Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 18 августа 2215 года.

Коридор пах горелым мясом.

Алекс-3 шёл быстро — широким стелющимся шагом, перенося вес с пятки на носок, бесшумно, как бесшумны существа, для которых тишина не привычка, а конструктивная особенность. За его спиной — каюта с семьёй Хромцовой и восемь распростёртых тел в коридоре жилого модуля. Впереди, в ста семидесяти метрах по прямой — рваный треск штурмовых винтовок, лязг клинков, крики на двух языках. Между ним и этим боем — верхняя палуба, залитая мигающим красным, заваленная осколками потолочных панелей и мертвецами в лёгких флотских комбинезонах. Охранный взвод, полёгший здесь четверть часа назад. Алекс перешагивал через них аккуратно — споткнуться означало потерять две десятых секунды. Иных причин для аккуратности его система приоритетов не содержала.

Левое плечо грело — перегрев повреждённого теплоотвода. Два попадания оставили на синтетической коже неровные прогалины, сквозь которые проступал матовый металл несущего каркаса. Функциональность руки — девяносто один процент. Допустимо.

На пересечении коридоров он остановился. Впереди, в пяти метрах — развилка. Голоса. Турецкая речь, негромкие команды: зачистка, дверь за дверью. Пятеро янычар — два «контролёра» на проходе, трое проверяют каюты. Из ближайшей донёсся крик — мужской, низкий, оборванный ударом. Алекс идентифицировал голос как не принадлежащий к списку защищаемых объектов и продолжил оценку.

Расклад: двести миллисекунд на анализ. Пятеро — не проблема. Проблемой был звук. Выстрелы, падение бронескафандров, призыв о помощи в эфире — всё это разнесётся по палубе и привлечёт внимание основных сил, давивших на Ермолова у мостика. Алексу нужно было не сюда — ему нужно было туда, к перекрёстку, в тыл атакующим. А для этого — тишина.

Техническая панель в стене — две заклёпки и фиксатор. Пальцы отжали фиксатор без усилия, панель отошла, открывая вентиляционную шахту: тесную, рассчитанную на ремонтных дронов, перегороженную каждые десять метров аварийными заслонками — обесточенными, как и всё некритичное оборудование после абордажа. Достаточно для худощавого корпуса андроида. Алекс скользнул внутрь и двинулся параллельно коридору, отжимая заслонки одну за другой — мимо пятерых янычар, которые так и не узнали, что смерть прошла в полутора метрах над их головами.

Сорок метров по шахте. Решётка выхода — прямо над развилкой, откуда коридор «Б» вёл к мостику. Сквозь прутья решётки оптика Алекса зафиксировала бой.

Баррикада из бронещитов, опрокинутых терминалов и тел. За ней — двадцать пять единиц живой силы обороняющихся, потери от исходного состава — пятьдесят восемь процентов. Перед ней — свыше сорока штурмовиков в чёрной броне, идущих по четырёхметровому коридору плечом к плечу. В двух местах — прорывы. Баррикада теряла структурную целостность. Расчётное время удержания без подкрепления: четыре-шесть минут.

Оптимальное решение: удар в тыл. Точка входа: зазор между задним рядом и эскалаторной площадкой, два метра. Последовательность: начать с замыкающих, двигаться к голове колонны. Инструменты: руки.

Алекс отжал решётку и бесшумно опустился в коридор — приземление на полусогнутые, без звука. Впереди — спины янычар. Две секунды неподвижности, пока ближайший замыкающий качнулся на шаг вперёд, открывая шею над краем нагрудника.

Алекс начал работу…

…По ту сторону баррикады — за завалом из щитов и мертвецов, сквозь дым и красные всполохи аварийных ламп — этой работы ещё не слышал никто. Ермолов дрался — как дрался последние двадцать минут, с тех пор, как эскалаторная шахта была завалена и единственным направлением атаки остался этот проклятый коридор.

Его «ратник» был пробит в трёх местах, левый бок — мокрый, горячий, и он знал, что это не пот. Наградная сабля в правой руке горела голубым плазменным светом — Ермолов получил её из рук Хромцовой два года назад, и тогда казалось, что клинок никогда не выйдет из ножен по-настоящему. Сейчас он был единственным чистым светом в аду дыма и копоти. Левой рукой Ермолов держал пистолет, стреляя в тех, кто лез через баррикаду, — короткие, точные выстрелы, без суеты.

Мичман Тарасов с двумя бойцами закрывал правый фланг. Савченко с пятёркой — левый, у самой стены, где из вывороченной переборки торчали провода и капало что-то маслянистое. Остальные — в центре, за щитами, меняя обоймы, подбирая оружие убитых, делая то единственное, что ещё оставалось: не умирать. В прорыве справа от Ермолова янычар навалился на морпеха, вдавив ему колено в грудь, и Ермолов услышал, как хрустнул нагрудник — или рёбра под ним — прежде чем Тарасов ударил янычара штыком в сочленение шлема.

А за баррикадой — снова и снова — закованные в броню штурмовики, лязг ятаганов с плазменной кромкой, гортанные команды на турецком и тяжёлый размеренный топот подкреплений, поднимающихся снизу. Второе направление — эскалаторная шахта — пока молчало, но из-под обломков завала уже доносились удары и скрежет: янычары разбирали баррикаду, и этот методичный, неостановимый звук вгрызался в сознание хуже любой канонады.

Ермолов знал: ещё одна такая волна — и всё. Людей не хватало. Боеприпасов — на десять минут, если стрелять короткими.

Связь ожила — голос Хромцовой, ровный, жёсткий:

— Капитан Ермолов. Третье направление — от жилого модуля. Что там?

— Тихо, — выдохнул он, отшатнувшись от ятагана, чиркнувшего по нагруднику. — Не знаю, почему. Ждём оттуда третью волну — и тогда всё.

— По третьему направлению идёт помощь. Одиночная цель. Без брони. В очках. Не стрелять.

— В очках, — повторил Ермолов.

— Выполняйте, капитан.

Он хотел спросить. Не успел — янычар в чёрном бронескафандре перевалил через баррикаду слева, сбив с ног Тарасова, и Ермолов шагнул туда, перехватывая удар ятагана саблей. Клинки столкнулись — голубое на голубое — и коридор залило нестерпимым бело-синим светом, от которого на секунду ослепли все…

…Та же вспышка — но уже выжженное белое пятно посреди рваного видеопотока — мелькнула на тактическом дисплее Хромцовой. Единственная уцелевшая камера коридора «Б» моргнула помехой и восстановилась. Хромцова машинально потянулась к ползунку контрастности и остановила руку: бессмысленный жест, привычка мирного времени. Она убрала пальцы с панели.

Зелёная отметка Алекса на схеме палубы двигалась от жилого модуля к перекрёстку. Семь красных точек — остатки одной из янычарских групп — стягивались к эскалаторной площадке. Хромцова отметила: группа отступает к своим, быстро, без остановок. А на правом дисплее — на тактической карте орбиты — двадцать серых и чёрных значков стояли там, где утром горели зелёные. Из сорока кораблей эскадры огоньки жизни сохраняли четыре.

Она не стала спрашивать у Забелина подробности — не сейчас. Но один вопрос не отпускал, и она задала его, не поворачивая головы:

— «Полтава»?

Забелин стоял у пульта связи в «ратнике», мешковатом на его сухопарой фигуре. Посмотрел на дисплей. Серая точка.

— Двадцать шесть минут без контакта. Пытаемся по аварийной частоте.

Серая. Пегов мог быть жив. Мог быть мёртв. Его последние слова — «Было честью, Агриппина Ивановна» — стояли в ушах как фраза, оборванная на полуслове, и эта незаконченность саднила хуже определённости.

— Продолжайте, — сказала Хромцова…

…Двумя палубами ниже, у эскалаторной площадки, юзбаши Кемаль — тот, чьи семь красных точек только что скользнули по экрану Хромцовой, — пытался привести мысли в порядок.

Двенадцать абордажей за карьеру. Шесть русских кораблей. Он знал, как дерутся русские: отчаянно, упрямо, до последнего патрона и дальше — прикладами, кулаками, зубами. К этому можно подготовиться. Это — человеческое.

Но, то, что произошло в коридоре жилого модуля, человеческим не было.

Кемаль прокрутил в памяти: невысокий силуэт в гражданском комбинезоне. Блеск круглых стёкол в аварийном свете. Юнус и Салим — оба с Фамагусты, оба ветераны — легли, не успев понять, от чего. Двойной хруст, как треск ломающегося льда. Потом девять стволов ударили в коридор — и не нашли цели: силуэт исчез, будто никогда не стоял. А потом возник снова — на два отсека дальше, из технического люка, — и за четыре секунды тыл колонны перестал существовать.

Первым побуждением Кемаля было вернуться. Собрать оставшихся и ударить — потому что янычар не бежит, янычар перестраивается и атакует. Он уже набрал воздуха для команды, когда увидел, как Мехмет — лучший стрелок отделения — всадил пулю в цель. В упор, с трёх метров. Комбинезон лопнул, ткань обуглилась и разошлась — а под ней оказалось то, от чего Кемаль потерял заготовленную команду. Гладкий литой металл, как корпус снаряда. Существо сделало шаг вперёд.

Команда застряла в горле. Кемаль проглотил её — как глотают горечь — и нащупал канал связи:

— Баязид-один, это двести пятая. Контакт с неопознанным противником. Верхняя палуба, сектор жилого модуля. Потери — большие. Один противник. Повторяю — один. Не человек. Стрелковое оружие неэффективно. Запрашиваю тяжёлое вооружение.

Голос Озтюрка — ровный, осторожный:

— Повторите, юзбаши. Один противник?

— Один. Без брони.

Пауза. Потом:

— Принято. Отходите к основным силам. Доложу командующему.

Кемаль отключился и посмотрел на семерых бойцов, которые смотрели на него. Он знал выражение страха — видел его достаточно, чтобы читать как текст. Это было другое. Что-то, чему двенадцать абордажей не дали названия.

— К эскалаторам, — скомандовал Кемаль. — В колонну. Двигаемся.

Семеро двинулись — быстро, собранно, контролируя тыл. Но каждый из них, уходя по коридору, оглядывался. Потому что там, среди мертвецов в чёрной броне, стоял тонкий силуэт с блеснувшими стёклами и смотрел им вслед — без спешки, без усталости, без сожаления…

…Те же стёкла — крохотная белая точка на рваном кадре камеры — совпадали сейчас с зелёной отметкой на дисплее Хромцовой. Она отслеживала путь Алекса урывками: дым, выбитые пиксели, полосы помех. Зелёная точка ползла от жилого модуля к перекрёстку. Красное море вокруг неё множилось.

Хромцова повернулась к левому экрану — и увидела, как зелёная точка Алекса вошла в пятно красных у коридора «Б». Камера показывала мешанину: дым, вспышки, тёмные контуры штурмовиков, перелезающих через завал из щитов и тел. Баррикада прогибалась. Ермолов мелькнул в кадре — голубая полоса сабли, взмах, чьё-то тело отлетело назад. Но за ним — ещё одно, и ещё, поток, который невозможно было остановить двадцатью пятью парами рук.

И в этот момент что-то дрогнуло в заднем ряду атакующих. Хромцова видела это сверху, с бесстрастностью камеры: чёрные точки в хвосте колонны начали гаснуть — одна за другой, как лампочки в перегоревшей гирлянде.

Ермолов не видел того, что видела Хромцова. Он услышал.

Звук пришёл из-за спин янычар — оттуда, где было их «безопасно», их тыл, их зачищенное, контролируемое пространство. Два шлепка — глухих и тяжёлых, как падение мешков с песком. Потом — треск, высокий, тонкий, как звук, с которым ломается толстая кость. Крик — оборванный на полуслове. Ещё один. И ещё. Шесть криков за три секунды, каждый короче предыдущего.

Давление на баррикаду дрогнуло. Передний ряд янычар ещё давил, ещё лез через завал, — но задний обернулся, и Ермолов увидел их лица за триплексами шлемов: растерянность, внезапную и слепящую. Что-то ломало строй с тыла, и они не понимали — что.

Бинбаши, командовавший штурмом, заорал: «Развернуться! Тыл!» Колонна раскололась: половина продолжала давить на баррикаду, половина развернулась, пытаясь выстроить оборону в направлении, откуда ещё секунду назад не исходило угрозы. Между двумя половинами — метр, полтора зазора.

Ермолов не стал разбираться, что происходит за линией врага. Помощь в очках — без очков — в шляпе с перьями — ему было всё равно. Зазор — это окно. Окно — это шанс.

— Гранаты! — крикнул он. — Всё, что есть — в коридор! И вперёд! Через них!

Две последние импульсные гранаты полетели через баррикаду — направленные, с магнитной головкой. Одна прилипла к нагруднику янычара в первом ряду и сработала, отбросив его и двоих соседей в переборку. Вторая рванула у пола, выбив ноги из-под троих. В пролом, образовавшийся на секунду, Ермолов бросил всех, кого мог.

Морпехи перевалили через баррикаду — не строем, не цепью, а одной сплошной яростной массой, врезавшейся в расколотую колонну. Ермолов шёл первым — сабля в правой, пистолет в левой, он шёл, потому что остановиться означало лечь, а лечь — значило, что люди за его спиной лягут тоже.

Впереди — хаос. Развернувшиеся к тылу янычары стреляли через своих, и очереди находили чёрную броню чаще, чем серые «ратники». Ермолов врубился в самую гущу — сабля нашла щель между шлемом и нагрудником, янычар осел, и за его падающим телом Ермолов впервые увидел того, кто работал с другой стороны.

Худощавый, в изодранном комбинезоне. Без брони. Движения — ничего общего с тем, как дрались люди вокруг: ни замахов, ни рывков, ни надрыва. Ладонь, предплечье, локоть — каждое касание заканчивалось падением. Точность часовщика, разбирающего механизм на детали.

Круглые очки — целые, чистые, невозможные — блеснули в тусклом свете.

Ермолов сразу понял. Вспомнил слова Хромцовой: «Одиночная цель, без брони, в очках. Не стрелять.»

Он не стрелял. Он рубил — тех, кто был между ним и этим существом в очках, прокладывая просеку сквозь янычар, чтобы две силы сомкнулись. Три шага. Пять. Сабля описывает круги. Тарасов — рядом, прикрывая бок. Савченко — чуть позади, огрызаясь короткими очередями.

Двусторонний удар в узком пространстве — самое страшное, что может случиться с колонной. Бинбаши понял это за секунду до того, как строй рассыпался. Скомандовал отход — единственное, что ещё могло спасти оставшихся. Пятнадцать из сорока — те, кто стоял на ногах — откатились к эскалаторной площадке, перешагивая через своих, отсекая проход очередями. Алекс не преследовал. Ермолов — тоже: гранат не осталось, а бросать людей в погоню по прямому простреливаемому коридору было бы самоубийством.

Бой в коридоре захлебнулся.

На полу — два с лишним десятка неподвижных тел в чёрном, россыпь гильз, обломки щитов, чья-то оторванная рука, ещё сжимающая эфес ятагана. Воздух — горячий, плотный, провонявший кровью и горелым полимером. Единственный уцелевший светильник мерцал красным, и с каждым тактом картина вспыхивала и гасла: свет — мертвецы, тьма, свет — мертвецы, тьма.

Ермолов привалился к переборке. Левый бок гудел. Он посмотрел на того, кто стоял в трёх метрах среди павших и неторопливо поправлял круглые очки на переносице — левой рукой, потому что правая была цела, а левое плечо, видневшееся через прореху в комбинезоне, представляло собой вмятый металл с выпирающими из-под обшивки жилами искусственных мышц.

— Капитан Ермолов, — произнёс Алекс тем тоном, каким метрдотель обращается к постоянному гостю ресторана. — Рекомендую заблокировать коридор на новой позиции — вот здесь, за перекрёстком. Противник перегруппируется на эскалаторной площадке. Также: завал в шахте частично расчищен. Прорыв — через четыре-шесть минут.

— Четыре-шесть минут, — повторил Ермолов. Окинул взглядом коридор — груды чёрной брони вповалку, стены в подпалинах, одинокий светильник, отсчитывающий секунды с упрямством, которое в другое время показалось бы комичным. Потом посмотрел на робота с учтивым голосом и круглыми очками. — Сойдёт.

Он оттолкнулся от стены и повернулся к своим. Они стояли и сидели вдоль переборок, зажимая раны, вставляя обоймы в трофейные винтовки. Дышали. Это было главное — они дышали.

— Савченко — к эскалаторной шахте. Укрепить завал. Вскрыть переборку, если материала не хватает. Тарасов — баррикада на новой позиции, вот здесь. Трофейные щиты — вперёд. Кто не может стоять — на мостик, к медикам. Остальные — две минуты на перезарядку. Две минуты, не больше.

Люди зашевелились. Медленно, с хрустом изношенных механизмов, — но зашевелились. Потому что приказ — это структура. А структура — то, что удерживает на ногах, когда ноги не держат…

…Хромцова дала им ровно сто секунд.

Она считала — не по часам, а по ударам собственного пульса, который стучал в висках слишком быстро и слишком громко. Она заметила это, и спокойная холодная злость на собственное тело — ты не будешь мне мешать, не сейчас — вернула частоту в норму. Ста секунд хватило на то, чтобы Ермолов перестроил оборону, Савченко потащил к шахте обломок переборки, а Алекс молча встал в коридоре «Б» с подобранным бронещитом, перегородив проход собственным корпусом.

Потом тишина кончилась. Удары в эскалаторной шахте стали громче — скрежет разбираемого завала и новый звук, которого она боялась больше всего: гудение лазерного резака.

— Режут, — сказала она вполголоса.

— Направленный резак, — подтвердил Забелин. Помолчал, считая что-то про себя. — Минуты три. Может, четыре.

Алекс прогнозировал четыре-шесть. Янычары оказались быстрее, чем позволяла статистика.

Хромцова переключила канал:

— Алекс. Эскалаторная шахта. Они режут.

— Фиксирую, — голос робота не изменился ни на полтона. — Корректирую прогноз. Прорыв через две-три минуты. Рекомендую перераспределить людей: основная группа — к шахте, я удержу коридор «Б».

— Ты один.

— Коридор «Б» — узкий, четыре метра. Одновременно могут атаковать трое-четверо. Я справлюсь дольше, чем группа Савченко у шахты, где проход — семь метров.

Хромцова молча передала приказ Ермолову. Перетасовка: восемнадцать — к эскалаторной шахте, включая самого Ермолова. Четверо — остаются на мостике, последний рубеж. Алекс — один — в коридоре «Б».

Гудение резака нарастало. Через камеру Хромцова видела, как из завала проступает оранжевая полоса расплавленного металла, расползаясь, как трещина во льду. За этой полосой ждали сотни янычар — свежих, поднявшихся с нижних палуб. Средняя палуба была полностью под их контролем, и Хромцова заставила себя посмотреть на внутренние камеры — те немногие, что ещё работали: коридоры нижних уровней кишели закованными в броню штурмовиками, стягивающимися к шахтам и проходам.

И в тот момент, когда оранжевая трещина готова была лопнуть, когда Ермолов выстроил людей у шахты, а Хромцова поймала себя на том, что пальцы онемели на эфесе сабли — сжимала так, что суставы свело, — Забелин повернулся от терминала. Лицо — неподвижное, но что-то дрогнуло в углу рта — на одно мгновение, не дольше:

— «Североморск» — пал. Тихомиров… — одно мгновение. Совсем короткое. — Капитан третьего ранга Тихомиров погиб при обороне мостика. Янычары подтвердили захват.

Хромцова не закрыла глаза. Но левая рука дёрнулась — коротко, непроизвольно — и Забелин отвёл взгляд. Он видел это движение. Она знала, что он видел. Этого было достаточно.

— Три, — сказала она.

Забелин понял.

— Три корабля из сорока. «Севастополь», «Рафаил», «Князь Таврический». Остальные — захвачены или уничтожены.

Три. И «Паллада» — четвёртая. Последняя. Та, на которую шёл Бозкурт лично.

Хромцова обвела взглядом мостик — своих людей. Операторы у терминалов, штурман за погасшей навигационной консолью, связисты, артиллеристы, чьи орудия давно молчали. Все — в «ратниках», с оружием, готовые к тому, что произойдёт, когда падёт последняя баррикада. Измотанные лица, тени под глазами, сухие, потрескавшиеся губы. Но — на ногах. Каждый.

На экране оранжевая трещина лопнула. Кусок завала, подрезанный резаком, рухнул внутрь шахты, и в образовавшийся проём хлынули штурмовики — первый ряд, второй, третий. Савченко открыл огонь. Ермолов — рядом, пистолет в одной руке, сабля — в другой. Залпы ударили по ушам даже через переборки мостика, даже через динамик связи на минимальной громкости.

Хромцова вышла на канал Алекса:

— Сколько?

Она не уточнила — сколько чего. Алекс понял. Робот считал: скорость прорыва через шахту, темп накопления сил, боеприпасы Ермолова, толщину новой баррикады Тарасова, собственные повреждения.

— При текущей интенсивности, с учётом прорыва через шахту, — ответил Алекс, — от двенадцати до восемнадцати минут.

— Не надо, — оборвала Хромцова.

— Госпожа вице-адмирал?

— Не надо продолжать. Я уже посчитала.

Полсекунды тишины. Потом Алекс, с безупречной учтивостью:

— Разумеется.

Хромцова разжала пальцы на эфесе. Четыре зелёных огонька из сорока. Красное море вокруг них. Значок «Паллады» — осаждённой крепости с двадцатью шестью защитниками и одним андроидом, не входившим в списочный состав.

Три направления. Одновременно. Финальный удар.

На экране камеры коридора «Б» — Алекс с бронещитом в руке. Круглые очки. Ни одного лишнего движения.

Двенадцать минут. Хромцова выбрала нижнюю цифру — потому что за сорок лет службы выучила: худший вариант сбывается всегда…

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 18 августа 2215 года.

Шаги гулко отдавались в пустых коридорах — тяжёлые, размеренные, в такт сервоприводам двадцати четырёх бронескафандров и одного старого, чёрного, без знаков различия.

Ясин Бозкурт шёл по средней палубе «Паллады». Проходы здесь были уже зачищены — штурмовые группы прошли их двадцать минут назад, и теперь единственными обитателями этих коридоров оставались мёртвые. Они лежали вдоль стен: русские и османы вперемешку — обгоревшая броня с красными полумесяцами рядом с флотскими комбинезонами без всякой защиты. Аварийное освещение заливало палубу ровным багрянцем, и в этом свете кровь на полу казалась чёрной, как нефть.

Бозкурт переступил через тело русского космоморяка — совсем молодого, с мягким, почти детским лицом, с зажатым в мёртвых пальцах гаечным ключом. Ни скафандра, ни оружия. Ключ — вместо всего.

Адмирал-паша не стал смотреть дольше. Не потому что не мог — потому что знал: если вглядываться в каждого мальчика, которого убила твоя война, однажды рука дрогнет перед приказом. А он не мог себе этого позволить. Не сегодня.

Шестеро его людей остались на средней палубе — четверо убитых, двое раненых, столкнулись с русским заслоном у лифтовых шахт. Двадцать четыре бойца личной охраны и капитан Озтюрк двигались за ним колонной. Впереди — два гранатомётных расчёта, четыре ствола на плечах. Бозкурт выдвинул их загодя, ещё на средней палубе, — по привычке, которую вбили в него сорок лет абордажных боёв: тяжёлое вооружение всегда впереди, стрелки — за ним, командир — за стрелками.

— Командующий, — голос Озтюрка в шлемофоне. Ровный, но с той особенной нотой, которую Бозкурт научился различать за годы совместной службы: капитан был встревожен. — Входящий доклад. Юзбаши Кемаль. Двести пятая штурмовая группа.

— Слушаю.

Шипение помех — и голос, который Бозкурт слышал впервые. Молодой. Контролируемый. С рваными краями, как ткань, надорванная по шву.

Десять человек за тридцать секунд. Один противник. Без скафандра. Без оружия. Стрелковое — неэффективно. Прямое попадание в корпус — без результата. Не человек.

Бозкурт остановился.

Не сбился с шага — именно остановился: обдуманно, как останавливается человек, услышавший нечто, что требует не реакции, а осмысления. Янычары за его спиной встали тоже — синхронно, без команды.

Один противник. Отделение штурмовиков. Тридцать секунд.

При Фамагусте он видел абордажного робота Лиги — двухметровую бронированную тушу, которую четверо его штурмовиков загнали в тупик и расстреляли за минуту. Бозкурт запомнил тогда: неуклюжая машина, опасная только для тех, кто растерялся. Одиночный противник, укладывающий взвод в рукопашной за полминуты, — это было нечто другое. Новый параграф в учебнике, которого ещё не написали.

— Гранатомёты уже впереди? — уточнил он.

— Да в голове колонны, командующий, — подтвердил Озтюрк.

— Хорошо. Если эта вещь появится — бить залпом. Всеми стволами. Одновременно. С минимальной дистанции. Не одиночными.

— Есть.

Бозкурт двинулся дальше — к эскалаторным шахтам, к верхней палубе, к мостику, где ждала женщина, которой он обещал прийти.

Он шёл и думал не о машине — о русских. О народе, который раз за разом удивлял его способностью находить ответ там, где ответа не существовало. Минное поле из муляжей. Крепость из мёртвых кораблей. А теперь — боевой механизм, который дерётся как демон и которого нельзя убить пулей.

Что дальше? Машины, которые командуют флотами?

Мысль была неприятной. Ясин Бозкурт отложил её — как откладывают чужой клинок, подобранный на поле боя: изучить позже, когда будет время.

Сейчас — мостик. Сейчас — Хромцова.

И тогда направленный заряд, пробивший завал в эскалаторной шахте, ударил по «Палладе» изнутри. Вибрация прошла через переборки, через пол, через подошвы бронированных ботинок. Бозкурт почувствовал её голенями и ускорил шаг…

…Та же вибрация — но жёстче, тоньше, отфильтрованная тремя палубами — прошла через подошвы Хромцовой. Забелин схватился за терминал:

— Шахта — прорыв! Завал пробит!

Агриппина Ивановна уже видела. На левом дисплее красные отметки хлынули из расчищенного устья — десятки, одна за другой, затапливая коридоры верхней палубы. И одновременно на кормовой стороне схемы, неторопливо, с методичностью, от которой холодело в груди, поднимался маркер командующего.

Бозкурт — с одной стороны. Сто двадцать штурмовиков из шахты — с другой. Молот и наковальня.

— Ермолов!

Канал внутренней связи — мгновенно:

— Слышу! — На фоне — лязг и стрельба, совсем рядом. — Шахта пробита! Савченко — к шахте, все кто есть! Тарасов — держи «Б»!

Хромцова наблюдала, как от тонкой зелёной линии обороны отделяется группа — восемь точек — и бросается к площадке эскалатора. Оставшиеся четырнадцать растягиваются по коридору «Б»: тоньше, реже, с просветами, через которые мог бы пройти человек.

Между этими четырнадцатью и Бозкуртом — два поворота и тридцать метров прямого пространства.

А зелёная точка Алекса — у баррикады в коридоре «Б». Ровно там, где через несколько минут окажется Бозкурт.

Хромцова переключилась на его канал:

— Алекс. Ситуация на шахте?

— Критическая, — ответ был мгновенным. — Прогноз удержания — три-четыре минуты. Если шахту не стабилизировать, противник выйдет в тыл обороне мостика.

— А коридор «Б»?

— На коридор «Б» выходит группа с маркером командующего.

Два направления. Один андроид. Одна задача — выбрать, где он нужнее.

— Шахта, — сказала Хромцова. — Иди к шахте. Савченко без тебя не выстоит.

Пауза — четверть секунды. Для робота, обрабатывающего терабайты, — целая вечность.

— Принято. Но, госпожа вице-адмирал, — голос Алекса не изменился ни на полтона, и именно эта ровность делала его слова страшнее крика, — коридор «Б» останется на четырнадцати людях. Против группы, которая идёт целенаправленно к мостику.

— Я знаю, — ответила Хромцова.

Зелёная точка качнулась — и двинулась прочь от коридора «Б», к эскалаторной шахте. Хромцова проводила её взглядом по экрану — последний раз, хотя не знала ещё, что последний — и увидела, как рядом с площадкой эскалатора две зелёных точки перестали двигаться. Потухли.

Савченко лежал у стены — ноги подогнуты, голова набок, пальцы на рукояти разряженного пистолета. Биомонитор скафандра, к которому Алекс подключился через аварийную сеть, показывал нулевую активность.

Трое бойцов Савченко ещё стояли — вжавшись в ниши по обе стороны от устья шахты, стреляя вниз, в массу бронированных тел, которая лезла наверх. Очереди уходили в упор и валили, — но за каждым упавшим поднимался следующий, и конца этому не было.

Алекс вышел к площадке — чуть хромая, с повреждённым бедром, с металлом каркаса, проступающим через прорехи комбинезона. Трое уцелевших увидели его и отшатнулись. Один вскинул винтовку.

— Свой, — сказал Алекс. — Отходите к мостику. Я задержу.

Они не спорили. Молодой морпех с пустыми от увиденного глазами кивнул и потянул за собой остальных. Через секунду Алекс остался один.

Трофейная винтовка — подобранная в коридоре — была при нём. Он встал в устье шахты, упёр приклад в уцелевшее плечо и начал стрелять: вниз, в щели между щитами, которые янычары выставили перед собой, поднимаясь по ступеням. Каждый выстрел — в зазор, в просвет, в узкую полоску между верхним краем щита и потолком шахты. Ни один заряд не ушёл в щит. Каждый — в цель.

Стена щитов дрогнула, потеряв людей в первом ряду. Но не остановилась. Задние подхватили щиты, заполнили бреши. Три метра. Два.

Винтовка пискнула — обойма пуста. Алекс отбросил её, подхватил левой рукой тело убитого янычара — всю эту массу в полной броне — и швырнул вниз по ступеням. Стена посыпалась, штурмовики полетели назад, сбитые и придавленные мёртвым товарищем.

Секунда передышки. Две.

Потом — снова. Новая волна. Щиты, и дула поверх щитов, и стрельба снизу вверх. Попадание в правый бок. Ещё одно — в повреждённое бедро. Привод левой ноги — последней рабочей — начал сбоить, отвечая с задержкой.

Рукопашная. Они дошли до площадки — и хлынули. Алекс дрался одной рукой, коленом, лбом: удар в забрало, перехват ятагана за лезвие — плазменная кромка обуглила ладонь до каркаса, но пальцы не разжались, потому что в них не было нервов, которые кричали бы от боли. Навалились трое — повисли, обхватили, прижали к стене. Один бил плазменным штыком в развороченный правый бок — раз, другой, третий. Алекс стряхнул висящего на шее — движением, от которого у человека лопнули бы позвонки, — и ударил того, что со штыком, в грудь.

Но за ним — ещё. Живой поток, не имеющий дна.

Очередная пуля прошла через правую скулу и вышел над ухом, расплавив половину лицевой пластины. Правый оптический сенсор погас. Мир сжался до плоского мерцания одного уцелевшего глаза.

Алекс продолжал. Минута. Шесть янычар легли на ступенях, прежде чем остальные отхлынули вниз, перегруппировываясь. Он выиграл время — минуту, может полторы. Столько, сколько нужно, чтобы трое отступивших бойцов добрались до мостика.

Стоял в устье шахты — на одном работающем колене, с одной рукой, с половиной лица, со вскрытым боком, из которого на ступени капала гидравлическая жидкость. Снизу нарастал гул голосов — следующая волна собиралась. Боеспособность — двадцать девять процентов.

Но уцелевший сенсор уловил другое — не снизу, а сзади, со стороны коридора «Б». Вибрацию — тяжёлую, ритмичную. Десятки бронированных ног. И сквозь неё — приглушённые команды на турецком…

Бозкурт вышёл к баррикаде Ермолова.

Адмирал-паша увидел их из-за поворота — и сразу понял: русские здесь дрались так, как дерутся люди, решившие, что отступать некуда. Проход перед ним выглядел, будто через него прошёл тайфун: содранные потолочные панели, обрывки кабелей из перекрытий, мертвецы — русские и османские — вповалку. И впереди, в двадцати метрах — баррикада.

За ней — горстка защитников. Бозкурт оценил их одним взглядом — так, как оценивают противника: вымотаны до дна, вооружены чем попало, держатся на одном упрямстве. При Адрианополе он видел такой же русский заслон — те продержались трое суток.

И офицер — в центре. Молодой. Высокий. Стоял не за баррикадой — перед ней, в полный рост. Саблю в правой руке держал расслабленно, у бедра — хваткой, которую Бозкурт узнал мгновенно: боевая, с коротким замахом, для тесноты. Так держат оружие люди, которые уже использовали его по назначению — многократно, недавно. Плазменный клинок не горел — выключен, экономит заряд. Включит, когда понадобится. Когда враг будет на расстоянии удара.

Хороший офицер, — подумал Бозкурт. И сразу, следом: жаль.

— Расчёты — наготове, — тихо приказал он. — Штурмовые группы — за расчётами.

Два гранатомёта выдвинулись в первую линию. Бойцы с тяжёлыми стволами на плечах — готовые к залпу по вещи, о которой докладывали. Но вещи здесь не было. Только люди.

В этот момент «Палладу» тряхнуло.

Не изнутри — снаружи. Удар прошёл через весь корпус: от левого борта к правому, от нижних палуб к верхним. Аварийное освещение мигнуло, погасло на секунду и вспыхнуло снова. С потолка посыпалась пыль. Кто-то из янычар покачнулся.

— Что такое? — Озтюрк схватился за переборку.

На канале связи — доклад с «Баязида», от вахтенного офицера:

— Командующий! Русский линкор «Полтава» открыл огонь! Бьёт по нашим кораблям у стыковочных узлов «Паллады»! Крейсер «Бурдж» — прямое попадание в район стыковки, отстыковывается аварийно!

Бозкурт стиснул зубы. «Полтава» — побитый линкор, которого считали мёртвым, — ожила и стреляла. По его кораблям. По пуповине, через которую шли подкрепления.

— Потери?

— «Бурдж» — слегка повреждён, отходит. Стыковочный узел левого борта «Паллады» — разрушен. Поток подкреплений по левому направлению — временно прерван.

Одна пуповина из трёх перерезана.

Бозкурт мысленно отдал Хромцовой должное — коротко, скупо, как воин отдаёт должное воину, — и вернулся к тому, что было перед глазами.

— Штурм, — приказал он. — Баррикада. Сейчас же.

Два десятка янычар пошли вперёд — плотным строем, прикрываясь щитами, с гранатомётами в первой линии.

Ермолов выждал. Десять метров. Семь. Пять.

— Огонь!

Четырнадцать стволов ударили одновременно — в упор, сквозь щели баррикады, в массу наступающих. Трое в передней шеренге рухнули. Остальные — навалились.

Баррикада затрещала. Проломилась в двух местах — и в проломы хлынула чёрная и тёмно-зелёная броня. Сабли, штыки, кулаки. Проход превратился в месиво — тесное, залитое кровью и искрами, — где невозможно было отличить своего от чужого иначе как по цвету скафандра.

Ермолов — в центре. Сабля вспыхнула голубым. Первый удар — в сочленение нагрудника. Второй — наотмашь, по забралу. Третий — вниз, отсекая руку с ятаганом, потянувшуюся к горлу Тарасова. Вокруг него его люди дрались с яростью, которая уже не имела отношения к тактике. Это была ярость людей, стоящих на последнем пороге. Практически все были ранены и не раз. Четырнадцать — потом двенадцать — потом десять.

Но Бозкурт бросил на этот порог двадцать четыре бойца личной охраны — лучших из шести тысяч, отобранных лично, тренированных годами в лучших бронескафак. Они ломали баррикаду, как таран ломает ворота: массой, инерцией, числом.

Баррикада пала. Ермолов отступил — шаг, другой — к последнему дверному проёму перед поворотом к мостику. Девять человек за его спиной. Девять — из четырнадцати. Из шестидесяти. Из полутысячи, которые составляли экипаж «Паллады» несколько часов назад.

Со стороны шахты свежие янычарские подразделения, которых больше никто не сдерживал, растекались по верхней палубе, обходя периметр. Ещё несколько минут — и они зайдут в тыл. Капитан это знал — и Бозкурт это знал, — и оба знали, что знает другой, и что разговаривать здесь не о чем.

Но прежде чем Бозкурт двинул людей на последний штурм, за спинами его колонны раздался звук — негромкий, неровный, похожий на хромую поступь повреждённого механизма.

Алекс появился из-за поворота.

То, что стояло в проходе, мало напоминало противника из доклада Кемаля. Обломок, а не боец: без правой руки — обрубок за локтем, из среза торчали искрящие провода; правая половина лица снесена — чёрная дыра мёртвого сенсора; развороченный правый бок курился дымом. Левая нога волочилась, привод повреждён. На уцелевшей половине лица — круглая линза. Одна. Целая.

Машина покачивалась в проходе, как боксёр после нокаута, — и смотрела на Бозкурта единственным оптическим глазом. Без злости. Без страха. Без ничего.

Ясин Бозкурт встретил этот взгляд — и понял. Не головой, не рассудком — нутром, тем звериным чутьём, которое десятилетия абордажей вплавили ему в позвоночник. Это не смотрел человек, решивший умереть. Это смотрело оружие, у которого не было настройки «сдаться».

— Гранатомёты, — скомандовал Озтюрк, не дожидаясь приказа. — Огонь!

Два ствола рявкнули одновременно.

Робот качнулся вбок — движение, которое было бы стремительным, если бы не волочащаяся нога. Один заряд прошёл мимо, разворотив переборку. Второй попал — в правый бок, туда, где каркас уже был обнажён.

Взрыв разнёс то, что оставалось от правой стороны корпуса. Металл и куски синтетики брызнули по стенам. Робота откинуло.

Поднялся.

Озтюрк выдохнул сквозь стиснутые зубы.

— Перезар… — начал он.

Алекс не стал ждать. Бросился вперёд — на одной ноге, с одной рукой — в промежуток между залпом и перезарядкой. Левая рука перехватила ствол ближайшего гранатомёта, вывернула его из рук расчёта и обрушила на второго гранатомётчика.

Озтюрк выхватил пистолет и выстрелил трижды. В грудную пластину. В упор. Искры, лязг, вмятины в металле. Робот повернулся к нему — и Озтюрк, которого за всю карьеру не заставило отступить ничто человеческое, сделал шаг назад.

Потому что единственный сенсор, смотревший на него с изуродованного лица, не содержал ничего. Совсем ничего. Как глаз мёртвой рыбы.

Адмирал-паша Бозкурт наблюдал. Его рука лежала на рукояти ятагана — спокойно, не сжимая, — и мысль, прошедшая через его сознание в эту секунду, была не о смерти и не о победе. Она была о ремесле. О том, что противник создал нечто, чему у Османской Империи не было ответа. Пока — не было.

— Все стволы, — произнёс он. Тихо. Без нажима. Тем ровным тоном, которым отдавал приказы всю свою жизнь. — На него. Сейчас.

Двадцать стволов открыли огонь одновременно. Двадцать — в одну цель, с четырёх метров, в проходе шириной в четыре метра.

Алекс-3 принял первые очереди грудью. Сделал шаг вперёд — один — навстречу огню. Левая рука вытянулась, пальцы сомкнулись на чьём-то стволе, притягивая стрелка к себе. Второй залп — в живот, в бок, в бедро. Ноги подломились. Алекс упал на колени. Третий — в голову, в плечо, в спину. Обшивка отлетала пластами. Каркас деформировался, скручивался. Из пробоин тянулся белый дым.

Пальцы на чужой винтовке разжались — медленно, по одному. Ствол выскользнул и лёг на пол с негромким, отчётливым звоном, который в грохоте боя не должен был быть слышен — но почему-то был.

Алекс-3 завалился вперёд.

Бозкурт подошёл. Постоял над тем, что осталось. Носком бронированного ботинка перевернул на спину — жест не жестокости, а ремесла: осмотр. Там, где было лицо — металлическая пластина с двумя погасшими сенсорами. Машина.

— Хороший робот, — сказал Озтюрк, подошедший и стоявший рядом. Голос — севший.

Бозкурт молчал. Он смотрел на коридор — на павших в чёрных и скафандрах, на пол, покрытый кровью и маслянистыми пятнами гидравлической жидкости. Тридцать с лишним его янычар — за одного. За одну машину. За штуку, сделанную на заводе, без матери, без отца, без имени.

— Русские, — произнёс он наконец, — нашли способ посылать за себя тех, кто не знает, что такое смерть. — Помолчал. — Умно. Бесчестно — но умно. Следующего мы встретим иначе.

Он отвернулся от разбитого робота и посмотрел вперёд — на дверной проём, за которым был поворот, за поворотом — мостик. Между ним и мостиком — капитан с саблей и горстка людей, стоящих потому, что не умели иначе.

— Капитан, — Бозкурт произнёс это по-русски — на том тяжёлом, правильном русском, которому учат в Академии Генерального штаба, — громко, чтобы голос прошёл через шлем и через десять метров дымного пространства. — Вы проиграли. Ваш робот уничтожен. Ваших людей — меньше чем пальцев на моей руке. Вы ранены. Корабль — мой. Сложите оружие — и я гарантирую жизнь. Всем. Включая вашу командующую. Слово адмирала Османской Империи.

Ермолов стоял в дверном проёме. Несколько человек за спиной — он слышал их дыхание, частое, рваное. Ермолов подумал о «Палладе» — не о корабле, а о богине, чьё имя носил корабль. Афина Паллада. Богиня, которая не сдавалась. Которая стояла на стенах Трои до последнего, когда даже боги отступали.

Плохой пример, — подумал он. Троя всё-таки пала.

Но он не собирался сообщать об этом адмиралу-паше.

— Капитан Ермолов, — сказал он, и голос не дрогнул, хотя горло стянуло до боли. — Морская пехота «Паллады». Мы не закончили, адмирал-паша.

Бозкурт посмотрел на него из-под тяжёлых век. Кивнул — без удивления, без гнева, с выражением человека, получившего ответ, который ожидал и на который в глубине души надеялся.

— Как хотите, — произнёс он. Повернулся к Озтюрку. Набрал воздух, чтобы отдать последний приказ.

И не отдал.

Потому что из динамика на переборке — из общекорабельной связи, работавшей на аварийной частоте, на той самой частоте, по которой Хромцова нашла «Полтаву», — раздался голос.

Молодой. Спокойный. С ленцой, которая не имела права звучать в этом месте, — и именно поэтому звучала оглушительно.

— Адмирал-паша. На связи контр-адмирал Васильков. Российский Императорский флот. Рекомендую вам прекратить атаку и вернуться на ваш флагман. Нам есть что обсудить.

На верхней палубе «Паллады» — в проходе, заваленном павшими, провонявшем порохом и машинным маслом, — стрельба смолкла. Последняя гильза перестала звенеть по металлическому полу. Откуда-то из пробоины в переборке тянуло холодным, чистым, пахнущим озоном.

Янычары замерли — стволы опущены, забрала повёрнуты к динамику. Ермолов замер — сабля, поднятая для удара, застыла в воздухе.

Бозкурт стоял неподвижно.

Шесть секунд. Семь.

Потом медленно поднял руку к шлему и активировал внешний канал связи…

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 18 августа 2215 года.

Я не отрываясь смотрел на экран.

Белая борода. Острые скулы. Чёрный бронескафандр без знаков различия. Бозкурт стоял в коридоре «Паллады» среди дыма и павших, и также смотрел на меня через голограмму на наруче своего бронескафа.

За моей спиной Жила стоял у тактического стола «Афины», сцепив руки за спиной — его привычная поза молчаливого неодобрения. Я не обратил на это внимания.

— Адмирал-паша Бозкурт, — сказал я, позволив себе ту интонацию, которая когда-то выводила из себя моих преподавателей в Нахимовском, а теперь выводила из себя противников. — Рад лицезреть вас лично. Агриппина Ивановна столько о вас рассказывала, что я чувствую себя так, будто мы давно знакомы. Хотя обычно знакомство начинается не с абордажа чужого линкора. Впрочем, времена нынче такие — приходится импровизировать.

На голограмме Бозкурт смотрел на меня неподвижно, оценивающе, и я физически чувствовал, как его взгляд перебирает детали: возраст (молод), манера (дерзок). Каталогизировал.

— Контр-адмирал Васильков, — произнёс он. Голос — низкий, с хрипотцой, с тяжёлым акцентом, от которого слова звучали весомее. — Мне о вас постоянно напоминают. При Тарсе — мои адмиралы, те из них, что вернулись. И даже сейчас час назад — ханым Хромцова, на палубе этого самого корабля. Она сказала, что вы придёте. Что вы всегда приходите — в последний момент, когда уже поздно для всех, кроме вас. — Жест подбородком — проход за его спиной, дым, павшие. — Как видите, мы с ней неплохо пообщались, пока вас ждали.

Он не просто представился — он показал, что изучал меня. Он, конечно же не знал, что я приду. И сейчас делал вид, что не поражён.

— Агриппина Ивановна, — ответил я, — обладает талантом говорить о людях так, что не понять — хвалит она или готовит им некролог. Если она сказала, что я приду, — значит, сказала это тем тоном, от которого мне обычно хочется проверить, не заряжен ли её пистолет.

Складка на губах — не улыбка, но её предшественник. Как трещина во льду, по которой угадываешь, что под ней — вода.

— Вы моложе, чем ожидал, — сказал Бозкурт. — Человек, причинивший столько хлопот моему господину, должен быть старше. Или — и это более вероятно — безумнее.

— Мне это говорят с завидным постоянством, адмирал-паша. Обычно — люди, которым я только что испортил день. Что касается возраста — я работаю над этим. К сожалению, процесс идёт только в одном направлении.

— Расскажите мне об этих фортах, которые вы тянете за собой, — Бозкурт чуть подался вперёд, и голограмма на мгновение расплылась, прежде чем стабилизироваться. — Не числа — я их вижу из доклада со своего мостика. Меня интересует другое. Что они умеют. Я привык знать, с чем имею дело, контр-адмирал. Это… — он помедлил, подбирая русское слово, — так сказать, профессиональная привычка…

Мне следовало бы приукрасить — любой на моём месте набросил бы пару нулей. Но я смотрел в лицо человека, за которым стояли десятилетия войн, и понимал: этот старик чует ложь, как старая гончая — след. Поэтому я выбрал правду. Но правду, поданную так, чтобы она звучала как угроза.

— Это двадцать пять фортов с Константинова Вала. Каждый — орудийная платформа уровня главного калибра линкора. Энергополя объединены в единый контур: энергия перетекает от форта к форту, компенсируя повреждения в любом секторе. Эти же двадцать пять фортов пару дней тому назад в системе «Смоленск» играючи выдержали атаку нескольких десятков кораблей адмирала Суровцева — одного из командиров вашего нового союзника. Защита не опустилась ниже девяноста процентов. Противника вышел из боя, потеряв шесть вымпелов. Форты не получили ни царапины. Я перешлю вам запись того боя, если хотите…

Я сделал паузу — намеренную, чтобы цифры улеглись в голове старика.

— Тогда у меня было двадцать пять фортов. Сейчас — столько же. Но зато, адмирал-паша, у меня и моих ребят теперь есть опыт. А опыт, как вы знаете, стоит дороже кораблей.

Бозкурт слушал неподвижно. Маленькая голограмма на его запястье передавала моё лицо, а его — передавалось мне. Между нами — примерно полмиллиона километров пустоты.

Как ни старался Ясин Бозкурт выглядеть невозмутимым, я знал, что он шокирован. Даже не увиденным сканерами его флагмана фортам, а тем внезапным появлением и что главное — настолько близким, что моя маленькая, но бойкая эскадра могла атаковать противника уже минут через двадцать. Спасибо РЭБ-зондам, которые я раскидывал вокруг себя в огромном количестве последние пять часов и абсолютной безалаберности османских операторов, не уделивших за всё это время внимания расширению «тумана войны» с одного из направлений…

— Суровцев. Слышал, — сказал он наконец. — Неглупый офицер. Неудачливый. — Пауза, в которой уместилась целая характеристика. — Единый контур. Значит, удар по одному форту распределяется на все?

— Именно.

— И чтобы пробить — нужно перегрузить всю систему?

— Верно. И цена этой перегрузки, адмирал-паша, — выше, чем любой разумный командир готов заплатить.

— «Разумный», — повторил он, и я увидел, как что-то изменилось в его лице — едва уловимо, как перемена ветра, которую чувствуешь кожей раньше, чем глазами. — Знаете, контр-адмирал, за свою жизнь я слышал слово «неприступный» применительно к семнадцати крепостям. Двенадцать из них я взял. Три — обошёл. Две стоят до сих пор, но только потому, что стали мне не нужны.

Он говорил это ровно, без бравады — как перечисляют пункты в послужном списке. И именно это спокойствие делало его слова тяжелее любой угрозы.

— Так чего вы хотите? — спросил Бозкурт.

— Я хочу, чтобы ваш флот покинул столичную систему. Но перед этим вы отдаёте приказ своим людям о прекращении абордажей, забираете всех своих — янычар и валите с «Паллады» и других кораблей. Русские корабли с экипажами — остаются на месте. Вы их не трогаете.

— Здесь их примерно двадцать с разной степенью повреждений. — Голос не изменился. — Корабли, которые мои люди брали в рукопашной, палуба за палубой, платя кровью за каждый коридор. Вы предлагаете мне вернуть их — по одному вашему слову.

— Я предлагаю вам сохранить больше сотни вымпелов, которые нужны султану целыми. — Я выдержал его взгляд. — Трофеи, которые вам некуда деть: призовых команд не хватит, топлива — тоже, а время, адмирал-паша, работает не на вас. — Пауза — осознанная, рассчитанная. — И вот что мне интересно: ваш договор с первым министром Граусом… он ратифицирован?

Я видел, что он колеблется. Офицеру уже доложили старику о возможностях моих фортов и близости атаки в «тыл» османского флота. Поэтому давал ему уйти, не потеряв лицо.

Молчание. Три секунды — вечность для человека, привыкшего отвечать мгновенно. Я видел, как его челюсть чуть напряглась — и расслабилась. Контроль. Безупречный контроль.

— Нет, — сказал он.

— Системы, обещанные Порте, переданы?

— Нет.

— Контрибуция выплачена?

— Контр-адмирал, — голос Ясина Бозкурта стал тише, и от этой тишины мне стало холоднее, чем от любого крика, — вы ведёте себя так, будто сидите за столом напротив меня и разливаете чай. А между тем вы стоите перед моим флотом с двадцатью пятью крошечными крепостями и горсткой кораблей. Чай не предлагаю — вы его не заслужили.

— У меня друг-грек, — ответил я. — Он сказал бы, что лучший чай — тот, который наливаешь противнику, пока он считает твои корабли.

— Пусть ваш грек знает: адмирал-паша Османской Империи не торгуется. Он решает.

Бозкурт выпрямился. Голограмма над наручем — маленькая, голубоватая, мерцающая в красном свете чужого коридора — показала мне лицо человека, принявшего решение. Или сыгравшего его безупречно. Эта вторая мысль мелькнула и ушла — я хотел верить в первое.

— Я покину этот корабль и эту систему, — произнёс он, и каждое слово ложилось отдельно, как камень в кладку. — Не потому что вы заставили, контр-адмирал. Не потому что боюсь ваших фортов — я ничего не боюсь, кроме Аллаха и гнева моего султана. А потому что мой господин — Селим — не платил мне за русских политиков, не выполняющих обязательств. Ваш Граус обещал нам три системы и контрибуцию. Не дал ни того, ни другого. Вы правильно сказали договор не ратифицирован. Мне здесь делать нечего, — Он помолчал — и добавил тише, почти доверительно, словно делясь чем-то, чего не говорят врагам: — Знаете, что самое обидное в вашей стране, контр-адмирал? Не то, что вы воюете — это я понимаю. А то, что ваши политики не держат слово. Это… — он поискал слово, — некрасиво.

Каждое его слово было правдой.

— Но запомните, — его взгляд стал другим, и я это почувствовал даже через рябь полевой голограммы: нечто за гранью мимики, передающееся глаза в глаза, через любое расстояние. — Мы встретимся. В следующий раз я приду не по приглашению политика. И спрошу с вас за Юсуфа, которого убили при Тарсе. За моих янычар на этих палубах. За всё, что между нами ещё не посчитано.

Мне следовало ответить иронией — привычной, дистанцирующей, той, за которой я прятался от мира с шестнадцати лет. Но я посмотрел в лицо старого воина — и снял маску. Сознательно. Потому что этот человек заслуживал прямоты. И потому что маска не помогла бы: он видел сквозь неё.

— Буду ждать, адмирал-паша.

Бозкурт смотрел на меня — секунду, две. Кивнул — тяжело, с весомостью удара. Деактивировал проектор.

Пустой воздух. Тактический экран. Сотня красных точек — и ни одной, которая бы сейчас двигалась. Я посмотрел на эти красные точки и почувствовал, как узел в груди — тот, что стянулся при выходе из подпространства, — начинает распускаться.

Из динамика аварийной частоты «Паллады» донёсся голос Бозкурта — адресованный уже не мне, а Ермолову: короткий приказ по-русски, тяжёлые слова сквозь акцент. Отступление. Янычары уходили. На верхней палубе «Паллады» стихал последний отзвук чужого присутствия — слоями, как вода, впитывающаяся в песок: топот, голоса, далёкий лязг переходных рукавов.

Входящий вызов. «Паллада».

На экране — Хромцова. Тени под глазами, потемневший бинт на предплечье.

— Васильков. Это уже привычка или счастливая случайность?

— Работаю над тем, чтобы стало привычкой, Агриппина Ивановна. Вы-то как?

— Два с половиной часа рукопашной на моём корабле. Как я, по-твоему?

— По-моему, у вас как обычно…

Хромцова улыбнулась. Ну, как улыбнулась — что-то дрогнуло в углу её рта — и исчезло, как бывает с людьми, которые запретили себе чувствовать до конца смены.

— Я видел, что творилось на орбите, когда крался к планете, — кивнул я. — Но вот как вы продержались? Понять не могу.

— Это всё Алекс, — выдохнула вице-адмирал.

— Алекс-3?

— Да.

— Как всегда прекрасно себя зарекомендовал?

— Выше всех похвал. Но, он… уничтожен.

Крохотная пауза перед словом. Я не стал расспрашивать. Подробности будут потом — в рапортах, в записях камер. Сейчас достаточно было этой паузы, в которую Хромцова уместила всё, чего не произнесла вслух.

— Ермолов держал рубеж до твоего появления, — добавила она. — В общем мы живы. Благодаря тебя, Александр Иванович.

Связь мигнула — и на аварийной частоте прорвался голос, который невозможно было спутать ни с чьим другим. Хриплый. Сиплый. Оскорблённый до глубины космофлотской души:

— И «Полтава» живая. Стреляли по стыковочным узлам «Паллады», пока некоторые занимались светской беседой. Но кого это волнует.

— Арсений Павлович, — сказал я, — вы незаменимы. «Полтава» — в общий контур. Агриппина Ивановна, примите, пока он не обиделся на весь Императорский флот.

— Поздно, — буркнул Пегов.

Хромцова кивнула.

— Так как ты здесь? — снова задала вопрос, поражённая моему появлению не меньше Бозкурта.

Я позволил себе полсекунды — усмешку — и вернулся к делу:

— Позже расскажу, Агриппина Ивановна. Главное — адмирал-паша согласился уйти. Я сам, если честно, не поверил. Но, видимо, запись, которую кавторанг Жила, — я скосил взгляд на Аристарха Петровича, — переслал Бозкурту, подействовала на старика отрезвляюще. Они уже ушли с «Паллады»?

— Да, как докладывает Ермолов, последние группы янычар покинули линкор, — ответила вице-адмирал. — Сейчас получаю доклады с кораблей эскадры. Капитаны говорят, что абордаж прекращён повсеместно. Корабли противника отстыковываются и отходят.

Хромцова помолчала. Две секунды. Много — по её меркам. Когда она молчала — думала.

— Бозкурт, — произнесла она тем тоном, которым разговаривала, когда считала собеседника самонадеянным. Я слышал этот тон достаточно часто и всякий раз он означал: ты ошибаешься, Васильков, и я слишком устала, чтобы объяснять почему. — Бозкурт не из тех, кто уходит, не укусив. Он пришёл сюда не за тем, чтобы убежать, поджав хвост, испугавшись твоего появления. Столько потерь и сил и теперь — уходит? Ни разу не выстрелив по твоим фортам? Ни разу не проверив, правду ли ты ему сказал? — Она помолчала. — Ты знаешь, сколько стоил ему один абордаж «Паллады», Васильков? Я знаю. Человек, заплативший такую цену, не уходит по первому свистку мальчишки с двадцатью пятью крепостями. Он уходит — если хочет, чтобы ты думал, что он ушёл.

Последние слова она произнесла раздельно, как вбивают гвозди.

— А возможно потому, что увидел настоящую силу Птолемея Грауса, вернее которой первый министр уже не обладает— сказал на это я, пожав плечами. — В любом случае, мы видим, что османы отползают

— Действительно отползают, — повторила Хромцова, смотря на карту. И замолчала.

Я в тот момент мог бы вслушаться в её слова. Мог бы остановиться, отмотать, проверить — почему это старик так легко согласился. Но на экране сотня с лишним красных точек уже текла прочь от орбиты — факт, однозначный, и приятный. Я хотел в это поверить. Потому что устал. Потому что за последние несколько суток вот уже второй раз убедился в силе моего

«гуляй-города». Я знал, на что способны форты и беззаботно решил, что противник тоже уже знает.

— Аристарх Петрович. Форты в контуре, расчёты на позициях. Разрешить ротацию: половина — отдых. Людям нужна передышка.

Жила кивнул. Я откинулся в кресле. Закрыл глаза. На мостике «Афины» негромко гудела вентиляция, на штурманском столе остывал кофе, которого никто не допил перед выходом из подпространства, кто-то из операторов тихо переговаривался с артиллерийским постом. Обычные, мирные звуки корабля, живущего между двумя боями.

Через какое-то время.

— Александр Иванович.

Голос кавторанга. Тихий. Ровный, как натянутая струна.

Я открыл глаза.

— Что?

— Их построение. — Пауза. Аристарх Петрович подбирал слова, и то, что он — человек, которому слова давались легче, чем дыхание, — подбирал их с трудом заставило меня похолодеть раньше, чем он договорил. — Они ведь не выстраиваются в колонну. Не идут походным ордером. Они почему-то расходятся, а не сходятся. Четырьмя дивизиями по двадцать пять — тридцать вымпелов.

Я бросил взгляд на карту — и мир, который несколько минут назад казался простым, раскололся.

Четыре группы действительно расходились — как пальцы раскрывающейся ладони. Не к переходу. А вокруг нашего построения. Два ордера — влево и вправо от полумесяца фортов. Один — к орбите планеты, отрезая отход. Четвёртый — широкой дугой за форты, обходя с тыла. Каждая эскадра по ходу движения перестраивалась в «конус» — острием вперёд. Явно не походное построение. Ударное. И дистанция — я проверил, и цифра ударила в висок: триста восемьдесят тысяч до ближайшего ордера. Пока я разговаривал, пока слушал доклады, закрывал глаза — эти ребята обходили меня и сокращали расстояние.

Жила посерьёзнел:

— Это не отход, господин контр-адмирал.

Нет. Не отход. Бозкурт не уходил — разворачивался и готовился к нападении. Весь его «отход» — от разговора через наруч до слов «мне здесь нечего делать» — был манёвром. Он вернул янычар, потому что они оказались бы на кораблях Хромцовой заложниками и лёгкими мишенями в намечающемся бою. Старик выиграл время на перегруппировку. Говорил правду о нератифицированном договоре — потому что правда убедительнее любой выдумки. А я делал именно то, чего он хотел и чего я хотел: поверил.

Хромцова предупреждала и оказалась права.

Злость — коротким ожогом. На себя. Потом. Сейчас — работа. Ничего критического не произошло.

— Боевая тревога! Всем кораблям — первая готовность! Форты — полный контур! Пападакис — из полумесяца в сферу, немедленно!

«Афина» вздрогнула, оживая — тревога взвыла на всех палубах, кофе на штурманском столе расплескался по сенсорной панели, и мостик, секунду назад позволивший себе выдохнуть, подобрался, как хлёстнутое животное. Жила уже был у пульта, пальцы по сенсорам.

Я снова связался с «Палладой».

— Агриппина Ивановна — как вы и говорили, османы никуда не уходят, перестраиваются для атаки!

Голос Хромцовой — мгновенный, без секунды паузы, без удивления:

— Принято. Мои корабли — куда?

— Оставайтесь пока на месте. Укройтесь за остовами. — Я быстро оценил расстановку сил. — Я иду к вам. Когда прорвусь — заводите вымпелы внутрь гуляй-города.

— Поняла. — И тише, но я услышал: — Я же говорила, Васильков.

Пегов с «Полтавы»:

— А я?

— Вы тоже, Арсений Павлович. Все, как только я подойду — за форты.

На тактической карте четыре эскадры противника продолжали расходиться — с терпением хищника, обложившего добычу. Математика была жестокой: четыре одновременных удара — и перетоку не хватит мощности. Форты, непробиваемые с одного направления, окажутся пробиваемыми с четырёх. Ни Должинков, ни Суровцев до этого не додумались. Бозкурт — додумался. И пока я слушал его рассказ о «некрасивых» русских политиках — уже разводил дивизии по позициям.

— Перестроение в сферу — четыре минуты, — бросил я Жиле.

— Сфера выдержит? — тихо спросил он. Он видел ту же математику.

— Сейчас узнаем…

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 18 августа 2215 года.

Сфера сомкнулась.

Двадцать пять фортов замкнули контур, и на тактическом экране «Афины» мерцание защитного поля, до этого разорванное на сегменты, слилось в ровное, цельное свечение. Мои корабли оказались внутри — укрытые за стеной огня, на которую я ставил всё. Генераторы вышли на рабочий режим, и я почувствовал это раньше, чем Жила доложил: тонкая вибрация прошла через палубу «Афины», будто корабль вздохнул — глубоко, всем корпусом. Мы оказались внутри живого организма — огромного, бронированного, дышащего энергией.

— Готово, — доложил Айк Пападакис с «2525-го». — Все двадцать пять в связке. Генераторы — штатный режим. Мы закрылись, Александр Иванович.

— Закрыться — полдела, Аякс. Вторая половина — не дать себя открыть.

— Это философия. Я — простой вояка.

— Тогда простой вояка передай расчётам — полная готовность. Принцип один: не размазывать. Выбираешь цель — и кладёшь в неё всё, пока от цели не останется воспоминание. При Смоленске мы стреляли по площади. Здесь будем по точкам.

— По точкам так по точкам, — ответил Пападакис. И в его голосе, обычно лёгком и театральном, прозвучало нечто, от чего я понял: Аякс знает, что сейчас от него зависит больше, чем от всех моих кораблей вместе. — Скажи мне только одно: когда подойдут — мне ждать команды или работать самому?

— Огонь — по моей команде. Распределение — на твоё усмотрение. Ты видишь поле лучше, чем я. Я тебе доверяю.

Секунда тишины. Потом — тихо, без обычной бравады:

— Принято.

Жила стоял рядом и молчал — красноречивее любого доклада. Аристарх Петрович смотрел на карту, где четыре красных ордера расположились вокруг нашей сферы. Гелен — с востока, тридцать с лишним кораблей клином. Рейс — с запада, столько же, «Барбарос Хайреддин» в острие. Дерьяоглу — позади, в резерве, неподвижный и оттого тревожный. А далеко, у орбиты, — Сахи-Давуд, видимо, караулящий Хромцову.

Три стаи вокруг нас и одна — сторожащая тех, кому мы шли на помощь. Связка фортов превращала мою маленькую эскадру в силу, способную держать удар целого флота, — но ровно до тех пор, пока защита цела. Если старик найдёт способ её вскрыть, мы станем горсткой вымпелов против армады.

Внутри сферы мои корабли занимали позиции. «Гангут» и «Дерпт» маневрировали к промежуткам между укреплениями восточного сектора — готовые поддержать огнём, если противник прорвётся или если батарее понадобится прикрытие на время перезарядки. Эсминцы «Решительный» и «Бдительный» барражировали у генераторов в центре сферы — последняя линия обороны. «Норд Адлер» и «Рафаил» держали южный сектор — тот, где Дерьяоглу стоял в резерве и откуда в любой момент мог прийти удар. Остальные — россыпью, готовые перестроиться по первому приказу.

— Двое идут, один ждёт, — сказал я, наблюдая, как Гелен и Рейс набирают ход. — Старик не бросает всё сразу. Похоже, прощупывает.

— Как при абордаже «Паллады», — заметил Жила. — Сначала одну волну — потом все.

— Значит, первую волну нужно сделать настолько дорогой, чтобы о второе он даже не думал.

Они шли красиво — этого у османов было не отнять.

Два клина, синхронно, на крейсерской скорости, выдерживая строй с точностью, говорившей о годах учений. Гелен с востока — тяжёлые корабли в острие, крейсера эшелоном, галеры в хвосте. Рейс с запада — зеркально, «Барбарос Хайреддин» впереди. Два молота, несущихся навстречу наковальне.

Я смотрел на них и чувствовал то, что чувствует человек за крепостной стеной при виде приближающейся армии: тревогу и странное, почти нездоровое любопытство. Как удержать? Где треснет? Удержимся ли вообще?

Мостик «Афины» замер. Жила — у тактического стола. Штурман склонился над навигационной панелью, хотя навигация сейчас не требовалась — мы стояли, нам было некуда идти. Артиллерийский офицер проверял расчёты, хотя знал, как и я, что наши орудия не понадобятся, пока стоит оборона. Все ждали — с той напряжённой неподвижностью людей, которые привыкли действовать и вынуждены смотреть.

— Дистанция — двести тысяч, — доложил Жила.

— Аякс. Начинай.

Пападакис ответил не словами — делом. Тринадцать огневых точек восточного сектора дали залп одновременно, и на экране светлые метки понеслись к строю Гелена. Не веером — в три цели. По четыре-пять зарядов на каждый из трёх головных кораблей.

Вот что значит настоящий концентрированный огонь.

Головной крейсер — тяжёлый, с полными щитами — принял четыре заряда линкорного калибра в одну точку. Энергополе вспыхнуло ослепительным белым — и погасло. Не просело: погасло целиком. Трансляторы сгорели от перегрузки, которую ни один корабельный транслятор не был рассчитан выдержать. Второй удар, через семь секунд, вошёл в голый корпус. Обломки разлетелись, кувыркаясь в пустоте.

— Первый — минус, — Пападакис. Ровно, как хирург, нашедший нужную артерию. — Перенос.

Мостик «Афины» выдохнул. Не в голос — телом, общим коротким движением, как выдыхает зал после первого аккорда. Они увидели, как работает наше новое оружие.

Второй головной — линкор, тяжелее, крепче, с усиленными щитами. Принял огонь пяти батарей — выстоял, просев до тридцати процентов. Командир дал маневровыми влево, подставляя свежий бортовой сектор. Грамотный ход — капитан знал своё дело. Но Пападакис видел манёвр раньше, чем его завершили: следующий разряд лёг не в нос, а в борт, туда, куда линкор поворачивался. Свежие трансляторы, не успевшие принять переток с носового сектора, выгорели за одно попадание. Ещё залп — в голый борт. Линкор потерял ход, закрутился, выбрасывая струю раскалённого газа из пробитого машинного отделения.

— Второй — без хода, — Пападакис. — Знаешь, Александр Иванович, по точкам мне нравится больше. Ощущение — как разбирать часы: вытащил шестерёнку, механизм встал.

— Меньше поэзии, больше шестерёнок, Айк.

— Есть, командир. Следующий.

С каждым разрядом через сферу проходила вибрация — короткая, глухая, — и освещение на мостике чуть мигало при каждом перетоке, когда энергия перебрасывалась из сектора в сектор. «Афина» жила ритмом боя, даже не участвуя в нём напрямую.

С запада двенадцать укреплений работали по строю Рейса, и первые минуты рисовали ту же безжалостную картину. Рейс, впрочем, оказался умнее Гелена: его корабли рассредоточились шире, не давая бить в плотную группу. Крейсера первого эшелона маневрировали парами, прикрывая друг друга щитами — один подставлял борт, второй обходил с фланга, пытаясь выйти на ближнюю дистанцию. Хорошая тактика. Против обычного противника — отличная.

Но Пападакис прочитал манёвр за сорок секунд. Пары крейсеров получали огонь поочерёдно: сначала ведущий — четыре заряда, защита стёрта, корабль вынужден отвернуть, — а когда ведомый, лишившийся прикрытия партнёра, оказывался открыт, по нему били оставшиеся батареи. Первая пара — шесть секунд. Ведущий — без щитов, ведомый — пробит в правый борт, воздух рвётся наружу из трёх отсеков.

Я отдавал распоряжения, координировал, но по правде — бой вёл Пападакис. Я был генералом на холме, а Аякс — командиром батареи, решавшим, куда ляжет каждый снаряд. Позиции под его управлением работали как единый организм, и Пападакис дирижировал ими — слышал каждый инструмент и знал, когда кому вступить.

— Рейс — явно профессиональней своего коллеги, — доложил Пападакис. — Рассредоточил строй, маневрирует, пытается растянуть мне огонь. Умный. Но у меня двенадцать точек на его направлении, и каждая бьёт как линкор. Ему нечем это перебить.

«Барбарос Хайреддин» принял удар пяти крепостей на флагманские щиты — выдержал, просев до сорока процентов: линкор с мощными трансляторами, рассчитанными на дуэли с такими же тяжёлыми кораблями. Рейс благоразумно отвёл его за линию крейсеров — флагман нужен живым для второй фазы боя, которая ещё не наступила.

Два крейсера из строя Гелена, набравших ход для рывка на сближение, попытались проскочить зону поражения — и батареи сконцентрировались на них мгновенно. Залп, другой, третий — головной замер, разгерметизированный от носа до кормы. Второй потерял половину бортовых орудий и начал неуправляемое вращение. Оборона не подпускала. Любой корабль, набиравший ход на сближение, превращался в приоритетную цель и получал столько огня, что продолжать движение становилось нечем.

Именно тогда Рейс потерял «Мусул».

Крейсер шёл во втором эшелоне — не в острие, не на виду, один из многих. Три заряда в кормовой сектор — слабейшее место любого корабля. Щиты кормы рухнули. Следующий вошёл в реакторный отсек.

Вспышка — белая, расширяющаяся, беззвучная в вакууме. На месте крейсера осталось облако раскалённого газа, медленно остывающего в пустоте…

На мостике «Султана Баязида» та же вспышка мигнула маленькой белой точкой на тактическом столе и тут же погасла. Было тихо.

Бозкурт знал этот крейсер. Знал его капитана — двенадцать лет под его началом, начинавший мичманом на «Баязиде». «Мусул» горел при Тарсе и вернулся в строй, и команда шутила, что их корабль заколдован — его нельзя уничтожить. Можно. Оказалось — можно. Капитан, который показывал голограмму невесты на Стамбуле-прайм — темноволосая девушка с ямочками на щеках, — не женится уже никогда.

Одна секунда. Потом — обратно к числам, потому что числа не ждут.

Он следил за огнём крепостей — не за результатами, а за паттерном. За тем, как батареи переносили огонь: точечно, последовательно, с концентрацией на выбранной цели до уничтожения. Позиции не просто стреляли — за них думал кто-то, видящий поле боя целиком. Тот самый Васильков. И это злило — глухой, придавленной злостью, — потому что ни мастерство Гелена, ни хитрость Рейса не пробивали стену, перебрасывавшую силу быстрее, чем её выбивали.

— Пятнадцать минут, — доложил Озтюрк, и его голос, обычно ровный, как палубная сталь, дал трещину. — Девять вымпелов, командующий. Защита гяуров — без изменений.

Шестьдесят кораблей — при этом защитное поле гуляй-города просела всего на семь процентов, которые сфера вернула быстрее, чем их сбивали. Каждую вспышку Бозкурт откладывал в ту часть сознания, которая потом, после боя, если будет «после», предъявит счёт — ночью, в тишине каюты, когда маска не нужна…

Строй Гелена к этому моменту развалился: корабли маневрировали хаотично, пытаясь выйти из зоны поражения, огрызаясь залпами, которые ложились в защитное поле и не меняли ничего. Один из линкоров — тяжёлый, с обгоревшим носовым сектором — пытался развернуться кормой и уйти на маневровых. Три крепости одновременно перенесли на него огонь, и линкор замер, окутанный облаком вырывающейся атмосферы. Рейс держался лучше, но и его канониры стреляли в стену, которая стояла. «Барбарос Хайреддин», отведённый за линию крейсеров, продолжал вести огонь с дальней дистанции — скорее из упрямства, чем из расчёта. Каждый его разряд гас в защитном поле, не оставляя следа. Рейс это видел, но продолжал — потому что остановиться означало признать, и этого Рейс себе позволить не мог.

— Гелен запрашивает сближение до ста тысяч, — доложил Озтюрк.

— Нет, — сказал Бозкурт. — Каждый, кто набирает ход, получает весь огонь, который крепости могут сосредоточить. Он потеряет эшелон за минуту. Держать дистанцию.

Не обманул, значит, Васильков, говоря о своем супер-оружии!

— Гелен. Рейс. — Голос адмирала-паши в командном канале был абсолютно ровным. Так звучит голос человека, принявшего решение, обошедшееся дороже расчёта, и не собирающегося это показать. — Отход. Перегруппировка. Повреждённых — на буксир. Порядок сохранить.

Подтверждения пришли мгновенно — оба адмирала ждали этого приказа…

На тактическом экране «Афины» красные маркеры замедлились, остановились — и начали движение назад, прочь от сферы, стоявшей в пустоте невредимой, как стояла до начала боя. Последний отголосок вибрации прошёл через палубу и стих — орудия молчали, бить стало не в кого. Тишина, наступившая на мостике, была особого рода: не спокойная, а оглушённая, как бывает, когда мышцы ещё напряжены, а причина напряжения исчезла.

— Они отходят, — радостно воскликнул Пападакис.

— Вижу.

— Второй раз за день. Мой дед сказал бы: когда торговец уходит дважды — значит, в третий раз придёт с братом.

— Да, и у этого торговца два брата. Дерьяоглу и Сахи-Давуд. Оба — свежие.

Жила доложил:

— Потери противника — девять уничтоженных и выведенных из строя вымпелов. Наши — ноль.

Я не праздновал. Девять кораблей — урок, который старик оплатил чужой кровью. Дорогой — но полезный. Люди вроде Бозкурта не повторяют ошибок. Они учатся. А думающий Бозкурт был опаснее атакующего.

— Знаешь, что интересно, Александр Иванович? — голос Пападакиса стал другим: не лёгким, не театральным — задумчивым. — Дерьяоглу. Стоит за ними — свежий, полный, как запасной магазин. Не двигается. Ни одного залпа. И Сахи-Давуд у орбиты. У старика больше половины флота в резерве. Он не бьёт — он смотрит.

— Я знаю. И мне это не нравится.

Ещё час такого боя — и у Гелена с Рейсом не останется эскадр. Это понимали оба адмирала, чьи корабли горели. И это понимал Бозкурт — лучше всех.

Тот же бой, удалённый расстоянием до невнятного ритма, доносился до мостика «Паллады». Хромцова не пыталась следить за ходом сражения — тактической картинки у неё не было, только дальняя связь и слабое эхо ударов в эфире. Но этого хватало. По ритму — ровному, без сбоев — она знала: Васильков держит.

Но то была первая волна. Хромцова понимала, что будет вторая, потому что помнила Бозкурта на палубах своего корабля. Этот человек не отступает от добычи — он кружит. И то, что сейчас его дивизии горят у фортов, — разведка, не штурм. Бозкурт терял корабли не потому, что не умел считать, а потому, что покупал знание — оплачивал его вымпелами, и каждый горящий крейсер приносил ему ответ на вопрос, который стоил дороже крейсера.

Поэтому, пока Васильков выигрывал бой, Хромцова готовилась к следующему.

— Пегов, — вызвала она аварийную частоту.

— Слушаю, — голос сиплый, злой, живой. Пегов после боя был как пёс после драки — укушенный, но с зубами.

— Как у вас дела, в том числе и с артиллерией?

— Парочку восстановили. Трансляторы прогорели. Нужна замена, а запасных нет.

— Значит, пять из девыти. Готовьте «Полтаву» к бою, Арсений Павлович. К настоящему.

— К какому ещё настоящему? — Пегов помолчал. — Мы же договорились ждать подхода фортов. Думаете, старик полезет снова?

— Думаю, старик полезет, но иначе. И когда полезет — Василькову понадобимся мы. Все, кто может стрелять.

Пегов хмыкнул — и в этом хмыканье Хромцова услышала согласие.

Она переключила канал. «Севастополь» — щиты растут, трансляторы перезапущены. «Рафаил-2» — на ходу, силовая стабильна. «Князь Таврический» — ход восстановлен, орудия на калибровке. Четыре корабля уже способны драться. Каждая минута ремонта — ещё один ствол, ещё один камень в стену, которую Хромцова возводила у Бозкурта за спиной…

На дальней дистанции маячил ордер Сахи-Давуда — около трех десятков кораблей, не атакующих, но и не уходящих. Пока он стоит — она привязана к орбите. Но тридцать кораблей без дела, пока остальные горят, — роскошь, которую Бозкурт долго себе не позволит. Когда он снимет Сахи-Давуда и бросит к фортам — для неё откроется коридор. И она должна быть готова в него войти.

— Капитан. Ни секунды простоя. Всех из погибших кораблей — ко мне на «Палладу»… Надо восстанавливать численность экипажа.

— Есть, — ответил Забелин, и Хромцова уловила в его голосе то, чего не слышала последние четыре часа: энергию. Не бодрость — что-то более глубокое, вернувшееся к людям, когда стрельба по ним прекратилась и появилось ощущение, что будущее длиннее ближайших десяти минут. Забелин развернулся к терминалу, и Хромцова услышала, как он отдаёт приказы — быстро, чётко, безо всякого «предварительно». Корабль оживал. Её корабль.

Хромцова знала Бозкурта — она видела, как он думает. Сейчас, на мостике «Баязида», он делал то же, что она: смотрел на поле боя и считал.

Она не ошибалась…

На мостике «Баязида» Бозкурт смотрел на сферу — ровную, холодно мерцающую, невредимую — и думал. Не как штабной аналитик, просчитывающий варианты. Как охотник, обошедший берлогу и обнаруживший, что зверь крупнее, чем казалось по следам.

Шкура толстая. Шестьдесят отступивших османских кораблей это только что доказали. Плазмой — бесполезно: защитное поле гасит заряды прежде, чем они доходят до корпуса.

— Слабое место у них — это трансляторы, — произнёс он, не отрывая взгляда от сферы. — Через них же идёт весь переток?

— Так точно, командующий, — кивнул Озтюрк. — Транслятор генерирует и принимает. Если он выходит из строя, форт — голый кусок металла.

— Вырви несколько — и в стене бреши. — Бозкурт поднялся из кресла — грузно, как человек, носивший тяжесть дольше, чем тело готово прощать, — и подошёл к тактической карте. Провёл пальцем по бирюзовой кривой сферы, очерчивая точки укреплений. — Плазма не пройдёт. Но ракета с ближней дистанции сожжёт трансляторы. Ей не нужно перегружать всю систему — ей нужно только добраться до форта и ударить в конкретный транслятор.

Озтюрк молчал, но Бозкурт видел, как его глаза двигаются по карте, прочёркивая ту же логику.

— Но для ракет нужна ближняя дистанция, — сказал капитан. — Та самая, до которой крейсера Гелена…

— Так и не добрались. Потому что каждая крепость могла перебросить себе мощность соседних секторов и сосредоточить всё на одном приближающемся. — Бозкурт положил обе ладони на стол — плоско, тяжело. — А если ни у одной батареи не останется свободной мощности? Если каждая точка занята своим сектором и никто не может помочь соседу? Четыре одновременных удара. Со всех направлений.

— Все дивизии? — Озтюрк произнёс это тихо. — Включая Дерьяоглу.

— Включая Сахи-Давуда.

— Если мы снимем Сахи-Давуда с орбиты, то Хромцова…

— Хромцова не глупее нас с тобой. Но у неё всего несколько побитых вымпелов и ни одного инструмента, способного что-то изменить. Она будет ждать и чинить свои кастрюли. А к тому моменту, когда она решится выйти, ракеты уже попадут в трансляторы, поле рухнет, и Васильков останется один на один с флотом Османской Империи. Без шансов.

Он замолчал. Посмотрел на сферу — маленький пузырь холодного света в темноте, за которым прятались несколько кораблей и один слишком молодой контр-адмирал. Мальчик, придумавший стену, которая держит всё. Не понявший, что у каждой стены есть дверь — нужно только найти замок.

По командному каналу пришёл голос — новый:

— Дерьяоглу на связи. Жду приказа, командующий.

— Адмирал, — сказал Бозкурт, и в его голосе прозвучал азарт, который Озтюрк слышал при Измире-3, когда молодой ещё адмирал вёл свой первый корабль на таран. — Готовь ракеты. Передай Сахи-Давуду: сниматься с позиции. Вы мне нужны оба. Все…

…Я смотрел на тактическую карту «Афины», где красные маркеры откатились назад и замерли — повреждённые вражеские дивизии зализывали раны и перегруппировывались. Пока девять — ноль. Счёт, о котором мечтает любой командующий. Но вместо уверенности в груди холодело то самое ощущение, знакомое по детским шахматам: противник пожертвовал фигуры, а ты не видишь зачем. Где-то в этой тишине Бозкурт готовился к новой атаке.

— Аякс, — вызвал я. — Не расслабляться. Это был пристрелочный навал.

— Да, знаю я, — ответил Пападакис. Тем голосом, в котором не осталось ни грамма театра. — Сейчас начнётся настоящая стрельба…

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 18 августа 2215 года.

Красные маркеры не уходили — они перетекали.

Я видел, как потрёпанные дивизии Гелена и Рейса, вместо того чтобы оттянуться на перегруппировку, расходятся шире — раздвигаясь дугами, растягиваясь, занимая позиции вокруг сферы. А с севера, из той части пространства, где до этой минуты стоял неподвижно и тревожно, двинулся Дерьяоглу — разворачивающийся в ударный строй. «Мескени-гази» в острие, крейсера эшелоном, галеры на флангах — и за корпусами тяжёлых линкоров, используя их как живые щиты. С юга набирал ход четвёртый ордер — тридцать кораблей, снявшихся с орбиты.

— Сахи-Давуд идёт от планеты, — произнёс Жила, провожая взглядом южные маркеры, набиравшие скорость. — К нам.

Я кивнул. Бозкурт решил, что побитые корабли Хромцовой на орбите — допустимый риск. Что единственное, что сейчас имеет значение, — двадцать пять крепостей, которые нужно вскрыть прежде, чем я найду ответ. Что было в секторе, где между остовами погибших кораблей, прятались остатки эскадры Агриппины Ивановны меня сейчас не интересовало. Я видел только то, что шло на меня: четыре строя, с четырёх направлений, одновременно.

Самое скверное, что могло бы быть.

— Аякс, — вызвал я. — Что скажешь?

— Сам считай, Александр Иванович, — Пападакис ответил жёстко, без пауз. — Их теперь в два раза больше. Перебрасывать нечего — руки заняты. Минут двадцать — тридцать. Если найдут слабые точки и пробьются — хана.

— Внимание всем. — Я переключился на общий канал. — Противник идёт всеми силами. Корабли эскадры — к зазорам между укреплениями, стрелять через них по всему, что приближается. Генераторы — форсированный режим.

Приказ ушёл. Генераторы фортов набирали обороты.

Лейтенант Деревянко у терминала связи перекрестился, словно от чистоты его помыслов сейчас зависело всё. Ему было двадцать два. В офицерской каюте он играл на виолончели: я однажды слышал, как он напевал Баха у кофейного автомата, и спросил. Сейчас Деревянко не напевал, а шептал молитву. Никто на мостике не издавал лишних звуков. Зотов, артиллерийский оператор, методично вводил поправки. Штурман сидел неподвижно, сложив руки на коленях, — навигация не требовалась, мы стояли, нам было некуда идти.

Они ждали — с напряжённой неподвижностью людей, привыкших действовать и вынужденных смотреть.

На тактической карте четыре строя надвигались на наш гуляй-город и это выглядело так, будто четыре стены сдвигаются на стеклянный шар.

— Расстояние позволяет, господин контр-адмирал, — доложил Жила.

— Аякс. Работай.

Крепости открыли огонь — и разница с первым боем обнажилась мгновенно — заряды ложились тоньше и слабее. Головные корабли Дерьяоглу, приняв первый удар, не рассыпались — выстояли. Щиты вспыхнули, ослабли, но удержались, и строй продолжил движение. «Мескени-гази» принял два концентрированных удара в носовой сектор — поле просело до шестидесяти, но не рухнуло: крейсер рядом с ним подставил борт, оттянув на себя часть огня.

Не как при Смоленске. Не как полчаса назад. По-другому.

Гелен, битый и оттого поумневший, рассредоточил ордер — его корабли шли широко, не давая бить в плотную группу. Рейс маневрировал парами: один подставлял борт, второй скользил за его тенью, сокращая расстояние. Сахи-Давуд вёл с юга нерасстрелянные вымпелы, принимая разряды на «Решадие 2», — и линкор держал. Османы палили из всех стволов…

Генераторы надрывались, с провалами — как пульс человека, поднимающегося по лестнице, которая не кончается. Перетоки шли во все стороны одновременно, энергия металась по контуру, латая ослабленные участки гуляй-города.

— Северный сектор — мощность падает, — доложил Пападакис. — Впервые за оба боя переток не компенсирует. Гадёныши давят грамотно: чередуют удары, не дают генераторам стабилизироваться и передохнуть.

— Крейсера с ракетами, — сказал я. — Приоритетные цели.

Пападакис помедлил — полсекунды, вечность по его меркам:

— У меня шесть позиций на секторе, каждая держит пять кораблей. Сниму хоть одну — образуется дыра, и в неё войдут линкоры.

— «Гангут» и «Дерпт» — на крейсера. Укрепления продолжают работать по ордерам.

— Принято.

Белозёров развернул «Гангут» к интервалу восточного сектора и открыл огонь. Лёгкий крейсер Дерьяоглу шёл в тени линкора, прикрываясь его корпусом: линкор принимал разряды на себя, а крейсер за его спиной сокращал расстояние. Краснов на «Дерпте» бил по линкору-прикрытию, пытаясь содрать щиты и обнажить того, кто прятался за ним, — но линкор, нетронутый до этого боя, с полными трансляторами, держал. «Дерпт» молотил по нему — залп за залпом, — и щиты медленно, неохотно, по одному проценту, сползали вниз. Медленнее, чем расстояние до рубежа пуска.

— Прикрыть те корабли, на которых у нас есть ракеты, — голос Рейса в перехваченном османском эфире: полусекундная задержка дешифровки. — «Барбарос» выдержит. Главное — довести…

…На расстоянии трехсот пятидесяти тысяч километров от этих залпов другой человек слушал ту же арифметику — но читал её иначе. Бозкурт стоял у тактической карты «Султана Баязида», и цифры рассказывали ему то, чего не мог видеть никто внутри сферы: гуляй-город русских на пределе. Плотность огня по секторам, время между разрядами, амплитуда колебаний защитного поля — всё указывало на одно. Пульсация на стыках секторов слабела. Четыре кулака делали то, чего не смогли два: они держали все руки занятыми, не давая ни одной крепости помочь соседней.

— Гелен запрашивает атаку ракетами, — доложил Озтюрк.

— Нет, — Бозкурт не повернул головы. — Сначала максимальное сближение — потом. Сейчас — давление. Ракетные крейсера довести до рубежа. Дерьяоглу — первый.

Озтюрк передал. Бозкурт не торопился. Торопливость — болезнь молодых командиров, путающих скорость с решительностью. Стена слабела с каждым залпом, и ракеты приближались к рубежу, и всё, что от него требовалось, — не мешать процессу. Не ломать ритм. Дать арифметике сделать своё дело.

Он подумал о тех, кто горел за стеной, — о своих, чьи корабли принимали огонь крепостей. Гелен потерял ещё два вымпела — маркеры мигнули и погасли, и где-то внутри этих погасших маркеров были люди, которых Бозкурт знал, чьи имена встанут в списках, чьи семьи получат уведомления с гербом и подписью адмирала-паши. Его подписью. Один из вымпелов — крейсер «Эдирне», капитан которого вчера докладывал ему лично, стоя навытяжку, — двадцатишестилетний лейтенант, с жёлтой бусиной на браслете, которую турецкие космоморяки носят «на удачу». Бусина не помогла.

Бозкурт отложил это — в ту часть сознания, которая предъявит счёт ночью, в тишине, когда бой уже не будет оправданием.

— Северный сектор — ниже шестидесяти, — доложил Озтюрк, и его пальцы дрогнули на краю стола. — Рубеж пуска — через минуту.

— Хорошо, — сказал Бозкурт.

Это «хорошо» не содержало радости. Только подтверждение: механизм работает. Капкан закрывается. Ещё немного — и ракеты найдут трансляторы, и стена перестанет быть стеной. И то, что адмирал-паша видел на экране как колебание цифр, на мостике «Афины» ощущалось иначе — скрежетом переборок, привкусом озона, тревожными скачками индикаторов на пульте Пападакиса…

«Гангут» стрелял через интервал восточного сектора — и получил ответ.

Три крейсера Гелена, воспользовавшихся тем, что батареи были перегружены, вышли на прямую наводку и ударили по линкору одновременно. Первый разряд — в правый борт, в район машинного. Щиты «Гангута», и без того ослабленные, погасли, обнажив корпус. Второй — в то же место. Переборка кормового машинного лопнула, и Белозёров услышал: глухой, утробный звук, после которого палуба под ногами провалилась на сантиметр и вернулась.

— «Гангут» — пробоина! — связист, молодой, сорвавшийся.

Белозёров — сквозь грохот:

— Лёша — прикрой, ухожу вглубь.

Капитан Краснов развернул «Дерпт», подставив борт между «Гангутом» и тройкой крейсеров. Двадцать восемь лет, второй год в должности — и делал то, чему учат на первом курсе: прикрыть товарища, даже если для этого нужно подставиться самому. «Дерпт» вздрогнул — попадание в носовой сектор, — но выдержал. Краснов не ответил по связи. Вместо ответа — три залпа подряд, наведённых вручную, в головной крейсер Гелена. Не уничтожил — задержал.

Израненный «Гангут» отползал вглубь сферы, волоча газовый шлейф из пробитого борта. А в просвет, через который он стрелял, уже входили корабли Гелена — два крейсера и галера, протиснувшиеся в ослабленный участок.

Но это были цветочки. Потому, как через несколько секунд Ясин Бозкурт отдал команду на общий ракетный залп…

Гиперракеты, запущенные крейсерами и линкорами адмиралаа Дерьяоглу с рубежа в пять тысяч, прошли сквозь поле на стыке секторов и ударили в трансляторы ближайших фортов Шанс — один из десяти. Но Дерьяоглу стрелял не одним крейсером: четыре корабля дали залп веером, несколько десятков ракет — и дюжина из них нашла цель.

Один из фортов вздрогнул — больше не от попадания, а от разрыва в энергетической сети. Переток, шедший через седьмое укрепление к соседним, оборвался, и отдача ударила в генераторы, работавшие в форсированном режиме — на пределе, без запаса, без права на скачок. Свет погас. Три секунды. Пять. И когда вспыхнуло аварийное красное, экран показал то, от чего все мы перестали дышать.

Зелёная точка, горевшая ровно, как все остальные, — потухла. Поле погашено. Крепость осталась стоять, орудие продолжало стрелять, но без перетока, без помощи — бронированный шар, отрезанный от организма.

— Седьмая — минус, — кричал в эфире Пападакис. — Мощность гуляй-города падает. Начинаю переток…

Дерьяоглу увидел его раньше, чем Пападакис договорил. На его экранах рябь в одном участке сферы исчезла, и в стене открылась чёрная прореха.

— В пролом! — гортанный, звенящий крик в перехваченном эфире. — Все, кто может — в пролом!

Строй рванулся вперёд. «Мескени-гази» — первым, принимая на избитые щиты огонь соседних крепостей, пытавшихся закрыть дыру. За ним — крейсера, протискивавшиеся внутрь, как вода в трещину плотины. Батареи по бокам развернули огонь, пытаясь отсечь, — но ценой ослабления соседних участков.

Потеря одного звена тянула за собой ослабление всей цепи. Я это знал теоретически — сейчас видел, как теория превращается в катастрофу.

— Перебросил две позиции на пролом, — доложил Пападакис. — Но на востоке — четыре точки против тридцати.

— Держи, что можешь и где можешь, Аякс.

— Да, держу я.

Второй общий концентрированный ракетный залп — с запада. Два крейсера Рейса, выскользнувшие из-за «Барбарос Хайреддина», вышли на рубеж и ударили. Ещё одна точка на экране дрогнула — и погасла. Ещё один обрыв в сети. Генераторы взвыли тоном выше, на грани перегрузки. Двадцать три в связке. Второй пролом.

И дальше — лавиной. Южный сектор, шестая позиция — основные и запасные трансляторы повреждёны, крепость пульсировала на схеме, как задыхающийся огонёк, ещё в связке, но едва. Одиннадцатая — потеряна, двадцать два, и цифры шли уже не как доклады, а как показания приборов, уходящих в красное. И в дополнение — удар, но не ракетный: центральный генератор номер два, работавший в форсированном режиме двенадцать минут подряд, выгорел. Просто — выгорел. Перегрузка, скачки от обрывов перетока, форсаж, который я сам приказал, — всё это сложилось в одну точку отказа. Экран мигнул, корпус осел так, будто из-под ног выдернули опору, и Пападакис произнёс то, что я уже видел сам:

— Мощность контура — минус пятнадцать… Нам кабзда!

Это сделал я — мой приказ. Генератор, который мог бы продержаться ещё десять минут в штатном режиме, — сгорел, потому что я загнал его за пределы возможного. Всё-таки у моего гуляй-города был ограниченный оборонный потенциал, я же, окрылённый первыми победами — в системе «Смоленск» и здесь в первый навал слишком уж уверовал в безграничные возможности фортов. Горький привкус собственной самоуверенности ощущался отчётливо.

Но, времени на сожаления не было. Через брешь адмирал Дерьяоглу вводил корабли — уже двенадцать, а за ними подтягивались следующие. Через западный пролом входили крейсера Рейса. С юга Сахи-Давуд вывел вперёд ракетные крейсера — последний залп достал двадцатое укрепление…

Сфера умирала от арифметики. Бозкурт это просчитал раньше меня. И эта разница стоила мне головы.

— Защита — тридцать процентов, — Пападакис. — Пять минут протянем. Может, семь.

В слове «может» — вся разница между «мы продержимся» и «мы трупы».

Бой внутри сферы не был похож ни на что из учебников.

Корабли дрались в пространстве, которое ещё недавно считалось тылом — среди собственных крепостей, стрелявших наружу. «Мескени-гази», прошедший через северо-восточную брешь, развернулся внутри — тяжёлый, с исковерканной бронёй, но с полным боекомплектом, — и двинулся к центру.

«Норд Адлер» встал у него на пути.

Капитан Мещеряков развернул линкор лоб в лоб — борт против борта, на короткой дистанции. Он выбрал единственную тактику, которая имела смысл против линкора тяжелее его собственного: не маневрировать, а стоять. Стать стеной внутри стены. Первый залп «Норд Адлера» — три башни, ближняя дистанция — ударил в изуродованный нос «Мескени-гази». Ответ — мгновенный: четыре башни Дерьяоглу, тяжелее, свежее, — по левому борту «Норд Адлера». Переборка застонала, Мещеряков схватился за поручень, выпрямился — и продолжил стрелять.

— Сомов, слева! — коротко, зло.

— Прикрываю, — Сомов на «Рафаиле» развернулся к двум крейсерам Гелена, вошедшим через восточный пролом и заходившим Мещерякову во фланг. Один — протаранил, содрав броню с борта. Второй — заставил отвернуть. Но к «Рафаилу» уже шёл третий, и Сомов понимал: в ближайшие минуты придётся выбирать — прикрывать Мещерякова или себя.

Я смотрел на них — на все свои корабли, дравшиеся внутри умирающей обороны, — и видел, как мгновения, выцарапанные у неизбежного, складываются в общую копилку, которая пустела быстрее, чем наполнялась. Эсминцы «Решительный» и «Бдительный» метались между нами — маленькие, юркие. «Решительный» ударил носом в борт галеры, проскользнувшей через пролом, — попадание в машинное, галера замерла. «Бдительный» бил по крейсеру, заходившему на «Норд Адлер» с кормы. Не уничтожил — отвлёк. Выигранная секунда. Ещё одна…

Мещеряков и «Мескени-гази» стояли друг против друга — залп в залп, на дистанции, с которой промахнуться невозможно, и выжить, соответственно, тоже. «Норд Адлер» вздрагивал от каждого попадания и снова стрелял, и снова вздрагивал. Обшивка левого борта дымилась. Три башни работали — остальные молчали, выбитые ответным огнём. Мещеряков стрелял тремя. Потом — двумя, когда третья захлебнулась, и рапорт из артиллерийского поста пришёл такой, какой он слышать не хотел: «Башня три — потеря расчёта». Два слова, за которыми — люди, которых он знал по имени.

«Мескени-гази», наконец, дрогнул — развернулся, огрызаясь кормовыми башнями, и обошёл «Норд Адлер» слева, через промежуток между крепостями. Мещеряков попытался развернуться следом — маневровые застонали, корпус начал поворот и встал. Ход потерян. Линкор завис, окутанный дымом и газом, — живой, стреляющий, но неспособный двигаться. Мещеряков бил по «Мескени-гази», уходившему в глубину, — попал, ещё раз, — но линкор Дерьяоглу выдержал и скрылся за корпусом дрейфующей крепости.

— Мещеряков, отходи, — приказал я.

— Куда, Александр Иванович? — без горечи и без упрёка, — просто констатация. Корабль не двигался. Отходить было нечем.

Я не нашёлся что ответить…

На мостике «Султана Баязида» Бозкурт не стесняясь, потирал ладони.

— Флагман, — воскликнул командующий. — Пусть Дерьяоглу добьёт «Афину».

Приказ прошёл сквозь эфир, достиг «Мескени-гази» — и через тридцать секунд, которые понадобились ближайшим линкорам и крейсерам, чтобы обогнуть дрейфующую крепость и лечь на курс, я увидел их на экране. Прямо по носу, дистанция сокращается, орудия разворачиваются. На нас.

Поля выжжены двумя ракетами. Первое прямое попадание — в левый борт, в район оставшихся трансляторов, которые даже не успели перезапустить.

«Афина» содрогнулась — остро, зло, как от удара в лицо. Мостик тряхнуло. Терминал оператора связи разлетелся фонтаном искр, и мичман Деревянко упал с кресла. Осколок пластика вошёл ему в скулу; он зажал рану рукой, кровь потекла сквозь пальцы. Он не издал ни звука. Смотрел на меня снизу вверх, широко раскрытыми глазами, и в этих глазах не было страха — только вопрос, тот единственный вопрос, который двадцатидвухлетний мальчишка задаёт командиру взглядом.

Второе попадание — в тот же борт. Пол выбило из-под ног, я схватился за подлокотник обеими руками — левая, после ранения в «Смоленске», отозвалась такой болью, что потемнело в глазах. Мир мигнул — чёрное, красное, снова чёрное — и вернулся.

Аристарх Петрович Жила — откуда-то сбоку, сквозь звон в ушах:

— Контр-адмирал. Ваши приказания?

Оборона не просто рушилась — её уже не было. Двенадцать — нет, больше — вражеских кораблей были внутри неё. Еще один османский линкор разворачивался для залпа. За разбитым терминалом Деревянко поднимался с пола — одной рукой зажимая лицо, другой нащупывая запасную гарнитуру.

— Пападакиса дай, — прокричал я. Голос не дрогнул. Я сам удивился тому, что голос не дрогнул. — Статус.

Тишина.

— Связи нет, — отозвался кавторанг, поднимаясь после удара с пола.

На тактической карте «Афины» — там, где минуту назад дрожала сфера, — дрожи не было. Двадцать крепостей стояли в пустоте, каждая сама по себе — бронированные шары с орудиями и без поля. Между ними — чёрные промежутки, в которые вливались корабли Бозкурта. Генераторы части их них молчали, поле теряло форму и мощность. Тишина была физической — она ударила по ушам, как удар открытой ладонью, и в этой тишине стало слышно всё: потрескивание обшивки, чьё-то тяжёлое дыхание, далёкий стон раненого на нижней палубе.

И в этой тишине — в мёртвой, невозможной тишине погасшей энергосети — я услышал, как лейтенант Деревянко, с залитым кровью лицом, подключает запасную гарнитуру и произносит в микрофон:

— Связь восстановлена, господин контр-адмирал. Соединяю.

Я посмотрел на него. На кровь, текущую между пальцами. На гарнитуру, зажатую так, будто от неё зависит жизнь — а может, и зависит. Потом — на экран, где красное море заливало то, что осталось от моей крепости.

Двадцать два года. Бах у кофейного автомата.

— Мысли есть по поводу? — в мои наушники ворвался голос Айка.

— Есть, — ответил я.

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 18 августа 2215 года.

— Рви тросы, — крикнул я Айку. — Магнитные. Все рви. Форты — орудиями внутрь.

— Не понял… — протянул тот.

Жила повернулся — быстро, резко, как человек, не поверивший собственным ушам:

— Если мы оборвём тросы, контур…

— Посмотри на экран, Аристарх Петрович. — Я перебил, потому что времени на педагогику не осталось. — И скажи мне, что именно этот контур сейчас защищает.

Жила посмотрел. Ответ был на тактической карте — в изуродованном огрызке обороны, пульсирующем на грани исчезновения. Поле не защищало ничего. А двадцать стволов главного калибра, смотревших в пустоту за периметром, — не стреляли уже практически ни в кого. Вся огневая мощь моих укреплений работала наружу, по врагу, которого там уже не было. Враг был внутри или в непосредственной близи от фортов в мёртвой зоне пушек.

— Пападакис, — вызвал я.

— Слышу. — Голос Айка звучал так, будто его владелец только что пробежал марафон в полной броне.

— Магнитные тросы — аварийный разрыв. Все. И разворот на маневровых — орудиями внутрь периметра. Передавай командирам расчётов…

Полсекунды тишины.

— Александр Иванович. — Голос без театра. Без бравады. Голый, как провод без изоляции. — Если оборвём — назад не соберём. Это одноразовый фокус.

— Знаю. Делай уже.

Ещё пауза — короче. Вдох и выдох.

— Всем фортам. Говорит капитан Пападакис. Аварийная отстыковка. Разрыв магнитных тросов. Разворот на сто восемьдесят, орудия внутрь периметра. Выполнять немедленно.

Тросы отстреливались один за другим — цепочка коротких вспышек как от пиропатронов, пробежавшая по кольцу укреплений, как огонёк по бикфордову шнуру. Каждый хлопок — обрыв нити, связывавшей форты в единый организм. Энергетический контур, и без того агонизировавший, погас. Остатки общего поля стекли с батарей, и на экране зелёный пунктир исчез — а на его месте осталась чернота, голая и незащищённая.

Мы без щитов. Зато свободные.

Форты поплыли.

Маневровые двигатели, рассчитанные на корректировку позиции, натужно выплёвывали интарий, и укрепления начали проворачиваться. Медленно. Градус за градусом. Я считал. Полный разворот — минута, может полторы. Минута, в течение которой стволы смотрят в промежуточное направление и не могут работать ни наружу, ни внутрь. Мёртвое время.

А противник не ждал.

«Мескени-гази» прошёл вдоль обездвиженного «Норд Адлера» и ударил бортовым залпом — небрежно, походя, как бьют того, кто уже лежит. Мещеряков ответил — одной уцелевшей башней. Заряд лёг в борт линкора без видимого эффекта.

— Держись, капитан, — передал я по связи, понимая, что это слова, не помощь.

— Держусь. Одной башней и русским матом. Второе — результативнее.

В другое время я бы усмехнулся. Но, не сейчас. Потому что два крейсера с южного направления шли прямо к центру сферы, туда, где стояли четыре судна-генератора перехода — неповоротливые, без единого орудия. Наш единственный способ покинуть систему.

«Решительный» бросился наперерез — маленький, злой, вставший между крейсерами и генераторами. Командир развернул эсминец бортом, закрывая собой ближайшее судно. Крейсера ударили — оба, одновременно. Эсминец вздрогнул, осел, ответил из бортовой батареи — коротко, точно, попав ведущему в нос. Крейсер отвернул.

Но второй обогнул «Решительного» с правого борта и вышел к генераторам напрямую.

Первое судно — вспышка. Тусклая, будничная. Второе, в двух километрах, приняло осколки и перестало существовать: потемнело, начало дрейфовать. Третье и четвёртое попытались маневрировать — экипажи инженеров на кораблях, не предназначенных для боя. Попытка длилась несколько секунд. Два разряда среднего калибра — и в центре сферы на месте четырёх генераторов остались четыре тёмных силуэта, медленно расходящихся в пустоте.

Мы заперты. Подпространственного портала не будет. Выход — только стационарные «врата», до которых нужно как-то долететь. Но, как? Мысль прошла насквозь, оставив жгучий след, — но реальность вытащила меня обратно. Форты ещё разворачивались. Секунды ещё шли.

— Разворот — тридцать пять процентов, — доложил Пападакис.

Треть. Только треть.

И каждая лишняя секунда слепого промежутка обходилась мне в чью-то жизнь: ещё очередь по «Норд Адлеру», ещё залп по «Решительному», вставшему на пути крейсеров и платившему за свою храбрость полной ценой. «Бдительный» метался между нами, прикрывая то один корабль, то другой, — маленький, юркий, распыляющий себя на всех, словно его хватит на каждого.

Не хватило.

Ракета вошла в машинное отделение — туда, где у эсминцев тоньше всего. Одна. Я не увидел, как это произошло, — только услышал короткий крик на аварийной частоте, оборвавшийся статикой, и увидел, как на экране зелёная точка просто выключилась. Не мигнула. Не задрожала. Исчезла. Шестьдесят два человека — число, за которым стояли лица и имена, и всё это перестало существовать быстрее, чем я мог произнести хоть одно из них. На месте эсминца расширялось облако, подсвеченное изнутри догорающим топливом, — и тот же оранжевый отсвет лёг на мой экран, на индикатор разворота, который продолжал ползти, безразличный к чужой гибели.

— Сорок пять… пятьдесят… — Пападакис отсчитывал градусы, и в его голосе нарастала сосредоточенность хирурга над вскрытой грудной клеткой. — Шесть фортов на цели. Остальные дотягивают.

— Бей. — воскликнул я. — Все, кто довернул, — бейте.

И они ударили.

Шесть стволов одновременно — найдя цели.

Крейсер Гелена — один из тех, что минуту назад расстрелял мои генераторы, — принял концентрированный заряд в левый борт. Энергополе не просело — испарилось: система перелива, рассчитанная на обмен ударами со сверстниками, захлебнулась от мощности, предназначенной для линкоров. Второй общий заряд вошёл в голый корпус. Крейсер не взорвался — расселся: корма уплыла влево, нос — вправо, между ними — рваная мешанина из переборок и кабелей, разлетающаяся веером…

…Этот же залп увидел и Ясин Бозкурт когда посмотрел на карту.

Маркеры внутри сферы вспыхивали и гасли. Один. Другой. Третий.

— Что… — начал Озтюрк, и голос его прозвучал так, будто капитана ударили под дых.

— Васильков развернул орудия, — произнёс Бозкурт. Негромко. Не для Озтюрка — для того отсека сознания, который каталогизировал вражеские решения и раскладывал их по степени опасности. — Разорвал тросы. Уничтожил собственную защиту. И развернул жерла на моих людей. Внутрь.

Он стоял неподвижно и смотрел, как каждая погасшая точка на экране уносит имя, лицо, корабль. Там, внутри, его линкоры и крейсера были зажаты между бронированными шарами — и не могли ни развернуться, ни набрать ход. Пространство, казавшееся просторным для прорыва, стало клеткой для его кораблей.

Мальчишка вывернул крепость наизнанку. Ни один разумный командир не станет уничтожать собственную оборону. Нормальный — не станет. А Васильков сделал. Уважение — злое, скрежещущее, — и ярость, одновременно.

— Дерьяоглу! — Бозкурт набрал канал. — Выводи свои корабли наружу. Немедленно. Все, кто внутри, — на выход. Это приказ.

Помехи. Треск. Ответ — с задержкой:

— … тесно, командующий, маневрировать не могу…

— Не маневрируй. Уходи. В любую сторону. Сейчас же.

Он знал, что опоздал. Шесть, нет — уже десять, двенадцать батарей били по его кораблям в упор, и маркеры продолжали гаснуть. Но Ясин Бозкурт умел отсекать потерянное от достижимого.

— Адмиралам Рейсу и Гелену, — он отвернулся от экрана. — Готовить корабли к приёму уцелевших. И начать перестроение для следующей атаки.

— Следующей? — Озтюрк не сдержался.

— Он только что подставил собственные форты, капитан. Собственными руками. — Голос Бозкурта стал тише, а значит — опаснее. — Сейчас мы возьмем эти батареи голыми руками. Терпение.

Терпения — для тех османов, кто горел внутри, уже не оставалось. Довернувшие батареи били и били, и отзвук каждого залпа напоминая адмиралу-паше о цене, которую он заплатит за своё терпение позже…

…Пространство внутри кольца укреплений превратилось в нечто, чему у меня не было названия. Заряды на ближней дистанции, в стиснутом объёме, между бронированными шарами, от которых рикошетили шальные осколки, — всё это создавало среду, в которой находиться было нельзя, а деться — некуда.

Пападакис дирижировал побоищем.

— Четырнадцатая — доверни на полтора, бей по линкору! Третья и пятая — крейсера у восточного пролома! Двадцать первая — галера, галера прямо под тобой, да вот она!

Галеры гибли первыми. Одна — от прямого попадания: заряд вошёл в середину корпуса, и корабль распался по шву, обе половины закрутились в разные стороны, разбрасывая обломки, мерцавшие оранжевым в черноте. Другая столкнулась с крейсером, потерявшим управление; оба сцепились бортами, и ближайший форт добил их одним выстрелом — размашистым, равнодушным.

Турецкие крейсера метались в тесноте, пытаясь развернуться к просветам. Один набрал ход к ближайшему выходу — получил залп в корму, потерял маршевые и закрутился на маневровых, беспомощный и обречённый. Другой рванул вправо, уклоняясь, — и врезался в корпус дрейфующего укрепления. Глухой лязг прокатился по корпусу. Четыре метра нимидийской стали форта выдержали. Крейсер — смялся.

И в эту давку снова ворвались мои корабли.

«Дерпт» Краснова развернулся первым — залп в борт крейсеру, рвавшемуся к западному просвету, попадание в рулевые сопла, — и пока крейсер по инерции проносился мимо, тыкаясь носом в соседнюю батарею, которая даже не шелохнулась, — с противоположной стороны уже шёл Сомов. «Рафаил» выскочил из-за остова погибшего корабля и пошёл на таран: нимидийская накладка форштевня прошла через обшивку османской галеры, протащила дёргающийся корпус — и стряхнула. Не замедляясь, «Рафаил» развернулся к следующей цели, а за его кормой, в тесном промежутке между двумя фортами, уже мелькнул «2525-й» Пападакиса — маневренный, быстрый, бьющий из всех палубных орудий по крейсеру, который, потеряв ход, дрейфовал поперёк выхода, перекрывая его своей тушей. Три залпа — и крейсер осел, выбросив из пробоины белёсый столб газа, медленно разворачиваясь кормой к батарее, которая его даже не тронула — не стоил заряда. Просвет очистился, и тут же через него попытался выскользнуть линкор Гелена — но Пападакис уже стоял в горловине и бил в нос набегающему кораблю, а два форта по бокам довернули стволы и ударили ему в борта одновременно. Перекрёстный огонь — мечта артиллериста и кошмар капитана. Линкор потерял щиты за семь секунд, и следующий залп вырвал ему машинное отделение. «2525-й» отошёл, пропуская мимо горящий остов, и тут же развернулся к следующей горловине — закупоривать.

— Ай-Аякс! — крикнул кто-то в эфире. Кто — я не разобрал. Но крик был восторженный, безумный, срывающийся. — Прям как в Иллиаде!

— Мне сейчас не до Гомера, — огрызнулся Пападакис, уже ведя огонь по следующей цели.

Сквозь марево горящих остовов, на экране проступал знакомый силуэт — приземистый, тяжёлый, с оплавленной обшивкой по правому борту.

«Мескени-гази». Он не бежал.

Линкор адмирала Дерьяоглу, израненный, с выгоревшей бортовой обшивкой, — стрелял. Две башни работали по ближайшему укреплению, пытаясь заткнуть ему жерло. Я видел не тактику — упрямство. Ту его разновидность, которая не спрашивает, есть ли смысл.

Но у меня были форты. А у Дерьяоглу — две башни, которые становились одной, пока я смотрел: укрепление довернуло на полградуса и ответило. Попадание — в надстройку. Башня замолчала.

Линкор попытался развернуться. Не смог. Обломки вокруг, дрейфующие корпуса, горящие остовы — «Мескени-гази» ворочался в этом завале, задевая бортом чьи-то останки, и с каждой секундой выход сужался.

— Аристарх Петрович, — я произнёс это ровно. Совершенно ровно. Тем голосом, от которого Жила, знавший меня достаточно, чтобы распознавать предвестники катастроф, — стиснул край пульта. — Кресла-лонжероны. Всему экипажу. Сейчас.

Он не переспросил. Он слышал этот приказ дважды. Оба раза — перед тараном.

— Таранная готовность! — Его голос прошёл по кораблю, и «Афина» ответила: щелчки фиксаторов, скрип лонжеронов, принимающих тела экипажа. — Всем закрепиться!

Я вжался в кресло. Ремни стянули грудную клетку. На обзорном экране — корма «Мескени-гази». Растущая. Заполняющая всё поле зрения. Мёртвые сопла маршевых двигателей. Пробоины, из которых тянулся дым. Турецкая вязь на борту — название, которое через несколько секунд перестанет что-либо обозначать.

«Афина» шла на полной тяге.

— Ударю в пробоину, — сказал я, ни к кому не обращаясь.

— Вижу, — ответил Жила.

Форштевень «Афины» — нимидийская накладка, усиленная, рассчитанная на таран, — вошёл в кормовую пробоину «Мескени-гази» на скорости, от которой стрелки на приборах легли вправо и остались лежать.

Удар.

Выбило воздух — весь, разом. Швырнуло в лонжерон так, что хрустнуло в рёбрах. Не сломало — на грани. Гравикомпенсатор отключился на мгновение — и всё незакреплённое взлетело: осколки экрана, стилус с навигационного стола, капли крови с разбитой гарнитуры лейтенанта Деревянко — повисли в невесомости. Компенсатор вернулся, и всё обрушилось — звонко, с дребезгом, в рёве сирен.

Нос «Афины» увяз в чужом корпусе. Я почувствовал это не по приборам — по тому, как корабль перестал двигаться, как живое существо, упёршееся лбом в стену.

— Реверс! Маршевые — полный назад!

Двигатели взвыли. «Афина» попятилась — с визгом металла по металлу, с хрустом обшивки, вырываясь из чужого нутра. Дыра в корме «Мескени-гази» расширилась, обнажая внутренние палубы: переборки, красное мерцание, силуэты…

Линкор всё ещё стрелял. Последняя башня развернулась к «Афине».

— Ещё раз, — приказал я.

— Александр Иванович… — начал Жила.

— Ещё раз.

Второй таран — в ту же рану, расширяя, проламывая. Удар вышел легче: что-то внутри конструкции линкора было уже сломано необратимо. Лонжерон принял инерцию — ремни врезались в плечи, рёбра отозвались горячей пульсацией. Справа — короткий, сдавленный крик. Кто-то не выдержал. Живой — значит, мы тоже.

«Афина» снова попятилась. Форштевень вышел — искорёженный, с ободранной накладкой, но целый. Дыра в корме линкора теперь была такой, что через неё просматривались палубы насквозь.

«Мескени-гази» замер. Башни остановились. Маневровые — мертвы. Линкор дрейфовал, медленно проворачиваясь, и из пробоин вырывались струи газа, мгновенно кристаллизующиеся в вакууме.

На мостике «Мескени-гази» — в красном свете единственного плафона — адмирал Дерьяоглу стоял, вцепившись в поручни. Он услышал, как корпус стонет на низкой ноте, — и понял: корабль умирает. Успел подумать: «Мы не побежали». Больше — не успел.

Реакторный отсек, перегретый и лишённый контуров охлаждения, пошёл вразнос. Взрыв разнёс линкор изнутри — корпус лопнул по сварным швам, раскрылся, и в черноту вырвался ослепительный белый столб раскалённой плазмы, рассеявшийся за три секунды. На месте «Мескени-гази» осталась бесформенная масса оплавленного металла, медленно расплывающаяся в пространстве.

Я смотрел на это три секунды. Там были люди. Сотни. Секунду назад — были. Но, это враги…

Потом отвернулся. И включился обратно в бой, который заканчивался — не капитуляцией, а бегством. Уцелевшие османские корабли рвались к просветам, подставляя корму, получая прощальные залпы. Один за другим протискивались мимо дрейфующих остовов, цепляя их бортами. Пять — шесть — семь выскользнули наружу, к своим.

Остальные — не выскользнули.

— Периметр чист, — Пападакис. Голос — выжатый до последней капли. — Внутри — только наши. И то, что от них осталось.

На мостике «Афины» что-то отпустило. Зотов — артиллерийский оператор — откинулся в кресле и засмеялся. Тихо, судорожно, зажимая рот ладонью. Никто не останавливал.

По связи капитан Сомов, с «Рафаила»:

— Господин адмирал, это было… это было нечто. — Голос — срывающийся, хриплый, живой.

Пападакис — тише, с «2525-го»:

— Мой дед сказал бы: фокусник вытащил кролика. Только кролик оказался медведем.

— Медведь одноразовый, — ответил я.

Мне хотелось разделить их восторг. Хотелось — физически, как хочется пить или дышать. На нижних палубах, судя по гулу голосов, пробивавшемуся через переборки, люди кричали и обнимались. Где-то стучали по металлу — ритмично, победно. «Афина» праздновала, и она имела на это право.

Стук по металлу. Ритм. Удар — пауза — удар. И в этом ритме, помимо моей воли, начали укладываться числа.

Я умел считать. И числа, которые складывались в голове, пока экипаж ликовал, были арифметикой пятого класса. Той арифметикой, которая не оставляет места для интерпретаций.

Я обвёл взглядом тактическую карту — медленно, заставляя себя видеть каждую деталь. Семнадцать батарей ещё могли стрелять. Три — потеряли орудия. Ни одна не имела защитного поля. Перетока больше не существовало. Каждый форт — четыреста пятьдесят метров нимидийской брони и один ствол. Против сосредоточенного огня эскадры любой из них продержится четыре-пять минут.

«Гангут» — безнадёжно замер в глубине периметра, стреляя одной башней по инерции, не по необходимости. «Норд Адлер» — рядом, такой же неподвижный. «Бдительного» — нет. Генераторов перехода — нет. «Афина» — на ходу, но с искорёженным форштевнем и тем особенным звуком в вентиляции — натужным, с присвистом, — который означал, что где-то треснула обшивка и система компенсирует утечку. Долго так не протянет. «Дерпт», «Рафаил», «2525» — на ходу. Три с половиной боеспособных вымпела.

А на внешнем периметре — я пересчитал маркеры медленно, вдумчиво, позволяя каждому числу лечь на дно сознания, — восемьдесят четыре красных точки. Побитых — но целых. С боекомплектом.

Бозкурту нужно несколько минут. Чтобы прийти в себя, перегруппироваться. Подобрать уцелевших. Перестроиться. А потом всё закончится. Для нас…

Разворотом фортов я провернул свой последний фокус. Красивый. Одноразовый — как Айк и предупреждал.

Пападакис, словно услышав мою мысль, замолчал — и через секунду заговорил другим голосом. Тем, в котором не осталось ни тени театра:

— Александр Иванович. Они перестраиваются и походят к моим крепостям. Снаружи.

— Вижу.

На внешнем периметре красные маркеры стягивались обратно — ровно, методично, без суеты. С терпением людей, которым некуда торопиться, потому что время работает на них.

Деревянко сидел у разбитого терминала. Одна рука — на гарнитуре, другая — на щеке. Он переключал частоты — методично, спокойно, делая свою работу. Потому что работа — это единственное, что остаётся, когда всё остальное закончилось.

Жила подошёл. Встал рядом. Посмотрел на то же, что видел я: красные точки, неторопливо сходящиеся в строй.

— У нас минут десять, — сказал он. Тихо. Без интонации. Как произносят то, что не требует ответа.

— Знаю.

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 18 августа 2215 года.

Адмирал Рейс стоял у обзорного экрана «Барбарос Хайреддина» и считал батареи.

Семнадцать. Он пересчитал дважды, потому что человек его ремесла не доверяет числам, полученным в запале. Семнадцать бронированных шаров, висящих в пустоте поодиночке — без тросов, без связи, без единого мерцания защитного поля. Минуту назад они были крепостью, сожравшей двадцать кораблей его соотечественников. Сейчас — горстью разрозненных стволов, каждый из которых опасен, но ни один не прикрыт соседом.

Адмирал знал цену этой разнице. Пока укрепления связаны в контур, удар по одному распределяется на все. Разорви связь — и крепость рассыпается на отдельные камни. Камни крепкие. Но крепость, обращённая в груду камней, — вопрос времени, не принципа.

Русский контр-адмирал сделал это сам. Разорвал контур собственными руками — блестящий ход и последний, потому что повторить его нельзя, а расплата наступит через считаные минуты. Рейс собирался стать этой расплатой.

— Дивизия готова, — доложил его капитан Ибрагим, невысокий, плотный, с ожоговыми рубцами на лице ещё с Тарса. — Двадцать три вымпела на ходу. Остальные — на буксире.

— Построение?

— Широкий фронт, как вы приказали. Интервал — две тысячи. Каждое звено — на свою цель.

Рейс кивнул. Он разбил дивизию на штурмовые связки по три корабля: два — подавление, один — сближение и захват. Или уничтожение — в зависимости от того, как быстро замолчит орудие. Метод был прост, как всё, чему учил его когда-то Дерьяоглу: не фехтуй с врагом — дави его.

Дерьяоглу.

Рейс не позволил себе задержаться на этом имени. Не сейчас. Сейчас оно лежало в той области сознания, где хранились вещи, которые он не мог себе позволить чувствовать до конца боя. После — да. После он закроет дверь каюты, нальёт на два пальца раки и вспомнит человека, который тридцать лет назад, на учебном полигоне у Стамбула-прайм, поставил молодого капудана Хакана Рейса командовать абордажной группой и сказал: «Если твои люди идут за тобой в дыру — ты командир. Если ты идёшь за ними — ты покойник». Дерьяоглу шёл впереди. Всегда. И поэтому его «Мескени-гази» оказался в самом центре ловушки, которую русский мальчишка захлопнул.

— Гелен подтверждает готовность, — произнёс Ибрагим. — Сахи-Давуд замыкает с юга. Итого — семьдесят два вымпела в строю. Остальные латают раны.

Арифметика, которую адмирал понимал лучше любой поэзии.

— Начинаем, — сказал он.

И «Барбарос Хайреддин» двинулся вперёд — тяжело, уверенно, без форсажа, — ведя за собой двадцать три вымпела, шедших широким фронтом в сторону тёмных сфер, висящих в пустоте, как гигантские ядра, забытые канониром…

На тактической карте «Афины» я увидел это за мгновение до первого залпа: красные маркеры — все, одновременно — пришли в движение. Три дивизии, широким охватом, растягиваясь, как невод. Каждая связка нацеливалась на свою батарею — я видел это по траекториям: они шли не к центру, а к периметру. К моим фортам. Не на прорыв — на охоту. Методичную, спокойную, по одному.

— Началось, — произнёс кавторанг Жила.

Слова кончились.

— Пападакис. Они идут на батареи. Каждую хотят сцапать поодиночке. Передай командирам — пусть бьют по ближайшим.

— Я вижу, — голос Айка, лишённый каких-либо обертонов. Так звучит инструмент, из которого извлекли все ноты, кроме одной. — Командиры фортов знают.

Куда делся тот весельчак и неврастеник Айк Пападакис⁈

— «Дерпт», «Рафаил» — к периметру, — приказал я. — Прикрывать батареи. Если противник пристыковался — бить ему в борт, отрывать.

— Есть, — коротко Краснов.

— Принято, — отозвался Сомов.

Два вымпела против семидесяти. Я посылал их не побеждать — задерживать. Каждая секунда, выигранная для форта, — ещё один залп из ствола, способного разнести крейсер. Секунды складываются в минуты, минуты — в потери, а потери — единственный язык, который противник понимал сегодня.

«Решительный» — последний эсминец, избитый, с обгоревшим бортом — тоже рванулся к периметру. Командир не спрашивал разрешения. Просто пошёл. Я не стал останавливать.

Первая связка подошла к батарее номер три — северо-восточный край периметра. Два крейсера открыли огонь одновременно, средним калибром. Заряды легли в нимидийскую обшивку и высекли из неё снопы белых искр, расцветших в темноте. Броня держала. Орудие ответило — один выстрел, и ведущий крейсер, не успевший уклониться, потерял часть носового поля. Половина энергии — за один залп. Крейсер отвалил вправо, подставляя свежий бортовой щит.

Но третий корабль связки уже обходил укрепление с тыла. Со стороны, где не было ствола. Одно орудие — одно направление. Развернуть шар маневровыми — минута. У османа — пятнадцать секунд.

Два залпа и две гиперракеты, выпущенные в упор, ударили в обшивку рядом с генератором, питавшим ствол. Взрывы — четыре последовательных вспышки — вырвали куски брони, обнажив проводку и кабели. Орудие дёрнулось — и замолчало.

— Третья — молчит, — доложил Пападакис. Каждое слово — как удар заступа о мёрзлую землю.

Шестнадцать.

И пока третья ещё дымилась, на противоположном краю периметра четырнадцатая решила дорого продать свою жизнь. Расчёт майора Демидова развернул орудие к приближающемуся звену Сахи-Давуда и ударил. Ведущая галера приняла заряд в лоб — энергополе выдержало, просев до сорока процентов. Второй залп — в тот же сектор. Поле вспыхнуло и погасло. Третий — в голый нос. Галера переломилась, и обломки закрутились, разбрасывая осколки, искрившие в свете далёкого солнца.

— Четырнадцатая жива! — в голосе Пападакиса что-то вспыхнуло: не радость — звериный оскал. — Молодцы, парни…

А Краснов на «Дерпте» уже был в восточном секторе — злой, отчаянный, бросающийся на каждый корабль, приближавшийся к укреплениям. Попал галере в борт — та отвалила. Ударил крейсер Гелена в корму — тот огрызнулся, развернулся, — и «Дерпт» нырнул за ближайший бронированный шар, пропуская ответный залп над собой, выскочил с другой стороны, снова ударил. Карусель, в которой один корабль оттягивал на себя четверых, — и каждая минута этой карусели дарила батареям восточного сектора ещё по залпу. На другом конце периметра капитан Сомов на «Рафаиле» работал грубее: форштевень врезался в борт галеры, прилипшей магнитными захватами к обшивке двенадцатой, — сорвал её и отшвырнул. Батарея продолжила стрелять. Но к «Рафаилу» развернулись два крейсера Сахи-Давуда, и Сомову пришлось уходить — огрызаясь кормовыми, с дымным шлейфом из пробитого левого борта.

Между этими двумя — между «Дерптом» на востоке и «Рафаилом» на юге — укрепления гибли, и обратный отсчёт Айка Пападакиса стучал метрономом, отмеряя темп этого умирания.

Демидов продолжал стрелять. Второй крейсер звена получил залп в борт, потерял ход, закрутился. Но галера обошла с тыла и ударила носом… К обшивке прилипли захваты десантного шаттла, и штурмовая группа полезла внутрь. Полный хаос…

Седьмая — мёртвый шар, потерявший переток ещё в прошлом бою, — сдалась без выстрела. Галера подошла, пристыковалась к технологическому люку, и через три минуты на аварийной частоте прозвучало: экипаж — всего двенадцать человек. Сдались. Орудие — повреждено, но восстанавливаемо.

Восстанавливаемо. Я зацепился за это слово, и холодное понимание опустилось на дно сознания: они не уничтожали мои форты. Они их забирали. Ракеты шли точечно — в генераторы, в кабельные шахты, во всё, что лишало ствол энергии, не разрушая его. Хирургическая работа, а не бойня.

Где-то на мостике командующего вражеской дивизией кто-то отдал приказ беречь мои батареи. Рейс — скорее всего Рейс, — и в этом приказе читалась не жадность, а расчёт: каждое укрепление, вернувшееся в строй под османским флагом, — аргумент, который положат на стол перед султаном.

— Двенадцать, — считал Пападакис. — Одиннадцать…

Десятая — ракетный залп выжег генератор, орудие замолчало, расчёт покинул укрепление в спасательных капсулах: шесть белых точек, вылетевших из технологических люков и уплывших в темноту. Я проводил их взглядом на экране — шесть крохотных огоньков, удаляющихся от бронированного шара, который был их домом и крепостью, а стал чужой добычей.

— «Решительный» — к десятой, подобрать капсулы! — приказал я.

Эсминец рванулся туда, отчаянно маневрируя среди вражеских кораблей, — и маленький зелёный маркер петлял между красными, подставляясь под огонь ради шести белых точек, которые без него умрут от удушья через двенадцать часов. Он успел. Подобрал четыре капсулы из шести — две ушли слишком далеко, в зону, контролируемую крейсерами Гелена.

Но на обратном пути три корабля Сахи-Давуда перекрыли ему дорогу.

«Решительный» — последний эсминец моей эскадры — принял бой, которого не мог выиграть. Залп — в ведущий. Попадание, искры на щите. Ответный — с трёх направлений. Энергополе стекло за полминуты. Обшивка — за следующие двадцать секунд. Маркер на экране сменил зелёный на жёлтый, жёлтый — на тусклый, мерцающий, и погас. Без вспышки. Без взрыва. Эсминец умер тихо — как угли, которым нечем гореть. Девяносто человек экипажа. Плюс те, кого подобрали из капсул. Я не знал точно сколько. Это было невыносимо — не знать.

— Десять… — голос Пападакиса продолжал отсчёт, и этот счёт стал единственной осью, вокруг которой вращался бой.

Двадцатая — держалась дольше прочих. Орудие вращалось на маневровых, подставляя ствол то одному, то другому противнику; Пападакис комментировал её бой негромко, сквозь зубы, с яростной гордостью, пока связка из крейсера и двух галер не навалилась с трёх сторон и не развалили обшивку своими носами. Двадцатая успела покалечить два корабля, прежде чем генератор отключился.

Двадцать первая — взорвалась. Изнутри. Боеукладка. Перегрев. Или… Я отвёл взгляд от экрана. Не хотел думать об этом.

— Семь… — считал Пападакис. — Шесть…

Карусель «Дерпта» длилась восемь минут, и за эти восемь минут Краснов спас жизнь двум расчётам фортов, оттянув на себя четыре вражеских вымпела. Но на девятой минуте тройка, вцепившаяся ему в хвост, зажала крейсер в клещи. Связь оборвалась на полуслове:

— … уклоняюсь… двое на хвосте… правый борт… — треск, пустота.

На экране маркер «Дерпта» замедлился, потеряв чёткость. Попадание в маневровые. Крейсер, лишённый манёвра, — мишень. Три захвата — один за другим — пригвоздили его к месту. Краснов ещё стрелял из бортовых, когда галера начала стыковку.

Я на время отключил канал. Ничем не мог помочь. Ничем — кроме того, чтобы запомнить. Потом, если будет «потом», я запишу: капитан Краснов, «Дерпт», восемь минут, четыре корабля на себя. Восемь минут — маленькая вечность.

Между этими потерями — «Гангут» Белозёрова, неподвижный, с единственной работающей башней, — развернул ствол и стрелял. Медленно, точно, с двадцатисекундным интервалом, который казался вечностью. Попал в крейсер — по правому борту. Щит просел. Следующий залп — туда же. Просел ещё. Но второй крейсер звена уже подходил с кормы, и через минуту первый магнитный захват впился в обшивку «Гангута», и линкор вздрогнул — мелко, утробно.

— Белозёров, — вызвал я.

— Знаю, — ответил он. Без паники, без горечи. — Не впервой. Готовлю людей.

На «Норд Адлере» — то же самое: Мещеряков, стрелявший из оставшихся башен, отбил первый подход — одним залпом снёс галере нос. Но две следующие подошли с флангов, и захваты, один за другим, прилипли к бортам линкора. Мещеряков попытался навести башни на основания тросов — но главный калибр по такой цели не наведёшь: слишком близко, слишком мелко. Стволы прошли над нитями, не задев.

— Связан, — коротко доложил он. — Стыковка через минуту.

Два дредноута — обездвиженных, скованных, — готовились к абордажу. На их мостиках — два капитана, принимавших одно и то же решение: вооружить экипаж и встретить.

«2525-й» Пападакиса стоял у южной батареи, прикрывая её огнём, когда к нему подошли. Две галеры — быстрые, прижимающиеся к обшивке бронированного шара, используя его массу как заслон от орудия. Пападакис развернул корабль, ударил по ведущей — попал, содрал ей обшивку с левого борта, — но вторая нырнула снизу и выпустила трос. Он впился в днище «2525-го» и натянулся. Корабль дёрнулся — как нога, за которую ухватились.

— Аякс!

— Ух, — голос Пападакиса — сквозь зубы, с рычащим призвуком. — Второй идёт. Стреляю.

Он стрелял — но галера вертелась под днищем, прикрываясь его собственным корпусом, и заряды уходили мимо. Второй трос — с правого борта. Крейсер Сахи-Давуда подошёл сзади и выпустил третий. «2525-й» дёрнулся, взвыл маршевыми — тяга протащила связку на несколько сотен метров, но четвёртый захват, впившийся в корму, остановил движение окончательно.

— Стою, — сказал Пападакис. Голос — без единой ноты. — Стреляю по всему, что вижу, но не могу даже дёрнуться.

— Четыре… три… — уже не Пападакис считал батареи: я считал сам, глядя на карту, и числа, догоравшие на ней, были моими.

Оставалось моё звено.

Связка подходила с севера. Два крейсера Рейса шли фронтом — ровно, не ускоряясь, с трансляторами на полной мощности. За ними — галера, набитая десантом. Классическая схема: крейсера подавляют, галера стыкуется.

— Лейтенант Зотов, — приказал я. — Огонь по ведущему.

Бортовые «Афины» дали залп — три орудия среднего калибра, всё, что осталось. Заряды легли в лобовой щит ведущего крейсера — и мерцание энергополя даже не дрогнуло. Свежий корабль. Полные трансляторы. Мои три средних ствола для него — укус.

— Продолжать.

Зотов продолжал. Залп. Ещё. И ещё. Щит ведущего медленно — так медленно, что казалось, мне мерещится, — просаживался. Девяносто. Восемьдесят пять. Восемьдесят. На расстоянии, которое сокращалось с каждым ударом сердца, эта скорость не имела значения.

И они не стреляли в ответ. Вообще. Шли молча, с погашенными орудиями, не тратя энергию на огонь. Им не нужно было уничтожать — нужно было остановить. Молчание, которое было красноречивее любого залпа.

— Маневровые — лево на борт. Уходим.

«Афина» рванулась влево — тяжело, с натугой. Обшивка отозвалась стоном, который прошёл через палубу, через подошвы, через зубы. Крейсера скорректировали курс. Они были быстрее — свежие двигатели, неповреждённый корпус, полные баки. Я уходил, и расстояние не сокращалось — но и не росло.

— Галера обходит справа, — доложил Жила.

Я видел. Пока крейсера держали курс, галера — лёгкая, юркая — заходила с правого борта. С правого, где у «Афины» молчали орудия: крепления деформировались при таране «Мескени-гази». Безоружный фланг. Галера шла именно туда — и я не мог ни развернуться, ни уклониться, потому что поворот подставил бы корму двум крейсерам.

Первый захват ударил в обшивку «Афины».

Не лязг — глухой, вязкий удар, как будто к борту приложили раскалённый утюг. Электромагнит впился в металл, и через корпус прошла дрожь — тонкая, мерзкая, ощущавшаяся не ступнями, а позвоночником. Нечто прицепилось к моему кораблю. Нечто цепкое, жадное.

— Захват с правого борта! — крикнул Аристарх Петрович.

Второй. По левому. Сдвоенный рывок — «Афина» дёрнулась, маршевые взвыли, — но два корабля, впившиеся тросами, держали, и вместо хода «Афина» начала вращаться, закручиваясь между двумя точками крепления. Зотов развернул уцелевшие стволы — попытался достать натянутую нить. Заряд ушёл в пустоту. Ещё один — мимо. Цель слишком мелкая, слишком близко.

Я ударил кулаком по панели. Бесполезный рефлекс.

— Маршевые — стоп. Бесполезно.

Двигатели замолчали. «Афина» замерла — связанная, между крейсером слева и галерой справа. Тишина, наступившая, когда корабль перестал бороться, была хуже любого залпа. Гул систем жизнеобеспечения, тихий треск остывающей обшивки. И собственное дыхание — слишком громкое.

— Аякс.

— Слушаю.

— Батареи?

— Четыре. — Пауза. — Нет. Три.

Три ствола из двадцати пяти. Ещё огрызающихся. Через минуты — ни одного.

На обзорном экране — там, где кончалась рябь перегоревших пикселей, — я видел серый борт пристыкованного крейсера. Османские полумесяцы. Красные огни навигации, мерно мигающие в темноте. И — движение. На сканерах на борту чужого корабля мелькали тени. Штурмовики, занимающие позиции у абордажных рукавов.

Готовящиеся к визиту на ко мне «Афину».

Тот же экран — но другая сторона. На мостике «Барбарос Хайреддина» Рейс видел ту же неподвижность, к которой вёл последние полчаса, — но снаружи, с той стороны паутины. Русские корабли, застывшие в стальных нитях, облепленные его крейсерами и галерами. Маркер «Афины» — неподвижный. Рядом — крейсер «2525-й», столь же неподвижный. Два линкора, связанных по рукам. Батареи — три, две, последняя вспышка…

— Последняя замолчала, — доложил Ибрагим.

Ноль.

Рейс помолчал. Одну секунду. Две. Он смотрел на поле боя — на тёмные шары, облепленные его кораблями; на замершие русские вымпелы; на обломки, медленно дрейфующие в пространстве, — и не мог не думать о Дерьяоглу. Не хотел — но не мог.

Ты доволен, учитель? Мы дожали. Мы взяли то, что ты начал брать.

Вслух он сказал другое:

— Штурмовые группы — начать высадку. На всех захваченных кораблях. Одновременно.

— На «Афине» — тоже? — уточнил Ибрагим.

— На «Афине» — в первую очередь. — Рейс выпрямился. — Их адмирал — там. Я хочу этот корабль. И я хочу лично увидеть этого человека.

В голосе не было ярости. Рейс не позволял себе ярость — она мешала точности. Но Ибрагим, служивший с ним двенадцать лет, услышал то, что стояло за ровным тоном: долг. Не перед султаном, не перед империей — перед человеком, чьё имя он произнесёт вслух только тогда, когда русский адмирал будет у него на мостике. Живым…

…Тяжёлая, ритмичная дрожь стыковки прошла через корпус «Афины», и я почувствовал, как мой корабль принимает на себя вес абордажного рукава. Второй — с кормы. Лязг магнитных креплений, глухой скрежет — звук, от которого свело зубы.

— Господин контр-адмирал, — Жила стоял рядом. Прямой, с тёмными кругами под глазами. Голос — выдержанный. Тот голос, которым Аристарх Петрович разговаривал, когда все варианты перебраны и выбирать не из чего. — Абордажный рукав — левый борт. Второй — корма. Резаки через три-четыре минуты.

Я посмотрел на него. На Зотова, застывшего у пульта с выражением человека, осознавшего, что его работа окончена, — орудия бесполезны в рукопашной. На Деревянко — двадцать два года, со сломанной гарнитурой, прижатой к уху. На штурмана, сидевшего неподвижно — навигация не требовалась, нам было некуда лететь.

— Аристарх Петрович, — сказал я. — Абордажная тревога. Раздать оружие всем, кто может его держать. Баррикады — на подходах к мостику.

Жила кивнул. И отдал приказ.

Сигнал прошёл по «Афине» — резкий, прерывистый, бьющий по нервам. Тот самый сигнал, после которого война перестаёт быть делом экранов и маркеров и становится тем, чем была всегда, — делом рук, клинков и людей, стоящих друг напротив друга в тесноте коридоров…

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 18 августа 2215 года.

Голос прорвался по открытому каналу — незашифрованному, аварийному, тому, который используют, когда времени на протокол уже нет.

— Всем кораблям! «Султан Баязид» — атакован! Русские — с кормы и левого борта! Нужна помощь — немедленно!

Голос был молодым — офицер связи, не командир, — и в нём звенела та особая нота, которую невозможно подделать: паника человека, увидевшего невозможное. Флагман адмирала-паши, линкор Бозкурта, стоявший в глубоком тылу, за спинами всего флота, окружённый ремонтирующимися кораблями, — горел.

Крик услышали все. Рейс на «Барбарос Хайреддине» — оторвал взгляд от тактического стола, и пальцы, раздававшие приказы о штурме русских кораблей, замерли на полужесте. Сахи-Давуд молча развернулся к экрану и увидел то, что объясняло всё: пять маркеров — зелёных, русских — медленно двигавшихся в самом сердце османского тыла. Там, где их быть не могло.

Но они были…

Агриппина Ивановна Хромцова знала, что этот крик прозвучит, — потому что сама его готовила. Тридцатью минутами раньше, когда на мостике «Паллады» не было ничего, кроме гудения вентиляции и далёких обрывков чужого боя, вице-адмирал стояла у тактической карты и наблюдала. Она видела, как гаснут его форты, и считала их, как считают удары колокола по умершим.

Васильков проигрывал. Не из данных — из ритма: промежутки между разрядами становились длиннее, ответный огонь — реже. Александр Иванович держался, пока мог, — а теперь переставал мочь.

— Агриппина Ивановна, — капитан Забелин, у пульта связи. — Все корабли подтвердили готовность. Экипажи — на борту. Космоморяки с деблокированных и вышедших ранее из строя вымпелов размещены по палубам.

Вице-адмирал собрала их отовсюду — с каждого корабля своей разбитой дивизии, отбитого после отхода османских абордажных партий. Космооряки и «морпехи», потерявшие свои корабли. Раненые, вставшие с коек. Забелин не спрашивал зачем. Он видел лица этих людей. Люди, пережившие три часа абордажа, видевшие, как янычары режут их товарищей в коридорах, — не нуждались в объяснениях. Им нужно было направление.

Хромцова собиралась его дать.

— Пять вымпелов, — произнесла она, оглядывая карту. — «Паллада», «Полтава», «Севастополь», «Рафаил-2», «Князь Таврический». Все на ходу. Орудия — от половины до двух третей.

Пегов — по связи с «Полтавы», голос сиплый, сорванный, живой. «Полтава» вернулась к нему после ухода янычар — потрёпанная, с залатанной наспех палубой, но его:

— А цель-то какая, Агриппина Ивановна? Я не просто так интересуюсь. Хочется знать, по кому стрелять, прежде чем меня убьют.

— Цель — «Султан Баязид».

Тишина на канале. Две секунды. Три.

— Флагман, — произнёс Пегов наконец. — Самого адмирала-паши.

— Самого.

— Он в тылу. Прикрытый своим космофлотом.

— Который сейчас занят Васильковым. Весь, до последнего корабля. У «Баязида» — ремонтная группа и пара галер охранения. Это всё.

Пегов молчал ещё секунду — и хохотнул. Коротко, хрипло, как кашель.

— Агриппина Ивановна. Если мы выживем — я вам цветы подарю. Если нет — на том свете. Там, говорят, розы дешевле.

— Обойдусь без роз, Арсений Павлович. Мне хватит вашей «Полтавы» в строю.

— Она в строю. Кривовато — но в строю.

Хромцова переключила канал. Бирюков на «Севастополе». Орлов на «Рафаиле-2». Волков на «Князе Таврическом» — тот самый, что при абордаже грозил взорвать реактор, выживший, злой и готовый. Каждый подтвердил одним словом.

— Построение. «Паллада» — в острие. «Полтава» — правый фланг. «Севастополь» — левый. «Рафаил-2» и «Князь Таврический» — за мной. Курс — через обломки, вдоль орбиты, в обход. Османы заняты фортами Василькова. Они нас не считают за угрозу. Потому что не ждут.

— А если заметят? — Бирюков.

— Тогда полетели быстрее.

Пять кораблей снялись с координат — тихо, без форсажа, прижимаясь к полю обломков, покрывавшему пространство вокруг планеты. Остовы мёртвых кораблей — русских и османских, сплавленных огнём и вакуумом в причудливые конструкции, — служили маскировкой. «Паллада» шла первой, нащупывая путь, как ледокол во льдах. За ней — четыре вымпела, выдерживающие строй с точностью, которой нельзя было ожидать от побитых калек.

Агриппина Ивановна вела их по дуге — не напрямую, а огибая зону боя с фланга, через сектор, где сенсоры противника были ослеплены помехами от горящих фортов.

Минуты ползли. На тактической карте «Паллады» зона боя пульсировала перемешанными маркерами — красными и зелёными, слипшимися. Там Васильков дрался за свои форты, и его время утекало с каждой погасшей точкой. Хромцова не могла ему помочь напрямую — пять израненных вымпелов ничего не изменили бы в лобовом столкновении с целым флотом. Но она могла ударить туда, где не ждали. Туда, где это будет болеть. А с нижних палуб, приглушённый переборками, поднимался ритмичный стук — металл о металл, мерный, упрямый. Космоморяки, собранные с разбитых кораблей дивизии, проверяли оружие, подгоняли бронескафы. Ермолов строил бойцов у абордажных рукавов, раздавал штурмовые винтовки тем, у кого были только пистолеты, расставлял группы по направлениям прорыва. Он делал это молча, без речей, без призывов, — и его молчание говорило людям больше, чем любые слова. Они видели его лицо — и понимали: капитан идёт с ними. Первым. Как всегда.

Хромцова слышала этот стук — пульс корабля, готовящегося к бою, — и думала о том, что три часа назад по этим же палубам ходили чужие. Янычары в чёрных бронескафах шли от нижних ярусов к верхним, резали обшивку, убивали её моряков, добирались до мостика. Теперь по тем же палубам стояли её люди — и ждали, когда она поведёт их делать то же самое. На чужом корабле.

— Вижу «Баязид», — доложил Забелин, и голос его стал другим — собраннее, жёстче. — Дистанция сорок тысяч. Линкор стоит, маршевые погашены. Рядом — семь вымпелов: три крейсера, два с повреждениями, ремонтные работы. Две галеры на дежурном патрулировании. Ещё два — ремонтные суда.

Семь. Из которых боеспособны — галеры и один крейсер. Остальные — с разобранными бортами, с ремонтными платформами, пристыкованными к корпусам. Тыловая база. Госпиталь. Место, где корабли зализывают раны, не ожидая удара.

— Распределение целей. — Голос Хромцовой — без паузы, без нажима, с тем спокойствием, которое бывает у людей, принявших решение задолго до момента его озвучивания. — Пегов — крейсер, тот, что без ремонтных платформ. Живой. Уничтожить. Бирюков — повреждённые крейсера, оба. Не дать им запустить двигатели. Орлов и Волков — галеры. По одной на каждого.

— А «Баязид»? — спросил Пегов.

— «Баязид» — мой.

Она произнесла это так, как произносят имя должника. Без злости, без бравады. На этом линкоре — человек, чьи янычары три часа назад ломали баррикады на палубах её корабля. И только андроид, вышедший из каюты, и мальчишка-контр-адмирал, явившийся из подпространства, остановили их у последнего порога. Больше никто не придёт. Теперь — она.

— Дистанция двадцать тысяч, — Забелин. — Нас не обнаружили. Сенсоры «Баязида» направлены к зоне боя. Мы в мёртвой зоне.

— Пятнадцать.

— Десять.

— Форсаж, — приказала вице-адмирал. — Всем. Сейчас.

Пять кораблей рванулись вперёд — одновременно, как стая, сорвавшаяся с привязи. Двигатели, выжимающие последнее из повреждённых сопел, бросили клин навстречу османскому тылу. «Паллада» в острие — тяжёлая, с замятым таранным носом и залатанными пробоинами, — и всё равно грозная, потому что за бронёй стояли люди, которым было что вернуть.

Вспышки форсажа — пять белых факелов, внезапных, яростных, прорезавших темноту тыловой зоны, — вывели из строя автоматическую фильтрацию на сенсорном посту «Султана Баязида». Оператор увидел их первым — и на мгновение решил, что это ошибка. Пять маркеров, возникших из ниоткуда на дистанции в восемь тысяч.

— Командующий! — Голос — высокий, сорвавшийся. — Контакт! Пять кораблей! Русские! С кормы, дистанция восемь тысяч, скорость нарастает!

Ясин Бозкурт стоял у кресла — он не сидел в нём уже несколько часов, — и первое, что он почувствовал, было не удивление. Узнавание. Как узнают знакомый почерк, даже не прочитав слов.

Хромцова. Кто же ещё.

Он оставил её без внимания — снял Сахи-Давуда с орбиты, бросил все силы на форты Василькова, — потому что побитые вымпелы 5-ой «ударной» не представляли угрозы. Расчёт говорил: корабли без щитов, экипажей и орудий — величина пренебрежимая. Расчёт был верен. Но расчёт не учитывал упрямство и мстительность вице-адмирала Хромцовой.

— Галерам — наперехват! — приказал адмирал-паша. — Крейсеру — щиты на полную! Боевая тревога!

Но тыловая зона — не строй, и секунд, нужных на разворот, у Бозкурта не было, а у Хромцовой для удара были. Клин вошёл в ремонтную группу, как нож в масло, и всё случилось одновременно: Волков на «Князе Таврическом» ударил ведущую галеру бортовым разрядом в упор — вспышка, потеря хода, горящий корпус остался за кормой, — а Орлов на «Рафаиле-2» не стал стрелять по второй, он вогнал в неё нимидийский форштевень под тупым углом, проломил борт и вышел, оставив рваную пробоину, через которую рвался наружу воздух. Две галеры — двадцать секунд. Бирюков на «Севастополе» работал по повреждённым крейсерам: первый даже не успел убрать ремонтную платформу — бортовой залп сорвал конструкцию взрывом, и крейсер, лишённый брони с правой стороны, погас; второй попытался запустить маршевые — два разряда в кормовые сопла, и он замер с дымящейся кормой.

А Пегов шёл к единственному боеспособному крейсеру — тому, что стоял правее флагмана, с включёнными трансляторами, уже разворачивающему орудия. Крейсер успел дать выстрел — средним калибром — и попал «Полтаве» в правую скулу. Броня, и без того латаная, лопнула, выбросив струю газа. Пегов не отвернул. Он вообще не менял курс с момента, когда лёг на боевой, — шёл прямо, как снаряд, выпущенный из ствола, и в этой прямолинейности было что-то от самого Пегова: без хитрости, без манёвра, лоб в лоб.

«Полтава» — огромная, с обгоревшей надстройкой — надвигалась на крейсер с неумолимостью, от которой у капитана противника, видимо, дрогнули руки, потому что второй разряд пришёл в нос «Полтавы» криво, вскользь, — а третьего не случилось. Таранный нос линкора, покрытый шрамами предыдущих столкновений, вошёл в борт крейсера на уровне машинного отделения. Удар — и крейсер переломился, косо, по линии удара, как ветка, сломанная не до конца. Две половины, соединённые обрывками переборок, разошлись, и «Полтава» прошла между ними, стряхивая с себя чужие обломки.

— Есть! — рявкнул Пегов. — И больше не дёргайся!

Тридцать секунд от первого выстрела. Семь вымпелов вокруг «Баязида» — уничтожены, остановлены или горели. Ремонтные суда, не имевшие ни оружия, ни двигателей для бегства, дрейфовали прочь на маневровых, и никто не стрелял по ним — они были не опасны. Пространство вокруг османского флагмана, минуту назад наполненное тыловой рутиной — мерцанием сварочных дуг, перемигиванием навигационных огней, деловитым снованием платформ, — опустело. Обломки, газовые облака, тёмные силуэты обездвиженных кораблей — и в центре, одинокий, как последний столб рухнувшего здания, — «Султан Баязид».

Щиты линкора приняли первый удар — с «Севастополя», с фланга. Просели на восемь процентов. Второй — с «Полтавы», развернувшейся после тарана. Орлов и Волков, покончив с галерами, подтянулись и добавили бортовыми с двух оставшихся направлений. Пять кораблей били по одному — с четырёх сторон, не давая перетоку компенсировать. Та самая тактика, которую Бозкурт сам применял к фортам час назад, — только развёрнутая на сто восемьдесят градусов.

Адмирал-паша видел, как энергополе его флагмана тает — семьдесят процентов, шестьдесят, пятьдесят. Башни «Баязида» развернулись на «Палладу» — весь огонь в один корабль. Убить флагман — остальные отойдут.

Первый залп главного калибра ушёл в «Палладу» — полный. Энергополе, восстановленное до тридцати процентов за время ремонта, испарилось. Корпус принял следующий удар: нимидийская сталь загудела, прогнулась, но выдержала. Хромцова ощутила это всем телом — тяжёлый, низкий толчок.

— Щиты — в ноль, — доложил капитан Забелин.

— Чувствую. Курс не менять.

«Паллада» шла на «Баязид» — в лоб, без защиты, с голой бронёй, под огнём главного калибра. Линкор адмирала-паши рос в обзорном экране, вытесняя черноту серым металлом. Красивый корабль. Мощный. Гордость Порты. Хромцова смотрела на него и видела не противника — видела дверь. За которой стоял человек, которого она искала.

Второй удар — в нос. Бронеплита лопнула, обнажив внутреннюю переборку. Палубу тряхнуло, и на стенах мостика проступили новые трещины — тонкие, ветвящиеся, как морозные узоры на стекле. Третий — левее, корабль вздрогнул, как от пощёчины. «Паллада» принимала побои и шла.

— Дистанция?

— Два. Полтора. Тысяча.

— Таран.

Не крикнула. Произнесла — негромко, с той абсолютной уверенностью, которая не нуждается в громкости.

— Таранная готовность! — Забелин. — Лонжероны! Закрепиться!

Замятый нос «Паллады» — изуродованный, прошедший через несколько столкновений за этот бой, с ободранной нимидийской накладкой, — нацелился в левый борт «Баязида». В место, где орудийная башня сочленялась с корпусом: узел прочности, но и узел уязвимости. Хромцова выбрала точку удара не наугад — она знала устройство линкоров этого класса, изучала их годами. Знала, где толще броня, где тоньше сочленения, где проходят силовые шпангоуты, а где — пустота между переборками, в которую можно вломиться, если бить правильно.

Ещё один залп — в лоб, в носовую пробоину. «Палладу» швырнуло, но это было неважно. На экране — корпус «Баязида», заполняющий поле зрения целиком. Полумесяцы. Заклёпки. Амбразуры, плюющие огнём.

Удар.

Не такой, как бывает, когда сталкиваются корабли на скорости, — тот рвёт, выбивает, бросает. Этот был другим: тяжёлым, вминающим, давящим — как кулак, вбитый в живот. «Паллада» не врезалась в «Баязид» — она вошла в него, продавливая обшивку, вдавливая чужую броню внутрь. Палуба накренилась — не рывком, а медленно, тягуче, как палуба корабля, севшего на мель. Оператор связи вылетел из кресла. Хромцова удержалась — за поручень, обеими руками, — и через секунду, когда мир перестал крениться, увидела на экране то, что хотела: таранный нос «Паллады», вошедший в борт «Баязида». Башня, перекосившаяся от удара. Металл, вмятый внутрь.

— Захваты, — приказала она. — Магнитные. Все. Намертво чтобы сцепили.

Стальные тросы выстрелили — четыре с левого борта, два с носа — и впились в изуродованный борт османского флагмана. Натянулись, притягивая «Палладу» к «Баязиду». Два линкора, сцепленные тараном и тросами, замерли в пустоте — борт к борту, как борцы, вцепившиеся друг в друга мёртвой хваткой.

Агриппина Ивановна выпрямилась. Сняла с пояса именную саблю. Активировала клинок. Голубой плазменный свет залил мостик, выхватив из полутьмы лицо, на котором не осталось ни усталости, ни должности — только цель.

— Ермолов, — вызвала она.

— Здесь, госпожа вице-адмирал. — Голос капитана — хриплый, живой. Ермолов стоял на нижней палубе, у абордажных рукавов, среди двух сотен космоморяков в «ратниках». Люди, которых она собрала. Которые ждали этого момента с той секунды, когда последний янычар покинул палубы «Паллады».

— Начинайте, капитан. Я иду за вами.

— Госпожа вице-адмирал, вам не следует…

— Ермолов. — Голос, от которого замолкали адмиралы и курсанты с равной скоростью. — Это мой бой. Не спорьте.

Пауза. Секунда.

— Есть. Штурмовые группы — к рукавам!

…Гул лазерных резаков, вгрызающихся в обшивку «Баязида», через микрофоны камер поднялся от нижних палуб — и прошёл через три яруса, через стальную плоть обоих линкоров, сквозь переборки и палубные настилы, — пока не достиг мостика, где его услышал Ясин Бозкурт. Адмирал-паша знал этот звук. Ритмичный, вгрызающийся. Кто-то прорезал путь на его корабль.

Бозкурт стоял посреди мостика — в чёрном бронескафандре без знаков различия, с ятаганом на поясе. На его лице не было страха. Было узнавание: противник сделал ход, которого он не предвидел. Женщина, которую он списал со счёта, пришла на его корабль с его же приёмом. Собственная ошибка, чёткая, как отражение в зеркале.

— Сколько у нас людей? — спросил он Озтюрка.

— Личная охрана — тридцать бойцов. Экипаж — четыреста, с лёгким вооружением.

— Против?

— Если она собрала экипажи со своих кораблей…

— Она собрала.

Бозкурт не сомневался. Он расставил людей лично, пальцем по схеме корабля, — баррикады на подступах к мостику, охрану на все направления, — как делал это десятилетиями на чужих палубах. Только теперь палуба была своя. Впервые за много лет — оборона, а не штурм. Он ощутил это как неправильно надетую перчатку — функция та же, а ладони не по себе.

Озтюрк встал рядом с выражением лица, ясным и пустым одновременно. Тридцать бойцов личной охраны заняли коридор.

Гул резаков нарастал. Ближе. Громче. Воздух на мостике стал суше, горячее. Запах раскалённого металла — горький, едкий — просочился сквозь ярусы, и Бозкурт вдохнул его привычно, не поморщившись. Этот запах был с ним всю жизнь. Только раньше он означал чужие двери, чужие коридоры, чужие корабли. Теперь кто-то шёл к его дверям.

— Бозкурт, — голос Хромцовой прорвался по аварийной частоте — по той самой, по которой он три часа назад предлагал Ермолову сложить оружие. — Я иду за тобой.

Три слова. Ровных. С той силой, которую адмирал-паша знал лучше всего на свете, — потому что сам говорил так же. Всю жизнь.

Бозкурт снял ятаган с пояса. Активировал клинок — белая плазменная кромка осветила мостик. Посмотрел на Озтюрка. Тот кивнул.

На нижней палубе «Султана Баязида» лопнула обшивка. Круг раскалённого металла — вишнёвый, яркий — провалился внутрь, и в проём, сквозь дым и жар, хлынули первые фигуры в «ратниках» с голубыми огнями плазменных штыков…

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 18 августа 2215 года.

На борту «Султана Баязида» всё было чужим. Ермолов почувствовал это раньше, чем увидел: другой запах — машинное масло иной марки, другой состав сплава, другой воздух, — и от этой чужеродности тело напряглось раньше, чем рассудок отдал команду. Коридор нижней палубы оказался шире, чем на «Палладе», с высокими сводчатыми потолками. Освещение — не красное, а янтарное, густое, отчего всё вокруг казалось залитым жидким мёдом. И — тишина. Никого.

— За мной! — голос капитана, усиленный динамиком «ратника», прорезал эту тишину. — Первая группа — прямо! Вторая — левый коридор, к лифтовым шахтам! Третья — держать точку прорыва!

Двести космоморяков — морпехи с «Паллады», канониры с «Архангельска», техники с «Ямбурга» в чужих, подогнанных на скорую руку бронескафах — хлынули тремя потоками. Первый — за Ермоловым. Второй — под командованием лейтенанта Тарасова. Третий — остался у пролома, закрепляя путь для подкрепления.

Нижняя палуба — техническая, с генераторами и трубопроводами, — была пуста. Грамотное решение: сосредоточить оборону выше, на средних ярусах, где коридоры у́же и заслоны эффективнее. Ермолов понимал логику — он сам защищал «Палладу» по тому же принципу, отдавая нижние ярусы, сжимая оборону к мостику.

— Чисто внизу! Реакторный — заблокирован изнутри.

— Не трогать. Обойти. Цель — мостик.

Он поднимался по эскалаторной шахте — широкой, залитой густым светом, — и с каждым ярусом чувствовал то, что опытный штурмовик ощущает раньше, чем видит: присутствие. Враг наверху. Ждёт.

На площадке второго яруса его встретили.

Заграждение — переборочные щиты, столы из кают-компании, ящики с припасами — перегораживало коридор от стены до стены. За ним — дюжина бойцов в тёмно-зелёных комбинезонах экипажа, без бронескафов, с автоматическими пистолетами. Не янычары — матросы. Экипаж «Баязида», вооружённый тем, что нашлось.

Огонь — россыпью, нестройно. Заряды защёлкали по пластинам «ратников», оставляя оплавленные отметины, но не пробивая. Пистолеты против штурмовой брони — бесполезно.

— Гранаты! Импульсные! За заграждение!

Два хлопка — негромких, сухих. Гранаты перелетели через преграду и рванули — направленным ударом, вышибая воздух. Крик — короткий, захлебнувшийся. Ермолов перемахнул через развороченные щиты первым, перешагнул через упавшего — и столкнулся со вторым рядом обороны, о котором не знал.

Пятеро в чёрных бронескафах. С красными полумесяцами. Охрана адмирала-паши.

Они ждали — в нише, где коридор расширялся в техническую развязку. И ударили из засады. Первая очередь — из штурмовой винтовки, в упор — попала морпеху справа от Ермолова в забрало. Триплекс выдержал, но бойца отбросило. Вторая — в грудную пластину капитана. Бронескаф принял удар, но Ермолова качнуло, и ближайший охранник шагнул вперёд с клинком.

Плазменная кромка ятагана прошла в сантиметре от горлового стыка. Ермолов отшатнулся, выхватил саблю — привычным, въевшимся в мышцы движением — и ответил: снизу вверх, в зазор между нагрудником и набедренной пластиной. Клинок прошёл через сплав, и янычар согнулся.

— Вперёд! Не останавливаться!

Пятеро против двадцати — численное преимущество решило за минуту. Минута стоила троих: два тела в «ратниках» на полу, одно — у стены, с погасшим визором. Ермолов запомнил лица. Имена — потом. Сейчас — вверх.

И вверх оказалось жарче: на средней палубе трубопровод охлаждения, повреждённый при таране, парил, выбрасывая клубы горячего пара, от которых визоры мгновенно запотевали. Видимость — три-четыре метра. Ермолов вглядывался в мутную белизну — и увидел силуэты: за укреплением, в пятнадцати метрах.

— Стоять. — Поднял кулак. Колонна замерла. — Тарасов — где?

— Слева. Подхожу к параллельному коридору, — голос лейтенанта в шлемофоне, хриплый, но чёткий. — Через минуту на позиции.

— Жди команды. Одновременно.

Шестьдесят секунд, в которые капитан стоял в клубах пара, слушая дыхание своих — частое, загнанное — и дыхание чужих за заслоном — ровное, контролируемое.

— Тарасов?

— На позиции.

— Пошли.

Два направления разом. Ермолов — фронтально, Тарасов — из бокового коридора. Штурмовые группы ворвались с обеих сторон, и заслон, рассчитанный на одно направление, оказался под перекрёстным огнём. Два расчёта развернулись к Тарасову — и обнажили фланг. Ермолов использовал секунду: рывок вперёд, три выстрела из ШАВС-12 — в просвет между щитами, в стык плечевой пластины, в визор — и первая линия покачнулась.

Гранатомёт рявкнул — в сторону Тарасова. Взрыв, крик, звон осколков.

— Двое минус! Иду дальше! — Тарасов, сквозь помехи.

Лейтенант не остановился. Шестеро оставшихся с ним морпехов ворвались в боковой коридор и ударили обороняющимся в тыл с яростью, от которой те, привыкшие к янычарской дисциплине и контролю, опешили. Русские не атаковали — влетали: врезались телами в щиты, опрокидывали, катились по полу вместе с противниками, били прикладами и кулаками в те промежутки, куда не помещался клинок. Тарасов — с рассечённым визором, с кровью на подбородке — работал штыком методично и страшно: выпад, перехват, выпад. Три охранника легли у его ног за двадцать секунд.

Рукопашная вспыхнула по всему фронту. Два цвета плазмы — белый османских ятаганов и голубой русских штыков — скрестились в дыму и паре, и бой рассыпался на отдельные схватки, в которых решала не техника, а выносливость и готовность принимать удары.

Потери росли. Четверо русских — на полу. Один привалился к стене, зажимая прорезанный бок; из-под пальцев текло тёмное, густое. Бойцы охраны — рядом, в тех же позах, в том же свете, перешедшем в аварийное мерцание. Живые и мёртвые — вперемешку, объединённые общим запахом крови, гари и перегретой плазмы.

Тарасов прорвался по параллельному коридору и ударил во фланг — восемь морпехов смяли оставшихся защитников средней палубы за две минуты. Последний охранник — раненый, без шлема, с рассечённым лицом — отступал к переборке, отмахиваясь ятаганом, пока двое не прижали его щитами. Оружие выпало. Он посмотрел на них — и перестал сопротивляться…

Звуки этого боя — глухие хлопки гранат, приглушённый треск очередей, далёкий, но отчётливый звон клинков — поднимались по ярусам «Баязида», как вода, заполняющая трюм. На мостике Ясин Бозкурт слышал их приближение, и каждый звук, ставший громче предыдущего, означал: ярус сдан. Ещё один — потерян.

— Средняя палуба прорвана, — доложил Озтюрк. — Экипаж отходит. Потери тяжёлые.

— Сколько наших осталось?

— Пятнадцать — у эскалаторных площадок, на верхнем ярусе. Десять — здесь, у мостика.

Двадцать пять. Против двух сотен, которые видели, как эти же бойцы убивали их товарищей на палубах «Паллады», — и пришли за ответом. Но двадцать пять его охранников стоили вдвое большего числа обычных штурмовиков, потому что каждый был отобран лично, тренирован годами, закалён в десятках абордажей. И потому что дрались за своего адмирала.

— Озтюрк, — Бозкурт положил ладонь на плечо капитану. Тяжело, коротко. — Если я паду — командование флотом Рейсу.

Озтюрк посмотрел на него — и не ответил. Потому что ответ означал бы согласие с возможностью.

— Мы удержим, командующий.

Адмирал-паша встал за первой линией. Не за третьей, не в резерве. Так, чтобы его видели. Так, чтобы знали: старик — здесь.

А внизу Ермолов уже поднимался к верхнему ярусу, и здесь его встретили мины. Направленного действия, магнитные, прилепленные к ступеням эскалаторной шахты. Первая сработала под ногами переднего щитоносца — направленный импульс бросил его назад, и трое покатились вниз. Вторая — по второй группе. Крик. Лязг.

— Мины! Смотреть под ноги!

Ермолов сам увидел третью — по тусклому блику индикатора у стены — и выбил прикладом, отшвырнув вниз. Взрыв — далёкий, безвредный. Четвёртую нашёл Тарасов. Пятую — морпех, имени которого капитан не знал. Парень просто наступил на неё и остался лежать.

Через минное поле — наверх — и в огонь.

Пятнадцать бойцов охраны ждали за укреплением из нимидийских щитов — полукругом, перекрывая выход из шахты. Гранатомёты. За щитами — стрелки с винтовками, а за стрелками — резерв с ятаганами наготове, для ближнего боя, который здесь, в тесноте верхнего яруса, был неизбежен.

Ермолов увидел стволы, направленные вниз, — и за секунду до залпа:

— В стены! Прижаться!

Две гранаты прошли над головами и рванули на ступенях позади. Осколки прошли по шахте, как картечь. Кто-то вскрикнул — коротко, с обидой, как кричат от неожиданной, несправедливой боли.

— Ответный!

Три гранатомёта русских ответили — поверх укрепления, за заслоны. Взрывы разметали обломки — и в брешь ворвались морпехи. Охранники встретили их щитами — нимидийская сталь, способная выдержать прямое попадание винтовочного заряда, — и выстроились в линию, которая не гнулась и не ломалась. Морпехи наваливались — по двое, по трое на каждый щит, — а из-за спин щитоносцев стрелки били поверх кромки, в визоры, в открытые плечевые стыки. Выучка. Десятилетия абордажей вбили в этих людей рефлексы, которые работали даже тогда, когда всё уже было решено.

Тарасов обошёл по боковому проходу — нашёл щель между укреплением и переборкой, протиснулся с четырьмя бойцами, ударил в спину. Линия дрогнула. Морпехи с фронта навалились — и линия лопнула. Бой рассыпался на дюжину схваток — два на одного, три на одного, — каждая из которых была жестокой, грязной, без красоты: столкновение людей, решивших стоять, с людьми, решившими пройти.

Один из охранников — широкоплечий, с повреждённым визором, через трещину в котором виднелся тёмный глаз — дрался одновременно с двумя морпехами, удерживая одного щитом, другого — клинком. Кромка рассекла «ратнику» наплечник, прошла дальше, чиркнула по шлему — искры, скрежет, — и морпех отшатнулся. Второй воспользовался секундой и ударил штыком снизу, под мышку. Охранник согнулся, выронив щит, и третий морпех, подоспевший сбоку, добил ударом приклада.

Семь минут. Каждая из этих минут стоила обеим сторонам дороже, чем часовая перестрелка в открытом космосе. В тесноте, в дыму, при мерцании аварийных ламп люди резали, кололи, стреляли, бились прикладами, шлемами, кулаками. Охранники стояли. Каждый метр обходился в тела с обеих сторон.

Но русских было больше. И русские несли в каждом ударе то, чего нельзя ни натренировать, ни подавить: память о «Палладе». О товарищах, погибших под этими же клинками.

Ермолов пробился через последний заслон — через двоих, один из которых достал его ятаганом по рёбрам, прорезав внешний слой бронескафа до подкладки, а второй успел выстрелить в упор, и заряд оставил на грудной пластине вмятину, от которой перехватило дыхание, — и вышел в коридор, ведущий к мостику. Двадцать метров прямого пространства. В конце — дверь. Закрытая. Перед ней — последнее укрепление.

Десять бойцов. Всё, что осталось от тридцати. Каждый из них знал, что за спиной — мостик, а на мостике — адмирал-паша, и отступать некуда, и незачем, потому что смерть за командира — не наказание, а привилегия, которую они выбрали сами, давно, когда впервые надели чёрную броню.

И за укреплением — силуэт с клинком, горящим белым огнём.

Бозкурт.

Адмирал-паша стоял за нимидийскими щитами и смотрел на Ермолова — оценивающе, спокойно.

— Капитан, — произнёс он по-русски. С акцентом, от которого слова звучали тяжелее. — Передайте вашему адмиралу: я жду.

Ермолов не ответил. За него ответили тридцать морпехов, вышедших в коридор и занявших позиции.

— Штурм, — приказал капитан.

Тридцать бросились вперёд — навстречу десяти. Гранатомёты ударили с обеих сторон одновременно — встречные взрывы в замкнутом пространстве, от которых заложило уши даже через шлем. Осколки, искры — всё смешалось, и через это, не останавливаясь, шли люди.

Охрана приняла удар — телами, щитами, клинками. Десять против тридцати — и каждый из десяти стоил троих, потому что это были последние, лучшие, стоявшие рядом со своим адмиралом. Первые четверо русских, налетевших на заслон, — отброшены. Один упал, получив лезвие в бок.

Озтюрк дрался впереди — быстрый, яростный, с техникой, в которой не было ничего лишнего. Его ятаган нашёл щель между набедренной и коленной пластиной — и вошёл точно. Морпех рухнул. Следующий — удар в визор, триплекс лопнул. Третий — отбить винтовку, шагнуть внутрь, эфесом в горло.

Но на капитана навалились двое — с двух сторон. Озтюрк развернулся, отбил одного, — и не увидел второго. Штык ШАВС-12 вошёл под мышку. Озтюрк выдохнул — коротко, удивлённо — и осел. Его ятаган выпал из пальцев и лёг на палубу, и плазменная кромка стекла с клинка и растворилась, как дым.

Бозкурт увидел… Озтюрк, который стоял за его плечом всегда — и ни разу не задал вопроса, на который адмирал-паша не захотел бы отвечать.

Лицо Бозкурта не изменилось. Он перешагнул через тело друга — и вошёл в бой.

Старый ятаган с рукоятью, отполированной ладонями до блеска, — ожил. Первый морпех, бросившийся на адмирала, получил удар в нагрудник — плазма прорезала бронескаф наискось. Второй занёс штык — Бозкурт принял на оружие, отвёл и рубанул по руке. Третий вскинул винтовку — старик уклонился, шагнул внутрь, ударил бронированным коленом в корпус.

Он дрался так, как дерутся люди, проведшие в абордажных боях больше лет, чем иные живут. Без суеты. Каждый шаг — выверен, каждый удар — на убийство, каждое уклонение — ровно настолько, насколько необходимо. Тело давно перестало прощать ошибки — но руки помнили, и клинок в этих руках был продолжением позвоночника.

Трое легли вокруг него, и оставшиеся охранники, видя это, стояли крепче. Но людей не хватало. Десять стали шестью. Русские давили массой, обтекая. Один охранник упал. Другой привалился к стене. Укрепление перестало существовать.

Бозкурт отступил — шаг, другой — к дверям мостика. Не бежал — отходил, огрызаясь, прикрываемый последними тремя бойцами. Он тяжело дышал. Руки ещё держали, но сердце гнало кровь с той натугой, с которой старый двигатель тянет перегруженный корабль.

И тогда по коридору, через тела, через дым, прошла женщина.

Хромцова.

В «ратнике», с именной саблей — голубой клинок горел ровно и холодно. Визор поднят. Лицо — открытое, собранное, с тёмной полосой чужой крови на щеке. Она шла к нему, и морпехи расступались, пропуская, и никто не произнёс ни слова — потому что все понимали, что происходит.

— Назад, — сказала она Ермолову. Негромко. — Он мой.

Капитан посмотрел на неё. Промолчал. Отступил. Три охранника, прикрывавших адмирала-пашу, переглянулись — и Бозкурт положил руку на плечо ближайшему.

— Оставьте, — произнёс он. — Все. Это — между нами.

Охранники отступили. Медленно, не опуская оружия. Потому что голос командующего не оставлял вариантов.

Коридор опустел. Двое. Десять метров дымного пространства. Мерцание аварийных ламп, в котором два клинка — белый и голубой — тлели, как угли разных костров.

Бозкурт — измотанный: бой с морпехами отнял то, чего тело уже не могло восполнить. Хромцова — быстрее, свежее, с тем запасом сил, который даёт не физическая форма, а чистая, концентрированная цель. Бронескафы практически одинаковых характеристик.

— Ханым Хромцова, — адмирал-паша произнёс это с интонацией, в которой уважение и горечь неразличимы. — Я обещал, что приду к вам. Вы пришли ко мне. Значит, я ошибся в направлении.

— Вы ошиблись во многом, адмирал-паша.

Бозкурт атаковал первым.

Ятаган описал дугу — короткую, хлёсткую, в шею, в стык между шлемом и нагрудником. Хромцова приняла на саблю — скрежет плазмы по плазме, сноп искр — и отвела вниз. Ответный выпад — в грудную пластину. Кончик лезвия чиркнул по чёрной броне, оставив оплавленную борозду.

Адмирал-паша был тяжелее. Каждый его удар — как таран: не быстрый, но вбивающий. Вице-адмирал уходила — вбок, назад, кружась, не принимая лобовых, потому что знала: один пропущенный — и сил на второй не хватит. Она была быстрее. Точнее. И бой с морпехами стоил Бозкурту того, чего он не мог позволить себе потерять: дыхания. Он дышал тяжело, через стиснутые зубы, и с каждым выдохом клинок замедлялся — на долю секунды, незаметно для любого, кроме противника, стоящего вплотную.

Хромцова заметила.

Второй обмен. Бозкурт — рубящий сверху, всей массой. Сабля Агриппины Ивановны, подставленная наискось, увела ятаган мимо. Ответ — горизонтально, в бедро. Клинок прорезал внешний слой чёрного бронескафа и остановился: внутренний — более плотный, старой ковки — выдержал. Но старик качнулся, — и вице-адмирал ударила снова, в то же место.

Второй раз броня не выдержала.

Лезвие прошло через сплав и коснулось тела. Бозкурт охнул — сквозь стиснутые зубы — и колено подломилось. Опустился, ятаган упёрся остриём в пол, удерживая равновесие. Посмотрел вверх — на женщину, стоявшую над ним с саблей.

Взгляд — без мольбы. Без ярости. Взгляд человека, прожившего достаточно, чтобы узнать конец, когда видит его.

Хромцова приставила клинок к его горлу. Голубое лезвие гудело в сантиметре от кожи, и жар плазмы заставлял белую бороду подрагивать.

— Адмирал-паша, — произнесла она. Без торжества. Без злорадства. — Вы мой пленник.

Бозкурт молчал. Секунду. Две. Потом — медленно, с достоинством, от которого даже Ермолов, стоявший в десяти шагах, непроизвольно выпрямился, — опустил оружие на пол.

— Принимаю, — сказал он. — Адмирал сдаётся адмиралу. Как положено.

Хромцова не убрала клинок. Повернулась к Забелину, стоявшему у стены с портативным передатчиком.

— Открытый канал. Все частоты.

Забелин настроил. Кивнул.

Агриппина Ивановна подняла визор и посмотрела в камеру — зная, что её увидят все: каждый османский адмирал, каждый капитан, каждый мичман на каждом из кораблей, сжимавших кольцо вокруг Василькова.

— Всем кораблям Османской империи, — голос прошёл через эфир, и на десятках мостиков люди замерли, потому что голос шёл с «Баязида» — с их флагмана. — Говорит вице-адмирал Хромцова, Российский Императорский флот. Адмирал-паша Бозкурт — мой пленник. «Султан Баязид» — под моим контролем. — Пауза — ровно столько, чтобы слова легли. — Требую немедленного прекращения боевых действий. Отвести все корабли от «Афины» и остальных русских вымпелов. Прекратить абордажи. Отозвать штурмовые группы. Отступить. Если хоть один корабль продолжит атаку — адмирал-паша ответит лично.

Клинок у горла Бозкурта мерцал в свете камеры. Старик стоял на одном колене, с кровью на бедре, — и не опустил взгляда. Смотрел в объектив — на каждого из своих людей — прямо, спокойно. Без приказа. Без мольбы. И каждый, кто видел этот взгляд, понимал: адмирал-паша принял.

Тишина в эфире. Пять секунд. Десять. На мостике «Барбарос Хайреддина» Рейс стоял неподвижно, и его пальцы, сжимавшие край тактического стола, побелели от давления. Ибрагим смотрел на него, ожидая приказа — любого: атаковать, отступить, продолжить, — но Рейс молчал, потому что решение, которое он должен был принять, не имело правильного варианта. Продолжить — и адмирал-паша погибнет. Отступить — и всё, оплаченное кровью, окажется потерянным.

— Всем кораблям, — произнёс Рейс наконец, и голос его был ровным, как палубная сталь. — Прекратить боевые действия. Отвести от русских вымпелов. Абордажным группам — отход.

На тактических экранах десятков кораблей красные маркеры, двигавшиеся к русским вымпелам, — замедлились. Остановились. И — медленно, нехотя, как пальцы, разжимающие хватку, — начали отползать назад.

Тот же приказ, прошедший через те же частоты, добрался до разбитого терминала на мостике «Афины» — и Деревянко, державший гарнитуру у уха, обернулся ко мне с выражением, которого я у мичмана никогда не видел. Надежда. Осторожная, недоверчивая — но надежда.

Я переключил канал. Секунда статики — и на экране появилось лицо. Немолодое. Усталое. С тёмной полосой чужой крови на скуле и мерцанием клинка за плечом.

— Агриппина Ивановна, — сказал я, и голос мой дрогнул — впервые за время нашего знакомства я рад вас видеть больше, чем вы меня…

— Очень смешно, — хмыкнула она.

Я смотрел на неё — на женщину в «ратнике», с саблей у горла старика, на чужом мостике, среди дыма и тел, — и слова кончились. Впервые.

— Алаверды, — сказал я наконец.

Хромцова посмотрела на меня с экрана. И подмигнула.

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 19 августа 2215 года.

— Адмирал Рейс, — голос Хромцовой в эфире звучал так, будто она вела совещание в штабе, а не стояла на чужом мостике с саблей в руке. — Мои условия вы слышали. Жду ответа. Десять минут.

Я слушал это с мостика «Афины» — привалившись к подлокотнику кресла, в которое не садился несколько часов, потому что сесть означало расслабиться, а расслабиться означало осознать масштаб того, что произошло. По любой шкале — катастрофа. По единственной, которая имела значение, — мы дышали.

Деревянко соединил каналы, и я слышал переговоры в реальном времени. Впервые за этот день я имел возможность просто слушать — не отдавая приказов, не считая маркеры, не выбирая, кого послать на смерть, — и позволил себе оценить то, что слышал.

Агриппина Ивановна вела переговоры так же, как вела бой: без лишних слов, без зазоров, в которые собеседник мог бы вставить возражение. Каждая фраза — как плита в стену: точно, плотно, не сдвинешь.

— Ваши штурмовые группы на борту «Афины» и других русских кораблей, — продолжала она, — прекращают операции и возвращаются на свои суда. Немедленно. Не после обсуждения — сейчас. Далее: свободный выход из системы для всех моих и Василькова вымпелов, включая повреждённые. Включая форты Константинова Вала. Всё, что наше, — уходит с нами. В обмен — жизнь и свобода адмирала-паши Бозкурта. И «Султан Баязид» — целый, со всем, что на нём.

Голос Рейса — контролируемый, но с той натянутостью, которую я узнавал: человек, принимающий решения за другого, зная, что каждое может стоить чужой жизни:

— Вице-адмирал. Я отдал приказ о прекращении огня. Но абордажные группы уже на борту ваших кораблей. Отзыв требует времени.

— У вас пять минут, адмирал. Через пять минут каждый янычар, оставшийся на русском борту, будет считаться захватчиком и уничтожен. Без предупреждения. Передайте вашим капитанам так, чтобы поверили. После дайте коридор кораблям Василькова до меня…

— Что касается остальных условий, — Рейс после паузы, — я должен обсудить с коллегами. Мне нужен час.

— Тридцать минут.

— Сорок пять.

— Тридцать. — Голос вице-адмирала не изменился ни на полтона. — Через тридцать минут я жду ответа. Если не получу — начну принимать решения, которые вам не понравятся.

Рейс отключился.

Я переключился на внутренний канал:

— Кавторанг. Статус на «Афине».

Аристарх Петрович сверился с пультом:

— Янычары на нижней палубе. Два взвода. Прорезали обшивку, но дальше шлюза не прошли — Зотов со штурманом забаррикадировались. Стрельба прекратилась три минуты назад.

— Как получат приказ на отход — выпустить. Не стрелять по уходящим.

— Есть.

Через шесть с половиной минут — не через пять, но Агриппина Ивановна не стала придираться, и это было мудро — штурмовики начали покидать русские корабли. Десантные шаттлы отстыковывались от бортов, маленькие серые точки скользили обратно к своим. Стыковочные рукава втягивались, магнитные захваты отпускались, и корабли, ещё минуту назад спелёнутые чужим железом, оставались одни — избитые, продырявленные, но свои.

На «Афине» мы слышали, как затихает лязг чужих ботинок. Потом — тишина, тяжёлая и звенящая, какая бывает только после боя. Потом — голос Зотова по внутренней связи, хриплый, удивлённый:

— Ушли. Господин контр-адмирал. Они действительно ушли.

— Знаю. Не расслабляться.

Фразу «мы всё ещё в окружении вражеского флота» я опустил. Люди и так видели экраны.

— Пападакис, — вызвал я.

— Слышу, — голос Айка, измождённый, но с тенью привычной интонации: жив. — Янычары свалили. «2525» — свободен.

— Можешь двигаться?

— Маршевые — на сорок процентов. Дойду. Куда?

— К Хромцовой. Все — к Хромцовой. Кто на ходу — своим ходом. Кто нет — на буксире.

Приказ ушёл, и караван пополз. «Афина» развернулась и дала ход — медленно, с натугой, с тем глубоким стоном корпуса, который означал: цел, но еле-еле, и лучше не спрашивай, надолго ли. Палуба под ногами вздрагивала мелко и часто — так бьётся пульс у человека, который встал, хотя не должен был вставать. «2525-й» — следом, с «Рафаилом» Сомова на буксире: маршевые мертвы, но держится. «Дерпт» Краснова тянулся за «Афиной». «Гангут» с «Норд Адлером» — неподвижные, тяжёлые, связанные аварийными тросами, — волоклись замыкающими, и скорость каравана упала до величины, которую стыдно было бы назвать вслух.

Мы ползли. Караван растянулся на полсотни километров, и замыкающие тянулись, как якоря. Белозёров передал по связи: «Тащите, тащите. Мне торопиться некуда. Из меня и так уже половину вытащили». Мрачный юмор — из тех, что появляется, когда плакать невозможно, а молчать невыносимо. Мещеряков с «Норд Адлера» промолчал, но я видел на экране, как его единственная работающая башня медленно вращается, отслеживая ближайший османский крейсер. Человек на корабле без хода, без щитов, на буксире — и всё равно целится.

По обе стороны каравана, сверху и снизу, шла армада — не атакуя, не уходя, обтекая нас, как течение обтекает камень. Дистанция — пять-шесть тысяч. Орудия развёрнуты в нашу сторону. Каждый ствол — напоминание: мы живы не потому, что сильны, а потому, что на чужом мостике женщина держит клинок у чужого горла. Вся конструкция — на одном лезвии.

И пока мы ползли, я думал о том, о чём не хотел думать: генераторы перехода — все четыре — уничтожены. Портала не будет. Выход из системы — только стационарные «врата», а до них нужно долететь, и долететь живыми. Наш караван едва шевелился, а османские адмиралы могли передумать в любую секунду. Каждая минута пути растягивалась, как переборка под давлением: держит, держит, держит — пока не перестанет. Двадцать минут я стоял на мостике и не отдал ни одного приказа. Не потому что нечего было приказать — а потому что единственный возможный приказ, «ползти дальше», уже был отдан. Самое тяжёлое для командира — не решение, а его невозможность.

Караван добрался до позиций Хромцовой где-то через двадцать минут. «Полтава», «Севастополь», «Рафаил-2», «Князь Таврический» стояли полукругом, прикрывая «Палладу» и захваченный «Баязид», сцепленные бортами. Латаные, но с работающими орудиями и с людьми, которые держались на адреналине, кофе и злости — трёх столпах, на которых стоит любая армия в конце длинного дня. Когда моя эскадра подтянулась и встала рядом — стало тесно и почти уютно. Побитые борта — к побитым бортам, чужие пробоины напротив своих, и в этой близости было что-то от окопного братства: мы все одинаково изломаны, а значит — свои. Пападакис привёл «2525-й» к левому флангу, втиснувшись между «Полтавой» и «Князем Таврическим», и немедленно вышел на связь:

— Александр Иванович. Мы, конечно, выглядим устрашающе. Я бы сказал: флот, от которого бегут — потому что боятся заразиться.

— Аякс, — ответил я, — если мы переживём этот день, я запишу все твои поговорки и издам отдельным томом.

— Если переживём — имею право на процент с тиража.

Я усмехнулся. Впервые за много часов — усмехнулся, и мышцы лица ответили с непривычной неохотой, будто разучились. Секунда нормальной жизни — и она кончилась, как кончается всё хорошее на войне: слишком быстро и без предупреждения.

Хромцова вышла на закрытый канал:

— Александр Иванович. Сейчас начнётся второй раунд. Рейс не решает один. Их трое — Рейс, Гелен, Сахи-Давуд. Будут совещаться.

— Думаете, согласятся?

— Будут торговаться. Но ключевое — Бозкурт. Старик стоит дороже кораблей. Они это знают.

— А если решат, что не стоит?

Пауза. Короткая, но выразительная.

— Тогда я его убью.

Она отключилась. Я остался с тем чувством, которое испытываешь, когда человек рядом собирается прыгнуть через пропасть и не спрашивает, достаточна ли длина разбега. Мои корабли, мои люди, мои потери — а всё решится не здесь, не на моём мостике, а на чужом, где я не имею ни голоса, ни права. Оставалось — ждать. И думать о том, что сейчас происходит на том конце эфира, за бронёй чужих мостиков, в головах людей, от которых зависело, доживём ли мы до утра.

…На мостике «Барбарос Хайреддина» адмирал Рейс активировал закрытый шифрованный канал — командный, доступный только трём дивизионным адмиралам. Голограммы Гелена и Сахи-Давуда возникли над тактическим столом — полупрозрачные, мерцающие, с лицами людей, измотанных до предела.

Гелен — немолодой, грузный, с аккуратной бородой, потемневшей от пота. Сахи-Давуд — моложе, жилистый, с горящими глазами и быстрыми руками, не находившими покоя.

— Положение, — начал Рейс без преамбулы. — Наш командующий — в плену. Флагман — захвачен. Русские собрались в одну группу. Хромцова требует свободный выход из системы для всех — кораблей, фортов и людей. Взамен — жизнь адмирала-паши и возврат «Султана Баязида».

— Неприемлемо, — немедленно отозвался Сахи-Давуд. — Мы потеряли двадцать с лишним вымпелов. Дерьяоглу мёртв. Озтюрк мёртв. Сотни янычар — мертвы. И за всё это — пустые руки? Вернём им всё и скажем «до свидания»?

— Командующий, — напомнил Рейс. Тихо, веско.

— Один человек! — Сахи-Давуд подался вперёд, голограмма расплылась на секунду. — Даже адмирал-паша — один человек. У нас восемьдесят пять вымпелов против горстки развалин. Добить — дело получаса. Мы заберём и Бозкурта, и «Баязид», и все их корпуса.

— И Бозкурт будет мёртв, — произнёс Гелен. Ровно, без эмоций — как констатируют температуру за бортом. — Она его убьёт. Ты в этом сомневаешься?

Сахи-Давуд раскрыл рот — и закрыл. Потому что не сомневался.

— Бесчестно, — сказал он, помолчав. — Убить пленного адмирала.

— Бесчестно, — согласился Рейс. — Но мы говорим не о чести, а об этой бешеной фурии — Хромцовой.

Имя повисло в эфире. Три адмирала знали его — каждый по-своему. Но прекрасно знали, на что способна эта женщина в бронескафе, с клинком, с лицом, на котором не было ничего, кроме решения.

— Если бы напротив нас стоял тот же контр-адмирал Васильков, — медленно произнёс Гелен, и пальцы его пробежались по бороде, — я бы допустил блеф. У мальчишки есть привычка играть по правилам чести, которые сам себе установил. Это было и в «Тарсе» несколько месяцев тому назад. Я помню… Но Хромцова не играет. Она выполняет. Скажет — сделает.

— Я видел её лицо, — мрачно подтвердил Рейс. — Это ненависть и готовность идти до конца, которая считывается, хотя Агриппина об этом не кричит.

Тишина. Голограммы чуть подрагивали — помехи от повреждённых антенн — и оттого лица казались живее, чем были: случайная гримаса, рождённая шумом в канале.

— Допустим, мы атакуем, — Гелен поднял палец, — и за полчаса уничтожим их. Потери — минимальные. Бозкурт — мёртв. Что мы имеем? Странную победу. Никому не нужные, разбитые трофеи. И мёртвого адмирала-пашу. — Помолчал. — Теперь — что имеет султан. Селим имеет мёртвого Бозкурта. Одного из двух военачальников, которых считает незаменимыми. Человека, которого обнимал при всём дворе. И этот человек погиб — потому что три его адмирала решили, что трофеи дороже.

— Гелен…

— Я не закончил. — В голосе появилась сталь, и Сахи-Давуд замолчал. — Головы, Сахи-Давуд. Наши головы. На пиках стражи у ворот дворца. Потому что султан не прощает потерю тех, кого любит. Не медали, не опала — пики.

Слово упало в тишину и осталось лежать — тяжёлое, неподъёмное, как приговор, который уже зачитан.

Сахи-Давуд побледнел. Рейс видел, как экран передал бледность, отчего лицо младшего адмирала казалось маской.

— Тогда что? — голос Сахи-Давуда стал тише, злость уступила тревоге. — Отпустить со всем? С фортами, которые мы оплатили двадцатью вымпелами?

— Нет, — сказал Рейс.

Оба повернулись к нему. Адмирал стоял у тактического стола — прямой, с руками за спиной, с лицом, которое капитан Ибрагим описал бы как «рабочее»: ни эмоций, ни сомнений, только расчёт.

— Мы не отпустим их. Но отпустим — не бесплатно. — Провёл пальцем по карте. — Корабли без хода. Те, что летают вокруг, без маршевых, без орудий, без щитов. Я насчитал восемнадцать вымпелов, включая линейные корабли, которые можно отремонтировать. Плюс подбитые форты — те, что не могут стрелять. Около семи-восьми штук. Всё это остаётся здесь, в столичной системе. Как трофей.

— Она откажет, — отмахнулся Сахи-Давуд. — Форты — новый козырь. Она и Васильков с ними не расстанутся.

— Форты без перетока — бронированные куски металла с одним стволом. Половина из них мертва. Это не козырь — сейчас это обуза, которую она тащит из гордости. Предложи ей выбор: волочить мёртвое под нашими стволами до «врат» — или отдать мёртвое и увести живое. Тем более в «Сураже» таких ещё тысяча…

— Экипажи? — Гелен.

— Пусть забирают и переводят на уцелевшие вымпелы. Но корпуса, оборудование, вооружение — наше. Два десятка русских кораблей для султана, включая линкоры. Несколько фортов Константинова Вала — оружие, которого у Порты нет и которое наши инженеры разберут до болта. Мы возвращаемся с тем, что можно показать двору. А живой Бозкурт, возвращённый из плена, — стоит дороже.

— Откуда уверенность, что она согласится? — Сахи-Давуд, с упрямством, в котором оставалось больше обиды, чем довода.

— Потому что я видел, как она торговалась. Для Хромцовой и вообще для русских люди — не ресурс, а цель. Корабли отдаст, если сохранит экипажи. А если нет — мы в том же положении. Не хуже.

Гелен молчал. Пальцы прошлись по бороде — раз, другой, третий. Рейс не торопил: давление — не его метод, тем более с Геленом, чьё согласие значило больше, чем горячность Сахи-Давуда. Тишина длилась — пять секунд, десять, — и в ней было слышно только потрескивание помех в голограммах.

— Дерьяоглу, — тихо произнёс Гелен наконец. — Двадцать с лишним потерянных вымпелов. Тысячи наших людей. Это — «объяснимые» потери?

— Это потери, за которые мы привезём командующего живым. — Рейс посмотрел на Гелена прямо, без уклонения, без дипломатии. — Ты знаешь вариант, при котором все три наших головы остаются на плечах?

Гелен не знал. Это читалось по лицу — по тому, как разгладились морщины на лбу, как пальцы остановили движение по бороде. Решение было принято — не умом, а тем инстинктом самосохранения, который у профессиональных царедворцев развит не хуже, чем тактическое чутьё.

— Допустимо, — произнёс он. Одно слово. Достаточно.

Сахи-Давуд — не кивнул. Но и не возразил. Челюсть напряглась — и расслабилась. Контроль — тот самый, которому учат в турецких военных академиях: не согласие, но подчинение решению, принятому старшими.

— Принимаю, — произнёс он наконец.

На секунду — не дольше — в воздухе повисло нечто, похожее на облегчение. Не радость, не удовлетворение — только выдох трёх людей, нашедших решение, при котором все трое доживут до следующего назначения.

Рейс выпрямился и потянулся к панели связи. Пальцы, уже нацелившиеся на кнопку канала к Хромцовой, замерли на полпути. Панель мигнула — входящее соединение. Не от русских. Не от кого-либо, кого ожидали. Шифрованный командный канал — тот самый, доступный только трём адмиралам и адмиралу-паше, — активировался извне. Рейс машинально проверил протокол: соединение шло через союзный канал Порты — тот, что был открыт для связи с правительством Российской Империи в рамках ранее подписанного секретного договора.

Гелен и Сахи-Давуд переглянулись — быстро, тревожно, как люди, застигнутые за разговором, который не предназначался для чужих ушей. Три адмирала, только что принявшие решение, смотрели на мигающий индикатор — и понимали, что решение, возможно, уже ничего не стоит. На голограмме появилось лицо.

Немолодое. Ухоженное. С аккуратной белоснежной бородой и такого же цвета длинными волосами и глазами, в которых приветливость лежала поверх расчёта, как позолота поверх стали. Первый министр Российской Империи — собственной персоной.

— Добрый вечер, господа, — произнёс Птолемей Граус. — Вижу, вы собираетесь договориться с женщиной, которая украла вашего адмирала. Позвольте объяснить, почему это — худшее решение, которое вы можете принять…

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 19 августа 2215 года.

Мостик «Султана Баязида» встретил меня чужим запахом и чужим светом — тёплым, медовым, непохожим на рабочий белый «Афины». Я перешёл сюда по стыковочному рукаву через три корабля — два трапа, один из которых был наполовину оплавлен.

Агриппина Ивановна Хромцова стояла у тактического стола — в бронескафе, с поднятым визором, с саблей на поясе.

Она посмотрела на меня. Я — на неё. Две секунды.

— Ну, здравствуй, — сказала Агриппина Ивановна. — Вот кого, а тебя, Александр Иванович, мне всегда приятно лицезреть.

— Взаимно, — ответил я. И шагнул к ней, и обнял — коротко, жёстко, по-военному, как обнимают человека, которого не надеялся увидеть. Бронепластины лязгнули, и звук получился совершенно не романтичный, но нам обоим хватило. Иногда лязг металла говорит больше, чем слова.

— Ты похудел, что ли? — заметила она, отстраняясь.

— Вы — нет.

— Дерзишь, Васильков.

— Извините, привычка. Как ваши родные?

Лицо вице-адмирала изменилось — на долю секунды нечто мелькнуло за контролем: тёплое, живое, уязвимое. Потом — снова бронеплита.

— Олег с Леной и Машенькой на «Палладе». В безопасности. Пока… Благодаря Алексу.

— Алексу-3?

— Ему. — Она помолчала. — Он вышел из каюты, куда я его заточила за самоволие, перебил восемь штурмовиков голыми руками, закрыл собой мою семью. А потом пошёл к Ермолову — и держал эскалаторную шахту, пока его не разнесли на куски.

Я знал это из обрывков докладов. Но слышать от неё — другое. В голосе Агриппины Ивановны звучало то, чего я не слышал прежде: благодарность к машине. Два слова, которые я никогда не поставил бы рядом.

— Он по частям в техническом отсеке «Паллады», — продолжила она. — Когда вернёмся домой… если вернёмся… передам профессору Гинце на восстановление. И буду настаивать. Даже если повреждения критические. Он спас самых дорогих мне людей, Александр Иванович. Это… — она поискала слово и не нашла.

— Агриппина Ивановна, — я выбрал тон осторожно, как выбирают слова рядом с человеком, у которого в руках граната. — Я, безусловно, рад, что Алекс оказался рядом. Искренне. Но… позвольте осторожную ремарку.

Она глянула так, что я пожалел о ремарке до того, как её произнёс.

— Роботы этой серии обладают не только боевыми сверхспособностями. Они… неподконтрольны. В какой-то мере. Мы не знаем, что ими движет. Не знаем, какие решения они принимают и почему. Сегодня — он спас вашу семью. Завтра…

— Завтра, — перебила вице-адмирал, — будет завтра. А сегодня моя внучка жива, потому что машина, которую я тоже как ты не любила, решила её защитить. И если ты думаешь, что после этого я буду слушать лекции о неподконтрольности — ты меня плохо знаешь, Васильков.

Я поднял руки — жест капитуляции:

— Снимаю возражение. Зафиксировал в протокол.

— Хватит о роботах. — Она тряхнула головой, и в движении было то же «если вернёмся», которое секунду назад относилось к Алексу, а теперь — ко всем нам. — Вопрос — сможем ли мы вообще покинуть эту чёртову систему. Мы в кольце. Нас — горстка, большая часть на буксире. Судов-генераторов нет. До «врат» — ещё нужно доползти.

— Если нам позволят, — закончил я.

— Вот именно. Кстати, Александр Иванович, — она повернулась ко мне целиком, и я понял, что этот вопрос она держала с первой секунды нашей встречи, — каким образом ты вообще здесь очутился?

Хромцова требует отчёта раньше, чем благодарит. Профессиональная деформация, возведённая в ранг добродетели.

— Ты же был в «Смоленске», — продолжила она, загибая пальцы. — Сдерживал своего дружка — Суровцева. Потом должен был отойти и прыгнуть обратно в «Сураж» — к императору. Столица ставки оголена. Ты должен был её прикрывать. Это был план.

— Был.

— И?

— Первая фаза и шла по плану. Суровцев убедился, что «Смоленск» ему не по зубам. А я в конце нашей встречи убедился, что у Валериана нет интария для прыжка. Стационарными «вратами» — это дополнительное время. На два ближайших дня наш император в полной безопасности.

— И ты решил…

— Прыгнуть не в «Сураж», а в соседнюю «Калугу». Оттуда — стационарными «вратами» в «Новую Москву». Тянул за собой форты на буксирах, как вошёл — разбрасывал РЭБ-зонды. Видел по сканерам дальнего обнаружения, как османы громят вашу дивизию. Считал вымпелы, которые гаснут. Успел, как видите, в последний момент.

— Мог бы не успеть.

— Мог бы. Но не успеть в «Сураж», где нет угрозы, — бессмысленно. А не успеть сюда, где гибнут свои, — преступно. Между бессмысленным и преступным я выбрал третье.

— Это нарушение приказа, — подсказала Хромцова.

— Так точно. Нарушение приказа с отягчающими обстоятельствами: спасение начальства. Трибунал оценит.

— Не юродствуй.

Агриппина Ивановна помолчала. Пять секунд. Десять. Я готовился к разносу — привычному, заслуженному, из тех, после которых орлы на погонах тускнеют. Но разноса не последовало. Вместо него — пауза, в которой вице-адмирал не знала, что сказать. Не потому что не находила слов — потому что слова, которые она хотела произнести, не вмещались в привычный регистр командира, отчитывающего подчинённого.

— Ты невозможный человек, Васильков, — проговорила она наконец. Тихо. — Ты постоянно нарушаешь правила. И постоянно оказываешься прав. Это невыносимо. И я… рада. Рада, что ты прилетел. Потому что иначе этого разговора не было бы.

Она отвернулась — быстро, коротко, — и я сделал вид, что не заметил, как она провела ладонью по лицу. Агриппина Ивановна Хромцова не плакала. Разумеется, не плакала. Это пыль. На чужом корабле — всегда много пыли.

Я не стал ничего говорить. Есть моменты, которые нужно не заполнять, а отпустить. Вместо этого повернулся к дальнему углу мостика — туда, где у переборки, в командирском кресле с потёртыми подлокотниками, сидел человек в синем кителе. Уже без брони, без оружия, с перевязкой на бедре. Это был Ясин Бозкурт. Рядом — капитан с «Паллады» с двумя морпехами, не спускающими с османа глаз.

Старик сидел прямо — спина не касалась спинки, руки на коленях. Выглядел так, будто ожидал аудиенции, а не конвоирования.

— Поговорим с ним? — предложил я.

Хромцова пожала плечами — жестом «твоя затея». Мы подошли.

Бозкурт поднял голову. Взгляд — по мне, по Хромцовой, обратно. В тёмных глазах под тяжёлыми веками мелькнуло мрачное любопытство.

— Контр-адмирал. Лично. Наконец-то.

— Адмирал-паша. Обстоятельства нашего знакомства далеки от идеальных, но выбирать не приходится.

— Обстоятельства редко бывают идеальными. — Он чуть подвинулся — жест гостеприимства, абсурдный для пленника, но произведённый с такой естественностью, что я едва не сел рядом. — Чем обязан?

— Ваши адмиралы сейчас совещаются, — сказал я прямо. — Как вы знаете, Агриппина Ивановна предложила обмен: вы — свободны, «Баязид» — возвращается, мы — уходим. Как думаете, согласятся?

Бозкурт помолчал. Пальцы правой руки — широкие, медленно постукивали по колену.

— Рейс — прагматик. Гелен — осторожен. Сахи-Давуд — горяч. Двое из трёх понимают, что мёртвый командующий — худший исход для их карьеры и их голов. Селим не простит. Да, контр-адмирал, полагаю, они согласятся.

Он замолчал — и я ждал, потому что видел: старик не закончил. Что-то ещё лежало на дне, и пальцы, постукивавшие по колену, выстукивали ритм мысли, которую он решал — произносить или нет.

— Вы хорошо дрались, — сказал он наконец. Без комплимента в голосе — с интонацией мастера, оценивающего чужую работу. — Тросы. Разворот. Это было… изобретательно. Дерьяоглу, когда понял, что стволы повернулись внутрь, не стал уходить. Остался, дрался. Он был хороший солдат.

Последние два слова он произнёс тише, и я услышал в них не пафос — усталость. Усталость человека, пережившего слишком многих из тех, кого называл хорошими солдатами.

— Я видел, как он дрался, — ответил я. — «Мескени-гази» не отступил. Это стоило мне тарана и двух заходов. Ваш адмирал заслуживал лучшей смерти.

— Нет такой вещи, как лучшая смерть, контр-адмирал. Есть смерть, которую выбирают, и смерть, которая выбирает тебя. Дерьяоглу выбрал свою. — Бозкурт помолчал. — А вот ваш фокус с крепостью — одноразовый. Вы это понимали, когда отдавали приказ?

— Понимал.

— И всё равно отдали.

— У меня не было второго варианта.

— Был. Капитуляция. — Он поднял руку, останавливая моё возражение. — Я не говорю, что вы должны были. Я говорю, что вариант существовал. И вы его отвергли. Не из расчёта — из характера. Это и отличает хорошего командира от расчётливого. Расчётливый считает варианты. Хороший — знает, какие из них невозможны.

Я слушал старика, и странное чувство поднималось в груди: уважение к человеку, который несколько часов назад пытался меня уничтожить, — и который сейчас, в кресле пленника, говорил о моём бое с той точностью, которой я не мог бы добиться от собственных офицеров.

— Более того, — продолжил Ясин Бозкурт, и голос его стал деловитее, — я готов облегчить процесс переговоров. Останусь у вас в качестве заложника. До момента, когда ваши корабли покинут систему. Гарантией безопасности будет ваше слово.

Он смотрел на меня. На меня — не на Хромцову. И в этом скупом, точном взгляде я прочитал: он доверял мне. Не ей.

Агриппина Ивановна тоже это прочитала.

— Вы и так заложник, адмирал-паша, — голос вице-адмирала стал на полтона ниже, жёстче, и воздух между ними сгустился. — Так что ваше великодушное предложение ничего не стоит. Не нужно делать вид, что дарите то, что у вас уже забрали.

Бозкурт повернулся к ней. Секунду, другую — глаза в глаза. Кивнул:

— Справедливо, ханым. Дарить нечего. Но принять слово — можно.

Мы отошли. Я — с ощущением, что наблюдал поединок, в котором каждый нанёс по удару и оба попали.

— Он вам не доверяет, — сказал я тихо.

— Знаю. И правильно. — Она бросила взгляд на хронометр у переборки: из тридцати минут, которые она дала Рейсу, оставалось меньше десяти. — Вопрос не в доверии. Вопрос — согласятся ли.

— Если бы собирались добивать — не стали бы разговаривать. Не выпустили бы мои корабли, не позволили бы соединиться. Это признаки торга, не войны.

— Или ловушки.

— Ловушки ставят на добычу, которую хотят взять живой. А нас легче убить. Следовательно — торгуют.

— Иногда, Васильков, ты рассуждаешь как взрослый.

— Стараюсь.

Хронометр отсчитывал секунды, и с каждой из них медовый свет чужого мостика казался мне всё менее уютным. Мы молчали — не потому что нечего было сказать, а потому что всё уже было сказано, и оставалось только ждать. Капитан Забелин стоял у пульта связи, Ермолов — у кресла Бозкурта, «морпехи» — у входов. Каждый на своём месте. Каждый — в той единственной позе, которая остаётся людям, когда от них больше ничего не зависит.

И тогда на тактическом столе мигнул индикатор вызова.

— Входящий, — Забелин повернулся к нам. — Флагман Рейса. Конференц-режим: все три дивизионных адмирала одновременно.

Хромцова выпрямилась. Я — тоже. Ответ. Тридцать минут истекли.

Три проекции возникли над столом. Рейс — в центре. Гелен — справа. Сахи-Давуд — слева. Три лица, от которых зависело, закончится ли этот день мирно или кровью. Я всматривался, ища признаки — согласие, отказ, колебание, — и не находил. Лица были закрыты наглухо.

— Вице-адмирал Хромцова. Контр-адмирал Васильков, — за всех говорил Рейс. — Мы обсудили ваши условия.

Я ждал «мы принимаем» или «мы готовы к компромиссу» — любой формулировки, в которой было бы слово «да». Любой.

— Османская Империя, — продолжил Рейс, и голос стал другим — жёстче, суше, с металлическим призвуком, которого не было минуту назад, — не ведёт переговоров с неверными. Ваши условия отклонены. Все до единого.

Мир остановился.

И в эту остановившуюся секунду мозг, приученный за последние часы считать быстрее, чем чувствовать, — считал. «Афина» — три ствола среднего калибра, форштевень покорёжен, силовые на пределе. «2525-й» — сорок процентов маршевых. «Гангут» и «Норд Адлер» — на буксире, не боеспособны. Батареи — те, что уцелели, без поля обречены на несколько минут боя. На эскадру Хромцовой и Пегова смотреть было также больно, как на свою. Против восьмидесяти с лишним вымпелов противника с полным боекомплектом. Даже если собрать всё, что может стрелять, и выстроить в линию — этого хватит на четверть часа боя, после чего от нас останутся тусклые маркеры на чужих экранах. Прорыв к «вратам» — невозможен: караван не наберёт скорости, замыкающие на буксире станут якорями. Бросить их — значит бросить экипажи. Не бросить — значит умереть вместе. Да и окружили нас к этому моменту полностью…

Эти факты уложились в долю секунды, и результат был один: невозможно. Ни сражаться, ни бежать. Полчаса назад Рейс отдал приказ о прекращении огня, выпустил мои корабли, позволил нам соединиться. Действия торговца, не воина. А сейчас — «не ведёт переговоров»? Что-то изменилось между «тогда» и «сейчас». Что-то сломалось — или кто-то сломал.

И в ту же секунду, когда эта мысль ещё формировалась, я уже знал кто. Знал — нутром, позвоночником, тем чутьём, которое за последний год научило меня распознавать почерк одного конкретного человека в любом событии, слишком аккуратном, чтобы быть случайным.

— Как же жизнь вашего командующего? — Хромцова первой подала голос. — Адмирал-паша Бозкурт — мой пленник. Я же ясно сказала, что произойдёт, если…

— Адмирал Османской Империи, — Рейс перебил, и это было неслыханно: не перебивают человека, держащего клинок у горла твоего командира, — обесчестивший себя пленением, нам не интересен.

За моей спиной — скрип, удар. Бозкурт вскочил из кресла, оттолкнув охранника, и стоял в трёх шагах от экрана — прямой, с побелевшим лицом, с глазами, в которых горело то, что не имело отношения к плазме.

— Рейс — собака! — голос старика прорезал рубку. — Что ты несёшь⁈

Дивизионный адмирал не ответил. Смотрел чуть правее камеры — туда, где за пределами проекции находился кто-то, чьё присутствие объясняло всё.

И тут на экране открылось четвёртое окно.

Ухоженная борода и белые волосы. Приветливые глаза, под которыми работал совсем другой механизм. Улыбка — та, от которой у знающих людей сводило челюсть.

— Агриппина Ивановна, — Птолемей Граус с интонацией хозяина, приветствующего гостей на собственном приёме. — Александр Иванович. Какая приятная встреча. Полностью поддерживаю позицию моих уважаемых союзников. Переговоры — для дипломатов. А мы с вами, как мне кажется, уже миновали эту стадию.

Хромцова хлопнула себя ладонью по лбу — жест запоздалого, болезненного прозрения.

— «Агамемнон», — выдохнула она. — Твой флагман…

Мы оба машинально взглянули на карту. Маркер: линкор «Агамемнон» с четырьмя крейсерами, в данный момент приближающийся к османским кораблям. В общем, пока мы дрались — он тихо, незаметно прикрываясь геоидом планеты, подошёл к столице. А когда Хромцова бросила все корабли в сражение, защищалась в «каре», а после проводила атаку на «Баязид», капитан «Агамемнона» воспользовался неразберихой. Подошёл к планете. Забрал Грауса с поверхности. И сейчас направлялся к османам.

Вот он наш первый министр. Терпеливый, расчётливый, видящий на три хода вперёд — он ждал именно этого момента и просчитал его.

По лицу вице-адмирала Хромцовой я видел: она поняла то же самое. Первый министр, запертый со своими немногочисленными защитниками внизу на планете в полуразрушенном здании Адмиралтейства буквально на несколько часов оставленный без внимания. Одна маленькая оплошность из-за которой они с адмиралом Пеговым, кстати, чуть друг друга не поубивали, обернулась сейчас катастрофой.

Как этом человеку, я о Птолемее, постоянно удаётся выходить сухим из воды? Как после того, как Бозкурт раскрыл его истинные намерения и разочаровался в своём новом союзнике, первому министру снова повезло найти нужные слова и переубедить(а я по-прежнему считал, как и командующий Южного космофлота османов, что его дивизионные адмиралы готовы были к диалогу), османских военачальников⁈

Но, надо было что-то делать. Переубедить османов.

— Вы обманули их, — мой голос, и в нём не было иронии, не было маски — только факт, голый, как клинок без ножен. — Договор с Портой не ратифицирован. Провинции, обещанные султану, — «Таврида», «Екатеринославская», «Бессарабия», «Новый Кавказ» — ни один Сенат, ни один Государственный Совет Империи на это не пойдёт. Даже ваш карманный совет. Вы это знаете. Я это знаю. И вы знали это с самого начала.

Птолемей Граус слушал меня с выражением снисходительного терпения. Улыбка не дрогнула. Я не стал ему повторять. Не потому что нечего было — потому что Граус не был аудиторией. Аудиторией были три голограммы, мерцавшие над столом. Три человека, которых ещё можно было переубедить — если не словами, то фактами. Я повернулся к проекциям:

— Адмирал Рейс. Адмирал Гелен. Адмирал Сахи-Давуд. Слышите меня? Птолемей Граус не выполнит обещания. Он не собирался их выполнять с самого начала. Он использовал вас — втёмную. Никаких провинций. Никакой контрибуции. Ваш султан не получит ничего.

Три каменных лица. Рейс — отвёл взгляд, подбородок опущен. Гелен — неподвижен, пальцы замерли на бороде: знал. Знал и молчал. Сахи-Давуд — сжимал и разжимал кулак, не поднимая глаз. Молчание, в котором звучал приговор. Не знаю, нам или себе. Потому что согласились. Потому что Граус предложил им то, чего Бозкурт предложить не мог.

Ясин Бозкурт подошёл к экрану — хромая, и встал перед камерой. С лицом, на котором было написано всё, что он сделал для этих людей, — от Академии ВКС, где ставил их на ноги, до флагманского мостика, куда пускал без доклада.

— Рейс, смотри на меня, — голос адмирала-паши был тихим. Опаснее крика. — Послушай. Внимательно. Этот человек — обманщик. Я говорил это раньше, повторяю сейчас. Договор не стоит бумаги, на которой написан. Граус привёл нас в «Новую Москву», чтобы мы сделали за него грязную работу. И теперь использует вас, чтобы уничтожить тех, кто ему мешает. Подумай. Своей головой. Той, которая ещё на плечах.

Он помолчал. И я видел, как что-то в нём менялось — броня командующего трескалась, и сквозь трещины проступал человек. Не адмирал-паша Бозкурт, а Ясин, который когда-то привёл молодого капудан-пашу к султану, положил руку ему на плечо и сказал: «Этот — мой. Я за него ручаюсь». Слова, за которые платят репутацией. Слова, которые Рейс слышал — и которые сделали его тем, кем он стал.

— Я учил тебя, Рейс, — тихо, почти просительно, и этот тон, услышанный от человека, который не просил никого и ни о чём за всю свою жизнь, был страшнее любого крика. — Я тебя вырастил. Я за тебя поручился перед Селимом. Не делай этого.

Молчание. Долгое. Хронометр на переборке отсчитывал каждую секунду — и звук этот, сухой, ровный, был единственным, что оставалось в рубке, когда кончились слова.

Вместо адмиралов ответил Граус. Как всегда легко и непринуждённо:

— Дорогой Ясин-паша, — в слове «дорогой» было больше смерти и яда, чем во всех ятаганах османского флота, — представителем великой Османской Империи ведь не обязательно должен быть командующий флотом. Не так ли? Его может заменить… другой адмирал. Более дальновидный.

Бозкурт посмотрел на Рейса. И я увидел, как лицо адмирала-паши меняется — медленно, тектонически. Не ярость — нечто за её гранью: понимание. Понимание того, что человек, которого он вырастил из капитана в адмирала, за которого поручился перед султаном, — куплен. За деньги, а может — командирское кресло, в котором до этого дня сидел сам Бозкурт.

— Рейс, — одно слово. И в нём было всё: учебный полигон у Стамбула-прайм, первый абордаж, Фамагуста и Адрианопольская битва, бесконечные военные советы, чашки кофе в каюте флагмана, поручительство перед троном, — доверие, зачёркнутое, перечёркнутое, выжженное. Голос не дрогнул, но я видел его руки — и они дрожали. Впервые за весь этот день. Не от слабости. Не от раны. От горя человека, потерявшего веру.

Адмирал Рейс поднял глаза к камере. Лицо — красное, взгляд — влажный, горящий, с выражением загнанного зверя. Он заговорил — и голос, до этого контролируемый, дал трещину:

— Бозкурт — ты предатель! — Слова вырвались, как пар из лопнувшей трубы. — Предатель, продавшийся русским! Всем капуданам кораблей Южного космофлота — приказ командующего: начать атаку! Немедленно!

Командующего. Он назвал себя командующим. Граус купил его не провинциями — купил должностью. Одним креслом и одним титулом. Но, причём здесь вообще Граус и распределение должностей в ВКС Порты⁈ Я не понимал, но сейчас это было и неважно.

Экран погас.

В секунду, когда проекции растаяли, Хромцова уже действовала. Не замерла, не охнула — переключилась, как переключают тумблер из положения «переговоры» в положение «бой», и голос, которым она только что торговалась с адмиралами, стал голосом командира, готовящего оборону.

— Забелин! Связь со всеми вымпелами — открытый канал. Ермолов — абордажная готовность, усилить посты у стыковочных рукавов. Пегов — «Полтава» встаёт в заслон по левому борту «Баязида». Бирюков — по правому. Волков и Орлов — прикрытие буксируемых. Пападакис! (Даже до Айка добралась).

— Слышу, — голос Айка, донёсшийся из динамика, был спокоен, и это спокойствие стоило дороже любой бравады.

— Батареи — те, что стреляют, — перевести в режим заградительного огня. Не на поражение — на задержку. Каждая секунда — на вес золота.

— Не учите учёного, — и ко мне:

Александр Иванович?

— Я здесь, — ответил я, и одновременно с этим словом в голове щёлкнуло — не план, нет; план требует времени, которого нет, — но направление. Луч в темноте. — Агриппина Ивановна. У нас есть «Баязид».

Хромцова повернулась ко мне. Секунда — и я увидел, как в её глазах промелькнуло то же самое.

— У нас есть «Баязид», — повторил я. — Линкор адмирала-паши. Со стволами, со щитами, с двигателями. Который, к тому же, никто не захочет расстреливать, потому что он — собственность султана.

Бозкурт, стоявший у экрана с кулаками, сжатыми до белых костяшек, — повернулся. Старик, у которого только что убили не тело, а прошлое, — и в глазах, погасших секунду назад, мелькнуло что-то живое. Расчёт. Профессиональный, жёсткий расчёт солдата, который даже в горе считает стволы и углы атаки.

— Двое из троих точно не будут стрелять по «Баязиду», — подтвердил он, и голос его был хриплым, но ровным. — Не посмеют. Султан не простит. Используйте это.

За обшивкой — там, где армада, получившая приказ, перестала быть кольцом и становилась кулаком, — стволы уже разворачивались в нашу сторону.

Хронометр на переборке отсчитывал секунды, которых у нас больше не было…

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.