Киса, которая как раз накануне сильно тревожилась о судьбе двух своих котят. Миссис Смит сказала, что они уже достаточно подросли и их пора кому-нибудь отдать. Дождавшись ночи и тишины, Киса решила пойти на крайние меры. Самым надежным убежищем для своих отпрысков она считала укромное местечко под кроватью Долли и Полли. Но дверь в их комнату оказалась, как на грех, заперта. Это сперва несколько обескуражило Кису, однако, немного подумав, она приняла другое решение. Лежавшие на полотенце интересные предметы тоже, по мнению заботливой мамаши, хорошо подходили для ее малюток, так что вскоре они уже мирно сопели на синих варежках.

Ранним холодным утром Долли и Полли, проснувшись, стремительно натянули на себя платья. Торопились они, разумеется, не к полным сюрпризов рождественским чулкам. Они ведь знали, что нет нынче ни чулок, ни тем более подарков. Им просто нужно было поскорее спуститься к маме и одеть малышей, пока она готовит завтрак.

Увиденное за дверью повергло девочек в изумление, и они дружно вскрикнули. Картина была особенно впечатляющей из-за того, что соседи успели уже забрать свои подарки, так что подношения сестрам одиноко празднично сияли на пустой лестничной площадке. Киса, оставив детенышей спать на варежке, ушла вниз завтракать, и два этих прелестных сюрприза лежали сейчас на полотенце рядом с роскошным фартуком и всеми прочими дарами. Два милейших котенка мальтийской породы. Серые, с белыми нагрудничками, носочками и кисточками на крошечных хвостиках, в которые они сейчас самым уютным образом спрятали крошечные свои носы.

С минуту девочки простояли безмолвно, крепко сжав у груди руки, а когда поняли, что глаза их не обманывают, опустились на колени, чтобы сполна насладиться нежданно свалившимся на них богатством.

– Нет, Санта-Клаус все-таки существует, и он нас услышал. Здесь же именно то, о чем мы с тобой мечтали… – проговорила Долли, держа в каждой руке по сердечку. В одной – сердоликовое, а в другой – сладкое и начиненное сливами.

– Это скорее феи. Про котят ведь мы с тобой ни слова не сказали, хотя нам очень хотелось хоть одного, и вот теперь у нас целых два, да еще таких чудненьких! – воскликнула Полли и едва не размурлыкалась от умиления, когда пушистые комочки, развернувшись, синхронно зевнули так широко, что стали видны их ярко-розовые язычки.

– Ну, если феи, то одной из них, наверное, была миссис Смит, второй мисс Кент, а виноград с апельсинами нам, кажется, достался от мистера Хрома. И деньги тоже. Потому что их у мужчин всегда много… ну да, вот и листок лежит с его именем, – показала Долли.

– О, я так рада! У нас с тобой теперь настоящее счастливое Рождество! Никогда больше не буду думать, будто богатые люди забывают о бедных. Пойдем скорее покажем наши богатства маме и малышам. Пусть из этого на их долю тоже кое-что достанется, – воскликнула Полли, чувствуя себя в полной гармонии с миром. Жизнь больше не казалась ей такой тяжкой, как прошлой ночью.

Малыши приветствовали появление двух сестер восторженными воплями, и все утро в комнате у миссис Блейк царила атмосфера праздника. А днем Долли и Полли ждал новый сюрприз. Узнав, каким образом они потратили заработанные самостоятельно деньги, миссис Блейк настояла, чтобы они отправились на спектакль «Кот в сапогах». Представление совершенно очаровало сестер, а многие зрители, в свою очередь, не могли насмотреться на двух девочек в потрепанных накидках, но новехоньких варежках. Лица детей лучились счастьем, актерам они аплодировали громче всех, и их звонкий чистый смех разносился по залу, как музыка.

Удивительный этот рождественский спектакль сестры вспоминали потом еще очень долго, до того увлекли их приключения маркиза Карабаса и забавного Кота, который носился по сцене, заправив за пояс хвост, неуклюже умываясь и не слишком умело мурлыкая.

Дома же для девочек готовились новые сюрпризы. Видите ли, сотворив единожды добро, люди зачастую получают от этого такое удовольствие, что им хочется продолжить. Больше того, часто в процессе творения добра некоторые вдруг обнаруживают, что влюблены. Именно так случилось с мистером Хромом и мисс Кент, хотя автор, разумеется, никакого касательства к этому не имеет, а лишь должен рассказать о том, как они заставили вырасти и зацвести чахлое деревце.

Обед в пансионе прошел очень весело, и так как Блейки ели не в общей столовой, а у себя в комнате, то мисс Кент еще раз пересказала мистеру Хрому и миссис Смит ночной разговор двух сестричек. История про красные фланелевые рубашки слушателей растрогала, а жалобы Полли на птичку с одним перышком в хвосте рассмешили.

– Я, разумеется, подарил бы им рождественское дерево получше, но в моей комнате его негде поставить, а уж как наряжать, так и вообще представления не имею, – охватил мистера Хрома порыв щедрости, и идея его до того понравилась мисс Кент, что глаза ее засияли ярче рождественских свечей.

– Поставьте его в задней гостиной Браунов. Они же на целую неделю уехали. А нарядим дерево мы. Правда ведь, дорогая? – поспешила миссис Смит, горящая желанием помочь семейству Блейк, воспользоваться благодушием, в котором пребывал сегодня обычно замкнутый мистер Хром.

– Конечно же нарядим, – поймав выразительный взгляд доброй женщины, кивнула мисс Кент. – Я с удовольствием этим займусь. Уж украшать-то я умею!

И, воодушевившись, она стала так хороша, что мистер Хром не мог ею налюбоваться и отметил про себя, что, видимо, профессия модистки придает женщинам какую-то особую привлекательность.

– Тогда за дело, леди, да поскорее! Мне, одинокому холостяку, пойти сегодня некуда, значит я постараюсь как следует развлечься, не выходя из дома.

И могу вас заверить, это хорошо удалось не только ему. Все трудились с вдохновением творцов и энергией пчел до тех пор, пока жизнерадостными их усилиями не возникло в комнате сияющее чудо.

Мистер Хром, словно по мановению волшебной палочки, превратился из одинокого нелюдимого холостяка в заботливого отца большого семейства. Искусные руки мисс Кент двигались как никогда энергично, воплощая все новые замыслы, которые ей подсказывало богатое воображение. А толстая шестидесятилетняя миссис Смит сновала вверх-вниз по лестнице с резвостью шестнадцатилетней девушки.

Долли и Полли были настолько переполнены впечатлениями от спектакля, что могли говорить только о нем. О своем рождественском деревце они не вспоминали до самого ужина, а когда вспомнили, то обнаружили, что оно исчезло. Вместо него на сундуке лежала большая вырезанная из бумаги рука с поясняющей надписью красными чернилами: «Искать в задней гостиной Браунов».

Возле этой гостиной девочки нашли маму с Уильямом и Петкин. На двери еще один указатель приглашал войти внутрь, но не успели сестры дотронуться до ручки, как створки распахнулись, точно в сказочном представлении. На столе, посреди гостиной, высилось необычайно красивое дерево. Его надежно держал красный треножник, и оно сияло множеством зажженных свечей. На ветвях красовались позолоченные орехи, алые яблоки, конфеты в ярких фантиках и подарки для каждого из собравшихся.

Мистер Хром спрятался за одной из дверных створок, миссис Смит с трудом втиснулась за другую. Оба они радостно смотрели оттуда на мисс Кент, которая, взяв на себя роль Санты, стояла у деревца в новом белом платье, сшитом для рождественской вечеринки, и с розами, подаренными миссис Блейк, в волосах. Мыслимо ли было детям пожелать себе более прекрасного Санту?!

Наверное, ни одно из множества рождественских деревьев, украшавших в тот день гостиные этого города, не принесло детям и взрослым столько удовольствия, сколько то, которое появилось на смену утлому деревцу с грошовыми игрушками. Впрочем, эти игрушки на роскошное дерево тоже повесили. И какая же радость охватила Долли и Полли, когда из всех подарков малышке Петкин больше всего пришлась по вкусу та самая несчастная птичка с единственным пером в хвосте! Именно ее положила она на ночь себе под подушку.

Миссис Блейк надела новую шляпку, преподнесенную ей мисс Кент, и настолько она оказалась женщине к лицу, что модистка невольно залюбовалась своей работой, сочтя ее лучшим своим творением. И полученной плате за труд она еще никогда так не радовалась, хотя наградой ей в этот раз стали не деньги, а благодарность соседки по пансиону и бурные похвалы соседа. И когда пришло время мисс Кент отправляться на рождественскую вечеринку, ради которой она и заказывала новое белое платье, мистер Хром, приняв ее приглашение, поехал туда вместе с ней, а по дороге успел еще сделать признание, так что в итоге сердце девушки танцевало в гостях едва ли не быстрее ног.

У доброй миссис Смит был свой повод для радости: за ее пансионом еще прочнее закрепилась репутация славного и уютного заведения. Но самыми счастливыми чувствовали себя, конечно же, Долли и Полли, которые никогда еще не получали на Рождество столько чудесных подарков.

– Знаешь, я теперь думаю, что быть бедной довольно приятно, если люди вокруг добры, – задумчиво сказала Долли.

– Но я все-таки предпочла бы быть богатой. Хотя, если уж не могу, то пускай радуют нас вот такие рождественские деревья, – ответила Полли, не догадываясь, что сегодняшнее празднество выросло и пышно расцвело из того скромного семечка, которое посадили недавно они с сестрой.

Луна, свершая ночной свой обход, опять заглянула в комнату девочек, и картина, представшая ей, оказалась совершенно иной, чем накануне. Подушка была суха и чуточку бугрилась от спрятанных под нею сокровищ – первых плодов соседской дружбы, которая крепла и процветала до самого следующего, еще более счастливого Рождества, когда Долли и Полли вновь заснули с сияющими улыбками лицами.

Мистер Плам жил в Сент-Поле, штат Миннесота, США, вместе с еще шестью маленькими Плам – девочками в возрасте от семи до четырнадцати лет. Звали их Кейт, Люси, Сьюзи, Лиззи, Марджори и Мегги. Мамы у них не было, но миссис Гиббс, экономка, старая добрая душа, по мере сил старалась заменить им ее, а папа Плам делал все от него зависящее, чтобы дочки росли хорошими и счастливыми.

Суббота стояла ненастная. Дети после полудня все вместе устроились в классной комнате. Мистер Плам сидел за письменным столом в библиотеке, оставив дверь открытой, потому что, даже когда он бывал чем-нибудь занят, ему нравилось слышать милые голоса дочерей и подглядывать за их забавными играми.

Кейт, лежа на диване, в четвертый раз перечитывала «Венок из маргариток»[114]. Сьюзи, Люси и Лиззи пили в нише комнаты чай, загородив при этом баррикадой из стульев вход туда малышне, как они называли младших сестер. Тех запрет поучаствовать в чаепитии оскорбил. Они уселись на покрытый подушками широкий подоконник и стали задумчиво наблюдать за дождем.

– Если бы дождь подождал до завтра, у нас сегодня была бы поездка. А теперь придется ее отложить до следующей субботы. Флора ужасно разочарована и обязательно бы сейчас уже плакала, если бы я не научила ее хорошим манерам, – вздохнула Мегги, глядя на куклу в новом летнем наряде у себя на коленях.

– Дора тоже расстроилась. Посмотри, какая она миленькая в этой своей накидке и шляпке. И дорожная сумка ее уже собрана. До чего же не хочется ждать столько дней! Может, устроим для наших детей путешествие прямо дома? – предложила Марджори, заглядывая в кукольную сумочку, где лежали ночной колпачок, халатик и кусочки пирога, чтобы было чем подкрепиться в дороге.

– Нет, дома не получится, – решительно возразила Мегги. – Эта комната слишком мала для путешествия в Мэн. Места не хватит для экипажей, лодок, железных дорог и всяких аварий. Уж я-то знаю!

– Но мы ведь можем путешествовать до самой библиотеки. Думаю, папа позволит, если, конечно, авария на железной дороге не выйдет слишком громкой. Так почему бы нам просто не звонить в колокольчики потише? – Марджори явно не терпелось отправиться в поездку, о которой девочки мечтали уже целую неделю.

– Эй, малышки, о чем это вы? – заинтересовался мистер Плам, когда до него донеслись слова «папа» и «авария на железной дороге». И немудрено: ведь он был президентом одной из железнодорожных компаний и сейчас, по совпадению обстоятельств, как раз решал очередную рабочую проблему.

Девочки, соскочив с подоконника, мигом очутились у его кресла, расселись на подлокотниках и начали тот доверительный разговор, который обыкновенно дети ведут с нежно любящими их матерями.

– Мы хотели сегодня на долго-предолго отправиться с нашими куклами в долгое-предолгое путешествие. Хотели доехать до острова Мэн и навестить там тетю Марию. Ты же помнишь, что этими словами она нас к себе приглашала? Но мы посмотрели по карте дорогу и ужасно разочаровались, – сообщила Мегги, в то время как Марджори разглядывала, вздыхая, красную букву «Д», вышитую на красной кукольной дорожной сумке размером с квадратный дюйм.

– Так как вы сами не можете отправиться в путешествие, то почему бы вам не отправить в Мэн кукол? – ответил девочкам папа, которого, кажется, осенила какая-то замечательная идея.

– Одних? – недоуменно посмотрела на него Мегги.

– Как это? – озадачилась в свою очередь Марджори.

– По почте, – объяснил папа. – Они отправятся в путь, вернутся назад и расскажут вам обо всем, что с ними происходило.

Девочки ненадолго умолкли, осмысливая отцовское предложение, а потом, осознав всю его прелесть, захлопали в ладоши:

– Давайте! Давайте! Вот прямо сейчас!

– Что прямо сейчас? Кто? Когда? – выкрикнули привлеченные громкими воплями младших сестер Люси и Лиззи.

Узнав же, о чем речь, они, мигом забыв о своем чаепитии, тоже восторженно взвизгнули, после чего к компании присоединилась и Кейт.

Тут пошли долгие веселые обсуждения, увенчавшиеся тем, что кукол стали готовить к ответственной поездке. Это были простенькие, с деревянными головами и набитыми ватой матерчатыми туловищами и ногами куколки. Крохотные ступни одной украшали изящные красные туфельки, а второй – такие же синие. Дора была блондинкой, Флора – брюнеткой. Иных внешних различий между ними не наблюдалось. Обе росточком с ладонь, обе почти новые. От шляпок и прочих излишков гардероба девочки двух своих путешественниц по совету папы избавили, ограничившись только синими клетчатыми платьями.

– Возможно, они никогда уже не вернутся. Порой, увы, происходят разные несчастные случаи… – счел своим долгом предупредить мистер Плам, и рука его замерла над листом коричневой оберточной бумаги.

– Я готова, – твердо ответила Мегги, но, когда она положила Флору на стол, взгляд ее выражал тревогу.

Марджори казалась еще более взволнованной. Крепко прижав к груди Дору, она на мгновенье заколебалась, как настоящая мать, размышлявшая, стоит ли отпускать своего ребенка в опасное путешествие, и, возможно, передумала бы, но тут ее дружно подбодрили Лиззи и Люси:

– Не бойся! Если она потеряется, папа подарит тебе новую куклу!

– Прощай, дорогая моя любимица, – прошептала тогда, склонясь к уху куклы, Марджори. – Желаю тебе прекрасно провести время, а главное, обязательно вернуться!

Последний нежный поцелуй в деревянную щеку – и Дора переместилась из материнских объятий на лист коричневой бумаги.

Сестры сосредоточенно наблюдали, как папа связывает кукол спина к спине ленточкой, которую Кейт сняла у себя с шеи, заворачивает их в бумагу и обхватывает поверх бечевкой. Головы кукол мистер Плам оставил открытыми, чтобы путешественницы могли все видеть, слышать и набираться впечатлений, а на драгоценной посылке написал: «Мисс Марии Плам. Портленд. Мэн. Хрупкое! Обращаться осторожно!»

Потом посылку взвесили, наклеили на нее марку и объявили готовой к отправке на почту.

– Напишу еще сейчас тете, что они выехали. Она ведь наверняка захочет как следует подготовиться к приему таких замечательных гостей, – сказал папа, окинув взглядом шесть взволнованных лиц.

Девочки молча следили, как папа пишет, поскрипывая пером, и запечатывает письмо в конверт.

– Последний раз спрашиваю: отправляем? – уточнил он, торжественно положив ладонь на посылку.

– Да, – в один голос откликнулись обе матери-спартанки. Кейт с одобрением погладила их по кудрявым головам, а Люси, Сьюзи и Лиззи затанцевали.

– Уезжают, уезжают, – произнес нараспев папа, натягивая пальто и шляпу. – Уехали! – И входная дверь за ним захлопнулась.

Дети сгрудились у окна и смотрели, как отец идет по их очень важному делу. Время от времени мистер Плам оглядывался и махал им зонтиком, а перед тем, как свернуть за угол, похлопал ободряюще по карману своего пальто, откуда торчали головы кукол, бросавших последние взгляды на милый дом. Еще мгновение – и они скрылись из вида.

– Теперь давай вытащим наших бедных старых Люсинду и Розу Огасту и будем, как раньше, играть с ними. Я знаю: они обиделись, когда мы забыли про них из-за новых кукол, – сказала Мегги, роясь в детском домике.

Марджори моментально тоже туда залезла. Ей захотелось поскорее встретиться с былыми любимицами, которым предстояло теперь занять место уехавших новых.

– Все в порядке. Отбыли благополучно, – вернувшись к чаю, сообщил мистер Плам. – Через недельку-другую можем ждать известий. Посылки идут медленнее, чем письма. Тетя, когда узнает, что к ней едут гости, займется подготовкой к встрече, потом все трое станут радоваться и им будет не до нас. Так что наберитесь терпения, а там уж поглядим, как все сложится.

– Наберемся, – ответили девочки.

…Неделя шла за неделей, новостей о куклах все не было, однако же мы с вами, в отличие от девочек Плам, можем последовать за крохотными путешественницами и узнать даже больше того, что позже станет известно двум обеспокоенным «матерям».

После обычной для почты тревожной суеты Дора и Флора оказались в одном из тех вместительных кожаных мешков, которые развозят по стране грохочущие почтовые вагоны. Кукол, спешивших на восток, окутывала густая тьма, и потому видеть своих попутчиков они не могли, хотя и слышали со всех сторон шепот и шорохи. Газеты обсуждали политику, и кое-какие из них до того не смущались в выражениях, что, не будь у Доры и Флоры связаны руки, они предпочли бы зажать себе уши. Письма вели себя гораздо пристойнее, да и беседовали на куда более интересные темы. В Америке ведь личные секреты остаются таковыми недолго, и, как крепко конверт ни заклеивай, сплетни из него быстро вылезут наружу.

– Это все, конечно, весьма забавно, но мне было бы куда приятнее, не трись я носом о грубый шов какой-то сумки, – пожаловалась шепотом Дора, которую, засовывая внутрь, и впрямь уткнули лицом в жесткий шов.

– Мне тоже хотелось бы ехать без тяжеленной книги, придавившей мои ножки. Сколько ни пытаюсь ее сдвинуть, она ни в какую. Только и делает, что бубнит о разных отчетах, тарифах и прочей скукоте, – посетовала в свою очередь Флора.

Какое-то время спустя попутчиков убаюкало пение вагона. Болтовня их смолкла. Они заснули.

– Тебе нравится путешествовать? – полюбопытствовала в наступившей тишине Дора.

– Пока нет. Но понравится, когда я смогу оглядеться вокруг. Сверток рядом со мной сказал, что почту часто сортируют прямо в вагонах. Надеюсь, тогда-то мы все и увидим, – отозвалась Флора, наделенная, как и ее мама, пытливым умом и любовью к новым впечатлениям.

Потом их на несколько часов тоже сморил сон, грубо, впрочем, нарушенный вытряхиваньем из мешка на длинную полку, к множеству других посылок. Служащие энергично сортировали газеты, письма и посылки, носясь с такой скоростью, что воздух вокруг них вихрился. Кукол поставили почти впритык к стопке газет, а перед ними положили длинную коробку с несколькими прорезанными сверху отверстиями… в одном из них торчал шумно сопящий нос.

– Это еще кто такой? – испуганно вырвалось у Флоры, стоявшей вплотную к носу.

– Я бедный маленький аллигатор. Еду вот к мальчику в Чикаго, а сам очень хочу назад, к маме, – пропищал нос, и в коробке стукнуло, словно по ней изнутри нанесли удар хвостом.

– Надеюсь, нам не придется путешествовать вместе с этим чудищем, – содрогнулась Дора, пытаясь через плечо разглядеть аллигатора.

– Да не бойся ты. Он не так уж и опасен. Видишь? Даже коробка, в которой он едет, не выше, чем мы с тобой. А мне так, наоборот, очень хочется с ним побеседовать. Естествознание – наука полезная. Именно так говорит моя мама. Поэтому я постараюсь, пока мы здесь, почерпнуть от него какие-нибудь интересные сведения, – сказала Дора, кивнув в сторону прорези, из которой теперь виднелся уже не нос, а глаз.

Маленький аллигатор тут же охотно принялся рассказывать о своем доме на берегу большой реки, где он вволю играл со своими братьями и уже начал учиться у папы с мамой, когда его поймали и увезли томиться в плену.

Куклы, растрогавшись, начали утешать малыша, пара детских ботинок, путешествующая в пакете, присоединила к ним свой сочувственный голос, но тут корявый сверток с надписью «Майклу Долану у миссис Джуди Куин по соседству с мистером Пэтом Мердом, Бостон, Норд-стрит» хрипло рявкнул:

– А ну заткнитесь! Молчать и спать, пока ваша очередь не приспеет!

– Вот она, отрицательная сторона путешествий. Порой могут встретиться пренеприятные личности, – возмущенно проговорила Флора, после чего хранила чопорное молчание до тех пор, пока их с Дорой не бросили в новый мешок, где им предстояло продолжить поездку с новыми попутчиками.

– Надеюсь, этот бедный малыш благополучно доедет до места и мальчик станет обращаться с ним по-доброму, – сказала Флора. Маленький аллигатор вместе с еще несколькими животными отправился в каком-то другом направлении.

– Наше счастье, что он больше с нами не едет. Мне и так, полагаю, долго еще будут сниться кошмары с его черным носом и моргающим глазом. Путешественников вечно подстерегают опасности, и я рада, что сейчас мы с тобой едем с комфортом. – В уюте мягкого кожаного уголка Дора наслаждалась покоем и мечтала пропутешествовать так до самого Чикаго.

– А я люблю приключения и надеюсь, что они нам предстоят, – бодро ответила Флора, даже не представляя, как скоро ее надежда осуществится.

Поезд и полдня еще не проехал, когда вагон сильно тряхнуло. Послышались грохот, крики. Вагон накренился. Мешки, перекатываясь один через другой, ударились о его стенку. И, проломив ее, рухнули вместе со своим содержимым под уклон насыпи в реку.

– Теперь мы погибли! – возопили связанные спина к спине несчастные куклы.

Вода плескалась. Люди кричали. Доски вагонов с треском ломались в щепки. Из паровоза с шипением вырвался пар.

– Успокойтесь, леди. За почтовыми отправлениями всегда приглядывают, – сообщил большой конверт с печатями и именем сенатора.

– Кости не сломаны, дорогая мадам? – задорно осведомилось письмо в пахнущем мускусом розовом конверте… очевидно, любовное.

– Нога, кажется, пострадала, и одежда насквозь промокла, – едва слышно пролепетала Дора.

– Ситцу вода не повредит, – громко заверил ее журнал, полный цветных изображений модной одежды. – А вот для меня она гибельна, – с грустью констатировал он, видя, как линяют яркие краски его иллюстраций. – В хорошеньком же виде я отсюда выберусь. Не завидую людям, которые будут следовать моим советам. Странно придется им одеваться.

– Надеюсь, о катастрофе успеют вовремя протелеграфировать, чтобы сообщения о ней появились в вечерних выпусках, – протараторила газетенка из числа желтых под названием «Молния Бараху».

– Наберитесь стойкости, друзья мои. Положимся же на волю судьбы, готовые мужественно принять как спасение, так и погибель, – пробасил свежий номер «Космоса Сент-Луиса». Впервые со дня основания этой газеты ее страницы промокли и слиплись.

Тут вода накрыла все, до самых верхних посылок, и больше никто не был в силах что-либо произнести, пока мешок рывком не вытащили из реки.

Куклы, даже еще не осознав до конца, что опасность миновала, оказались на полу вагона, куда кто-то положил их просушиться. Несколько мужчин рядом торопливо искали письма, которые еще представлялось возможным спасти.

– Сейчас мы, наверное, снова начнем что-то видеть, – сказала Флора, чувствуя, как лицо ее обдувает теплый воздух.

Вагон тронулся с места. Деловитые жители запада к подобным мелким авариям были привычны и разбирались с ними достаточно споро.

– Я не могу тебя разглядеть, дорогая, но убеждена, что ты выглядишь лучше меня. Желтая краска стекла у меня с волос на глаза, а румянец со щек наверняка полностью смыло, – скорбно прошептала Дора.

Мокрое ее платье трепыхалось под ветерком. Сломанная нога задралась вверх. Синяя туфелька на ней была безнадежно испорчена.

– А мне все равно, как я выгляжу. Мы спаслись, вот что главное. Выше голову! Как славно мчаться по этой широкой прерии! Надеюсь, нашему малышу во время аварии удалось удрать, и он теперь плывет на родину к маме. Падение в реку наверняка его обрадовало. – Флора не просто наслаждалась пережитым приключением, но и мечтала уже о новом.

Вскоре один из служащих поднял их с пола. Ему показалось, что они быстрее просохнут в окне на ветру. Вот он и поставил их там вертикально, пристроив на краешке рамы. Куклам открылись как прекрасные виды снаружи, так и учиненный аварией хаос внутри вагона. Где уж было среди подобной неразберихи кому-то заметить, что Дора и Флора сперва от тряски легли на раму, а потом, при крене вагона, и вовсе выпали из него и покатились вниз по насыпи в зеленые поля.

Там щипали траву коровы, а дети собирали землянику.

– Вот теперь нам точно пришел конец. Мы обречены лежать здесь, всеми забытые, покрываясь плесенью, – трагически провозгласила вечно ожидающая неприятностей Дора.

– Ничего подобного. Коровье стадо идет в нашу сторону. Возможно, коровы подбросят нас в воздух. Я слышала, что иногда они подбрасывают людей. Правда не знаю, как именно это у них получается. Да хоть бы и не подбрасывали, ведь мы же лежим на тропинке. Кому-нибудь из детей непременно на глаза попадемся, – не согласилась с подругой вечная оптимистка Флора, которая, впрочем, торчала сейчас вверх ногами и вниз головой в репейнике, который колол ей нос.

И она оказалась права. Совсем скоро с ними поравнялась ясноглазая девочка-немка с большой корзиной, полной ягод, разложенных для продажи на рынке по маленьким корзиночкам. Сперва ее внимание привлекла рыжая корова, которая обнюхивала какой-то коричневый сверток. Из свертка с одной стороны что-то высовывалось. И когда девочка, нагнувшись над ним, поняла, что это две куклы, которых здесь, в таком странном месте, могли оставить для нее только какие-нибудь очень добрые феи, она подхватила находку и понеслась домой – похвастаться братьям и сестрам, коих насчитывалось целых восемь.

– О, что теперь с нами будет?! – не предвидела ничего хорошего Дора, когда нетерпеливые руки извлекли их с Флорой из бумаги и принялись расчесывать им волосы и разглаживать платьица в комнате, так и кишевшей детьми всех размеров.

– Спокойно. Уверена, мы с ними прекрасно поладим, да к тому же научимся у них немецкому языку. Какое же облегчение наконец встать и размяться, правда? – ответила Флора, вполне довольная тем, что с ними происходило.

– Да, дорогая, размяться, бесспорно, давно пора, – на сей раз согласилась с ней Дора. – Я очень тебя люблю, но быть привязанной к тебе так долго нахожу все же несколько обременительным. Лелею надежду, что мы хотя бы не оглохнем от этого шума, а уж добраться до Портленда теперь не рассчитываю. – И Дора с ужасом уставилась на окружавшее их множество самых разных музыкальных инструментов.

Ей только от одного их вида хотелось зажать ладонями уши. Скрипка, флейта, рожок, арфа, огромная труба… И на каждом из инструментов кто-то сейчас играл. Потому что были эти дети уличными музыкантами, которым приходилось часто репетировать, и даже младенец, пристроившийся подле огромной изогнутой медной трубы, ростом выше его самого, выпячивал губы и надувал щеки, изображая, будто это не старший брат Фриц, а он сам извлекает из нее оглушительные басовитые звуки.

Флора веселой музыке, наоборот, обрадовалась, ноги ее в красных туфельках начали пританцовывать в такт, а немецкие девочки в это время до того восторгались найденными куклами, что их светлые косички мотались из стороны в сторону.

Слова на коричневой обертке они заметили, но их не поняли и отложили бумагу на буфет, чтобы соседка, которая знала английский, смогла перевести написанное, когда как-нибудь к ним заглянет. Восхищение маленьких немок новыми игрушками польстило даже удрученной Доре, не говоря уж о Флоре, а кроме того, обе куклы очень заинтересовались кукольной мебелью, сделанной девочками собственными руками.

Ею была уже заставлена вся поверхность длинной скамьи, однако девочки, сидя рядом, непрерывно продолжали мастерить новую. Они клеили, прибивали, подрезали, и спорая их работа сопровождалась то пением, то болтовней, напоминавшими радостный гул пчел, трудящихся в улье.

Мальчики днями выступали на улицах, а вечерами – в пивных садах, которыми так славится город Чикаго. Да-да, вот как далеко успели доехать наши куклы!

С Минной, Гретхен и Нанерль они вполне счастливо провели почти два месяца, а затем снова пустились в дорогу, и поспособствовало этому следующее обстоятельство. Некая девочка пришла вместе с мамой купить мебель для своих кукол. Дора и Флора, дремавшие в одной из кроваток, настолько отличались от прочих довольно-таки неказистых куколок юных мастериц, что привлекли внимание маленькой посетительницы. Она начала о них расспрашивать. И тогда Минна рассказала, как они были найдены, а потом показала коричневую обертку, добавив, что они с сестрами собирались перевести непонятный им адрес и отправить по нему кукол, но никак не могли на это решиться, потому что очень их полюбили.

Мама девочки, говорившая по-английски, тут же прочла адрес и предложила:

– Мы с дочкой скоро поедем в Нью-Йорк. Если хотите, я могу захватить вашу находку с собой. Мне кажется, маленькая Мария Плам давно уже ждет своих кукол. Так позвольте же мне ей помочь. Судя по предупреждению «Хрупкое! Обращаться осторожно!», куклы эти девочке очень дороги.

– Ja! Ja! – выразила по-немецки согласие Минна, довольная поводом услужить щедрой покупательнице, заказавшей целых два комплекта мебели да к тому же сразу оплатившей заказ.

Дору и Флору, расцеловав на прощание, опять упаковали в коричневую бумагу, и они оказались предоставлены заботам американской леди.

– Ну наконец-то мы снова попали в благородное окружение, как нам с тобой и подобает, – сказала очень довольная Дора, когда Клара и ее мама привезли их в красивый дом, где временно остановились.

– Вот только ребенок этот, по-моему, сильно избалован, и, боюсь, жизнь наша с ним сложится не так счастливо, как в простой немецкой семье Попплхаймер. Ну да время покажет, – не торопилась радоваться Флора.

И Клара очень скоро доказала правомерность ее сомнений. Немедленно после приезда она зашвырнула Дору с Флорой в угол, потому что была рассержена. Мама, видите ли, отказалась купить ей вдобавок к мебели еще и большую трубу, на которой Кларе вздумалось играть так же, как играл немецкий мальчик.

Через несколько дней вся компания поехала в Нью-Йорк. Куклам сперва понравилось, что они избежали тьмы сундука. Собственная кукла Клары, по имени Бланш Мари Аннабель, была чересчур хрупкой для поездки, и мама разрешила дочке играть в дороге с Дорой и Флорой… которые, однако, весьма быстро поняли, что поторопились радоваться своей свободе.

– О, только бы мне хватило терпения. Это гораздо хуже, чем кувыркаться в почтовом мешке, – простонала Дора после часов непрерывных мучений. Клара играла с обеими куклами как настоящий варвар, то вывешивая их вверх тормашками в окно, то больно стукая головами, то схватив каждую за одну руку и тряся так, будто они не способны были ничего чувствовать.

– Ну что я тебе говорила?! – не сдержалась даже оптимистичная Флора, когда этот милый ребенок решил разрисовать им цветными карандашами лица, превратив симпатичных кукол в татуированных дикарей. А потом Клара и вовсе бросила их на грязный пол в коридоре вагона, откуда их непременно бы вымели со всяким мусором, не схвати коричневый сверток маленький песик, спешивший следом за хозяином к выходу на платформу.

Да, вы догадались правильно: к счастью, девочка, перед тем как выбросить Флору и Дору, вновь засунула обеих в коричневую бумагу с адресом, иначе бы их путешествие тут и закончилось.

– Эй, Джип, что это ты мне принес? – полюбопытствовал молодой человек у песика, когда тот, запрыгнув в экипаж, положил сверток ему на колено, так гордо пыхтя и стуча хвостом, словно находка его обладала невероятной ценностью.

– Куклы? Вот это да! Думаешь, мне, холостяку, нужны эти бедняжки? И кто такая, скажи на милость, Мария Плам? Впрочем, пожалуй, Мидж стоит на них взглянуть, прежде чем мы с тобой отправим их по адресу.

И куклы, очень довольные избавлением от гибели, очутились в кармане молодого человека. Песик Джип, пока они ехали по шумным улицам, не спускал с кармана внимательных глаз, время от времени тыкаясь в него влажным холодным носом, дабы еще раз убедиться, что его ценное приобретение по-прежнему там.

– Очень надеюсь, что эта неведомая Мидж окажется девочкой получше Клары, – прошептала Дора сестре, когда экипаж остановился возле большого дома с вывеской у двери. – Людям следовало бы приучать своих детей обращаться по-доброму не только с бессловесными животными, но и с куклами.

А молодой человек тем временем, взлетев по широким ступеням крыльца, устремился вперед по длинному коридору.

– Я уже, кажется, не хочу никуда ехать, разве что обратно, к нашим дорогим мамочкам, – ответила Фло. Даже ее бодрый дух оказался подавлен кошмарным обращением Клары.

Тут юноша отворил одну из многочисленных дверей, и Флора, заглянув внутрь, изумленно проговорила:

– Благослови его мое сердце! Да у этого человека детей еще больше, чем у Попплхаймеров!

По обе стороны комнаты стояли белые кровати, и на каждой подушке виднелось по бледному детскому лицу. При появлении Джипа и доктора глаза ребят просияли и несколько тонких рук простерлось навстречу вошедшим.

– Доктор, я хорошо себя вел! Позвольте мне первому погладить Джипа! – прокричал какой-то мальчик.

– Скажите, пожалуйста, вы привезли мне цветочек? – осведомилась слабеньким голоском одна из девочек.

– Я вижу сверток в его кармане. Это наверняка что-то очень хорошее… – приподнялся на постели еще один щуплый паренек. Он явно хотел что-то добавить, но ему помешал кашель.

– Тут у меня две куколки для Мидж, – обратился тихо доктор к розовощекой медсестре с грелкой в руке. – Джип подобрал их на вокзале. Думаю, девочка, к которой они ехали, простит нас, если мы одолжим их на несколько дней. Боюсь, Мидж недолго придется играть с ними.

Последнюю фразу молодой доктор произнес едва слышным шепотом.

– К сожалению, вы правы. Она, бедная, сегодня совсем слаба, но этим малышкам, думаю, обрадуется, хоть, может, даже удержать их будет не в силах, – ответила медсестра, направляясь с ним вместе в дальний угол палаты, где на подушке белело самое белое из всех здешних бледных лиц и где самая бледная из всех бледных рук с трудом приподнялась, приветствуя доктора.

– Какие милые! – прошептала она, когда кукол положили рядом с ней, а Джип повиливанием хвоста пояснил, кому именно она обязана радостью от появления их на ее кровати.

Целый час пролежали Фло и Дора на руке бедной Мидж. Она почти не двигалась. Лишь время от времени набиралась сил, чтобы коснуться их тонким пальчиком или нежно поцеловать, шепча:

– Как приятно, что я теперь не одна, а с вами. Вам удобно, мои дорогие?

Она так и заснула, им улыбаясь.

– Сестрица, а тебе не кажется, что это тот самый рай, о котором так много говорят люди? Здесь все такое тихое, белое. И здешние дети, наверное, ангелы, – завороженно разглядывала Дора обращенное к ней и Флоре прелестное личико. Веки Мидж, опушенные длинными ресницами, были смежены, а руки она во сне раскинула, словно крылья.

– Нет, сестра, это больница. Я слышала, что именно так называл это место молодой человек. Сюда попадают больные люди, чтобы их вылечили. Тут очень хорошо. И Мидж – удивительно милый ребенок. Не в пример Кларе, – ответила Фло, куда быстрее, чем Дора, все подмечавшая и понимавшая.

– Мне нравится, что мы здесь в безопасности и тепле, но Мидж, по-моему, почти не дышит. Боюсь, ей не под силу будет меня укачать, – отметила До. Она находилась ближе, чем Фло, к груди девочки и едва улавливала ее дыхание и удары слабо бьющегося сердца.

– Тише, не потревожь ее, – старалась не шевелиться Флора, позволяя себе лишь скользить любопытным взглядом по кроватям с другими детьми. Ей было ясно, что все они сильно больны, иначе не вели бы себя так тихо.

Куклы прожили с Мидж неделю, и стойкость ее пробудила среди опилок, которыми они были набиты, нечто вроде сердечек, а в деревянных их головах – множество мыслей. Ведь куклы, уж поверьте, не зря живут на этом свете и кое-что понимают!

День ото дня Мидж возилась с ними, пока руки ее могли хоть что-то удержать. Когда выдавались тяжелые ночи, полные стонов больных детей, она шептала своим любимицам слабым голосом колыбельные. А иногда отправляла то Дору, то Флору для утешения к кому-нибудь из соседок. Так обе куклы и стали сестрами милосердия. Ожидали их ребятишки с нетерпением, расставались с ними неохотно, и всеобщая привязанность к куклам час от часу возрастала, хотя они не произносили ни слова и на потертых их лицах не отражалось ни одного из множества чувств, которые бушевали в опилочных их сердцах.

Субботним утром их, как обычно, положили на руки Мидж. Она теперь уже до того ослабела, что была не в силах самостоятельно поднести их для поцелуя к лицу. Медсестра сделала это за нее. И когда Дора с Флорой оказались возле губ девочки, она, поцеловав их бледные личики, проговорила едва слышным шепотом:

– Теперь они должны обязательно отправиться к своей маленькой хозяйке. И очень прошу, расскажите ей обо всем.

Тут несчастная коротко вздохнула и прильнула щекой к подушке. Куклы подумали, что Мидж спит, и в общем-то не ошиблись. Вот только заснула она вечным сном. Прекрасные ее глаза никогда больше не открылись, и тихий голосок, который так трогательно их убаюкивал, умолк навсегда.

– Я знаю, что она ангел и теперь улетела, – тихо проговорила Дора, глядя, как плачущая медсестра выносит из палаты недвижную девочку, а солнце, заполонившее палату, золотит своими лучами красивые ее волосы.

– По-моему, именно это и называется смертью, сестрица. Куда лучшее, на мой взгляд, завершение жизни, чем как у нас, кукол, которых выбрасывают в помойку вместе с отслужившим свое тряпьем. Интересно, есть ли где-нибудь рай для хороших кукол?

Голос у Флоры дрожал. На ее деревянной щеке блеснула капля… но, скорее всего, это была не слеза, а капелька воды, упавшая с букетика фиалок. Накануне добрый доктор принес их Мидж, а та украсила ими двух своих любимиц.

– Надеюсь, что есть, – отозвалась Дора. – Иначе ведь души детей на небесах заскучают без своих кукол, если, конечно, они здесь любили их так же, как нас наша бедная Мидж.

– Почему ты не оставила их бедной умершей сиротке? Они же были ее последней радостью, – указал молодой доктор на Дору и Флору.

– Я обещала ей, что отправлю их девочке, которой они были посланы, – всхлипнув, объяснила медсестра. – И пожалуйста, давайте выполним это ее желание.

– Значит, так тому и быть. – Доктор убрал к себе в карман кукол вместе с фиалками.

Все здесь полюбили эту нищую девочку. Вылечить ее оказалось уже невозможно, но в больнице она обрела уют и заботу, которыми Общества христианского милосердия стремятся окружить каждого страждущего, будь то мужчина, женщина или оставшийся без приюта малыш.

Куклы провели в кармане очень занятого доктора целый день и, благодаря тесному соседству с фиалками, пропитались их нежным ароматом. Он еще долго служил им воспоминанием о прелестной Мидж, прожившей, к сожалению, столь же короткую, как у цветов, жизнь.

Вечером их завернули в свежий лист коричневой бумаги, на которую был тщательно перенесен адрес со старой. Внутрь доктор вложил еще небольшое письмо с объяснением, почему куклы так задержались, и уже собирался наклеивать на посылку марку, когда заглянувший к нему ненадолго друг сообщил, что утром поедет в Бостон.

– Тебе ничего не нужно туда передать? – поинтересовался он у доктора.

– Вот этот сверток, если тебе не трудно. Не хочется мне почему-то, чтобы он болтался в почтовом мешке. – И доктор изложил ему всю историю.

Вы бы видели, до чего бережно после этого принял гость посылку из его рук и как охотно взялся по пути в горы, где собирался провести отпуск, доставить ее самолично мисс Плам.

– Ну, теперь у нас появился вполне реальный шанс добраться до места, – отметила Флора, когда они начали путешествие, аккуратно убранные в новенькую и прочную кожаную сумку докторова приятеля.

По дороге куклам довелось услышать разговоры нью-йоркских и бостонских леди, которые им показались весьма любопытными. Флора с особым интересом внимала сплетням нью-йоркских девушек о модных портных, известных людях искусства и театральных премьерах. Дора же предпочитала беседы на научные темы, которые очаровательные бостонки вели с очаровательной же легкостью, то ли действительно зная обо всем понемногу, то ли считая по заблуждению, будто знают.

– Надеюсь, – сказала Флора, – что, когда я вернусь к своей маме, она полностью обновит мой гардероб и мы с ней будем устраивать кукольные свадьбы, кукольные балы и ставить кукольные спектакли. Но для этого нужно выглядеть так же модно и элегантно, как вон те дамы.

– У тебя, сестра, на уме только мода да светская жизнь. Меня же подобные вещи мало волнуют, ибо я твердо решила заняться развитием своего ума. Представляешь, вот эта бостонская девушка учится в колледже и удостоилась там наград за такую кучу исследований, что мне и не сосчитать. Хорошо бы нам задержаться в Бостоне. Уж очень я хочу хоть мельком взглянуть на тамошнее просвещенное общество, – с чопорным видом отозвалась Дора.

– Ах, пожалуйста, не пытайся строить из себя интеллектуалку, – фыркнула Флора. – Ты всего лишь кукла с деревянной головой. Я лично надеюсь походить на женщин западной части нашей страны и, подобно им, наслаждаться жизнью, не обращая внимания на всяких там просвещенных жительниц Бостона, которым, видимо, кажется, будто их город – это центр вселенной.

Тут все научные книги, лежащие в сумке докторова приятеля, и несколько находившихся там же серьезных журналов разом гневно обрушились на дерзкую Флору за такое пренебрежительное отношение к образованию, однако та не сдавалась и неустрашимо, пока не охрипла, кричала из-под их толщи:

– А мне безразлично, что вы там думаете! Миннесота навсегда!

Дора, смущенная ее поведением, предпочла помалкивать до самого отеля «Паркер-Хаус», где их наконец выпустили из сумки и где она весь день читала стихотворения Эмерсона, томик которых нашелся в багаже докторова приятеля. (Ведь мистер Маунт Вернон Бикон относился к числу просвещенных бостонцев и не привык покидать дом хотя бы без одной-двух мудрых книг.)

А вот Флора воротила нос и от книжек, и от всех прочих премудростей. Ее внимание целиком и полностью поглощала модная сумка, прибывшая из Нью-Йорка и полная великосветских сплетен.

На следующий день куклы благополучно добрались до Портленда и мистер Бикон, едва приведя себя с дороги в порядок, пустился на поиски малышки мисс Плам. И вы только вообразите себе его замешательство, когда он, собиравшийся с отеческой улыбкой вручить кукол маленькой девочке, обнаружил, что на самом деле мисс Плам – это хорошенькая молодая леди, смотревшая на него поначалу словно на сумасшедшего.

Несколько пояснений, однако, весьма быстро разрешили конфузную ситуацию. Девушка прочла письмо доктора, глаза ее наполнились слезами, и она, прижав потрепанных кукол к груди, воскликнула:

– Я обязательно напишу рассказ про их путешествие! А этих милых сестричек надо как можно скорее отправить назад, к хозяйкам.

И мистер Бикон охотно взялся ей помогать. Горы его отчего-то больше совершенно не интересовали, а вот воздух Портленда показался молодому человеку настолько целительным, что он провел там весь свой отпуск. Лица куклам расписали заново, так что они сделались прекраснее прежнего, а новые их наряды понравились даже придирчивой Фло.

Реставрацией мистер Бикон с мисс Плам занимались довольно долго; и когда она наконец завершилась, девушке пришло в голову отвезти кукол в Сент-Пол самолично, дабы окончательно удивить племянниц. Тут мистер Бикон внезапно вспомнил, что, по странному совпадению, у него в Сент-Поле есть кое-какие железнодорожные дела, и отправился туда вместе с ней и ярко-красной коробкой, куда были убраны возрожденные куклы.

По пути они ненадолго задержались в Нью-Йорке и, когда покинули одну из тамошних гостиниц, продолжили свою поездку друзьями еще гораздо более близкими, чем стали после того, как мисс Плам узнала из письма доброго доктора историю кукол.

Девочки Плам давно отчаялись увидеть когда-нибудь снова своих До и Фло. Отбыли-то они из дома в июне, а тетя Мария нежданно-негаданно приехала к ним, сопровождаемая очень симпатичным джентльменом с востока страны, лишь в начале сентября.

И вот не успели еще остыть и без того цветущие щеки мисс Плам от жара детских поцелуев, как кожаная сумка была раскрыта… из нее появилась красная коробка, и едва верившие своей удаче «мамы» крепко обняли обеих деревянноголовых «дочек».

Следом за куклами тетя Мария достала из сумки аккуратно написанную от руки книжечку, обложку которой украшали рисунки, изображавшие несколько сцен из захватывающего путешествия Доры и Флоры.

– В Бостоне, знаете ли, многие пишут книги или их иллюстрируют. А вот мы сделали и то и другое, – смеясь, объяснила тетушка, протягивая племянницам написанную ею самой историю, которую мистер Бикон снабдил нарисованными им самим картинками.

Девочки, разумеется, ее тут же прочитали, и она совершенно их покорила не только живостью слога, но еще и своей документальностью, к которой склоняются ныне все больше писателей.

– Ну вот, – бережно поместили сестры Плам драгоценный труд тети Марии на крышу детского домика, а Дору и Флору – в самые лучшие кроватки внутри его. – Жаль только, ничего такого замечательного у нас никогда уже не случится.

Однако они поспешили с выводами. В День благодарения всех Пламов ожидало еще более замечательное событие. Но касалось оно не кукол, а людей. Помните, Фло намеревалась поиграть в свадьбу? Так вот она случилась на самом деле! Тетя Мария вышла замуж за бостонского джентльмена.

На свадьбе все шесть племянниц, одетые в голубые платья, были подружками невесты. А Флора и Дора в самых прекрасных из своих новых нарядов, розового цвета, восседали среди роз на свадебном торте – месте почетном и ими вполне заслуженном. Ведь гости отлично понимали: не отправься куклы из Миннесоты в Мэн, мисс Плам никогда бы не встретилась с мистером Биконом.

– Что это? – села в кровати Дейзи, прислушиваясь к неизвестно откуда доносившимся и совершенно ей незнакомым звукам.

Час был очень ранний. Дом окутывала тишина. Солнце только еще проснулось. Вьюн у окна поворачивал чашечки синих своих цветов навстречу пурпурному рассвету. Облака на небе розовели. Роса на траве сияла, как россыпь алмазов. Птицы пели так звонко, как могут лишь на заре. Но гораздо сильнее любого из их голосов завораживала Дейзи музыка, такая воздушная и веселая, что оставаться при ней неподвижно в постели не было никакой мочи. Подхваченная танцевальным ритмом, Дейзи вскочила на ноги. Сонные ее глаза раскрывались все шире от удивления и удовольствия. Музыка продолжала звучать, разносясь по комнате.

– Где это играют? – проговорила Дейзи, выглядывая из окна.

По обе стороны от него цветы вьюна пританцовывали на своих стебельках. Пронзительный щебет малиновок доносился из сада. Но никто из них не смог ответить на вопрос Дейзи, и музыка по-прежнему звучала совсем рядом с ней.

– Может, это какой-то новый вид птиц? – продолжала недоумевать она. – Или фея, которая прячется где-то поблизости? Вот было бы здорово! – воскликнула девочка, всматриваясь в розовеющие под солнцем чашечки цветов, в кусты жимолости и в расположенное невдалеке от окна гнездо крапивника. Но ни нового вида птиц, ни фей поблизости явно не было, и Дейзи так бы и продолжала ошеломленно водить головой из стороны в сторону, если бы снизу не крикнули:

– Эй, маленький ночной чепчик! Что заставило тебя встать так рано?

– О тетя Уи! Ты тоже слышишь эту прекрасную музыку? Не понимаю, откуда она взялась, но мне кажется – это фея. Согласна? – спросила девочка у вышедшей из глубины сада молодой дамы с охапкой роз.

Но та покачала головой:

– Я не слышу никакой музыки. А насчет фей… Ты ведь сама вчера вечером сказала, что ни их, ни великанов в мире не существует и что из-за этого он тебе кажется скучным и глупым. Хотя, по-моему, все не так безнадежно и ты можешь встретить фею, если станешь повнимательней.

Слова тети племянницу обнадежили, и потому она затанцевала босиком по комнате. Ведь больше всего на свете ей хотелось увидеть фею.

– Но как я смогу ее найти? – снова высунулась она из окна. Чепчик ее сбился на сторону, кудри трепал ветерок.

– Видишь ли, феи ночами резвятся, а наутро укладываются спать. Так что застать их бодрствующими можно, лишь встав очень рано и ведя себя очень тихо. Создания-то они воздушные, нежные и порхающие. Короче говоря, поиск фей может затянуться надолго, – серьезно объяснила девочке тетя.

– Мама говорит, что я хорошо умею все находить, а ты, тетушка Уи, много знаешь о феях, поэтому, думаю, вместе у нас получится их отыскать. Давай прямо сейчас и попробуем. Ведь еще очень рано, а спать я больше не хочу. Меня музыка разбудила.

– Но одного сегодняшнего утра нам может и не хватить, – предупредила племянницу мисс Уи. – Обычно-то ты просыпаешься куда позднее. И по полям тебе гулять не нравится, а нам, скорее всего, придется посвятить поискам хотя бы одной-единственной феи много-много ранних часов. Ты уверена, что справишься, моя ленивая Дейзи?

– Да! Да! Я обещаю рано вставать, и ходить по полям, и никогда не жаловаться. Честное слово! Только, пожалуйста, помоги мне найти фею. А сейчас иди скорее сюда и одень меня. Может, ты даже сумеешь понять, откуда взялась эта музыка.

Дейзи так торопилась пойти на охоту, что ей едва удалось вытерпеть те несколько минут, пока тетя расчесывала ее кудри и одевала в платье, на котором сегодня оказалось досадно много всяческих пуговиц и ленточек.

Девочка эта обычно и впрямь спала до самого полудня и просыпалась вялой и сердитой, как большей частью и происходит с детьми, которые спят дольше, чем требуется. Бледная и ослабшая из-за недавно перенесенной долгой болезни, Дейзи и после выздоровления предпочитала в основном полеживать, читая сказки, да принимать заботы родных.

Ее мама и папа уже с ног сбились, выдумывая, чем развлечь свое ненаглядное единственное дитя. Но Дейзи быстро наскучивали любые забавы. Она то и дело капризничала, раздражалась, и так проходил день за днем, пока не приехала тетя Лаура. Совсем маленькой, не умея еще толком говорить, Дейзи прозвала ее тетя Уи[115], и прозвище это с той поры закрепилось за молодой энергичной девушкой, потому что очень ей подходило.

– Я не нашла, откуда здесь могла взяться музыка. Да и музыки сейчас вроде бы никакой нет. Полагаю, тебя залетело разбудить неведомое волшебное существо, которое потом быстро улетело. Так что не будем зря тратить время, а лучше поскорее двинемся в путь, – сказала она, заканчивая одевать племянницу, всю уже извертевшуюся от нетерпения.

– А завтра эта волшебная музыка тоже ко мне прилетит? – с надеждой спросила Дейзи.

– Только если проснешься вовремя. А теперь надевай шляпку, и мы попробуем что-нибудь найти. Вчера вечером я заметила в-о-он там множество светлячков. Вдруг это феи устроили бал и нам повезет застать какую-нибудь из них, которая до того устала, что не смогла улететь и спит теперь среди лютиков и клевера?

Дейзи помчалась вниз за шляпкой и вскоре уже важно вышагивала по проложенной среди зеленых зарослей тропинке, причем все вокруг представлялось ее пристальному взгляду таким прекрасным и необычным, точно попала она сюда впервые.

– Ой, какие розовые облака! И как красиво роса блестит на траве! – приговаривала она. – Никогда прежде такого не видела.

– Ты для этого слишком поздно встаешь. Облака розовые лишь на рассвете. И трава позже перестает блестеть от росы. В жару трава утоляет ею жажду, а остаток влаги уносится солнцем вверх, чтобы ночью было в чем искупать цветы, – ответила тетя Уи, с удовольствием наблюдая, как на бледных щеках племянницы мало-помалу проступает румянец.

– Давай заглянем вон под ту паутину. Смотри, как стелется она по клеверу. Точь-в-точь покрывало! – предложила Дейзи. – Усталая фея вполне может спрятаться там и спать.

И, встав на колени, девочка заглянула, куда хотела, однако внутри обнаружился только маленький коричневый паук, весьма удивленный столь ранним визитом.

– Фу! Пауки мне совсем не нравятся, – осталась разочарована Дейзи.

– Напрасно ты так. Жизнь пауков, если узнать ее поближе, такая же интересная, как у героев сказок. И ты, кстати, видела не паука, а паучиху, которую зовут миссис Эпейра Диадема. Она трудолюбиво сплела и раскинула свое покрывало, а сама притаилась под листиком, ожидая, когда в паутину попадется ей на завтрак какое-нибудь насекомое. Яйца свои она, бережно обернув мягким шелком, оставляет для безопасности во всяких щелочках, чтобы они там невредимыми дождались весны. Их скорлупа украшена очень красивой резьбой и так тверда, что паучатам приходится прогрызать себе выход наружу. Позаботиться о них некому, потому что их мама умирает, едва успев хорошенько спрятать яйца.

– Откуда ты все это знаешь, тетя Уи? Неужели миссис Эпейра… или как ее там… сама тебе такое про себя рассказала? – В Дейзи явно проснулся нешуточный интерес к коричневой паучихе.

– Нет, я прочитала о пауках в одной очень интересной книге. Там были даже нарисованы их паутина, яйца и потомство. А кроме того, у меня дома жила в бутылке паучиха. Она пряла там шелковые лестницы, сновала по ним вверх и вниз, ела жуков и червей и соткала себе на дне бутылки уютную спаленку. Очень интересное и любезное было существо, пока смерть ее нас не разлучила.

– Как бы мне хотелось увидеть эту твою книгу! И паучиху в бутылке я тоже хочу. Я бы обязательно позаботилась о ее сиротках. До свидания, мэм. Я скоро обязательно навещу вас снова. У вас такое красивое покрывало! Вы выглядите под ним ничуть не хуже феи. Да и кроватка ваша из белого клевера просто замечательная.

Попрощавшись с миссис Эпейрой Диадемой, Дейзи сделала несколько шагов и остановилась.

– Тетя Уи, ты не знаешь, почему эта птица кричит все время: «Поторопись! Поторопись!» – и на нас оглядывается?

– Дай-ка я прислушаюсь. Вдруг пойму. Ты имеешь в виду того боболинка, который сидит на ольхе у ручья?

Уи постояла какое-то время, внимая самозабвенному щебету, а затем, подхватив птичью мелодию, принялась напевать:

– Ой, он правда все это сказал? – не сводила Дейзи глаз с боболинка, который сидел, покачиваясь на ветке и самым доброжелательным образом кивая головой в белой шапочке.

– Ну, может, я и не совсем точно передала его слова. На нашем языке порой трудно выразить всю нежность и трогательность птичьей речи. Но основной смысл мне, по-моему, удалось донести верно. И раз уж он сказал нам про ягоды, давай-ка проверим, есть ли они здесь, – ответила Уи.

Они перебрались через невысокую изгородь. За ней, на солнечном склоне, и впрямь нашлось огромное количество ярко-красных спелых ягод.

– Спасибо! Спасибо тебе, тетя Уи, что привела меня сюда и показала такой удивительный мир! – поблагодарила с набитым ртом Дейзи, одновременно с признательностью глядя на птичку. – Эти ягоды намного вкуснее покупных. Я маме бы тоже их отнесла, только у меня нет с собой корзинки.

– Сделаю я тебе сейчас корзинку, – улыбнулась тетя. – А ты пока собирай их и складывай на вот этот огромный лист.

Лист у Дейзи быстро наполнился ягодами, и тогда она принялась наблюдать, как тетушка ловко плетет корзиночку из тростника; но девочка не забывала и время от времени оглядываться по сторонам – ведь вокруг было столько всего интересного! Сперва она заметила, как в капле воды на высокой тростинке играет крохотная радуга. Затем ее рассмешил рыжий теленок на другом берегу ручья. Напившись воды, он, задрав хвост, вприпрыжку кинулся наутек. Чуть поодаль от Дейзи рос кувшиночник. На край его уселась желтая бабочка. «Будто лапки хочет в нем искупать», – подумала Дейзи и тут же обнаружила птичку из тех, что гнездятся на земле. Вот в своем-то гнезде она сейчас и сидела, тревожно поглядывая в сторону девочки и, по-видимому, решая, довериться ей или улететь.

– Не бойся, маленькая мама. Я тебя не обижу, – прошептала Дейзи.

Птичка, кажется, поняла и стала устраиваться в гнездышке поуютнее… а очень скоро к ней прилетел самец, неся в клюве на завтрак хорошего толстого червяка.

– Я люблю птиц. Расскажи мне о них что-нибудь, тетя Уи. Ты, должно быть, очень много о них знаешь. Иначе они бы тебя так не любили и не прилетали, как только ты их позовешь.

– Однажды давным-давно, – начала тетя, продолжая ловко плести почти доделанную уже, красивую корзинку, – случилась великая снежная буря. Всю страну покрыл, как толстенным белым одеялом, снег. Когда одеяло это подмерзло и по нему стало можно ходить, я вышла из дома, чтобы немного размяться. На улице стоял лютый холод. Ледяной ветер носился порывами туда-сюда… И ни лучика солнца. Ни крохотного голубого просвета на небе. По такой вот мрачной погоде я зашла далеко в поля и села отдохнуть. Летевшая мимо птичка, видимо тоже устав, опустилась рядом со мной.

– Как поживаешь? – поинтересовалась у нее я.

– Чик-чирик-чирик, – ответила она.

– Холодновато сегодня, – продолжила я.

– Чик-чирик-чирик, – согласилась она.

– Ты не боишься погибнуть? Земля-то спряталась под снегом, а деревья совсем голые.

– Чик-чирик-чири, мэм. Чик-чирик-чир, – по-прежнему весело прощебетала птичка, и мне явственно послышалось: «Нет, не боюсь. Обо мне непременно позаботятся».

– Но что же ты будешь есть, пташка? – продолжала я тревожиться за нее. – Здесь же нет ничего, кроме сплошного снега да черных ветвей. И на мили вокруг то же самое.

Она звонко рассмеялась, задорно глянула на меня, перелетела на торчавшую из-под снежного покрывала высокую высохшую травинку и с силой тюкнула по ней маленьким своим клювом. Вниз просыпался дождь из семян, и на белоснежной скатерти оказался обильный птичий обед.

Клюя его, она поглядывала на меня яркими блестящими глазками, а когда расправилась с ним, проговорила ясно, как может лишь птица:

– Мне понравилась эта история. Буду теперь каждый раз вспоминать ее, как только услышу «чирик-чирик». – Тихо произнеся это, Дейзи задумалась на мгновение, а затем несколько смущенно добавила: – Этот мир совсем не похож на глупый взрослый. Здесь так приятно. И жить мне сегодня утром куда веселей, чем вчера вечером.

– Вот и хорошо, – ответила тетя Уи. – И даже если наша сегодняшняя охота окончится неудачей и мы не найдем фею, я очень рада тому, что ты побыла немного на солнышке. Ну а сейчас пересыпай ягоды в корзину и продолжим поиски.

И ох, как же старательно они искали! Карабкались на деревья к дуплам и птичьим гнездам. Гонялись за пчелами и бабочками, в надежде услышать от них что-нибудь о феях. Бродили вдоль ручья, рассчитывая на встречу с водяным. А когда пролетел мимо них клубок из пушка чертополоха, побежали следом, подозревая, что на нем сидит фея.

Девочка с тетей обыскивали цветочные поляны и заросли папоротника. Задавали вопросы о феях солнцу и ветру. Прислушивались к беседам малиновки и дрозда. Все вокруг сообщали множество очаровательных новостей о себе, но не говорили ни слова о феях или каком-то другом волшебном народце. И чем дольше бродила Дейзи по этому утреннему миру, тем более молодым и счастливым он ей представлялся.

Когда они наконец вернулись домой к завтраку, папа и мама, глянув на дочь и улыбнувшись, одобрительно кивнули Уи. Потому что, хоть платье у Дейзи было перепачкано, ботинки промокли, а волосы спутались, на щеках ее розовел румянец, глаза блестели, а веселый голос казался родителям лучшей музыкой этого летнего мира.

– Охота на фей недурное занятие, правда? – спросил у Дейзи папа, пробуя ягоды и любуясь зеленой корзиночкой.

– Да. И завтра мы опять пойдем. Тетя Уи говорит, мы не должны сдаваться по крайней мере неделю. Будем продолжать, пока я все же не найду свою фею. Мне нравится такая охота.

– Я думаю, ты найдешь кое-что получше этих «крохотных невидимок», моя дорогая, – проговорила мама, пополняя ей тарелку с молоком и хлебом. Дейзи, едва сев за стол, умудрилась стремительно опустошить ее, потому что уж аппетит-то свой она точно нашла.

– Вот оно. Снова! – воскликнула девочка на следующее утро и подскочила к окну еще быстрее, чем накануне.

Да. Комнату опять заполняли звуки волшебной музыки, такой же чарующей и веселой, как и вчера. Вьюн у окна колыхался всеми своими цветами-колокольчиками в такт танцевальной мелодии. Дейзи еще окончательно не проснулась, но, вспомнив об уговоре с тетей, тут же отправилась в ванную и там под плеск воды начала петь песенку боболинка.

– Ну, куда мы пойдем сегодня? – поинтересовалась она у тетушки, когда, умытая, спустилась к ней в сад.

– Думаю, лучше обследовать новое место. Пошли-ка на ферму. Хочу послушать, о чем болтают куры, пока мы будем их кормить. Глядишь, и выяснится что-то полезное, – очень серьезно ответила Уи.

– Разве куры знают о феях? – удивилась Дейзи. – Я думала, они просто вкусные, а сами только клюют кукурузу да несут яйца.

– Ошибаешься, дорогая, – покачала головой тетя. – Куры очень разумные существа, во время своих ежедневных вылазок за насекомыми многое вокруг подмечают, и фея уж точно от их внимания не ускользнет, если окажется где-то на их пути. А нам с тобой, кроме того, может и домовой попасться, пока мы кормим кур и собираем яйца.

Скотный двор встретил их громким шумом. Недавно проснувшиеся животные пребывали в необычайно бодром расположении духа. Утки вразвалочку направлялись к пруду, гуси торопились на луг. Кроткие цесарки суетливо спешили в сад охотиться на жуков. Великолепный петух кукарекал с вершины стены до того звонко и громко, что все его живущие по соседству соплеменники отвечали ему. Куры по-матерински заботливо квохтали над своими выводками, деловито скребли вместе с ними землю или бранили цыплят, которые убегали от них чересчур далеко. Голуби нежились на крыше под ласковым солнышком, воркуя от удовольствия и разглаживая клювами блестящие перья. Собственный ослик Дейзи щипал чертополох у стены. А павлин величественно фланировал взад-вперед возле двери амбара, развернув веером роскошный свой хвост.

Дейзи покормила кукурузой и просом кур, налила воду в поилку цыплятам. Поведение тех и других при виде еды и питья очень ее рассмешило. Одни куры, пихаясь, жадно хватали корм. Другие держались поодаль от потасовки и клевали лишь то, что до них долетало. Третьи, стараясь ухватить в клювы побольше, отходили потом куда-нибудь, чтобы спокойно съесть добытое. Ну а цыплята просто гурьбой залезли в кастрюлю с кормом и устроили там кучу-малу под присмотром мамаш, бдительно следящих, чтобы никто из детей не остался голодным.

Нескольких кур обихаживал самым что ни на есть предупредительным образом галантный петух, издавая доброжелательный клекот и бульканье, за которыми легко угадывались слова:

– Не позволите ли предложить вам, мадам, вот это прекрасное зернышко?

Или:

– А вот отведайте-ка этакий аппетитный кусочек.

Сам он тоже в еде себе не отказывал, успевая одновременно одергивать суровыми тремоло цыплят:

– Дети, ведите себя прилично! Не уподобляйтесь поросятам!

– О чем она говорит? – указала Дейзи на старую, серого цвета курицу с черным тюрбаном на голове, которая одиноко прогуливалась, бубня что-то себе под нос, как это часто делают куры, когда отправляются прогуляться.

– Она возмущена тем, что кошка устроила себе гнездо на чердаке рядом с ее собственным. Теперь у нее там вывелись котята, и писк их курицу раздражает, – послушав с минуту бубнеж хохлатки, ответила Уи.

– Ой, пошли их найдем. – Дейзи захотелось увидеть котят. – А от куриц ты ничего про фей не услышала?

– Они так последнее время были заняты высиживанием цыплят, что отвлечься на пикники им не удавалось. Но если потом кто из них хоть одну фею заметит, то нам обязательно сообщит.

В амбаре доили коров. Дейзи выпила целую кружку пенившегося парного молока.

– Надо им угостить миссис Мур. Уверена, она обрадуется, но сама за ним не придет. Ей боязно оставлять котят без присмотра, – сказала Уи, следуя за племянницей, которая уже взобралась вверх по лестнице и, шурша сеном, шла навстречу жизнерадостным «мяу».

Зрелище Уи и девочке предстало очаровательное. Белоснежная кошка устроилась в уютном гнездышке вместе с тремя котятами, тоже беленькими, за исключением хвостиков, которые у них были черные.

– Никогда не видела ничего прекраснее! – воскликнула Дейзи, когда пушистые шарики оказались у нее на коленях, а миссис Мур принялась лакать принесенное Уи молоко.

– Кто, по-твоему, лучше: они или феи? – поинтересовалась тетя.

– Они. Потому что про кошек я много знаю. И ласкать их могу. С феями у меня этого не получится. Они, скорее всего, меня испугаются, а эти маленькие котята – нет. Мне будет с ними очень весело, когда они подрастут. Как мы с тобой назовем их, тетя?

– Снежком, Лапкой и Трясогузкой. По-моему, им это вполне подойдет, – ответила та, глядя на кошку и слушая, как та громко мурлыкает.

– Мне нравятся такие имена. А о чем тебе миссис Мур нашептывает прямо на ухо?

Дейзи уже совершенно не сомневалась в способности тети понимать любое животное.

– Она мне рассказывает, как во время охоты за кузнечиками видела, пробегая по лугу, нескольких прекрасных созданий в голубых платьях и с прозрачными крыльями, которые то летали над рекой, то садились отдохнуть на водных лилиях. Ей кажется, они были очень похожи на фей. Советует нам пойти и самим проверить.

– Обязательно, но только завтра. А сейчас спроси, пожалуйста, у миссис Мур, можно ли мне взять котят с собой? Обещаю их очень беречь. И спать они будут в хорошей большой постели.

– Она разрешает, но должна пойти вместе с нами. Иначе котята испугаются и будут плакать, – выслушав ответ кошки, сообщила тетя Уи.

Очень довольная появлением новых питомцев, Дейзи перенесла их домой в своем фартуке. Совершенно доверившаяся ей миссис Мур проследовала за всей компанией до детской, где котята были заботливо устроены девочкой в старой колыбели, некогда ее собственной. Миссис Мур немедленно запрыгнула туда же. И когда кошачье семейство угнездилось на мягкой подушке, Дейзи стала тихонько его укачивать. Желтые глаза кошки сперва распахнулись в тревоге, но ей почти тут же сделалось ясно, что поводов для беспокойства никаких нет, и она уснула, а к ее пушистой белой груди прильнули белые мирно посапывающие малыши. Очаровательная картина!

Следующим утром солнце увидело Дейзи с Уи плывущими по реке на лодке.

– О чудеса! Вот так компания! – воскликнуло очарованное светило, приветствуя путешественниц самыми доброжелательными из ранних своих лучей.

Река от них заискрилась. Яркие длинные полосы легли на берег, превратив густые заросли болиголова в сказочный лес. Светлые волосы Дейзи засияли, как золото. Тени, таившиеся среди холмов, под натиском солнца бросились врассыпную прочь. Туман над рекой рассеялся. Согретые теплым светом лилии начали просыпаться.

– Смотри, смотри, тетя Уи. Цветы один за другим раскрываются. Значит, солнце их будит. Прямо как нас с тобой, – заключила Дейзи, вытаскивая из воды одну из благоухающих лилий, которая уже почти полностью пробудилась.

– Они похожи на флотилию волшебных кораблей, – разглядывала задумчиво лилии тетя. – Бросили якоря здесь, в тихой гавани. Паруса полусвернуты. Команда спит. Но взгляни на крохотных моряков в желтеньких курточках. Видишь, они поднимают головы. Потому что настало утро и ветер-боцман свистит им подъем.

Слова тети Уи позабавили Дейзи, и она принялась расшевеливать команду «Водяного духа», как немедленно назвала свой корабль-лилию, пока все паруса его не взмыли вверх. Он теперь будто бы оказался совершенно готов к дальнейшему плаванию.

– Пора поискать здесь фей в голубых платьях. Если мадам Мур нас не обманула, они должны находиться где-то поблизости. Мне нравится все, что мы сегодня увидели, тетя Уи. Но я очень хочу еще и найти свою фею.

– А это, по-твоему, кто? – воскликнула тетя.

Дейзи так резко подскочила на скамье лодки, что та закачалась, как колыбель. Изящное существо в голубом наряде, промелькнув мимо них, исчезло среди густых камышей у берега.

– Подплыви поближе. Только тихонько. Вдруг, если мы ее не спугнем, она вылетит снова. По-моему, это действительно фея, потому что я еще никогда не видела никого такого подобного, – трепеща от волнения, прошептала Дейзи.

И когда Уи подгребла к зеленым камышам и фиолетовым водорослям, оттуда вылетело с полдюжины сизоватых созданий. Ничуть, похоже, не испугавшись незваных гостей, они заскользили вокруг лодки, чтобы как можно лучше их разглядеть, а потом одно из существ опустилось на лилию, которую Дейзи держала в руке. Лицо девочки озарил восторг, который почти немедленно сменился некоторым разочарованием, однако, когда она обратилась к тете, глаза ее уже снова сияли, а голос весело звенел:

– Это, конечно, не фея, но все равно до чего же красивая! Смотри, как блестят ее глазки, какое изящное у нее тело, а крылья словно из кружев. Ты знаешь, кто это такая?

– Мы, люди, называем их стрекозами. Сколько занимательного она рассказала бы тебе о своей жизни, понимай ты ее язык. С наступлением мая стрекозы кидают на воду малюсенькие яйца. Они опускаются глубоко-глубоко, до самого дна, чтобы там из них вылупились крошечные, некрасивые, бескрылые коричневые существа с шестью ножками. Они довольно долго такими и остаются, плавая и питаясь водными насекомыми, а потом выбираются по высокому стеблю какого-нибудь растения на солнечный свет и замирают в ожидании мига волшебного своего преображения. Безобразная коричневая оболочка слетает с них, и за какой-нибудь час уродцы превращаются в красавиц-стрекоз, которые устремляются на кружевных своих крыльях к прекрасной, полной яркого сияния и летних радостей жизни на берегу реки.

Можно было подумать, что стрекоза на лилии Дейзи именно этого счастливого для себя мига и дождалась, ибо она вдруг взмыла в воздух и полетела, то поднимаясь ввысь, то снижаясь почти до самой воды, где искала, чем бы позавтракать. Полет ее был стремителен. Тело и крылья переливались, мелькая и среди зеленой листвы, и над рекой. Только и успевай заметить, куда метнется она миг спустя.

Вдоволь налюбовавшись стрекозой, Дейзи стала собирать лилии, наслаждаясь новыми впечатлениями. Водный мир оживал. Черепахи карабкались на камни погреться на солнышке. Веселые головастики сновали по прозрачному мелководью. Дикая утка гордо выплыла со своим выводком, послушно следовавшим за матерью…

– О небеса, ну зачем с вас сегодня дождик идет? Это ведь значит, что наша охота на фей отменяется! – горестно посетовала следующим утром Дейзи.

Капли дробно стучали по оконному стеклу, навевая уныние.

– А вот совершенно зря ты расстроилась, – бодрым тоном возразила Уи, пришедшая, чтобы ее одеть. – Охота наша сегодня продолжится. Увидишь сейчас, в какое забавное место я тебя отведу.

Дейзи вообще-то, услышав дождь, намеревалась снова заснуть. Привычка понежиться утром в теплом гнездышке еще не оставила ее до конца. Однако слова о каком-то новом забавном месте заставили девочку быстро встать, так что спустя совсем недолгое время она уже шагала по дому следом за тетушкой.

– Но, тетя Уи, это же просто чердак. Здесь нет ничего интересного, – крайне удивилась Дейзи, когда оказалась в помещении под самой крышей, куда относили всякие старые вещи.

– Нет ничего интересного? – переспросила тетя. – А давай-ка все же проверим.

И проверка эта вышла такой увлекательной, что Дейзи то и дело вопила от удовольствия. Старое кресло превратилось в колесницу. Старый, обтянутый шкурой сундук стал резвым конем. Дейзи – в старомодном огромном капоре и красном платье – изображала лихую наездницу. А затем они с Уи вышли на еще одном огромном сундуке-корабле в море, потерпели там кораблекрушение, но все-таки смогли добраться до необитаемого острова, где из коробок и сумок был ими возведен неприступный форт. Пропитание они добывали себе там, охотясь со ржавыми ружьями в дремучем лесу или собирая орехи, ягоды и съедобные травы. Затем тетя Уи обнаружила старую скрипку, и на чердаке открылась школа танцев, в которой Дейзи резвилась до тех пор, пока ноги у нее не стали подкашиваться от усталости. Тут на помощь тете и девочке пришли ветхие книги, и обе путешественницы настолько затихли над ними, разглядывая картинки, что мышка решила, будто на чердаке больше нет посторонних, а потому ей можно покинуть свое убежище, которым служил ящик древнего шкафа.

– Видишь, мы не нашли фею, но зато, кажется, узнали, где у этой мышки гнездо.

И тетя, выдвинув ящик, принялась вынимать сложенные там вещи. Наконец, почти на самом дне, в старой бархатной туфле, она обнаружила фланелевую тряпочку, а под ней – трех симпатичных мышат. Они проснулись, вытянули розовые лапки и запищали так тихо, что их едва можно было расслышать.

– Какие забавные! Мне хочется поселить их вместе с котятами. Тогда в моей комнате стало бы полно малышей. Разве не здорово будет смотреть, как они все растут? – спросила Дейзи.

– Боюсь, при наличии миссис Мур природой такое не предусмотрено, – покачала головой Уи и собиралась уже продолжить свое объяснение, когда на чердаке откуда ни возьмись появилась сама миссис Мур и моментально запрыгнула в ящик. Тетя Уи попыталась спасти мышат, но опоздала. Они исчезли. Миссис Мур, явно довольная превосходным завтраком, начала умываться, а мышь с жалобным писком скрылась в какой-то дыре.

– Не горюй, Дейзи, – сказала Уи. – Миссис Мур все равно бы их рано или поздно поймала. Может, и лучше, что так быстро, пока они еще не нанесли дому вреда. Эй, слышишь? Колокольчик зовет нас к завтраку. Чем слезы лить, лучше расскажем скорее папе, как мы провели это утро.

– Дождь прекратился, но сырость еще ужасная. Поэтому лучше всего нам сейчас отправиться на молочную ферму. Посмотрим, не затаился ли где-нибудь там маленький народец, – наметила следующим утром план нового путешествия тетя Уи.

И они с Дейзи поспешили именно туда. В очень приятное место – прохладное, чистое, полное таких сладких запахов, словно клевер и лютики, помогавшие создавать молоко, по-прежнему в нем присутствовали. Долли взбивала его, а Полли нарезала готовое масло на ровные кружочки. Обе эти добрые девушки позволили Дейзи всюду заглядывать. Белые полки были заставлены кастрюлями, полными молока. Каменный пол блестел. Посередине его виднелся желоб. По нему, как ручей по руслу, бежала вода. В ней, охлаждаясь, стояли миски с маслом, горшочки со сливками и бидоны с молоком. Сквозь настежь распахнутое окно в помещение вливался аромат росшего неподалеку зеленого хмеля.

Птицы распевали снаружи на разные голоса, внутри пели хором работницы, а маслобойка стучала в ритм песни.

Дейзи тоже и пела, и маслобойку крутила, пока не устала, а затем принялась вместе с Полли делить комки масла на красивые толстые кружочки, припечатывая их сверху штемпелем. От этого посередке получались разные симпатичные оттиски. Для папы – сердечко, для мамы – роза, для тети Уи – клубничка, и, наконец, для самой Дейзи – коровка. А еще девочке доверили снимать специальной лопаточкой сливки с молока. Это ей очень понравилось, и потому она попросила, чтобы для нее каждое утро оставляли кастрюльку неснятого молока: она придет и самостоятельно над ним потрудится.

Долли не только пообещала ей это, но даже выделила для нее личное местечко на полке пониже.

Домой Дейзи возвратилась, бережно неся кружочки масла и горшочек сливок, а когда села завтракать, то выглядела румяной и бодрой, как настоящая маленькая молочница.

Следующим утром погода стояла прекрасная. Возле дома тетю Уи и разбуженную веселой музыкой девочку дожидались два пони.

– И куда же мы собираемся? – полюбопытствовала она, пока тетя забирала ей назад волосы и облачала ее в костюм для верховой езды.

– На вершину горы. Отсюда до нее миля. Если поскачем быстро, то скоро доберемся, – бодрым голосом объяснила Уи.

И они помчались. По зеленой долине. Через мост. Вверх по крутому склону, на котором паслись овцы и резвились жеребята. Все выше, выше и выше несли двух всадниц пони по имени Денди и Пранс, и все веселей становилось тете с племянницей. Свежий воздух устремлялся им навстречу, а лица окрашивал свет розоватой зари.

Достигнув пика горы, путницы уселись на плоский камень. Внизу под ними, куда ни глянь, простиралась долина.

– Это больше похоже на место, в котором живут не феи, а огромные великаны. Мы так высоко, и все вокруг такое красивое! – обводила Дейзи восторженным взглядом реку, лес, городок на склонах горы.

– Ты совершенно права. Здесь действительно есть великаны. Мы за тем сюда и приехали, чтобы ты их увидела, – кивнула Уи.

– Где же они? Где? – Дейзи немного побаивалась великанов, но жажда увидеть их пересиливала страх.

– Вот первый из них, – указала тетя на водопад, который, пенясь, низвергался в долину. – Этот великан крутит лопасти всех тех мельниц, что нам отсюда видны. Одни из них размалывают зерно для нашего хлеба, другие приводят в движение станки, чтобы ткать материю для нашей одежды, делать бумагу, пилить деревья на доски. Такой вот это прекрасный и трудолюбивый великан, Дейзи.

– Я хочу потом посмотреть на него поближе. Но сперва расскажи мне об остальных, – попросила племянница.

– Слева ты видишь великана по имени Пар, – продолжила тетя. – Он очень сильный. При помощи пороха способен разнести на куски целую гору. А еще он крутит паровые мельницы. Возит по всей стране самые разные грузы, от тяжеленных до легких. Металлы, ткани, бумагу, дерево. Ну а справа от нас великан под названием Электричество. Он с огромной скоростью носится по проводам из одной части света в другую, передавая сообщения. Бежит по морям и по воздуху. День и ночь неустанно доставляет нам разные новости, а иногда даже помогает своей живительной силой излечивать заболевших людей.

– Мне он понравился больше всех. По-моему, он самый похожий на настоящих волшебных великанов из сказок. А там тоже есть какой-нибудь великан? – повернулась Дейзи в сторону, к которой прежде стояла спиной.

– Да, есть. И притом самый лучший и самый могущественный. Он живет вон в том доме, на крыше которого колокол, – сообщила тетя.

– Но это же просто-напросто школа, – удивилась Дейзи.

– «Образование» слово не только длинное, но и очень важное, дорогая моя девочка. Когда ты чуть подрастешь, то сама убедишься, какие оно способно творить чудеса. Это благороднейший великан. В нашей стране и богатый и бедный может обратиться к нему за помощью, и он никому в ней не откажет. Дружба с ним превращает неразумных детей в мудрых мужчин и женщин. Вооруженные знаниями, все они со временем займутся важными делами. Одни станут править страной, другие – поддерживать тепло семейного очага, сочинять музыку, писать картины… Словом, постараются украсить мир и сделать его счастливее. Люби, крошка Дейзи, и почитай этого замечательного великана. Как же это замечательно, что ныне настало время, когда каждому гному вроде нас с тобой дано право получить его щедрые дары.

Тетин рассказ произвел на Дейзи огромное впечатление. Она долго молча его обдумывала и возвратилась домой, сделав важный вывод, который запомнила на всю жизнь.

– Вот и последний день, – сказала Дейзи в воскресенье. – Целую неделю мы с тобой охотились, но ни одной феи так и не встретили.

– Да, ни одной, если иметь в виду тех, которые обитают в сказках. Потому что в жизни таких на самом деле не бывает. Зато ты нашла двух других. И не кажется ли тебе, что они прекраснее сказочных? – внимательно посмотрела на нее тетя.

– Я? Нашла? Но где же они? И как их зовут? – принялась оглядываться по сторонам в их поисках девочка.

Тетя подвела ее за руку к зеркалу.

– Посмотри на свое отражение и увидишь. Вот же они. Их зовут Здоровье и Счастье. Есть много способов с ними расстаться, а найти их снова весьма трудно. Я очень хочу, чтобы отныне они навсегда остались с тобой, и потому показала способ, как их сберечь. Счастливый час утра скрасит тебе даже самый тяжелый день. А мир вокруг нас, если, конечно, мы даем себе труд его понимать, чудеснее любой сказки.

– Выходит, мы всю эту неделю охотились не за феями, а за здоровьем и счастьем? Да?

– Да. Разве тебе не понравилось? Согласись, мои феи прекрасны.

Дейзи перевела взгляд на стену. Там висел ее портрет, нарисованный тетей за несколько дней до начала их охоты. Унылая осунувшаяся девочка с сердито поджатыми губами. Зеркало же отражало совершенно другую Дейзи. Оттуда взирало на нее воплощение превосходного настроения и счастья.

Девочка засмеялась и, поцеловав тетю, проговорила:

– Да, мне, кажется, и впрямь удалось поймать самых лучших фей. И я буду очень стараться навсегда оставить их при себе. Но скажи мне, откуда звучала эта чудесная утренняя музыка?

– Да вот же она, дорогая. Отдаю ее тебе в полную собственность, раз ты так хорошо под нее просыпаешься!

И тетя, высунувшись в окно, потянулась к росшему рядом старому дереву, извлекла из его дупла маленькую коробочку, положила ее на стол и дотронулась до одного из двух блестящих рычажков сбоку. Воздушные звуки знакомой музыки заполнили комнату.

– И это теперь мое? Правда мое? – с трудом верилось Дейзи.

– Да. Я прятала ее, только чтобы осуществить свой план. Бери же! Это моя третья фея. Она всегда будет к твоим услугам, как только ты ее позовешь.

Тетя дотронулась до второго рычажка. Из коробочки тут же явилось крошечное существо в малиновом платье, с блестящими крылышками за спиной и с гирляндой цветов на изящной головке. Музыка продолжала звучать, а сильфида кружилась в танце под ее серебристый звон. Наконец завод кончился, музыка стихла. Сильфида, сложив тонкие руки, спряталась внутри коробочки, и Дейзи проводила ее завороженным взглядом.

Нед, Полли и Уилл праздно сидели однажды солнечным днем на ступеньке, мечтая придумать, чем бы таким интересным заняться.

– Чем-нибудь совсем новым, которое нам до сих пор даже в голову не приходило. Вот что было бы по-настоящему здорово! – широко зевая от скуки, проговорил Нед.

– Увлекательным, которое нам долго-долго не надоест, – подхватила с очень серьезным видом Полли.

– И конечно, хорошим, а то маме не понравится, – добавил Уилл, самый младший из троицы и на редкость примерный для своего возраста.

Но никому ничего подходящего не придумывалось, и они продолжали сидеть в тоскливом томлении.

– Моя тень совсем обнаглела, – сказал вдруг довольно сердито Нед. – Она, по-моему, надо мной издевается. Стоит мне открыть рот или потянуться, делает в точности то же самое. Меня это раздражает.

– А как же ей быть, бедняжке? Она ведь твоя рабыня и поневоле повторяет каждое твое движение. Как хорошо, что сама я не чья-нибудь тень, – выдохнула радостно Полли.

– Я от своей иногда пробую убежать, но еще ни разу не получилось. Повсюду меня преследует. А ночью она становится такой черной и большой, что мне даже страшно, – признался Уилл.

– А представьте себе, как было бы забавно, если бы тени стали самостоятельными и принялись делать то, что им хочется. Ну как люди, – задумчиво проговорила Полли.

– Ха, с удовольствием бы посмотрел! Небось такое начнут вытворять! Вот бы весело было играть с ними. Точно бы скучать не пришлось, согласны? – посмотрел на брата с сестрой Нед.

Но не успели они хоть слово произнести в ответ, как три тени на освещенной солнцем стене вдруг, встав во весь рост, поклонились и снова выпрямились.

– Вот это да! – уставилась на них, широко распахнув глаза, Полли.

– Чудеса, – пробормотал вмиг побледневший Нед.

– Они живые? – дрогнул голос у Уилла.

– Не бойтесь, – послышалось неизвестно откуда. Голос детям был незнаком, но звучал вполне мягко и доброжелательно. – Они не причинят вам вреда. Сегодня день летнего солнцестояния, когда может сбыться любое загаданное желание, и отменится оно только в полночь. Вам захотелось проверить, как поведут себя ваши тени, если станут самостоятельными. Так проверяйте! Сегодня вам это позволено. Условие лишь одно: вы должны так же послушно служить своим теням, как они служат вам. Попробуйте, если у вас еще не пропала охота. Опасности, повторяю, для вас никакой нет. Итак, вы согласны целый день повторять любое их движение? Пообещайте, и желание ваше исполнится.

– Обещаем, – заверили дети.

– Решено. Вы станете послушными тенями своих теней. Но только чур до полуночи никому об этом ни слова! – предупредил голос.

Настала тишина. Тени, очень забавно кланяясь, начали разбредаться в разные стороны. Дети прекрасно знали, кому какая из них принадлежит. У Неда она была выше всех и держала руки в карманах. Тень Полли, одетая в платье, покачивала легонько двумя большими бантами на голове. А курносенькая кудрявая тень Уилла, самая маленькая и пухлая, двигалась куда резвее двух остальных, и Уилл, хохоча, с удовольствием за нею последовал.

Хозяин Неда направился прямиком в сарай, где снял с полки корзинку, отнес ее в огород и принялся двигать руками, будто бы собирая горох. Нед, который все это время посмеивался над своей тенью, вдруг посерьезнел, и вид у него стал пристыженный. Ведь мама просила его сегодня собрать горох, а он отмахнулся, ответив:

– Да ну его, этот дурацкий горох. Я другим занят, так что не могу.

– Как же ты узнала о горохе? – осведомился Нед у своей тени и начал заполнять корзину стручками.

Тень, покачав головой, указала сперва на новую курточку Неда, затем – на садовые инструменты, а затем послала воздушный поцелуй маме, которая в это время проходила мимо открытых ворот.

– А-а, ты имеешь в виду, что она любит меня, очень много разного для меня делает, и мой долг тоже о ней заботиться, – проговорил мальчик, с каждым произнесенным словом становясь все привлекательнее.

Тень кивнула и продолжила трудиться с энергией пчел, которые, собирая неподалеку нектар, так шустро кувыркались в цветах тыквы, что пыльца облепила их, словно крохотных мельников. Неду обычно не слишком-то нравилось собирать горох, но сейчас он вдруг ощутил, что заниматься этим вместе со своей тенью даже приятно. Она, конечно, не облегчала его труд, но зато подавала прекрасный пример. Корзина быстро наполнилась, и мальчик вместе с тенью гордо подхватил ее и отнес в дом.

– Спасибо тебе, дорогой, – обрадовалась мама. – У меня-то самой столько хлопот, что совсем не получалось выкроить время для огорода. Боялась даже, что придется нам сегодня обойтись без гороха.

Нед хотел ей что-то ответить, но его тень уже устремилась к груде дров и сразу начала их колоть.

– Выходит, и мне придется, – нагнал ее Нед. – Никогда еще не видал никого, так любящего работу, как эта тень. Вот просто ни капельки на меня не похожа, хотя столько времени со мной прожила… – бормотал мальчик, размахивая настоящим топором разом с теневым.

…Новая повелительница Полли поспешила в столовую, убрала оставшуюся на столе после завтрака посуду, а затем начала ее мыть. Полли, вынужденная последовать ее примеру, принялась свирепо греметь ложками и чашками, так как занятие это внушало ей отвращение. Но тень, однако, вела себя по-другому, терпеливо и бережно моя и начищая каждый предмет до блеска. Девочке волей-неволей пришлось выказать такую же тщательность.

– Ну до чего она у меня аккуратная! И водой не брызгается, и посудой не звякает, – устыдилась своего недовольства девочка. – Только, боюсь, если так все намывать, мы и до ночи тут не управимся. Ой, а теперь она еще и салфетки в ящик укладывает, расправляя каждый уголок. Солонки чистит именно так, как маме нравится. Вот бы она действительно все мои работы по дому вместо меня делала!.. Ой, что это?

Прекратив ворчать, Полли прислушалась. Кажется ей или действительно рядом кто-то поет? Так тихо и нежно, что и слов не разберешь, и веселая мелодия угадывается лишь с трудом.

– Мама, ты тоже слышишь чью-то песенку? – спросила она.

– Нет, но очень хотелось бы услышать, – устало выдохнула мама.

Все у нее с утра пошло наперекосяк. Малышка капризничала, на рабочем столе скопилась груда шитья, неопытная служанка Бидди, решив похозяйничать на кухне, устроила там настоящий бедлам, а старшая дочь выглядела какой-то угрюмой.

Полли тем временем продолжала прислушиваться к тихой мелодии. Неужели поет ее собственная тень? Да, похоже, что так и есть. Уверенность в этом крепла у девочки с каждой секундой. Лицо ее повеселело, и она неожиданно для себя подхватила мелодию, но только громко, звонко, отчетливо, заливаясь, как черный дрозд.

– Вот теперь слышу, – озарилось улыбкой мамино лицо. – И эта песенка мне очень нравится.

Тень, однако, не позволила Полли насладиться маминой похвалой, потому что немедленно потянулась к хнычущей малышке и взяла ее на руки. Верней, попыталась взять, на самом-то деле ее взяла Полли. Трудная, надо заметить, оказалась задачка. У девчушки резались зубы, слюнявчик ей закололи булавкой, которая ее царапала, да к тому же он насквозь промок. Немудрено, что дитя хныкало, извивалось и сучило ножками.

– Перестань, несносный ты ребенок! У меня от твоих криков в ушах звенит! Тебе пора спать! – выпалила, не сдержавшись, Полли.

А вот тень повела себя со своей теневой сестричкой совсем по-другому. И Полли, повторяя за ней, поскорее вынула булавку. Заменила мокрый слюнявчик на свежий и сухой. Дала малышке замечательное кольцо из слоновой кости, которое та немедленно принялась кусать, успокаивая зудящие десны. Ну а затем тень еще и закружила ее в танце. Малышки, и теневая, и настоящая, залились смехом, захлопали в ладоши. И Полли тоже расхохоталась, стыдясь, что сперва дала волю раздражению. Вскоре детки мирно заснули и были уложены в колыбели.

– Можем мы теперь немного передохнуть? – спросила порядком уставшая Полли, но тень ей этого не позволила.

Она принялась шить с ловкостью и быстротой опытной швеи. Иголка так и мелькала у нее в пальцах.

– Ой-ой! – спохватилась Полли. – Мне же нужно подрубить носовые платки для Неда. Самое противное занятие из всего шитья. Но никуда не денешься, раз тень уже начала. Только не воображай, будто сделаешь это быстрее меня, – с вызовом покосилась она на тень. – Я сейчас покажу тебе, что умею!

Некоторое время ушло у девочки на поиски наперстка, иголок и катушек с нитками. Большой аккуратностью Полли не отличалась и оставляла свои швейные принадлежности где придется. Но в конце концов все нашлось, и девочка рьяно взялась за шитье, мечтая победить свою безмолвную соперницу.

…Тень маленького Уилла, едва обретя самостоятельность, направилась к умывальнику в детскую и замерла перед тазом с водой.

– Ох, какой ужас! – содрогнулся Уилл.

Он ведь не забыл, что с утра должен был первым делом умыться, однако же предпочел удрать из комнаты. Потому что, хоть мальчик и стремился вести себя хорошо, с умыванием у него не складывалось. Няня Джейн так сильно намыливала ему лицо, что щипало глаза, и больно ухватывала его за нос, чтобы он не вертелся, и грубо раздирала ему гребнем спутавшиеся волосы. Даже мальчик постарше с трудом бы вынес подобное обращение. Понятно, почему сейчас Уилл со страхом взглянул на вошедшую няню. Но тень, в отличие от него, совершенно не испугалась, и потому мальчик героически, как она, выдержал долгое умывание. Удивленная Джейн погладила его за это по голове и назвала милашкой. Весьма необычный поступок для вечно чем-то рассерженной пожилой женщины!

Пройдя худшее для себя испытание, Уилл припустил с легким сердцем следом за тенью в амбар, где начал кормить вместе с нею цыплят.

– Какая же ты молодец, что вовремя о них вспомнила, – обратился он благодарно к тени. – Сам-то я чуть было про них не позабыл, – виновато добавил он, задавая размоченный водой корм щебечущим кругленьким малюткам, которые суетились у его ног.

Потом Уилл с тенью собрали снесенные курами яйца, выгнали вторгшихся в сад индюков, принесли домой целую корзину щепы для растопки и отправились играть с соседским мальчиком по имени Сэмми. (Уилл был еще мал, и тень знала, что обязанностей у него пока не слишком много, а вот игры детям такого возраста очень полезны.)

Если бы только Сэмми еще вел себя поприятнее! Увы, он был грубым мальчишкой и не привык радовать никого, кроме себя самого. Уилл потянулся к мячику, но Сэм его не отдал. А когда Уилл попробовал отстоять свое право на общую игру, злой Сэмми влепил ему затрещину. Уиллу было не то чтобы сильно больно, но вот обиделся он всерьез. Мальчик уже занес руку для удара, но тут тень, подойдя к Сэмми, вдруг дружески обняла его. И Уилл поступил точно так же. Гнева его как не бывало, а изумленный противник расплакался от раскаяния. Заглаживая вину, он подарил Уиллу лучший из своих стеклянных шариков и позволил проехаться на своем пони.

За час до обеда дети и тени собрались вместе в саду и рассказали друг другу все, что с ними за это время происходило. Малышку ни одна из теней, между прочим, тоже вниманием не оставила. Она, бодрая после сна, была усажена на мягких подушках, как королева, в маленькую тележку, которую вез «конь» Нед. Полли стала лакеем, а Уилл взял на себя роль кучера. И они пронеслись по саду, и вокруг амбара, и вверх по тропинке, и вниз к ручью, где малышка вне себя от восторга внимала плеску воды под лучами яркого солнца и шлепанью плоских камешков, которые братья запускали по ней блинчиками.

Когда прозвонили к обеду, мама увидела за столом четыре чисто умытых лица и четыре тщательно расчесанные головы. Дети сами, без напоминаний, постарались привести себя в порядок. Все они были голодны и в превосходном настроении. Даже малышка, забыв о неприятностях со своими деснами, весело выбивала барабанную дробь ложкой по кружке и пыталась поведать о прекрасных своих впечатлениях от недавнего путешествия.

О том, что сегодня происходит с тенями, никто, кроме самих детей, не знал, но они-то волей-неволей были вынуждены им подражать. А тени ели, не чавкая и не торопясь, не тянулись за тем, что им хочется, через весь стол, ничего не опрокидывали и не проливали. Они терпеливо дожидались, пока им передадут желаемое, и прежде, чем что-то взять самим, предлагали это соседям по столу. Мама радовалась и удивлялась. Обычно-то ее дети вели себя за едой вовсе не идеально.

Погода этим субботним днем выдалась замечательная, и мама разрешила им после обеда пойти порезвиться в лесу.

– Только на пруд не ходите и допоздна не задерживайтесь, – предупредила она.

– Да, мама, – заверили хором дети, спеша поскорее отправиться в путь.

– Пройдем через деревню. Там нам непременно встретится Мэри Кинг. Поэтому я надену свою новую шляпку. Пускай видит, что она у меня красивее, чем у нее. Только из дома надо выйти через черный ход, иначе мама заметит и не разрешит мне брать в лес новую шляпу, – сказала Полли, прихорашиваясь у себя в комнатке перед зеркалом. В тщеславном стремлении похвастаться она, перед тем как надеть свою шляпу, долго расправляла косы и тщательно повязывала на них синие банты. Остальные уже извелись, ее ожидая. Довольная своим видом, она наконец собралась присоединиться к ним, когда в дверях, словно мешая ей выйти, возникла тень, на голову которой был надет вместо изящной шляпки старый капор от солнца.

– Вот надоеда! – рассердилась Полли. – Хочешь сказать, что мне надо идти в этом старье?

Тень, согласно кивнув, коснулась своей теневой рукой теневого видавшего виды головного убора.

– Как жалко, что я обещала сегодня все за тобой повторять. Придется мне из-за этого превратиться в огородное пугало, – сварливо пробормотала Полли, убирая шляпку и грустно завязывая под подбородком ленты капора.

Дорога в лес, однако, оказалась до того хороша, что от досады девочки вскоре и следа не осталось. Дети решили идти не через деревню, а в обход, по зеленым тропинкам, пробираясь сквозь заросли ежевики, несколько крупных спелых ягод которой окончательно подняли Полли настроение. Она захватила с собой корзинку, куда принялась складывать собранные цветы и фрукты. Нед то и дело срезал своим перочинным ножиком разные прутики. А Уилл носился верхом на длинной палке, полагая, видимо, будто этот «ретивый конь» значительно облегчает путь его собственным коротеньким ножкам.

Так вот они и шли, собирая, вырезая, скача и обнаруживая вокруг множество всякого заманчивого и привлекательного. Летний лес зачаровывал разнообразием звуков. Белки болтали, птицы заливались на разные голоса, сосны таинственно и мелодично перешептывались в вышине. Глазам тоже не приходилось скучать. Дикие розы цвели вдоль тропок, папоротники и ягодники заполняли низины.

– Я хочу немного передохнуть, – села Полли на покрытый мхом холмик. – Заодно сплету венок из цветов, которые набрала. Вернемся домой и подарим его малышке. У нее же сегодня день рождения. Она обрадуется. И мама тоже.

– А мне надо вырезать удочку. Пойду поищу для нее подходящее деревце. Скоро вернусь, – сказал Нед и, с треском протиснувшись сквозь густые заросли, исчез в чаще леса.

– Ну, тогда я пойду посмотрю, куда побежал этот кролик, – помчался вслед за зверьком Уилл. – И ягод еще наберу, – уже издали прокричал он.

Шаги братьев вскоре затихли. Полли задумалась, каково бы ей было жить тут совсем-совсем одной, но размышления ее продлились недолго. Из глубины леса вышла девочка с ведром на согнутом локте. С первого взгляда можно было понять, что это ребенок из очень бедной семьи. Ноги босые. Платье рваное. На голове очень ветхий платок. Шла девочка, прихрамывая и понурясь, будто не замечая ничего вокруг, и, наверное, не увидела бы Полли, если бы та ее не окликнула.

Девочка вздрогнула, уронила ведро, и собранные ягоды раскатились по тропинке под ее отчаянный плач.

– Не глупо ли так убиваться из-за каких-то ягод? – смеясь, спросила Полли.

– Я их столько времени собирала! – сквозь слезы ответила девочка. – Мне нельзя возвращаться домой, пока ведро не наполнено. Мама ругаться начнет. А теперь все пропало. Ягод нет. Ох, что же мне делать? Я так устала и такая голодная.

И она от отчаяния разрыдалась до того горько, что крупные ее слезы дождем закапали на мшистую землю. Полли стало уже не до смеха. Девочку было очень жаль. Полли до тех пор смотрела на нее полным сочувствия взглядом, пока не увидела, как тень ее, поднявшись с мшистой кочки, опустилась на колени, собрала в ведро рассыпавшиеся ягоды, обвязала своим теневым носовым платком расцарапанную девочкину ногу, а потом достала что-то из теневого кармана и протянула незнакомке. Полли немедленно повторила все за доброй заботливой тенью. В кармане лежал имбирный пряник, захваченный на тот случай, если до возвращения домой ей захочется есть.

– Вот. Возьми, – протянула Полли пряник девочке. – Мне так жалко, что я тебя испугала. Но, видишь, ягоды твои уже снова в ведре. И они совершенно целые, так как упали на мягкую траву. Сходи в беленький дом на холме, моя мама купит их у тебя, и твоей маме будет не за что тебя ругать.

– О спасибо, мисс. Как хорошо! Конечно, я сейчас же отнесу ягоды вашей маме. И буду приносить их всякий раз, как она пожелает!

С этим пылким обещанием она удалилась, жуя на ходу пряник и улыбаясь сквозь слезы, в которых благодаря солнечному свету играли крохотные радуги.

Нед тем временем занимался поисками подходящего прута для удочки. Нужная ива попалась ему возле пруда. Из нее должна была выйти славная гладкая удочка, и Нед, совершенно позабыв, что мама просила детей не подходить к пруду, срезал нужный прутик, а когда почти уже его обстругал, заметил у берега лодку. Непривязанная, она легонько покачивалась на воде. Внутри лежали весла, словно приглашая любого, кто пожелает, сесть и прокатиться.

«Ну если только чуть-чуть. До другого берега. Наберу там для Полли ярких кардинальских цветов и сразу обратно», – подумал Нед.

Сев в лодку, он потянулся было к веслам, но увидел, что его тень осталась на берегу.

– Не дури. Залезай и поехали, – позвал он ее, предпочитая нарушить данное маме слово и потом попросить прощения.

Тень, покачав головой, указала ему на бурлящую воду, на камни и грязь на противоположной стороне пруда и на подтекающую лодку.

– Я не боюсь, – настаивал Нед. – И мама, уверен, не очень рассердится. Просто скажу ей потом, что мне очень стыдно. Грести одному – это же потрясающе. Пожалуйста, отпусти меня.

Он снова поманил тень в лодку, но та не двинулась с места. Пришлось Неду сдаться. С досады обругав ее, мальчик поплелся обратно к Полли, чувствуя в душе, что это правильно и что сам он потом будет рад, что поступил именно так.

Уилл, побежав за кроликом, почти тут же его потерял из вида, зато набрел на гнездо, где сидели четыре птенца. Находка была очень кстати. Уилл давно уже мечтал кого-нибудь поселить в своей пустой клетке, но все попытки оказывались неудачными. Котятам там не понравилось, а жуки и гусеницы моментально сбегали сквозь прутья. Другое дело – птенец. Выбрав самого крупного, Уилл, очень довольный, направился вместе с ним назад к Полли. Бедная птица-мать с отчаянным щебетом описывала вокруг него круги, но Уилл упорно нес птенца прочь. Наконец в дело вмешалась тень. Обогнав мальчика, она самым решительным образом потребовала от него вернуться к гнезду.

– Нет, я возьму его, – упрямился Уилл. – Ему у меня будет хорошо. И с птицей от этого ничего страшного не случится. Хватит с нее и трех птенцов.

Птица-мать ответила ему возмущенным чириканьем, ясно показывая, что с его доводами не согласна, а тень, топнув ногой, повелительным жестом велела юному охотнику вернуть птенца. Уилл замер на месте, с минуту поразмышлял, и его добрая натура взяла верх над жаждой добычи.

– Это действительно нехорошо с моей стороны, – пробормотал он, неся птенца обратно к гнезду. – Пусть он живет со своими братьями, а для себя я попрошу маму купить канарейку.

Тень одобрительно похлопала его по плечу. Птица успокоилась, и Уилл продолжил прогулку по лесу, осознав, что, укради он птенца, испытывал бы теперь муки совести.

У тропинки рос куст с фиолетовыми ягодами. Уилл таких еще никогда не видел и не пробовал. Мама вообще-то много раз просила его не есть ничего незнакомого, но ягоды выглядели очень уж привлекательно, да к тому же аппетитно пахли. Он сорвал несколько штук и поднес уже было ко рту, когда тень остановила его.

– Ну надо же! Как только мне что-нибудь нравится, ты мне это сразу запрещаешь! – рассердился Уилл. – Ладно. Отнесу Полли. Пусть скажет, можно это есть или нельзя. Вот!

И он поспешил к сестре. Та, мигом определив, что ягоды несъедобны, велела:

– Выброси их поскорее!

– Спасибо тебе, моя милая добрая тень! Ты спасла меня, и я теперь очень тебя люблю! В следующий раз я сразу тебя послушаюсь, потому что ты всегда права, – искренне пообещал Уилл.

И обрадованная тень выразила свое одобрение такими залихватскими прыжками, что Уилл громко расхохотался.

Тут из чащи к ним вышел Нед, и наша троица продолжила путь, от души наслаждаясь чудесами леса. Корзина их наполнялась ягодами. Они раскачивались в свое удовольствие на гибких березах. Срезали куски бересты, которые позднее умелые руки Неда превратят в игрушечные каноэ. Видели множество самых разных насекомых и птиц. И конечно же, без устали резвились.

Все складывалось чудесно, пока не пошли они через поле. Корова, решив видимо, что дети могут обидеть ее теленка, нагнула угрожающе голову и побежала на них. Они кинулись от нее наутек к спасительной изгороди, и маленький Уилл споткнулся. Упав наземь, он завопил от ужаса. Нед и Полли повернулись к нему, только когда оказались в безопасности, но вот тени их все это время оставались возле Уилла. Та из них, которая принадлежала Неду, воинственно размахивала ивовым удилищем. А тень Полли быстро-быстро крутила над головой своим капором от солнца. Дети, стремглав вернувшись к младшему брату, повели себя тем же образом.

Нед грозил корове удилищем, пока оно не сломалось, а Полли так энергично махала капором, что он оторвался от ленточек, за которые она его держала, взлетел в воздух и нахлобучился на морду буйной коровы, обратив ее в паническое бегство.

– Ну разве не смешно? – развеселился Уилл, когда они перебрались через изгородь и растянулись на мягкой траве.

– Теленочек небось и не узнает свою мамашу в этой твоей штукенции! – расхохотался Нед.

– Очень удачно, что я надела свой старый капор. Иначе бы то же самое случилось сейчас с моей новенькой шляпкой, – признательно глянула на свою мудрую тень Полли.

– Какие же вы у меня храбрые и добрые! Если бы вы не вернулись и не спасли меня, я бы там точно помер! – восхищенно поблагодарил Уилл своих отважных брата и сестру.

И все трое, ощущая себя героями, двинулись по направлению к дому. На дорожной развилке Нед предложил идти вдоль реки. Чуть дольше, но зато гораздо приятнее.

– А как же ужин? Мы тогда на него опоздаем, – возразила Полли. – Домашние дела переделать не успеем, и цыплятам Уилла придется голодать аж до завтра.

– Ну и что? – отмахнулся Нед. – Сегодня ведь выходной. Можем мы хотя бы денек отдохнуть от своих обязанностей?

– Но мы обещали маме вернуться пораньше, – напомнил Уилл.

Дети задумчиво поглядели на две дороги. Одну – песчаную, жаркую и холмистую. Другую – зеленую, прохладную и ровную, идущую вдоль реки. Ясное дело, ее-то они и выбрали, да только Нед, прошагав какое-то время, вдруг спохватился:

– А где наши тени?

Дети принялись озираться. Теней не нашлось ни спереди, ни сзади, ни справа, ни слева.

– Но на развилке они точно были с нами, – уверенно произнес Уилл.

– Тогда бежим назад. Мы должны их догнать, – призвала остальных Полли.

– Нет, давайте лучше оставим их в покое. Я устал уже о своей думать. Пускай хоть никогда больше ко мне не возвращается! – заявил Нед.

– Напрасно ты так, – покачала головой Полли. – Я знаю историю про человека, который продал свою тень. С ним много разного плохого случилось, после того как он без нее остался. Мы обещали подчиняться нашим теням, а значит, обязаны держать слово! – твердо проговорила она.

– А вот я желаю… – начал было Нед, но Полли, зажав ему рот, торопливо бросила:

– Не желай ничего, Нед, слышишь? Иначе вдруг еще сбудется, как у того человека из сказки, который пожелал, чтобы черный пудинг прирос к носу его жены. Помнишь? Он ведь и впрямь прирос намертво.

Нед рассмеялся. Они вернулись к развилке дорог. Три тени шагали вперед через холмы, явно стремясь как можно раньше попасть домой. Дети покорно последовали за ними.

– Ну разве не здорово, что мы уже вернулись?! – воскликнули они, подойдя к калитке своего сада.

Под сенью старого вяза стоял красивый чайный столик, и чего на нем только не было! Хлеб, масло, мисочки с заварным кремом… А в самом центре возвышался великолепный торт, увенчанный сахарными розами. Мама с малышкой, обе очень нарядные, поджидали детей к деньрожденному пиру.

Полли тут же короновала крохотную королеву сплетенным в лесу венком. Нед преподнес ей собственноручно вырезанный свисток. А Уилл – несколько красивых камушков, найденных у реки. Малышка при виде таких сокровищ защебетала радостней утренней птицы.

Вкусный ужин. Затем не слишком обременительные домашние дела. И веселая катавасия перед сном.

Общая детская была большой. Вечером там всегда разводили для малышки яркий огонь в камине. Мама нежно растирала ей розовые ручки и ножки, одновременно то напевая, то рассказывая что-нибудь старшим детям, а те, облачившись уже в ночные рубашки, скакали вокруг нее. Этим вечером в комнате было особенно весело. Дети резвились и развлекались до тех пор, пока совсем не устали.

И вот, когда они наконец в полном изнеможении плюхнулись на широкий диван, до них донесся нежный голос. Он пел мелодичную песню. Это точно была не мама. Мама сейчас ворковала с малышкой, а песня тем временем продолжалась, и пела ее действительно не сама мама, но мамина тень на стене. И предназначалась она детям-теням. Когда же настоящие дети прислушались, то услышали вот что:

Песня кончилась. Настоящие дети бросились целовать настоящую маму и тоже пожелали ей сладких снов, а затем разбежались по своим комнатам, помолились и легли в кровати. Комната Неда граничила с той, где спали Полли и Уилл.

– Ты не спишь, Полли? – чуть полежав, спросил через стену Нед.

– Не сплю. Размышляю, какой странный у нас сегодня день выдался, – отозвалась Полли.

– По-моему, очень хороший день, – сказал старший брат. – Наше желание осуществилось, и это здорово. Ведь тени показали, какими нам следует быть. Я теперь этого точно не забуду, а ты?

– Я тоже. И спасибо моей тени за данные мне уроки! – ответила Полли.

– И моей спасибо, – сонно, но очень искренне проговорил Уилл.

– Интересно, что мама скажет, когда мы ей завтра все расскажем? – озадачился Нед.

– А мне интересно, вернутся ли к нам в полночь наши тени и станут ли снова повторять все за нами, – отозвалась Полли.

– Я теперь буду со своей очень осторожен, – заверил Уилл. – Она такая хорошая и научила меня многому хорошему. Не то что я – ее.

И дети решили отныне стараться поступать так, чтобы теням не было за них стыдно. Затем всех троих объял сон. Поэтому только луна увидела, как тени возвратились и, поплясав возле детских кроватей, ровно в полночь исчезли.

Она не была намеренно непослушной, эта легкомысленная Поппи. На опрометчивые поступки ее толкало исключительно любопытство. Ей вечно хотелось все увидеть, во всем принять участие, везде оказаться, и так как она ничего не боялась, то вечно попадала в разные неприятности и переделки.

Первый раз отличилась она, когда ей еще даже четырех лет не исполнилось. Мама подарила ей зеленые туфельки с блестящими пуговицами. Поппи они показались немыслимо великолепными, и потому она захотела покрасоваться в них на прогулке. Но мама была занята, а Поппи выходить одной на улицу дальше сада не разрешали. Она похвасталась туфельками перед слугами, котом и голубями, а затем все же открыла калитку на улицу. Никак не могла удержаться от того, чтобы не показать прохожим, какая красота у нее теперь на ножках. Гордясь подарком и не помня ни о каких запретах, Поппи решительно двинулась прочь от дома. А тут еще Китти Аллан, соседская девочка, играла на улице в мяч. Поппи, тщеславная, как павлин, промаршировала мимо нее, не думая ни о чем, кроме блеска пуговиц на своих туфельках, и ничего не слыша, кроме мелодичного их поскрипыванья.

Китти бы остановить беглянку, но характер у соседской девочки был вздорный, и она лишь крикнула своему брату Джону:

– Видал, как некоторые нос дерут? Только с чего, не пойму. Мои красные туфли все равно лучше. А зеленых мне и даром не надо. Согласен?

И они оба расхохотались. Оскорбленная Поппи, тряхнув головой, задрала еще выше свой носик, но он у нее был слишком маленький, так что настоящего презрения выразить не получилось, и она миновала их без единого слова, с таким видом, как если бы шла по какому-то очень важному делу, когда недосуг прислушиваться к чужим разговорам.

За углом она остановилась, пережидая, пока Китти и Джон уйдут. Она не хотела снова встречаться с ними, иначе Джон мог сказать ей что-нибудь обидное. А за углом в это время возник шарманщик с обезьянкой. Поппи тут же начала слушать музыку и разглядывать грустную обезьянку. А так как они на месте не задерживались, то девочка последовала за ними, совершенно забыв про дом, маму, новые туфли и Китти с Джоном.

Она шла за ними довольно долго, а когда повернула назад, то ошиблась улицей и оказалась в парке. Там росли одуванчики, а Поппи они очень нравились, и она набрала их целую охапку. И еще много чем себя порадовала. Ведь служанка Бетси никогда ей здесь не разрешала ни на берегу пруда повозиться, ни с горки покататься, ни куличики из грязи слепить. Вот всем этим она теперь и занялась вместе с какими-то незнакомыми детьми, играя, с кем ей хотелось и как хотелось, пока не почувствовала себя голодной. Время-то незаметно прошло, и пора уже было обедать. Только лишь в три часа она, спохватившись, что, вероятно, надо бы уже и домой возвращаться, отважно пустилась на поиски обратной дороги. Но бедная Поппи заблудилась и направилась совсем не туда. Она устала, страдала от жары, хотела к маме и удивлялась, почему все идет да идет, а милый ее коричневый дом с белой садовой калиткой никак не показывается. По пути Поппи развлекалась разглядываньем витрин и время от времени присаживалась отдохнуть на ступеньках чужих крылец. Встретив девочку с приятным лицом, она попросила объяснить ей дорогу, но названия улицы, где живет, не знала, а на вопрос, как зовут отца, ответила, что его зовут папа. Добрая девочка, не в силах ничем помочь, угостила Поппи булочкой и удалилась.

Булочка оказалась вкусной. Поппи быстренько ее съела и снова задумалась, как ей теперь быть. Храбрость ее испарилась. Улицы, по которым она то поднималась невесть куда вверх, то спускалась вниз, приводили ее в совсем незнакомые места. Наступил вечер, и не было у бедняжки никакой надежды попасть снова домой к маме, которая накормит ее и уложит в уютную кроватку.

Сев в тихом месте на чьи-то ступеньки, Поппи так сильно расплакалась, что ее маленький носовой платочек насквозь промок. Люди, шедшие мимо, не обращали на нее внимания, и она чувствовала себя всеми покинутой – до тех пор, пока к ней не подошел большой черный пес. Ему, кажется, сразу стала ясна вся серьезность ситуации. Обнюхав сочувственно лицо Поппи и облизав ей руки, он уселся рядом, и добродушный взгляд его карих глаз совершенно ее утешил.

Девочка погладила его по большой голове и рассказала о своих невзгодах, а затем положила головку на его мягкую спину и, усталая, погрузилась в глубокий сон. Разбудил ее громкий звон колокольчика. Было уже совсем темно, но рядом с крыльцом, на котором она устроилась, горел фонарь, освещая стоявшего под ним и звонившего в колокольчик мужчину. Поппи встрепенулась и задумалась, не найдется ли здесь у кого-нибудь для нее ужина. Мужчина спрятал колокольчик в карман, извлек оттуда листок и принялся громко зачитывать вот такое объявление:

– «Пропала маленькая девочка четырех лет. Волосы вьющиеся, каштановые. Глаза голубые. Одета в белое платье и зеленые туфли. Называет себя Поппи…»

Дальше ему читать не пришлось. Тоненький голосок из тьмы прервал его удивленным возгласом:

– Так ведь это же я!

Мужчина и еще несколько прохожих повернулись к ней. Высокий человек, убрав объявление, подхватил Поппи на руки.

– Я доставлю тебя домой.

– А это далеко? – с облегченным всхлипом полюбопытствовала она.

– Да, милая, – подтвердил мужчина. – А потому, прежде чем пускаться в путь, я накормлю тебя и свою маленькую дочку ужином. Мой-то дом тут рядышком. Перекусишь, а потом и с мамой увидишься.

Усталая, обрадованная и голодная Поппи молча с ним согласилась. Мужчина отвел ее в небольшой уютный домик. Жена мужчины подала ей на новенькой жестяной тарелке с какой-то надписью по краю хлеб, густо намазанный патокой. Тарелка Поппи понравилась, угощение тоже, а дочка хозяина и хозяйки не сводила с маленькой гостьи глаз, таких же синих, как чашки, в которые обеим девочкам налили молоко.

Пока Поппи ела, хозяин отправил весточку ее отцу, сообщив, что ребенок нашелся.

Когда появились запыхавшиеся от быстрой ходьбы и радости родители, их драгоценная дочка сидела, весело болтая, за столом. Лицо ее было измазано патокой, руки очень грязны, платье изорвано, а новенькие туфельки безнадежно ободраны, скособочены, залеплены грязью и покрыты пылью. Пуговки на них потускнели, а от зеленого цвета осталось только воспоминание. Но тем вечером ни папу, ни маму это не волновало. Маленькую беглянку, расцеловав, отвели домой и уложили в кроватку с такими нежностями, словно она, до полусмерти напугавшая своих родителей, не сделала ничего плохого.

На другой день, однако, наказание ее все же настигло. Пришлось Поппи пережить грустные времена. Проснувшись, она моментально увидела испорченные свои туфельки, которые смотрели на нее с полки камина. Но это было еще не все. В комнате появился папа с длинной веревкой. Обмотав ею дочку вокруг пояса, он крепко привязал концы веревки к подлокотнику дивана.

– Мне очень жаль, что я вынужден посадить тебя на привязь, как непослушную собачонку, но ведь иначе ты все забудешь и снова захочешь сбежать. А мама вчера и так чуть не заболела от беспокойства.

И папа ушел, даже не поцеловав ее на прощание. У Поппи от огорчения совершенно пропал аппетит. Завтрак ее остыл нетронутым. Потом она чуть успокоилась и решила поиграть, но тут же поняла, что веревка никуда ее не пускает. Услышав поблизости знакомые шаги, Поппи рванулась было навстречу маме, но веревка отбросила ее назад. Когда к ней поднялась кузина Фанни, Поппи, стыдясь своей привязи, залезла под диван и там затихла. Продержали ее в таком положении до самого вечера. Наконец пленница обрела свободу. Мама усадила ее к себе на колени. Она с покаянным рыданием прижалась к ней и проговорила сквозь слезы:

– Ой, мамочка, мне очень-очень жалко, что я убежала. Прости меня, я никогда так больше не сделаю.

И этого она действительно больше не делала. Зато, когда неделю спустя ее отвезли пожить за городом, сделала много всякого другого.

Как-то она отправилась со своей сестрой Нелли посмотреть на работу пахаря. Зрелище было для Поппи совершенно новым, причем особенно интересным показалось ей то, что высокий мужчина за плугом, распахивая землю, время от времени доставал из кармана какую-то коричневую плитку и откусывал от нее по кусочку.

– Что это у вас? – полюбопытствовала Поппи.

– Табачок, – ответил мужчина.

– Он вкусный? – задала новый вопрос Поппи.

– Вкуснее не бывает, – подтвердил мужчина.

– А мне можно немножко попробовать? – спросила Поппи.

– Да тебя ж с него наизнанку вывернет, – хохотнул пахарь.

– Но вам-то вкусно. Я все-таки тоже хочу откусить. Дайте, пожалуйста, – не смутясь предостережением, настаивала она.

Ну, пахарь и отломил ей кусочек. Сай, любимый ее приятель, тут же сказал, что если она его съест, то умрет. Такого она стерпеть не могла и, конечно, угощение пахаря немедленно съела. Табак показался ей совершенно невкусным. Зато Сай теперь будет знать, что она не испугалась.

– А слабо тебе еще съесть? – снова подначил он.

– А вот и не слабо.

И глупенькая Поппи попросила у пахаря второй кусочек, просто чтобы доказать свою смелость.

– Видишь? Я съела и не умерла, и мне хорошо. Вот! – принялась она прыгать с обычной своей резвостью.

Пахарь опасливо покачал головой. Лицо Нелли стало встревоженным. А Сай то и дело интересовался:

– Тебя еще не выворачивает?

Какое-то время Поппи чувствовала себя вполне нормально. Затем щеки ее побледнели, бегать вдруг расхотелось, ноги и руки сделались ледяными, а в глазах потемнело. Она шла все медленнее и медленнее.

– Скажи, а теперь тебя выворачивает? – в очередной раз осведомился Сай.

Поппи хотела ответить, что, конечно же, нет, но ей сделалось до того плохо, что она, крепко уцепившись за Нелли, смогла лишь вяло качнуть головой.

– Кажись, тебе б лучше сейчас прилечь, – с несколько обеспокоенным видом посоветовал пахарь.

– Я не хочу испачкать свое новое платье, – с усилием пролепетала Поппи, пытаясь углядеть хоть клочок травы, на который могла бы опуститься.

Сесть, однако, кроме распаханной земли, здесь было некуда, и Поппи отважно продолжала идти… но вот ноги у нее подкосились, а лицо побелело до такой степени, что Нелли от страха ударилась в слезы.

Поппи, забыв о новом розовом платье, упала прямо в грязную колею, с минуту в ней полежала, а затем тихим пугающим голосом произнесла:

– Беги скорее домой, Сай, и скажи моей маме, что я умираю.

Тот, охваченный ужасом, унесся прочь.

– О мэм! – задыхаясь, прокричал он маме девочки. – Ваша Поппи табаком объелась. Лежит теперь в поле, и ей ужас до чего плохо. Вот она и просит вас поспешить, потому как скоро умрет.

– О небо! Опять! – заметалась привыкшая к злоключениям дочери женщина.

Поехать за Поппи оказалось не на чем. Папа ее убыл на экипаже в город. Маме пришлось схватить тачку и быстро направиться с ней вызволять любознательного своего ребенка из очередной беды.

Добравшись до места, мама Поппи не стала тратить времени на слова, за исключением краткой нотации пахарю. Глупая дочь была уложена в тачку, и вся компания поспешила домой.

Впереди вышагивал мрачный, как пономарь, Сай. За ним следовала мама Поппи, везущая неподвижную и безмолвную дочь, а за ними – Нелли, которая заливалась слезами так, словно сердце ее было навсегда разбито. Пахарь провожал их насмешливым взглядом, бормоча себе под нос:

– Невиноватый я. Кто ж знал, что девчонка ваша такая дурында. Не положено табак вовнутрь-то принимать…

Поппи ночь напролет выворачивало, но наутро она почувствовала себя вполне бодро и была готова к новым подвигам и новым экспериментам. Вскоре ей вздумалось попрыгать на чердачной лестнице, откуда она ухнула вниз, лишь чудом не сломав себе шею. Затем она натерла себе глаза красным перцем. Нужно же было проверить, правда ли их, как говорил Сай, станет от этого щипать. Вопящую от боли и на время ослепшую, ее привели домой, но едва глаза были спасены, как она полезла в загон для свиней за поросенком. Там ей посчастливилось свалиться в навоз и перемазаться с ног до головы. Потом она соскользнула с крутого берега в ручей, едва не утонув. Разбила окно и собственную голову, крутя на веревке небольшой утюг. Уронила младенца в ящик с углем. Зарыла в землю прекрасную куклу, совершенно ее испортив. Сильно поранила палец в попытке колоть дрова. Сломала зуб, кувыркаясь на стоге сена. Таков далеко не полный список деяний нашей героини, одно из которых едва не положило конец ее земному существованию. Поппи хотелось ходить босиком, как мальчики и девочки в деревне, но мама была решительно против. Дочку это расстроило.

– Сай ведь ходит. Ему не вредно. Значит, и со мной ничего не случится, – принялась умолять она.

– Ни слова больше. Не желаю видеть тебя расхаживающей босиком! – ответила мама.

– И не увидишь, – буркнула едва слышно Поппи. – Похожу босиком в амбаре.

И она принялась наслаждаться там игрой в деревенскую девочку, несмотря на предостережения Нелли – весьма осторожной юной леди, никогда ни в какие передряги не попадавшей, но зато получавшей удовольствие от передряг Поппи и с истинно сестринским сочувствием оплакивавшей ее невзгоды.

– Сейчас я стану медведем и напрыгну на тебя, когда ты пойдешь мимо, – объявила Поппи, которой наскучило играть в паровоз или, точнее, в старую веялку, паровоз изображавшую.

С этими словами она забралась на балку, а Нелли – с меркой для зерна на голове вместо шапки и с палкой вместо ружья – стала изображать охотника, который подстерегает медведя, а попутно, пока тот еще на нее не бросился, «стреляет» по ласточкам, бочкам и курятнику. Медведь, впрочем, долго себя ждать не заставил. С громким ревом низринулся он с высоты на охотницу, однако ущерба ей не нанес, зато сам исторг панический вопль:

– Ой, я на вилы прыгнула! Они теперь у меня в ноге! Вытащи их скорее! Вытащи!

Бедная ножка Поппи! В ней зияло несколько фиолетовых дыр, из которых обильно струилась кровь. Поппи лишилась чувств. Нелли закричала. Мама, окруженная толпой соседей, вбежала в сарай. Поднялась страшная суматоха. Поппи пришла в себя, лишь когда ее перенесли в дом на диван. Верная Нелли принялась вовсю развлекать и утешать ее.

– А что сказал про меня маме в другой комнате доктор? – поинтересовалась раненая, чувствуя себя очень гордой из-за устроенной ею паники.

Нелли шмыгнула горестно носом, но ничего не ответила. Зато Сай начал бодро рассказывать:

– Доктор сказал, есть опасность возникновения столбняка.

– А это плохо? – обеспокоилась Поппи.

– Куда уж хуже, – весело подтвердил Сай. – Вот рот у тебя закроется, а раскрыть его ты больше не сможешь.

– Навсегда закроется? – с тревогой ощупала челюсть Поппи.

– Да, говорят, обычно навсегда, – сообщил Сай. – Сначала рот заклинит, потом припадки пойдут. А в конце и вовсе помрешь. Думаешь, зря твоя мать так плакала, а Нелли тебя все время целует?

Саю было, конечно, жаль подругу, но в то же время ему нравились все эти треволнения, да к тому же он не сомневался, что уж от столбняка-то Поппи точно не умрет, раз выживала после разных других своих ужасных приключений.

Поппи на какое-то время погрузилась в напряженное молчание, сосредоточенно двигая челюстями для проверки, не заклинило ли их еще, а затем проговорила с видом мученицы:

– Нелли, я дарю тебе свое колечко. Оно мне больше не понадобится. А ты, Сай, можешь взять мою миленькую лошадку. Правда, хвост свой она потеряла и теперь к ней приделан хвост от ягненка, но он годится ей не хуже бывшего собственного. Я хочу, прежде чем умру, раздать все свои вещи. И, Нелли, принеси-ка мне, пожалуйста, ножницы.

– Зачем? – зашмыгала та носом сильнее прежнего.

– Отрежу для мамы волосы. Она захочет оставить их на память обо мне. А еще я вообще люблю стричь.

Нелли принесла ножницы, и Поппи отрезала все пряди, до которых только смогла дотянуться. Когда же с этим было покончено, она продолжила раздавать указания по поводу своего имущества.

– Папе я завещаю все свои рисунки и свои стихи. Малышке отдайте куклу и крякающую уточку. Билли, если ему захочется, сможет получить мою коллекцию блестящих пуговиц, а Хетти достанутся моя любовь и желтая гипсовая собака.

Мама, которая вошла к ним со слезами тревоги на глазах, услышав распоряжения Поппи и увидев неумело обстриженную ее голову, не смогла сдержать смех.

– Сомневаюсь, что я потеряю милую свою девочку, – сказала она. – Поэтому давайте-ка тему с наследством на сегодня закроем. Поппи, лежи спокойно, и Нелли будет за тобой ухаживать.

– А припарка – это плохо, мама? Я знаю, их перед смертью делают. Умирать очень больно? – тихо осведомилась Поппи.

– Хорошие люди обычно легко уходят из жизни, моя дорогая, – целуя ее, ответила мама.

– Тогда я буду очень хорошей, – обняла Поппи маму. – И мне все равно, что у меня случится столбняк.

И ох какой же хорошей она была всю следующую неделю! Можно сказать, ангельски хорошей. Кроткой, нежной, щедрой, послушной до неузнаваемости. Всех любила. Прощала подружек, если они дурно с ней поступали. Позволяла Нелли брать любые свои сокровища. И изо всех сил надеялась, что малышка запомнит ее именно такой – хорошей и доброй.

Прыгая с костылем по дому, Поппи ощущала себя объектом всеобщего пристального внимания. Даже самые старые старики присылали кого-нибудь справиться о ее здоровье. Во взглядах детей улавливала она благоговение и почтение, и ей было ясно: все это неспроста. Скоро начнутся припадки. Вот ведь и Сай постоянно у нее спрашивает, не заклинивает ли ей рот.

Припадки, однако, не начинались, нога заживала, челюсти двигались так же резво, как прежде. Поняв, что не умерла, Поппи осталась даже немного разочарована, хотя та неделя ей, несомненно, пошла на пользу и запомнилась навсегда. Потому что никогда больше не испытывала она такой готовности к гибели, пускай и стояла много раз на ее краю.

– Берни готовит желе. Пошли к ней доскребывать миску, – позвала как-то Поппи сестру.

Мамы дома не было. А Берни не отличалась таким же терпением, да вдобавок находилась в тот день не в лучшем расположении духа. Поэтому, когда девочки, придя на кухню с ложками в руках, потребовали остатков лакомства, кухарка сердито велела им уходить.

– Но мы же хотим только доскрести миску, Берни. Мама всегда это нам позволяет, когда мы помогаем ей готовить желе, – попыталась объяснить обычное в таких случаях положение дел Поппи.

– Да. И даже накладывает нам полную маленькую мисочку желе! – подхватила Нелли.

– Вот пусть ваша мама и возится с вашей мисочкой, а у меня на это времени нету. И помощь мне от вас не нужна. Убирайтесь отсюда!

– По-моему, эта Берни – самая злая женщина на свете. Экая же подлость – одной доедать все остатки! Правда ведь, Нелли? – Поппи постаралась сказать это как можно громче, чтобы услышала захлопнувшая за ними дверь кухарка. – Ну и ладно. Я знаю, чем ей отомстить, – добавила она грозным шепотом, когда они, лелея обиду, уселись на ступеньке лестницы. – Берни ведь поставит свое дурацкое желе в большую кладовку, а потом запрет ее и уляжется спать. И тогда мы заберемся по сливе к окну и пролезем внутрь.

– Думаешь, нам можно будет его попробовать? – робко спросила Нелли, опасаясь делать такое без спроса, но мечтая о запретном плоде.

– Мне точно можно. И я съем сколько захочу. Это мамино желе. Она всегда его нам дает. А старая злыдня Берни мне не нравится, – ответила Поппи и, чтобы утихомирить кипящий от возмущения дух, скатилась вниз по перилам лестницы.

Сказано – сделано. Стоило Берни после обеда уйти к себе в комнату, как обе негодницы пробрались через окно к вожделенному лакомству, схватили себе по горшочку и, усевшись на пол кладовой, начали пировать, зачерпывая желе прямо пальцами.

Берни, однако, не спала и, услыхав внизу шум, спустилась проверить, какое очередное безобразие учинили девочки. Сдавленное хихиканье доносилось из кладовки, а значит, желе угрожала опасность. Попытка отомкнуть дверь ключом оказалась тщетной. Поппи заперла ее изнутри на засов, так что сестры, чувствуя себя в безопасности и бросая кухарке вызов, поедали желе уже без всякой утайки.

Ах, наша недальновидная Поппи! Она совсем забыла про Сая, а вот Берни, вовремя о нем вспомнив, распорядилась, чтобы он пролез в окно и открыл ей дверь. Сердце Сая в тот момент было изрядно ожесточено, ибо юные леди не удосужились пригласить его на пир. И потому, снедаемый жгучей обидой, он, не обращая внимания на угрозы Поппи и мольбы Нелли, сдал девочек врагу.

– Это все Поппи придумала. И горшочек тоже она разбила. А я так даже почти ничего и не съела, – поторопилась оправдаться Нелли. – О Берни, пожалуйста, не делайте ей больно! – воскликнула она, когда кухарка схватила Поппи за плечи и хорошенько тряхнула.

– Идите умойтесь, мисс Нелли. А этой непослушной девчонкой я уж сама займусь! – И Берни поволокла визжащую и упирающуюся Поппи в маленькую библиотеку, где шалунья была (о, даже страшно сказать!) высечена и заперта.

Мама никогда ее не секла, и униженная Поппи впала в страшную ярость. Жаждая мести, она огляделась. На столе стояла стеклянная лампа. Поппи резко ее опрокинула. Лампа со звоном разбилась.

– Так вам и надо! – прокричала сквозь запертую дверь Поппи. – Теперь вам, Берни, придется за нее заплатить! И мама очень расстроится. А я сейчас вообще все в этой комнате переломаю!

Но Берни уже ушла. И никого больше рядом не было. Тогда Поппи, пиная дверь, содрала с нее краску. Громко обозвала Берни свиньей. Заявила, что Сай – мерзавец похлеще того негодяя, который задушил в Тауэре маленьких принцев. (Эта трагическая история произвела на Поппи такое впечатление, что она часто разыгрывала ее с Нелли и куклами.)

Побушевав, Поппи немного передохнула, и ей захотелось чем-то себя развлечь. Ворвань вылилась из разбитой лампы на стол. Заметив, что он от этого заблестел, девочка взяла носовой платок и принялась, подражая служанкам, полировать всю остальную мебель.

– Замечательно вышло! Мама увидит, какая я аккуратная, обрадуется и не станет сердиться, – с гордостью обозрела Поппи результаты своих усилий.

Ворванью оказались перемазаны каждый стол и каждый стул, рама каждой картины, каждая подставка для книг и все бюсты, статуэтки и безделушки, украшавшие библиотеку. Жира, однако, оставалось еще достаточно, и Поппи начала втирать его себе в волосы, добиваясь от них сияния. О, какой же теперь исходил от них запах! Словно от молодого кита… а может, и того хуже. Но запахи Поппи особенно не волновали. Противно ей сделалось только после того, как ворвань попала в рот. Прополоскать его было нечем. И вымыть грязные руки – тоже. И еще и фартук у Поппи насквозь пропитался жиром. Мама уже вернулась домой, но не пришла ее выпустить. Так что у Поппи не было иного выхода, кроме капитуляции.

Освоив (причем, как ей казалось, довольно неплохо) письмо, она с некоторых пор взяла за обыкновение, набедокурив, просить прощения в покаянных записках. Мама всегда отвечала на них по-доброму и очень мило. Эти ответы утихомиривали самые сильные проявления девочкина буйства куда лучше любого наказания. Даже став взрослой, Поппи все равно хранила их в заветном конвертике.

Ручка, чернила и бумага в библиотеке нашлись, и Поппи старательно вывела:

Дописав, она спустила на веревочке листок вниз и принялась мотать им перед окном, пока он не привлек внимание Нелли. Послание всех рассмешило. Помимо весьма своеобразной орфографии, оно оказалось усеяно жирными пятнами и потеками от высохших слез. Потому что, старательно выписывая слова «Я ЛюБлю тибя. Твоя кто пробуит сТаТь хорошей Поппи», узница расплакалась.

Мама, тут же поднявшись к дочке, простила ее, но распорядилась тщательно-претщательно вымыть. Тут уж Берни расстаралась! Она и за волосы Поппи дергала, и лицо намылила так, что пена щипала ей глаза, и ругала ее почем зря. Поппи, однако, удалось перенести мучительную процедуру с невиданной для нее кротостью. Им с Нелли потом еще долго не разрешали есть желе, а Сай обзывал Поппи китовой башкой до тех пор, пока дразнилка его всем окончательно не надоела. Словом, искупление вышло долгим. Даже злая Берни осталась удовлетворена.

К восьми годам Поппи стала совсем уж своенравной. Подчинялась она теперь только маме. Поэтому, когда та заболела, строптивицу отправили пожить к дедушке. Это был старый величественный джентльмен, к которому все относились с большим почтением. Все, кроме Поппи, которая, ни в малейшей степени перед ним не робея, то и дело ошарашивала его множеством нескромных вопросов:

– Дедушка, почему у тебя на макушке совсем нет волос?

Зачем ты так жутко храпишь, когда засыпаешь днем в кресле?

Почему, когда ты ходишь, у тебя ноги как-то не так выворачиваются?

Многим почтенным старым джентльменам подобные вопросы совсем бы не понравились. Но дедушка Поппи был самым добродушным из всех почтенных старых джентльменов и потому только посмеивался. Особенно когда внучка заводила речь о его ногах, потому что они были предметом его особой гордости. Он неизменно украшал их длинными черными шелковыми чулками, при каждом удобном случае вспоминая, как некий художник, плененный столь совершенной формой его нижних конечностей, изобразил оные на своем портрете Джорджа Вашингтона. (Да-да, так оно и было. Любой желающий может убедиться в этом, посмотрев на вышеупомянутую картину в Бостонской галерее.)

Два первых дня Поппи вела себя у дедушки вполне прилично, но потом в его доме ей сделалось скучно. Она тосковала по Нелли. И с мамой хотелось скорее увидеться. И побегать по улицам. Какое-то время ее развлекали книжки с картинками, старый кот, сшивание разноцветных шелковых лоскутов и подрубка носовых платков. Но, в отличие от примерной Розамунды[116], Поппи не могла надолго посвящать себя подобным занятиям и тем более аккуратно убирать после работы швейные принадлежности. Она жаждала носиться по дому с громкими криками, съезжать по перилам, буйствовать. И, ощущая, что мочи у нее больше нет оставаться спокойной, поднималась в большую комнату наверху, где наконец давала волю своей энергии.

Больше всего ей нравилось вывешиваться там как можно дальше из окна, которое выходило на улицу, и наблюдать за прохожими. Трюк был опасный. Падение с такой высоты наверняка бы ее убило. Но именно в чувстве риска и заключалось для Поппи все развлечение. Раз от разу она свешивалась все сильней и сильней, дойдя до того, что руки ее доставали до выступа на стене под окном, а лицо от прилива крови краснело, как мак.

За очередным таким упражнением ее и застиг пожилой полковник в отставке, живший неподалеку и как раз возвращавшийся к обеду домой.

– Что это там болтается в окне у полковника? – озадачился он, имея в виду дедушку Поппи, который тоже был отставным полковником.

Водрузив на нос очки, джентльмен разглядел, что в вышине болтается какая-то девочка.

– Господи спаси! Этот ребенок сейчас упадет! – встревожился старый джентльмен. – Эй ты! А ну отойди от окна! – проорал он, размахивая изо всех сил шляпой, чтобы привлечь ее внимание.

– Зачем? – вися вниз головой, спросила у него Поппи.

– Затем, что вывалишься и шею себе сломаешь! – вне себя от страха, громче прежнего возопил старик.

– О нет! Ничего подобного! – И Поппи, польщенная его вниманием, вывесилась наружу еще больше.

– Прекрати! Прекрати! Не то прямо сейчас доложу полковнику! – пригрозил джентльмен.

– А мне все равно! – откликнулась с вызовом Поппи, которая знала, что дедушки сейчас дома нет.

– Ну погоди, циркачка! Уж я с тобой разберусь! – И джентльмен заторопился к соседскому крыльцу и начал так оголтело звонить в дверной колокольчик, словно извещал о пожаре.

Ему открыла пожилая служанка Эмили – единственная, кто в тот момент, кроме девочки, находился внутри. Выслушав полковника, она пошла урезонивать безобразницу, но та поспешила заранее урезониться самостоятельно и с самым невинным видом склонилась над куклой. Служанка ее отругала, и Поппи дала слово никогда больше из окна не вывешиваться, если она разрешит ей и дальше играть в этой комнате.

Занятая готовкой обеда, Эмили сообщила джентльмену, что все в порядке, и с облегчением вернулась к своим делам, а Поппи тем временем обратилась к кукле с такими словами:

– Разве они не злюки? Но ничего. Раз мне самой нельзя больше висеть, то это сделаешь ты, моя милая. Тебе-то сердитый старик не станет приказывать отойти от окна.

И Поппи, захваченная новой идеей, привязала к шее страдалицы-куклы веревку. Причем, дорогой мой читатель, жизненный путь этой куклы и без того был отмечен множеством испытаний, вплоть до отрезания головы, которую ей уже несколько раз пришивали снова. Ей довелось побывать утопленницей. Ее поджигали. Хоронили и после откапывали. Рвали на части, пачкали, колотили. Пройдя сквозь огонь и воду, она приобрела весьма жалкий вид, что не мешало Поппи по-прежнему любить ее.

Двух футов ростом и некогда подлинная красавица, она ныне совсем облысела, да и лицу ее тоже не поздоровилось, однако же мамочка привязывалась к ней все сильнее.

И вот теперь несчастную ожидало новое приключение. Лишившись своего платьица, она, вертясь и подпрыгивая, полетела вниз. Вывесить ее наружу Поппи показалось предпочтительнее из другого окна, выходившего на дом, что стоял через улицу. Там жило много детей, которым подобное представление должно было, по мнению устроительницы, очень понравиться.

Оно им и понравилось, как, впрочем, и многим другим людям. Дом-то этот был пансионом, и его обитатели как раз собрались там к обеду. Зрелище вышло впечатляющим. Кульбиты куклы, к восторгу Поппи, сопровождались хохотом зрителей.

Вдруг Поппи увидела дедушку. Заложив одну руку за спину и держа в другой златоглавую трость, он, выворачивая картинно свои знаменитые ноги в черных шелковых чулках, самым величественным образом шествовал к дому. Поппи поторопилась затащить куклу в комнату, а сама скрылась под подоконником, чтобы дедушка ее ненароком не заметил. У зрителей ее действия вызвали новый взрыв хохота. Достойный джентльмен, не понимая причины веселья, озадаченно огляделся и вошел в дом. Кукла, едва это произошло, вновь вылетела из окна, танцуя в воздухе куда неистовее, чем прежде. Раздавшиеся одобрительные возгласы привлекли дедушкино внимание, и старик вновь показался на крыльце.

На улице было пусто, но зато у окон пансиона собралось много людей. Они глядели на его дом и смеялись, и полковник решительно не понимал, что такого смешного углядели зеваки в этом весьма респектабельном особняке.

Происходящее полковнику совершенно не понравилось. Надев шляпу, он пошел выяснять, в чем дело. Посмотрел на небо, на землю, пристально обозрел пространство улицы. Ничто здесь не могло вызвать ни хохота, ни даже улыбки. (Да оно и понятно, ведь кукла и Поппи снова спрятались.) Заинтригованный и растерянный, полковник вернулся в дом и, опустившись в кресло, стал ожидать, что последует дальше.

Веселье не замедлило возобновиться. Дети аплодировали, взрослые смеялись, и вся эта толпа самым беззастенчивым, по мнению старого джентльмена, образом глазела на его дом. Рассерженный не на шутку, полковник второй раз направился к двери.

– Если эта наглая молодежь насмехается надо мной, я быстро отобью у них охоту, – пробормотал он, подходя к пансиону.

Там он с силою дернул за колокольчик и потребовал у отворившего ему дверь слуги немедленно объяснить ему причину всеобщего веселья. Тогда один из молодых обитателей пансиона пригласил старого джентльмена войти и полюбоваться на представление.

Поппи при дедушкином появлении на улице спряталась и не видела, как он вошел в пансион. Выглянув чуть погодя и убедившись, что на улице его снова нет, она спокойно возобновила свой спектакль. Вот только на сей раз он продлился недолго. Рука ее вдруг разжалась, выпустив веревку, и кукла упала наземь. Потому что Поппи в этот момент увидела дедушку. Он стоял у окна пансиона, хохоча вместе с остальными зрителями над ее проделкой.

Потрясенная Поппи молча таращилась на него. Зрители изнывали от смеха. Она потом долго еще слышала, как люди обсуждали это ее представление.

Следующий спектакль неугомонная девочка устроила в Общественном саду. Катя перед собой обруч, она стремительно неслась вниз по склону. Пруд впереди возник совершенно неожиданно… и Поппи на полном ходу рухнула в него.

Ее объял леденящий ужас. Солнце исчезло. Над головой сомкнулись холодные волны. Дышать стало нечем. Ноги беспомощно трепыхались, не доставая до дна. В ушах шумело. А она все падала и падала куда-то вниз. Тут, вероятно, ей и настал бы конец, если бы чернокожий мальчик не кинулся в пруд следом за ней. Он глубоко нырнул и спас Поппи.

Ее потом вырвало. И выглядела она, как едва не утопшая кошка. Спасибо еще, что нашлась добрая леди, которая отвезла ее домой в своем экипаже. Дедушка после этого отказался за ней присматривать, опасаясь, как бы в следующий раз с внучкой не случилось чего-нибудь совсем уж плохого.

И мисс Поппи отправили домой. Она очень этому радовалась, и ее мама тоже. Ведь какой бы она ни была непоседливой, что бы ни творила и в какие бы переделки ни попадала, мама все так же любила свою буйную дочь, прощая ей все шалости.

Мужчина лежал в большом амбаре на густом слое свежего сена. Под крышей весело щебетали ласточки. Он с завистью к ним приглядывался, сам не испытывая ни веселья, ни счастья, хотя был богат и наделен чудесным даром сочинять прекрасные песни, которые немедленно становились популярными. Но ему дела не стало до этого с той поры, как умерли у него жена и ребенок. Жизнь теперь представлялась этому человеку бессмысленной и безотрадной. Оставшись один, он замкнулся в себе, мрачность его отпугивала даже близких друзей, а песни теперь у него получались такие грустные, что надрывали сердца каждому, кто пытался их петь.

Солнечные лучи золотили амбар, сладкий запах струился от разогретого сена. Деловитые ласточки продолжали болтать. И тут мужчина с досадою произнес:

– Хотелось бы мне стать одной из вас, счастливые птички. Живете себе без печалей и боли. Заботы ваши пустячны. Летом вы нежитесь здесь, а ближе к зиме улетаете на юг, чтобы нежиться там, в тепле и покое.

– Эй, соседи! Слышали, что про нас говорит вон то ленивое существо внизу? – обратилась из своего гнезда ласточка к нескольким подругам, которые сидели на балке поблизости.

– Прекрасно слышали, миссис Ским. И совершенно согласны с вами, что он мало о нас знает, – отозвалась одна из соседок, и громкий щебет ее очень напоминал смех. – Да нам приходится работать куда больше и тяжелее, чем ему в самый его напряженный день. Хотелось бы мне у него спросить, пробовал ли он хоть раз построить самостоятельно дом? Или скольким своим соседям помог? Что вообще замечает он в этом мире? И стал ли кто-то счастливее оттого, что он в нем живет?

– Живем без печали! Заботы пустячны! – передразнила мужчину третья ласточка. – Как же, как же! Вот взялся бы да прокормил и выучил мое потомство! Нет, наши родительские тревоги ему неизвестны. – И, высказавшись таким образом, заботливая мать поспешила добывать пропитание для птенцов, которые сидели в гнезде с широко разинутыми клювами.

– И про наши печали бы помолчал, – тихим голосом подхватила еще одна ласточка. – Сомневаюсь, что он по-прежнему стал бы завидовать мне, увидав, как рухнуло мое гнездо и дети в нем все погибли, как был злодейски застрелен любимый мой муж, а милая дорогая моя старушка-мама скончалась от переутомления, когда возвращались мы весной сюда с юга.

– Ах, дорогая Дарт, ему поучиться бы у тебя стойкости и терпению, с которыми переносишь ты все трагедии своей жизни и при этом так нежно заботишься о наших малютках. Друзья всегда могут на тебя положиться. Ты никогда не отказываешь им в помощи. И ты по-прежнему верна памяти своего любимого покойного мужа и ожидаешь минуты, когда вы снова встретитесь с ним в краю, что прекраснее юга.

Сказав это, Ским высунулась из гнезда, чтобы поцеловать Дарт под одобрительный щебет остальных. Дарт в Чирпик-тауне была всеобщей любимицей.

– Вот уж совсем не завидую этому человеку, – заявила синица по имени Болтушка Уинг. – Человеческие мужчины и женщины воображают себя высшими на земле существами, однако, по моему глубокому убеждению, они куда хуже нас. Приглядитесь к нему. У него столько возможностей приносить добро, а он самым постыдным образом растрачивает свою жизнь, предаваясь предосудительной хандре.

– Ах, не суди слишком строго, Уинг. Его ведь постигло такое страшное горе. Трудно оставаться веселым, когда сердце объято холодом опустевшего дома, – вступилась Дарт за мужчину, с едва слышным вздохом глянув на уголок, где некогда находилось ее гнездо.

– Не буду, моя дорогая, не буду, но я все равно киплю от негодования. Ведь вокруг столько страданий, столько бедствующих, которым бы человек этот мог помочь, если бы подумал о ком-нибудь, кроме себя. Мне кажется, он бы и сам тогда стал немного счастливее и прекратил попусту слоняться повсюду с кислым видом.

– Я совершенно с тобой согласна! По-моему, он был бы признателен тому, кто сумел бы указать ему путь к утешению. Как же мне хочется помочь этому бедняге. С удовольствием занялась бы этим, коли бы он меня понимал. Я полна сочувствия к нему. – И добросердечная вдова Дарт пронеслась мимо мужчины с таким дружественным щебетом, что он даже немного приободрился. Дар поэта и композитора ведь и в горе его не оставил, и скрытый смысл звуков открывался ему по-прежнему.

– Я сейчас безвылазно привязана к дому и совершенно не знаю, что происходит, за исключением тех новостей, которыми со мной делится мистер Ским. Поэтому теперь я прямо-таки наслаждаюсь вашей беседой. Ваши суждения по поводу этого человека мне весьма интересны. Не поделитесь ли вы со мной соображениями, каким образом он мог бы стать лучше? – усаживаясь с сосредоточенным видом на яйца, поинтересовалась миссис Ским.

– Что ж, моя дорогая, я тебе отвечу. Я ведь много чего повидала и потому охотно делюсь своим жизненным опытом, – с апломбом начала миссис Уинг, крайне гордившаяся собственными мнениями по любому вопросу и обожавшая поговорить. – Ежедневно пролетая над городом, я вижу нищету и разное прочее неблагополучие. И часто жажду помочь, хотя и нет у меня на то сил. Но этот-то человек с его богатством мог бы принести страждущим больше добра, чем я даже способна вообразить. Было бы только желание. Люди называют его поэтом. Пусть так, но это еще не повод, чтобы бродить с мрачным видом, вздыхая и ноя так, будто в мире нет никаких дел, кроме сочинения песен. Мы вот с вами не только поем, но еще и работаем, потому что, благодарение Богу, достаточно мудры, чтобы осознать необходимость того и другого.

– Верно! – дружным хором поддержали ее остальные птицы, которых заметно прибавилось. Несколько ласточек, пролетавших мимо, услышав интересный разговор, тоже сели полюбопытствовать.

– И вот еще что я вам скажу, – внушительно произнесла миссис Уинг. – Окажись я на месте этого человека, я обязательно постаралась бы принести окружающим как можно больше пользы. И уж конечно, не оставила бы без внимания тот факт, что бедный маленький Уилл с каждым днем все сильнее хромает. У мамы нет средств на его лечение, а этот мужчина, потратив совсем незначительную для него сумму, помог бы мальчишке выздороветь. Таков, по-моему, его долг. Старый папаша Уинтер живет впроголодь в жалкой своей лачуге, а человеку этому не приходит на ум позаботиться о славном старике. Взял бы его к себе домой и скрасил бедолаге короткое время, которое осталось ему еще на земле. И тогда хорошенькая девушка Нелли перестала бы надрываться от непосильной работы, содержа отца. Она слишком горда, никогда не попросит о помощи, но этот мужчина смог бы своей поддержкой вернуть ей веселый нрав и легкость на сердце. Или тот одинокий юноша, что ютится на чердаке… Он терпеливо и настойчиво учится самостоятельно, мечтая об умных книгах и хорошем наставнике. Разве трудно было бы богачу с его огромной библиотекой оказать помощь пытливому молодому человеку и книгами, и добрым советом? Он скорбит о потерянном ребенке. Так пускай бы позаботился о сиротке Нэл, которая, всеми отвергнутая, попала в богадельню. Удочерив ее, он, возможно, вновь обрел бы радость жизни. Да и вообще – почему бы ему не наполнить свой дом и пустое сердце другими жаждущими поддержки людьми? Ведь тогда дни наверняка перестанут ему казаться тоскливыми и бессмысленными.

– О небо! Как хорошо ты все это выразила, дорогая Уинг! До чего ясный взгляд на мир! Вот бы люди смогли понять тебя! Очень бы им подобные рассуждения пошли на пользу, – сказала миссис Ским, а муж ее, одобрительно кивнув, спрыгнул с балки и вылетел наружу.

– Я знаю, что человек бы этот очень утешился, если бы так поступил. Я и сама на скромном своем личном опыте познала, сколь целительны подобные деяния для удрученного сердца… – начала было мягким своим голоском мадам Дарт, но миссис Уинг не дала ей продолжить, с благочестивым видом проговорив:

– Однажды я, привлеченная звуками музыки, влетела в церковь, уселась на орган и начала петь вместе с прихожанами, хотя мелодия и была мне незнакома. Напротив меня висели две большие таблички с золотыми буквами. Мой друг, просвещенный ворон, слегка научил меня чтению, и на одной из табличек мне удалось разобрать слова: «Возлюби ближнего своего…» А потом поглядела я на людей внизу и, подивившись, задумалась: «Как могут они, неделю за неделей видя здесь эти слова, почти не придавать значения их смыслу?» Бог свидетель, я не считаю себя идеальной птицей. О нет, не считаю. И на моей душе тоже лежит груз грехов. Но все же я осмелюсь сказать, что ближних я люблю, хотя и отношусь к существам, которых люди называют «низшими». – И миссис Уинг сердито встопорщила перья, показывая, до какой степени возмущает ее человеческая заносчивость.

– Внимание твое к ближним известно и несомненно, – искренне подтвердили Дарт и Ским, потому что болтушка, при всем своем самомнении и склонности к сплетням, и впрямь была добродетельной ласточкой.

– Спасибо, – величественно кивнула та. – И поскольку факт это общепризнанный, я с высоты своего авторитета очень хотела бы поделиться с лежащим внизу мужчиной некоторыми только что высказанными соображениями…

– И вы преуспели, мадам! Я вас понял! Никогда не забыть мне ваших слов! Спасибо, дорогие соседи. Доброй вам ночи, – сказал мужчина, выходя из амбара с улыбкой, впервые за долгое время озарившей его лицо.

– Благословенное небо! Сдается мне, он действительно понял все, о чем мы с вами сейчас говорили, – прощебетала ошеломленно миссис Уинг, едва не свалившись с балки.

– Определенно понял. И я рада, что мои собственные слова прозвучали не столь категорично, – негромко рассмеялась над смятением соседки миссис Ским.

– Ох, дернуло же меня наговорить ему столько! – запаниковала миссис Уинг.

– Ну, прямоту ты выказала даже для тебя редкостную. Вынуждена признать, что некоторые из твоих высказываний были донельзя резкими, но, думаю, ничего плохого не произойдет. Вряд ли его разгневает критика со стороны существ, таких для него незначительных, – успокаивающе проговорила миссис Дарт.

– Не знаю, не знаю, – возразила миссис Уинг, впавшая от тревоги в дурное расположение духа. – Если кошка, как гласит пословица, может смотреть на короля, то и мнение мудрой птички человеку, вполне вероятно, окажется небезразлично. Теперь он в ярости способен уничтожить мое гнездо и даже лишить меня жизни… но я все равно уверена, что выполнила свой долг, и потому стойко приму грядущую погибель. Да послужит она в назидание этому ленивому и неблагодарному человеку! – с бравадой провозгласила Уинг, однако глянула из-за балки вниз опасливо и, лишь убедившись, что мужчина действительно удалился и не расслышал ее новой отповеди, отважилась попытаться выяснить, как он дальше поступит.

Несколько следующих дней жители Чирик-тауна провели в большом волнении. Новость о происшествии перепархивала от гнезда к гнезду, и птицы с ужасом гадали, когда и какая последует месть человека за дерзкие замечания Уинг в его адрес. Она, разумеется, ощущала себя сквернее всех, с содроганием ожидая уничтожения и себя самой, и своего семейства. На нее посыпался град упреков и обвинений. Муж читал ей нотации. Молодые птицы, пролетая мимо нее, с возмущением щебетали: «Болтушка! Болтушка!» Даже лучшие друзья начали относиться к ней куда холоднее прежнего, а сама она сделалась вдруг удивительно кроткой и молчаливой. Клюв ее редко теперь открывался для чего-нибудь, кроме еды.

Птицы начали круглосуточно выставлять часовых. Денно и нощно дежурила на коньке крыши пара ласточек, чтобы вовремя предупредить о приближении опасности.

Довольно скоро к Уинг наведалась ласточка-трубач.

– Я полна сочувствия к тебе, дорогая, – начала она, едва опустившись на балку амбара. – Тяжело же тебе сейчас приходится. Итак, я спешу уведомить тебя об угрозе.

– О небо! Ну, говори, на что я обречена? – предчувствуя самое худшее и прикрывая дрожащими крыльями своих малюток, выкрикнула миссис Уинг.

– Наберись стойкости, дорогая. Она потребуется тебе, чтобы вкусить плоды опрометчивого твоего поведения, – с удовольствием проговорила миссис Суитибек, которую давно уже раздражали кичливость болтушки и ее высокомерное отношение к ласточкам-трубачам. – Я, как прекрасно тебе известно, живу в большом доме и имею полное представление о том, что там делается. В кабинете сейчас огня не разводят, но хозяин все равно часто сидит возле холодного очага, и мне сквозь трубу слышно каждое его слово. Прошлым вечером, когда мои малыши уснули, а муж улетел, я спустилась вниз, к подставке для дров. Мои визиты туда достаточно часты, если камин не топится. Он полон дубовых веток, сквозь которые я могу, никем не замеченная, заглядывать в комнату. И мне сразу бросилось в глаза, что мужчина этот на сей раз выглядит куда веселее обычного. А потом он очень решительно произнес: «Разыщу абсолютно всех и стану держать их здесь! Куда лучше так, чем снести это место, как я раньше намеревался. Эх, ласточки! Знать бы им… Но погодите. Уж я докажу вам, что ничего не забываю».

Птицы при этих словах оглушительно раскричались от ужаса. Миссис Уинг так и вовсе лишилась чувств. А мадам Суитибек, крайне довольная произведенным эффектом, улетела, напоследок надменно бросив:

– Мне так жаль миссис Уинг, что я даже прощаю ей оскорбительные намеки на мое родство с трубочистами. Не стоит, полагаю, ожидать проявления хороших манер от тех, кто лепит гнезда из грязи и очень далек от жизни приличного общества. Впрочем, если я узнаю еще что-нибудь интересное, то непременно дам вам всем знать.

Она исчезла, а едва очнувшаяся миссис Уинг наверняка бы снова упала в обморок, не пощекочи ее соседки вовремя перышком и не начни так усердно обмахивать, что потоком воздуха ее чуть не сдуло с гнезда.

– Что же нам теперь делать? – вскричала она.

– Ждать. Только это и остается. Миссис Суитибек, по-моему, сильно сгущает краски. Но даже если она права, у нас все равно нет возможности спастись бегством. Дети наши слишком малы и еще не летают. Так будем же уповать на лучшее, а если случится худшее, умрем с чувством выполненного долга, – сказала миссис Дарт.

Иного выхода никто предложить не смог, и птицы смирились со своей участью. Во второй половине того же дня их посетил доктор Бенкс (тоже ласточка, только песчаная), живший в подземной деревне возле большого песчаного берега.

– Этот мужчина нынче отправился в богадельню и забрал оттуда маленькую сиротку по имени Нэл, – с ободряющим видом начал рассказывать доктор. – Могу засвидетельствовать, что он отнес ее к матери Уилла, которую попросил временно о ней позаботиться. И она согласилась, причем с большим удовольствием. Ведь мужчина хорошо ей заплатил, и теперь у нее есть деньги, чтобы вылечить Уиллу ногу. Благослови его Небо, мадам. Превосходное, на мой взгляд, соглашение. Но что это с вами? Пульс учащен. Не начинается ли у вас лихорадка?

Встревожился доктор не попусту. Миссис Уинг вдруг резко подпрыгнула, разразилась пронзительным щебетаньем, захлопала крыльями и, обведя взглядом присутствующих, торжествующе изрекла:

– Ну и кто оказался прав? Кто сумел принести добро? Не я ли, которую вы называли опрометчивой сплетницей, вынуждая терпеливо сносить ваши огульные обвинения и нотации? Теперь убедились? Мужчина понял мои слова, ему открылся заложенный в них здравый смысл. Человек прислушался ко мне. Вот увидите, близок тот день, когда он выразит нам свою благодарность каким-нибудь добрым делом. И поддержка, которую он окажет полудюжине обездоленных, – это целиком и полностью моя заслуга.

Тут ей пришлось умолкнуть, чтобы перевести дух. Соседи тоже молчали, переглядываясь и размышляя, признать ли собственную неправоту или охладить пыл миссис Уинг.

Затем поднялся ужасающий шум. Так и не определившись со своей позицией, птицы разлетелись по гнездам. На другой день, однако, правота Уинг стала неоспоримой. Шмель, майор Бамбл, прилетел, жужжа, сообщить, что лачуга старого папаши Уинтера пуста, а сам он замечен на согретом солнцем крыльце большого дома.

Ласточки, получив доказательство, что им не грозит никакая опасность, устроили торжество. Миссис Уинг стала его главной героиней. Благодарности и похвалы изливались на нее щедрым потоком. Были прославлены ее мужество, доброта и стойкость, и множество раз повторялось, что своим поступком она сделала честь всему Чирик-тауну. Это очень ее воодушевило, хотя пережитый страх тоже пошел ей на пользу. Апломба в ней заметно поубавилось, да и держаться она стала гораздо скромнее, что, впрочем, не помешало ей при первой же новой встрече ловко осадить мадам Суитбек. Кроме того, она взяла за правило пролетать мимо особенно осуждавших ее в тревожное время соседей с нарочито обиженным видом и неустанно твердить мужу: «Ну, может, снова хочешь прочесть мне нотацию?» Кончилось дело тем, что мистер Уинг предпочел проводить время на самой дальней от их гнезда балке. Иначе, по его словам, из-за гомона детей ему никак не удавалось сосредоточиться.

Этим летом одно замечательное событие следовало за другим, радуя, как ни одним летом прежде, и птиц, и людей. Казалось, будто в городе поселился добрый дух, который принялся щедро одарять разных горемык счастьем. Невидимая рука разбросала частички его и по полу амбара, для обитателей которого всегда теперь у порога имелась еда. Прошелся дух также и по всему большому поместью, где покою птиц, насекомых и цветов отныне не угрожали собаки, ружья или мальчишки.

Ни тяжкое бремя забот, ни нехватка денег, ни прочие горести бедственного существования не отравляли больше жизнь обитателям лачуг близ большого дома. В них теперь вошел яркий свет, ибо хозяина поместья оставила мрачность и изо всех сил старался сделать счастливыми всех окружающих. Песни его вновь стали радостными. Едва он их создавал, как они уходили в мир, принося ему славу и новых друзей. Их пели все – и представители знати, и простые люди.

Он по-прежнему свято чтил память обожаемых жены и ребенка, но скорбь уже не угнетала его. Потому что веселые маргаритки на их могиле обещали ему встречу с ними в прекрасной стране, где нет ни смертей, ни разлук. А пока еще разлука длилась, он превращал свою жизнь на земле в веселую песню. Это по силам каждому из нас, было бы лишь желание. И сеять повсюду добро тоже в наших силах. Вот человек и занимался тем и другим. Занимался неустанно и бескорыстно, подобно тому как небо одаряет землю солнечным светом и орошает ее росой. Многие стали его любимцами и друзьями, но больше всего привязался он к ласточкам.

Каждый день приходил он к ним, принося зерно и хлебные крошки. Слушал их болтовню, разделял горести их и радости. Водить дружбу с ними ему никогда не наскучивало, и он навсегда запомнил, кому обязан вернувшимся интересом к жизни.

Когда по осени покраснели на кленах листья и ветры стали холодными, обитатели Чирик-тауна начали готовиться к перелету в южные земли. Ласточки и так задержались здесь дольше обычного, оттягивая расставание с тем, кто стал им замечательным другом. Но поля уже опустели, мороз по утрам ощутимо пощипывал, да и молодняку не терпелось увидеть мир. Словом, настала пора отправляться в путь. Перед отлетом большая птичья стая задержалась на прощание возле большого дома. Иные из птиц взмывали вверх и вновь опускались поближе к земле. Другие прыгали взад-вперед по пожухшей траве на лужайке. Кто-то сидел, щебеча, на верхушках труб и на откосах подоконников.

Ским, Дарт и Уинг сновали повсюду и везде находили чему порадоваться. В уютной комнате, возле жарко пылающего камина, блаженствовали, предаваясь воспоминаниям о молодых годах, папаша Уинтер и отец Нелли.

В кабинете, обложившись вожделенными книгами, сидел жадный до наук юноша. Обретя верного друга, он ощущал себя чуть ли не королем, ибо отныне ему были доступны любые знания.

Мама Уилла, ставшая здешней экономкой, сновала по большому дому, подобно заботливой наседке, спешащей насытить многочисленный выводок, и видно было, что труд этот доставляет ей удовольствие.

Видели ласточки и Нелли. Избавленная от тяжелых забот, она еще больше похорошела. Пальцы ее мелькали сейчас над шитьем, и размышляла она, судя по мечтательному выражению лица, о чем-то очень приятном. Быть может, о собственном будущем, на которое получила право с тех пор, как судьба отца оказалась устроена.

Но самая приятная сцена предстала трем ласточкам в гостиной, где находился хозяин. На руках он держал лопочущую о чем-то крошку Нэл. Рядом пританцовывал, опираясь на костыли, Уилл. Он теперь жил здесь, а не в жалкой каморке, где ему приходилось день-деньской лежать в кровати. Ногу ему уже почти вылечили. На костыли опираться осталось недолго. Мужчина расхаживал с Нэл по комнате. Она гулькала звонко, как ручеек, и, когда получалось у нее выговорить слово «папа», его захлестывала волна счастья. К нему словно бы вернулась его собственная дочь.

– Ах, до чего же мило! – воскликнула миссис Дарт, радуясь, что смогла принести такое утешение своему герою.

– Прямо сердце ликует! – подхватила миссис Ским, которая ничего не ценила так в жизни, как семейное счастье.

– Не хочу хвастаться, однако летней своей работой я вполне удовлетворена и вдобавок снискала себе здесь прекрасную репутацию, – спархивая с подоконника, торжествующе проговорила миссис Уинг.

Мужчина, заметив птичью троицу, заторопился последний раз покормить своих любимиц. Ему ведь было ясно, что они вот-вот улетят. Ласточки с благодарностью приняли угощение, а когда, прощебетав «спасибо», они взмыли в небо, друг их запел им вслед прощальную песню:

Дэви жил вместе со старым Дэном в башне маяка. Большинство мальчиков здесь томилось бы от одиночества, но у Дэви были три друга, и общество их приносило ему столько же счастья, сколько света приносит летний погожий день. Первым другом стала для мальчика гигантская лампа, которую зажигали на закате, чтобы светила она всю ночь, указывая кораблям путь к гавани. Дэн, смотритель, воспринимал ее лишь как лампу, но Дэви она представлялась живым существом. Он любил ее преданно, заботливо за ней ухаживал, с удовольствием помогал Дэну чистить ее фитиль и всегда поднимался с ним вместе наверх, чтобы увидеть, как она загорается. И всегда, стоило ей засиять, думал: «Не важно, насколько темной или ненастной выдастся ночь. Добрая моя Звездочка будет гореть до утра, и суда не заблудятся в море».

Вторым другом Дэви стал пес Нэп породы ньюфаундленд, которого вынесло однажды на берег после кораблекрушения. С той поры он и поселился на острове. Крупный, с несколько грубоватыми манерами, друг этот обладал нежным любящим сердцем, и столько преданности выражалось в умных карих его глазах, что Дэви доверял ему безоговорочно. Пес ходил за мальчиком по пятам, спать устраивался у него в ногах и не раз спасал ему жизнь, когда тот спотыкался на камнях или оказывался застигнут врасплох приливом.

Третий великолепный друг был летучим. Дэви подобрал его на берегу со сломанным крылом, выхаживал, пока крыло не срослось, а затем отпустил, хотя и успел очень привязаться к этому представителю рода чаек, которого в шутку прозвал Гулливером. Но, получив свободу, Гулливер остался преданным мальчику. Наведывался к нему постоянно, рассказывал о множестве захватывающих своих приключений на суше и на море. Мыслимо ли затосковать, когда рядом с тобой почти все время такой интересный собеседник?

Старый Дэн приходился Дэвиду дядей. Седой, насупленный, немногословный, он добросовестно нес свою службу смотрителя и старался, как мог, заботиться о племяннике, у которого не было ни родителей, ни любой другой родни. Вот так и вышло, что маленький этот остров стал для Дэви целым миром, где проводил он время с тремя своими друзьями, да еще с волнами и ветрами.

На большую землю за три мили отсюда попадать ему приходилось редко, да он и не особенно туда рвался, чувствуя себя вполне счастливым дома. Столько всего и в море, и на берегу вызывало в нем жгучее любопытство! Он наблюдал, как раскрываются под водою морские анемоны – яркие и необычные, будто из сказок. Разглядывал забавные красные ракушки. Порой доставались ему кое-какие сокровища, которые море выбрасывало на берег после кораблекрушений. За жизнью крохотных крабиков, уродливых омаров и причудливых мечехвостов с жесткими, как ножи, хвостами Дэвид мог следить часами. Иногда недалеко от берега проплывали кит или акула, а черные тюлени выбирались погреться на теплых камнях. Мальчик собирал красивые морские водоросли, и каких только ему не попадалось – от маленьких красных пружинок до больших зубчатых полос, длиною больше самого Дэви. Волны с шумом бились о берег. Ветер то выл, то вздыхал над островом. Чайки кричали, то падая на воду, то взмывая в небо или устремляясь следом за кораблями, которые приходили сюда со всех концов света и вновь уходили.

С Нэпом и Гулливером бродил Дэви по своему королевству, неустанно дивясь его чудесам. Когда же разыгрывались жестокие штормы, он радовался теплу и сухости башни, откуда мог наблюдать за буйством моря и неба. Зимние бури порой налетали такие свирепые, что башня от них дрожала. В подобные ночи Дэви никак не удавалось заснуть, но страха он не испытывал. Ведь в ногах у него лежал Нэп. Неподалеку чувствовалось присутствие Дэна. А над головой, подбадривая всех, кто в море, прорезала чернь ночи огромная лампа.

Рядом с башней висел туманный колокол. Когда мутная мгла заволакивала свет маяка, его пружину заводили, чтобы моряки могли ориентироваться на громкий звон, который не стихал всю ночь. И вот однажды перед туманной ночью Дэн при проверке вдруг обнаружил, что механизм колокола неисправен. Самостоятельно починить его он не смог. В нем сломалась одна деталь, и Дэну потребовалось срочно отправиться за ней в город. Обычно старый смотритель плавал на большую землю лишь раз в неделю, и только днем. На острове-то его присутствие до темноты не требовалось, и Дэви спокойно проводил несколько часов один. Но сейчас время Дэну выбирать не приходилось.

– Поднимается сильный туман, – сказал он племяннику. – Колокол запустить ночью необходимо. А я его не налажу без поездки в город. До темноты, конечно, вернусь. Но пока уж побудь здесь как-нибудь без меня.

Лодка его отчалила. Плотная завеса тумана сомкнулась за ней, и Дэвид больше не видел дядю за белой мутью. На улице было сыро. Дэви ушел домой, где пару часов почитал, а затем уснул и проснулся, лишь когда Нэп начал тыкаться ему в руку холодным носом. Начинало темнеть. Дэвид, полагая, что дядя уже вернулся, побежал к причалу. Увы, ни Дэна, ни лодки. А туман сгустился сильнее прежнего.

Дэн никогда еще не уезжал так надолго. Дэви заволновался. На какое-то время его охватило смятение, но, посмотрев на часы, он несколько приободрился. Время-то лишь подходило к вечеру. Просто из-за тумана казалось темнее обычного.

– Дэн, вероятно, уже в пути, – сказал себе мальчик. – А чтобы он не заблудился, пойду-ка я зажгу маяк.

Так, решительно поднявшись наверх, он и сделал, и вскоре Большая Звезда засияла, словно стремясь пробиться каждым своим лучом сквозь муть тумана и помочь жаждущим пристать к надежному берегу.

Дэви поужинал. Дэна по-прежнему не было. Свет маяка в тумане уже едва виднелся. Самое время бы запустить колокол. Только он теперь мог уберечь корабли от опасных скал. Тревожные мысли не дали Дэви заснуть. Всю ночь он метался между башней и берегом, громко зовя Дэна и недоумевая, что с ним стряслось.

Дэн не появился и к восходу солнца. Дэви погасил лампу, тщательно подготовил фитиль к следующему вечеру и, спешно перекусив, отправился бродить по острову в поисках каких-нибудь следов дяди. Солнце рассеяло уже туман. Перед глазами мальчика простирались и голубой залив, и город вдали. Он видел на воде несколько рыбачьих лодок, но ни в одной из них не узнал их собственной. День разгорался, а дяди не было. Мальчику делалось все тяжелее на сердце. Ближе к вечеру прилетел к нему Гулливер. И когда поделился с ним Дэви своей тревогой, трое друзей стали держать совет.

– Даже если была бы у нас еще одна лодка, у меня не хватило бы сил догрести так далеко. Но как же тогда искать дядю? – растерянно проговорил мальчик.

– Я охотно доплыл бы до города, – откликнулся Нэп. – Но при таком сильном ветре и встречном течении это у меня не получится. Всю ночь напролет я старался выть погромче, чтобы Дэн услышал меня. Но он не услышал… – обеспокоенно склонил набок голову верный пес.

– Давай-ка я прямо сейчас отправлюсь в путь, – вызвался Гулливер. – Ведь я от всего сердца хочу тебе помочь. А когда долечу до города, то попробую разыскать там Дэна или хоть выяснить, что с ним произошло. И мигом вернусь назад.

И он стремительно взвился в небо, оставив Нэпа с хозяином ждать и надеяться.

Но по дороге Гулливер угодил в поток сильного ветра. Крыло его после перелома несколько утратило былую силу. Не сумев вовремя увернуться от лодки, он ударился о ее парус. Дыхание у Гулливера перехватило. Он упал в лодку и, прежде чем смог улететь, оказался пойман девочкой.

– Ой, какая хорошая птичка! – в восторге заверещала она. – Вы только посмотрите на ее черную шапочку, белую грудку, сизые крылья, красные лапки, клюв! И глаза у нее так красиво блестят! Мне давно хотелось свою собственную чайку, и она вполне мне подходит. По-моему, она не очень сильно ушиблась.

Гулливер отчаянно вырывался, клевался, кричал, но маленькая Дора, не ослабляя хватки, запихнула его в корзину с крышкой. Так он и доехал до берега, где несчастного ожидала новая тюрьма, а точнее, ловушка для лобстеров – деревянное решетчатое сооружение, напоминавшее клетку, сквозь прутья которой пленник, оставленный девочкой на лужайке, смотрел с тоской на залив и маяк вдали.

Знай Дора, по какому важному делу он летел, наверняка бы его отпустила и даже постаралась ему помочь. Но дар понимать язык птиц, зверей, растений и насекомых доступен лишь очень немногим людям. Дэви им обладал, а Дора нет, и потому все, что пытался объяснить Гулливер, казалось ей просто истошными криками. Когда же, поняв это, он опустил голову и начал обдумывать выход из положения, она решила, будто птичка уснула.

Целых длинных три дня и три ночи пришлось провести Гулливеру в плену. Страдания это ему приносило невыносимые. Дом был полон счастливых людей, но на сочувствие их рассчитывать не приходилось. Леди и джентльмены с видом знатоков обсуждали его внешность. Мальчики дразнили и пытались ткнуть пальцами. Девочки охали восхищенно и умоляли отдать им его перышки для украшения шляп, когда он умрет. Кошки рыскали вокруг клетки. Собаки досаждали лаем. А канарейка, висевшая высоко над ним и ощущавшая себя в совершеннейшей безопасности, осыпала Гулливера из своей красивой клетки-пагоды пронзительными дразнилками.

Вечером в доме звучала музыка. Сердце бедного узника сжималось. Он вспоминал о куда более дорогих для него звуках. О рокоте волн, ударяющихся о камни. О песнях ветра, под которые серебристыми лунными ночами танцуют на песке водяные феи. Это был его, Гулливера, настоящий мир. Три ужасных дня и три ночи ему пришлось с горечью вспоминать о воле, не слыша ни от кого ни единого доброго слова. А на четвертую ночь он заметил, что по лужайке к нему бесшумно, как тень, кто-то крадется. И вскоре послышался тихий голос:

– Бедная птичка. Тебе здесь плохо. Если останешься, то умрешь. Поэтому буду тебя сейчас выпускать. Маленькая мисси заругается очень, конечно. Пусть ругается. Моппет стерпит. Сейчас ты улетишь. Тебе уж давно невмочь. Погоди только, пока развяжу веревку на дверце.

– Но, дорогая великодушная Моппет, не пострадаешь ли ты потом? Стоит ли ради меня так рисковать? Я ведь лишь скажу тебе спасибо и улечу.

Говоря это, Гулливер пристально смотрел в склонившееся к нему лицо чернокожей девочки. Грустные ее глаза блестели от слез, но она улыбнулась, тряхнула кудрявой своей головой и ответила:

– Мне от тебя ничего не нужно. Просто хочу тебе дать свободу. Ты сейчас раб, а я сама была рабыней, пока не сбежала, и понимаю, как тебе плохо. Так теперь пусть и ты сбежишь. Я давно за тобой слежу. Помогла бы и раньше, но никак подобраться по-тихому не получалось.

– Значит, ты здесь живешь? Почему же я раньше ни разу не видел тебя вместе с другими детьми? – спросил Гулливер, следя, как ловкие пальцы девочки развязывают узлы на веревке.

– Да, живу, – подтвердила она. – В помощницах у кухарки. Но с детьми хозяйскими никогда не играю. Я им не нравлюсь. Потому ты меня с ними и не видел.

– Но почему? Почему ты им не нравишься? – удивился Гулливер.

– Я же черная, – откликнулась Моппет.

– Глупость какая! – удивился и возмутился Гулливер. – Разве цвет может иметь значение? Чайки серые. Тюлени черные. Крабы желтые. Но нам все равно, и все мы друзья. Видимо, это очень плохие и очень неумные люди. Неужели у тебя здесь совсем нет друзей?

– Я никому не нужна в целом мире. Меня младенцем оторвали от матери, а потом перепродавали от одних хозяев к другим, пока мне не удалось сбежать. Я теперь не рабыня. Только вот у других детей есть кому о них позаботиться, а Моппет совсем одна. – И из черных глаз девочки полились такие обильные слезы, что она даже не заметила, как справилась с последним узлом на веревке.

Гулливер, однако, мигом это оценил. Радостно крикнув, он вырвался на свободу, уселся на руку Моппет и с такой признательностью глянул в ее темнокожее личико, что оно впервые за долгое-долгое время просияло счастливой улыбкой.

– Отныне и навсегда я теперь твой друг, – прижав к ее черной щеке свою мягкую головку, тихо проговорил он. – Ты очень мне дорога. Пока я жив, я никогда не забуду того, что ты для меня сделала. Скажи, могу ли я чем-то отблагодарить тебя, пока не улетел?

Моппет сперва онемела от изумления. Ни от кого раньше она не слышала таких добрых слов. Участие Гулливера согрело ее давно жаждущее любви сердце. Она обнимала нового друга и плакала до тех пор, пока наконец не смогла выговорить:

– Ты уже отблагодарил меня своей добротой. О лучшем я и мечтать не могла. Просто, если получится, прилетай иногда со мной повидаться. Трудно жить, когда рядом нет ни единой родной души. Боюсь, долго я здесь не выдержу. Эх, вот бы превратиться в птицу да улететь. Или еще можно в устрицу. Она хоть и живет в грязи, но зато так, как ей самой вздумается.

– А поселилась бы ты лучше на острове с Дэви. Он добрый, счастливый и свободен как ветер. Тебе хорошо там будет. Неужели ты не можешь сбежать отсюда? – спросил Гулливер, желая устроить судьбу одинокой маленькой Моппет.

А затем он рассказал ей о пропавшем Дэне, и они вместе с Моппет решили, что сейчас Гулливеру нужно как можно скорее проверить, не вернулся ли дядя Дэна домой, а если, паче чаяния, не вернулся, то лететь обратно к ней, Моппет. Она в таком случае уж найдет кого-нибудь, кто поможет им в поисках. Главное, чтобы все кончилось благополучно. Ну а потом она с радостью переселится на этот прекрасный остров.

Вдохновленный и счастливый, Гулливер расправил было крылья, однако же взлететь не смог. Слишком ослаб за время своего плена. От отчаяния он почти ничего не ел, к тому же был лишен необходимого чайкам купания, так что силы его от столь нездорового образа жизни иссякли.

– Что же мне теперь делать? Что делать? – в отчаянии забегал он взад-вперед, хлопая ослабевшими крыльями.

– Тише, птичка. Я о тебе позабочусь. Здесь есть хорошая тихая бухточка. Ты поживешь там, пока тебе не станет лучше. Купайся вволю, отдыхай и пробуй, достаточно ли у тебя окрепли крылья для полета. А Моппет будет приходить к тебе и кормить.

Сказав это, девочка взяла Гулливера на руки и двинулась под покровом ночи по холму вниз, к уединенному месту, куда не заглядывал никто, кроме ветров, чаек и самой Моппет, когда на сердце у бедняжки становилось совсем уж невыносимо от оскорблений и побоев. Здесь она его и выпустила, пожелав ласково спокойной ночи, и вернулась в свою клетушку на чердаке с ощущением, будто стала богатой, как королева, а может, даже побогаче иной королевы. Потому что добрый поступок принес ей самый ценный дар на свете – верного друга.

На другой день разразилась лютая буря. Ветер дул ураганный. Дождь лил вовсю. Море с ревом обрушивалось на побережье. Здоровому Гулливеру такое ненастье было бы нипочем, но сейчас разгулявшаяся стихия навевала на него тоску и тревогу. Куда там плавать и набираться сил к перелету! Даже тихая эта бухточка кипела от волн. И Гулливер целый день провел, забившись в расщелину между скалами, где одолевали его грустные мысли о Дэвиде и о Моппет. К ночи буря еще усилилась. Гулливера весьма ощутимо мучил голод. Среди камышей для него не нашлось никакой еды, кроме сущей мелочи. Надеяться оставалось только на Моппет, но отважится ли она идти сюда сквозь ненастье, только чтобы накормить его? Гулливер, спрятав голову под крыло, попытался заснуть, но сон никак не шел.

Что с Дэви? Столько дней он один на пустынном острове! С ума, наверное, там от неизвестности сходит. Здоров ли он? Зажигает ли вечерами лампу? Если нет, то корабли в опасности. И куда исчез Дэн? О, если бы получилось найти его живым, тогда все снова бы стало в порядке…

Не успел Гулливер об этом подумать, как среди бури и тьмы раздался голос:

– Ты здесь, дружок?

Моппет! Она вскарабкалась к нему по скалам с корзиной, полной остатков еды, которые ей удалось за день набрать для него.

– Бедная птичка. Голодный. Вот. Ешь скорее. Порадуй себя. Как твое здоровье? – приговаривала она, опорожняя корзину.

– Лучше, но не настолько, чтобы добраться в такой шторм до Дэви. Я ужасно о нем беспокоюсь, – откликнулся Гулливер, принимаясь за ужин.

Внезапно он замер, прислушиваясь. Сквозь шум дождя, ветер и плеск воды уши его уловили слабое:

– Помогите! Помогите!

– Кто это? – подивилась Моппет.

– Это Дэн! Какое счастье! Мы нашли его!

И Гулливер так стремительно кинулся вниз со скалы навстречу тихому голосу, что с головой ушел под воду. Но какое значение подобные мелочи имели для чайки? Силы Гулливера удесятерились. Теперь он напоминал маленький пароходик, все двигатели которого работали на «полный вперед».

Внизу, под скалой, и впрямь обнаружился Дэн. Израненный и несчастный, он лежал, не в силах пошевелиться, да и говорил с трудом, морщась от боли. Гулливер позвал девочку. Миг – и она оказалась рядом. Еда, оставшаяся в корзине, и пресная дождевая вода из расщелины неподалеку чуть утолили голод и жажду бедолаги, а рану на его голове Моппет ловко перевязала своим фартуком.

Немного придя в себя, Дэн рассказал, как среди густого тумана лодка его столкнулась с кораблем. Как, выброшенный на берег, очутился он в этой одинокой бухте, где долго и тщетно взывал о помощи, а потом наконец лишился чувств. Как поднявшийся шторм вернул его к жизни, когда он почти готов был с ней распрощаться, а голос Моппет дал ему знать, что помощь близка.

Ох, какая же всех захлестнула радость! Моппет танцевала. Гулливер кричал, оглушительно хлопая крыльями. Дэн, несмотря на боль, улыбался и повторял: «Дэви, Дэви», мечтая скорее увидеть племянника. Речь Гулливера была старику непонятна, но из Моппет получился прекрасный переводчик.

– Как там мальчишка? – слушая девочку, беспокоился Дэн. – Не полез бы на глубину без присмотра. А главное, маяк-то горит?

Он попробовал приподняться, но тут же со стоном рухнул на землю. И тогда Гулливер, взмыв к самой высокой скале, вгляделся сквозь шторм и мрак в даль. Звезда горела. Те, кто в море, могли по-прежнему видеть ее.

– Хвала небесам, – слабым голосом проговорил Дэн. – Раз лампа горит, значит с Дэви все в порядке. Только как я теперь до него доберусь?

– Будьте спокойны, Моппет уж об этом позаботится. Люди из дома придут сюда со мной, когда я скажу им, кто вы и где лежите.

И она, убежав, очень быстро вернулась с подмогой. Дэна перенесли в большой дом и немедленно окружили заботой, а Моппет ни словом не упрекнули за то, что она, против правил, пошла так поздно к морю.

Пропаже Гулливера и вовсе никто не придал значения. Перевернутую ветром клетку нашли поутру на берегу. То, что она оказалась пуста, все восприняли равнодушно. Доре уже надоело возиться с птицей.

Буря унялась. День выдался тихий и солнечный. Набравшийся сил Гулливер заторопился к башне маяка, где давно с нетерпением ожидал вестей Дэви. Лицо мальчика от тревоги сделалось совсем бледным, а на его сердце лежала тяжесть от беспокойства, длившегося целых три дня и три ночи. Но верный Нэп и Звездочка поддерживали в нем мужество.

Гулливер опустился прямо ему на грудь и сразу же начал рассказывать о своих приключениях. Дэви, слушая его, то смеялся, то плакал. Нэп стоял рядом, виляя хвостом и поглядывая сочувственно то на Гулливера, то на мальчика. Так провели они целый час, а затем к берегу подошла лодка.

В ней был молодой смотритель маяка, которому поручалась забота о Звездочке, пока Дэн не выздоровеет. Юноша остался на острове, а лодка доставила Дэви на большую землю к дяде.

И тут мы подходим к самой лучшей части этой истории, истинный герой которой так и остался неведом всем, кроме его ближайших друзей. Да и откуда людям было знать, что все счастливые события произошли благодаря Гулливеру? А ведь именно он, Гулливер, нашел Дэна, и без него, Гулливера, никогда бы не улыбнулась удача одинокой чернокожей девочке. Пока Дэн болел, Моппет ухаживала за старым смотрителем, как нежная дочка, а когда он поправился, действительно стала ему дочерью. Цвет ее кожи был Дэну безразличен, а вот избавить от одиночества девочку, наделенную благороднейшим и белейшим сердцем, рвался он всей душой. И привязался старик к Моппет куда сильнее, чем если бы оказалась она кем-то вроде хорошенькой беспечной Доры.

Наконец настал день, когда вся наша компания собралась на острове. Дэн, Дэви, Моппет, Гулливер, Нэп и крепкий молодой смотритель Бен, присланный Дэну в помощь.

Солнце садилось, окрашивая в розовый цвет и лодку с нашими странниками, подходящую к берегу, и их лица, и воду, и белоснежную грудку Гулливера, и парус, надутый ветром. Гулливер, сидя на мачте, напевал под нос веселую песенку. Дэн держал румпель. Дэви устроился у ног дяди. Моппет стояла на коленях, перевесившись через нос лодки. Кудри ее развевались под ветром, лицо сияло от счастья. Ни дать ни взять резная фигурка на носу старинного корабля, и корабль этот причаливал к острову, который отныне должен был стать Моппет домом.

Дэн свернул парус. Лодка, дрейфуя по волнам, пошла к берегу. И тут необычайно ярко, приветствуя путников, вспыхнула на маяке Звездочка.

Фредди сидел на скамейке под деревом. Широкой белой скамейке, четырех футов длиной и с углублением посередине, вроде как у качелей. Удобной и необычной скамейке, потому что сделана она была из китовой кости. Фредди часто устраивался на ней, размышляя, каким образом она здесь появилась, но никто не мог ему ничего рассказать, кроме того, что находится скамья здесь уже очень давно.

– Бедный кит. Как же тебя занесло сюда и откуда? Интересно, был ли ты при жизни счастливым и добрым? – проговорил однажды мальчик, поглаживая ладонью белые костяные полосы сиденья.

И вдруг оно громко заскрипело, а ветер своим порывом всколыхнул дерево. Было похоже, словно глубоко вздохнуло и выдохнуло огромное чудище. Следом до Фредди донесся голос – громкий, надтреснутый, странный, будто у говорящего сломана челюсть.

– Эй, там, на палубе! Сейчас я расскажу тебе все без утайки. Ты единственный, кому я небезразличен, а потому достоин узнать правду.

– Вы разве умеете говорить? – со смесью страха и изумления спросил мальчик.

– Конечно умею. Ведь эта скамейка – часть моей челюсти. Сохранись она тут целиком, говорил бы получше. Только, боюсь, мой голос так бы тебя оглушал, что ты не разобрал бы ни единого слова. Ну а кроме тебя, никто бы вовсе меня не понял. Видишь ли, это мало кому дано. Однако ты паренек умный да вдобавок добрый и не обделенный фантазией. Поэтому и услышишь мою историю.

– Спасибо. Я давно уже всех о ней расспрашиваю. Только не будете ли вы любезны говорить чуть потише и не вздыхать? Ваш голос меня оглушает, а дыхание сдувает.

– Постараюсь. Трудновато, конечно, подладиться с громкостью к такому крохе, как ты, и не сдержаться от стонов при мысли о печальной моей участи, хотя, возможно, я ее и заслужил, – чуть тише прежнего произнесла китовая челюсть.

– Вы были при жизни буйного нрава? – спросил Фредди.

– Я был горд. Неуемно горд и глуп, отчего и погиб. Смею предположить, тебе мало что известно про нас, китов, хотя читаешь ты много и существо вполне разумное.

– Но читать про китов мне покамест не приходилось. Знаю лишь, что вы самые большие из всех рыб, какие только существуют на свете, – ответил мальчик.

Кость затряслась от скрипящего хохота, а когда снова заговорила, по тону ее стало ясно: даже часть челюсти этого существа до сих пор полна гордыни.

– Ты во власти чудовищных заблуждений, мой юный друг. Мы вовсе не рыбы, хотя люди со свойственной им ограниченностью многие века нас таковыми и считали. Нам необходим воздух, кровь у нас теплая, красная, и мы не откладываем икру. Словом, киты решительно не рыбы. Но мы действительно самые большие создания как в море, так и на суше. Некоторые из нас, представь себе, достигают ста футов в длину. Один лишь наш хвост длиной от пятнадцати до двадцати футов. Самые крупные мои сородичи весят около пятисот тысяч фунтов. Вес жира, костей и мускулов одного такого кита равен весу тысячи вместе взятых коров. Нижняя челюсть некоего моего дальнего родственника превращена людьми в арку такой высоты, что под ней свободно проезжает всадник верхом на лошади. Из моих кузенов вытапливают обычно до восьмидесяти баррелей китового жира.

– Ну вы и громадины! – воскликнул Фредди, глаза у которого все сильней округлялись от изумления.

– Да уж, с этим не поспоришь. Мы уникальнейшая выдающаяся семья. Все ветви нашего рода по-своему знамениты. Самые крупные из нас – это полосатики, кашалоты и гладкие киты. Затем нарвалы, дельфины и морские свиньи. Последних, осмелюсь предположить, ты видел.

– Да, – подтвердил Фредди. – Но расскажите, пожалуйста, про самых крупных. А кстати, вы сами-то кто?

– Я был гладким китом из Гренландии. Кашалоты живут в теплых местах, а для нас жаркие воды сравнимы с морем огня. Мы не можем, подобно нашим кузенам, проходить через них. А они вот, счастливчики, знай себе путешествуют от Северного полюса до самой Ост-Индии. И получается это у них куда успешнее, чем у всяких ваших прославленных Пири и Франклинов[117], – высокомерно добавила скамейка.

– Я ни о чем таком прежде не знал. Хотелось бы еще выяснить, что вы едите и каким образом оказались здесь? – поинтересовался Фредди у кита, явно склонного считать себя и своих соплеменников высшими существами.

– Ну, у нашей ветви семьи никаких зубов нет. Поэтому мы питаемся организмами до того мелкими, что увидишь ты их только при помощи микроскопа. Сколько угодно изумляйся, но это чистая правда, мой дорогой. Наше нёбо – это пластины китового уса длиною от шести до восьми футов, расположенные таким образом, что создают как бы огромное сито. Ниже – язык. Он похож на подушку из белого атласа и содержит около пяти баррелей жира. Когда нам хочется есть, мы несемся сквозь воду и маленькие существа, которых полно в ней, попадают нам в рот. Воду потом мы выплевываем сквозь отверстия в голове, а мелкие организмы проглатываем. Горло-то у нас, при всей нашей величине, очень узкое. День за днем, год за годом мы бороздим океан, прыгаем, плаваем, закусываем, пускаем высокие фонтаны. От одних врагов убегаем, с другими храбро сражаемся, чтобы не пострадал наш молодняк.

– Разве у самых больших в мире созданий бывают враги? Я и не знал, – удивился сильнее прежнего Фредди.

– Тем не менее они у нас есть. Причем серьезные. Трое из них нападают сами. А еще одного используют против нас люди. Касатки, рыбы-мечи и лисьи акулы – вот главные наши противники. Окружит кита стая касаток, и он может прощаться с жизнью. Кусают, пока не замучают до смерти. Рыбы-мечи протыкают наши тела, нанося смертельные раны. А лисьи акулы хлещут гибельными ударами тяжелых, как молоты, хвостов. И наконец у людей есть убийственный для нас враг под названием гарпун. Им нас пронзают, ловят и разбирают на производство китового жира, свечей, сидений из китового уса, жестких вставок для корсетов, платьев и зонтиков, – презрительно сообщила челюсть.

– Про корсеты, платья и зонтики мне известно. Но свечи… Мне казалось, они восковые. Зачем их из вас-то делать? – озадачился мальчик.

– Вам, людям, виднее зачем, – проворчала скамейка. – Мне лишь известно, что из нас и из кашалотов люди вытапливают жир. У кашалотов имеется в голове емкость, полная розового вещества, которое похоже на сливки. Его вычерпывают, просверлив им сверлами череп. От шестнадцати до двадцати баррелей из каждого кашалота, чтобы изготовлять потом какую-то штуку под названием спермацетовые свечи. Мы, гладкие киты, не столь легкомысленны, как кашалоты, и у нас в головах подобной ерунды нет.

Челюсть расхохоталась надтреснутым ревом. Фредди сбросило со скамейки на траву, где он и остался, тоже смеясь, хотя смысла шутки своего собеседника не понял.

– Тысяча извинений, дитя. Снова не рассчитал силу. Видишь ли, я смеюсь очень редко. Тяжкий груз многих невзгод, доставшихся на мою долю, давит мне на сердце, и обычно я охвачен меланхолией, словно море в пасмурный день.

– Очень вам сочувствую. Но какие же именно вы пережили невзгоды? Расскажите, пожалуйста, – ласково попросил Фредди. – Мне так интересно вас слушать.

– К сожалению, нас, несмотря на огромность, очень легко убить, – мрачным тоном пояснила кость. – А кроме того, мы подвержены массе болезней. Слепоте, например. Хвосты наши от ран деформируются, нам становится трудно плавать. И несварение желудка часто нас мучает.

Фредди хихикнул. Ему всегда было смешно смотреть на кислые физиономии людей, которые жаловались на несварение.

– Не вижу повода для веселья, – похоже, обиделся на его реакцию собеседник. – Болезни желудка приносят нам большие страдания. От них мы ощущаем себя совершенно несчастными. Потому-то и называемся синими китами. Ведь синий – это цвет грусти.

– Возможно, все ваши неприятности с желудками происходят из-за того, что у вас нет зубов, как у одного моего знакомого старого джентльмена, – предположил Фредди.

– Нет, юный друг, причина в ином. Те наши сородичи, у которых есть зубы, тоже сильно страдают от несварения.

– А они тоже синие? – спросил мальчик.

– Нет, черно-белые. Но давай-ка я лучше продолжу историю собственных бед. Отца моего загарпунили на заре моей юности. Помню, как героически он сражался.

Обычно гладкие киты при появлении китобойного судна спешат прочь. Нет, не из трусости, упаси боже, а из благоразумия. Кашалоты же, наоборот, бросаются в атаку исключительно по причине свойственного им упрямства. Ну и в итоге очень быстро оказываются убиты. Наше поведение гораздо разумнее. Мы сражаемся, лишь когда нас вынуждают к тому обстоятельства. Вот и мой отец был вынужден. И погиб как герой.

Пять часов китобои преследовали его, прежде чем им удалось начать расправу над ним. С восьми утра и до четырех часов дня он тянул за собой несколько лодок и тысячу шестьсот саженей линей. Затем на еще одном лине родитель мой уже с пятнадцатью гарпунами в теле тащил больше часа сам их корабль. Он сжевал лодку. Выкинул несколько человек за борт и повредил китобойное судно, прежде чем людям удалось убить его. Он был отцом, которым можно гордиться.

Скамейка, похоже, сильно расчувствовалась, и Фредди молчал, почтительно ожидая продолжения рассказа.

– Кашалоты живут стаями. Мы же, гладкие киты, образуем семейные пары. У меня была очаровательная жена. О, славное время счастья, любви и согласия! Все рухнуло в один роковой для нас день. Жена играла с нашим ребенком – милым малышом двенадцати футов длиной и всего лишь в одну тонну весом, когда сын наш был загарпунен. Жена даже не попробовала бежать. Обняв дитя плавниками, она ушла вместе с ним глубоко под воду, насколько позволял линь, а затем вынырнула. Горе и ярость ее оказались столь велики, что она, презрев опасность, набросилась на лодку. А люди-то сына нашего загарпунили, лишь чтобы ее заманить. Победа осталась за ними, но она до последнего вздоха не выпускала нашего Спалтера из объятий. Увы! Увы!

Скамейка зашлась от стонов и скрипов, грозя развалиться и не закончить свою историю.

– Ой, пожалуйста, не надо думать о таких печальных событиях, – торопливо проговорил Фредди. – Давайте лучше о том, как вы попали сюда. Вас тоже загарпунили?

– Отнюдь. Я всю жизнь проявлял осторожность, сторонясь опасностей. Не в пример некоему моему родственнику, который однажды атаковал корабль. Он нанес по нему удар такой силы, что в борту образовалась огромная пробоина. Вода хлынула внутрь. Корабль потерпел крушение. Но родственнику моему недолго довелось торжествовать победу. В нем после боя с тем судном осталось два гарпуна. И вдобавок его ранили в голову. Через несколько месяцев моряки другого китобойного судна заметили это, и забияка стал для них легкой добычей.

Я, юный мой друг, забыл упомянуть, что у кашалотов прекрасные зубы цвета слоновой кости. И еще кашалоты вырабатывают амбру – очень приятно пахнущее вещество, которое у людей в большой цене. Я сообщаю тебе эти факты по той причине, что ты нами интересуешься, а ведь пополнять знания молодых пытливых умов, на мой взгляд, одна из самых достойных задач на свете.

– Вы очень добры, но не будете ли любезны побольше рассказать о себе? – снова попросил Фредди, заметив, что его собеседник постоянно уходит в сторону от изложения фактов собственной биографии.

– Ну, если ты настаиваешь, то изволь, хотя мне очень не хочется вспоминать о допущенных глупостях. Про кораллы тебе известно, я полагаю?

– Нет, – откликнулся мальчик, не понимая, к чему задан этот вопрос.

– Тогда я должен тебя просветить. В доме твоем, между прочим, тоже имеется кусочек коралла. Та белая каменистая штука на столе в гостиной он самый и есть. Ты, вероятно, заметил там множество дырочек. Это ходы для сотен маленьких существ. Их называют коралловыми червями. Они трудятся без устали, создавая все новые и новые ветви кораллов самых разнообразных форм и оттенков. Некоторые похожи на цветы. Другие напоминают звезды. Иные тонки, как иглы, но есть и округлые, толстые. Кораллы бывают желтыми, синими, красными. Людям кажется, что создатели их похожи на маленькие продолговатые мешочки с развязанной горловиной, из которой торчат во все стороны, как звездные лучи, тоненькие усики. Это истинные хозяева кораллов. Прочие же, кого в них можно заметить, лишь временные обитатели. Ну, наподобие постояльцев гостиниц. Но не они, а именно усики червяков-строителей окрашивают под водой кораллы в столь яркие и разнообразные цвета. Малиновый. Оранжевый. Фиолетовый. Вытащи коралл из воды или просто дотронься до него – и строители спрячутся в свои норки, а разноцветья как не бывало. В южных широтах, насколько я слышал, неутомимые червячки возвели целые рифы и острова. Попасть мне, однако, туда ни разу не довелось, и собственные мои впечатления ограничиваются лишь северными морями. Там свел я знакомство со славным семейством строителей, которые в те далекие времена только еще приступили к работе.

Это было очаровательное место глубоко в море, полное всевозможных прекрасных растений. Великолепные рыбы сновали туда-сюда. Чудесные ракушки устилали дно, сколько хватало глаз. Вид алых и желтых креветок ласкал взор. Длинные зеленые черви, скользя, торопились куда-то. Неспешно плавали фиолетовые морские ежи. И трудились над чем-то сосредоточенно коралловые полипы. Я осведомился у них, чем именно они заняты.

– Строим остров, – ответили они мне.

Я не смог удержаться от смеха. Сама мысль, что эти маленькие мягкие крошки на такое способны, представлялась мне совершенное бредовой.

– Ревите от хохота сколько угодно, но со временем, если вам доведется прожить достаточно долго, сами увидите. Наша семья построила тысячи островов и длинных рифов, с которыми даже море при всей своей мощи не может справиться.

Мне по-прежнему в это не верилось, и я расхохотался пуще прежнего.

– И впрямь очень трудно поверить, – согласился Фредди, разглядывая кусок коралла, который, сбегав домой, принес на скамейку.

– Немыслимо трудно, – проговорила китовая кость. – Я иногда приплывал туда проверять, как у них дела. Они усердно трудились. Ствол коралла медленно рос в вышину. Ведь эти червячки всегда стремятся прорваться к свету. Сперва ветки на стволе отсутствовали. Потом начали появляться. И вот возник уже маленький куст, который затем превратился в целое дерево с маленькими белыми комнатками, где то отдыхали, то продолжали работу полипы. Летучие рыбы гнездились в его ветвях, а на дне под их сенью возлежали морские коровы. Тем временем тысячи маленьких полипов неустанно трудились дальше. Я был порядком удивлен их успехами, но в то, что из этого вырастет целый остров, по-прежнему не верил и продолжал высмеивать их амбиции. Думаешь, они на меня сердились? Ничуть.

– Наберись терпения, наш гигантский друг, – только и слышал я от них.

У меня было множество собственных дел и задач, которые требовали моего присутствия в Гренландии, однако и там я не забывал о маленьких тружениках. И вот, когда я после длительного отсутствия вернулся к ним, моему удивлению не было границ. Дерево превратилось в огромный зонтик, поднимающийся над водой. Море уже успело нанести на него водоросли, и они прилипли к его поверхности. Морские птицы свили там гнезда, сухопутные доставили семена, а благодаря деревьям, которые выбрасывало море, коралловый зонтик обрел первых своих обитателей – ящериц, насекомых и мелких животных. То есть я видел перед собой настоящий остров.

– И что же вы после этого им сказали? – спросил Фредди.

– Я разозлился. Не мог признать собственной неправоты. Поэтому принялся им доказывать, что их остров ненастоящий, так как на нем нет людей.

Но слова мои снова совершенно их не проняли.

– Подождите еще немного, – спокойно отозвались коралловые полипы, все расширяя и расширяя свое сооружение.

Сотрясаясь от ярости, я уплыл и долго не возвращался. Чувства меня одолевали двойственные. С одной стороны, я желал их острову гибели, но с другой – мне было любопытно, что с ним происходит, и в результате я приплыл опять. Теперь там уже жили люди! Я обнаружил большое поселение рыбаков и явные признаки зарождающегося города.

Гнев мой при виде этого зрелища, вероятно, достиг бы предела, не обнаружь я во время своих странствий существ, настолько же меньше размером коралловых полипов, насколько мышь меньше слона. Назывались они диатомовыми водорослями. Я подслушал однажды, как два ученых мужа говорили, будто существа эти, обитающие и в соленой, и в пресной воде во всех частях света, представляют собой стекловидные тела, заполненные золотисто-желтым веществом, и из них образуются целые побережья. Один из городов Соединенных Штатов Америки целиком и полностью зиждется на основании, созданном этими крохами. Кроме того, они служат пищей для чуть более крупных живых организмов, которыми кормимся мы – самые огромные жители Земли.

Тот разговор ученых мне хорошо запомнился, и, когда коралловые полипы спросили меня, убедился ли я наконец, что созданный ими остров вполне настоящий, ответ мой был таков:

– Да вы же не построили ничего особенного. Есть диатомовые водоросли. Они еще меньше вас, а образуют опору для целых городов.

Я думал, мое сообщение умерит их гордыню, но они с чувством собственного превосходства ответили мне, что диатомовые водоросли не животные, а растения, и потому противопоставлять их им – просто вздор.

Я впал в совершенное бешенство. Не мог смириться с тем, что эти маленькие негодники обладают способностями, которых мы, гиганты и короли моря, лишены. Мне ведь было мало считаться самым огромным существом, а хотелось прослыть еще и самым искусным. Не понимал я, что каждому даны своя роль и своя задача, кои и нужно исполнять, стремясь совершенствоваться на отведенной тебе Всевышним ниве. До моего сознания это не доходило, и я, какое-то время промучившись, решил в конце концов тоже построить остров.

– Но каким образом вы бы смогли это сделать? – спросил Фредди.

– Я наметил свой план, и он казался мне очень мудрым. Главным для меня было одержать верх над коралловыми полипами, так что я ни о чем больше не думал и без оглядки на последствия приступил к работе. Складывать камни я не мог. Строить миллионы коралловых камер тем более. И я решил сам превратиться в остров. Глухой темной ночью я густо покрыл себе спину водорослями и, приплыв в гавань, неподвижно залег там на поверхности воды. Утром чайки заинтересовались, что это такое вдруг возникло, но, поклевав на мне водоросли, быстро разобрались в чем дело.

– Нас тебе не обмануть. Прекрасно видим, что ты замыслил, – напрямик объявили эти бывалые птицы.

Люди, однако, оказались не столь прозорливы. Первыми увидали меня рыбаки, весть о чуде с их помощью быстро разнеслась по побережью, и вскоре целые толпы возжаждали посмотреть на невесть откуда взявшийся остров.

Сперва на меня лишь глядели и изумлялись, а затем, вдоволь наизумлявшись, поплыли в лодках меня изучать. Множество ученых джентльменов прибыли на мою поверхность. Вооруженные микроскопами, молоточками и различными химическими реактивами, они брали с меня образцы поверхности, производили над ними научные опыты и разражались такими длинными речами о причинах моего появления, что от обилия мудреных слов я едва не лишался рассудка.

Они спорили, предполагали каждый свое, но ни один из них так и не докопался до истины, а слухи тем временем распространялась все дальше, и огромное количество людей стекалось, чтобы поглазеть на меня. Чайки шумно твердили об обмане, но люди не понимали их речь, и я продолжал наслаждаться своею славой.

Ночи позволяли мне вдоволь порезвиться и подкормиться, чтобы к рассвету, покрыв себя свежим слоем водорослей, снова застыть в виде острова. Но окончательно настоящим островом я считаться не мог, пока на мне кто-то не поселился, а этого-то, увы, и не происходило. Шутка моя в результате мне начала наскучивать. Обманывая людей, я сам оказался обманут. Надежды мои не оправдались. Меня все чаще стало посещать желание вернуться к естественной своей жизни – но тут ко мне наведался старый моряк. А был он не просто моряком, а китобоем, и хитрость мою ему легко удалось разгадать.

Мне бы насторожиться, когда он, ничего не сказав, покинул меня. Потому что, пока я продолжал себе нежиться на солнышке, китобой как следует подготовился, а потом гарпун его, просвистев в воздухе, глубоко вошел в мою спину.

Дикая боль пронзила меня, не оставив иных желаний, кроме жажды спасти свою жизнь. Я нырнул, но какое там! Был отлив, и миновать гавань на глубине мне не удалось. Сотня лодок начала теснить меня к берегу. На воде мы сильны и огромны, а вот на суше становимся совершенно беспомощны. Стоит ли удивляться, что люди весьма скоро отправили меня в мир иной.

Случилось это очень давно. Кости мои потом долго еще белели на берегу. Часть их разобрали желающие, а часть смыло море. Моя челюсть пошла на изготовление скамейки. Ныне она стара и изношена, но я не позволял ей рассыпаться, пока не смогу поведать кому-нибудь свою историю. Теперь ты узнал ее, мой юный друг. Запомни, прошу тебя: гордыня – первый шаг к гибели.

И, сказав это, скамейка со скрипом распалась на мелкие кусочки, которые нашли себе последнее пристанище в высокой зеленой траве.

Лодка легонько покачивалась. Я лежала в ней, поглощенная книгой, которая любима всеми детьми. (Как она называется, я сообщу вам, когда настанет для этого время.) Начинался прилив, но за чтением я его не заметила и спохватилась, лишь обнаружив, что лодку мою, без весел и паруса, уносит в море. Поначалу меня объял сильный страх. Еще бы! На берегу никого, и море, насколько хватало глаз, пусто, а неуправляемое мое суденышко стремится невесть куда. Однако море было спокойно, небо ясно, ветер дул ласковый, и я, отогнав от себя тревогу, прониклась уверенностью, что кто-то ведь должен попасться мне на пути.

На горизонте и впрямь весьма скоро возникло какое-то пятнышко. Мало-помалу оно увеличивалось, и я с нетерпением наблюдала за ним, тем более что, не очень пока различимый, этот предмет, похоже, двигался прямиком мне навстречу. Приблизившись, он поверг меня в сильное удивление. Никогда еще в жизни не доводилось мне видеть столь странной лодки. Представляла она собой огромную, потрескавшуюся и старую деревянную чашу. Внутри сидели трое невысоких седовласых джентльменов в очках, увлеченных чтением и позволявших причудливому своему суденышку плыть, куда ему вздумается. На их пути из воды торчал риф.

– Эй, осторожно, сэры! – крикнула я, но было поздно. Чаша разбилась. Дно от нее отлетело. Три джентльмена бултыхнулись в море. Парики их и книжки запрыгали по воде. Гребя изо всех сил руками, я приблизила свою лодку к месту крушения и ухитрилась выловить его жертв – мокрых, чихающих и очень похожих на едва не утонувших котят.

– Откуда вы и куда путь держите? – полюбопытствовала я, после того как суматоха несколько унялась, а джентльмены чуть-чуть отдышались.

– Мы из Готема, мэм, – ответил мне самый толстый из них, вытирая мокрое лицо еще более мокрым платком. – Путь же держим вон на тот остров. Мы часто пытались до него добраться, но ни разу еще у нас не получилось. Возможно, задача эта вообще невыполнима.

Я посмотрела в указанном им направлении. Мне не помнилось раньше там никакого острова, тем не менее сейчас он виднелся, и очень отчетливо. Я потерла глаза и глянула вновь. Нет, зрение меня не обмануло. Остров был. Маленький. Поросший деревьями и определенно обитаемый, о чем свидетельствовали не только причудливой формы дом, стоящий у самой воды, но и дымок, струящийся из высокой его трубы на крыше.

– И как называется этот остров? – спросила я.

Самый худой из джентльменов прижал с таинственным видом палец к губам.

– Я не вправе сказать вам, мэм. Это секрет. Впрочем, если вам удастся там высадиться, то вы сами узнаете. – И он несколько раз энергично кивнул головой в подтверждение того, что именно так все и будет.

Два других старых джентльмена тоже кивнули, а затем все трое вновь погрузились в чтение, хотя с носов их и с книжек обильно капала вода.

Поведение незнакомцев вызывало у меня острое любопытство, а поскольку приливным течением нас подносило все ближе к острову и взгляд мой выхватывал на нем все больше интересного, я с каждой минутой сильней и сильней желала там высадиться.

Странный дом у берега оказался построен в форме туфли на высоком каблуке. За каждым из его окон маячили дети. Некоторые из них хлебали суп, некоторые плакали, некоторые плясали, а кое-кто еще, видимо, только проснулся, судя по ночным колпакам на головах. Женщина с половником в одной руке и удочкой в другой металась между ними, то скрываясь из моих глаз за этой толпой, то вновь появляясь. Детей-то в доме была целая уйма. Они высовывались и приветственно махали мне даже из окошка в крыше. Я отлично понимала трудности матери такого большого семейства. Попробуй-ка накорми завтраком такую ораву!

Едва я пришла немного в себя от удивления этим забавным зрелищем, как увидела нечто, еще более впечатляющее. На небе среди ясного утра внезапно появился месяц, а над ним пролетела корова и, опустившись на землю, стремительно скрылась в лесу. Я собралась было спросить у джентльменов, как все это понимать, но не успела, ошарашенная появлением новых персонажей. Кота, который играл на скрипке. Собачки, которая его слушала, заливаясь звонким хохотом. И тарелки с ложкой, которые во всю прыть удирали от кого-то по берегу.

Не подвези меня лодка любезно прямиком к берегу, я бы наверняка выпрыгнула из нее и пустилась вплавь, чтобы все здесь хорошенько рассмотреть. Остров шумел, оглашался разнообразными возгласами, и от наблюдения за интереснейшими его жителями невозможно было оторваться.

Едва мы причалили, как на берегу появилась еще одна троица старых джентльменов. Они высадились из бадьи, в которой стоял барабан, бубухающий сам по себе. Три новых старых джентльмена поприветствовали моих старых джентльменов, и встреча эта всех шестерых, похоже, очень обрадовала. Один из вновь прибывших был одет в белое и держал большой нож. Второй, с разрумянившимся лицом, оказался изрядно посыпан мукой, а руки вымазал в тесте. Третий, блестевший от жира, нес под мышкой связку свечей, и из кармана его высовывался клубок нити, из которой делают фитили. Шестеро джентльменов пожали друг другу руки и деловито куда-то направились, обсуждая на ходу ярмарку.

Я тоже пошла вперед, к очень приятному на вид лугу. Там стояла красивая девочка, с грустью взирая на дерево, где висели рядком овечьи хвосты. Чуть поодаль спал возле стога сена мальчик в синей одежде. Другой мальчик прицелился камнем в воробья, но тот, взмахнув крыльями, улетел. Дальше мне на пути повстречались еще две девочки. Одна из них грела на огне нож.

– Как тебя звать? – поинтересовалась я.

– Полли Флиндерс, мэм, – любезно ответила она.

Другая девочка, сидя на травянистой кочке, ела что-то явно очень вкусное… но пальцы ее внезапно разжались, миска упала, на лице отразился испуг, и она стремглав бросилась прочь.

– Что с ней случилось? – спросила я у веселого молодого лягуха, который прыгал со шляпой под мышкой.

– Виною всему мое появление. Видите ли, эта юная светская леди, мисс Маффит, опасается пауков и лягушек, – сердито сообщил лягух, до такой степени при этом раздувшись, что глаза у него совсем выпучились.

– Не окажете ли любезность назваться, сэр? – попросила я, разглядывая его белый жилет, зеленый сюртук и красивый галстук.

– К сожалению, мэм, я вынужден сохранять тайну своего имени. Крыс, прикинувшись искренним моим другом, втравил меня в пренеприятнейшую историю. Роули упорно распускает слухи, будто меня проглотила утка. Клевета и полная чушь. Полнейшая чушь, мэм.

И возмущенный лягух ускакал, а я двинулась по узенькой тропинке на звуки далекой музыки. Пройдя по ней лишь совсем чуть-чуть, я услышала громыхание тачки, а затем появилась и она сама. В ней сидела маленькая женщина. Мужчина, который вез ее, тоже был маленький и, кажется, успел очень сильно устать. Женщина же, наоборот, выглядела прекрасно в своих элегантных шляпке и шали. Прикрываясь от солнца изящным, бордового цвета зонтиком, она с удовольствием разглядывала кольцо у себя на пальце, когда тачка вдруг опрокинулась. Маленькая леди немедленно подняла такой крик, что я, из опасения попасть в беду, спешно ретировалась. Никогда ведь не знаешь, окажутся ли благожелательны к тебе незнакомцы.

Вскоре я увидела очаровательнейшее зрелище и остановилась в сторонке полюбоваться им. Шествие было определенно свадебное. Как же вовремя мне посчастливилось оказаться рядом! Петушок, облаченный в черное с золотом, гордо вышагивал, трубя, как глашатай, в сияющую трубу. Далее следовал грач, походящий торжественно-черным своим облачением, очками и белым галстуком на министра. За ним выступали жаворонок, снегирь с невестой и друзья молодоженов. Невеста-синица явно принадлежала к семейству квакеров. Это легко угадывалось по ее наряду: скромное платье и маленькая белая вуаль, сквозь которую сияли радостным блеском глаза.

Жених был военным. Мундир просто ослепительный, а сам птиц бравый, пухлый и в данный момент донельзя счастливый. Честь выдать невесту замуж досталась щеглу. Коноплянка стала подружкой невесты. Очень красивая церемония, в завершение которой черный дрозд и соловей исполнили дуэтом прекрасную песню. Затем последовал пышный обед с участием почти всех певчих птиц. Было подано вишневое вино, так сильно подействовавшее на самца кукушки, что тот совсем распоясался и стал приставать к невесте. Жених вознегодовал.

– Принеси-ка, пожалуй, лук и стрелы, – обратился он к своему другу воробью. – Надо бы наказать наглеца.

Но воробей, увы, тоже принял чуточку лишнего, из-за чего прицелиться у него как следует не получилось и стрела вместо кукушки угодила в мистера Малиновку. Тот душераздирающе возопил и навеки замер, припав к молодой жене своей Джейн.

Потрясение оказалось для меня чересчур сильным. Воспользовавшись поднявшейся суматохой, я поспешила покинуть место трагедии.

На некотором отдалении от него меня поразил гусь, который за ногу волок вниз с крыльца маленького домика какого-то старика.

– Что вы делаете?! – воскликнула я.

– Он не читает молитв, – злобно прошипел гусь.

– Может, его просто этому никогда не учили? – предположила я.

– Если бы! – суровее прежнего произнес гусь. – Ему предоставляли множество шансов стать праведником, но он отказывался быть добрым и набожным, поэтому нечего с ним больше церемониться. Прочь отсюда! – прикрикнул он на старика. – А вы, мэм, не вмешивайтесь и займитесь лучше своими делами, – злобно уставился на меня гусь, у которого явно был отвратительный характер.

Я не отважилась дальше вступаться за выгнанного столь жестоким образом на улицу старого человека, а прошла к соседнему дому и, поднявшись к двери, заглянула внутрь, потому что услышала жалобный плач. Внутри оказалась старушка. Заламывая руки, она заходилась от горьких рыданий, а маленькая собачонка истошно на нее лаяла.

«О небеса! Неужто мода на укороченные юбки добралась уже и сюда?» – пронеслось у меня в голове.

Если старушка и впрямь захотела выглядеть модно, то она сильно переусердствовала. Платье ее было настолько коротко, что едва прикрывало колени. Смехотворное зрелище. Даже мои знакомые девушки – из тех, что слепо привержены новомодным течениям, – не доходили до таких крайностей. На голове у старушки был, однако, вполне приличный капор, нечто вроде соломенного блюдца. Под ним виднелись аккуратно собранные, а не свернутые шишкой на затылке волосы.

– Душенька, в чем проблема? – тронутая ее слезами, спросила я.

– Боже мой, мэм! – всплеснула она руками. – Отправилась я на рынок продать масло и яйца. Цена на то и другое нынче так возросла, что можно разбогатеть. Притомившись от торговли, уселась я на обратном пути передохнуть близ дороги, и сморил меня сон. Тут-то все и приключилось. Думаю, это дело рук того самого мошенника-разносчика, который продал мне давеча мускатные орехи, часы и кастрюли. Орехи его оказались из дерева, часы не ходили, а кастрюли развалились, как только я начала в них готовить. Вот он-то, видать, ко мне сонной и подобрался. Срезал, негодник, по кругу подол с платья и нижней юбки. Опозорил меня, мэм, сами видите. Ну, я и поспешила домой, чтобы от глаз посторонних укрыться. Так напугалась, что сама себя не признавала. Но уж собачка моя, думала я, меня наверняка узнает. Вот обрадуется она мне, и я поверю, что я – это по-прежнему я, а не какая-нибудь другая. Но, ох, мэм, собачка-то меня не признала. Выходит, я все же теперь не я, и что же мне теперь делать?

– Ваша собачка просто маленькая глупышка. Нашли на кого обращать внимание. Выпейте-ка чаю да ложитесь спать. Завтра сможете привести свое платье в порядок. А я, если увижу пройдоху-разносчика, уж выскажу ему, что о нем думаю!

Слова мои несколько успокоили старушку, однако же песик по-прежнему лаял на нее, как на чужую.

– Вот собака моей ближайшей соседки никогда себя так не ведет, – ставя на угли чайник, сказала старушка. – Замечательный пес. Советую, мэм, заглянуть к соседушке, когда дальше пойдете. Не пожалеете. Он вечно что-то забавное вытворяет.

Я последовала ее совету и, проходя мимо, заглянула в окно соседнего дома. Тамошняя кладовка была пуста, но пес сидел рядом с ней с важным, как у судьи, видом, покуривая трубку.

– А где же хозяйка? – спросила я.

– Ушла за требухой, – объявил он мне, вежливо вынув изо рта трубку. – Надеюсь, дым вас не раздражает?

– Не одобряю курения, – ответила я.

– Жаль это слышать, – бросил он равнодушно.

Я собралась было прочесть ему лекцию о вреде табака, но в это время увидела вернувшуюся хозяйку с миской в руках. Прослыть невоспитанной мне не хотелось. А кем бы еще посчитала она незнакомку, которая заглядывает в ее окно? Вот я и ушла, печально размышляя о том, куда катится мир, в котором курят даже милые щеночки.

У дверей следующего домика стояли повозка, груженная овощами, и молодая свинья, которая ее подвезла. Наслышанная об этой хлопотливой свинке, я, поравнявшись с ее жилищем, решила заглянуть внутрь. Еще одна аккуратная молодая свинка раздувала огонь в очаге. Свин, похожий на проголодавшегося трудягу, который только что возвратился с работы, жадно уписывал ростбиф. Юная свинка угрюмо взирала на стол. Кажется, ее за плохое поведение лишили обеда. Снаружи, умоляя впустить его, плакал возле закрытой двери совсем маленький поросенок. На просьбу его скоро откликнулись и не только впустили в дом, но еще и приласкали, вытерли слезы с заплаканной мордочки, повязали на шею слюнявчик и угостили молоком с хлебом.

Мне было отрадно наблюдать участие, которое обитатели домика проявили к сиротке. «Вот вернусь в свой мир и расскажу об этом всем друзьям. Они тоже наверняка порадуются», – подумала я.

Громкий вопль, всплеск воды. Вздрогнув от неожиданности, я кинулась со всех ног спасать мальчика и девочку, которые, стукаясь головами и гремя опустевшими ведрами, кубарем катились с крутого холма. Хорошо, что мне вовремя удалось поймать их и поставить на ноги. Тут ноздри мои уловили аппетитные запахи. Почувствовав голод, я двинулась на их призыв и вскоре очутилась в большой комнате, возможно, харчевне, где посетители наслаждались каждый своей едой.

Маленький мальчик, сидевший у двери, ел огромный пирог. Когда я вошла, он как раз извлек из него крупную сливу, которой тут же любезно меня угостил. Другой пирог, пухлый, с румяной корочкой, увидела я на столе перед толстым джентльменом. Он резал его на куски, а изнутри пирога выглядывали головки весело распевающих птиц.

«Ухищрения кулинаров бесчисленны, как беспредельно и разнообразие людских вкусов», – подумала я, глядя на красивую леди, которая неподалеку от меня лакомилась хлебом с медом.

За стулом леди, держа в руке бельевую прищепку, стояла служанка без носа. Всхлипывая, она пожаловалась мне, что нос ей откусила птица. У меня, на ее счастье, нашелся в кармане кусочек пластыря, и я дала его служанке.

Супружеская пара за другим столом весьма странно делила мясо. Собственно, мясо ел только муж, а жене доставался лишь жир. Другие муж и жена вели себя более странно. Муж, с несколько виноватым видом прятавший под свой стул мерку для зерна в три пека[118], дожидался, пока жена принесет ему холодный ячменный пудинг, а та отчего-то готовила его сама. Встретился мне еще там мужчина, который спустился с луны и расхаживал теперь по харчевне, выясняя дорогу на Норридж. Некий разгневанный мистер строил угрожающие гримасы сливовому пудингу. Он им обжегся из-за того, что его друг слишком рано пришел обедать.

Я заказала себе горячую гороховую кашу. Мне ее принесли холодной. Я смирилась, чтобы не тратить время на заказ чего-то другого. Ведь меня еще столько интересного ожидало на этом острове. Голод был утолен, да и передохнуть в харчевне чуть-чуть удалось. Я поспешила дальше.

Веселый пожилой джентльмен курил, время от времени что-то отхлебывая из стакана, а слух его услаждали три скрипача. Миновав их, я вышла на дорогу, которая поднималась к холмам. Мимо меня проскакали мальчик на сером в яблоках пони и солидных лет леди на белой лошади. Где-то зазвенели невидимые колокольчики. Всадники скрылись, но зато появилась девочка, спросившая у меня, где можно купить булочку за одно пенни.

– Лучшие булочки продаются в Ньюмарше на Бедфорд-стрит, – объяснила я.

Она, очень довольная, устремилась к цели, но, боюсь, так и не отыскала эту прекрасную пекарню.

Я неспешно продолжала путь, когда бешеный цокот копыт позади заставил меня оглянуться. Мне предстало ужасное зрелище.

Определенно безумный конь с горячечным взглядом и развевающимся хвостом нес на себе безумного мужчину, который колотил его метлой, безумную женщину в надетом задом наперед капоре и трех безумных детей. Один из них лежал на коленях безумной женщины, другой стоял на спине коня, а третий висел вниз головой, перекинув одну ногу через конский круп. И вся эта безумная компания истошно завывала на разные голоса.

Стремясь убраться с дороги, я перебралась через изгородь. За ней творилось нечто и вовсе невообразимое. Двое слепых мужчин сидели на траве, разглядывая двух хромых, которые ковыляли мимо. Еще там был бык, сражавшийся самым яростным образом с пчелой и даже ухитрившийся подбить ей глаз. Встревоженная увиденным, я предпочла снова вернуться на дорогу, куда именно в этот момент выпрыгнула из куста барбариса очень красивая молодая леди, а следом за ней вылетел оттуда же джентльмен с кольцом в одной руке и палкой в другой.

«Странные все-таки здесь у них люди», – подумалось мне.

К подножию холма притулился симпатичный маленький домик. Маленькая симпатичная пожилая хозяйка его торговала разнообразной едой. Меня, несмотря на съеденный суп, вновь одолел голод, поэтому я соблазнилась печеным яблоком, а также клюквенным пирогом, поскольку женщина уверяла, что он очень хорош (и оказалась права).

Пока я сидела и перекусывала, послышался лай собак и на дорогу высыпали толпой нищие. Некоторые – в жалких лохмотьях, но кое-кто – в поношенных бархатных одеяниях. К компании этой примкнул пьяный гренадер, жаждавший пива. Но заплатить ему оказалось нечем, и пожилая хозяйка домика отправила его восвояси.

Шествуя дальше вверх по склону холма, я увидела мальчика, который оплакивал мертвую свинку и заодно лежавшую рядом со свинкой собственную сестру.

– Как тебя зовут? – обратилась я к мальчику.

– Джон Прингл, мэм, – всхлипывая, ответил он и снова зашелся от такого горького плача, что мне никак не удавалось его утешить.

Пока я с ним разговаривала, сильный порыв ветра сбил с дерева ветку и висевшую на ней люльку, в которой находился младенец. Ребенок изо всех сил раскричался. Унять его у меня не вышло. Я подхватила люльку и заторопилась к хозяйке маленького домика.

– У вас что, принято оставлять младенцев на ветках деревьев? – полюбопытствовала я, после того как ребенок затих у нее на руках.

– Господь с вами, моя дорогая! Просто его мать печет сейчас пирожки. Вот и устроила его временно на высоте, чтобы собака Тома Тинкера не добралась. Ну ничего. Сейчас я его скоренько успокою.

И, покачивая малютку на коленях, она запела:

За ребенка можно было больше не беспокоиться. Я поспешила дальше, туда, где заметила какое-то бурное сборище на вершине холма. Происходящее там меня повергло в полное недоумение.

Несколько мужчин подбрасывали на одеяле вверх-вниз старуху. Я, конечно, попросила их прекратить, но один из них, валлиец, по имени Таффи, возразил мне:

– Напрасно тревожитесь, мэм. Ей это нравится.

– Как может такое кому-то нравиться? – возмутилась я.

– Том, сын волынщика, вам растолкует. Мне самому недосуг. Сейчас мой черед ее подбрасывать, – отозвался Таффи.

– Видите ли, мэм, – подхватил тут же Том, – она из тех до кошмарности аккуратных чистюль, которые не могут остановиться с уборкой. Вечно скребут все и чистят, до полоумия заморачивая остальных. И вот время от времени мы так от нее устаем, что предлагаем ей почистить само небо. Ей это по душе. А поскольку доставить ее туда возможно только подбросом, мы и подбрасываем, пока она где-нибудь там не прилипнет, чтобы до тех пор снимать небесную паутину, пока не будет готова вернуться и хорошо себя вести.

– О более странном методе воспитания мне еще слышать не приходилось, но, пожалуй, одной моей знакомой старушке он может пойти на пользу. Испытаю на ней, когда вернусь, – ответила я. – Кажется, у вас на острове очень много примечательных леди, – обратилась я к другому мужчине по имени Питер, который сосредоточенно ел тыкву.

– Да, их у нас тут неплохая коллекция. Но самую лучшую нашу леди вы еще не видели. Она вот-вот появится. Марджери Доу известит нас, как только старушка приземлится на острове, – проговорил он с набитым ртом.

– Приземлится? – переспросила я. – Надо ли так понимать, что она летает?

– Она прибудет верхом на птице… Ура! Наконец-то старая наша уберунья прилипла! Паутина теперь полетит во все стороны. И не вздумай спешить обратно! – прокричал мужчина.

– Когда будет надо, тогда и вернусь, – отозвалась из поднебесья любительница уборки.

Мужчины, облегченно выдохнув, сложили одеяло, а мое внимание привлек ни на что не похожий дом, построенный древним королем по имени Богген. Однако почти тотчас же на вершине холма появилась чумазая девочка Марджери Доу, крича что есть силы:

– Она тут! Она тут!

Все мы разом задрали головы. Над островом плавно летела большая белая птица, неся на спине самую милую старушку, которую вы только можете себе представить.

На ней были островерхая шляпа поверх чепца, красный плащ и туфли на высоких каблуках. В руке она держала тросточку. Птица приближалась. Мы уже различали, как старушка с улыбкой нам кивает. Все тоже ей улыбались и бежали навстречу, крича:

– Добро пожаловать, матушка!

Едва она ступила на землю, толпа сомкнулась вокруг нее столь плотно, что мне стал виден лишь кончик ее островерхой шляпы. Откуда ни возьмись возникли сотни детей. Счастливых, красивых, румяных детей. Они устремились к старушке, словно огромная стая птиц. Ребятишки показались мне какими-то нереальными, хотя я и различила среди них нескольких, когда-то давным-давно мне знакомых.

– Кто они? – обратилась я к хорошенькой девушке, которая, сидя на подушке, ела клубнику со сливками.

– Фантомы всех детей, когда-либо любивших стихи и песенки нашей дорогой матушки, – отозвалась девушка.

– Что же столь выдающееся ей удалось создать? – поинтересовалась я, чувствуя, как в моей памяти вроде бы возрождаются смутные воспоминания.

– Бессмертные стихи и песенки. Да вы же в руке их держите, – улыбнулась девушка моей недогадливости.

Взгляд мой упал на книгу, читая которую я так увлеклась, что прилив унес меня в море. «Стихи и песенки матушки Гусыни» – значилось крупными буквами на ее обложке.

Я попыталась пробиться сквозь толпу, чтобы, подобно детям, обнять и поцеловать замечательную сочинительницу.

– Пожалуйста, пропустите меня! – громко взмолилась я и от собственного крика проснулась.

Как же мне до сих пор жаль, что все это было лишь сном!

Эта повозка на низких колесах, запряженная крепким осликом, формой своею напоминала большую квадратную корзину с одним сиденьем. В центре его устроилась гувернантка, мисс Ферберн, а по обе стороны от нее, перевесившись через борта повозки, ехали дети с деревянными лопатками и ведерками – предметами, совершенно необходимыми для игры на пляже, куда сейчас и лежал их путь. Повозка скатилась с холма, протарахтела по пустоши и по каменистой тропинке и в конце концов доставила своих пассажиров на широкий, гладкий песчаный берег, где ребята немедленно принялись рыть пруды и ямы и возводить замки и крепости. Этим они занимались здесь каждый день. Все, кроме девочки по имени Фэнси, которая предпочитала придумывать собственные игры.

У нее был сад из морских водорослей, который обильно поливали волны. Дворец, построенный из красных ракушек, где обитали, как волшебные жильцы, маленькие водные существа. В друзья по играм она себе выбирала чаек и куликов. И множество любопытного открывалось ей в наблюдениях за крабами, мечехвостами, мидиями. Но больше всего мечтала Фэнси встретить русалку. Тщетно ее убеждали, что русалок не существует. Она все равно продолжала в них верить и изо дня в день искала, не сомневаясь: настанет миг, когда ее усилия увенчаются успехом.

Другие дети называли русалками тюленей. Им было вполне достаточно наслаждаться зрелищем, когда блестящие эти создания принимались выделывать в воде забавные кульбиты или вылезали на камни, нежась там под лучами солнца и доброжелательно поглядывая на них выразительными своими глазами. Фэнси, однако, не усматривала у тюленей с русалками ничего общего. Тюлени были для этого недостаточно красивы и грациозны. И она упорно ждала встречи с настоящей русалкой.

В тот день, о котором идет речь, Фэнси, как следует пробежавшись с птицами по открытому всем ветрам берегу, посадила в своем морском саду красную водоросль, выпустила на волю водяных жуков и улиток, проведших ночь под кровом ее дворца, и направилась в тихий уголок у скалы – любимое место ее одиноких игр.

Там села она в ожидании встречи с русалкой. Начинался прилив. Волны накатывали одна на другую. Фэнси, следя за ними, вдруг заметила, как на одной из них приближается к берегу… нечто. Определенно не лодка, не буй и не тюлень.

Длинное, со спутавшимися волосами на голове, с продолговатым тонким хвостом, существо это вроде бы шевелило, словно пловец, чем-то похожим на короткие руки. Фэнси пристально вглядывалась вдаль, все сильней уверяясь, что видит русалку, пока большая волна не выкинула наконец непонятный предмет на берег. Он оказался вырванным с корнем куском ламинарии. Фэнси едва не расплакалась от разочарования, но миг спустя лицо ее просияло.

– Раз ни одна русалка ко мне не приходит, я сделаю ее сама! – воскликнула она, пританцовывая вокруг водоросли.

А затем взобралась чуть выше по берегу, чуть поразмыслила и принялась за работу. С помощью палочки нарисовала на твердом клочке песка контур русалки. Приделала к ее голове волосы из коричневой травы, уложив их пышными локонами по обе стороны лица. Ради самого лица Фэнси даже пожертвовала своим дворцом, сняв с него красивые розовые и белые ракушки. Глаза русалки она изготовила из двух серых камушков. Шею и руки – из ракушек покрупнее. Для платья замечательно подошли разноцветные водоросли – красные, зеленые, пурпурные и желтые. Пышнейшее великолепие, добиваясь которого Фэнси опустошила свой сад.

– Люди считают, что у русалок обязательно должен быть хвост, – задумчиво проговорила она. – Я могла бы сделать его из этой вот большой ламинарии. Но она некрасивая, а мне хочется, чтобы у моей русалки хвост был красивый, поэтому я его делать не стану.

И вместо хвоста Фэнси выложила под бахромчатым подолом русалкиной юбки две белые изящные ноги из длинных тонких ракушек. Затем на голове у русалки возник венок из маленьких морских звезд. Платье на талии обхватил пояс из оранжевых крабиков. На пуговки пошли фиолетовые ракушечки. А сережками стали два белых камушка, блестевшие не хуже жемчужин.

– Теперь в одну руку я вложу ей зеркало, а в другую гребень, как поется в песне, и русалка будет готова, – тихо проговорила очень собою довольная девочка.

Ей достаточно быстро удалось отыскать скелет маленькой рыбки, из которого вышел прекрасный гребень. Медуза в рамке из ракушек стала зеркалом. Вложив и то и другое в руки своей русалке, Фэнси добавила еще ей на запястья по браслету из красных кораллов.

– Ну вот. Теперь все! – объявила она, пританцовывая и напевая:

Пока Фэнси трудилась, прилив усилился. Волна накатила русалке на ноги.

– Ой, как жалко, что я не догадалась сделать ее выше по берегу! – спохватилась девочка. – Ее ведь здесь вовсе смоет. А мне хочется ее сохранить и показать тете Фэнтези. Бедная моя русалка! Теперь я тебя потеряю. Но может, в море тебе будет лучше. Что ж, уплывай, если хочешь.

И Фэнси поднялась на скалу, чтобы понаблюдать оттуда, как начнет разрушаться ее творение. Но волны, казалось, сжалились над русалкой. Накатывая на нее одна за другой, они отчего-то не наносили ей никакого вреда. И тут накрыл ее высоченный вал…

«Теперь уж точно конец», – подумала Фэнси. Но нет. Вместо того чтобы оставить на берегу хаос из водорослей, камней и ракушек, волна, подняв вверх всю фигуру, бережно унесла ее на своей спине в море.

– Прощай! Прощай! – прокричала Фэнси ей вслед.

Русалка исчезла из вида. Фэнси закрыла лицо ладонями. Ей сделалось ужасно горько. Она ведь успела уже привязаться к русалке. И самые лучшие свои сокровища ей отдала. Новая волна разбилась о берег, но Фэнси смотреть на нее не хотелось и она продолжала стоять, прижав ладони к глазам, полным слез. По песку зашуршали чьи-то шаги. Кто-то к ней приближался, но Фэнси даже и не подумала взглянуть, кто именно. Ни один из прежних друзей по играм не в силах сейчас был утешить ее.

– Фэнси, Фэнси, – вдруг донесся до нее легкий, как ветерок, голос, звучавший нежнее всех голосов, которые ей приходилось когда-нибудь слышать.

Но она все равно не стала смотреть. А шаги тем временем замерли совсем рядом с ней, и чья-то рука, холодная, мокрая, дотронулась до ее локтя. Фэнси, вздрогнув, открыла лицо и увидела девочку небольшого роста. Она широко улыбалась. Зубы ее походили на маленькие жемчужины.

– Ты хотела со мной играть, вот я и пришла, – произнесла она нежным, как ветерок, голосом.

– Но кто ты? – во все глаза смотрела на нее Фэнси со смутным чувством, что раньше уже видела эту незнакомую девочку.

– Твоя русалка, – ответила та.

– Мою русалку волна унесла в море, – с грустью возразила Фэнси.

– Она унесла меня, чтобы дать мне жизнь, а потом снова вернуть к тебе, – объяснила вновь прибывшая.

– То есть ты и правда моя русалка? – заулыбалась уже почти поверившая в это Фэнси.

Чем внимательнее приглядывалась она к неожиданной гостье, тем больше находила в ней сходства с фигуркой, сделанной на песке. Но девочка, конечно, состояла вовсе не из камней и ракушек. И лицо ее обрамляли не водоросли, а вьющиеся длинные каштановые волосы. Голову увенчивал венок из морских звезд. Серые живые глаза весело поблескивали. На щеках играл румянец. Губы розовели. Белая шея и руки обрели подвижность. Из-под бахромы полосатой юбки виднелись маленькие изящной формы ступни. В ушах мягко переливался жемчуг. Запястья украшали браслеты из красных кораллов. Талию обхватывал золотой пояс. А в руках девочка держала настоящие гребень и зеркало.

– Да, ты действительно моя прекрасная русалочка, – приблизившись к гостье вплотную, уже совершенно уверенно заключила Фэнси. – Но каким образом ты наконец объявилась у меня?

– Милый друг, ты верила в меня, долго ждала и искала. Мало того, ты создала мой образ, пожертвовав ему свои очень ценные сокровища. А еще ты обещала любить меня и заботиться обо мне. Как же могла я после такого не прийти к тебе? И море, которому ты дорога так же, как оно дорого тебе, помогло исполнить твое желание.

– Я так рада! Так рада! Милая моя русалочка! – Фэнси обняла ее и поцеловала в щеку. – Как же тебя зовут?

– Зови меня красивым именем моей немецкой кузины Лорелеи, – ответила русалка, в свою очередь целуя ее.

– Ты согласишься жить у меня дома, милая Лорелея? – робко осведомилась Фэнси.

– Если пообещаешь никому не рассказывать, кто я и откуда, то да. Я останусь с тобой, пока ты любишь меня и веришь в меня. Но как только ты утратишь веру, я мигом исчезну и никогда не вернусь, – ответила Лорелея.

– Конечно же, я обещаю хранить наш секрет, но люди ведь непременно начнут расспрашивать. Как я тогда объясню им, кто ты? – озадачилась Фэнси.

– Отвечай, что нашла меня на берегу, а прочее предоставь мне. Только не ожидай от других такой же любви ко мне, какую испытываешь ты. Люди всякое-разное говорить начнут. Многих мое появление совсем не обрадует. Может, они даже станут возражать против нашей дружбы и попробуют нас разлучить. Выдержишь ли ты такое? Не предашь?

– Думаю, выдержу. Но почему ты считаешь, что не понравишься людям? – забеспокоилась Фэнси.

– Потому что большинство их не похоже на тебя. – Глаза русалки заволокли блестящие, словно море, слезы. – Люди видят только собственный мир. Все, что за его пределами, от них скрыто. И другая жизнь, и ее красота. Твоя тетя Фэнтези верит, что все это есть, и потому ей я понравлюсь. А вот дяде Факту – нет. Он тут же начнет выяснять, кто я такая, но не раздобудет обо мне, разумеется, никаких справок и, решив, будто я бродяжка, а значит, тебе не компания, захочет отправить меня в приют. Я его боюсь и постараюсь не попадаться ему на глаза.

– Я позабочусь, милая Лорелея, чтобы никто тебя не тревожил. Ой, мисс Ферберн меня зовет. Надо идти. Дай мне руку и ничего не опасайся.

Взявшись за руки, они поспешили к другим детям. Те, прекратив копаться в песке, уставились на незнакомую девочку. И мисс Ферберн, мудрая, добрая, но чересчур правильная, тоже пристально посмотрела на Лорелею и удивленно осведомилась у Фэнси:

– Где ты, милая, отыскала это странное дитя?

– Там, на пляже. Правда, она хорошенькая? – очень гордясь своей новой подружкой, ответила Фэнси.

– На ней нет обуви, значит она нищенка и мы с ней играть не должны, – заявил один из мальчиков, которому дома давно уже объяснили, что бедные люди ужасны.

– Но у нее такие красивые браслеты и серьги! – залюбовалась украшениями одна из девочек, придававшая очень большое значение одежде.

– По-моему, она не получает хорошего образования, – предположила другая девочка. Саму ее заставляли до того усердно учиться, что страдалица, у которой совсем не оставалось времени на игры, заболела от перенапряжения. Лишь здесь, у моря, куда привезли ее оздоровляться, удалось ей впервые познать радость лепки куличиков и строительства песчаных крепостей.

– Как тебя зовут и кто твои родители? – посчитала необходимым выяснить у незнакомки мисс Ферберн.

– У меня нет родителей, а имя мое Лорелея, – ответила русалка.

– То есть тебя зовут Лоли? Следи за своим произношением, дитя, – назидательно произнесла гувернантка, готовая поправлять каждого встречного. – Где же твой дом?

– У меня нет сейчас дома, – улыбнулась русалка.

– Неправда! – пылко возразила Фэнси. – У тебя есть дом. Мой дом. Ты будешь теперь всегда со мной. Это моя сестричка, мисс Ферберн. Я нашла ее, оставлю у себя и постараюсь сделать счастливой.

– Твой дядя этого не одобрит! – Лицо мисс Ферберн сразу посерьезнело.

– Зато тетя одобрит. А дядя тоже согласится, если я докажу, что прилежно учу уроки и назубок затвердила таблицу умножения. Он хотел дать мне немного денег. Пора, говорит, тебе знать им счет. Но я их теперь не возьму взамен на то, что со мной будет жить Лорелея.

– Ну и глупо, – посмотрел на нее, как на сумасшедшую, мальчик, которому не нравились босоногие люди.

– А вот и нет. Ведь если она будет у нее жить и окажется доброй, то подарит ей что-нибудь из своих прекрасных вещей, – возразила девочка, обожавшая одежду и украшения.

– Знать счет деньгам очень полезно и важно. Я хорошо веду всему счет. Мама говорит, у меня большой ар-иф-метичес-кий талант, – сообщила бледная девочка, перенапрягшаяся от учебы.

– Мы едем домой. Время обедать. Фэнси, ты можешь взять Лоли с собой, а там уж твой дядя решит, можно ли тебе оставить ее у себя, – сказала мисс Ферберн, подсаживая детей в повозку.

По дороге Фэнси держала русалку поближе к себе, а как только они добрались до большого отеля, где все эти дети жили с матерями и отцами или дядями и тетями, поспешила с новой подругой к тете Фэнтези.

Та, отнесясь с большим интересом к столь неожиданно и таинственно появившемуся одинокому ребенку, ответам девочки, не знающей, кто она, откуда и как здесь оказалась, вполне поверила, допуская какие-то необычайные обстоятельства, с этим связанные, и согласилась оставить ее хотя бы на время.

– Удивительно, до чего романтично! – сказала тетя. – Сколько мы всего сможем теперь себе навоображать! Ах, какая же захватывающая история! Впоследствии, однако, я надеюсь, тайна откроется. А пока пускай Лорелея живет у нас. Мы с ней наверняка подружимся.

И тетя Фэнтези в знак, что принимает девочку, коснулась легонько ладонью ее головы. Но тут появился дядя Факт. Следует сразу отметить, что, хотя тетя Фэнтези и дядя Факт были женаты, он мало в чем на нее походил. Грациозная, яркая и очаровательная миссис Фэнтези была великолепной рассказчицей, писала стихи и романы, которые пользовались популярностью у молодых читателей, и водила дружбу с некоторыми из всемирно известных людей. Мистер Факт же ни общительностью, ни живостью нрава не отличался. Мрачный, серьезный, он строго придерживался раз и навсегда избранных жизненных правил и принципов, принимая на веру лишь факты, которым мог найти доказательства, и с этой дороги его нельзя было свернуть никакими силами. Подобные ему люди, безусловно, весьма полезны. Знал он невероятно много, причем каждое добытое сведение и наблюдение скрупулезно записывал, чтобы потом поместить в огромную энциклопедию, над которой трудился уже много лет. Романтические полеты фантазии его решительно не увлекали. Он признавал только реальность и неустанно докапывался до сути различных явлений. Ему очень хотелось, чтобы Фэнси стала такой же здравомыслящей. Он упорно заставлял ее учиться, прививая страсть к просвещению. Тетя же, очарованная живостью девочки, напротив, изо всех сил развлекала ее. Время они проводили вместе весело и беззаботно. Это, пожалуй, могло бы навредить племяннице, но так как дядя постоянно призывал ее к порядку, то она получала в меру все, что необходимо каждому из нас.

Дядя Факт вошел, держа, по обыкновению, в руке блокнот.

– Ну и ну! Это еще кто? – уставился он сквозь очки на незнакомую девочку.

Тетя Фэнтези начала было рассказывать ему таинственную историю появления Лорелеи, но он перебил ее:

– Нет-нет, дорогая. Прочь всякие домыслы. Мне нужны только факты. Ты по своей наивности слишком многое принимаешь на веру. Но, во-первых, на слова Фэнси нельзя полагаться, а во-вторых, я лично убежден: если девочка эта обладает хоть крупицей разума, она должна знать о себе гораздо больше, чем говорит. Ну-ка, Лоли, скажи мне честно, откуда ты здесь взялась?

Русалочка, покачав головой, ответила прежнее:

– Фэнси нашла меня на пляже и хочет, чтобы я с ней осталась. Я не причиню ей вреда. Разрешите мне, пожалуйста, у вас жить.

– Ее явно выбросило на берег после какого-то страшного кораблекрушения. Она теперь ничего о себе не помнит, но, судя по типу ее необычной для наших мест красоты, по акценту и украшениям, я склоняюсь к выводу, что она иностранка, – проговорила, указывая на русалку, тетя Фэнтези.

– Вздор, моя дорогая, – решительно возразил дядя Факт. – На ней не жемчуг, а белые камушки. Браслеты же и вовсе, если внимательно приглядеться, те самые, которые ты подарила Фэнси за то, что ей удалось так хорошо запомнить прочтенную мною лекцию о кораллах.

Вертя Лорелею, он разглядел ее со всех сторон, ущипнул легонько за щеку, внимательно изучил ее платье.

– Оставьте ее, пожалуйста, жить у нас. Я буду о ней заботиться. Мы станем самыми счастливыми подругами! – начала умолять Фэнси.

– Счастливыми или нет, можно будет понять лишь со временем, – покачал головой дядя Факт, по-прежнему не сводя с незнакомки своих все подмечающих глаз. – Вот ты сказала, что будешь о ней заботиться, а располагаешь ли ты для этого необходимыми средствами? Ей ведь нужны и еда, и одежда.

– Я надеялась, ты мне с этим поможешь, – ответила Фэнси.

– Не торопись изъявлять к чему-то готовность, пока у тебя нет уверенности, что ты в силах это осуществить, – произнес нравоучительно дядя Факт, отметив что-то у себя в блокноте. – Впрочем, пусть пока девочка останется. Я проверю, насколько она умна, а позднее, когда мы возвратимся в город, отправлю ее в одну из наших благотворительных школ, чтобы ее научили там, как саму себя содержать. Ты, Лоли, грамотная? Читать умеешь?

– Нет, – широко распахнула глаза русалка.

– А писать и считать?

– Не понимаю, о чем вы? – в искреннем недоумении спросила она.

– О, какова степень невежества! – воскликнул дядя Факт.

– Может быть, тебе когда-нибудь приходилось шить или ухаживать за младенцами? – мягким тоном поинтересовалась тетя Фантазия.

– Я умею только играть, петь и причесывать свои волосы, – внесла ясность русалка.

– Понятно. Наверняка дочь какого-нибудь шарманщика. Ну, хорошо хоть за волосами сама ухаживаешь. Фэнси и того не умеет, – хмыкнул дядя Факт.

– Пожалуйста, Лорелея, спой нам, – прошептала его племянница.

И голосом чистым и звонким, словно журчание волн, Лорелея запела, да так, что Фэнси, охваченная восторгом, принялась танцевать, тетя Фэнтези затаила дыхание, а суровый дядя Факт, совершенно невольно и неожиданно для себя, почти растрогался.

– Хорошо. Прямо-таки очень хорошо, – заключил он, едва русалка умолкла. – У тебя прекрасный голос. Прослежу, чтобы тебя надлежащим образом обучили. Сможешь потом уроками музыки на жизнь себе зарабатывать. – И он зашуршал страницами своего блокнота, содержащего списки всех полезных людей, мест и предметов на свете, в поисках имени самого лучшего преподавателя вокала.

Лорелея рассмеялась над его предложением, а Фэнси подумала, что петь, вероятно, станет совсем не в радость, если делаешь это не от души, а ради заработка.

Дядя Факт старательно наводил справки о гостье, но выяснить ему ровным счетом ничего не удавалось, а сама Лорелея и Фэнси от дальнейших расспросов продолжали увиливать.

Дружба с русалкой делала Фэнси необыкновенно счастливой. Та тоже привязалась к девочке, но с другими детьми держалась скованно, застенчиво, будто бы опасаясь расспросов о себе и понимая: скажи она правду, ей все равно не поверят. Дети, в свою очередь, тоже почти не обращали внимания ни на нее, ни на Фэнси. Она ведь и прежде играла отдельно от них, а теперь, впервые найдя настоящую подругу, тем более не испытывала потребности в играх с кем-то еще. Им с Лорелеей никогда не было скучно вдвоем. Дружили они, можно сказать, упоенно. Лорелея научила девочку множеству нового. А истории знала такие захватывающие, что даже тетя Фэнтези поражалась, когда племянница пересказывала их ей. Поражался и дядя Факт, но не историям, а количеству сведений о морских растениях, которые почерпнула откуда-то Фэнси.

Плавала Фэнси теперь благодаря урокам русалки как рыба. Трюки, которые подруги вытворяли вместе на море, приводили людей в восторг, и зрителей собиралась целая толпа. Признательная Фэнси пробовала научить Лорелею чтению, письму и шитью, но – увы… При всем старании и любви к своей юной учительнице, русалка к учебе оказалась невосприимчива и лишь убаюкивала вечерами подругу прекрасными колыбельными.

Предположения о непонятно откуда возникшей девочке строились самые разные. Странности ее были скоро всеми замечены. Она отказывалась от любой еды, кроме фруктов и моллюсков. Пила только соленую воду. Облегающую одежду не любила и, пренебрегая наставлениями дяди Факта, всюду ходила в своем свободном зеленом платье, распустив волосы и босой. По утрам, среди дня и вечером непременно плавала в море, сколь бы ненастной ни выдавалась погода. Спать соглашалась лишь на матрасе, набитом сушеными водорослями. Низала прекрасные ожерелья из ракушек. Доставала с морского дна великолепнейшие образцы кораллов, растений и мхов, ныряя в таких местах, где никто иной не отваживался. Кораллы и ожерелья эти многим хотелось купить, но она, отказываясь от денег, дарила их тете Фэнтези, к которой была привязана почти так же, как к Фэнси.

Иным людям необычная девочка нравилась, иным – нет, и любопытно, как окружающие разделялись своим к ней отношением. Расположены были к русалке поэты, художники, дети – из тех, что нежны и задумчивы, и пожилые леди и джентльмены, которым сквозь годы забот и трудностей удалось пронести свежий и непредвзятый взгляд на мир. От песен русалки их лица светлели. И они с удовольствием наблюдали издали за играми двух подруг.

А вот вечно веселящимся молодым леди и джентльменам, серьезным практичным людям, не ценящим ничего, кроме мирских благ и денег, и вымуштрованным воспитанием детям, больше напоминающим маленьких взрослых, Лорелея не нравилась. Они, недоуменно пожимая плечами, награждали ее презрительными усмешками. От таких Фэнси с русалкой старались держаться подальше.

«Пока все вроде складывается неплохо, – принялся как-то размышлять дядя Факт. – Фэнси окрепла и, благодаря моим неустанным заботам, не совсем праздно проводит время. Но пребывание наше здесь подходит к концу. Как только вернемся в город, я отведу этого чужого ребенка в благотворительное заведение. Посмотрим, что они там про нее скажут».

Так размышлял мистер Факт, прогуливаясь по пляжу после целого дня напряженных трудов над своей энциклопедией. В тихом месте он опустился передохнуть на камне. Закат был прекрасен, но мистера Факта столь бесполезные вещи не волновали. Сперва он изучил состояние облаков, затем уровень прилива и отлива, а потом принялся было измерять температуру воздуха, но тут внимание его привлекли голоса. Движимый любопытством, пожилой джентльмен украдкой выглянул из-за камня.

Фэнси и Лорелея, опустив ноги в воду, чем-то сосредоточенно занимались. Мистер Факт вгляделся попристальней сквозь очки. Лорелея низала жемчуг. Фэнси плела из красивого тростника корону.

– Вот бы мне сплавать к себе домой. Тогда я принесла бы вам с тетей жемчуг куда красивее, чем здешний. Но это слишком далеко, и у меня теперь доплыть туда не получится, – вздохнула Лорелея.

«С этим следует разобраться, – подумал, насторожась, дядя Факт. – Девчонка явно все о себе знает и, кажется, готова поделиться этим с Фэнси».

– Меня не волнует жемчуг. Главное, у меня есть ты, дорогая моя подруга, – ответила ласково Фэнси. – Расскажи мне лучше что-нибудь интересное или спой, а я подарю тебе эту корону.

– Ладно, я спою тебе одну песенку, в которой есть то, что твой дядя Факт называет моралью, – рассмеялась звонко русалка и чудесным своим голоском запела историю про

«Мораль действительно налицо, – заключил дядя Факт, когда песенка кончилась. – Однако поймет ли ее глупенькая Фэнси?» – задумался он, вновь украдкой высовывая лысую голову из-за камня.

– Спасибо тебе. Замечательную ты для меня спела песенку, – проговорила тем временем его племянница. Склонившись над Лорелеей, чтобы надеть ей корону, она заметила, с какой тоскою та смотрит на воду, которая омывала ее босые ноги, и с беспокойством осведомилась: – Ты ведь не жалеешь, что стала моей подругой?

– Пока нет. Я счастлива нашей дружбой и ради нее готова не быть русалкой, – прижалась Лорелея щекой к румяной щечке Фэнси.

– И я счастлива с того самого дня, как моя игрушечная русалочка превратилась в настоящую. Мне так хочется, чтобы все узнали и об этом чуде, и о том, кто ты на самом деле. Уверена: остальные тогда полюбят тебя не меньше, чем я. И уж конечно, ты никому больше не покажешься маленькой бродяжкой.

– Но большинство этих остальных не поверит нашей с тобой истории, – покачала головой Лорелея. – Да и от той малости, что поверит, ты не дождешься столь же дружеских чувств ко мне, какие испытываешь сама. Я для них окажусь чем-то вроде диковинной зверюшки, которую ловят, сажают в клетку и потом всем показывают. А такого мне долго не выдержать. Неволя – для меня смерть. Пообещай еще раз, что никому обо мне никогда не расскажешь.

– Никогда, – обняла ее Фэнси. – Только вот что с нами будет, когда мы вернемся в город? Дядя ведь собирается тебя там куда-то отдать. Смогу ли я хоть иногда с тобой видеться? И выдержишь ли ты долго без любимого моря? Город-то от него далеко.

– Попробую выдержать ради тебя. А если станет совсем невтерпеж, вернусь сюда дожидаться, когда ты приедешь следующим летом.

– Нет, я не хочу расставаться с тобой на целый год, – возразила Фэнси. – Если дядя действительно нас разлучит, давай лучше сбежим вместе, и я стану, как ты, русалкой.

И подружки, полные решимости не разлучаться, крепко обнялись, не заметив тенью скользнувшего мимо них дядю Факта. Бедный пожилой джентльмен был изрядно озадачен. За всю свою длинную жизнь он ни разу еще не впадал в такую растерянность.

– Русалка, вот оно, значит, как, – бормотал он себе под нос, вышагивая по влажному песку. – Я всегда подозревал, что девчонка глупа, и вот наконец окончательно в этом убедился. Подумать только, вообразила себя русалкой! И главное, Фэнси ей верит. А все из-за этих сказок и книжек про всякие чудеса. Я сто раз уже предупреждал жену, что Фэнси читает их слишком много. Забила себе ими голову и готова теперь поверить любой небылице. Но мне-то теперь как прикажете быть? Если я отправлю Лоли к благотворителям, то Фэнси, скорее всего, от отчаяния сбежит вместе с ней. Оставлю у нас, так девчонка эта вот-вот превратит дорогую мою племянницу в такую же сумасбродку, как она сама. До чего же униженным я себя почувствую, если Фэнси начнет утверждать, будто ее подруга русалка! Это же, прости господи, чистейший абсурд.

Дядя Факт совершенно растерялся. Тетя Фэнтези повезла в город издателю рукопись своего нового романа, и посоветоваться с ней он не мог. А так как никого постороннего посвящать в семейные дела ему не хотелось, то он, хорошенько поразмыслив, взялся уладить все самостоятельно.

Едва девочки прибежали домой, как он, отправив Фэнси в библиотеку, затеял с Лорелеей серьезную беседу. Дядя Факт очень старался вызвать ее на откровенность, но она то смеялась, то танцевала, то рассказывала ему о себе лишь прежнее: познакомилась с Фэнси на пляже, а как туда и откуда попала – не помнит.

Дядя Факт рассердился, сказал, что не верит ей, и потребовал правды. Лорелея горько расплакалась, но сквозь слезы все равно продолжала твердить свое. Тогда пожилой джентльмен, заперев ее в комнате, отправился к Фэнси, которой немедленно объявил, что ему удалось подслушать их с Лорелеей разговор на пляже и что подруга ее либо глупа, либо лжива, раз настаивает, будто она русалка.

– Но, дядя, я и правда сделала себе русалку, а потом увидела, как волна унесла ее в море и вскоре вынесла на берег живую Лорелею! – с искренней убежденностью заявила Фэнси.

– Вполне допускаю, что ты действительно вылепила какую-то фигуру, которую назвала русалкой. Это абсолютно в твоем духе, – покивал мистер Факт. – Однако ожить сделанное тобой существо не могло ни при каких обстоятельствах. Это противоречит законам природы. Не хочу даже слышать о подобном вздоре. Да ты, кстати, и не видела, как море выносит твою русалку ожившей. Лоли сказала мне, что ты стояла на берегу, опустив голову и зажмурив глаза, пока она тебя не коснулась. Следовательно, тебе просто почудилось, будто эта девчонка похожа на изготовленную тобой фигуру. Ну а хитрюга Лоли, конечно, продолжала тебя поддерживать в твоем заблуждении. Да, я считаю ее хитрой и лживой. И чем скорее я вас разделю, тем для тебя будет полезнее.

Говорил дядя возмущенно и громко, и Фэнси перепугалась. Его доводы звучали так убедительно, что она начала сомневаться: вдруг дядя прав, а она не права? Но как же жалко ей было отказываться от романтичной истории!

– А если я соглашусь, что Лорелея просто девочка, ты согласишься оставить ее со мной? – спросила она, совершенно позабыв, что с утратой веры в русалку та окажется для нее потеряна.

– О-о, начала приходить в себя, не так ли? – улыбнулся дядя. – Опомнилась? Готова признать, что не веришь в русалок и прочую ерунду? – Все это время он раздраженно шагал взад-вперед по комнате, но теперь остановился.

– Если ты точно знаешь, что русалок не было и не может быть нигде, кроме сказок, наверное, я должна с тобой согласиться, хотя мне это и горько, – вздохнула племянница.

– Вот ответ разумной девочки! – явно обрадовался дядя. – А теперь подумай еще, моя дорогая, и ты обязательно придешь к выводу, что вместе со всей этой сказочной ерундой тебе следует отказаться и от Лорелеи, – торопливо добавил он.

– Ну нет! – запротестовала Фэнси. – Мы же подруги! Она очень хорошая! Я не могу от нее отказаться!

– Прежде чем утверждать такое, ответь мне, пожалуйста, на ряд вопросов. Тогда ты сама убедишься, что она далеко не хорошая, а следовательно, совершенно логично тебе будет от нее отказаться. – И дядя Факт начал спрашивать, с каждым новым вопросом загибая по пальцу: – Если русалок не существует, значит Лоли обманывала тебя, утверждая обратное?

– Да, сэр.

– Разве не влияла она на тебя таким образом, что тебе хотелось проводить с ней больше времени, чем со мной и тетей?

– Да, сэр.

– Разве не стало тебе интереснее слушать ее истории и песни, чем учиться?

– Да, сэр.

– А разве хорошо вводить людей в заблуждение, отрывать их от родных, которые им, как мы тебе с тетей, словно отец и мать, и принуждать любить глупые сказки больше разумных ученых книг?

– Нет, сэр, наверное, нехорошо.

– Итак, выходит, как ты сама можешь видеть, что Лоли ведет себя неправильно и дурно на тебя влияет, а значит, в подруги тебе совершенно не годится.

Фэнси молчала. Дядя Факт в разговорах с ней выворачивал все таким образом, что его вроде бы неоспоримые доводы оставляли, однако, место для ее сомнений. Вот и сейчас она ощущала то же самое. И, не зная, как доказать не только его, но и свою правоту, расплакалась.

Дядя Факт желал настоять на своем, но вовсе не намеревался прибегать к жестокости. Слезы Фэнси его смягчили, и он, усадив племянницу к себе на колени, ласково произнес:

– Ты помнишь историю про немецкую Лорелею? Она заманивала своими песнями людей в воду на погибель.

– Да, – подняла на него глаза Фэнси. – Помню. Очень это грустная история.

– И твоя Лорелея тоже тебя обязательно доведет до беды, если ты будешь во всем ее слушаться, – продолжил дядя. – Вот, предположим, она и правда русалка. Тогда рано или поздно она заманит тебя на глубину, где ты утонешь. Такова уж их цель. А если она просто девочка, которая лжет, прикидывается, будто ничего не может и не умеет, чтобы о ней заботились, а она только праздно проводила время, то, вероятно, такое влияние для тебя еще хуже, чем гибель в воде. У меня нет своих детей. Ты мне как дочь, и я хочу тебе только счастья. А девчонка эта тебе навредит. Она мне не нравится. Откажись от нее, прошу! Ты сделаешь это ради меня?

Чем дольше слушала Фэнси дядю, тем сильнее меркла для нее привлекательность дружбы с Лорелеей. Русалки стали ей представляться уже не заветной мечтой, а существами коварными и опасными. Ведь дядя Факт очень любил Фэнси и искренне тревожился за нее, так что Фэнси, которая тоже любила дядю, заразилась его тревогой. Невольно пришли ей на память кое-какие поступки подруги, которые и впрямь были не слишком правильными. И девочке показалось, что самым лучшим для нее будет дядю послушаться, доказав ему тем самым свою преданность. Но сердце ее, однако, по-прежнему не отпускало дорогую Лорелею. Фэнси закрыла лицо руками. Замерла на мгновение. Всхлипнула. И, обхватив дядю за шею, сдавленным шепотом произнесла:

– Ладно, я откажусь, но только будь к ней добр. Я ведь ее так любила.

И тут по дому пронесся протяжный печальный крик. Лорелея вбежала в библиотеку, поцеловала Фэнси и, заламывая от отчаяния руки, кинулась к морю. Фэнси помчалась следом, но увидала на песке лишь разбросанные камушки, ракушки, водоросли… Словом, все то, из чего сделала она свою игрушечную русалку.

– Ну, теперь ты наконец веришь? – прокричала Фэнси дяде, который в полном изумлении тоже уже стоял на берегу.

Пожилой джентльмен огляделся по сторонам:

– Нет, дорогая, не верю. История, разумеется, странная, но рано или поздно ей найдется вполне разумное объяснение.

Тайна, однако, так навсегда и осталась тайной. Люди со временем позабыли о странной девочке, а Фэнси никогда про нее больше не заговаривала. С дядей Фактом отношения у нее складывались все лучше и лучше. Он был очень доволен племянницей, и она научилась любить его не меньше, чем тетю Фэнтези. Друзей, правда, у нее так и не появилось. Каждое лето, возвращаясь на побережье, она первым делом спешила к скале, у которой раньше играли они с Лорелеей, простирала руки к морю и звала с надеждой:

– Вернись ко мне, дорогая моя подруга!

Но Лорелея не возвращалась.