Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: столичная планета Новая Москва-3. Командный центр.

Дата: 18 августа 2215 года.

Ночь прошла в тягостном ожидании.

В полуразрушенном здании Адмиралтейства с покорёженным фасадом и выбитыми окнами, несколько сотен молодых людей в чёрных кителях Нахимовского училища ждали рассвета. Ждали штурма, который должен был произойти — и который всё никак не начинался.

Потому что Агриппина Хромцова до сих пор не отдавала на это приказ.

За спиной вице-адмирала негромко перешёптывались операторы, время от времени доносились сигналы входящих сообщений. В воздухе висел запах остывшего кофе и нагретой электроники — привычный аромат любого штаба, работающего в круглосуточном режиме. С момента отступления из Адмиралтейства минуло почти четырнадцать часов — целая ночь и кусок раннего утра. За это время Хромцова успела принять доклады от подчинённых, оценить обстановку на планете и в космосе. Успела выслушать предложения своих офицеров — настойчивые, местами раздражённые предложения возобновить штурм и покончить с очагом сопротивления раз и навсегда.

Она отказала. Каждому из них.

И каждый раз видела в глазах своих подчиненных одно и то же: недоумение, затем плохо скрываемую досаду, затем деревянное «Есть, госпожа вице-адмирал» и тяжёлые шаги прочь. Офицеры уходили, не понимая. Она их не винила — они мыслили категориями тактики: вот цель, вот средства, вот путь к победе. Штурм, зачистка, рапорт. Чистая арифметика войны, в которой нет места сомнениям.

Но Агриппина Ивановна не могла думать арифметикой. Не сейчас.

Шаги за спиной — тяжёлые, размеренные, в такт сервоприводам боевого костюма. Хромцова узнала эту поступь, не оборачиваясь. Капитан Ермолов двигался так, как двигаются все, кто привык к весу штурмовой брони: чуть вразвалку, перенося центр тяжести при каждом шаге, словно моряк на палубе в качку.

— Госпожа вице-адмирал, — голос прозвучал осторожно, с привычной уважительной хрипотцой. Она слышала, как он остановился в нескольких шагах, как зашипела пневматика разгерметизированного шлема. — Ребята спрашивают, когда мы возобновим операцию.

— Когда я решу, что это необходимо.

— При всем уважении, госпожа вице-адмирал… — Ермолов помедлил, и Агриппина Ивановна могла представить, как он подбирает слова, как морщится его изрезанное шрамами лицо. — Чем дольше мы ждём, тем больше времени даём противнику на укрепление обороны. Они баррикадируют входы, устанавливают огневые точки, готовят ловушки. Каждый час промедления будет стоить нам дополнительных потерь при штурме.

— Я знаю.

— Тогда почему медлите?

— Потому что там дети, капитан. Вы разве сами не видели?

Агриппина Ивановна наконец повернулась к нему. Усталость последних суток давила на плечи свинцовой тяжестью, глаза саднило от недосыпа, но она заставила себя выпрямиться и встретить взгляд подчинённого.

— Дети в эти… чёрных мундирах, которые думают, что защищают правое дело. Которых кто-то привёл туда умирать за человека, не стоящего и ногтя любого из них.

Ермолов невольно отступил на шаг. Что-то в её лице — может быть, тень боли в уголках глаз, может быть, жёсткая складка у рта — заставило его замолчать. Он служил с Хромцовой достаточно долго, чтобы знать: когда она говорит таким тоном, спорить бесполезно. За годы совместной службы он видел её в разных ситуациях — в бою, на мостике флагмана, на переговорах с союзниками и врагами. Но такой — с этой смесью решимости и странной, почти материнской боли — не видел никогда.

Агриппина Ивановна снова отвернулась к окну. На горизонте занималась заря — бледная полоска света, постепенно окрашивающая небо в розовато-серые тона. Новый день. Восемнадцатое августа.

— Я не хочу напрасных жертв среди курсантов. Не желаю, чтобы мои люди убивали тех, кого через пять лет сами же будут приветствовать как товарищей по оружию и своих офицеров. Если, конечно, эти молодые люди доживут до того времени.

Она помолчала, давая словам осесть. Потом продолжила — уже другим тоном, командным, не терпящим возражений:

— Передайте своим подчиненным, что штурм отменяется до моего особого распоряжения. Пусть «морпехи» отдыхают посменно, пополняют боекомплект, ремонтируют повреждённую технику. И держат периметр вокруг Адмиралтейства. Никто не входит на территорию и не выходит с нее без моего личного разрешения.

— Есть, госпожа вице-адмирал.

Шаги Ермолова удалились — тяжёлые, гулкие на металлическом полу командного центра. Дверь зашипела, закрываясь, и Агриппина Ивановна снова осталась наедине со своими мыслями.

За прошедшие часы к Адмиралтейству были стянуты дополнительные силы — почти тысяча космопехов с кораблей её 5-й «ударной» дивизии и со сводной дивизии Балтийского космического флота, которой командовал вице-адмирал Пегов. Теперь здание было окружено плотным кольцом войск, и муха не пролетела бы мимо незамеченной. Шаттлы на безопасном расстоянии патрулировали воздушное пространство, готовые в любой момент обрушить огонь на каждого, кто попытается прорваться наружу или внутрь.

Остальная планета тоже была под контролем. Гарнизоны крупных городов — те самые командиры, которые ещё вчера выжидали, пытаясь понять, на чью сторону выгоднее встать, — один за другим присягнули императору Ивану и приняли представителей Хромцовой. Полиция вернулась к исполнению своих обязанностей, словно ничего не произошло. Административные органы функционировали в штатном режиме. Новостные каналы, ещё сутки назад транслировавшие обращения первого министра, теперь показывали толпы горожан с имперскими флагами, встречающих «освободителей».

Победа была почти полной. Почти — потому что там, в здании под золотым шпилем, всё ещё оставался человек. В общем, похоже, на данный момент самые опасный из врагов императора.

Птолемей Граус.

Пальцы Агриппины Ивановны непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Она видела его вчера — видела, как он стоял на другом конце двора, как кривились его тонкие губы в торжествующей усмешке, пока его живой щит из курсантов истекал кровью. Это самодовольное лицо человека, который должен был проиграть, но знал — с абсолютной, несокрушимой уверенностью, что не проиграет. Не сегодня.

И она отступила. Вице-адмирал Хромцова, командующая эскадрой, ветеран десятков кампаний и сотен сражений — отступила перед хитрецом, спрятавшимся за спинами юношей и девушек.

Это не давало Хромцовой покоя. Ворочалось внутри, как осколок шрапнели, засевший слишком глубоко, чтобы его можно было извлечь.

— Госпожа вице-адмирал, — бесстрастный голос Алекса-3 вырвал её из мрачных размышлений. Робот стоял у центрального терминала, окружённый несколькими десятками операторов с кораблей дивизии, которые непрерывно мониторили обстановку на планете и в звездной системе. Его лицо оставалось неподвижным, как всегда, но за тёмными стёклами очков мерцали индикаторы обработки данных — единственный признак того, что за этой маской кипит работа. — Поступил запрос на посадку. Челнок с борта линкора «Полтава». На борту — вице-адмирал Пегов.

Хромцова медленно выдохнула сквозь стиснутые зубы. Пегов. Этого ей только не хватало.

— Разрешите посадку. И предупредите охрану, что у нас гость…

Арсений Павлович появился в командном центре через двадцать минут — достаточно времени, чтобы Хромцова успела выпить чашку горького остывшего кофе и привести мысли в относительный порядок. Звук его шагов — чёткий, размеренный, с характерным стуком каблуков парадных сапог она услышала ещё до того, как двери разъехались в стороны.

Вице-адмирал Балтийского космического флота был небольшого роста и сухощав, с седеющими висками и острым, недобрым взглядом человека, привыкшего смотреть на мир свысока. Его парадный мундир был безупречен даже после бессонной ночи — ни единой складки, ни пылинки на ткани. Награды поблёскивали на электронной планке ровными рядами, а выражение лица было таким, словно он снисходил до визита к кому-то, стоящему ниже его по положению.

Что, с формальной точки зрения, было неправдой. Они оба носили звание вице-адмирала, оба командовали дивизиями, оба участвовали в этой операции. Но Пегов никогда не упускал случая напомнить, что это ему, а не ей, должны были доверить командование. То, что император Иван выбрал Хромцову, грызло Арсения Павловича изнутри, и он не собирался этого скрывать.

Была и другая причина для враждебности — более глубокая, более застарелая. Ещё несколько месяцев назад Балтийский космический флот был одним из сильнейших в Российской Империи, пока его не разгромили объединённые силы Тихоокеанского и Черноморского флотов. В том сражении погиб командующий флотом, адмирал Карл Юзефович, а сам Пегов чудом избежал поражения и позорного плена. И в том разгроме — Пегов не забывал об этом ни на минуту — участвовала Агриппина Ивановна Хромцова, в те времена ещё верная союзница первого министра Грауса.

Их отношения с тех пор нельзя было назвать тёплыми. Мягко говоря.

— Арсений Павлович, — Хромцова кивнула ему, не протягивая руки для приветствия. — Рада видеть вас в добром здравии.

— Агриппина Ивановна, — Пегов ответил таким же сухим кивком. Его ноздри чуть дрогнули, словно он принюхивался к атмосфере командного центра — оценивая, примеряясь. — Я прибыл с докладом об обстановке на орбите. Хотя, полагаю, правильнее было бы сказать — с рассказом, поскольку вы здесь командующая лишь формально.

Она пропустила шпильку мимо ушей. Пегов всегда был таким — язвительным, ревнивым к чужим заслугам, готовым при каждом удобном случае ужалить побольнее. Реагировать на каждый выпад означало бы признать их значимость.

— Докладывайте, — она указала на тактический стол, над которым светилась голографическая карта системы. Голубоватое сияние проекции отбрасывало резкие тени на лица присутствующих, придавая им мертвенный, потусторонний оттенок. — Что происходит наверху?

Пегов подошёл к столу неспешной, почти прогулочной походкой — демонстрируя, что никуда не торопится и ничьим приказам не подчиняется. Активировал несколько сенсоров. Карта изменилась, показывая орбитальное пространство вокруг Новой Москвы-3 — россыпь точек, обозначающих корабли, станции и верфи.

— Пока вы занимались столицей, — его тон был подчёркнуто нейтральным, но в нём слышалось нечто вроде затаённого торжества, — мои корабли добивали остатки сопротивления у орбитальных верфей. Тихоокеанский космофлот, точнее то, что от него осталось после нашей с вами атаки, пытался организовать оборону, но без особого успеха.

Он провёл пальцем по карте, выделяя группу точек у массивной конструкции орбитальных доков.

— В итоге мы захватили пятнадцать кораблей противника в качестве трофеев. Большинство из них находились в ремонтных эллингах, когда началась атака, и не могли вести полноценный бой. Кто-то сдался после непродолжительного сопротивления, понимая, что шансов нет. Остальные…

Он сделал многозначительную паузу, наслаждаясь моментом.

— Остальные пришлось уничтожить.

— Пятнадцать трофейных, — повторила Хромцова. — Неплохо. А потери?

— Минимальные. Четыре вымпела уничтожены, ещё несколько получили повреждения различной степени тяжести. Учитывая, что мы атаковали флот из почти семидесяти кораблей…

— Да, на орбите у противника было примерно семьдесят кораблей, — перебила она. Что-то в его голосе — слишком гладком, слишком довольном — заставило насторожиться. Так докладывают люди, которые пытаются подать провал как часть успеха. — И сколько из них ушло?

Короткая, но красноречивая пауза. Пегов чуть дёрнул уголком рта — едва заметно, но Хромцова знала этот жест. Так он реагировал, когда его ловили на чём-то неприятном.

— Часть кораблей противника действительно сумела избежать уничтожения или захвата, — признал он, и в его голосе появились напряжённые нотки. — Их было слишком много изначально, а моих вымпелов — слишком мало, чтобы уследить за каждым.

— Так сколько?

— Десять боевых кораблей. Плюс четыре судна-генератора.

Хромцова стиснула зубы. Жилка на виске дёрнулась — верный признак нарастающего гнева, который она изо всех сил пыталась контролировать.

— Десять лучших вымпелов, — повторила она медленно, отчеканивая каждое слово. — Включая, полагаю, флагманский линкор первого министра?

— «Агамемнон», — подтвердил Пегов. — Он и три крейсера сопровождения ждали остальных за геоидом планеты, вне досягаемости огня моих кораблей. Когда к ним присоединились беглецы с верфей, а также четыре судна-генератора…

— Они отошли на безопасное для прыжка расстояние и ушли в подпространство.

— Именно.

Хромцова сжала край тактического стола. Голографическая карта мигнула, реагируя на давление.

— Куда?

— В неизвестном направлении. Хотя, судя по данным о запасах интария в их баках, далеко они уйти не могли. Скорее всего — в одну из соседних систем. Вероятнее всего — в «Калугу», она ближе всего.

— Арсений Павлович, — голос Агриппины Ивановны стал тихим. Опасно тихим. Операторы за ближайшими терминалами невольно вжали головы в плечи — все в штабе уже успели выучить, что этот тон не предвещает ничего хорошего. — Объясните мне одну вещь. У вас под командованием было двадцать боевых кораблей. Линкор Грауса с эскортом несколько часов шёл к точке прыжка — потому что для входа в подпространство нужно отойти от планеты, её лун и других массивных объектов достаточно далеко. Выйти в так называемый «чистый» космос. Это занимает время. Много времени. Почти три часа, если я не ошибаюсь?

Она посмотрела ему прямо в лицо, и её глаза сузились:

— Почему вы не послали группу перехвата?

Пегов вскинул подбородок — заранее готовый к отпору.

— Потому что все мои вымпелы были заняты операцией у верфей. Абордажи, подавление сопротивления, взятие под контроль трофеев — это требует людей и времени. Я не мог позволить себе выделить достаточную группу для перехвата, не рискуя потерять то, что уже было в наших руках.

— Не могли? — Хромцова чуть повысила голос. — Или не захотели? Пятнадцать трофейных кораблей, большая часть из которых стояла в ремонтных эллингах без хода и без вооружения, — ради них вы упустили флагман первого министра?

— Я принимал решения на основании имевшейся информации и ресурсов!

Пегов шагнул вперёд, и в его глазах вспыхнула ярость, которую он больше не пытался сдерживать:

— И, позвольте напомнить, вас не было на месте событий. Вы увели корабли своей 5-й ударной дивизии с орбиты — все до единого. Это половина нашей объединённой эскадры, Агриппина Ивановна. Половина! Оставив меня одного разбираться с семьюдесятью вымпелами противника. Среди которых оставались и те, что продолжали сопротивление. Моим капитанам просто не хватило рук и глаз, чтобы уследить за каждым.

Он сделал ещё шаг, и теперь их разделяло меньше метра. Запах его одеколона — дорогого, резкого, ударил Хромцовой в нос.

— Зачем было уводить 5-ю «ударную» полностью с орбиты? Чтобы контролировать столицу, хватило бы вашей флагманской «Паллады» и ещё парочки крейсеров. Но нет — вы забрали всё. Каждый линейный корабль и каждый крейсер. И помчались вниз, на планету.

Его тонкие губы скривились:

— Мы оба знаем, почему вы это сделали. Потому что там, внизу, была ваша семья. Ваш сын, невестка и ваша внучка. И вы бросили операцию на полпути, чтобы лично их выручить.

Пегов выдержал паузу, явно наслаждаясь тем, как его слова ложатся на лицо собеседницы.

— Это не командование, Агриппина Ивановна. Это некомпетентность. Некомпетентность, порождённая личными привязанностями.

Хромцова выдержала его взгляд, хотя внутри всё кипело. Ей хотелось напомнить этому самодовольному ублюдку, что это она — она! — разработала план операции, который позволил им взять столичную планету с минимальными потерями. Хотелось спросить, где был он со своим хвалёным Балтийским космофлотом, когда Самсонов бомбил этот город, а Граус захватывал власть. Хотелось сбить с него спесь вместе с зубами.

Но она сдержалась. С трудом — чувствуя, как дрожат руки, как стучит в висках, но сдержалась. В глубине души признавая, что в словах Пегова, как бы ни были они неприятны, пряталось зерно правды.

— Если бы я не приставила к каждой военной базе и городу планеты по вымпелу, — её голос звенел от едва сдерживаемой ярости, — который сверху контролировал бы их действия, гарнизоны непременно бы взбунтовались. И мы сейчас получили бы полноценные боевые действия по всей планете, а не парад лояльности.

— Никто бы не восстал, — Пегов отмахнулся с преувеличенным пренебрежением. — Вы видели новости? Видели, как жители Москва-сити встречают эскадру императора? Цветы, флаги, слёзы радости. Народ на нашей стороне.

— Народ — возможно. Но военные, а главное офицерский корпус, полностью прошедший просев на лояльность первому министру, — это вам не гражданские, Арсений Павлович.

Агриппина Ивановна шагнула к нему, используя каждый сантиметр своего роста.

— Они выполняют приказы, а не машут флагами. И они непременно атаковали бы нас, если бы не видели линкоры и крейсера моей дивизии, висящие над их головами. Каждый командир гарнизона знал: стоит ему поднять мятеж — и через минуту его база превратится в оплавленную воронку. Именно поэтому они сидели тихо. Именно поэтому столица сейчас наша.

Двое вице-адмиралов стояли друг напротив друга — формально равные по званию, но разделённые пропастью взаимной неприязни и старых обид. Воздух между ними словно загустел от напряжения. Операторы за терминалами старательно делали вид, что поглощены работой, но ни один не удержался от того, чтобы украдкой не бросить взгляд на двух флагманов, сцепившихся посреди командного центра.

Наконец Пегов отступил. Не физически — скорее эмоционально. Раздражение в его лице сменилось чем-то вроде усталого прагматизма. Он провёл ладонью по безупречно уложенным волосам — нервный жест, выдающий внутреннее напряжение, и чуть сбавил тон.

— Ладно, — буркнул он. — В итоге мы всё равно победили. Действительно с минимальными потерями. По итогу, потеряв всего четыре вымпела, мы уничтожили более пятидесяти кораблей противника на орбите, полтора десятка взяли в качестве трофеев… ну и небольшая часть ушла. А главное — под нашим контролем столичная планета — сердце нашей Империи.

Он обвёл рукой голографическую карту, где мерцали значки захваченных орбитальных объектов:

— Это величайшая победа, Агриппина Ивановна. Когда такое было в последний раз? Помнится, наш прославленный бывший командующий Северного флота — адмирал Дессе не смог взять Новую Москву-3, имея под рукой несколько сотен вымпелов. Так и не пробился через орбитальные кольца обороны.

Он кивнул на боковой экран, где виднелись разбитые артиллерийские платформы, бессильно дрейфующие по своим орбитам — изломанные силуэты на фоне звёзд, похожие на скелеты давно вымерших чудовищ:

— А сейчас это просто бесполезные конструкции. Груды металлолома.

— Столица ещё не наша, — Агриппина Ивановна мрачно покачала головой и указала на другой экран, где транслировалось изображение здания Адмиралтейства. Побитого, закопчённого, с выбитыми окнами и следами попаданий на фасаде, но всё ещё стоящего. — Пока там держит оборону Граус.

— Птолемей точно там?

— Да. Я видела его лично.

Пегов нахмурился, разглядывая изображение. Утренний свет окрашивал белые стены в розоватые тона, и если бы не рваные раны от попаданий, Адмиралтейство выглядело бы почти мирно. Величественное, с золотым шпилем, оно напоминало дворец, а не осаждённую крепость.

— Почему вы не сотрёте в порошок это здание вместе со всеми, кто внутри? — он пожал плечами с показным равнодушием. — Достаточно одного общего залпа вашей «Паллады», чтобы от Адмиралтейства остался лишь оплавленный щебень.

Хромцова молчала несколько секунд, глядя на экран. На здание, которое она сама штурмовала вчера. На окна, за которыми прятались сотни молодых жизней.

— Вы видели, кто его защищает?

— Докладывали о каких-то курсантах…

— Не «каких-то». Курсанты Нахимовского училища ВКС. Мальчишки и девчонки, которым в лучшем случае по восемнадцать, а некоторым — едва четырнадцать. Они там, внутри, с винтовками в руках, готовые умереть за человека, который использует их как живой щит.

Пегов выслушал это без тени сочувствия — так слушают сводку о погоде или биржевые котировки.

— И что с того? Война есть война. Они взяли в руки оружие — значит, они враги. Возраст не имеет значения, когда тебе в голову целится ствол.

Агриппина Ивановна посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. На безупречный мундир, на награды, на холёное лицо.

— Вы забыли, Арсений Павлович, что сами когда-то носили этот мундир? Чёрный китель с серебряными нашивками? Или годы и звания стёрли эту память начисто?

На мгновение в его глазах что-то дрогнуло — тень давнего воспоминания или просто раздражение оттого, что его укололи в больное место.

— Я помню, — сказал он холодно. — Я также помню, что моим первым уроком в училище было: приказ есть приказ. Если начальник велел тебе идти в бой — ты идёшь. И если ты погибнешь — это цена, которую ты платишь за честь носить мундир.

— Эти дети не знают, за что умирают. Их кто-то привёл туда, кто-то убедил, что они защищают правое дело. Они не понимают…

— Понимают или нет — неважно, — перебил её, Пегов. — Важно то, что они стоят между вами и вашей целью. И пока вы тут рассуждаете о морали и чести, Граус жив. А если он жив — то значит смертельно опасен.

Он сделал шаг к выходу. Остановился. Повернулся вполоборота.

— Слишком часто за последнее время вы руководствуетесь чувствами, а не разумом, уважаемая Агриппина Ивановна. Сначала семья, теперь — курсанты…

Он хмыкнул, качая головой:

— Это может сыграть с вами, да и со всеми нами — злую шутку.

Пауза. Пегов посмотрел на неё оценивающе, словно взвешивая что-то про себя, прикидывая, стоит ли говорить то, что вертелось на языке. Решил, что стоит.

— Если у вас рука не поднимается, — добавил он тихо, почти вкрадчиво, — то расщепить на атомы здание и его защитников могу и я. Мои корабли всё ещё на орбите. Одного залпа хватит.

Агриппина Ивановна долго молчала, глядя на изображение Адмиралтейства. На золотой шпиль, блестящий в лучах восходящего солнца. На чёрные провалы выбитых окон. На баррикады у входа, за которыми прятались те, кого Пегов так легко предлагал уничтожить.

Потом медленно покачала головой.

— Нет. Я не хочу брать грех на душу. Я должна испробовать все методы…

Пегов бросил на неё странный взгляд — взгляд человека, который не понимает, что происходит, и не уверен, хочет ли понимать. Что за методы? Какие ещё методы могут быть, кроме штурма или удара плазменными орудиями? Но спрашивать не стал. Молча развернулся и направился к выходу.

Двери за ним закрылись с тихим шипением, и Агриппина Ивановна снова осталась одна. Со своей виной. Со своим упрямством. И с планом, который только начинал складываться у неё в голове…

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: столичная планета Новая Москва-3. Командный центр.

Дата: 18 августа 2215 года.

Пегов улетел на орбиту — к своим кораблям, к трофеям, к привычной стихии чисел и рапортов. Там ему было проще. Там всё было ясно: столько-то захвачено, столько-то уничтожено, столько-то ушло. Чистая арифметика. Арсений Павлович любил арифметику.

А Хромцовой осталась алгебра — с неизвестными, уравнениями без решений и задачами, на которые не существовало правильных ответов.

Командный центр жил своей размеренной жизнью: гудели системы охлаждения, перемигивались индикаторы на терминалах, операторы негромко перебрасывались данными. Обычная рабочая атмосфера штаба — если не считать того, что этот штаб координировал осаду здания, в котором засел первый министр Империи.

Хромцова повернулась к Алексу-3, который всё это время молча стоял у центрального терминала. Робот выглядел точно так же, как и четырнадцать часов назад: безупречный костюм барона фон Щецина, новые очки вместо разбитых в бою, бесстрастное лицо. Если бы не еле заметное мерцание за тёмными стёклами — признак непрерывной обработки данных — его можно было бы принять за восковую фигуру.

— Алекс, — голос Хромцовой был усталым, но решительным. Она потёрла переносицу, пытаясь прогнать подступающую головную боль. — Мне нужен канал связи с Адмиралтейством.

Робот чуть наклонил голову.

— Какого рода связь, госпожа вице-адмирал?

— Прямая. Защищённая. Я хочу говорить с первым министром.

Несколько операторов за ближайшими терминалами обменялись быстрыми взглядами, но никто не осмелился комментировать. Хромцова заметила их реакцию краем глаза и проигнорировала. Пусть удивляются. Пусть шепчутся. У неё нет ни времени, ни желания объяснять каждый свой шаг.

— Понял. Инициирую поиск активных каналов в здании.

Пальцы Алекса-3 забегали по сенсорам терминала с нечеловеческой скоростью. Экраны вокруг него замелькали потоками данных, кодами, частотами. Холодное голубоватое сияние отражалось в тёмных линзах его очков.

— Обнаружен активный узел связи во внутреннем контуре здания, — доложил он через несколько секунд. — Шифрование стандартное, военного образца. Взлом не требуется — достаточно послать запрос на переговоры от вашего имени.

— Посылай.

— Выполняю.

Минуты текли медленно. Пять. Десять. Двадцать.

— Ответа нет, — сообщил Алекс-3. — Запрос получен, но игнорируется.

— Продолжай.

Ещё десять минут. Ещё двадцать. Хромцова стояла, скрестив руки на груди, и смотрела через камеры на город. Время от времени она бросала взгляд на боковой экран, где виднелось изображение Адмиралтейства — неподвижное, застывшее, словно фотография. Там, за этими стенами, кто-то сейчас решал, стоит ли разговаривать с ней. Или — что вероятнее — первый министр прекрасно знал, что она ждёт, и нарочно тянул время. Выдерживал паузу, как опытный актёр, который знает цену каждой секунде молчания.

Операторы за терминалами переглядывались, не понимая, что происходит. Их шёпот — едва слышный, но ощутимый — наполнял помещение, словно шелест листвы перед грозой. Почему командующая тратит время на попытки связаться с противником, вместо того чтобы просто уничтожить его? Но никто не решался спросить вслух.

Прошёл час. Хромцова выпила ещё одну чашку кофе — горького, обжигающего, без сахара. Кофеин не помогал — усталость накапливалась, давила на веки, туманила мысли. Но она не могла позволить себе отдых. Не сейчас.

Наконец, когда Агриппина Ивановна уже начала думать, что Граус не ответит вовсе, что её план провалился, не успев начаться, — голос Алекса-3 разрезал тишину:

— Входящий вызов. Запрос на видеоконференцию принят.

Хромцова резко обернулась. Сердце толкнулось в груди от предвкушения.

— Выводи на главный экран.

На голографическом мониторе появилось лицо Птолемея Грауса.

Первый министр выглядел… неплохо. Учитывая обстоятельства — даже хорошо. Его седые, длинные белоснежные волосы были аккуратно зачёсаны назад и собраны в хвост, ни единого выбившегося локона, мундир — застёгнут на все пуговицы, ордена на груди. Там, в осаждённом здании, он каким-то образом умудрялся выглядеть так, словно собрался на парадный приём. А на лице играла та самая лёгкая, вкрадчивая усмешка, которую Агриппина Ивановна так хорошо помнила. Усмешка человека, который всегда знает что-то, чего не знаешь ты. Усмешка, от которой хотелось бить кулаком прямо в экран.

— Агриппина Ивановна, — голос Грауса был мягким, почти дружеским. Бархатный баритон, отточенный годами выступлений в Сенате и переговоров на высшем уровне. — Какая честь. Не ожидал, что вы захотите поговорить. После всего, что между нами произошло?

— Можете сохранить любезности для кого-то другого, Птолемей, — отрезала она. — Я не в настроении для светской беседы.

— О, я это вижу. — Он чуть наклонил голову, изучая её через голограмму. — Бессонная ночь, нервы на пределе, груз командования… Тяжело, наверное, быть спасительницей отечества?

— Не так тяжело, как быть его предателем.

Граус рассмеялся — негромко, почти беззвучно, одними губами. В этом смехе было что-то змеиное, от чего по спине пробежал озноб, несмотря на тёплый воздух командного центра.

— Предателем? Интересная формулировка.

Он откинулся назад, устраиваясь удобнее — он сидел в кресле, словно на приёме в собственном кабинете. Никакой суеты, никакой нервозности. Словно и не было вокруг тысячи морпехов с плазменными винтовками.

— Интересная формулировка от человека, который ещё неделю назад верой и правдой служил мне. Выполнял мои приказы, разгонял и истреблял моих врагов.

Его глаза сузились:

— Помнится, именно ваши корабли, Агриппина Ивановна, помогали уничтожить Балтийский космический флот. Того самого вице-адмирала Пегова, с которым вы теперь делите командование. Того самого Карла Юзефовича, которого вы…

— Это было ошибкой. Я её исправила.

— Исправили, — он кивнул с притворным одобрением. — Переметнувшись на сторону, как вам кажется, победителя, едва почуяв, откуда ветер дует. Очень… практично. Я всегда ценил в вас это качество.

Агриппина Ивановна стиснула зубы так, что заныли челюсти.

— Хватит, паясничать, Граус. Я позвонила не для того, чтобы слушать ваши оскорбления.

— Тогда для чего?

— Чтобы предложить вам сдаться.

Долгая, тягучая пауза. Граус смотрел на неё сквозь голографическую проекцию, и медленно, очень медленно его губы растянулись в широкой ухмылке.

— Сдаться, — повторил он, словно пробуя слово на вкус, перекатывая его на языке. — Как интересно. И что же будет со мной после того, как я сдамся?

— Вас передадут имперскому правосудию. Будет суд…

— Суд, — перебил он, и его тон стал жёстче. — Конечно. Суд, на котором меня приговорят к смерти за государственную измену. Или, что более вероятно, я не доживу до суда вовсе. Скоропостижно скончаюсь по неизвестной причине в камере изолятора. Сердечный приступ, может быть. Или несчастный случай при попытке к бегству.

Он покачал головой, и в его движении было что-то змеиное — плавное, расчётливое, лишённое лишних усилий:

— Нет уж, Агриппина Ивановна. Я слишком долго играю в эту игру, чтобы верить в добрые намерения победителей.

— Тогда чего вы хотите? Сидеть там до скончания веков? Рано или поздно мы возьмём это здание. Измором, если придётся. И тогда…

— Тогда — что?

Граус подался вперёд, и тень от голографической проекции легла на его лицо, превращая глаза в тёмные провалы.

— Вы будете штурмуете Адмиралтейство? Расправившись с теми, кто его защищает?

Хромцова не ответила. Но её молчание было красноречивее любых слов.

— Вот видите, — Граус откинулся назад, явно довольный собой. — Вы не можете этого сделать. Не хотите. Те три сотни курсантов, что составляют основу моего маленького гарнизона — они ваша слабость, Агриппина Ивановна. Ваша ахиллесова пята. Пока они здесь — вы бессильны. Я прекрасно это увидел вчера.

Он произнёс это с таким спокойствием, словно констатировал очевидный факт, и именно эта невозмутимость ударила больнее любого оскорбления. Она чувствовала, как Граус набирает уверенность с каждой секундой разговора, как меняется его осанка, его голос, его манера говорить. Осаждённый первый министр на её глазах превращался в переговорщика, диктующего условия.

— Вы спрятались за спинами юнцов, — голос Хромцовой дрогнул от ярости, от отвращения. — Это трусость, Птолемей. Подлая, жалкая трусость.

— Ну, во-первых, это далеко не юнцы, — парировал он, и в его тоне зазвучали насмешливые нотки. — Это настоящие солдаты. Или вы не видели, как они храбро сражались вчера? Как прогнали ваших хвалёных «морпехов»? Элиту флота, между прочим.

— Не мелите чушь, Граус! — Хромцова шагнула ближе к проекции. — Если бы я хотела…

Она осеклась, не закончив фразу. Но угроза повисла в воздухе — осязаемая, тяжёлая.

Граус лишь приподнял бровь.

— Да? Если бы вы хотели — что? Сровняли бы здание с землёй? Убили бы всех, кто внутри? — Он покачал головой. — Вы этого не сделаете, Агриппина Ивановна. И мы оба это знаем.

Хромцова заставила себя сделать глубокий вдох. Выдох. Ещё раз. Гнев — плохой советчик. Особенно сейчас, когда каждое слово взвешивается, каждая интонация считывается, каждый жест служит оружием.

— Как вам вообще удалось заманить их к себе? — спросила она, когда смогла говорить ровно. — Остальные части гарнизона сидят по казармам как паиньки, зная, что будут уничтожены огнём моих палубных орудий. А там есть куда более матёрые волки в сравнении с неоперившимися курсантами.

Граус наклонил голову, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на удовольствие — удовольствие игрока, которому наконец задали тот самый вопрос.

— А, это как раз вы мне помогли, уважаемая Агриппина Ивановна.

— Что вы несете?

— Помните того молодого лейтенанта, которого вы хладнокровно расстреляли на лестнице перед входом в Сенат?

Хромцова нахмурилась, вспоминая. Вчерашний день казался бесконечно далёким — словно прошло не четырнадцать часов, а четырнадцать лет. Но образ молодого офицера с горящими глазами всплыл в памяти. Мальчишка в лейтенантских погонах, который отказался отступить. Который потянулся за пистолетом, когда его подчиненные уже бросили оружие. Который вынудил её нажать на спуск…

— Бедный юноша, — продолжал Граус, и в его голосе зазвучала притворная печаль, густая и приторная, как патока. — Он всего лишь выполнял свой долг по охране вверенного ему объекта. А вы застрелили его. На глазах у всего мира, в прямом эфире.

— Не нужно лирики, министр. К чему вы ведёте?

— Помните его фамилию?

Агриппина Ивановна повернулась к Алексу-3. Робот уже работал — его пальцы мелькали над сенсорами, глаза за тёмными стёклами светились ровным голубоватым светом.

— Сурьянов, — произнёс он через несколько секунд. — Лейтенант Дмитрий Алексеевич Сурьянов. Двадцать четыре года…

— Достаточно, — перебил Граус, и его губы снова скривились в усмешке. — А теперь посмотрите там же, в списках, фамилию начальника Нахимовского училища.

Алекс-3 замер на мгновение — крохотная, едва заметная пауза в его обычно безупречной работе, словно даже машина на секунду осознала значение того, что собиралась произнести. Потом сказал ровным, бесстрастным голосом:

— Полковник Алексей Николаевич Сурьянов, — повернулся он к Хромцовой. — Начальник Нахимовского училища ВКС с июля 2215 года.

Хромцова закрыла глаза. Внутри стало пусто и холодно, словно кто-то разом выкачал из неё весь воздух.

— Сын, — произнесла она тихо. — Лейтенант Сурьянов был сыном начальника училища.

— Именно, — подтвердил Граус, и в его голосе прозвучало удовлетворение хищника, настигшего добычу. — Полковник Сурьянов узнал о гибели своего мальчика почти сразу — трансляция ведь шла в прямом эфире, помните? Видел, как вы стреляете его сыну в голову. Видел, как несчастный юноша падает на ступени Сената. Видел, как кровь растекается по белому мрамору.

Он помолчал, давая словам осесть, проникнуть глубже, вгрызться в сознание.

— После этого полковник сделал то, что сделал бы любой отец на его месте. Он вооружил своих курсантов — тех, кто в тот момент находился в корпусе, и привёл их сюда. К Адмиралтейству. Ко мне.

— Он использовал детей для собственной мести, — голос Хромцовой был глухим, словно доносился откуда-то издалека.

— Он повёл их в бой за справедливость. По крайней мере, так он это видит. И так это видят они — юные, горячие, верные долгу ребята. Они не очень разбираются в перипетиях политики, эти курсанты. Зато они знают, что такое честь и что такое верность командиру. Полковник Сурьянов для них — отец и наставник. Куда он — туда и они.

Агриппина Ивановна открыла глаза и посмотрела на довольную физиономию Грауса. В голове крутились мысли — тёмные, болезненные, как открытая рана. Она убила сына человека, который потом привёл сотни других чьих-то сыновей и дочерей на возможную гибель. Одно действие запустило цепочку событий, которая привела к тому, что сотни молодых людей сейчас готовы умереть за человека, который того не заслуживает.

Это была её вина. Частично — но её.

— Тем не менее, — она взяла себя в руки, отгоняя парализующее чувство вины, — ситуация остаётся прежней. Вы окружены. У вас нет подкреплений, нет припасов на длительную осаду, нет путей отступления. Рано или поздно вы сдадитесь.

— Или вы пойдёте на штурм, — парировал Граус. — И убьёте всех, кто внутри. Включая курсантов. Включая меня.

Он чуть подался вперёд:

— Это ведь то, чего вы хотите, Агриппина Ивановна? Моей смерти?

Хромцова промолчала. Но её молчание было ответом само по себе.

— Я предлагаю альтернативу, — продолжил Граус, и его голос стал деловым, почти официальным. Голос переговорщика, привыкшего заключать сделки на самом высоком уровне. — Компромисс, который устроит всех.

— Какой?

— Я хочу беспрепятственно покинуть планету и звёздную систему. При этом я готов отдать приказ своим людям сложить оружие и покинуть здание.

Агриппина Ивановна подняла бровь.

— Вот так просто? Улететь и всё?

— Не совсем. Я желаю покинуть «Новую Москву» на своём личном флагманском линкоре. По-другому не согласен.

Хромцова не смогла сдержать горького смешка. Звук вырвался сам собой — резкий, лающий, без тени веселья.

— Ваш корабль, Птолемей, вместе с ещё несколькими крейсерами, несколько часов назад, не дождавшись вас, ушёл в подпространство.

— Так верните его, — ответил Граус с таким спокойствием, словно просил передать соль за обеденным столом.

— Каким образом? — Хромцова развела руками. — Я даже не знаю, в какую систему они прыгнули.

— Я знаю, — усмехнулся Птолемей. — В соседнюю «Калугу».

— Откуда мне знать, что это правда? Они могли прыгнуть куда угодно.

— Интарий, уважаемая Агриппина Ивановна.

Граус сложил руки на груди, и вся его поза выражала абсолютную уверенность — уверенность человека, который держит в руках все козыри и знает об этом.

— В свете того, что большая часть топлива была потрачена на эскадру Суровцева и Должинкова, ушедших в «Смоленск», мои люди смогли набрать запасы лишь на прыжок к самой ближайшей звёздной системе. Можете проверить по накладным и отчётам верфей.

Хромцова повернулась к Алексу-3. Робот уже анализировал данные, экраны вокруг него заполнялись столбцами цифр и графиками расхода топлива.

— Подтверждаю, — сказал он через несколько секунд. — Согласно накладным топливных складов орбитальных верфей, объём интария, загруженный на корабли эскадры первого министра, соответствует дальности прыжка лишь в одну из соседних звёздных систем. «Калуга» — ближайшая. Вероятность истинности утверждения — высокая.

Граус развёл руками — жест, выражающий снисходительное удовлетворение.

— Видите? Я не лгу.

— Допустим, — Хромцова скрестила руки на груди, зеркально повторяя его позу. — И что вы предлагаете? Чтобы я полетела в «Калугу» и вежливо попросила ваших офицеров вернуться за вами?

— Именно.

Он произнёс это так, словно речь шла о чём-то совершенно очевидном. Словно они обсуждали не условия капитуляции первого министра Империи, а расписание рейсовых шаттлов.

— Я запишу идентифицированное видеообращение к капитану «Агамемнона» с приказом не оказывать сопротивления и вернуться за мной вместе с остальной эскадрой. Когда я буду на борту — все эти корабли вы не будете преследовать трое стандартных суток. На таких условиях я готов сложить оружие и освободить Адмиралтейство.

Хромцова молчала, обдумывая услышанное. Предложение было неожиданным. С Птолемеем Граусом ничего нельзя было принимать за чистую монету.

— У меня тоже нет интария на прыжки, — сказала она, наконец. — Мои корабли израсходовали всё на переход сюда.

— До стационарных «врат» «Новая Москва — Калуга» лететь от столичной планеты ближе всего, — подсказал Граус с видом терпеливого учителя, объясняющего очевидное нерадивому ученику. — Около трёх часов обычным ходом. Ваши быстроходные крейсера смогут это сделать на форсаже ещё быстрее. Они прыгнут в «Калугу» через «врата», найдут «Агамемнон» и остальные корабли — благо те тоже не имеют топлива для дальнейших прыжков и будут ещё там — передадут моё сообщение капитану и вернутся обратно теми же «вратами».

— Это займёт не менее суток, — прикинула Хромцова. — Даже при самом оптимистичном сценарии. Да и то, если ваши люди послушаются и согласятся вернуться.

— Ничего. Я никуда не тороплюсь, — отвечал первый министр с показным равнодушием. — Здесь вполне комфортно. Еды и воды хватает, курсанты поддерживают боевой дух, а виды из окон… ну, вы сами знаете, какие у нас виды.

В его глазах мелькнула насмешка:

— Но повторяю, Агриппина Ивановна: я покину Адмиралтейство и данную звёздную систему лишь перейдя на свой флагман. Это не обсуждается.

Хромцова отвернулась от экрана, делая вид, что обдумывает предложение. На самом деле её разум работал в другом направлении — расчётливо, холодно, прагматично.

Она собиралась его обмануть.

Мысль пришла сама собой, родилась из той же тьмы, в которой рождаются все трудные решения на войне. Согласиться на сделку. И в самом деле послать крейсера в «Калугу». Вернуть его проклятый линкор. Позволить Граусу выйти из Адмиралтейства, подняться на борт «Агамемнона»… И в тот момент, когда он решит, что победил, когда расслабится и позволит себе вздох облегчения — нарушить своё слово. Перехватить его. Арестовать. Или… даже, возможно…

Да, это подло. Да, это запятнает её честь офицера. Но какая честь может быть в сделке с человеком, который прячется за спинами детей? Какое слово можно держать перед тем, кто не заслуживает ничего, кроме петли на шее?

Лучше взять грех на душу и обмануть первого министра, чем штурмовать здание и убивать курсантов. Из двух зол выбирают меньшее. Из двух предательств — то, которое спасёт больше жизней.

Она выключила звук связи и повернулась к Алексу-3. Изображение Грауса осталось на экране — молчаливое и ожидающее. Первый министр что-то рассматривал за пределами камеры, и в профиль его лицо казалось старше, усталее, — но стоило ему повернуться, как маска невозмутимости снова становилась безупречной.

— Алекс, — её голос был тихим, почти шёпотом, чтобы не услышали операторы. — В тебя встроены системы анализа микровыражений? Ты можешь определить, говорит ли человек правду?

Робот кивнул.

— Да, госпожа вице-адмирал. Мои сенсоры способны считывать до девяноста четырёх процентов известных маркеров лжи: микромимика, движения глаз, изменения тембра голоса, пульсация кровеносных сосудов на лице и шее.

— Сканируй его. Прямо сейчас. Говорит ли он правду о том, что готов сдать Адмиралтейство? О том, что его корабли в «Калуге»? О том, что его офицеры выполнят приказ?

Алекс-3 повернулся к голографической проекции Грауса, который терпеливо ждал ответа, поправляя манжету мундира. Несколько секунд робот смотрел на изображение первого министра, анализируя каждую деталь — каждое движение глаз, каждую морщинку, каждый едва заметный тик.

— Утвердительно, — сказал он, наконец. — По всем доступным параметрам субъект говорит правду. Уровень стресса соответствует ситуации осаждённого человека, ведущего переговоры о своей жизни, но не указывает на сознательную ложь. Намерение сдать Адмиралтейство в обмен на безопасный выход представляется искренним. Информация о местонахождении эскадры в системе «Калуга» подтверждается косвенными данными. Вероятность выполнения офицерами приказа из видеообращения — тоже высокая, учитывая их личную преданность первому министру.

Хромцова кивнула и включила звук обратно. Граус повернулся к ней, вопросительно приподняв бровь.

— Хорошо, бывший первый министр. Я согласна на ваши условия.

Граус чуть прищурился — недоверчиво, оценивающе. Словно пытался разглядеть подвох в её лице, прочитать между строк то, что она скрывала.

— Неужели?

— Вы предложили разумный выход из ситуации. Я не хочу лишних жертв — ни среди своих людей, ни среди ваших… защитников. Если ваш уход из системы означает, что никто больше не умрёт — я готова на это пойти.

— А трое суток без преследования?

— Согласна. Трое суток. После того как вы покинете планету и перейдёте на борт «Агамемнона».

Граус помолчал, изучая её лицо сквозь голографическую проекцию экрана. Его глаза сузились, губы чуть дрогнули — он искал подвох, искал признаки лжи, как старый, битый жизнью игрок, который знает, что за каждой улыбкой может прятаться нож. Но Хромцова держала лицо. Годы службы научили её контролировать каждую мышцу, каждый взгляд, каждый вздох. Даже сейчас, когда внутри всё горело от предвкушения будущего обмана.

Наконец Граус, с которым рядом не было своего «Алекса», медленно кивнул.

— Договорились. Я запишу обращение к капитану моего «Агамемноно» и передам его вам в течение часа. После этого… ждём.

— Ждём, — согласилась Хромцова.

И, прежде чем разорвать связь, добавила — голосом, в котором звучало нечто похожее на искреннюю заботу:

— Вы хотя бы раненых курсантов выпустите. Им нужна медицинская помощь, которую вы вряд ли можете обеспечить на месте.

Граус посмотрел на неё — долго, внимательно. Секунда, другая, третья. И его губы медленно растянулись в усмешке — той самой усмешке, от которой хотелось бить кулаком в стену.

— Ни один раненый не желает покидать своего первого министра.

Связь после этого оборвалась. Голографический экран мигнул и изображение Птолемея растаяло, оставив после себя лишь лёгкое голубоватое свечение, которое через секунду тоже исчезло. В командном центре стало необычно тихо.

Агриппина Ивановна находилась посреди этой тишины и смотрела туда, где только что было лицо Грауса. Смотрела и думала о том, что он заплатит за всё…

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: столичная планета Новая Москва-3.

Дата: 18 августа 2215 года.

Файл пришёл через сорок семь минут — Граус сдержал слово, даже быстрее, чем обещал.

Алекс-3 обработал видео-обращение, пропустив его через дешифратор и вывел на отдельный терминал, подальше от любопытных глаз операторов. Хромцова склонилась над экраном, чувствуя, как ноет шея от многочасового напряжения, и нажала воспроизведение.

На записи Птолемей Граус сидел в кресле — том же самом, в котором она видела его во время переговоров. Тот же безупречный мундир, те же ордена, та же ровная, уверенная осанка человека, привыкшего повелевать.

— Важный павлин, — вырвалось у Агриппины Ивановны.

Единственно, что-то неуловимо изменилось. Может быть, свет падал иначе, может быть, Граус намеренно выбрал другой ракурс и разговаривал на записи как-то чересчур строго что-ли. Впрочем, Хромцовой было плевать, как Птолемей общается со своими холуями…

— Капитан Варенцов, — голос первого министра звучал ровно и властно. Ни тени того вкрадчивого бархата, которым он обволакивал Хромцову во время разговора. Чистый, отточенный командный тон. — Это мой личный приказ. Подтверждение подлинности: код «Янус… череда цифр и букв…», Запрашиваю визуальную верификацию.

Граус поднял левую руку, продемонстрировав перстень с крупным камнем на безымянном пальце — очевидно, ещё один способ подтверждения для капитана «Агамемнона».

— Понапридумывают же, — усмехнулась Агриппина Ивановна. — Аристократы недоделанные. Персти уже показывают друг другу.

— Вам надлежит деактивировать все системы вооружения и щиты, прекратить любое сопротивление и следовать за кораблями, которые доставят вам эту запись. Повторяю: полная деактивация, никаких агрессивных действий. Вы должны привести «Агамемнон» обратно в систему «Новая Москва» и выйти на орбиту столичной планеты. Это необходимо для обеспечения моей эвакуации. Подробности вам сообщат по прибытии. Конец сообщения.

Запись оборвалась. Хромцова прокрутила её ещё раз, вглядываясь в лицо Грауса, пытаясь уловить хоть тень двусмысленности. Ничего. Сухой, лаконичный приказ. Никаких лишних слов, никаких подтекстов.

— Алекс, — она не отрывала взгляда от застывшего кадра. — Анализ?

Робот стоял рядом, его пальцы замерли над клавиатурой терминала. За тёмными стёклами очков мерцали индикаторы — непрерывная обработка данных, разбор каждого кадра, каждой интонации, каждого микродвижения.

— Запись чистая, — заключил он. — Монтаж или синтезированная замена не обнаружены. Речевые паттерны, лицевая геометрия, микромимика — всё соответствует базовому профилю субъекта. Сообщение записано недавно, временна́я метка совпадает с текущим периодом.

— Какой-то голос у него странный? Нет?

— Лингвистический анализ не выявил аномалий, — робот отрицательно покачал головой. — Текст приказа прямолинеен и однозначен.

— Однозначен, — повторила Хромцова, соглашаясь с выводами Алекса.

План требовал действий, а не бесконечных сомнений.

— Хорошо, — она выпрямилась, расправив плечи. — Готовь крейсера…

…Примерно через полтора часа три быстроходных крейсера — «Ельня», «Верхотурье» и «Свияга» — из состава её дивизии — снялись с орбиты столичной планеты и легли на курс к стационарным «вратам» «Новая Москва — Калуга». Лёгкие, стремительные корабли, способные выжимать на форсаже скорость, недоступную тяжёлым вымпелам.

Хромцова наблюдала за тремя зелёными точками на тактической карте, медленно ползущими к заданной точке пространства. Три часа до «врат». Ещё час на прыжок, поиск «Агамемнона» и переговоры с его капитаном. Если тот не будет упираться — время на обратный путь. В лучшем случае — к вечеру всё закончится, и флагман первого министра будет на орбите. В худшем… Она одёрнула себя. Худший случай не стоило представлять.

— Госпожа вице-адмирал, — голос Алекса-3 вернул её к текущему моменту. — Рекомендую вам отдохнуть. Вы не спали более тридцати часов. Когнитивные функции при такой продолжительности бодрствования снижаются на двадцать-тридцать процентов.

— Когнитивные функции, — Агриппина Ивановна усмехнулась, хотя усмешка получилась кривой и усталой. — Ты теперь ещё и за доктора?

— Я за эффективность, госпожа вице-адмирал. Решения, которые вам предстоит принимать в ближайшие часы, требуют ясной головы.

Она не стала спорить. Робот был прав — упрямство не заменяет сна, а от её решений зависели жизни тысяч людей. Она прошла в небольшую комнату за командным центром, приспособленную под временные покои, и рухнула на узкую походную койку, не снимая мундира. Сон навалился мгновенно — тёмный, вязкий, без сновидений…

Три часа спустя — ближе к полудню, её разбудил сигнал на коммуникаторе.

— Крейсера достигли «врат», — доложил Алекс-3. — Совершён прыжок в систему «Калуга».

Хромцова села, потирая лицо. Голова была тяжёлой, но немного яснее, чем утром

— Что с обстановкой? — спросила она, входя в командный центр.

— Без изменений. Периметр вокруг Адмиралтейства стабилен. Капитан Ермолов докладывает, что противник активности не проявляет. Корабли вице-адмирала Пегова продолжают контролировать орбитальное пространство. Инцидентов не зафиксировано.

— А Граус?

— Молчит. Последняя активность — передача файла с обращением. С тех пор никаких исходящих сигналов из здания.

Молчит. Тишина от противника на войне — всегда плохой знак. Когда враг шумит, суетится, требует — его намерения читаются. Но когда он замирает, затаившись, словно хищник перед прыжком… Хромцова оборвала эту мысль. Граус заперт в здании без возможности бежать. Его молчание — молчание человека, ожидающего спасения. Ничего более.

Она заставила себя в это поверить.

Потянулись часы ожидания — мучительно медленные, заполненные рутиной штабной работы. Хромцова просматривала доклады гарнизонов, подписывала распоряжения, координировала действия патрулей. Обычная «бумажная» война — та её часть, которую никогда не показывают в героических фильмах. Бесконечные списки, цифры, запросы на снабжение, рапорты о мелких происшествиях.

Через два с половиной часа после прыжка — она успела выпить три чашки кофе и съесть безвкусный армейский паёк — на тактической карте мигнул сигнал у «врат» со стороны «Новой Москвы».

— Входящий прыжок, — немедленно отреагировал Алекс-3. — Один вымпел. Идентификация… лёгкий крейсер «Ельня». Наш.

Хромцова шагнула к терминалу, сердце ускорило ритм.

— Входящее сообщение по фотонной почте, — продолжал робот. — Шифрованный пакет от капитана «Ельни».

— Выводи на личный экран.

Хромцова слушала своего капитана, и с каждой строкой что-то внутри неё — тугой узел напряжения, стянувший грудную клетку — начинало понемногу ослабевать.

По его рассказу крейсера нашли «Агамемнон» в системе «Калуга» — именно там, где указал Граус. Линкор и остальные корабли сбежавшей эскадры дрейфовали вблизи стационарных «врат» с калужской стороны, без хода, с опустевшими баками. Капитан Варенцов — командир флагманского линкора Грауса, получив видеообращение первого министра, потребовал время на верификацию. Удостоверившись в подлинности кодов и визуальных маркеров, согласился выполнить приказ. На момент отправки сообщения «Агамемнон» уже разворачивался по направлению к «вратам».

Но дальше шла приписка, заставившая Хромцову нахмуриться.

«Агамемнон» возвращается не один. Как оказалось, вся сбежавшая эскадра — десять боевых кораблей и четыре судна-генератора — следует за ним. Все деактивировали щиты и вооружение, как было приказано. Вроде ничего не изменилось.

— Это даже лучше, — зло хмыкнула Агриппина Ивановна. — Прихлопну всех одним махом.

Однако пропускная способность стационарных «врат» не позволяет перебросить такое количество вымпелов одним прыжком. Потребуется минимум три последовательных перехода. Ориентировочное время прибытия полной эскадры в систему «Новая Москва» соответственно увеличивается ещё на дополнительные два с половиной часа сверх первоначального расчёта.

— Время как черепаха, — процедила Хромцова, в нетерпении барабаня пальцами по столу.

Это означало ещё полдня ожидания. День, потерянный на переговоры и перевозку кораблей противника, когда она могла бы штурмом покончить с Граусом за час. Но альтернативой штурму были трупы курсантов, и Агриппина Ивановна сознательно выбрала длинный путь.

«А ещё при эскадре у них судна-генераторы, — успокаивала она сама себя, перечисляя трофей, которые следует захватить. повернулась к Алексу-3. — Четыре штуки — это хорошо. Пригодятся. Однако в текущей ситуации, при отсутствии интария, эти посудины не имеет практического применения»

— Зачем Варенцов потащил с собой этот балласт? — задала она вслух вопрос.

— Их присутствие вместе с боевыми кораблями может быть обусловлено нежеланием капитана Варенцова оставлять ценные суда без охраны в чужой системе, — ответил Алекс, будто считавший всё, о чём она думала в эти минуты.

— Логично. — кивнула Хромцова, покосившись на робота…

К середине дня из Адмиралтейства — будто Граус тоже что-то почувствовал, а именно, что дело сдвинулось с мёртвой точки — стали выходить раненые курсанты.

Хромцова наблюдала за этим через камеры наблюдения. Тяжёлые двери парадного входа, заваленные баррикадой из мебели и обломков, приоткрылись ровно настолько, чтобы пропустить одного человека. Первым вышел мальчишка — русоволосый, с перевязанным плечом, бледный до синевы. За ним — девочка, совсем юная, хромающая, опираясь на самодельный костыль. Потом ещё один, ещё, ещё…

Их было двадцать три. Двадцать три раненых курсанта, которых Граус — жест доброй воли, как он наверняка назвал бы это — выпустил наружу. «Морпехи» Ермолова приняли их аккуратно, без лишней суровости, и передали медикам. Медицинские аэрокары уже ждали на площади.

— Аттракцион неожиданной щедрости от нашего нелегитимного первого министра, — тихо сказала Хромцова, глядя, как последнего раненого — совсем молоденького паренька с забинтованной головой, укладывают на носилки. — Значит, он доволен ходом событий. Когда Граус делает подарки, значит, он считает, что выигрывает.

Алекс-3 промолчал. У робота не было мнения о щедрости Грауса и её мотивах. Он работал с данными, а не с предчувствиями.

А предчувствие у Хромцовой было скверным. Тем более скверным, что она не могла нащупать его источник. Вроде как всё шло по плану — её плану. Крейсера нашли «Агамемнон», капитан линкора подчинился, корабли возвращались. Скоро Граус покинет Адмиралтейство, поднимется на борт своего корабля, и тогда… тогда она нарушит данное слово и схватит его. Или уничтожит. Зависит от обстоятельств.

Всё было хорошо. Возможно, слишком хорошо. И именно это беспокоило больше всего…

Тени удлинялись. Солнце над столицей клонилось к горизонту, окрашивая небо в багровые и золотые тона. День, начавшийся тягостным ожиданием, медленно перетекал в вечер. Командный центр гудел привычным ритмом — негромкие голоса операторов, сигналы и колонки данных, бегущих по экранам.

Три с лишним часа после прибытия «Ельни» с докладом. Три один за другим прыжка через стационарные «врата». В итоге четырнадцать кораблей противника, один за другим материализовались в системе «Новая Москва», словно бусины, нанизываемые на невидимую нить. Хромцова отслеживала каждый — зелёные точки на тактической карте — это «свои», светло-красные, помеченные маркерами «деактивирован» — «Агамемнон» и оставшиеся крейсера разгромленного Тихоокеанского флота и гвардейских эскадр.

«Агамемнон» прибыл последним. Линкор первого министра — огромный, тяжёлый, с характерным силуэтом, который невозможно было спутать ни с чем. Его орудийные порты были задраены, энергощиты на нулевой отметке. Безоружная громада, плывущая через космос в сопровождении трёх крейсеров Хромцовой.

— Вся эскадра в системе, — доложил Алекс-3. — Десять боевых, четыре судна-генератора. Вооружение и защитные системы деактивированы на всех кораблях, подтверждено сенсорами с наших сопровождающих кораблей. «Ельня», «Верхотурье» и «Свияга» конвоируют их к столичной планете. Расчётное время прибытия на орбиту — четыре часа пятнадцать минут.

Ещё четыре проклятых часа. К тому времени будет глубокий вечер. Целые сутки, потраченные на перетаскивание кораблей из одной системы в другую. Что б, тебя!

Хромцова оборвала бесполезную мысль. Решение принято. Назад дороги нет.

— Свяжите меня с Адмиралтейством, — приказала она.

На этот раз Граус ответил почти мгновенно, без многочасовой паузы, без театральных задержек. Его лицо на голографическом экране было… другим. Прежняя вкрадчивая усмешка уступила место чему-то похожему на искреннее удовлетворение. Морщины вокруг глаз разгладились. Плечи расправились. Он выглядел моложе, живее — человек, увидевший свет в конце тоннеля.

— Агриппина Ивановна, — его голос звучал почти тепло. — Догадываюсь, что мой «Агамемнон» уже в системе.

— Да. Ваши корабли на подходе. Через четыре часа они будут на орбите.

— Превосходно, — Граус сцепил пальцы перед собой. — В таком случае, позвольте мне сделать ещё один жест доброй воли. Я уже распорядился выпустить раненых, как вы видели. Теперь я готов начать подготовку к сдаче здания. Как только «Агамемнон» выйдет на орбиту и пришлёт за мной шаттл — я покину Адмиралтейство и прикажу курсантам сложить оружие.

— Договорились.

Она произнесла это ровно, спокойно, ничем не выдавая кипящих внутри мыслей. Ещё немного. Ещё совсем чуть-чуть — и ловушка захлопнется.

Связь оборвалась. Хромцова отвернулась от экрана и посмотрела на Алекса-3. Робот стоял неподвижно, но за стёклами его очков индикаторы вдруг замерцали быстрее обычного — тревожный, пульсирующий ритм.

— Госпожа вице-адмирал, — его голос не изменился, остался таким же ровным и бесстрастным, но слова, которые он произнёс, упали в тишину командного центра как камни в стоячую воду. — Множественные энергетические аномалии. Пеленг — сектор «юго-запад», пятнадцать миллионов километров от планеты.

Хромцова замерла. Мир вокруг — гул аппаратуры, голоса операторов, далёкий шум города за окнами — словно отодвинулся, уступив место звенящей, стеклянной тишине.

— Характер аномалий?

— Подпространственная воронка. Большая. Массовый выход. — Алекс-3 развернул тактическую карту, и проекция вспыхнула десятками новых точек, проявляющихся из ничего, словно звёзды, загорающиеся на ускоренном видео рождения галактики. — Идентификация: военные корабли. Профили энергосигнатур не соответствуют ни одному из кораблей Российской Империи.

— Не поняла, — голос Хромцовой стал тихим. Опасно тихим. Тем самым тоном, от которого операторы вжимали головы в плечи. — Чьи?

— Анализ завершён, — Алекс-3 повернулся к ней, и впервые за всё время их знакомства ей показалось, что в его бесстрастных глазах мелькнуло нечто, отдалённо похожее на тревогу. — Энергетические сигнатуры соответствуют кораблям Военно-космических сил Османской Империи. Количество вымпелов…

Пауза. Секунда. Две.

— Сто сорок единиц.

Число легло на командный центр, как могильная плита. Операторы за терминалами обернулись — все разом. Кто-то что-то выронил, и звук падения на металлический пол прозвучал оглушительно в наступившей тишине.

Османы? Здесь⁈ В самом сердце Империи⁈

И тут Хромцову как током ударило. Так вот тот самый тайный союзник, о котором говорили перехваченные разведкой императора сообщения. Тот самый козырь, который Граус держал в рукаве.

Хромцова медленно повернулась к изображению Адмиралтейства на боковом экране. Здание стояло, залитое золотистым светом заходящего солнца. Шпиль горел, как свеча. И где-то там, за этими стенами, Птолемей Граус, она была абсолютно в этом уверена, победно улыбался.

— Фотонная почта с орбиты, — продолжал Алекс-3 тем же ровным тоном, но быстрее, словно даже машина ощущала, как сжимается время. — Вице-адмирал Пегов запрашивает экстренную конференцию. Также…

Он замолчал на долю секунды.

— Также поступает доклад с крейсера «Ельня». Экстренный код. Приоритет — абсолютный.

— Говори.

— «Агамемнон» и корабли его эскадры внезапно активировали системы вооружения. Крейсера «Верхотурье» и «Свияга» уничтожены сосредоточенным огнём в упор. «Ельня» получила критические повреждения и…

Его голос на секунду прервался — обновление данных.

— Связь с «Ельней» потеряна. Вероятность гибели крейсера — девяносто процентов.

Три крейсера и семь сотен людей, которых она послала на смерть, думая, что посылает на простую курьерскую миссию. Хромцова стиснула зубы так, что свело скулы.

Переговоры были ловушкой. Не её ловушкой для Грауса — его ловушкой для неё. Каждый час, проведённый в ожидании, каждая минута, пока она попивала кофеёк, просматривала рапорты, даже спала — всё это время Граус тянул паузу, отвлекал её, удерживал от активных действий. Выигрывал часы, необходимые для подхода своих новых союзников.

Его искренность была ложью, а готовность к сделке — спектаклем.

И этот чёртов Алекс-3 со своими девяноста четырьмя процентами точности ничего не уловил. Почему?

— Входящий вызов из Адмиралтейства, — объявил Алекс-3, прерывая мысли вице-адмирала.

Хромцова знала, кто звонит. Знала, что увидит. И всё равно, когда на голографическом экране появилось лицо Птолемея Грауса, что-то оборвалось внутри — тонкая, натянутая до предела нить самообладания.

Граус смеялся.

Не усмехался — а именно, смеялся. Открыто, широко, запрокинув голову. Белоснежные волосы рассыпались по плечам. Глаза блестели от удовольствия — не показного, не расчётливого, а настоящего, животного, первобытного удовольствия победителя. Он смеялся так, как смеются люди, выигравшие партию, которую все считали проигранной.

— Агриппина Ивановна! — его голос звенел торжеством. — Какой чудесный вечер, не правда ли? Закат просто великолепен. Вы не находите?

— Вы… — Хромцова сделала шаг к экрану. — Вы всё это спланировали.

— Ну, разумеется, моя дорогая! — Граус всплеснул руками, словно удивляясь тому, что это нужно проговаривать вслух. — Неужели вы думали, что первый министр Российской Империи будет сидеть в осаждённом здании и покорно ждать, пока за ним пришлют конвой? Агриппина Ивановна, вы меня разочаровываете.

Он наклонился ближе к камере, и его лицо заполнило экран — каждая морщина, каждый блик в зрачках.

— Видите ли, Ясин Бозкурт — мой давний деловой партнёр. Его флот выступил из южного сектора некоторое время назад. Более того, адмирал-паша сделал мне одолжение и специально гнал свои корабли на «форсаже», несколько сократив время прибытия к месту назначения. За что я ему очень благодарен. Но, даже в этом случае он не успевал вовремя и мне пришлось немного ему помочь. Впрочем, почему — ему? Прежде всего, — себе… В общем, и я знал с точностью до часа — когда он появится в системе. Мне нужно было лишь одно: время. Протянуть эти сутки, не дать вам уничтожить здание или штурмовать его. И вы, — он снова рассмеялся, — вы сами подарили мне это время. Своей нерешительностью и жалостью. Своим нежеланием, как вы выразились, брать грех на душу.

Хромцова молчала. Каждое его слово попадало точно в цель — как плазменный разряд в незащищённый борт.

— Что касается моего обращения к капитану моего флагмана, — продолжил Граус, и его тон стал почти лекторским, — о, это отдельная история. Видите ли, у нас с Варенцовым есть… скажем так, личный код. Система условных знаков, о которой не знает ни одна разведка в галактике, потому что она существует только в наших с ним головах.

Он поднял левую руку — ту самую, с перстнем.

— Перстень на безымянном пальце левой руки. Обычно я ношу его на правой. Для вас, для вашего робота, для любого стороннего наблюдателя — мелочь, ничего не значащая деталь. Для Варенцова — сигнал. Сигнал, означающий: «Читай, произнесённые мною слова, буквы и считывай жесты по определённой схеме».

Граус развёл руками — широкий, театральный жест победителя.

— Именно поэтому «Агамемнон» так долго шёл к «вратам». Именно поэтому Варенцов настоял на том, чтобы взять с собой всю эскадру, хотя мог бы прийти один. Ему нужны были корабли — чтобы тянуть время, ну и за одно — уничтожить ваш конвой. Что он и сделал, ведь так? — Граус склонил голову, уточняя.

Хромцова стояла перед экраном, и мир вокруг неё рушился — не физически, а стратегически. Она видела тактическую карту краем глаза: полтораста красных точек османского флота, медленно, неумолимо смещающихся к планете. Пять часов до их подхода — за которые нужно было принять решение, от которого зависит судьба её людей, её кораблей, всей операции. А ещё невдалеке десять бывших «деактивированных» вымпелов Грауса, только что показавших, чего стоит их деактивация.

— И ещё одно, — Граус понизил голос, но его глаза горели, как угли. — Вы ведь собирались меня обмануть, Агриппина Ивановна. Не отрицайте — я это увидел в ваших глазах, когда вы соглашались на мои условия. Слишком быстро согласились. Слишком легко. Женщина, которая готова скорее умереть, чем пойти на сделку с ненавистным её человеком, вдруг покладисто кивает на все мои требования? О нет. Вы планировали арестовать меня. Или даже… убить. Не так ли?

Он качнул головой — медленно, почти сочувственно.

— Мы с вами, оказывается, одинаковы. Оба собирались обмануть друг друга. Разница лишь в том, что мой обман сработал.

Граус смотрел на неё с экрана, и его лицо — лицо торжествующего, неуязвимого хищника было последним, что Агриппина Ивановна Хромцова видела, прежде чем отвести взгляд.

Она отвернулась. Не потому что сломалась — нет, не сломалась. Потому что ей нечего было ответить. Впервые за эти дни ей было нечего ответить. А на тактической карте, ровно и неумолимо, сто сорок кроваво-красных точек османских кораблей продолжали своё движение к столичной планете…

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: столичная планета Новая Москва-3.

Дата: 18 августа 2215 года.

Лицо Пегова на голографическом экране было серым. Не от усталости — от понимания.

— Сто сорок, — повторил он, словно пытался вбить это число себе в череп. — Сто сорок османских вымпелов. Вы это видите?

— Всё верно, Арсений Павлович. У вас хорошее зрение и слух.

Хромцова стояла перед терминалом связи, сцепив руки за спиной. За время, прошедшее с момента разговора с Птолемеем Граусом, она успела загнать ярость и растерянность глубоко внутрь, туда, где они не мешали думать. Снаружи осталась только холодная, жёсткая собранность.

— Между нами пятнадцать миллионов километров, — продолжила она. — Скорость приближения — стандартная крейсерская. По расчётам, у нас есть примерно пять стандартных часов до того, как передовые корабли Бозкурта выйдут на дистанцию поражения.

— Всего пять часов, — Пегов провёл ладонью по лицу. Его обычная язвительность куда-то испарилась, смытая масштабом катастрофы. — Так, сколько у нас боеспособных вымпелов? Суммарно?

— Ровно сорок. Часть — с неполной боеготовностью после вчерашней операции.

— Сорок против ста сорока. Нормально, — он обреченно качнул головой. — Плюс «Агамемнон» и его проклятый эскорт, которые только что показали, чего стоят их «деактивированные» системы. Итого — полтораста вражеских вымпелом. Соотношение не очень-то в нашу пользу. А, Агриппина Ивановна?

Пегов замолчал. На заднем плане его мостика мелькали силуэты офицеров — на «Полтаве» кипела работа, готовились к неизбежному. Сквозь экран доносился приглушённый гул команд и сигналов боевой тревоги.

— Нужно уходить, — сказал он. Прямо, без обиняков. — Пока мы ещё можем.

Хромцова молчала. За этими тремя словами стояло всё: потеря столичной планеты, которую они взяли меньше суток назад; возвращение Грауса к власти; бессмысленность потерь, понесённых при штурме орбиты и высадке; гибель трёх крейсеров, посланных в «Калугу». Уйти — значит перечеркнуть всё.

— Если останемся — потеряем всю эскадру, — продолжил вице-адмирал, читая её молчание как колебание. — А если потеряем эскадру — проиграем и войну.

— Я это понимаю, — ответила она.

— Тогда отдавайте приказ, Агриппина Ивановна.

Она по-прежнему молчала. Пегов ждал, и в его взгляде она видела — проступило знакомое нетерпение. Сейчас начнёт давить. Сейчас припомнит всё.

— Но прежде, — заговорил Пегов, опередив её мысли, — нужно решить вопрос с Граусом.

Хромцова подняла бровь.

— Какой именно вопрос?

— Единственный, который имеет значение. Мы не можем его здесь оставить. Если мы уходим — а мы уходим, — Птолемей Граус через час после нашего отхода снова окажется у власти, снова получит контроль над верфями, над гарнизонами, над всей столичной инфраструктурой. Плюс сто сорок османских кораблей в качестве гарантии безопасности на ближайшее будущее, пока к нему не подойдут подкрепления и из «Смоленска» не вернётся Суровцев.

— И что вы предлагаете?

— Штурм. Немедленный. Сейчас же.

Он подался ближе к камере, и в его глазах вспыхнул лихорадочный блеск — блеск человека, почуявшего возможность.

— У нас есть время, Агриппина Ивановна. Совсем немного до того момента, как нужно будет стартовать с орбиты пока нас не прижали османы. Ваши «морпехи», что сейчас у Адмиралтейства пусть штурмуют. Здание возьмут за пару часов максимум. Вытащим Грауса, погрузимся на корабли и уйдём. А без Птолемея вся его система рухнет. Без него османам здесь нечего ловить.

— Нет, — ответила Хромцова.

Одно слово. Короткое, как выстрел. Пегов стиснул челюсти.

— Нет? Снова «нет»? Почему, ответьте ради всего святого?

— Потому что там по-прежнему находятся курсанты, Арсений Павлович. И к тому же штурм — это не «кавалерийский наскок». Это уличный бой внутри укреплённого здания, защитники которого готовы умереть. Мои люди вчера уже пытались войти, и были отброшены. Вы помните?

— Конечно. И помню, что вы сами отдали приказ отступить.

— Потому что цена была слишком высока! — Хромцова повысила голос — впервые за весь разговор. Контролируемая вспышка, точно рассчитанная. — Мы потеряем десятки космопехов, убьём сотни курсантов, и если первый министр решит покончить с собой, вместо того чтобы сдаться, — а я не исключаю этого, — то всё будет напрасно.

— Птолемей — трус, — отмахнулся Арсений Павлович, — он никогда не наложит на себя руки. Как только запахнет жаренным, он сразу поднимет лапки кверху.

Пегов хотел было продолжить, но Хромцова не дала ему вставить слово:

— Граус может и трус, но — не дурак. Он уже знает, что его союзники на подходе. Ему незачем сдаваться. Он будет тянуть до последнего, и его курсанты будут драться до последнего, потому что теперь у них есть надежда.

Долгая пауза. Пегов смотрел на неё — тяжело, немигающим взглядом. Она ждала очередного упрёка, очередной шпильки про «чувства вместо разума». Но Пегов в этот раз промолчал. Видимо, аргументы Агриппины Ивановны его убедили.

— Ладно, — наконец процедил он. В его голосе слышался скрежет проглоченной ярости. — Хорошо. Уходим без него.

— Уходим, — подтвердила Хромцова. — Немедленно начинайте подготовку к отбытию. Мои корабли на планете снимают осаду с Адмиралтейства и других объектов и поднимаются к верфям. Соединяемся на орбите и уходим к ближайшим «вратам», пока Бозкурт не мычит, не телится…

Вице-адмирал Пегов ничего не ответил. Экран мигнул — связь оборвалась…

Следующий час был хаосом, упакованным в военную дисциплину.

Хромцова отдавала приказы быстро, чётко — так, как умела делать это лучше всего. Командный центр на планете сворачивался. Операторы отключали терминалы, пакуя оборудование в транспортные контейнеры. Капитан Ермолов в это время выводил своих «морпехов» из периметра вокруг Адмиралтейства — планомерно, подразделение за подразделением, не поворачиваясь спиной к зданию.

Шаттлы один за другим отрывались от поверхности, унося штурмовые группы к кораблям, зависшим в нижних слоях атмосферы. Вымпелы 5-й «ударной», рассредоточенные над городами и военными базами планеты, получали приказ на отход и начинали медленный подъём к орбите. Гарнизоны, ещё вчера присягнувшие императору, оставались без прикрытия — но это была цена, которую приходилось платить.

Вице-адмирал Хромцова покидала поверхность одной из последних. Стоя у трапа адмиральского шаттла на площади перед зданием Сената, она бросила последний взгляд на город. Затем, она отвернулась и поднялась на борт…

…На «Палладе» царил боевой ритм, выверенный годами учений и десятками реальных операций. Экипаж линкора знал своё дело — каждый офицер, каждый космоматрос занимал положенное место, выполнял положенные процедуры. Хромцова вошла на мостик и тут же ощутила разницу: после огромного подземного штаба, помещение флагманского мостика с его тактическими экранами и мерным гудением систем казалось почти уютным.

— Госпожа вице-адмирал, — старпом «Паллады» капитан Забелин встретил её у центрального терминала. — С возвращением на борт. Готовимся к отбытию. Принимаю доклады с вымпелов. Штурмовые группы возвращаются в ангары, каждая на свой корабль. Ориентировочное время полной загрузки и готовности эскадры — сорок минут.

— Хорошо, — кивнула Хромцова, сверяясь с внутренними часами. Со времени появления османов прошло около полутора часов. Запас времени ещё был, но таял. — Форсируйте приём. Как только все «морпехи» будут на борту — сразу выходим на орбиту на соединение с балтийцами.

— Есть.

Она опустилась в командное кресло — знакомое, обтянутое потёртой кожей, помнящее форму её тела. Мостик «Паллады» был местом, где она чувствовала себя увереннее всего. Не на планете, не в подземном штабе — здесь, среди металла, силовых полей и звёзд. Отсюда она командовала сотней с лишним сражений. Отсюда она раздавала приказы, от которых зависели жизни десятков тысяч людей. Здесь всё было под её контролем.

Или не совсем?

— Штурмовики с «Паллады» прибыли?

— Да, Ермолов только что доложил, — кивнул Забелин.

— Соедините меня с ним.

— Госпожа вице-адмирал? — голос Ермолова донёсся из коридора ангарной палубы — капитан вышел на связь через внутренний канал.

— Докладывайте, капитан. Что там у Адмиралтейства? Когда вы улетали…

— Всё в порядке.

— В смысле?

— Ну, при эвакуации, как положено, произошла замена, — Ермолов говорил быстро, отрывисто, глотая окончания слов. — Когда мои ребята отходили от периметра, к зданию подтянулись подразделения морской пехоты Балтийского космофлота. Не менее роты в, полном боевом снаряжении. Они заняли наши позиции.

Хромцова медленно выпрямилась в кресле. Кровь, только что отхлынувшая от лица, ударила обратно — горячей волной.

— Повторите.

— «Морпехи» Балтийского флота заменили наших на периметре вокруг Адмиралтейства. Осада продолжается, госпожа вице-адмирал. Что-то не так?

Она закрыла глаза. Одна секунда. Две. Когда открыла — её лицо окаменело.

— Алексей Петрович, — голос вице-адмирал звенел от еле сдерживаемой ярости. — Связь с «Полтавой». Немедленно.

Старпом, стоявший у терминала, как всегда безупречный и безмятежный, активировал канал. Через несколько секунд на экране появился не Пегов, а его старший помощник — худощавый капитан с виноватым выражением лица.

— Вице-адмирала Пегова нет на борту, госпожа вице-адмирал, — доложил он, избегая смотреть ей в глаза. — Арсений Павлович убыл на поверхность около получаса тому назад.

— Куда именно?

Старпом замялся.

— В столицу. К… к Адмиралтейству. Со штурмовой группой «Полтавы».

Хромцова отключила связь коротким ударом ладони по сенсору. Экран погас, и на мостике «Паллады» повисла тишина — наэлектризованная и осязаемая.

Вот почему он не стал спорить. Вот почему так легко согласился с её решением уходить. Потому что изначально задумал подлянку. Кивал, паразит, говорил «понял», а сам уже отдавал приказ своим штурмовикам.

Пегов решил захватить Птолемей.

Сам.

— Доклад с поверхности, — голос капитана Забелина ворвался в её мысли. — Фиксируются звуки интенсивной стрельбы в районе корпуса Адмиралтейства ВКС. Множественные вспышки взрывов. Судя по характеру обмена, идёт бой.

— Готовить шаттл, немедленно, — Хромцова поднялась из кресла. — Ермолова и его штурмовую группу на площадку. Алексей Петрович — мой линкор входит в атмосферу. Я возвращаюсь.

— Госпожа вице-адмирал, — Забелин позволил себе полсекунды сомнения. — Время…

— Я знаю, сколько у нас времени, капитан.

Её голос был таким, что Забелин не стал продолжать. Кивнул и начал раздавать команды. «Паллада» тяжело качнулась, разворачиваясь, — линкор, только начавший подъём к орбите, снова ложился на курс к поверхности…

…Двадцать минут спустя шаттл Хромцовой снижался над столицей, и ещё издалека она увидела то, чего боялась.

Площадь перед Адмиралтейством горела. Не буквально — но всполохи взрывов и трассы очередей превратили подступы к зданию в мерцающее, переливающееся огнями пространство. Дым поднимался из-за баррикад, за которыми короткими перебежками двигались фигуры в штурмовой броне. Балтийцы — Хромцова узнала маркировку на нагрудниках — залегли за укрытиями, вели огонь по окнам первого и второго этажей. Из окон отвечали. Бессистемно, но злобно — короткие очереди из ручного оружия, выбивающие искры из мостовой и обшивки бронескафов.

— Посадка на площади невозможна, — доложил пилот. — Зона активного огня. Сажаю на параллельной улице, за оцеплением.

Шаттл грохнулся на мостовую жёстко — пилот торопился. Аппарель упала, и Хромцова сбежала по ней, не дожидаясь полной остановки, Ермолов и около двадцати штурмовиков — за ней, тяжёлые шаги боевых экзоскелетов сотрясали покрытие. Запах гари ударил в ноздри.

За углом здания, в полуразрушенном сквере, она нашла полевой командный пункт балтийцев — три терминала, развёрнутые прямо на земле среди вывороченных деревьев, и россыпь раненых, уложенных вдоль стены жилого дома. Роботы-медики работали, не разгибаясь.

Тут же был Пегов.

Вице-адмирал Балтийского космического флота сидел на обломке мраморной колонны, прижимая к левому предплечью окровавленную полевую повязку. Его броня лежала у ног, а некогда безупречный мундир был перепачкан кровью и пылью, седеющие волосы адмирала растрепались, а на лице — на холёном лице, которое она видела таким собранным всего два часа назад — горела тёмная, злая краска унижения.

Судя по всему он проиграл.

Его «морпехи» — не более сотни штурмовиков — лежали за укрытиями вокруг здания, не в силах ни продвинуться вперёд, ни организованно отойти. Несколько десятков бронескафов, неподвижных и тёмных, замерли у самых дверей и на площади — и Хромцова не хотела думать, пусты они или нет. Раненых вокруг Агриппины Ивановны было не меньше двадцати.

— Арсений Павлович, — её голос был ровным. Ровным, как скальпель. — Что вы наделали?

Пегов вскинул голову. Его глаза — налитые кровью, с расширенными зрачками — нашли её лицо, и в них вспыхнула ярость, мгновенная и обжигающая.

— Я пытался сделать то, на что у вас не хватило духу! Пока вы рассуждаете о морали и курсантах, Граус сидит там, за стеной, и смеётся над вами!

— Смотрю, он и над вами посмеялся, — Хромцова окинула взглядом площадь: обломки, раненые, застрявшие в мёртвых зонах штурмовики. — Сколько было при вас «морпехов», Арсений Павлович? Вы что бросили всего сотню человек на укреплённое здание, не проведя разведки, не подготовив штурм, не скоординировав действия с моими подразделениями?

— Ваши подразделения снимали осаду! У меня не было времени на координацию!

— Вы сами себе не оставили времени! — Хромцова шагнула к нему, и Пегов невольно подался назад — не от страха, от неожиданности. Она нависала над ним, и её глаза горели холодным, немигающим огнём. — Я отдала вам приказ готовить корабли к отбытию. Приказ! А вы вместо этого устроили самодеятельность и угробили людей! С двух сторон!

Хромцова вспомнила о курсантах Сколько этих несчастных ребят погибло? Она не знала.

— Я действовал на основании имевшейся информации! — Пегов вскочил, зашатался — раненая рука отозвалась болью — и ткнул здоровой ладонью в сторону здания. — Мне были предоставлены данные: не более ста пятидесяти защитников, основная масса — необученные подростки с лёгким стрелковым вооружением. Входы слабо забаррикадированы. Информация указывала, что быстрый прорыв возможен.

— Кто предоставил эту информацию?

— Ваши люди! — выплюнул Пегов.

— Ермолов, — Агриппина Ивановна повернулась к своему офицеру. — К вам обращались за данными о противнике в Адмиралтействе?

— Никак нет, госпожа вице-адмирал, — капитан штурмовиков качнул головой. Забрало его шлема было поднято, и в глазах читалось искреннее недоумение. — Ко мне вообще никто от балтийцев не подходил. Ни за планом здания, ни за оценкой сил противника.

— Ваш робот, — пояснил Пегов, — тот, кто похож на фон Щецина… Он же был ответственным за всю поступающую в штаб информацию.

Хромцова замерла. Мир вокруг — стрельба, крики, запах гари — на мгновение отступил, сжался в точку. Снова этот чёртов Алекс. Машина снова действовала самостоятельное, выполняя задачу. Вопрос — чью задачу.

Она вспомнила Сураж. Эти инциденты Алексов с Васильковым. Вспомнила, как Алекс-3 ради выполнения миссии подставил под удар её семью. Всё ради «оптимального результата». Всё ради «высшей целесообразности», прошитой в его алгоритмах создателем — профессором Гинце.

Значит, проклятая жестянка решила, что штурм Адмиралтейства — оптимальный результат, и предоставила Пегову данные, провоцирующие атаку. Заниженное число защитников, преуменьшенная оценка обороны — всё, чтобы толкнуть нетерпеливого и алчного до похвальбы адмирала на решительные действия, которые Хромцова не санкционировала и которые привели к трагедии.

Надо будет с ним разобраться. Потом. С роботом и с его создателем. Но, сейчас — не время.

— Вы Птолемея взяли? — она обернулась к Пегову.

— Нет, конечно, — взмахнул здоровой рукой вице-адмирал. — Вы же видите, мы даже в здание не смогли зайти! Но, ничего, сейчас подойдут подкрепления, и…

— Никаких подкреплений! — воскликнула Хромцова. — Немедленно отзывайте своих людей. Штурм прекращается.

— Ну, уж нет! — он шагнул к ней, здоровая рука сжалась в кулак. Повязка на раненом предплечье набухла алым. — Послушайте, Агриппина Ивановна! Пока я не выкурю этого паразита — первого министра — я отсюда не уйду! Если ваши штурмовики поддержат мою атаку, мы…

— Ваша атака провалилась!

— Чёрт, меня обыграли курсанты! — не слыша ее, продолжал кричать Пегов, и в этих словах, выкрикнутых на весь сквер, было столько яда, столько уязвлённой гордости, что несколько его офицеров, стоявших рядом, отвели глаза. — Мальчишки и девчонки! Они положили двенадцать моих лучших штурмовиков! Двенадцать! Я этого не оставлю это…

— Оставите. Потому что я вам приказываю.

Тишина. Даже стрельба, казалось, стихла — хотя это было, конечно, иллюзией.

— Вы мне не указывайте, что делать, — прошипел Пегов.

— Я — командующая объединённой эскадрой, назначенная императором. И если вы не выполните мой приказ, Арсений Павлович, я отстраню вас от командования и арестую за неподчинение в боевой обстановке. Здесь и сейчас.

Она произнесла это без театральности, без повышения голоса — будничным тоном человека, констатирующего факт. Именно поэтому слова ударили с такой силой.

Пегов огляделся. Вокруг него — трое его офицеров, четыре раненых штурмовика без тяжёлого вооружения. Вокруг Хромцовой — Ермолов с полной штурмовой группой, почти взвод бойцов в боевых костюмах, с поднятыми забралами и с оружием в руках. Арифметика была проста, и даже Пегов — при всей его самоуверенности — не мог её игнорировать.

Его взгляд прошёлся по лицам «морпехов» Хромцовой. Ни один не отвёл глаз. Ни один не шевельнулся. Они стояли, как стоят люди, готовые выполнить любой приказ своего командира.

Пегов медленно разжал кулак.

— Когда я поднимусь на «Полтаву», — его голос был хриплым, еле слышным, — я прикажу моим канонирам превратить это здание в пепел. Одним залпом. Граус, курсанты, всё, что внутри — всё в пепел.

— Нет, — Хромцова качнула головой. — Этого вы тоже не сделаете.

— Вы не можете мне запретить…

— Могу. И запрещаю. — Агриппина Ивановна прожгла его взглядом. — И если вы это сделаете…

Она не договорила, но Арсений Павлович, кажется, понял, что он и его флагман могут навсегда остаться на орбите в виде космического мусора.

— Приказываю вам отозвать «морпехов», вернуться на «Полтаву» и ждать моей команды на отбытие. Это ясно?

Секунда. Две. Три. Пегов стоял перед ней — с окровавленной повязкой, в перепачканном мундире, с глазами побитого, но не сломленного зверя. Потом резко, рывком повернулся к ближайшему офицеру.

— Сигнал к отходу. Всем подразделениям.

Офицер козырнул и бросился к терминалу. Через минуту по площади разнеслись резкие, отрывистые команды, и балтийцы, прижимаясь к укрытиям, начали отползать от здания. Стрельба со стороны Адмиралтейства постепенно тоже стихла — защитники, очевидно, не имели желания их преследовать.

Пегов, не оглядываясь, пошёл к своему шаттлу. Хромцова смотрела ему вслед — на ссутуленные плечи, на кровавое пятно на рукаве, на неровную, хромающую походку.

Она позволила себе один глубокий вдох. Выдох. Однако передышка длилась недолго.

Идентификационный браслет на её запястье завибрировал — тройной импульс, красный цвет — экстренное сообщение. Одновременно — она видела это краем глаза — дёрнулся браслет и на руке удаляющегося вице-адмирал Пегова. Он остановился. Обернулся.

Хромцова опустила глаза на экран браслета. Данные шли потоком — обновление тактической обстановки с мостика «Паллады». Красные маркеры на крошечной голографической карте сдвинулись, и конфигурация их движения изменилась. Османский флот больше не шёл прямым курсом.

— Капитан. Что там? — её голос дрогнул. Впервые за сутки дрогнул.

— Госпожа вице-адмирал, — произнес Забелин с мостика, и что-то в его бесстрастном тоне показалось ей похожим на приговор. — Корабли паши Бозкурта перешли на форсажную скорость. Одновременно зафиксирован манёвр рассредоточения — османский флот разделяется на три группы, движущиеся по расходящимся дугам. Веерное построение. Они постепенно начинают охват планеты.

Не лобовая атака — охват. Хитрюга Бозкурт не шёл к ним в лоб. Он расставлял сеть, блокируя пути отхода к стационарным «вратам» и к возможным зонам безопасного прыжка в подпространство.

— Расчётное время до замыкания кольца? — она уже знала ответ, но всё равно спросила.

— При текущей скорости — от пятидесяти минут до полутора часов, в зависимости от группы. Ближайшая группа отсечёт маршрут к «вратам» «Новая Москва — Калуга» через пятьдесят восемь минут.

Менее часа. А на поверхности — еще несколько сотен «морпехов» е ё и Пегова, которых ещё нужно погрузить на шаттлы. Десятки шаттлов, которым нужно подняться к кораблям. Корабли, которым нужно набрать ход и лечь на курс к «вратам».

Они не успевают ни при каких условиях.

Пегов стоял в двадцати шагах от неё, и его лицо — она видела это, стало ещё более пепельно-серым. Он смотрел на свой браслет. Потом поднял глаза на Хромцову.

В этом взгляде было всё. Осознание. Ужас. Возможно даже частичка вины. Ведь это именно его штурм — его самовольный, непродуманный, провалившийся штурм — стоил им потери столь ценного времени. Трёх часов, за которые можно было спокойно поднять корабли, сформировать ордер и уйти. Но вместо этого он, в желании захватить Птолемея, причём именно взять в плен, а не уничтожить, бросил своих людей на стены Адмиралтейства, потерял время, заставил Хромцову вернуться, и теперь…

— Мы опоздали, — его голос был пуст. Не раздражённый, не язвительный — просто пустой. — С отходом мы уже опоздали.

Хромцова не ответила. Она смотрела на крохотную карту на браслете, где три красных серпа медленно, неумолимо смыкались вокруг голубой точки — столичной планеты…

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 18 августа 2215 года.

Решение созрело, пока Хромцова поднималась по трапу шаттла, пока аппарель закрывалась за её спиной, а машина отрывалась от перепаханной мостовой и задирала нос к темнеющему небу. Не оформленное в слова, не сложившееся в план — скорее ощущение, тяжёлое и определённое. Бежать всё равно уже не получится. Прорыв через смыкающиеся серпы обойдётся в половину кораблей, а дальше для севших на хвост османов лишь дело техники, как добить остатки её эскадры.

Значит, оставалось одно.

Вице-адмирал Пегов связался с ней, когда оба шаттла ещё набирали высоту — его машина шла параллельным курсом, в полукилометре правее, мигая навигационными огнями на фоне проступающих звёзд. Голос в микрофоне звучал ровно — без злобы, без язвительности, без обычного подначивающего тона. Катастрофа, оказывается, обладала способностью выбивать из людей всё наносное.

— Прорыв бессмыслен, — сказал он, словно продолжая разговор, который между ними ещё не начался. — Даже если используем трофейные корабли — это обломки, а не подкрепление.

— Я знаю.

— Значит, останемся и принимаем бой — по крайней мере, покажем этому наглецу Бозкурту, что он сильно ошибся, так далеко забравшись в суверенный сектор Империи. Пока он здесь, с нами, он не действует больше нигде.

Хромцова посмотрела в иллюминатор. Огни столицы уходили вниз, рассыпаясь по тёмному диску планеты, как горсть светящихся зёрен. Где-то среди этих огней — здание со шпилем и человек, который сейчас, вероятно, широко улыбался.

— Да, будем драться, — сказала она.

— Добро, — подтвердил Пегов.

И в том, как он это произнёс, — коротко, без тени колебания, — слышалась почти благодарность. Не ей. Обстоятельствам. Потому что проигранный бой, каким бы безнадёжным он ни был, всё-таки лучше бегства. Особенно для человека, который час назад был унижен мальчишками-курсантами.

— Построение? — спросил он.

— Две «линии». Вы — авангард. Поля на ваших кораблях на ста процентах, боезапас полный. Я — во второй, в четырёхстах километров за вами.

— Авангард. Первый удар, — Пегов помолчал. В другой ситуации он бы может и начал спорить, но не после того, что произошло. — Принимаю. Фланги?

— Правый будут частично прикрывать орбитальные верфи. Лабиринт из ферм и эллингов, станут нашей защитой.

— А остальные углы?

— А остальные мы заминируем.

Пауза. За иллюминатором пропала последняя полоска багрового заката, поглощённая чернотой стратосферы. Шаттл вышел за пределы атмосферы — звёзды вспыхнули разом, как включённые прожекторы, яркие и равнодушные.

— У вас на кораблях столько мин? — спросил Пегов. — Потому, что у меня кот наплакал…

— У меня столько же. Но у нас есть пустые топливные баки, демонтированные теплообменники и куски обшивки с верфей. В спящем режиме энергосигнатура мины неотличима от любой железки.

Пегов хмыкнул — короткий, хриплый звук, в котором удивление мешалось с невольным одобрением.

— Будем ставить муляжи.

— Среди настоящих. Противник не разберёт, где что, не подойдя вплотную. Подойдя, он конечно же, увидит настоящие.

— Но, потеряет время, пока разбирается.

— Именно.

— Недурно, Агриппина Ивановна, — сказал Пегов, и это «недурно» из его уст стоило больше, чем орден. — Лечу готовить свою «линию». Жду координаты.

Связь оборвалась. Впереди, в черноте орбитального пространства, проступили контуры «Паллады» — массивный, тёмно-малахитовый силуэт линкора, подсвеченный навигационными огнями и слабым голубоватым свечением ходовых двигателей. Родной корабль. Родной дом. Последний рубеж.

Шаттл вошёл в ангар, и Хромцова, ступив на палубу, физически ощутила, как корабль принял её обратно — вибрацией переборок, гулом систем, запахом переработанного воздуха и разогретого металла. Всё знакомое. Всё на своих местах. Мостик как всегда встретил её негромким перестуком клавиш, приглушёнными голосами операторов, ровным мерцанием тактических экранов.

Капитан Забелин неотступно находился у центрального терминала. Как обычно — собранный, точный, с тем особым выражением лица, которое появлялось у него в кризисные минуты: не тревога, не напряжение, а сосредоточенность часовщика, работающего с механизмом, где каждая шестерёнка на счету.

— Все корабли дивизии уже на орбите, — доложил он без предисловий. — Штурмовые группы приняты. Балтийский флот тоже готов.

— Становимся в две «линии», Алексей Петрович, — Хромцова опустилась в командное кресло, и его привычная тяжесть показалась ей сейчас чем-то вроде рукопожатия. — «Полтава» ведёт авангард. Мы — во второй. Правый фланг — верфи. Всё вокруг превращаем в минное поле. Координаты сейчас дам.

Забелин кивнул и повернулся к тактическому столу. Его пальцы уже бежали по сенсорам, раскладывая ордер, рассчитывая интервалы, распределяя корабли по секторам. Хромцова не вмешивалась — капитан знал своё дело, и его расчёты были безупречны.

Она включила общий канал дивизии:

— Всем кораблям: Ремонтным и техническим бригадам — демонтировать и вытащить из кладовых всё, что можно взять без ущерба для боеготовности. Пустые ёмкости, теплообменники, навесные панели — всё, что похоже, на мины. Лёгкие крейсера начинают рассев мусора по координатам «Паллады». Реактивные мины — распределить равномерно среди муляжей, в спящем режиме. Работать в открытом канале. Демонстративно.

— Демонстративно? — переспросил один из операторов.

— Именно так. Пусть противник видит, что мы никуда не уходим.

И закипела работа — та особая, лихорадочная, но дисциплинированная работа, которая отличает обречённых людей от сдавшихся. Корабли эскадры сбрасывали всё лишнее, как раненый зверь, готовящийся к последней схватке, сбрасывает вес. Лёгкие крейсера мотались по координатам, выбрасывая из грузовых шлюзов цилиндры опустошённых баков, кубы списанных теплообменников, листы обшивки, сдёрнутые с повреждённых участков. Среди этого хлама, неотличимые от него на сканерах, дрейфовали тридцать шесть реактивных мин в спящем режиме — тридцать шесть настоящих смертей, спрятанных в облаке обмана. Этого было критически мало для таких пространств, но во-первых, большего не имелось, упор был сделан на то, что враг сюда не сунется, пока не проверит чисто или нет. А это драгоценное время.

Хромцова следила за процессом через тактический экран. Облако росло — бесформенное, рваное, простирающееся на тысячи километров. Настоящее минное заграждение никогда не бывает ровным, и это рукотворное месиво выглядело достаточно убедительно, чтобы заставить осторожного адмирала задуматься.

Параллельно выстраивались оборонительные «линии». «Полтава» вела авангард — корабли Балтийского космофлота занимали свои позиции, растянувшись в тонкий слой, что даже не перекрывали щиты друг друга, формируя единый энергетический барьер. Настолько наших кораблей было мало. За ними, в глубине, разворачивалась 5-я «ударная» — вторая «линия», с «Палладой» в центре, более плотным порядком. Справа, как рукотворный утёс, громоздились останки орбитальных верфей — исковерканные фермы, оплавленные корпуса доков, безжизненные модули. Непроходимый лабиринт для любого крупного корабля.

Забелин оторвался от расчётов:

— Рассев завершён. Двести сорок один объект. Построение — закончено.

Хромцова кивнула. Всё, что можно было сделать, она сделала. Вице-адмирал посмотрела на тактическую карту: зелёные точки их кораблей — две неровных полосы, прижатые к верфям и окруженные облаком муляжей. Позиция, которую нельзя было назвать выгодной. Но позиция, на которой можно было стоять.

А вдалеке — приближающиеся красные маркеры. Много красных маркеров. Три группы, расходившиеся веером, чтобы охватить планету, теперь замедлились. Хромцова увидела это раньше, чем Забелин озвучил:

— Госпожа вице-адмирал. Фиксирую изменение курса османского флота. Крылья замедляются. Корабли… перегруппировываются.

Агриппина Ивановна прищурилась, глядя на карту Три серпа, ещё недавно расходившихся в стороны, начали стягиваться обратно, собираясь в единую массу. Бозкурт понял. Увидел на своих сканерах, что русские не бегут от планеты к «вратам», не набирают ход, не формируют походный ордер. Вместо этого они встали. Заминировали сектор и построились, понимая, что бежать не выход.

Соответственно охват планеты потерял всякий смысл. Зачем расставлять сеть, если рыба не пытается уйти?

— Они снова собираются вместе, — подтвердил капитан Забелин. — Все три группы сходятся в единый ордер. Курс — прямиком на нашу позицию.

Почти полтораста боевых кораблей, идущих единой стеной. Хромцова смотрела на это медленное, неумолимое движение красных точек и думала о том, что есть своя мрачная красота в том, как сейчас надвигается тотально превосходящий их числом противник, — красота ледника, сползающего с горы. Не быстро. Не торопясь. Но неостановимо.

Входящий вызов прорезал тишину мостика — сигнал с чужим шифрованием.

— Запрос на видеоконференцию, — доложил оператор связи. — Идентификация: линкор «Султан Баязид».

Хромцова не удивилась. Адмирал-паша Бозкурт был из тех, которые разговаривают с противником перед боем — старая османская традиция, уходящая корнями в эпоху, когда капитаны обменивались оскорблениями через рупоры. Ненависть, облечённая в форму любезности.

Она одёрнула мундир. Провела ладонью по волосам. Последние двое суток были те ещё: провалившиеся переговоры, самовольство робота, авантюра Пегова, гибель курсантов — всё это было написано на её лице: тени под глазами, потрескавшиеся губы, резче обозначившиеся скулы. Она знала, как выглядит. И знала, что Бозкурт увидит именно это — измотанного, загнанного в угол противника. Что ж, пусть видит. Пусть недооценивает.

— Вывести на главный экран.

Панель вспыхнула, и весь мостик «Паллады» увидел лицо османского адмирала-паши. С марта, с их последней встречи в системе «Тарс», он изменился. Ясин Бозкурт поседел полностью — борода, волосы, даже брови стали белыми, как будто пять прошедших месяцев обошлись ему в десятилетия. Лицо высохло, натянулось на скулах, покрылось новыми морщинами. Но глаза — глаза остались прежними, и от этих глаз Хромцовой стало не по себе. Тёмные, глубоко посаженные, с хищным блеском из-под тяжёлых век — глаза степного коршуна, который может часами кружить над добычей, не чувствуя усталости.

— Ханым Хромцова, — голос Ясина Бозкурта был низким, хрипловатым, с характерным гортанным звуком. — Какая неожиданная радость.

— Адмирал-паша, — ответила она ровно. — Не могу сказать того же.

Бозкурт рассмеялся — сухим, скрипучим смехом, который она помнила слишком хорошо.

— Вы не изменились. Всё та же прямота. Во время боёв за «Тарс» вы точно так же разговаривали.

— У вас хорошая память, адмирал.

— Такое не забыть, ханым.

— Не обязательно называть меня ханым, — хмыкнула Агриппина Ивановна. — Я уже давно не замужем.

— Не удивлен, — съязвил осман.

Бозкурт качнул головой, но глаза смеялись. Ритуал. Обмен ударами, как фехтовальщики разминаются перед настоящим поединком — лёгкие касания, проверка дистанции, оценка противника.

— Я вижу, — он кивнул в сторону своего тактического дисплея, — что вы украшаете пространство минами.

— Вы наблюдательны.

— Весьма трогательно. Напоминает мне мышь, которая скалит зубы на кота. Мило. Уважительно даже. Но мышь остаётся мышью.

— Мыши иногда кусаются больнее, чем ожидаешь.

— О, в этом я убедился на собственном опыте, — он дотронулся до груди, там, где под мундиром, вероятно, скрывались те самые шрамы, о которых он говорил. — Вы кусаетесь превосходно… ханым. Должен отдать вам должное.

Любезности закончились. Бозкурт подался вперёд, и выражение его лица изменилось — маска учтивости сползла, обнажив расчёт, острый и холодный, как скальпель.

— Тем не менее, — его голос стал жёстче, — ситуация такова, что на этот раз кусаться будете не вы. Вы знаете, я мониторю ваши каналы — новостные, военные, экстренные. Знаю о ситуации на поверхности. И о человеке, запертом вами в Адмиралтействе.

— Да, есть тут один. Государственный преступник, объявленный в розыск императором, — уточнила Хромцова.

— Назовём его так. Я хочу, чтобы вы позволили ему покинуть планету. Один человек, один шаттл.

— Ни в коем случае.

Слово упало между ними — плоское и окончательное. Бозкурт не вздрогнул.

— Почему?

— Потому что его судьба — не ваше дело.

— Всё, что происходит в пространстве, куда я привожу свой флот, — моё дело, — парировал Ясин Бозкурт. — Впрочем, вижу, что уговоры бесполезны. Жаль.

— Не притворяйтесь, адмирал-паша.

— Я и не притворяюсь, ханым. Мне действительно жаль. Жаль, что вы тратите своё упрямство не на то.

Хромцова откинулась в кресле, скрестив руки. Внутри что-то переключилось — тумблер, переводящий мозг в режим атаки. Бозкурт заговорил о Граусе. Граус — единственная её фишка, оставшаяся на столе. Паршивая, ненадёжная, но единственная.

— Раз уж мы заговорили о первом министре, — она подалась вперёд, зеркально повторяя его жест, — должна вас предупредить. Мой коллега вице-адмирал Пегов с Балтийского космического флота ещё час назад предлагал решить проблему с Адмиралтейством одним залпом главного калибра с орбиты. Вместе со всем содержимым.

Пауза. Ровно две секунды — чтобы слова осели.

— Я пока не дала своего согласия. Но обстоятельства меняются. Если ваш космофлот не оставит нам иного выхода…

Бозкурт слушал, не шевелясь. Когда она замолчала, он медленно провёл кончиками пальцев по бороде — от подбородка вниз.

— Вы угрожаете уничтожить человека, ради которого я якобы прилетел? — его тон был почти скучающим. — И рассчитываете, что это заставит меня предложить вам коридор для отхода? Так?

Хромцова молчала. Именно на это она рассчитывала.

Бозкурт выдержал паузу — долгую, театральную, а потом качнул головой, и в его голосе зазвучала нота, которую она не ожидала: усталое, почти отеческое разочарование.

— Уважаемая Агриппина Ивановна, вы переоцениваете значение Птолемея Грауса.

Холод. Мгновенный, физический — как ледяной стержень вдоль позвоночника.

— Поясните, — выдавила из себя Хромцова.

— С удовольствием, — он опустил руки на подлокотники, сжал их — как человек, переходящий от дипломатии к приговору. — Да, изначально мы договорились. Султан Селим и первый министр заключили соглашение: мой флот появляется у столицы в качестве союзной силы, а взамен Российская Империя признаёт суверенитет Порты над пограничными системами — «Бессарабией», «Тавридой» и «Новым Кавказом». Ну, и там по мелочи… Хорошая сделка. Я был готов её выполнить.

Он развёл руками — жест, который Хромцова уже видела у другого человека: у Грауса. Видимо, это профессиональное у политиков.

— Но это было тогда. А сегодня мне докладывают, что первый министр потерял столицу буквально за одну ночь. Что его гарнизоны присягнули мальчику-императору с такой скоростью, которая наводит на определённые мысли о народной любви к господину Граусу. Что сам он сидит в каком-то здании, окружённый горсткой сторонников, и удерживает его лишь потому, что использует детей как щит.

Бозкурт наклонил голову, и его глаза блеснули из-под белых бровей.

— Скажите, ханым, стали бы вы заключать союз с человеком, который не способен удержать даже собственную столицу? Я — нет. Османская Империя не заключает союзов со слабыми, она их поглощает. Даже если Граус чудом вернёт себе власть — зачем мне ненадёжный союзник? Что он может дать Порте такого, чего Порта не возьмёт сама?

Козырь не сработал.

Хромцова ощутила это как удар под рёбра — глухой, тупой, от которого перехватывает дыхание. Её единственная переговорная позиция оказалась пустой — фальшивой миной среди двух сотен муляжей. Турки, как оказалось, не прибыли сюда ради Птолемея. Граус был для османского адмирала отработанным материалом.

— Что же касается планеты, — продолжил Ясин Бозкурт, и в его голосе зазвучала нотка почти ласковой снисходительности, — вы сами любезно позаботились, чтобы облегчить мне задачу. Планетарные кольца обороны выведены из строя. Мне не нужно ничего штурмовать и терять своих людей.

— Потерять все-таки придётся.

— Ох, не смешите меня, — расплылся в улыбке осман, — Вы это о тонкой «линии» своих кораблей?

— Хорошо, допустим вы здесь не из-за Грауса. Тогда зачем? — Хромцова не позволила голосу дрогнуть. — Зачем сто сорок кораблей? Зачем форсированный марш к столице — причём раньше срока?

— О, — Бозкурт приподнял белые брови, — вы заметили, что я пришёл раньше? Что ж, расскажу. Изначально путь моего великого флота лежал через стационарные «врата» — от системы к системе, окольными маршрутами. На это должно было уйти не менее пяти стандартных суток. Топлива для прыжков через суда-генераторы у меня не было — интарий, как вы знаете, в наше время ресурс стратегический, а в ваших секторах контроля и без того дефицитный.

Он поднял ладонь, загибая пальцы.

— Но Птолемей — надо отдать ему должное — нашёл выход. Своим указом первый министр передал в распоряжение моего флота стратегические запасы интария в системе «Новая Сербия». Мои танкеры набрали топливо под завязку, и мы совершили прыжок через суда-генераторы — сразу сквозь три звёздных системы. Прибыв к месту назначения на двое суток раньше.

Хромцова мысленно пересчитала. Три системы одним прыжком — чудовищный расход интария, но и выигрыш чудовищный. Именно поэтому все перехваченные разведкой сведениям оказались неточными. Этот предатель Птолемей Граус подарил Бозкурту ключ, сломавший всю логистику.

— Впрочем, — Ясин Бозкурт откинулся назад, и его тон изменился. Лекция кончилась. Начиналось что-то другое. — Интарий и маршруты — скучные подробности. Вам ведь интересен не маршрут, ханым. Вам интересно — зачем.

— Вы уже сказали зачем. Вам нужна столичная планета. Система. Контрибуция.

— Нет, — он медленно покачал головой. — Это повод. Не причина.

Тишина. На мостике «Паллады» — абсолютная, звенящая. Даже гул корабельных систем словно стих: линкор вслушивался вместе с экипажем.

— Когда мне доложили, что столицу взяла вице-адмирал Хромцова, — Бозкурт заговорил тише, и от этой тишины его слова не ослабли, а стали тяжелее, — я приказал перевести двигатели на «форсаж». Каждый час промедления казался мне пыткой. Не потому, что я боялся опоздать на помощь к Граусу. А потому, что боялся, что вы уйдёте раньше, чем я доберусь до Новой Москвы-3.

Его глаза горели. Тёмные, старые, непрощающие.

— У нас с вами незаконченное дело, Агриппина Ивановна.

Он назвал её по имени-отчеству — по-русски, с тяжёлым акцентом, спотыкаясь на мягких согласных. Так произносят имя, которое заучивали наизусть. Имя, которое повторяли сквозь стиснутые зубы.

— В «Тарсе» была война, адмирал-паша, — сказала Хромцова. — Обе стороны несли потери. Это нормально.

— Потери — это нормально! — Бозкурт хлопнул ладонью по подлокотнику. Звук прокатился, как выстрел. — Потери — это война. Это ремесло. Гибнут космоморяки, гибнут корабли. Я похоронил достаточно людей, чтобы не плакать над каждым. Но вы, ханым, — вы не просто нанесли мне потери. Вы унизили меня. Перед моими офицерами. Перед моим флотом. Наконец, перед султаном.

Голос старика задрожал — не от слабости, от ярости, спрессованной в пять месяцев бессонных ночей.

— В «Тарсе» я навсегда оставил много своих моих крейсеров. Тысячи моих матросов. И даже адмирала Юсуфа.

Имя прозвучало иначе, чем всё остальное. Мягче. Больнее. Так произносят имена тех, по кому горюют, а не тех, кого поминают.

— Адмирал-паша Юсуф, — повторил Бозкурт, и что-то в его пергаментном лице дрогнуло — чуть заметно, но Хромцова увидела. — Командующий моей лучшей дивизией. Мой ученик. Двадцать лет я растил его — от мичмана до адмирала. Двадцать лет вкладывал в него всё, что знал о войне, о чести, о долге. Он был мне ближе, чем сыновья по крови.

Пауза. Тяжёлая, как свинец.

— Его убили не вы, а Кози-паша. Ваш Козицын. Протаранил его флагман, когда Юсуф уже не мог маневрировать. Я видел запись, ханым. Я пересматривал её десятки раз. Таранный форштевень русского крейсера входит в борт моего корабля, и Юсуф… — Бозкурт запнулся. Впервые за всю беседу — запнулся. Его узловатые пальцы сжались на подлокотниках, побелев на костяшках.

Хромцова молчала. Она тоже помнила «Тарс». Помнила манёвр Василия Ивановича Козицына — жёсткого, бесстрашного до безрассудства адмирала, который предпочитал тараны дальнему бою. Помнила, как его крейсер пошёл на сближение — отчаянно, в лоб, сквозь плазменный шквал. И помнила, чем это закончилось.

— Юсуф был солдатом, — сказала она тихо. — Он знал риски.

— Юсуф был мне как сын! — голос Бозкурта сорвался. На одну секунду, на один удар сердца, из-под маски старого, контролирующего себя хищника вырвалось живое, раскалённое горе. — И пусть он погиб не от вашей руки — это вы привели свои корабли в «Тарс». Это вы развернули ход сражения, которое мы должны были выиграть. Именно ваше вмешательство стоило мне стольких потерь.

На мостике «Паллады» никто не дышал. Офицеры за терминалами застыли, невольно втянутые в этот поединок двух адмиралов, разделённых миллионами километров пустоты.

Бозкурт выпрямился. Провёл ладонью по бороде — ритуальный жест, привычный и успокаивающий, как чётки. Лицо снова стало маской — но маской, за которой тлел огонь.

— Итак, когда я узнал, кто взял столицу, — его голос снова был контролируемым, — вы даже не представляете, как я обрадовался. Впервые за пять месяцев. Не потому, что Граус мне нужен. И не потому, что планета мне ценна — хотя ценна, не буду лукавить. А потому, что здесь вы. Потому что я наконец могу закончить то, что началось в «Тарсе». Мы — я и вы, адмирал Хромцова — оставили между собой счёт, и я пришёл его закрыть.

Он позволил себе улыбку — тонкую, медленную, не касающуюся глаз.

— И вы не ушли. Вы могли — у вас было время. Но остались. Благодарю за это. Искренне.

— Мы остались не ради вас, — ответила Хромцова, и её голос, к её удивлению, прозвучал почти спокойно.

— Знаю. Но это не имеет значения.

Бозкурт подался вперёд, и его лицо заполнило экран — белая борода, пергаментная кожа, и глаза, горящие тем ровным, неумолимым огнём, который не гаснет, потому что питается не злостью, а горем.

— Готовьтесь, Агриппина Ивановна. Разбрасывайте сколько угодно свои мины. Прячьтесь за верфями. Стройте оборонительные «линии». Делайте всё, что умеете — а вы умеете многое, этого я у вас не отниму.

Голос упал до полушёпота, но каждое слово звучало на мостике «Паллады» отчётливо, как удар метронома.

— Но, совсем скоро вы заплатите. За уничтоженные корабли Южного космофлота. За мой позор перед султаном. За всё.

Экран мгновенно погас.

Агриппина Ивановна Хромцова какое-то время сидела неподвижно. Смотрела на пустой экран, на котором секунду назад горели глаза старого хищника. Потом медленно повернулась к тактической карте, где красная масса — единая, огромная, стянувшаяся в кулак — надвигалась на горстку зелёных точек русских кораблей.

Капитан Забелин ждал. Весь мостик ждал. Ждали операторы за терминалами, ждали офицеры у тактических станций, ждали канониры у орудийных пультов на палубах ниже — все, кто слышал этот разговор, все, кто понимал, что надвигается.

Она положила руки на подлокотники кресла.

— Всем кораблям, — её голос прошёл через корабельные динамики, коснулся каждого отсека «Паллады» и каждого вымпела эскадры. — Боевая тревога. Щиты — на максимум. Орудия — к бою…

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 18 августа 2215 года.

Адмирал-паша Дерьяоглу не стал дожидаться приказа. Он видел то же, что видел Бозкурт, — маленькую, жалкую горстку русских кораблей, вытянувшуюся в две неровных «линии» на фоне обломков верфей, — и решил, что дело не стоит сложных манёвров. Выстроив свою 7-ю «линейную» в «конус», он повёл тридцать пять вымпелов вперёд — быстро, уверенно, как человек, не сомневающийся в исходе.

На мостике «Султана Баязида» Бозкурт наблюдал за этим с чувством, которое в другое время назвал бы неудовольствием. Дерьяоглу был храбр и достаточно опытен. Но Дерьяоглу был ещё и горяч — той южной, нутряной горячностью, которая в мирное время делает человека душой компании, а на войне иногда делает его мертвецом.

— Командующий 7-ой «линейной» дивизии начал выдвижение без приказа, — доложил старший офицер «Баязида», капитан Озтюрк. — Его «конус» набирает ход.

— Вижу, — ответил Бозкурт. Помолчал. — Пусть идёт. Посмотрим, что из этого выйдет.

Старый адмирал откинулся в кресле. Он не собирался останавливать Дерьяоглу. Пусть прощупает. Пусть ударит первым. А он — посмотрит, как русские реагируют…

…Первые залпы Хромцова увидела на тактическом столе раньше, чем их отсвет добрался до обзорных экранов: россыпь белых меток, отделившихся от красной массы и понёсшихся к зелёной «линии» авангарда. Дальняя дистанция — плазменные заряды на таком расстоянии рассеиваются, и щиты принимают их без особого труда.

— Авангард под обстрелом, — доложил капитан Забелин. — Просадка полей — незначительная. Пегов запрашивает разрешение на ответный огонь.

— Пусть отвечает.

Девятнадцать кораблей авангарда ответили дружным залпом. На такой дистанции это была не столько стрельба, сколько заявление: мы здесь и мы так можем. Технология перелива энергии между зонами щитов делала дальнобойные дуэли занятием почти бессмысленным. Почти — потому что в любом случае каждый залп, каким бы слабым он ни казался, отнимал крупицу энергии. А из крупиц складываются тонны.

Хромцова смотрела на тактическую карту. Из общего ордера Бозкурта выдвинулась всего одна дивизия — 7-я «линейная» под флагом Дерьяоглу, уже выстроенная в «конус» и идущая на сближение. Тридцать с лишним вымпелов, нацеленных в авангард Пегова. Атака с лёту — без артподготовки, без разведки, без координации с остальными дивизиями. Просто навал в стиле османов.

Самоуверенность или расчёт? Хромцова склонялась к первому. Бозкурт бросил одну дивизию — посмотреть, развалится ли русская «линия» от первого же удара. Если развалится — тем лучше. Если нет — он потеряет немного и узнает многое.

Арсений Павлович вышел на связь:

— Идут «свиньёй», паршивцы. Не перестраиваются, не маневрируют — прут напрямую. Либо идиоты, либо очень спешат.

— Пробуют нас на зуб. Не подключайте средний калибр раньше, чем корабли противника войдут в эффективную зону. Каждый залп должен бить, а не пугать.

— Я знаю, как стрелять, Агриппина Ивановна. Не учите папочку жизни…

Хромцова хмыкнула и отключилась…

Между тем «Конус» Дерьяоглу шёл, не снижая хода. Его флагман — линкор «Мескени-гази» — возглавлял клин, принимая на свои щиты ответный огонь балтийцев, а за ним — крейсера и россыпь лёгких галер, выстроенные плотным строем, концентрирующим огневую мощь в единую точку. Дерьяоглу не тратил время на осторожное сближение. Он видел перед собой всего-то дв десятка вражеских кораблей и был уверен, что один хороший удар — и эта тонкая «линия» лопнет.

Дистанция упала до рубежа среднего калибра — и бой «загрохотал» всерьёз.

Средние орудия русских крейсеров и линкоров подключились к канонаде, утроив мощь и плотность огня. Голубоватые всполохи на энергополях авангарда замерцали непрерывно. «Конус» Дерьяоглу бил, как кувалда, вколачивая плазму в узкий участок «линии» Пегова — туда, где лёгкие крейсера «Кроншлот» и «Алтай» стояли между тяжёлыми кораблями, связывая построение. Самое тонкое место.

— «Кроншлот» докладывает: просадка фронтального щита — двадцать два процента, — доложил дежурный оператор.

— Капитан «Святого Петра» на связи, — подал голос другой оператор. — Концентрированный удар. Частичное пробитие. Попадание в район третьего и шестого трансляторов. Запаснные активированы, но перелив работает с перебоями.

Хромцова слушала. Ждала. Следила за красным клином, постепенно вгрызающимся в зелёную «линию».

А Пегов уже вовсю дрался. Его голос в эфире — отрывистый, злой, точный — был голосом человека, который наконец оказался в своей стихии:

— «Шлиссельбург» — держать «линию»! «Триумф», Капитан Ольховский, — сконцентрировать огонь на головном! Бейте ему в нос, не размазывайте!

— Есть бить в нос, — откликнулся «Триумф», и в голосе его капитана слышалась злая, весёлая собранность.

Но арифметика работала против Пегова. Почти два к одному на направлении удара — и клин Дерьяоглу, несмотря на потери в мощности полей, продолжал вскрывать «линию». «Алтай», растративший трансляторы, начал отходить, и в построении зазияла брешь. Головные корабли османского «конуса» немедленно устремились в неё — как вода в трещину плотины.

И в этот момент вице-адмирал Хромцова заметила второе движение. Из ордера Бозкурта отделилась ещё одна дивизия — 5-я «линейная» Керема Рейса, с линкором «Барбарос Хайреддин» во главе. Также перестроившись в «конус», она рванула на авангард. Эшелоном — за первой волной, готовая развить успех своих товарищей.

Семьдесят вымпелов на девятнадцать. Хромцова стиснула подлокотники кресла.

— Адмирал-паша Рейс на подходе, — негромко подтвердил Забелин. — Идут добивать балтийцев.

Хромцова повернулась к нему, и её глаза были такими, что Забелин невольно выпрямился.

— Алексей Петрович. Перестроение. 5-я «ударная» — из «линии» в «конус». «Паллада» — голова клина. Линкоры — сразу за мной. Крейсера — в хвост. Курс — во фланг «конуса» Дерьяоглу. По моей команде — полный вперёд.

Забелин кивнул. Его пальцы уже бежали по сенсорам, рассылая координаты. Двадцать два корабля 5-й «ударной» начали перестроение — тяжёлое, неторопливое движение массы, превращающей «линию» в клин. «Паллада» вышла вперёд, принимая на себя роль наконечника копья. «Георгий Победоносец» и «Архангельск» — за ней, уступом. Крейсера — «Североморск», «Севастополь», «Адмирал Чичагов», «Баязет» — в глубине клина, наращивая его мощь.

— Арсений Павлович, — голос Хромцовой в эфире, — держитесь. Иду к вам.

— Жду, — ответил Арсений Павлович. Одно слово. Без споров, без подначек. В бою Пегов подчинялся — потому что знал: сейчас не время для амбиций…

В этот момент у себя на мостике «Мескени-гази» адмирал-паша Дерьяоглу чувствовал себя хозяином положения. Его «конус» вошёл в брешь русской «линии», крейсера расширяли прорыв, и ещё несколько минут, казалось ему, и авангард противника будет разорван на фрагменты.

— Навалитесь! — в запале крикнул он в общий канал. — Не давать гяурам заделать дыру! Галеры — в прорыв! Вязать их ближним боем!

Лёгкие галеры — десятки вёртких кораблей, шедших в хвосте «конуса» — рванулись вперёд, проскакивая мимо линкоров и крейсеров, устремляясь в брешь. Для этого они и были созданы: стремительный рывок, удар острыми форштевнем — и отход. Ну, либо такая же быстрая гибель.

И тут капитан Озтюрк, наблюдавший за боем с мостика «Султана Баязида», увидел то, чего даже Дерьяоглу, увлечённый атакой, не заметил.

— Адмирал-паша, — обратился он с Бозкурту, и в его голосе звенело предупреждение, — вторая «линия» русских. Они пришла в движение и быстро перестраиваются.

Бозкурт перевёл взгляд на тактический дисплей. И увидел.

Двадцать два корабля, стоявших во второй «линии», — те самые, которые он планировал раздавить после разгрома авангарда, — двигались. Не вперёд — вбок, по дуге, формируя клин. И этот клин нацеливался не в лоб одной из его атакующих дивизий, а во фланг — в незащищённый, открытый фланг «конуса» адмирал Дерьяоглу, которая, увлёкшись прорывом русской «линии», подставил бок.

— Дерьяоглу, чёртов дурак! — голос Бозкурта прорезал эфир. — Разрыв дистанции! Немедленно! У тебя клин на левом фланге!

Но было слишком поздно да и невозможно — османские корабли были связаны плотным ближним боем…

«Паллада» и шедшие рядом дредноуты ударили из своих орудий первыми. Линкоры 5-ой «ударной» открыли огонь одновременно — сконцентрированный залп, направленный по целеуказанию флагмана в одну точку. Не по площади. Не веером. А в одну точку — борт «Мескени-гази».

Хромцова почувствовала это всем телом: мерную вибрацию палубы, перешедшую в тяжёлый, ритмичный гул, когда орудийные башни «Паллады» выплюнули первые заряды. Тактический стол полыхнул — белые метки плазменных зарядов ушли роем, слившись в единый поток.

Флагман Дерьяоглу принял удар в левый борт. Щиты, сориентированные на фронтальную зону — туда, откуда стрелял авангард Пегова, — оказались ослаблены на бортах. Перелив не успел компенсировать. Фронтальное поле просело на восемь процентов от залпов балтийцев, а теперь ещё и бортовое вспыхнуло голубым и… погасло. На одну страшную секунду энергощит «Мескени-гази» упал до нуля.

— Защита головного — в ноль, госпожа вице-адмирал! — весело выкрикнул Забелин.

— Всем — огонь по тому же борту! Бейте, пока король голый! — воскликнула Агриппина Ивановна.

Плазма ударила в обнажённый корпус линкора — и Хромцова увидела через обзорный экран то, что всегда видела с холодным, невыносимым спокойствием: белые вспышки попаданий на тёмной обшивке, фонтаны раскалённого металла, вспухающие в вакууме, как огненные цветы. «Мескени-гази» вздрогнул всем корпусом — и начал постепенно разворачиваться, уводя пробитый борт от огня.

«Конус» Дерьяоглу дрогнул. Не рассыпался — османские экипажи были достаточно дисциплинированы и обучены, — но потерял стройность. Корабли, шедшие за флагманом, начали тормозить, уклоняться, и вместо единого построения получилось рыхлое, неуверенное облако, в которое 5-я «ударная» Хромцовой вбивала залп за залпом.

А с фронта надавил вице-адмирал Пегов. Почувствовав, что давление на его «линию» ослабло, Арсений Павлович не стал ждать:

— Все орудия — беглый огонь! Капитан Ольховский — ваш «Триумф» ближе всех, пусть бьёт в упор!

Тяжёлый крейсер «Триумф» шёл прямо на скопление османских галер, втиснувшихся в брешь. Его средний калибр работал непрерывно, и от попаданий с такой дистанции лёгкие корабли вспыхивали, как спички. Галера 07–12 получила прямой залп в машинное отделение и превратилась в расширяющееся облако обломков. Вторая — 07–31 — успела дотянуться форштевнем до борта «Триумфа». Удар пришёлся вскользь, смяв два транслятора и одну орудийную башню, оставив в обшивке крейсера рваную борозду, прежде чем галеру практически разрезало пополам ответным огнём.

Капитан Ольховский — молодой, худощавый офицер с быстрыми глазами — ухватился за край терминала, устояв на ногах, когда мостик «Триумфа» содрогнулся от таранного удара. Аварийное освещение мигнуло, погасло, вспыхнуло снова.

— Повреждения? — бросил он, не оборачиваясь.

— Левый борт: два транслятора и пушка — минус. Пробоина на средней палубе. Герметичность нарушена в двух отсеках. Потери — семь человек, — старший помощник читал с экрана, и его голос подрагивал, но не ломался.

— Перелить с кормы на борт. Пробоину — заглушить. Продолжаем движение.

— Есть продолжать бой, — и «Триумф», накренившись на повреждённую сторону, выровнялся и снова открыл огонь — злой, точный, в упор…

…7-я «линейная» османов теперь отступала. Не бегством — организованным отходом, огрызаясь залпами, прикрывая повреждённых корпусами целых. Но всё же отступала. Адмирал-паша Дерьяоглу, попав под перекрёстный огонь — с фронта Пегов, с фланга Хромцова, — был вынужден выводить свои корабли из мешка, пока тот не захлопнулся окончательно.

Хромцова его не преследовала. Было рано — потому что за отступающим Дерьяоглу уже надвигалась вторая волна.

5-я «линейная» Керема Рейса вышла на рубеж атаки в тот момент, когда избитая дивизия Дерьяоглу начала отползать назад. Свежий «конус» — также в тридцать с лишним вымпелов — шёл прямо на позиции, где русские корабли, перемешавшись в бою, ещё не успели восстановить строй.

— Свежая дивизия, Агриппина Ивановна, — произнёс Забелин. — Курс — на нас.

— Перестроение, — Хромцова не дала себе ни секунды на сомнение. — Всем кораблям обеих дивизий — единая плотная «линия». Тяжёлые — в центре. Перекрытие щитов — максимальное. Немедленно.

Корабли двинулись. Минуты — тикающие, как обратный отсчёт — ушли на то, чтобы сформировать единый фронт из кораблей двух дивизий. Линкоры встали в центре, крейсера и эсминцы — по бокам, перекрыв щиты так, чтобы энергия перетекала от вымпела к вымпелу, образуя общий барьер.

— Арсений Павлович, — Хромцова вышла на связь, — ваш сектор — правый фланг. «Полтава» — якорь крыла. Огонь — по целеуказанию «Паллады».

— Принял, — недовльно ответил Арсений Павлович. Коротко. Но, чётко и без лишних пререканий.

«Конус» Рейса ударил — и ударил иначе, чем предыдущий.

Керем Рейс был стар, как и Бозкурт, и опытен, как и Бозкурт, и видел, что случилось с 7-й «линейной», когда та полезла на русских нахрапом. Он не стал повторять ошибку своего более молодого и горячего коллеги. Его «конус» шёл медленнее, тяжелее, плотнее — «Барбарос Хайреддин» во главе, принимая на себя всё, что русские канониры могли дать, а за ним — остальные, сомкнувшись так, что щиты крейсеров перекрывались, образуя почти непрерывную стену энергополей. Не слепой навал — методичный, давящий натиск, как пресс, медленно сжимающий заготовку.

Единая русская «линия» встретила его всей мощью артиллерийских батарей.

Хромцова впервые за бой почувствовала свой корабль не через экраны, а телом. Лёгкая вибрация, похожая на глухой электрический разряд, прошла через кресло, через подлокотники, через подошвы ботинок. Попадание. «Паллада» получила первое прямое попадание в этом бою — заряд главного калибра «Барбарос Хайреддина».

— Фронтальное поле — восемьдесят семь процентов, — доложил Забелин. Его голос остался ровным, но ходившие желваки, выдавали цену этого спокойствия. — Перелив работает штатно.

Второе попадание. Третье. «Паллада» чуть вздрагивала при каждом — не качалась, не кренилась, но вздрагивала, как живое существо, получающее удары, которые пока ещё может выдержать. Чашка кофе, забытая кем-то из операторов на краю консоли, соскользнула и разбилась, и никто даже не посмотрел в ту сторону.

Рейс давил. Его «конус» врезался в русскую «линию» — не прорывая, но продавливая — и строй начал медленно прогибаться. Обмен залпами перешёл в непрерывную канонаду, где невозможно было отличить свой выстрел от чужого попадания. Гиперракеты уходили веерами с обеих сторон — и зенитные турели захлёбывались, пытаясь перехватывать их на подлёте. Не все. Каждая вторая-третья находила свою цель, нещадно выжигая трансляторы.

— Доклад с «Тарту»! — крикнул оператор. — Попадание гиперракеты — потеряны сразу четыре основных транслятора. Запасные активированы. Капитан Ершов запрашивает разрешение на отход за «линию».

— Отказать, — Хромцова произнесла это, не повышая голоса. — «Тарту» — держать позицию. Перелить с кормы.

Жестоко. Она знала, что жестоко. Но если вытащить «Тарту» из «линии» сейчас — образуется брешь, в которую Рейс непременно вобьёт свои юркие галеры.

Рядом — из канала Пегова — доносились обрывки его команд, перемешанные с шумом попаданий:

— «Рафаил» — держать! «Шлиссельбург» — не размыкать щиты! Капитан Ольховский, ваш «Триумф» горит по левому борту, я вижу — можете продолжать?

— Так точно, — голос Ольховского — сквозь помехи, сквозь грохот. — Горим, но работаем.

Бой длился — минута за минутой, залп за залпом. Энергополя обеих сторон проседали, транслятор за транслятором. Корабли, лишённые щитов на отдельных зонах, подставляли голый корпус и начинали плавиться и разрушаться. Лёгкий крейсер «Поллукс» получил прямое попадание в реакторный отсек — вспышка, короткая и ослепительная, и на месте корабля осталось расширяющееся облако обломков. Экипаж эвакуироваться не успел.

Хромцова закрыла глаза на полсекунды. Открыла.

— Продолжать бой. Стоим!

Османские галеры полезли в ближний бой — рывками, парами, тройками, бросаясь на русские корабли, как шакалы на раненого быка. Средние калибры и собственные нимидийские форштевни рвали их на части, но на каждую уничтоженную или поврежденную приходились две новых, и некоторые успевали дотянуться — резкий удар, и обшивка русского корабля лопалась, обнажая внутренности.

«Алтай» — лёгкий крейсер, уже потерявший трансляторы в бою с Дерьяоглу — принял на себя попадание двух гиперракет в район реакторного отсека. Взрыв был мгновенным. Забелин произнёс это ровно, сухо: «Алтай» — минус', — и Хромцова услышала, как за её спиной кто-то из операторов судорожно втянул воздух сквозь зубы. Двести человек. Секунда — и их нет.

Но и русские стреляли и таранили — таранили может не так часто, но стреляли точнее. Единая «линия», бьющая по целеуказанию «Паллады», работала как молот: один корабль, другой, третий — поочерёдно, методично, выбирая цель, сосредотачивая огонь, пока щиты не рухнут, и переходя к следующей. Крейсер «Акхисар», шедший в голове «конуса» Рейса рядом с «Барбарос Хайреддином», получил общий залп восьми вымпелов, положенных точно по фронтальной зоне. Щиты не выдержали. Плазма ударила в корпус, прогрызла обшивку, добралась до внутренних отсеков. «Акхисар» окутался облаком вырывающейся атмосферы, потерял ход и начал медленно дрейфовать — тёмный, безжизненный, с погасшими огнями.

— Рейс-паша, — голос командира крейсера «Мусул» ворвался в османский эфир, — «Акхисар» потерян! Мы теряем преимущество!

— Держать строй! — рявкнул Рейс с мостика «Барбарос Хайреддина». Его линкор тоже уже горел — зона щитов просела, и нимидийская броня левого борта была изъедена попаданиями. — Не ломать построения! Продолжаем давить!

Но давить было уже нечем. «Конус» Рейса, вгрызшийся в русскую «линию», потерял остриё — головные корабли выбиты или повреждены и свою пробивную мощь, превратившись из клина в рыхлое, бесформенное скопление, которое русские методично расстреливали со всех сторон.

И тут в эфир вошёл сам Бозкурт.

Хромцова не слышала его — но его слышал Рейс, и слышал Дерьяоглу, и слышал каждый капитан в Южном космофлоте вторжения. Потому что адмирал-паша Ясин Бозкурт вышел на общий командный канал, и его голос — хрипловатый, гортанный, обычно негромкий — на этот раз звенел от ярости:

— Рейс! Дерьяоглу! Отходите! Немедленный отход! Всем кораблям — разрыв дистанции! Перегруппировка!

Капитан Озтюрк, стоявший рядом со своим адмиралом, видел то, чего не видели адмиралы в бою: Бозкурт вцепился в подлокотники кресла с такой силой, что кожа обивки треснула под его пальцами. Лицо старика, обычно невозмутимое, потемнело, и жилы на висках вздулись, как канаты. Он не просто злился. Он был в бешенстве — холодном, глубинном бешенстве человека, который привык побеждать и впервые за долгое время столкнулся с тем, что победа не даётся по первому требованию.

— Две дивизии, — процедил он сквозь зубы, ни к кому не обращаясь. — Семьдесят вымпелов. Против жалкой горстки гяуров. И они не смогли прорвать.

— Русские сомкнули «линии» и ударили во фланг, — осторожно заметил Озтюрк. — Хромцова выбрала момент точно.

Бозкурт повернул голову, и его взгляд — тёмный, жгучий, как раскалённый уголь — остановился на капитане. Озтюрк непроизвольно отступил на шаг.

— Я это вижу, капитан, — голос Бозкурта упал до шёпота, и от этого шёпота стало страшнее, чем от крика. — Не нужно мне объяснять, что сделала Хромцова. Нужно объяснить, почему мои адмиралы позволили ей это сделать.

Озтюрк промолчал. Мудро с его стороны…

…Корабли двух османских дивизий отходили — огрызаясь залпами, утаскивая на магнитных тросах тех, кто потерял ход. Наши их не преследовали.

В секторе сражения остались летать обломки одиннадцать османских кораблей — в основном лёгкие галеры, сгоревшие в таранных атаках, но также крейсер «Акхисар» и ещё один крейсер с погасшими реакторами — были уничтожены. Ещё четырнадцать повреждённых вымпелов османов оттягивались к основным силам Бозкурта — латать щиты, заваривать пробоины, менять сгоревшие трансляторы.

Русские потеряли пять кораблей. «Алтай» и «Поллукс» — мгновенная гибель, экипажи не спасены. Два лёгких крейсера и эсминец из дивизии Пегова — уничтожены таранными ударами галер. Ещё десять кораблей — по большей части балтийцы, принявшие на себя первую волну — получили повреждения: сожжённые трансляторы, пробоины в обшивке, выведенные из строя орудийные башни.

Эфир взорвался голосами.

— «Шлиссельбург» — в строю! Щиты на шестидесяти, все орудия работают!

— «Триумф» — в строю! Левый борт залатан, перелив штатный!

— «Баязет» — в строю! Два транслятора минус, компенсируем!

Пегов вышел на связь с командующей. Его лицо на экране было серым от усталости, но глаза горели — не злобой, не холодом, а чем-то, что Хромцова с удивлением опознала как азарт. Чистый, незамутнённый азарт боевого офицера, который только что выстоял в бою, в котором не должен был выстоять.

— Одиннадцать против пяти, — сказал он. — Неплохой размен.

— Для первого раунда — неплохой, — согласилась Хромцова.

— Мой «Триумф» принял таран и остался на ходу. Капитан Ольховский — красавец. Представлю к награде, если доживём.

На заднем плане канала — аплодисменты, крики, чей-то смех. Мостик «Полтавы» праздновал. Это было понятно, простительно и по-человечески неизбежно: люди, готовившиеся умереть, обнаружили, что живы. Что победили. Что враг отступил.

На мостике же «Паллады» — тише, сдержаннее, но та же волна: переглядывания, быстрые улыбки, кто-то хлопнул соседа по плечу. Забелин позволил себе одну короткую, почти незаметную улыбку — и тут же вернулся к экрану.

Хромцова не улыбалась.

Она смотрела на тактическую карту. На красные маркеры, отступившие, но не исчезнувшие. На основные силы Бозкурта — ещё нетронутые, свежие, не сделавшие ни единого выстрела. Две полные дивизии… Плюс повреждённые, которые через час-другой вернутся в строй.

Следующий удар будет другим. Бозкурт бросит всё, что у него имеется. Все четыре дивизии, всю массу, весь свой перевес. И никакие «линии», никакая стрельба по целеуказанию, никакое мастерство не спасут тридцать семь оставшихся под рукой Агриппины Ивановны вымпелов.

Хромцова откинулась в кресле. Закрыла глаза. Вокруг неё мостик гудел приглушённым торжеством, и она позволила своим людям немного веселья. Пусть радуются. Они заслужили.

Но когда она открыла глаза — они были сухими, трезвыми и беспощадно ясными. Она знала то, чего не знали её люди. Второго такого навала они не переживут…

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 18 августа 2215 года.

Бозкурт, конечно же, передышки нам не дал.

Пока канониры на русских кораблях ещё меняли перегоревшие аккумуляторные обоймы, пока инженерные команды заваривали пробоины и перезапускали сбитые трансляторы, а на мостиках ещё звучали голоса, докладывающие о готовности, — старый адмирал-паша уже отдавал приказ.

— Гелен. Сахи-Давуд, — его голос в командном канале снова был ровным и спокойным, как поверхность озера, под которым бушует течение. — Ваша выход. Выдвигайтесь. Единый ударный ордер. Флагманские «Османие» и «Решадие» — в острие. Скорость не снижать. Пробить их строй насквозь.

Адмирал-паша Гелен — командующий 6-й «линейной» дивизией, немолодой, грузный человек с чёрными усами и тяжёлым подбородком — коротко кивнул на экране. Сахи-Давуд, возглавлявший 8-ю «линейную», — худощавый, с бритой головой и цепким взглядом — просто козырнул. Оба были свежи, их корабли стояли в полной готовности — поля на максимуме, боезапас нетронут, экипажи рвутся в бой.

Семьдесят вымпелов двинулись вперёд — единой массой, сливаясь по пути в ударное построение, где два тяжёлых флагмана и остальные линейные корабли шли острием, а за ними, эшелонируясь в глубину, — крейсера и лёгкие галеры. Это уже не была разведка боем. Это был пробивной кулак.

Ясин Бозкурт проводил их взглядом на тактической карте и повернулся к капитану Озтюрку.

— Пошлите шесть галер к заграждениям на по периметру построения русских. Пусть проверят — аккуратно, не углубляясь — насколько плотна эта россыпь минных полей. Что-то мне подсказывает, что у Хромцовой не может быть на борту ее кораблей столько мин.

Озтюрк кивнул и передал приказ.

Адмирал-паша Рейс, слушавший переговоры из своей каюты на «Барбарос Хайреддине» — его корабль стоял на экстренном ремонте, инженерные команды заваривали пробоины левого борта, — связался с командующим по закрытому каналу:

— Позвольте предложение, Ясин-паша.

— Говори.

— Когда Гелен и Сахи-Давуд свяжут гяуров ближним боем — ударьте моей и дивизией Дерьяоглу с флангов. Обойти их строй, зайти со стороны верфей или через заграждения.

— Через мины? — командующий приподнял бровь.

— Я наблюдал, как Хромцова их ставила. Три крейсера за полчаса разбросали двести с лишним объектов. Настоящих мин столько не бывает, Ясин-паша.

— Убеждённость и знание — разные вещи, Керем, — ответил Бозкурт. — Я послал галеры проверить. Когда будет точная информация — тогда решим.

Связь оборвалась. Старый адмирал снова повернулся к тактическому дисплею, где красные маркеры его ударного ордера набирали ход…

…На «Палладе» праздник длился ровно столько, сколько Агриппина Ивановна позволила ему длиться — то есть примерно четыре минуты. Потом тактическую карту в центре командного отсека «Паллады» снова залило красным.

— Движение, — капитан Забелин произнёс это одним словом, и мостик затих. — Две свежие дивизии. Ударное построение. Курс — на нас. Крейсерская скорость. Растет.

Командующая 5-й «ударной» посмотрела на карту. Ровно половина Флота Южных Сил. Единая масса, нацеленная ей в лоб. Не поочередно, как в прошлый раз, одна за другой, — а плотный, тяжёлый таран одновременно из двух дивизий с линкорами в острие и всей мощью 6-й и 8-й за ними.

— Арсений Павлович, — она вышла на канал «Полтавы». — Вы видите, что твориться?

— Вижу, — голос командующего сводной дивизией Балтийского космофлота был хриплым от непрерывных команд, но твёрдым. — Всё свежее, что у них есть. Ничему их жизнь не учит.

— Мне бы ваш оптимизм. Перестроение. Плотная «фаланга». Все корабли — в один слой. Перекрытие полей максимальное. Никаких брешей.

— В «фаланге» мы окончательно теряем подвижность, — заметил вице-адмирал. — Если навалятся — будем только стоять и принимать.

— Именно. Другого выхода нет — наши корабли слишком потрёпаны для манёвренного боя. Фаланга даст единственное, что нам нужно: плотность огня и взаимное прикрытие полями. Каждый вымпел защищает соседа.

— Хорошо. Строю своё правое крыло. Жду дальнейших указаний.

Все оставшиеся корабли — всё, чем они располагали — начали стягиваться в компактный, плотный строй: борт к борту, так, чтобы энергия щитов перекрывала соседние вымпелы, формируя почти непробиваемый с дальней дистанции барьер. Линкоры и тяжёлые крейсера встали в шахматном порядке, между ними легкого крейсера и эсминцы.

Неповоротливая, медлительная, — но в этом и был смысл. Никуда не убежать. Стоять стеной и биться до последнего.

— Построение завершено, — доложил капитан Забелин. И добавил после паузы, стараясь, чтобы голос не выдал того, что говорили цифры: — Среднее состояние полей по фаланге — сорок два процента. Балтийцы — в среднем тридцать пять. Наша дивизия — сорок восемь.

Сорок два процента. Против стопроцентных полей двух свежих дивизий Бозкурта. Арифметика, от которой хотелось отмахнуться, — но нельзя.

— Принято, — сказала Агриппина Ивановна. — Огонь по готовности…

…На этот раз никто не прощупывал и не осторожничал.

Гелен и Сахи-Давуд гнали свои корабли на полной скорости, и русские орудия начали бить по ним ещё с предельной дистанции, но ударный ордер шёл сквозь плазменный дождь, закрытый полями головных линкоров, — не замедляясь, не рассеиваясь, как бык, прущий сквозь кустарник.

На мостике «Османие» Гелен стоял у тактической карты, широко расставив ноги — привычка, выработанная за двадцать лет командования.

— Капудан-паша Фарук, — обратился он к капитану своего флагмана, — сколько до рубежа средних калибров?

— Две минуты, адмирал-паша. Поля — девяносто один. Попадания есть, но рассеянные.

— Хорошо. Передать по ордеру: средние — огонь по готовности, как войдём в зону. Канониры знают своё дело.

Вошли. И канонада стала непрерывной.

Палуба «Паллады» задрожала от собственных залпов и чужих попаданий, слившихся в единый гул.

— Фронтальное поле — семьдесят шесть, — монотонно сообщал старпом. — Семьдесят два. Шестьдесят девять…

Забелин докладывал каждые несколько секунд, и каждая цифра была ниже предыдущей. Гиперракеты пошли залпами с обеих сторон — веерами, десятками. Зенитные турели захлебнулись, и пространство между строями превратилось в сверкающий хаос, где белые росчерки плазмы пересекались с пунктирами зенитных трасс и огненными хвостами торпед.

— Капудан-паша Фарук на «Османие» запрашивает командующего, — на мостике «Баязида» старший оператор повернулся к Бозкурту. — Поля головного строя просели под шестьдесят. Русские бьют сосредоточенно, по одной цели. Просит разрешения увеличить интервал, чтобы распределить огонь.

— Отказать, — отрезал командующий Южным космофлотом. — Держать строй. Пусть терпит. Ещё немного.

«Севастополь» потерял практически все трансляторы на фронтальной зоне за минуту — три попадания гиперракет, одно за другим. Поле мигнуло, просело, восстановилось за счёт запасных, снова просело. Капитан тяжёлого крейсера — немногословный, жилистый каперанг Бирюков — стоял на мостике, вцепившись в поручень, и считал удары, как боксёр считает пропущенные хуки: первый, второй, третий. Четвёртого его корабль мог и не выдержать.

— Перелить с кормы и бортов всё, что есть, — приказал Бирюков. — Всё на фронт. Корму оголить.

— Но, капитан, если зайдут с фланга…

— Не зайдут. Мы в фаланге. За нами — «Баязет». Выполнять.

Поля перераспределились. «Севастополь» стоял в строю — избитый, огрызающийся, но стоял…

…Дотянулись.

Ударный ордер Гелена и Сахи-Давуда врезался в русскую фалангу — и бой перешёл в ту жуткую, хаотичную фазу, где корабли сходятся на дистанции прямой видимости, где таранные форштевни из нимидийской брони становятся оружием, а не украшением, и где побеждает тот, у кого крепче нервы.

Османские галеры — первыми, как всегда — бросились в промежутки между русскими кораблями. Фаланга, казавшаяся монолитной, обнаружила щели — неизбежные при любом, самом плотном строе. В эти щели вгрызались лёгкие корабли, нанося удары нимидийскими форштевнями и разлетаясь от ответного огня в упор и таранов от наших штурманов.

«Адмирал Чичагов» принял удар в свой правый борт — тяжёлый крейсер 8-й дивизии противника протаранил его на полном ходу, вдавив два отсека внутрь. «Чичагов» ответил залпом среднего калибра в корпус таранившего с расстояния в несколько километров, и оба корабля, сцепившись, закружились в медленном, смертельном вальсе…

Агриппина Ивановна слышала всё это — крики в эфире, доклады о повреждениях, чуть ли не хрип раненых кораблей — и ждала своего момента. Она чувствовала бой кожей, интуицией, тем шестым чувством, которое появляется у командира после тысяч часов, проведённых на мостике: ритм сражения менялся, и где-то в хаосе ближнего боя открывалась возможность.

Галера с бортовым номером 06–17 — вёрткая, быстрая — вынырнула из облака обломков и шла прямо на «Палладу». Лоб в лоб, не уклоняясь, целя нимидийским форштевнем в район мостика. Зенитные турели и орудие среднего калибра флагмана полоснули по ней, выбив дурь из головы османского капитана, который уже не мог отвернуть, инерция несла лёгкий корабль вперёд.

— Право руля, десять градусов. Форсаж на маневровых на три секунды, — голос командующей эскадрой был ровным, почти будничным. Так отдают команду на швартовку, а не на уничтожение вражеского вымпела.

«Паллада» качнулась — тяжело, всей массой — и подставила галере не мостик, а усиленный бронёй таранный форштевень. Полтора десятка метров нимидийских композитных сплавов встретили лёгкий корабль на полной скорости. Удар. Скрежет, от которого заныли зубы. Палуба ушла из-под ног — несколько операторов, не успевших ухватиться за терминалы, полетели на пол. Сама Хромцова удержалась в кресле, вцепившись в подлокотники, ощутив, как вибрация прошла через позвоночник.

Галера же 06–17 перестала существовать. Форштевень линкора прошёл сквозь неё, как кулак сквозь картон.

— Контакт, — произнёс Забелин. Не «уничтожение» — «контакт». Профессиональный эвфемизм, за которым стояла гибель нескольких десятков человек из экипажа османского корабля.

Но у Агриппины Ивановны не было времени на рефлексию. Прямо по курсу находился лёгкий крейсер «Йозгат», потерявший поля от сосредоточенного огня «Архангельска» и тщетно пытавшийся выйти из боя. Тёмный, дымящийся силуэт с беспомощно работающими маневровыми.

— Курс — без изменений, — сказала она.

Забелин посмотрел на неё. На экран. Понял.

— Есть.

Через пару минут, ушедших на разгон и лёгкую корректировку курса, форштевень «Паллады» ударил «Йозгат» в район правого борта средней палубы. «Паллада» уже потеряла часть инерции после первого тарана, но удар оказался достаточным. Корпус крейсера переломился, две половины разошлись, вращаясь, выбрасывая в вакуум содержимое отсеков. Линкор прошёл сквозь облако обломков — мелкие осколки забарабанили по обшивке, как град по жестяной крыше.

— Повреждения форштевня?

— Минимальные. Нимидийская броня в норме. Деформация обшивки первого яруса — семь процентов. Некритично, госпожа вице-адмирал.

Два вражеских корабля примерно за три минуты. Командующая удовлетворенно кивнула, и «Паллада» пошла дальше, не снижая хода. Её орудия продолжали работать в разных направлениях — канониры, воодушевлённые таранами, стреляли точнее и злее…

Между тем бой превращался в нечто, для чего в учебниках тактики существует короткое и страшное слово: свалка.

Ударный ордер Гелена и Сахи-Давуда к неудовольствию русских не откатился. Не отступил, как сделала это корабли Дерьяоглу и Рейса в первом бою. Командующие 6-й и 8-й дивизий получили приказ пробить строй неверных — и пробивали, невзирая на потери. Их корабли, войдя в «фалангу», вцепились в неё — намертво, как бульдоги, стиснувшие челюсти. Каждый вражеский вымпел, оказавшийся между русскими кораблями, связывал их ближним боем — стрелял, маневрировал, таранил, не давая перестроиться и отойти.

Хромцова с мостика «Паллады» видела, как построение, казавшееся монолитным, начинает трещать. Не рассыпаться — нет, для этого её капитаны были слишком упрямы, — но трещать, как лёд под слишком тяжёлой ногой. Османские корабли вклинивались всё глубже, расталкивая русские вымпелы, образуя внутри строя очаги хаотического, беспорядочного боя, где тактика сводилась к простейшему: стрелять во всё красное, уклоняться от всего, что летит.

— Жмём! — рявкнул в эфир адмирал Сахи-Давуд с мостика своего флагмана, и его линкор первым показал пример: «Решадие» врезался бронированным носом в борт русского эсминца, проломил его, и продолжил движение, волоча за собой обломки, пока инженерная команда не отрезала их. — Не отпускать! Не давать им дистанцию! Вязать ближним боем!

Гелен действовал методичнее — его «Османие», принимая на себя десятки попаданий, горел в нескольких местах, но продвигался вглубь русского строя, как ледокол сквозь паковый лёд.

— Капудан-паша Саид, — рявкнул он в эфир, обращаясь к капитану «Газиантепа», — держитесь рядом! Прикрывайте мне левый борт!

— Есть, адмирал-паша! — «Газиантеп» пристроился к флагману, перекрывая ослабленную зону своими полями и корпусом.

Потери росли с обеих сторон. Восемь османских вымпелов — четыре галеры, три крейсера и линкор с разрушенным прямым попаданием в «пороховой погреб» — погибли или превратились в дрейфующие остовы. Но и русские теряли корабль за кораблём: три из дивизии Арсения Павловича Пегова, четыре из 5-й «ударной» — уничтожены или выведены из строя. На оставшихся — Хромцова видела это на тактическом экране, и от цифр в груди сжималось что-то холодное — энергополя упали до нулевых или околонулевых значений.

Её фаланга стояла — но стояла голая, без щитов, прикрытая лишь бронёй, которая была уже изъедена, пробита, оплавлена.

«Рафаил» горел — пламя вырывалось из пробоин левого борта, где два орудия были уничтожены. Командир линкора, капитан первого ранга Орлов, стоял на мостике среди искрящихся обломков разбитого терминала и командовал уцелевшими башнями, словно это был обычный учебный бой. «Шлиссельбург» потерял управление кормовыми двигателями и медленно дрейфовал, ведя огонь из того, что осталось. «Североморск», уже принявший таранный удар в первом бою, получил гиперракету в ту же пробоину — расширив её до размеров ангарной палубы.

Капитан «Североморска» Тихомиров — широкоплечий, рыжебородый каперанг, которого в эскадре за глаза звали Медведем — запросил разрешение на продолжение боя, хотя из четырёх оставшихся после первого боя орудийных башен его крейсера уцелели две, а правый борт представлял собой сплошную рваную рану.

— «Североморск» в строю, — доложил он на канал Хромцовой, и его голос, пробивавшийся сквозь помехи, был упрям, как бревно. — Правый борт — дыра. Но левый борт стреляет, и стреляет хорошо. Разрешите остаться.

— Оставайтесь, тем более «тыла», куда можно отойти, у нас уже нет, — ответила Агриппина Ивановна. — Развернитесь левым бортом к противнику. Правый — к «Баязету», пусть прикроет.

Дивизионный командующий Балтийским флотом вышел на связь. Лицо Арсения Павловича на экране было покрыто копотью — на мостике «Полтавы» лопнула паровая магистраль, обварив двух операторов. За его спиной мерцало аварийное красное.

— Агриппина Ивановна, — сказал он, и впервые в его голосе не было ни злости, ни азарта — только усталость, тяжёлая и ровная. — Мои корабли на пределе. Поля — ноль по всему крылу. Ещё один натиск — и нас раздавят.

— Знаю, — ответила она. — Держитесь. Они тоже на пределе. Ещё немного — и откатятся. Это же турки.

Но командующая эскадрой знала, произнося эти слова, что они — ложь. Османы не откатывались. В отличие от первого навала, дивизии Гелена и Сахи-Давуда не пытались отойти — они вгрызались всё глубже, связывая русские корабли ближним боем, не давая перестроиться, не давая отойти, не давая вздохнуть. Это была не атака — это была хватка, намертво стиснувшая горло…

А в это время — в двухстах тысячах километров от линии сражения — шесть османских галер осторожно входили в рассеянное облако объектов, которое на русских картах значилось как минное заграждение.

Капудан-паша галеры 08−03, командовавший разведывательной группой, — молодой, нервный офицер по фамилии Кылыч вёл свой корабль медленно, на самом малом ходу, вглядываясь в показания сканеров. Объекты плыли вокруг — цилиндры, кубы, листы, бесформенные обломки. Издалека на экранах сканеров они выглядели убедительно: энергосигнатуры размытые, неопределённые, каждый мог оказаться спящей реактивной миной — а мог оказаться пустышкой.

— Капудан-паша, — обратился к нему штурман, — третий объект по правому борту. Сигнатура нечёткая. Может быть мина.

— Или может быть теплообменник, — ответил Кылыч. — Обойти. Интервал — не менее двух километров.

Галера обогнула подозрительный объект. Ничего не произошло. Прошла мимо ещё одного. И ещё. Сканеры фиксировали десятки меток — но ни одна не дала характерный всплеск активации, ни одна не пришла в движение.

Кылыч осторожно провёл свою галеру через половину заграждения — и вышел с другой стороны. Целый. Невредимый. Без единой царапины.

— Всем кораблям группы, — передал он на командный канал, — проверка завершена. Заграждение проходимо. Плотность реальных мин — ниже критической. Большинство объектов — муляжи.

На мостике «Султана Баязида» капитан Озтюрк принял доклад и повернулся к адмиралу.

— Господин командующий. Разведка подтвердила: заграждение — обман подлых гяуров. Проходы свободны.

Ясин Бозкурт медленно откинулся в кресле. Его узловатые пальцы, сжимавшие подлокотник, разжались — впервые за последний час. На пергаментном лице не появилось улыбки — но глаза изменились. Хищный блеск, тлевший в их глубине, вспыхнул ярче — как уголь, на который подули.

— Рейс, — произнёс он в командный канал. — Дерьяоглу. Ваши дивизии — в бой. Рейс — через заграждения, обход справа. Дерьяоглу — широкой дугой, обход со стороны верфей. Зайти русским в тыл и фланги. Замкнуть кольцо.

— Мои корабли только что закончили ремонт, адмирал, — отозвался Керем Рейс, и в его голосе звенело удовлетворение. — Поля восстановлены. Пробоины заделаны. Я готов.

— Мои люди рвутся в бой, командующий, — подтвердил в свою очередь Дерьяоглу. Он ещё помнил свой первый навал, когда Хромцова ударила ему во фланг, и жаждал реванша.

Ясин Бозкурт наблюдал, как на его тактической карте маркеры двух восстановленных дивизий начали движение — постепенно расходясь в стороны и огибая зону сражения, где адмиралы Гелен и Сахи-Давуд намертво держали русских в ближнем бою. Два серпа. Два лезвия, готовых сомкнуться.

— Ханым Хромцова, — прошептал старый адмирал, и его шёпот был слышен только Озтюрку, стоявшему рядом. — Вы как всегда прекрасно дрались. Но ваша партия окончена…

На мостике «Паллады» — среди вибрации от попаданий, мерцания аварийных ламп и запаха горелой изоляции, тянувшего из вентиляционных решёток Агриппина Хромцова увидела это на тактическом экране раньше, чем капитан Забелин успел озвучить.

Два красных потока — один слева, второй справа — огибали сектор кипящего сражения и шли на сближение. Не к нему — а за него. В тыл фланги. Туда, откуда русские корабли, связанные ближним боем, намертво сцепившиеся с дивизиями Гелена и Сахи-Давуда, не могли даже развернуться навстречу врагу.

— Госпожа вице-адмирал, — голос Забелина, обычно ровный, дрогнул. — Корабли Рейса проходят через наши заграждения. И справа — Дерьяоглу. Похоже, они поняли тему с ложными минными полями. Идут уверенно.

— Вижу, — вздохнув, ответила Хромцова.

Она понимала. Муляжи — обнаружены. Блеф — раскрыт. И теперь две восстановленные дивизии, залатавшие свои пробоины и перезарядившие свои поля, шли обходными маршрутами, чтобы замкнуть кольцо вокруг русской фаланги.

Хромцова перевела взгляд на обзорный экран. Там, за мерцающими силуэтами сражающихся кораблей, за вспышками плазмы и облаками обломков — два потока вражеских вымпелов надвигались с разных сторон. А развернуть корабли навстречу она не могла — потому что каждый русский вымпел был сцеплен с османским, как два борца, вцепившиеся друг в друга.

Отойти к планете — нельзя. Отойти к верфям — нельзя, оттуда идёт Дерьяоглу. Развернуться — нельзя, подставишь корму кораблям Гелена.

Агриппина Ивановна медленно положила руки на подлокотники кресла. Вокруг неё мостик «Паллады» содрогался от попаданий — вибрация, грохот, мерцание ламп. На тактической карте над её оставшимися кораблями смыкались кроваво-красные маркеры — неотвратимо, неумолимо, как пальцы, сжимающиеся на горле.

Ловушка. Геометрически безупречная ловушка, в которую Бозкурт загнал её с терпением старого охотника, — захлопывалась…

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 18 августа 2215 года.

Двадцать минут. Примерно столько отмерила себе вице-адмирал Хромцова — по самому оптимистичному расчёту — прежде чем корабли Рейса и Дерьяоглу замкнутся за её спиной. Двадцать минут, после чего её избитые, горящие, сцепившиеся с противником корабли получат удар в «тыл» и «фланги», после которого уже не оправятся.

Пегов вышел на связь — рывком, без запроса, словно вломился на мостик «Паллады» через экран.

— Агриппина Ивановна! — за его спиной мостик «Полтавы» мерцал аварийным красным, и в этом красном мелькали силуэты матросов, оттаскивающих раненого оператора от разбитого терминала. — Я вижу, что идёт к нам с флангов! Нужно срочно отходить к верфям! Там у эллингов хоть как-то ещё можно держаться…

— Вы думаете? — Хромцова покачала головой. — Со стороны верфей идёт Дерьяоглу. Он отрежет нас раньше, чем мы развернёмся.

— Тогда к планете! Прижаться к орбите, хотя бы получить прикрытие на одном направлении!

— Арсений Павлович, — её голос был тихим, ровным — и оттого страшнее крика, — наши корабли связаны ближним боем. Мы не можем развернуться. Отступать придётся пятясь — носами к противнику, под его огнём, к тому же на малом ходу. Это даже не отступление. Это медленная казнь.

— Тогда что же делать? — Пегов стукнул ладонью по подлокотнику, и на экране было видно, как от удара посыпались осколки чего-то разбитого. — Стоять на месте и ждать, пока нас окружат?

Хромцова не ответила сразу. Она смотрела на тактическую карту, на хаотичное переплетение красных и зелёных точек в её центре, на два красных потока, обтекающих сектор боя. И видела не карту — видела геометрию. Чистую, холодную, как чертёж.

Османские дивизии Гелена и Сахи-Давуда — те, что вгрызались в её «фалангу», находились как бы в центре русского строя. Внутри. Их ударный ордер, прогнув русское построение, сам потерял форму: корабли перемешались, разбрелись по сектору, связанные боем с ближайшими русскими вымпелами. Они уже не были единым целым. Они были россыпью отдельных очагов, разбросанных между нашими кораблями.

А русская же эскадра по-прежнему, хоть и тоже частично смешалась, оставалась более вытянутой в «линию» — по краям.

— Арсений Павлович, — сказала Хромцова, и что-то в её голосе заставило Пегова замолчать. — «Фаланга» окончательно разбита и потеряла свою главную функцию. Но наши корабли — снаружи. Их корабли — внутри. Видите?

— Вижу, — вице-адмирал бросил взгляд на карту за своей спиной. — И что?

— Мы не будет отступать. Мы сейчас же смыкаемся. Ваше правое крыло — обход. Моё левое — обход. Обволакиваем их по внешнему периметру, стягиваем корабли вокруг тех, кто застрял в центре. В общем, угрожаем им окружением.

Пегов открыл было рот. Закрыл. На его усталом лице медленно проступило выражение человека, который видит ход, не замеченный никем другим.

— О, вы хотите окружить тех, кто нас атакует, — сказал он медленно. — Пока нас самих окружают.

— Я знаю этих османов, как облупленных. Адмиралы Гелен и Сахи-Давуд точно не выдержат. Когда увидят, что мы заходим с боков — и отдадут приказ на отступление. Им придётся это сделать, иначе окажутся в мешке. А когда они попятятся — у нас появится пространство для перестроения.

— Во что?

— В оборонительное «каре». Во что ещё⁈ Максимально плотное и компактное. Мы не сможем бежать, но сможем держаться.

Пегов смотрел на неё — долго, пристально, с тем выражением, с которым опытный игрок смотрит на чужую комбинацию, пытаясь найти изъян. Не нашёл.

— Правое крыло — обход, — произнёс он, и его голос приобрёл ту жёсткую, деловитую чёткость, которая означала: решение принято, споры окончены. — «Полтава» — впереди. Начинаю движение. Дайте мне минуты три.

— У нас нет трёх минут, Арсений Павлович. Начинайте прямо сейчас.

Связь оборвалась. Хромцова повернулась к капитану Забелину:

— Левое крыло — кто там еще свободен — в обход. «Георгий Победоносец», «Архангельск», «Севастополь» — огибают наш левый фланг, заходят противнику в бок. «Ямбург» — прикрытие. Центр — продолжает бой, связывает.

Забелин тут же передал по мостикам. Корабли двинулись — не быстро и лихо, а тяжело, как раненые звери, меняющие позицию. «Георгий Победоносец» — с обгоревшей обшивкой, с тремя погашенными орудийными башнями — развернулся, давая ход на маневровых, и начал обтекать зону боя слева. «Архангельск» — следом за ним. «Севастополь» капитана Бирюкова, с оголённой кормой и перегруженным переливом — следом за ним, скрипя всем, что ещё могло скрипеть.

Справа зеркально двинулся вице-адмирал Пегов. «Полтава», «Рафаил», «Шлиссельбург» — три корабля, каждый из которых горел, каждый из которых потерял треть орудий, каждый из которых не имел права быть в строю по любым нормативам, — пошли по дуге в обход, замыкая кольцо со своего направления.

Центр в это время держался. «Паллада» и оставшиеся с ней вымпелы продолжали ближний бой — стреляли, маневрировали, вязали. Хромцова лично координировала огонь, переключая целеуказание с корабля на корабль, выбирая тех, кто ближе, кто опаснее, кто не ожидает залпа с этого ракурса.

Адмирал-паша Гелен первым заметил опасный маневр. На мостике «Османие» он увидел на дисплее, как красные, вражеские маркеры по краям русского строя начали двигаться. Не назад. Не в стороны, как он надеялся. А вокруг.

— Что делают эти безумцы? — пробормотал он, прищурившись. Потом понял. — Проклятие. Они заходят нам за спину.

Связь с Сахи-Давудом — обрывистая, перебиваемая помехами:

— Давуд! Видишь их фланги? Они собираются взять нас в клещи!

— Вижу! Собаки! — голос командующего 8-й дивизии звучал хрипло, яростно. — «Решадие» получил два тарана, я теряю ход. Если эти гяуры зайдут мне за корму — расстреляют двигатели!

Гелен огляделся. Его корабли — те, что вклинились в русский строй, — были разбросаны по сектору, сцеплены ближним боем, лишены возможности маневрировать. Если русские замкнут дугу — а они замыкали, он видел это, — корабли двух дивизий окажутся в ловушке. В той самой ловушке, которую сами должны были создать.

Решение далось тяжело. Но Гелен не был дураком.

— Всем кораблям 6-й «линейной» дивизии, — его голос громыхнул в эфире, — разрыв дистанции с противником! Собраться! Отход из центра русского построения! Пятимся на курс «ноль-семь-три», поддерживая заградительный огонь!

— 8-й дивизии — то же самое! — добавил Сахи-Давуд секунду спустя. — Отходим! Не дать себя окружить! Не разворачивайте корабли кормой к гяурам! Выполнять!

Османские корабли начали отползать назад — медленно, нехотя, огрызаясь залпами. Это снова было не бегство, как часто происходилов в космофлоте султана, а организованный отход, каких и в этом бою случалось уже не раз. Но каждый такой отход давал Хромцовой то единственное, что ей было нужно: пространство.

Пространство — и время. Драгоценные, тикающие минуты, за которые русские корабли, освободившись от хватки ближнего боя, начали стягиваться друг к другу. Не в фалангу — в нечто куда более плотное и компактное, ощетинившееся орудиями во все стороны.

— Оборонительное «каре»! — приказ Хромцовой разнёсся по всем каналам. — Все корабли — ко мне! Плотно! Борт к борту! Перекрытие полей — максимальное! Ни одного открытого направления!

Они собирались — из хаоса, из мешанины обломков и потерянных вымпелов, из дыма и мерцания погибающих реакторов. Линкоры, крейсера, то, что осталось от двух дивизий, — стягивались к «Палладе», как осколки к магниту. Двадцать два корабля — всё, что ещё могло стрелять. Остальные — уничтожены, обездвижены, покинуты своими экипажами. Пятнадцать вымпелов, вычеркнутых из списка действующих.

Когда османы были уже достаточно далеко, русское «каре» замкнулось…

На мостике «Султана Баязида» командующий Южным флотом Османской империи наблюдал за этим с чувством, которое не мог назвать иначе, как бешенством. Холодным, ядовитым, разъедающим.

Его дивизии должны были раздавить русских — и не раздавили. Гелен и Сахи-Давуд, два опытных адмирала с семьюдесятью кораблями, были вынуждены отступить из центра вражеского строя, потому что Хромцова — эта ведьма, эта неистребимая русская ведьма — нашла способ угрожать им окружением, имея втрое меньше кораблей.

— Рейс, Дерьяоглу, — Бозкурт произнёс это сквозь стиснутые зубы, — отставить обходной манёвр. Возвращайтесь к основным силам. Общая перегруппировка.

— Господин командующий, — голос Рейса был осторожным, — мы уже почти замкнули кольцо. Ещё десять минут…

— Некого окружать, Керем, — отрезал Бозкурт. — Они перестроились. Сжались. Твоё кольцо сомкнётся вокруг пустого пространства.

Пауза в эфире — короткая, но красноречивая.

— Есть, командующий. Возвращаюсь на указанные координаты…

Четыре дивизии противника собрались вместе — побитые, озлобленные, потерявшие азарт первых атак. Бозкурт смотрел на тактическую карту, подсчитывая цифры. Его космофлот — всё ещё огромный, всё ещё подавляющий — потерял девятнадцать кораблей уничтоженными и тридцать с лишним повреждёнными. Но у него оставалось более ста боеспособных вымпелов, а у Хромцовой — чуть больше двадцати. Даже если каждый русский корабль стоил трёх османских — арифметика была на его стороне.

Оставалось найти способ. Правильный способ.

— Четыре ударных ордера, — приказал командующий. — Рейс, Дерьяоглу, Гелен, Сахи-Давуд. Каждая дивизия — отдельный «конус». Атака с четырёх направлений одновременно. Навал на «каре». Разбить, раздавить, размолоть в труху.

Четыре адмирала-паши начали перестраиваться. Корабли расходились по секторам, формируя ударные построения — каждое нацеленное в одну из сторон русского «каре». Рейс — с юга. Дерьяоглу — с запада. Гелен — с севера. Сахи-Давуд — с востока. Четыре тарана, четыре удара, одновременно.

На мостике «Паллады» Хромцова наблюдала за этим перестроением с тем особым спокойствием, которое приходит к людям, принявшим свою судьбу. Бежать всё равно было некуда. Маневрировать — невозможно. «Каре» стояло — плотное, ощетинившееся, ждущее. Корабли прижавшиеся друг к другу, как солдаты каре при Бородино — штыками наружу, спиной к спине.

— Арсений Павлович, — Хромцова вышла на связь со своим коллегой. — Ваши готовы?

— Как всегда. Мы же балтийцы, — ответил Пегов, и в его голосе было то, что бывает в голосе человека, произносящего последнее слово. Не отчаяние, а смирение. Спокойное, ясное, почти светлое. — Ждём. Встретим.

У османов тоже случилось всё как всегда. А именно — никакой слаженной работы, каждый сам себе хозяин. Первым, не дожидаясь других, пошёл в атаку адмирал-паша Дерьяоглу — жаждущий реванша за провал первого навала. Его дивизия, перестроенная и подлатанная, ударила в западную грань «каре» на полной скорости. Корабли влетели в зону сражения — и немедленно увязли.

Потому что вокруг «каре» — на тысячу километров — плавали обломки. Мёртвые корабли, оплавленные остовы, облака мелких осколков, развороченные корпуса. Два часа боя оставили после себя кладбище — десятки разрушенных вымпелов, русских и османских, дрейфующих в пространстве, как металлические рифы. Разогнаться для тарана в таких условиях не получалось — приходилось лавировать, тормозить, обходить, и к моменту, когда корабли Дерьяоглу добирались до русского строя, их скорость падала до значений, при которых таранный удар нимидийским форштевнем превращался из сокрушительного в просто болезненный.

Наше «каре» приняло удар — и конечно же устояло. Русские стояли слишком плотно: щиты перекрывались, огонь вёлся перекрёстно, каждый корабль, пытавшийся вклиниться между вымпелами, получал залпы сразу с нескольких сторон. Дерьяоглу потерял две галеры за пять минут — обе сгорели, пытаясь протиснуться в несуществующую брешь — и откатился, грязно ругаясь в общем эфире.

Следом пошёл Рейс — с юга, тяжело, методично. «Барбарос Хайреддин» давил массой, пытаясь разбить стену русских кораблей, — и не смог. «Каре» прогибалось, но не рвалось. Корабли Хромцовой, сжатые до предела, дрались отчаянно и точно: каждый залп — в одну цель, каждая гиперракета — по транслятору. Рейс потерял ещё одну галеру и крейсер с выбитыми двигателями, прежде чем отошёл.

Гелен ударил с севера — и снова то же самое. Обломки тормозили разгон. «Каре» встречало наступающих огнём. Потери — нулевые у русских, одна галера у Гелена.

Сахи-Давуд — с востока — попытался иначе: не тараном, а огневым навалом, подведя корабли на среднюю дистанцию и открыв сосредоточенный огонь по одному сектору. Но и это не сработало — перекрытие полей в «каре» компенсировало удар, перераспределяя энергию от корабля к кораблю.

— Все вместе! — в бешенстве приказал Бозкурт. — Хватит атаковать по очереди! Навал с четырёх сторон одновременно!

Четыре ордера ударили разом — и «каре» вздрогнуло, как живое существо, получившее удар кувалдой. Четыре наших корабля получили повреждения — один критически, потеряв ход и орудия. Но снова строй эскадры Хромцовой выстоял. Русские держались — зубами, ногтями, упрямством, которое не поддавалось арифметике.

Зато османы, бросившиеся в атаку сразу со всех сторон, заплатили дороже, чем рассчитывали. Четыре галеры — вырвавшиеся из строя во время таранных заходов, потерявшие управление от ответного огня — были уничтожены. Корабли всех четырёх дивизий, провернувшие серию навалов, сожгли остатки своих энергополей — на одних ноль, на других — жалкие проценты, недостаточные для защиты.

— Откатиться, — приказал Бозкурт, и его голос звучал так, будто каждое слово он выдирал из горла раскалёнными клещами. — Всем дивизиям. Разрыв дистанции. Десять тысяч километров. Восстанавливайте мощности…

Четыре ордера отошли — медленно, неохотно, оставив вокруг русского «каре» ещё несколько обломков. Выстроились вокруг — далеко, вне досягаемости эффективного огня. Замерли.

На мостиках русских кораблей — снова появилось оживление. Тихое, измученное, без аплодисментов и криков первого боя, — но живое. Люди, стоявшие у терминалов с воспалёнными глазами и обожжёнными руками у орудий, переглядывались и кивали друг другу. Выстояли. Опять.

Капитан «Триумфа» Ольховский — тот самый, чей крейсер принял два тарана и не вышел из строя — запросил связь с «Полтавой»:

— Господин вице-адмирал. «Триумф» — на связи. Орудий осталось два из девяти. Полей — ноль. Боезапас гиперракет полностью исчерпан. Но мы в строю.

— Слышу вас, капитан, — ответил Арсений Пегов, и голос командующего Балтийским флотом, обычно язвительный и холодный, дрогнул. — Слышу. Спасибо, Ольховский. Стойте, родной.

Хромцова слышала этот обмен и ничего не сказала. Только посмотрела на тактический экран, где красные отметки — более ста вымпелов — стояли кольцом вокруг горстки зелёных. Далеко. На безопасном расстоянии.

Зачем? Она не понимала. Зачем Бозкурт отвёл корабли и выстроил их в кольцо? Если он хочет атаковать снова — зачем такая дистанция?

Ответ пришёл через минуту…

Первый залп турецких канониров был пристрелочным — и даже он заставил «Палладу» содрогнуться.

Более ста османских кораблей, выстроившихся кольцом вокруг русского «каре», открыли огонь одновременно с дистанции, на которой плазма максимально сохраняла достаточную концентрацию для поражения, а в цель невозможно было промахнуться. Бозкурт не решился на ближний бой. Он собирался расстрелять её корабли с выгодной дистанции.

Хромцова поняла замысел мгновенно — и ужаснулась его простоте.

«Каре» — это компактная, неподвижная мишень. Не отдельный корабль, способный маневрировать и уклоняться, — а скопление вымпелов, стоящих борт к борту. Попасть в такую мишень с десяти тысяч километров мог даже посредственный канонир зажмурившись. А у Бозкурта канониры были далеко не посредственными.

Плазма обрушилась на русское «каре» со всех сторон — и энергополя, и без того просевшие до минимума, не выдержали. Генераторы, работавшие на пределе, задыхались, не успевая восполнять потери от непрерывного, методичного обстрела. Один за другим трансляторы перегорали, зоны полей гасли, и плазменные заряды начали бить по голым корпусам.

— Госпожа, вице-адмирал, фронтальное поле — ноль, — доложил Забелин, и его голос впервые за весь бой дрогнул по-настоящему. — Бортовые — ноль. Кормовое — три процента и падает. Генераторы не справляются. Перелив невозможен — нечего переливать.

«Паллада» содрогалась от попаданий — непрерывных, ритмичных, как удары молота по наковальне. Каждый заряд, попадая в голую обшивку, выбивал фонтан раскалённого металла. Орудийная башня номер один — главный калибр, расположенная на внешней обшивке средней палубы — получила прямое попадание и замолчала, окутавшись дымом. Из вентиляции потянуло не просто гарью — едким, удушливым запахом горящей проводки и расплавленного пластика.

По всему построению — одно и то же. Корабли, лишённые энергополей, принимали удары на броню, и та, несмотря на свою прочность, постепенно поддавалась. «Архангел Михаил» потерял все кормовые сопла — серия попаданий разнесло двигательную секцию, и линкор, лишившись хода, повис в пространстве мёртвым, беспомощным грузом. «Баязет» — пробоина в районе реакторного отсека, аварийная остановка реактора, переход на резервное питание. «Князь Таврический» — две орудийных башни из четырёх действующих выбиты, внешние секции средней и нижних палуб разгерметизированы.

Русские канониры тоже отвечали — но их огонь был разрозненным, слабым по сравнению с навалившейся на них лавиной. Двадцать кораблей с наполовину выбитой к этому моменту артиллерией — даже стреляя точно, даже поочерёдно — не могли соперничать со ста с лишним вымпелов противника. К тому же у османов — пусть и потрёпанных — оставались защитные поля. Остаточные, низкие, но действующие. Достаточные, чтобы поглотить первые русские залпы. А если какой-то османский вымпел терял защиту — он просто отходил за спину соседа, за его корпус и его поле, на восстановление мощностей. Более того, умудряясь при этом продолжать стрелять и оттуда. У наших же такой роскоши не было. Они стояли в «каре» — плотно, компактно, без пространства для манёвра — и принимали всё, что в них летело.

— Мы так долго не продержимся, — капитан Забелин произнёс это не в панике, а как констатировал как факт. Сухой, медицинский факт. — При такой интенсивности обстрела — у нас меньше получаса. Может быть, часок и продержимся. Потом потеряем критическую массу орудий, и «каре» перестанет быть «каре».

Хромцова ему не ответила. Она сейчас смотрела за обзорный экран — туда, где в пространстве вокруг её маленькой оборонительной «сферы» медленно вращались обломки. Десятки разрушенных кораблей — русских и османских, — оставшихся после ожесточённого боя. Мёртвые, тёмные, большинство с погасшими огнями, — некоторые целые на вид, некоторые — буквально разорванные пополам, некоторые — вообще бесформенные комья оплавленного металла.

Мёртвые корабли.

Много мёртвых кораблей.

Кладбище мёртвых кораблей.

Агриппина Ивановна медленно выпрямилась в кресле. Её глаза — воспалённые, покрасневшие от напряжения — вдруг прояснились, и на её лице появилось выражение, которое Забелин за годы службы видел очень много раз: выражение человека, которого осенило.

— Капитан, — сказала она, и её голос был странным — почти весёлым, как будто посреди кошмара она увидела что-то смешное. — Сколько таких вот вымпелов дрейфует вокруг нас? Наших и чужих?

Забелин проверил данные, не понимая, к чему вопрос.

— Двадцать шесть идентифицированных остовов в радиусе ста пятидесяти километров. Из них — четырнадцать османских, двенадцать наших. Плюс неопознанные обломки от тех, кого разорвало на части.

— Достаточное количество, — удовлетворённо кивнул, сказала Хромцова. — Слушайте приказ. Всем кораблям «каре». Задача — выйти из построения — магнитными тросами захватывать дрейфующие корпуса и подтягивать к себе, тут же возвращаясь в «каре». Выходить — поочередно, не всем вместе. Крепить вплотную к бортам, к носу, к корме — закрывать собственные корабли от прямого огня. Свои, чужие — неважно. Главное — масса между нами и их плазмой.

Забелин посмотрел на неё. Посмотрел на экран, где плазменные заряды продолжали колотить по обшивке «Паллады». Потом — снова на неё. И медленно, очень медленно, кивнул.

— Так называемый гуляй-город, — произнёс он.

— Именно.

— Есть, госпожа вице-адмирал. Передаю.

Приказ пошёл по каналам — и на мостиках русских кораблей, где люди с трудом стояли на ногах от усталости и вибрации, где аварийные сирены давно слились в один непрерывный вой, — этот приказ вызвал мгновение изумлённой тишины. А потом — понимание. И действие.

С каждого уцелевшего корабля, который выплывал из «каре» и нырял в пространство, выскакивали по два-три светящихся троса, впиваясь в ближайшие дрейфующие остовы.

Первым подтянули «Алтай» — русский крейсер, погибший ещё в начальной фазе сражения. Его тёмный, обгоревший корпус, безжизненный и холодный, подплыл к борту «Паллады» и замер, притянутый магнитным захватом. Линкор обрёл щит — не энергетический, а физический: сотни тонн нимидийской брони мёртвого крейсера, принимающие на себя плазму вместо живого корабля…

— Смотрите — что-то происходит, — на мостике «Барбарос Хайреддина» оператор указал адмиралу Рейсу на экран. — Эти хитрые русские… они подтаскивают к себе обломки.

— Что? — Рейс прищурился. Потом увидел. — Они закрываются мертвецами, — прошептал он, и в его голосе мешались отвращение и невольное восхищение.

Процесс занял минут пятнадцать лихорадочной, безумной работы под непрекращающимся огнём. Крейсера и эсминцы Хромцовой носились между «каре» и кладбищем обломков, волоча за собой на тросах мёртвые корабли — русские и османские, целые и разорванные, большие и маленькие. Если на русском корабле-остове оставался экипаж — его эвакуировали: людей перетаскивали через аварийные шлюзы на действующие корабли, а пустой корпус занимал своё место в импровизированном щите. Если корабль был османским — на его экипаж и вовсе не обращали внимания. Не до того.

Одна за другой мёртвые туши кораблей прилипали к бортам «каре» — как ракушки к днищу корабля, как наросты на старом камне. «Паллада» обросла двумя остовами — «Алтаем» с левого борта и обломком османской галеры с правого. «Полтава» — тремя, включая корпус «Поллукса», вытащенный из облака обломков. «Георгий Победоносец» притянул к себе тяжёлый крейсер Сахи-Давуда, потерявший ход в предыдущем бою, — и его массивный корпус встал стеной между русским линкором и османскими канонирами.

Результат обнаружился быстро. Плазменные заряды, летевшие к «каре», попадали теперь не в живые корабли — а в мёртвые. Импровизированный щит принимал удары, нагревался, оплавлялся, терял фрагменты — но между ним и живым кораблём оставались сотни метров брони и переборок. Прямые попадания по действующим вымпелам сократились вдвое, потом втрое. Урон не прекратился — плазма все-таки по-прежнему находила щели, обходила прикрытие, добиралась до бортов, — но из потока превратилась в ручей. Нашим стало намного терпимей.

Бозкурт смотрел на это с мостика «Баязида» — и впервые за весь бой не нашёл слов. Капитан Озтюрк стоял рядом, и на его лице было выражение человека, увидевшего нечто, не предусмотренное ни одним учебником тактики.

— Они… — начал Озтюрк.

— Я не слепой, — оборвал Бозкурт. Его пальцы сжали подлокотник — и на этот раз обивка не треснула, потому что была уже разорвана часом раньше. — Хромцова!

Так прошёл час. Канонада всё это время не прекращалась — сотня с лишним кораблей противника продолжали поливать «каре» плазмой, и мёртвые остовы, облепившие русские корабли, крошились и плавились под непрерывным огнём. Но разрушались они очень медленно. Нимидийская броня, пусть и без энергополей, была создана, чтобы выдерживать, и выдерживала. Куски отваливались, оплавлялись, рассыпались — а за ними оставался ещё слой, ещё пласт, ещё метр металла между жизнью и смертью.

Русские отвечали огнём — через щели в импровизированной защите, выставляя орудийные башни из-за мёртвых корпусов, как стрелки из-за бойниц. Попаданий было немного — но каждое ложилось точно, по целеуказанию «Паллады», и османские корабли, терявшие остатки полей, вынуждены были отходить за корпуса товарищей.

Ещё час. Импровизированные щиты превратились в бесформенные, оплавленные наросты — но продолжали прикрывать. За ними — живые корабли, побитые, обгоревшие, с дырами в обшивке и погасшими генераторами, — но живые. Стреляющие. Не сдающиеся.

На мостике «Баязида» Ясин Бозкурт принял решение.

— Канал связи, — приказал он Озтюрку. — Открытый. На русский флагман.

Озтюрк вопросительно поднял брови, но выполнил. Через секунды на экране «Паллады» появилось лицо командующего Южным космофлотом — белая борода, пергаментная кожа, тёмные глаза, в которых ярость уступила место чему-то другому. Чему-то похожему на уважение, но пропитанному горечью.

— Ханым Хромцова, — произнёс Бозкурт, и его голос звучал почти мягко. — Должен признать: то, что вы сейчас делаете, — это… — он подыскивал слово, — … это нечто, чего я не видел за сорок лет службы. Вы облепили свои корабли мертвецами. Вы построили крепость из трупов. Я не знаю, как это назвать — гениальностью, трусостью или безумием. Как вы до этого додумались?

Хромцова смотрела на него с мостика, где из вентиляции тянуло гарью, где аварийные лампы мерцали красным, где половина терминалов была разбита или обесточена. Её мундир был перепачкан копотью, волосы — растрёпаны. Она выглядела так, как должен выглядеть человек, проведший три часа в бою, — но глаза оставались ясными.

— Это не мой приём, адмирал-паша, — ответила она, и в её голосе мелькнула тень улыбки. — Есть один молодой русский адмирал, который последнее время так много прожужжал всем уши о неком «гуляй-городе» — дополнительной подвижной защите кораблей в секторе сражения, — что я, вспомнив его слова, решила попробовать. Импровизация, конечно. Но, кажется, работает.

— Кто этот изобретательный юноша? — спросил Бозкурт, и его тон был почти светским, словно они беседовали не под непрекращающейся канонадой, а за чашкой кофе в стамбульской кондитерской.

— Вы его знаете, — Хромцова позволила себе чуть расширить улыбку. — По «Тарсу». Это контр-адмирал Васильков.

Бозкурт помолчал. Имя, очевидно, сработало — что-то прошло по его лицу, тень воспоминания, неприятного и болезненного. Это молодой, наглый русский офицер, который вместе с Хромцовой устроил ему кровавую баню в «Тарсе». Который чуть не убил султана…

— Васильков, — повторил командующий Южным флотом. — Да. Помню. Много крови он нам тогда попортил. И моему господину. Значит, это его идея. Что ж…

Бозкурт откинулся в кресле, и выражение его лица изменилось. Горечь уступила место чему-то новому — холодному, решительному, окончательному. Как у человека, который долго играл по правилам — и решил, что хватит.

— В любом случае, радоваться вам осталось недолго, ханым, — произнёс он, и его голос стал тихим, почти ласковым — как голос палача, объявляющего срок. — Ваш «гуляй-город» — остроумно. Признаю. Но у каждой крепости есть одно слабое место: её нужно не расстреливать — в неё нужно войти.

Хромцова перестала улыбаться. Мгновенно. Как будто кто-то выключил свет.

Бозкурт повернулся к Озтюрку — не закрывая канал, намеренно, чтобы она видела и слышала.

— Капитан. Передайте по флоту: всем кораблям — идём на сближение. Полная боевая скорость. Готовить янычар. Полная штурмовая выкладка. Абордажные команды — на стартовые позиции.

— Есть, господин командующий, — ответил Озтюрк, и его голос не дрогнул — хотя он понимал, что́ означает этот приказ. Абордаж. Штурм русских кораблей. Рукопашный бой в коридорах и на палубах. Самая страшная, самая кровавая, самая личная фаза космического боя — та, после которой трупы приходится вытаскивать из отсеков вручную.

— Знаете, ханым, у меня много янычар, — прошептал Бозкурт, и его глаза — тёмные, хищные, горящие тем ровным, неугасимым огнём — снова впились в экран, в лицо Хромцовой. — Я пошлю на ваши корабли своих лучших бойцов. Тысячи янычар в штурмовых доспехах, с абордажными саблями и стрелковым оружием, через мгновение взойдут на ваши палубы. И никакие мертвецы вас от них не закроют.

Хромцова молчала. Агриппина Ивановна понимала и знала, что Бозкрут не шутит. В эфире уже звучали цифры о количестве штурмовиков на кораблях османского флота. Её лицо было неподвижным. Но в глазах, в самой их глубине, что-то горело — не страх, не отчаяние, а тот ровный, холодный огонь, который горит в людях, решивших стоять до конца.

— Пусть приходят, адмирал-паша, — сказала она тихо. — Мои «морпехи» — люди гостеприимные…

Экран погас.

На тактической карте «Паллады» более ста красных отметок одновременно снялись со своих координат и начали движение — медленное, неумолимое, со всех сторон, стягиваясь к горстке зелёных точек, облепленных мёртвыми корпусами. Начинался последний акт этой затянувшийся драмы.

Агриппина Ивановна положила руки на подлокотники кресла и посмотрела на Забелина. Потом — на операторов, на офицеров, на каждого человека на мостике «Паллады», который смотрел на неё, ожидая слова.

— Боевая тревога, — сказала она. — Штурмовым командам — на позиции. Готовиться к отражение абордажа.

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 18 августа 2215 года.

Они шли со всех сторон — не торопясь, не разгоняясь, не перестраиваясь в ударные ордера. Просто шли. Сто вымпелов, стянувшихся в плотное, неумолимое облако, медленно сокращая дистанцию — километр за километром, тысяча за тысячей. На тактической карте это выглядело так, будто красная стена сжимается вокруг горстки зелёных огоньков, облепленных бесформенными серыми силуэтами мёртвых кораблей. Но на обзорных экранах, сквозь рябь помех и мерцание перегоревших пикселей, зрелище было иным — живым, объёмным, удушающим. Десятки хищных силуэтов, подсвеченных тусклым багрянцем маневровых дюз, надвигались из темноты со всех сторон, и пространство, казавшееся бесконечным ещё три часа назад, сжималось до размеров кулака.

— Дистанция пять тысяч, — произнёс капитан Забелин, и в его голосе не было ни страха, ни надежды — только усталая, механическая точность хронометра, отсчитывающего последние минуты. — Четыре восемьсот. Четыре шестьсот. Идут ровно, без ускорения.

— Потому что им некуда спешить, — ответила Хромцова.

Она стояла у тактического стола, опираясь на его край обеими руками, — и только по лёгкому адреналиновому дрожанию пальцев можно было догадаться, чего ей стоит это спокойствие. Три часа боя выжгли из неё всё лишнее: страх, сомнения, надежду на чудо. Осталось только то, что остаётся у людей, дошедших до края, — холодная, прозрачная ясность, в которой каждая мысль звенит, как стекло.

— Арсений Павлович, — она вышла на связь с «Полтавой». — Слышите меня?

— Слышу, — голос Пегова хрипел, срывался, но был твёрд. — Абордажная дистанция через шесть-семь минут. Какой план?

— Когда подойдут на тысячу — сбрасываем «гуляй-город». Рубим(деактивируем) тросы, отталкиваем остовы маневровыми. Кто сможет развернуться и набрать ход — таранит ближайшего. Не давать им пристыковаться. Будем бить первыми.

Пегов помолчал — две секунды, три. На фоне его изображения что-то искрило, и аварийная сирена «Полтавы» выла на одной протяжной ноте, как раненое животное.

— Таранить, — повторил он, и в его голосе мелькнуло что-то, чего Хромцова от него не ожидала: тень мрачного веселья. — А что, Агриппина Ивановна. Хоть напоследок — встретим, так сказать, по-русски. Хлебом-солью.

Приказ пошёл по каналам. На мостиках наших кораблей — тех, что ещё имели мостики, ещё имели связь и хоть кого-то, способного принимать команды, — его приняли без вопросов. Вопросы кончились несколько минут назад.

А дистанция продолжала сокращаться.

На мостике «Султана Баязида» Ясин Бозкурт наблюдал за сближением своего флота с тем чувством, которое охотник испытывает в последние секунды перед выстрелом: напряжённым, сосредоточенным предвкушением, в котором нетерпение сплетается с абсолютным контролем. Его корабли шли медленно — намеренно, по его приказу. Никаких рывков, никаких лихих атак. Каждый вымпел знал свою цель: подойти, сцепиться магнитными тросами, высадить штурмовые команды. Зачистить.

— Янычары на стартовых позициях, — доложил Озтюрк. — Все штурмовые группы подтвердили готовность. Абордажные партии — либо у рукавов, либо в модулях.

— Сколько у нас людей?

— Шесть тысяч янычар, господин. Ещё столько же — вооружённые экипажи в поддержки.

Бозкурт кивнул. Двенадцать тысяч человек против того, что осталось на русских кораблях. По его расчётам — не более полтора тысяч «морских» пехотинцев и пара тысяч членов экипажей, многие без бронескафандров, с лёгким стрелковым оружием, разбросанные по отсекам и палубам. Соотношение — три к одному, а если считать только профессиональную пехоту, то четыре к одному. Достаточно, чтобы задавить массой даже русских, которые, как он в очередной раз успел убедиться дрались с упрямством, не поддающимся арифметике.

— Дистанция две тысячи, — объявил оператор.

— Тысяча восемьсот.

— Тысяча пятьсот.

И тут русские сделали то, чего Бозкурт не ожидал.

На обзорных видеоэкранах «Баязида» — и на экранах каждого османского корабля, идущего на сближение, — русское «каре», утопавшее в наростах мёртвых кораблей, вдруг начало разваливаться. Магнитные тросы, удерживавшие остовы у бортов живых вымпелов, гасли один за другим. Безжизненные корабли отваливались от «каре», как короста от раны, расплывались в стороны, обнажая под собой избитые, обгоревшие, но всё ещё живые корпуса русских линкоров и крейсеров.

— Они сбрасывают защиту! — воскликнул Озтюрк. — Зачем?..

Ответ пришёл через секунды.

«Паллада» рванулась вперёд — не на маневровых, а на главных двигателях, выжимая из повреждённых сопел всё, что те ещё могли дать. Нимидийский форштевень флагмана, уже частично смятый и разрушенный в четырёх таранных ударах за эту битву, нацелился в борт ближайшему османскому крейсеру — «Синопу», шедшему в голове колонны Гелена. Расстояние — меньше тысячи километров. Время на реакцию — секунды.

Капитан «Синопа» успел лишь отдать команду на уклонение — и не успел ничего больше. «Паллада» вошла в его левый борт под углом в тридцать градусов, и удар, прошедший через весь корпус линкора, сбил с ног всех людей, находящихся на мостике.

— В яблочко! — доложил Забелин, и его голос сорвался от нечеловеческого напряжения. — Попадание! «Синоп» — пробит по левому борту, теряет ход!

Но «Паллада» тоже остановилась. Форштевень засел в корпусе «Синопа», как топор в колоде, и оба корабля, сцепленные ударом, медленно вращались в пространстве — слитые воедино, беспомощные, как два боксёра, повисших друг на друге в клинче.

Рядом в это время происходили ещё тараны. «Полтава» Пегова, развернувшаяся с тяжеловесной грацией умирающего левиафана, вошла в борт османской галеры — и прошла насквозь, разрубив её пополам, выйдя с другой стороны в облаке обломков. «Триумф» Ольховского попытался протаранить крейсер Сахи-Давуда, но развернуться в тесноте не успел — османский вымпел уклонился, и «Триумф» лишь чиркнул его форштевнем по скуле, содрав обшивку, но не пробив корпус.

Пространство вокруг «каре» превратилось в месиво. Русские корабли, сбросившие свою импровизированную броню в виде оплавленных остовов, рванули в разные стороны, пытаясь таранить, — а османские, числом впятеро большим, наваливались со всех направлений, обтекая каждый русский вымпел, как волчья стая, разделяющая стадо. Один корабль — блокировать с носа. Второй — с кормы. Третий — с борта. Магнитные тросы, выстреленные с османских галер, впивались в обшивку русских кораблей, притягивая хищников к жертве, сцепляя их намертво — борт к борту.

Абордаж начался одновременно — по всему сектору, на каждом из оставшихся русских кораблей.

На «Георгии Победоносце» — первом, кого сцепили тросами три османских крейсера, — янычары ворвались через нижнюю палубу, прорезав лазерными резаками обшивку в районе машинного отделения. Экипаж, оставшийся без морских пехотинцев — их перебросили на защиту верхних палуб, — встретил штурмовиков огнём из ручного оружия, импровизированными баррикадами из мебели и переборочных щитов. Продержались одиннадцать минут. Потом янычары, числом втрое больше, задавили оборону, и «Георгий» замолчал…

На «Архангельске» бой длился дольше — космопехи под командованием капитан-лейтенанта Мещерякова заминировали все подходы к командному мостику и встретили атакующих направленными взрывами в коридорах. Янычары потеряли два взвода, прежде чем пробились через первую линию обороны. Вторую — взяли ценой ещё одного. Мещеряков погиб у последней баррикады, подорвав себя вместе с прорвавшейся штурмовой группой…

На «Князе Таврическом» командир корабля, капитан второго ранга Волков, отказался от обороны палуб — слишком мало людей, слишком много направлений — и заперся с экипажем в реакторном отсеке, пригрозив подорвать реактор, если янычары попытаются войти. Османы остановились. Связались с Бозкуртом. Бозкурт приказал: не трогать, оставить блокаду, заняться другими…

На «Баязете», на «Севастополе» Бирюкова, на «Рафаиле» Орлова, на «Ямбурге», на «Североморске» Тихомирова — везде одно и то же, и везде по-разному. Где-то русские держались час, где-то — двадцать минут. Где-то сдавались, когда кончались патроны и силы, — опуская оружие, стоя среди тел товарищей. Но в основной массе не сдавались — и тогда янычарам приходилось зачищать отсек за отсеком, палубу за палубой, вытаскивая трупы из-за баррикад и перешагивая через собственных убитых.

Корабли гасли один за другим — как свечи на ветру, как звёзды на рассвете. Зелёные точки на тактической карте «Паллады» меняли цвет — с зелёного на светло-зелёный, далее на серый, с серого — в ничто. Каждая погасшая точка — корабль, экипаж, судьба. Имена, которые Хромцова знала. Лица, которые помнила. Люди, которых вела в этот бой.

— «Полтава» — на связи, — голос Пегова прорвался сквозь помехи, хриплый, прерывистый, — на верхнюю палубу прорвались, Агриппина Ивановна. Держу мостик. Пока держу. Сколько — не знаю.

— Держите, Арсений Павлович, — ответила она, и её голос был ровным, хотя сердце сжималось так, что трудно было дышать.

— Держу, — повторил Пегов. И добавил, после паузы: — Было честью, Агриппина Ивановна. Передайте потом… если будет кому… что Балтийский флот…

Связь оборвалась. Зелёная точка «Полтавы» мигнула — и стала серой.

Хромцова не позволила себе закрыть глаза. Не сейчас. Не при них — при операторах, при офицерах, при каждом человеке на мостике, который смотрел на неё и ждал, что она скажет, что она сделает, что она придумает. Она была их якорем, их точкой опоры — и она не имела права сломаться, даже если внутри всё уже давно было сломано.

— Капитан Забелин, — сказала она, и её голос не дрогнул. — Сколько наших ещё держится?

— Семь вымпелов сопротивляются, — ответил он, сверившись с дисплеем. — Остальные — захвачены или заблокированы. «Паллада» — в сцепке с «Синопом», обездвижена. К нам подходят ещё два корабля противника с кормы и правого борта. Стыковка — через несколько минут.

— Тогда, — Хромцова встала с кресла и выпрямилась, повернувшись к мостику, — пора одеваться.

Она сказала это так, словно речь шла о вечернем приёме, а не о последнем бое. Забелин на мгновение замер, потом понял — и кивнул.

— «Ратники», — отдал он команду всем присутствующим. — Штурмовые комплекты — на мостик. Всем, кто может стоять, — облачиться.

По коридорам «Паллады» разнёсся сигнал, которого экипаж боялся и ждал одновременно: абордажная тревога…

…Ясин Бозкурт застегнул последнюю пряжку чёрного бронескафандра и повёл плечами, проверяя посадку. Скафандр был старым — не по технологии, а по принадлежности: тридцать лет назад, ещё капитаном галеры, Бозкурт носил его ещё в абордажных боях при Измире-3 и Фамагусте, и с тех пор не менял ни разу. Он его хранил, модернизировал, конечно, но хранил. Как другие хранят ордена или письма — он хранил броню, в которой убивал и которая спасала ему жизнь. Чёрную, без знаков различия, без золотого шитья — глухую, тяжёлую, пахнущую внутри старой кожей.

— Командующий, — Озтюрк стоял у входа на мостик, и на его обычно невозмутимом лице было выражение человека, который хочет возразить, но знает, что возражения бессмысленны. — «Султан Баязид» пристыкован к «Палладе» со стороны кормы. Штурмовые команды готовы. Но вам не обязательно…

— Обязательно, — перебил Бозкурт, не оборачиваясь. Он стоял перед зеркалом — маленьким, вделанным в переборку рядом с оружейным шкафом, — и смотрел на своё отражение. Старик в чёрной броне. Белая борода, выбивающаяся из-под триплексного забрала шлема. Тёмные глаза, в которых горело то, что горело в них тридцать лет назад — и не гасло с тех пор ни на мгновение. — Я обещал ей, Озтюрк. Обещал, что приду.

— Командующий…

— Оставь и не раздражай меня. — Бозкурт снял с крепления эфес абордажной сабли, активировал клинок для пробы, потом, снова погасил. Повесил на пояс. Проверил автоматический пистолет в набедренной кобуре. Повернулся к Озтюрку. — Пойдёшь со мной.

Озтюрк посмотрел на него — долго, пристально, с тем выражением, с которым верный пёс смотрит на хозяина, уходящего в бурю. Потом молча снял с переборки свой бронескафандр.

— Первый взвод личной охраны — зо мной, — приказал Бозкурт в командный канал. — Цель — командный мостик «Паллады». Вице-адмирала Хромцову — не убивать. Она моя…

…На нижних палубах «Паллады» уже шёл бой.

Первые янычары проникли через пробоину в левом борту — ту, что оставил заряд с корабля Гелена ещё во время артдуэли. Лазерные резаки расширили пролом до размеров шлюза, и через него хлынула штурмовая группа: двадцать бойцов в тяжёлых скафандрах с красными полумесяцами на шлемах, со штурмовыми винтовками и абордажными ятаганами на поясах. За ними — вторая группа, третья, четвёртая. Поток, не прекращающийся, не ослабевающий, подпитываемый сотнями янычар сразу с трёх пристыкованных османских кораблей.

Капитан Ермолов встретил их на стыке коридоров палубы — там, где узкий проход расширялся в техническую развязку перед лифтовыми шахтами. Позиция была выбрана не случайно: Ермолов, тридцатидвухлетний командир штурмовой роты «морской» пехоты «Паллады», провёл на этом корабле четыре года и знал его внутренности лучше, чем собственную квартиру. Каждый поворот, каждый тупик, каждое слепое пятно в обзоре камер — всё было учтено, просчитано, превращено в элемент обороны.

— Гранатомёты — на фланги! — его голос, усиленный динамиком бронескафандра, резал воздух коридора, как клинок. — Группа Савченко — левый проход, группа Тарасова — правый. Центр — держу сам. Подпустить на двадцать метров, потом — залп!

Янычары вышли из-за поворота плотной колонной — и коридор превратился в ад. Три крупнокалиберных переносных гранатомёта ударили одновременно, заполняя узкое пространство взрывами и жидким пламенем, и первые ряды атакующих, не успевшие рассредоточиться, попали под перекрёстный поток. Бронескафандры выдерживали прямое попадание — но на секунды, не больше: температурные датчики зашкаливали, охлаждающие системы захлёбывались, и бойцы, ослеплённые пламенем взрыва, теряли ориентацию, падали, блокировали проход своими телами. Ударная волна разбросала тела янычар в стороны, как ветер листву.

— Вперёд! — Ермолов первым поднялся из-за укрытия и шагнул навстречу, ведя огонь из штурмовой винтовки короткими, точными очередями — в забрала, в сочленения, в любое место, где броня была хоть немного тоньше. За ним — его люди, его «морпехи» Северного флота, привычные к тесноте коридорных боёв, натренированные на сотнях штурмов.

Первую волну отбили. Янычары откатились, оставив в коридоре восемь тел — четыре мёртвых, четыре раненых. Ермолов потерял двоих.

Но за первой волной пришла вторая. А за второй — третья.

Морские пехотинцы «Паллады» дрались, как могли — отступая от рубежа к рубежу, от баррикады к баррикаде, превращая каждый коридор в ловушку, каждый отсек — в огневой мешок. Однако янычар было слишком много, и они шли не с одного направления, а сразу с нескольких: через пробоину в левом борту, через аварийный шлюз на корме, через стыковочный узел правого борта, куда пристыковался один из крейсеров Рейса. Три потока, три реки закованных в броню штурмовиков, медленно, неумолимо заливавших палубу за палубой.

Хромцова слышала бой — не по связи, а физически: глухие удары разрывов, приглушённый переборками треск очередей, крики — русские и турецкие вперемешку, — пробивавшиеся сквозь металл и пластик, как вода сквозь трещины. Мостик «Паллады» пока держался: взвода «морских» пехотинцев и вооружённые офицеры рубки контролировали все подходы к верхней палубе. Но внизу — на третьей, второй, в машинном отделении — бой уже шёл вовсю, и по обрывочным докладам, прорывавшимся в эфир, было ясно, что янычары продвигаются.

— Нижняя палуба полностью потеряна, — доложил капитан Забелин. Он стоял у пульта связи, облачённый в «ратник» — штурмовой офицерский бронескафандр, тяжёлый и угловатый, непривычный на его сухопарой фигуре. — Средняя палуба — бой. Ермолов отходит к эскалаторам. Потери — тридцать процентов.

Агриппина Ивановна кивнула. Она тоже была в «ратнике» — и ощущала его тяжесть не как бремя, а как объятие: плотное, жёсткое, знакомое. Не первый раз. Не второй. Но, возможно, последний.

Сейчас она думала о тех, кто был в жилом офицерском модуле, на верхней палубе, в нескольких сотнях метров от мостика. Олег. Лена. Машенька. Её сын, её невестка и внучка — маленькая девочка, которую вытащили из лап Грауса на Новой Москве-3, которую привезли на «Палладу» как в убежище, как в самое безопасное место во вселенной. И вот это безопасное место — трясётся от разрывов, воняет гарью и содрогается под ногами тысяч вражеских солдат.

С Олегом и Леной рядом был охранный взвод — человек в пятнадцать из космоморяков команды, которых Хромцова выделила для защиты жилого блока…

…Адмирал-паша Бозкурт вошёл на «Палладу» через кормовой стыковочный узел — последним, за спинами тридцати янычар личной охраны и капитана Озтюрка. Он не торопился. Коридоры кормовых палуб были уже зачищены — тела русских космоморяков и нескольких янычар лежали вдоль стен, и Бозкурт переступал через них, не глядя вниз, — привычка, выработанная десятилетиями. Воздух на палубах «Паллады» был горячим, густым, насыщенным запахом крови и адреналина — тем особым запахом, который бывает только на кораблях, где люди убивают друг друга в замкнутом пространстве.

— Идём наверх к командному отсеку, — произнёс Бозкурт, сверяясь со схемой корабля на внутреннем дисплее шлема. — Верхняя палуба, центральная секция. Подходы — эскалаторные лестницы и два боковых коридора. Сколько людей Хромцовой держится на подходах?

— По данным штурмовых групп — до сотни, — ответил Озтюрк. — Морская пехота и остатки вооружённого экипажа. Баррикады на всех подходах. Мины.

— Как всегда, за каждый метр русского корабля нам приходится платить, — пробормотал Бозкурт, и впервые за эту ночь в его голосе мелькнуло нечто похожее на мрачное уважение. — Русские не меняются. Каждый корабль — крепость. Каждый отсек — могила.

— Тем больше чести, командующий, — ответил Озтюрк, и его глаза за стеклом шлема блеснули тем особым, яростным блеском, который бывает у турецких офицеров перед рукопашной.

— Двести первый, двести третий, — атака эскалаторов, — приказал Бозкурт в командный канал командирам своих подразделений. — Двести пятый — обход через боковые коридоры. Моя группа — за двести первым. Прорыв на верхнюю палубу. Щиты впереди. Боеприпасов не жалеть.

Атака на верхнюю палубу «Паллады» началась одновременно с трёх направлений — и сразу захлебнулась в огне.

Ермолов, отошедший со средней палубы, собрал своих оставшихся пехотинцев и космоморяков — чуть больше шестидесяти человек — у основания эскалаторных шахт и превратил их в последний рубеж обороны. Мины направленного действия, установленные на ступенях. Пулемёты, нацеленные на лестницы. Стрелки — за переносными бронещитами, в два яруса, с перекрёстными секторами обстрела. Глубокоэшелонированная оборона в миниатюре, сжатая до нескольких десятков метров коридорного пространства.

Первый натиск янычар — около тридцати-сорока штурмовиков, ворвавшихся на эскалаторную площадку на полной скорости, — встретили стену огня. Мины сработали, разорвав первые ряды направленными осколками; пулемёты залили шахту пламенем; стрелки Ермолова добивали тех, кто пытался прорваться сквозь эту огненную завесу. С дюжину янычар остались на ступенях. Остальные откатились и отползли назад.

Второй натиск — уже пятьдесят человек, с бронещитами впереди, с гранатами и подавляющим огнём. Добрались до верха — и столкнулись с русскими лицом к лицу, в тесноте, где численное преимущество теряло смысл: проход был узким, и одновременно атаковать могли трое-четверо, а навстречу им стояли столько же, но за укреплениями, на своей территории, с яростью людей, за спинами которых не было ничего — только мостик и те, кого они защищали.

Рукопашная в эскалаторном отсеке длилась несколько минут — и для тех, кто в ней участвовал, эти минуты были длиннее всех трёх часов космического боя. Клинки, плазменные штыки, удары прикладами — в тесноте, в дыму, в мерцании аварийных ламп. Янычары сражались умело и отчаянно — они были профессионалами, лучшими бойцами Османской Империи, заточенными на абордажные штурмы. Но русские дрались так, как дерутся люди, которым некуда отступать, — и в этой ярости, в этом ледяном безумии последнего боя было что-то, перед чем пасовала даже профессиональная выучка.

Капитан Ермолов был в центре — всегда в центре, всегда на самом опасном участке, там, где давление было сильнее всего. Его «ратник», пробитый в двух местах, залитый чужой и своей кровью, дымился от перегрева охлаждающих систем. Абордажная сабля в его руке горела синим плазменным огнём — и каждый удар находил цель: сочленение скафандра, щель между шлемом и нагрудником, открытое забрало. Рядом с ним — его люди, его ребята, те, кого он четыре года тренировал, гонял, ругал, хвалил — и кого сейчас вёл в их последний бой.

Вторую атаку тоже отбили — ценой одиннадцати убитых. У Ермолова на ногах осталось меньше сорока человек на все три направления.

А потом янычары пошли в третий раз — и на этот раз их было слишком много.

Они навалились одновременно — через обе эскалаторные шахты и через боковой коридор, куда двести пятая группа противника прорвалась, выбив русский заслон, — и верхняя палуба «Паллады», до сих пор державшаяся, как неприступная цитадель, дрогнула. Её защитники отходили, огрызаясь огнём, — от эскалаторов к перекрёстку коридоров, от перекрёстка — к мостику. Ермолов, раненый в бедро осколком гранаты, но всё ещё на ногах, командовал отступлением, стараясь сохранить хоть какой-то порядок, хоть какое-то подобие оборонительной линии.

Хромцова видела это на дисплее внутренней системы наблюдения — камеры верхней палубы, те, что ещё работали, передавали рваные, мерцающие кадры: коридор, наполненный дымом и мечущимися фигурами; вспышки плазменных клинков; тела у стен. И на том же дисплее — другие камеры, другой коридор: жилой модуль, офицерские каюты, коридор, ведущий к блоку, где находились Олег, Лена и Машенька.

Группа янычар — не основная, а отделившаяся: восемь человек, проскочивших через боковой коридор, появилась в жилом модуле. Их движения были быстрыми, уверенными, профессиональными: зачистка помещений, дверь за дверью, каюта за каютой. Полтора десятка человек охранного взвода, оставленных Хромцовой, встретили их у поворота — и бой, короткий и жестокий, длился меньше минуты. У наших космоморяков не было бронескафов и тяжелого вооружения. Половина погибла. Трое были ранены. Остальные — оттеснены, отрезаны от кают, где пряталась семья вице-адмирала.

Агриппина Ивановна видела это, но ничего не могла сделать. Мостик был в сотни метров от жилого модуля, но между ними — коридор, набитый янычарами, и Ермолов, из последних сил сдерживающий их натиск. Уйти с мостика — значило потерять управление. Послать людей — некого. Все, кто мог стоять и держать оружие, стояли и держали.

Её пальцы до боли сжали рукоять именной сабли. На камере жилого модуля — восемь вражеских штурмовиков, приближающихся к каюте, за дверью которой её внучка прижимается к матери.

— Господи, — воскликнула Агриппина Ивановна, — если ты меня слышишь…

И в этот момент из боковой двери — каюты номер семнадцать, той самой, куда Хромцова заточила его сутки назад, за самоволие, — вышел человек.

Невысокий. Худощавый. В комбинезоне без знаков различия, поверх которого — ни бронескафандра, ни защитного жилета. Круглые очки на переносице, за стёклами которых — спокойные, внимательные глаза, лишённые того, что делает глаза живыми: страха, волнения, злости. Ни одной эмоции. Ни одного лишнего движения.

Барон фон Щецин. Он же Алекс-3.

Ближайший янычар — замыкающий в колонне — обернулся на звук открывшейся двери, поднял винтовку и нажал на спуск. Выстрел ушёл в пустоту: того, в кого он стрелял, уже не было на прежнем месте. Алекс сместился вбок — не шагнул, не прыгнул, а перетёк, как ртуть, как тень, отброшенная мерцающей лампой, — и его рука, двигавшаяся с нечеловеческой скоростью, нашла щель между шлемом и нагрудником янычара. Пальцы — тонкие, бледные, выглядящие абсолютно обычными — сомкнулись на горле, и раздался короткий хруст.

Тело не успело упасть, когда Алекс уже оказался рядом со следующим. У этого он забрал оружие — отнял, как отбирают игрушку у ребёнка, одним текучим, неуловимым движением, — развернул и выстрелил дважды: в третьего и четвёртого. Оба рухнули.

Оставшиеся четверо развернулись — профессионалы, быстрые, натренированные реагировать на угрозу за долю секунды. Но Алекс был быстрее. Не на долю секунды — на порядок. Он двигался между ними так, как двигается хищник совсем иного вида среди существ, чьи рефлексы казались замедленной съёмкой по сравнению с его скоростью: пятый — удар ладонью в грудную пластину, вмявший нимидийский сплав внутрь, как картон; шестой — перехваченная рука с клинком, развёрнутая против владельца; седьмой — просто шаг в сторону от очереди и удар, от которого шлем смялся, как фольга. Восьмой успел выстрелить — три раза, почти в упор, — и два заряда попали в цель. Алекс принял их корпусом, не замедлившись, как будто пули были комариными укусами, и достал последнего янычара ударом ребром ладони в основание шлема.

Восемь секунд. Восемь тел на полу жилого модуля. Тишина, нарушаемая только тонким писком аварийной сигнализации.

Алекс-3 поправил круглые очки на переносице — жест, в котором не было необходимости, но который он выполнял с маниакальной педантичностью, словно поддерживая образ, который давно стал частью его самого. Повернулся к двери каюты, где находилась семья Хромцовой.

— Олег Григорьевич, — произнёс он ровным, вежливым тоном, совершенно не соответствующим восьми трупам за его спиной. — Елена Дмитриевна. С вами и Машенькой всё в порядке?

Из-за двери — молчание. Потом — голос Олега, хриплый, приглушенный:

— Алекс?.. Это… вы?

— Я. Не открывайте дверь. Забаррикадируйте ей изнутри. Я позабочусь о вашей безопасности.

Он не стал дожидаться ответа. Повернулся и быстро пошёл по коридору жилого модуля — мимо тел, мимо пробоин в стенах, мимо мерцающих ламп — туда, откуда доносился грохот рукопашной. Туда, где Ермолов и его последние «морпехи» сдерживали янычар у подступов к мостику. Туда, где Агриппина Хромцова, не веря в своё счастье, со слезами на глазах наблюдала с экрана за тем, как робот только что спас её родных…

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.