강하고 아름다운 할머니가 되고 싶어

Copyright © 2025 by Kim Seul-gi

All rights reserved.

Russian translation rights arranged with Clayhouse Inc. through EYA (Eric Yang Agency).

Во внутреннем оформлении использованы иллюстрации: pikepicture, cuttlefish84 / Shutterstock / FOTODOM Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM

© Ванюкова Д.А., перевод на русский язык, 2025

© Бортник В.О., обложка, 2025

© ООО «Издательство «Эксмо», 2026

На одной руке женщина держала ребенка, а другой взялась за ручку входной двери. В ее пронзительном взгляде смешались усталость и раздражение. Малыш, которому, похоже, еще не исполнилось даже года, захныкал.

– Вы что, не видели надпись: «Не звонить, спит ребенок»? И я же по домофону уже сказала, что ничего не заказывала. Зачем вы опять спрашиваете?

Я наклонила голову, чтобы получше рассмотреть чек, приклеенный к пакету. Из-за тусклого освещения в коридоре пришлось приподнять затянутый темной пленкой визор. Быстро пробежав глазами по крупно написанным фломастером цифрам, я со щелчком опустила его обратно и как можно тише сказала:

– Никакой ошибки. Квартира 501.

Избегать любых действий, которые выдали бы во мне девушку, вошло в привычку. Иначе люди начинают смотреть свысока, а порой жалеть. Ни то ни другое не приносит удовольствия, а порой бывает просто опасно. Женщина снова оглядела меня с ног до головы, тяжело вздохнула и уже чуть спокойнее сказала:

– Послушайте, разве квартира 501 есть только в нашем доме?

– Простите.

Я не чувствовала ни капли вины, но извинилась, чтобы не злить ее еще сильнее. Единственный оставшийся у меня после всех прожитых лет навык. Женщина метнула сердитый взгляд и стала закрывать дверь. Решив, что заказчик просто ошибся адресом, я развернулась и пошла вниз по лестнице, когда вдруг позади раздался крик:

– Подождите!

Испугавшись резкого тона, ребенок заплакал, и женщина, пытаясь его успокоить, начала обеими руками его покачивать. Выражение ее лица было совершенно иным, чем несколько секунд назад. Придерживая плечом дверь, она просунула в коридор ногу и, изящно изогнув стопу, словно балерина, кончиком тапка указала куда-то в сторону.

– Сами видите, в какой я ситуации… Если уж вы все равно спускаетесь, там, у входа, стоит мусорный бак. Выбросьте это, пожалуйста.

Ребенок вырывался и захлебывался слезами. Женщина поспешила захлопнуть дверь. Щелкнул замок. Извинения всегда легко становятся разменной монетой. И женщина из квартиры 501 явно знала, как подгадать момент и предложить выгодную сделку.

Уже неделю стояла ужасная жара – температура не спадала даже ночью. В шлеме было ужасно душно, а по телу ручьями стекал пот, будто по дороге я попала под дождь. Подняв визор, я сделала глубокий вдох. Теплый и тягучий, как желе, воздух забился в ноздри.

Мне вовсе не хотелось выполнять просьбу женщины. Просто стало любопытно: как живет человек, который отказывается от еды и спокойно вручает вонючие мусорные пакеты незнакомцам. Сняв правую перчатку и сунув ее в карман жилета, я подняла полупрозрачный мешочек со сгнившими, похожими на рвоту пищевыми отходами.

Я собиралась лишь взглянуть и тут же поставить его обратно, но узел вдруг развязался. Пакет шлепнулся на пол и лопнул.

– …Черт.

Отвратительный запах мгновенно заполнил весь коридор. Последние остатки самообладания меня покинули, и я, поправив шлем, аккуратно поставила пакет с курицей перед дверью. Отрегулировав камеру, чтобы номер квартиры было четко видно, я сделала фото.

– Я просто выполняю свою работу.

Щелк.

Пакет с едой и мусор оказались на одном снимке. Я загрузила фотографию в приложение и нажала «Доставка завершена».

– Корейские свиные ножки и крем-суп том-ям – в Ёсандон!

Было уже далеко за полночь. Сотрудник ресторана вынес мне тяжелый бумажный пакет. Сквозь зияющую щель в упаковке доносился приятный аромат масла и необычных специй. Этот корейско-тайско-французский фьюжн-ресторан представлял собой уникальное заведение, работающее допоздна и ставшее известным благодаря сарафанному радио в социальных сетях.

– Эх, если бы все заказы были такие, я бы не оказалась в подобной ситуации.

С учетом ночной надбавки стоимость доставки была вдвое выше средней. Пункт назначения – Ёсандон, парк у набережной Ханган. Я поставила пакет в задний кофр и завела мотоцикл, который загремел так, будто вот-вот заглохнет, но все же тронулся.

Тр-тр-тр.

Глубокой ночью в парке было меньше людей, чем обычно. На расстеленных под фонарями ковриках сидело, размахивая мини-вентиляторами и отгоняя насекомых, несколько парочек. Я припарковала мотоцикл у входа и пошла туда, где, как было написано в «Примечаниях к заказу», ждал клиент.

– Что за день сегодня такой… Вон тот фургон вроде бы… Зачем вызывать курьера в такое глухое место, когда рядом есть нормальная зона доставки.

Под мостом Само, куда не доставал свет уличных фонарей, стоял белый фургон с заглушенным двигателем. В столь темном месте могло произойти что угодно, поэтому я невольно оглянулась. Фигуры людей, сидевших в ярко освещенном парке, казались маленькими. Издалека доносился тихий смех.

Щелк. Ж-ж-ж. Врум.

Мотор фургона ожил, вспыхнули фары. И я почувствовала себя актрисой на темной сцене в лучах единственного прожектора. Щурясь от яркого света, подошла ближе. Окно с плотной тонировкой приоткрылось. Внутри, кажется, сидело несколько человек, но из-за темноты я не смогла их разглядеть. Вдруг в щель просунулась рука в кожаной перчатке. Отдав пакет и пожелав приятного аппетита, я собиралась вернуться к мотоциклу, когда с водительского сиденья раздался голос:

– Ты.

Я несколько раз проверила адрес и точно не ошиблась. Значит, опять попросят выбросить мусор? Внутри закипала злость, и мне хотелось поскорее уйти, но тело не слушалось. От того, как грозно прозвучало это «ты», я застыла, будто парализованная, а потом, отбросив гордость, словно кроткий ягненок или, скорее, испуганный козленок, дрожащим голосом ответила:

– Да?

– Жить надоело?

Если скажу, что да, – убьют прямо здесь? Кто вообще заказывает ночью свиные ножки и крем-суп том-ям из самого популярного в соцсетях ресторана? Несколько секунд, которые показались мне годами, протекли вместе с рекой под мостом Само.

– Да, я хочу умереть.

Тело дрожало от страха, но губы, будто отдельный организм, выплюнули это мое давнее, искреннее желание.

Я не хотела жить дальше и стареть в бедности, прожевывая дни, словно несвежий хлеб. Слишком долго и близко я наблюдала за этим ужасом.

Неужели они и вправду способны меня убить?

Я заглянула в фургон, тускло освещенный фарами. С заднего сиденья донеслись приглушенные голоса и шорох. Похоже, кто-то доставал из пакета еду. Несмотря на кромешную тьму, водитель был в темных очках и черной маске, поэтому ни его возраст, ни пол определить я не смогла. В полной тишине окно поднялось, и фургон медленно тронулся с места, скрывшись за мостом. Я открыла приложение и нажала «Передано лично клиенту». Под плотно надвинутым шлемом по шее стекали крупные капли пота.

Когда я покупала этот похожий на развалюху мотоцикл, то думала, что он по крайней мере, проживет дольше меня. А, может, все наоборот: это я слишком задержалась на этом свете. После той странной поездки к мосту Само и подозрительной доставки людям в фургоне мотоцикл больше не хотел трогаться с места. Почти полчаса я с ним провозилась, пытаясь завести, но потом просто со злости пнула ногой:

– Все, довольно. С меня хватит!

От парка до дома идти час, но мне пришлось толкать тяжелый мотоцикл, поэтому дорога заняла почти в два раза больше времени. Взмокнув от пота, я добралась до старого магазина канцтоваров с наполовину отвалившейся вывеской, который отмечал начало зоны реновации района Конхёндон. Здесь я жила.

Серая строительная сетка, натянутая вдоль зданий перед сносом, недавно поглотила и мой дом. Но я все равно всегда с легкостью его находила: 170 детских или 130 взрослых шагов от магазина, и вот я уже стою точно перед входной дверью. Обливаясь потом, я с трудом стянула с себя шлем. Отросшие до плеч волосы липли к лицу и раздражали. Я припарковала мотоцикл на привычном месте и, на всякий случай, попробовала снова завести – бесполезно. Он, словно моя покойная бабушка, оставался неподвижным.

Я протиснулась в щель между полотнищами и, задыхаясь, поднялась по лестнице – никак не привыкну к физическим нагрузкам. На пятом этаже дома была крохотная дверь. Сильно согнувшись, чтобы в нее пролезть, я вышла на крышу, прошла вдоль низкого, едва доходящего до колен парапета и с силой потянула алюминиевую дверь за котельной, оказавшись в небольшой комнате, заросшей старыми вещами, словно плющом. В это темное, похожее на могилу место, не провели ни газа, ни электричества, но, к счастью, была вода. В тусклом свете, пробивающемся сквозь окно ванной, я приняла душ. Сначала смыла жару, затем запахи и, наконец, стерла все услышанные за сегодня слова.

Я легла на расстеленное посреди комнаты одеяло. Стоило повернуться, как во влажном воздухе распространялся знакомый запах умершей год назад бабушки. Он был настолько ярким, что казалось, будто она все еще где-то здесь, в темной комнате, готовая вот-вот обрушить на меня поток оскорблений.

– Ведьма, всю кровь из меня выпила.

– Бабушка, как ты можешь такое говорить? В 16 лет я бросила школу, чтобы зарабатывать на еду и лекарства. Благодаря мне ты все еще жива.

– Непутевая девка! Поэтому мать тебя и бросила.

То, что мама ушла из семьи, а бабушка старела, – как оказалось, моя вина.

Не раз я думала: лучше быть совсем одной, как Чона или Тхэсу, поэтому каждый день про себя молилась. Пожалуйста, отпусти меня. Позволь сбежать из этого грязного, тесного дома с бесконечной лестницей. Может, поэтому и случилось то, что случилось? Без предупреждения, прямо на этом самом одеяле, на котором я сейчас лежала, бабушка закрыла глаза навсегда. Это случилось утром, после того как я всего одну ночь провела у Чоны.

Обрела ли я долгожданную свободу? Я считала, что без бабушки смогу заняться всем чем угодно, но реальность оказалась иной. Я застряла в месте, пропитанном запахом мертвого тела, который никак не выветривается. С каждым днем силы покидали меня.

Тогда я поняла.

Моя жизнь – это всего лишь пожелтевшее хлопчатобумажное одеяло.

И решила.

Что не позволю себе состариться. В жизни, где я ничего не контролировала, хотя бы смерть выберу себе сама.

План:

– Место: Греция, остров Закинф, пляж Навайо.

– Время: как только соберу минимальную сумму.

Жизнь оказалась трудной, а смерть, как я думала, поддается моей воле. Определиться с местом было несложно. Пляж Навайо на греческом острове Закинф. Когда-то давно о нем в разговоре о том, где бы мы хотели умереть, с огоньком в глазах упомянула Чона:

– Райское место.

Если бы я могла провести последние дни своей жизни на этом прекрасном пляже в первый и единственный раз, то это наверняка придало бы немного смысла и ценности моему жалкому существованию.

Мотоцикл, относительно чистый для своего возраста, я могла бы отремонтировать и продать за примерно половину стоимости билета в один конец, и я тут же включила телефон, чтобы разместить объявление в приложении.

«Срочно продаю мотоцикл для курьера. Полностью готов к работе. Двигатель и колеса в хорошем состоянии».

Теперь нужно добавить четкую фотографию. Я открыла галерею и принялась листать снимки – от самых свежих к старым: пакет с жареной курицей перед потертой, ржавой железной дверью, салат и смузи перед квартирой с современным электронным замком, пицца у старого подъезда с бежевым окошком. Альбом был заполнен фотографиями, подтверждающими выполнение доставки, – плотно завязанные пакеты и закрытые двери.

После долгих поисков я наконец нашла снимок, на котором мотоцикл выглядел менее потрепанным – фотография на память, которую я сделала в тот день, когда купила его по совету Тхэсу и начала работать курьером. Это был мой день, но на снимок попали только Чона в коротких шортах на мотоцикле и приобнявший ее Тхэсу, который второй рукой показывал знак пис.

– Убить бы вас обоих, а потом отправиться в ад – вот это было бы справедливо.

Я открыла фоторедактор и вырезала голову Тхэсу, а на лицо Чоны приклеила стикер в форме кучи дерьма. К объявлению о продаже подержанного мотоцикла я прикрепила снимок с Тхэсу без головы и Чоны с какашкой на лице.

«Мотоцикл активно и без проблем использовался. Возврат не предусмотрен, так как я больше не собираюсь заниматься доставкой».

Но можно ли вернуть прожитую впустую жизнь? Получить компенсацию за поломанную судьбу. Как бы я ни старалась и ни боролась, так и не нашла путь в светлое будущее, все глубже погружаясь на дно. Меня мучил голод. Я потянула за дверцу холодильника, который уже давно перестал работать. Расправленный резиновый уплотнитель издал влажный, липкий звук. Изнутри потянуло затхлостью. По спине скатилась капля пота. Мне ужасно захотелось холодной, сладкой газировки, такой, чтобы обжигала язык. Пусть я и понимала, что, сколько дверцу ни открывай, в холодильнике все равно не появится ничего нового, но упорно продолжала это делать.

Только недавно меня посетило осознание, что холодильник, в котором волшебным образом всегда оказывается еда, – это не для таких, как я. Тогда, дожидаясь заказа за столиком напротив магазина, я пила «Милкис», а рядом громко разговаривали два студента:

– Блин, меньше чем за неделю я потратил карманные деньги на месяц.

– Так найди работу.

– Мама против. Она скорее даст мне еще, чем разрешит. Ладно, с сегодняшнего дня ем только дома.

– То, что в универе можно делать все, что захочешь, – вранье. Иначе мы бы сейчас не перебивались баночным пивом.

– Ага, вот именно.

Они горько усмехнулись и чокнулись. С характерной мелодией на экране телефона вспыхнуло уведомление: доставка на 2200 вон. Но я этого даже не заметила – задумалась о том, насколько сильно чужая повседневная жизнь отличается от моей. Они возвращаются в родительские дома, недовольные, но уверенные, что холодильник полон еды, белье постирано, а кровать застелена. Я посмотрела на их дорогую одежду и сумки, а затем осторожно провела рукой по своей черной от грязи куртке с дырой на рукаве, которая казалась бездонной воронкой, слишком глубокой, чтобы ее можно было просто зашить.

Билет в Грецию ускользнул от меня, и мечта о смерти отдалилась на 8500 километров. Пока я спала, кто-то украл мой мотоцикл, оставив лишь порванную покрышку, старый чехол и изорванное сиденье. Наверняка приняли за металлолом и увезли на свалку.

Кипя от злости, я пнула покрышку, как вдруг пришло сообщение от приложения доставки. Уведомление об отказе в выплате с указанием таких причин, как фальсификация статуса выполнения заказа и вычет компенсации в связи с запросом клиента на возврат, а внизу красными цифрами сумма с минусом.

– Еще, и еще, и еще. Всегда все уходит в минус. Может, стоит сменить имя? Я даже не топчусь на месте, а постоянно откатываюсь назад.

Я стояла на крыше старого дома. Под ногами здания в зоне реновации района Конхёндон, затянутые строительной сеткой, стремительно ветшали. Наклонись я еще чуть-чуть, то могла бы спрыгнуть и оказаться ближе к смерти, чем когда-либо. Резкий порыв ветра толкнул меня в спину. Я покачнулась и рухнула на пол, жадно хватая ртом воздух.

– Черт… чуть не сдохла.

Крепко ухватившись обеими руками за низкий парапет, я снова посмотрела вниз. По телу разлилось то самое щекочущее ощущение, когда хочется в туалет.

– Я умру, но не так, а на своих условиях.

Естественная смерть.

Пусть я уже не доберусь до райского греческого пляжа, но хотя бы умру так, как хочу сама. Я называю это естественной смертью – осознанный отказ продолжать существовать. Не жизнь покидает меня, а я отрекаюсь от нее. И для этого мне не нужно никаких денег – просто лечь на влажное одеяло и ждать.

Я открыла алюминиевую дверь, чьи ржавые петли издали гротескный смех, и вошла в комнату. Переоделась в самую чистую одежду, которая у меня была – белую блузку с рюшами и джинсы, в которых я ходила на первое свидание с Тхэсу. Стало еще жарче, но мне было все равно. Словно ложась в гроб, я зарылась под влажные одеяла, пропитанные запахом бабушки.

Тр-тр-тр.

Я проснулась ранним утром оттого, что кто-то рубил последнее оставшееся старое дерево. Даже живя в районе под снос, я так и не смогла привыкнуть к звукам разрушений. Нервы натянулись до предела. Почему я чувствую себя такой ничтожной перед лицом смерти, хотя знаю о ее неизбежности. Может, потому что все-таки боюсь?

Я достала телефон. Осталось около девяти процентов заряда.

«Чона. Спасибо сказать не могу, но когда-то мы были семьей. Прощай. Я ухожу».

Нажав кнопку «отправить», я открыла соцсети. Ничего так не помогало забыть о страхе, одиночестве, сырой и мрачной реальности, в которой я просто старела, становясь пустой оболочкой, как этот яркий, шумный и полный жизни мир.

Пока внимание было поглощено радостными и веселыми моментами из жизни гламурных людей разных национальностей, тех, кого словно связывал друг с другом один и тот же танец в рамках какого-то нового «челленджа», легко было поверить, что еще чуть-чуть и я стану гораздо ближе к их роскошной жизни с экрана, забуду о жалком существовании, которое была вынуждена влачить сейчас. Я была готова утонуть в этой галлюцинации и, словно зависимая, цеплялась за бесконечный поток сменяющихся видео.

«Морские игуаны: вы просто офигеете, если увидите их вживую».

Я ткнула на ролик с кричащим превью. Это оказался короткий фрагмент из документального фильм «Друзья Галапагосских островов: Морские игуаны» с нелепой озвучкой и детскими комментариями.

«Давайте все дружно посмотрим на морскую игуану! Черная, прочная, словно скала, кожа! Огромный хвост, который помогает ей плавать 10 минут без остановки. Настоящий монстр. На вид игуана похожа на хищного динозавра, но она питается водорослями, обгладывая камни во время отлива. М-м-м-м. Вкуснятина. А стоит ей оказаться на суше, как – апчхи! Нет, игуана не простыла, она просто избавляется от соленой воды в носу».

Алгоритмы предлагали мне все новые и новые вирусные видео. Когда бездумно наблюдаешь за бесконечным потоком информации, в какой-то момент мозг будто перегорает и – бах – ты проваливаешься в сон.

В тот день мне приснилось, что я брожу по берегу одного из вулканических островов Галапагосского архипелага. Радость от встречи с морем и исполнения мечты оказалась мимолетной – я заметила, что мои ноги были не человеческими. Неужели я превратилась в морскую игуану? Подойдя к лужице морской воды между острых скал, я взглянула в отражение: гибкое тело, покрытая чешуей кожа, острые когти и худой хвост. Ни силы, ни выносливости. Я не была способна ни жить под водой, ни грызть водоросли – самая обычная, никчемная игуана. Я раскрыла пасть и попыталась закричать: «Помогите!» – но меня никто не услышал.

С раннего утра и до позднего вечера на улице стоял непрерывный гул. Казалось, будто где-то ломают целый склон или сверху падают огромные железные плиты. Слышались ругань рабочих и глухое рычание тяжелых машин, наверное, самосвалов. А я не выходила из комнаты и просто лежала, внимательно прислушиваясь к этим звукам.

Примерно через 10 дней тело начало вести себя как сломанный холодильник со сбитым термостатом: меня то бросало в жар, то трясло от холода. В периоды, когда сознание хоть немного прояснялось, я гадала по пятнам на потолке. Иногда вспоминала лица людей, с которыми давно потеряла связь, мысленно приклеивая их туда же, словно светящиеся звезды. Они говорили, что сделают «все ради меня», а потом просто использовали. Интересно, счастливы ли они теперь.

Стоило неконтролируемой ярости подняться откуда-то со дна, как я вздрагивала, словно снова отчаянно хотела жить. Если бы не эта липкая, непреодолимая апатия, я, наверное, выбила бы дверь и вылезла наружу. Иногда сон и реальность сталкивались и сплетались в яркие галлюцинации.

Повернувшись, я увидела рядом с собой обезглавленное тело Тхэсу и измазанную в липких экскрементах Чону. Оба выглядели так, будто им было невообразимо хорошо. Значит, моя смерть стала для них настоящим благословением. Три брошенных шестнадцатилетних подростка, которые обрели друг в друге семью. Хотя, может, только я одна так думала. Настоящей семьи у меня никогда не было, но даже я понимаю: те, кого так называют, не появляются с улыбками на лицах, когда ты тихо умираешь. Я мечтала рассказать им все, что скрывала, когда мы встретимся вновь, но, как и в тот раз, не смогла выдавить из себя ни слова, беззвучно хлопая ртом, как золотая рыбка.

– Хогу[1], тебе так повезло, что ты мало ешь. Не нужно сидеть на диетах, чтобы сбросить лишние килограммы, – заговорила Чона и повернулась ко мне. Она никогда не звала меня по имени.

Я считала, что уже мертва, но внутри закипал гнев. Открыв пересохший рот, я смогла выдавить:

– За…

– Что? Хогу, повтори, я не расслышала.

– Заткнись. Думаешь, я худею специально?

Безголовый Тэхсу тоже повернулся в мою сторону. Я вздрогнула, но он, как ни в чем не бывало, вступился за нее:

– Хогу, неужели ты не понимаешь, что Чона о тебе заботится!

Да уж. Вечно я «ничего не понимаю», «все не так воспринимаю» и «вечно перевираю». Спорить не имело смысла, поэтому я лишь мотнула головой. Призраки Тхэсу и Чоны расплылись и растворились.

Прошло еще несколько дней. Чувствительность в руках и ногах притупилась, а кожа высохла и, казалось, вот-вот лопнет. Постоянно находясь на грани бодрствования и сна, я видела редкие, преувеличенно счастливые воспоминания: прогулки с Тхэсу под ручку, как мы втроем впервые орали песни в караоке или отмечали покупку подержанного мотоцикла. А следом приходило чувство ожидания: дошло ли мое последнее сообщение, которое я отправила за миг до того, как разрядился телефон? Ответила ли Чона? Неужели я жду не смерти, а ее? Глаза защипало, хотя слезные железы давно высохли.

Бум!

Раздался взрыв, словно рядом рванул динамит. Неужели мой дом сносят? Нет. Тогда это уже не будет естественной смертью. Я спокойно ждала следующего взрыва. Но наступила странная, натянутая тишина.

Топ, топ.

Раздался звук тяжелых шагов, будто кто-то вошел в дом.

Шорох голосов. Такой близкий и одновременно далекий.

Несколько человек что-то обсуждали совсем рядом. Может, у меня опять начались галлюцинации? Я колебалась: стоит ли открыть глаза и встретиться лицом к лицу со своими последними мгновениями или не смотреть вовсе. Последний выбор, который дался мне неожиданно легко. Не хочу видеть собственные переломанные конечности среди завалов. Я решила собрать оставшиеся силы и сомкнуть веки.

– Кан Хаго!

Незнакомый голос проник в угасающее сознание. Не Хогу, а Хаго – мое настоящее имя. По крайне мере это точно не Тхэсу и не Чона.

– Еще дышит.

Слова оказались правдой – я все еще дышала. С трудом приподняв тяжелые веки, я медленно обвела глазами комнату. Единственным источником света были тусклые лучи, пробивающиеся сквозь щели в строительной сетке на фасаде. Если это не очередная галлюцинация, значит, в комнате действительно кто-то стоит. Не одно, а целых три подозрительных существа, что отбрасывают тени, более темные, чем сама тьма. И прятаться они не собирались.

Я слышала шорох их одежды и топот торопливых шагов.

«…Двое, трое».

Одна фигура встала почти вплотную ко мне, двое других – чуть поодаль. Может быть, строители пришли провести контрольный осмотр перед сносом? И нашли умирающую меня. Теперь, когда смерть казалась так близко, мне хотелось знать, если Бог существует, почему он вмешался только сейчас?

Но когда я наконец разглядела гостей, то почувствовала странное облегчение. Они напоминали Чону и Тхэсу, а значит, тоже были видениями. В тусклом свете, льющемся из окна, их волосы блестели серебром, точно остро наточенный стальной меч. Слишком нереально.

Лица как у женщин лет 75, но тела… Мне казалось, что, работая в доставке, я видела самых разных людей, мужчин и женщин, молодых и старых, но с подобным я столкнулась впервые. Широкие плечи, массивный, будто они проглотили бочку, торс. Шея, плечи, спина, ноги – все сплошные каменные мышцы. Выпирающие сухожилия напоминали металлические канаты, а кожа – толстые, прочные стальные пластины.

– Кан Хаго! – снова позвал твердый, ясный голос. Он не был похож ни на одну из моих галлюцинаций. Слишком яркий, чтобы быть иллюзией.

– Хорошо, что успели. Хаго, идем. Живо.

Куда? Хотя галлюцинации и раньше говорили со мной, они никогда не предлагали мне что-то сделать или куда-то пойти. Кроме того, сколько бы я ни всматривалась, эти лица были мне незнакомы. Если это галлюцинация, созданная моим подсознанием, отчего она ощущается настолько чужой?

«Так вот оно что… это жнецы. Они пришли за мной».

Странно, что я никогда не думала, что это будет происходить именно так. Каждый умирает лишь однажды, поэтому реальных «отзывов», как в приложении доставки, не существовало. Все, что я знала о смерти, оказалось выдумкой живых. А, значит, жнецы вполне могли выглядеть как мускулистые бабушки-бодибилдеры. Меня внезапно охватила уверенность: наконец-то я умру. Тяжелые веки сами опустились.

Свист и хлопок!

Я резко распахнула глаза. Левую щеку жгло. Меня только что ударили. Получить пощечину перед смертью? Что это было? Я уставилась на жнеца. У нее на голове красовалась спортивная повязка с огромным вышитым логотипом Nike аккурат посередине, а сверху торчала тонкая черная нитка. Зачем перед лицом смерти я обращаю внимание на подобные мелочи? Я чуть было не рассмеялась, но слова жнеца заглушили мой смех.

– Приди в себя.

«Разве, чтобы попасть в загробный мир, не надо, наоборот, потерять сознание?»

Словно прочитав мои мысли, жнец высоко подняла огромную ладонь. Следующий удар мог бы оторвать мне голову.

– Так… это сын Мёнхи? Похож, да. Выглядит точь-в-точь как она в молодости.

Одна из двух жнецов у входа раздраженно фыркнула:

– Какой сын! Ты ослепла, что ли? Это же девчонка. Хоть и худая, как доска, но видно, что девчонка. Я же говорила, что у Мёнхи не сын, а дочь. И вообще, какая разница, когда мы чуть не опоздали из-за тебя.

«Мёнхи… Ким Мёнхи».

Имя, которое всегда было со мной. Помню, как в начальной школе пыталась вписать его взрослым почерком в графу «мать». Тогда бабушка сорвалась на крик и рассказала мне об адресованном ей письме, начинавшемся со слов «Маме», которое положили мне на живот, пока я спала. Открыв конверт и не обнаружив там денег, она разорвала его, но запомнила фразу «хочу начать новую жизнь среди хороших людей». Бабушка сделала вывод, что «дочурка подалась в секту».

– Твое имя Кан Хаго, а твою мать зовут Ким Мёнхи, верно?

Последняя проверка перед тем, как отправить меня в загробный мир? Я с трудом кивнула. И в тот же миг мое тело мягко взмыло в воздух, чуть не врезавшись в заплесневелый потолок, потом перевернулось, и я увидела пожелтевший линолеум на полу. Жнец перекинула меня через твердое и теплое, словно нагретый солнцем камень, плечо, лежать на котором оказалось удивительно удобно.

– Кильчжа, собери ее вещи.

Одна из оставшихся у двери бабушек аккуратно сняла короткие резиновые сапоги и переступила порог. Другая же, воинственно скрестив руки на груди, продолжила неподвижно стоять и ворчать:

– С ума сойти. Дом вот-вот снесут, а она разувается.

– Пока тут живут люди, ходить в уличной обуви я не буду. Пусть в комнате и царит некоторый беспорядок, девочка открыла глаза и все видит.

Я встретилась взглядом с жнецом, которую, видимо, звали Кильчжа, и мне показалось, что она даже улыбнулась. Кильчжа была ниже ростом, чем та, что несла меня, но тоже состояла сплошь из стальных мышц, а ее глубоко посаженные глаза светились в темноте. Она молниеносно метнулась к шкафу, нашла пустой рюкзак и просто сгребла в него все, что попалось под руку: почти пустой флакончик лосьона, который каждый раз приходилось встряхивать, чтобы получить несколько капель, просроченную карту, пачку бумажных извещений и уведомлений о задолженностях. Я думала, что на тот свет берут только деньги на проезд, а не старый лосьон и квитанции.

На плече у жнеца я впервые за долгое время вышла из комнаты. Мысли путались, сознание угасало, и происходящее виделось отдельными фрагментами: мы спускаемся по узкой винтовой лестнице, а вот уже чужая приоткрытая дверь на другом этаже, потом белый фургон с ослепительно ярко мигающими фарами.

«Мост Само… Белый фургон… Свиные ножки…»

Дверь со скрипом отъехала в сторону, и меня швырнули на заднее сиденье. Я лежала, уткнувшись носом в сиденье, вдыхая насыщенный запах кожи, и думала:

«Жнец на белом коне… Нет, трио жнецов в белом фургоне. И они даже прихватили вещи, которыми я пользовалась при жизни…»

С уверенностью, что в следующий раз очнусь уже в загробном мире, я закрыла глаза. На это ушли последние силы. Полоска зрения сузилась, превратилась в тонкую нить, и мир погас. В вязкой, густой тьме, похожей на космос, я погрузилась в тяжелый, как смерть, сон.

Ослепительный солнечный свет бил по глазам. Наморщив лоб, я приподняла веки. Как телевизор со старым кинескопом, который долго думает, прежде чем загореться, пейзаж передо мной медленно обретал четкость.

Море. Это точно было оно. Горизонт разделял небо и воду, на поверхности которой чернели крошечные точки далеких кораблей. Спокойное море, словно огромное озеро, мерцало синевой, напоминая безоблачное небо, будто кто-то протер его сухим полотенцем.

Считается, что после смерти человек на маленькой лодке переправляется через реку Самдочхон[2], или Иордан. Вранье. Я пересекла целое море на круизном лайнере. Если бы знала заранее, не стала бы заморачиваться с поездкой в Грецию.

Тук-тук-тук. Тук-тук-тук.

Я закрыла глаза и прислушалась. Печальное прошлое. Ненавистные лица и больные воспоминания осадком поднимались со дна, но их сразу же смывали набегавшие волны. Внутри расцвело странное чувство безмятежности. Будто даже мое затхлое, влажное сердце высохло под лучами теплого солнца.

– Как хорошо быть мертвой.

Вслушиваясь в шум прибоя, я закрыла глаза и стала напевать под нос какую-то песенку. Потянуло в сон. Но умиротворение длилось недолго. Вскоре меня охватила странная тревога, и голова наполнилась далеко не романтичными мыслями.

Кто сказал, что судно, идущее в загробный мир, причалит к берегам рая?

Быстро прикинув, я поняла, что шансов оказаться в аду у меня, мягко говоря, значительно больше. Разыгравшееся воображение уже нарисовало мерзкую картину: вот я подхожу к пылающему костру, а вышедшая меня встречать бабушка, даже глазом не моргнув, ябедничает надсмотрщику: «Эту-то надо наказать построже, при жизни она кровь из людей пила!»

– Нет!

Я попыталась вскочить – не вышло, пришлось барахтаться несколько секунд, прежде чем удалось сесть. Немного кружилась голова, но в остальном я чувствовала себя нормально. Хотя, с другой стороны… у мертвых вообще может кружиться голова? Теплые доски пола ласкали босые ступни. Я пошевелила пальцами ног. Ощущения были пугающе реальными. Значит, смерть все же отличается от снов и галлюцинаций.

Я лежала на диване, стоявшем вплотную к панорамному окну. Одеяло наполовину сползло, а на столике рядом кто-то оставил пустую тарелку и стакан с водой. Осмотрев комнату, я поняла, что кроме меня в ней никого не было, поэтому, опираясь на спинку дивана, встала.

– Похоже, я все-таки попала на круизный лайнер в загробном мире.

Вдоль окон были выставлены диваны и столики. Я находилась не на корабле, а в здании, расположенном так близко к воде, что, казалось, оно плывет. Я прижала ладонь к согретому полуденным солнцем стеклу и долго смотрела на открывающийся вид: разбивающиеся о берег белой пеной волны, сверкающий песок, окружавшие деревню изумрудные горы, которые подходили к самому берегу, и несколько похожих на грибы домов с разноцветными крышами. Развернувшись, я внимательно осмотрела интерьер помещения. Хотя кое-где и виднелись следы современного ремонта, здание несло на себе отпечаток долгой истории. С виду это был обычный дом, но с разбросанными повсюду столами, диванами и деревянными стульями разных цветов и форм. Он напоминал скорее мастерскую или клуб. Я протянула руку и провела кончиками пальцев по гладкой и ровной, как застывшая карамель, столешнице, стирая мелкую пыль.

Побродив по первому этажу, я остановилась у лестницы на второй. И, заметив наверху приоткрытую синюю дверь, решила подняться. Пары ступенек хватило, чтобы я начала задыхаться, поэтому пришлось несколько раз останавливаться, чтобы передохнуть.

Со второго этажа через панорамные окна тоже открывался отличный вид на море, но пространство оказалось разделено на гостиную, кухню, две спальни и ванную. Почти обычная квартира. На телевизоре, обеденном столе и кроватях белели покрывала от пыли. Холодильник тихо, но уверенно гудел, словно доказывая всем сомневающимся, что еще работает.

Я шагала из одной комнаты в другую, поднимая облачка пыли, пока мое внимание не привлекла стена, целиком обклеенная большими и маленькими фотографиями. Взгляд зацепился за групповой снимок на фоне плаката «71-й спортивный фестиваль в Кучжольчхори».

– Спортивный фестиваль? И эти бабушки?

С фотографии на меня смотрели коренастые, невероятно накаченные женщины в спортивных костюмах. Они просто показывали жест «пис», но мышцы на их плечах вздулись так, что, казалось, вот-вот лопнут. Я протерла глаза, повнимательнее всмотрелась в лица и увидела знакомую повязку Nike на голове одной из бабушек. Той самой, что перекинула меня через плечо и небрежно закинула в белый фургон.

– Значит, все-таки я не умерла… Хотя кто сказал, что на том свете нет домов. Но этот, похоже, принадлежит кому-то другому.

Хозяйка быстро нашлась на фотографиях – совершенно обычная женщина средних лет, которую я вполне могла видеть, доставляя еду. Снимки были разными: от старых черно-белых до, казалось бы, относительно недавних цветных, запечатлевших моменты повседневной жизни: виды моря и гор, встречи с друзьями на первом этаже дома, игры с нелепо коротконогой собакой. Я точно видела эту женщину впервые, но ее лицо казалось странно знакомым. Вдруг на первом этаже раздался звон – чистый и легкий.

Дзинь!

Послышались звуки торопливых шагов по лестнице, синяя дверь на втором этаже распахнулась, и, отбрасывая тень на весь дом, в проеме возникла массивная фигура. Жнец или по крайней мере бабушка с фотографии. Еще крупнее, чем в моих смутных воспоминаниях. Она и без того выглядела невероятно внушительно, но от вида висевших на ее поясе молотка и аккумуляторной дрели с острым сверлом мне стало не по себе.

Постукивая обрезком деревянного бруса по полу, она медленно приблизилась ко мне. Ее темно-серый комбинезон был покрыт грязью, а шаги сопровождались звяканьем холодного металла, от чего у меня по коже пробежал холодок. Не успела я опомниться, как она просунула руки мне под мышки и без труда подняла в воздух. Осторожно повертела, осмотрела, будто проверяя товар, и аккуратно поставила обратно.

– П-простите, – я по привычке извинилась.

«Простите» обычно говорит не тот, кто виноват, а тот, у кого нет ни денег, чтобы уладить ситуацию мирным путем, ни способной его выгородить и защитить семьи или славы. Единственная дешевая страховка, благодаря которой такие, как я, могут избежать неприятных последствий.

Однако бабушка только хмуро прищурилась. Интуиция подсказывала, что надо срочно еще раз извиниться, но уже более старательно и искренне.

– Простите, что расхаживала по чужому дому без спроса. Этого больше не повторится… Еще раз прошу прощения, – бормоча извинения, я согнулась почти пополам, а потом взглянула на жнеца, пытаясь оценить ее реакцию. Бабушка в недоумении склонила голову и быстро спросила:

– Интересный у тебя способ пожелать доброго утра.

– Что?

– Здесь не принято извиняться по утрам. Или ты действительно успела что-то натворить? За что постоянно просишь прощения? Ты же только-только очнулась.

Мне нечего было ей ответить. И я чуть было за это снова не извинилась. Зажав рот обеими руками, чтобы не ляпнуть лишнего, я рассматривала фигуру передо мной.

За исключением лица, ничто в ней не соответствовало стереотипному образу бабушки. Рост чуть больше метра девяноста. Тугие, выпуклые мышцы, похожие на пышные булочки, перекатывались под облегающей спортивной майкой. А ноги в свободных шортах были похожи на непоколебимые колонны. Настоящий образец силы, выходящей за грани возраста и пола. На загорелом предплечье красовалась крупная татуировка цветущей розы, лепестки которой с каждым движением руки колыхались, словно живые.

Я несколько раз встряхнула головой, пытаясь развеять иллюзию, но ощущения были слишком яркими и четкими. Казалось, единственное объяснение происходящему – то, что я умерла и попала на тот свет.

– Значит… я все-таки умерла, да?

– Почти.

– Ну да, конечно, умерла… Что? Почти?

– Ага, почти. Мы спасли тебя от неминуемой смерти.

– То есть я жива?

– Ты до сих не в себе, что ли?

Бессмысленные слова сыпались одно за другим, словно мы разговаривали на разных языках и никак не могли понять друг друга. Каждый раз, когда бабушка наклоняла голову вбок, ее длинные серебристые волосы, туго стянутые резинкой, мягко колыхались, будто конский хвост.

– Подождите-ка. То есть это не загробный мир?

– Обидно, что очнулась живой в какой-то глуши, а не на том свете?

– Когда я смогу вернуться домой?

– Никогда.

Меня словно охватило странное чувство. В доме было нестерпимо жарко, но по рукам пробежали мурашки. Я вспомнила новость, которую читала, пока ждала заказ в ресторане: людей, которых никто не будет искать, похищали и увозили на остров, превращая в рабов. Те, кому удалось выбраться из этого адского места, потом рассказывали, что им там не давали даже умереть спокойно. Тогда это показалось мне далекой, чужой историей, и я только цокнула языком. Теперь же по шее струился холодный пот.

Иного объяснения, кроме как похищение, не находилось. Кусочки пазла встали на свои места. Трое жнецов, или, точнее, бабушек-похитительниц, нашли меня в предсмертном состоянии на чердаке дома. И более того, они упомянули имя моей матери, а значит, возможно, являлись профессионалами в поиске людей, чье исчезновение останется незамеченным.

Обессиленная я рухнула на пол, сложила руки и начала молиться вслух, отчаянно надеясь, что у какого-нибудь бога найдется время и он услышит меня.

– О Господи! Зачем ты сделал меня рабом и низверг в настоящий ад на Земле? Разве я многого просила – просто спокойно умереть!

Я отчаянно пыталась достучаться до какого угодно божества, но краем глаза все же взглянула на похитительницу. Некоторое время она молчала, а потом разразилась оглушительным смехом. Настолько гулким, будто мы находились в тысячелетней пещере.

– Раб? Аха-ха-ха! Ра-а-б? Аха-ха-ха!

Я не понимала, что такого смешного сказала, но бабушка, не переставая, смеялась. Когда она подняла край футболки, чтобы вытереть выступившие на глазах слезы, я увидела рельефный пресс. Наконец похитительница успокоилась и сказала:

– Тебе некуда возвращаться. Дом, где ты жила, уже снесли экскаваторами и бульдозерами. Еще день, и тебя бы просто перемололо в пыль.

– Значит, теперь я ни жива и ни мертва. Просто запертая здесь рабыня.

– Это дом Мёнхи.

– Кого?

– Твоей матери, Ким Мёнхи. Ты хоть имя-то ее помнишь?

– А, вы про ту Ким Мёнхи.

– Ту? Смотри-ка поосторожнее в выражениях. Она твоя мать.

– То, что она родила меня, еще не делает ее моей матерью. У меня нет матери. Не было и не будет. Ей ведь тоже, наверное, было удобно думать, что у нее нет ребенка. Так всем проще.

– Что ж, ты права. Матери у тебя и вправду больше нет. Мёнхи умерла три месяца назад.

Лица бабушки-похитительницы впервые коснулась печаль. А я… я никогда не забывала это имя, но и ничего не почувствовала, когда услышала его. Свет, календарь, часы, кран, пульт, ножницы, мама, Ким Мёнхи. Просто слово, одно из многих.

– Хорошо, допустим, она умерла. Но почему я жива и оказалась здесь?

– Мы не собирались тащить тебя в эту глушь. Просто решили сообщить о смерти матери, не ожидая увидеть валяющейся среди развалин. Боялись, что ты умрешь… Мы ведь ради тебя…

– Ради меня? Если бы вы действительно думали обо мне, то просто оставили бы умирать.

Могу с уверенностью заявить, что еще ни один человек, который утверждал, что делает что-то «ради меня», по-настоящему обо мне не думал. Эти слова послужили спусковым крючком, выпустившим на свободу долго сдерживаемые обиду и гнев. Я говорила без остановки, не обращая внимание на то, как постепенно бледнеет лицо бабушки:

– Госпожа Ким Мёнхи совершила ошибку, родив меня. Ей не следовало этого делать. Не все люди живут счастливо. Разве я могла хоть что-то контролировать? Хоть чем-то распоряжаться? Единственное, чего я хотела, – умереть на своих условиях. И у меня почти получилось. Но пришли вы…

Шлеп!

Не успела я договорить, как тяжелая, как крышка от чугунного котла, ладонь врезалась мне в спину, выбивая воздух из легких. Удар был настолько сильным, что мне показалось, будто внутри что-то разорвалось. Когда я наконец смогла вздохнуть, спину пронзила острая боль.

– Так хотела умереть, что, даже теряя сознание, до последней капли вылизала тарелку супа?

Я совершенно не помнила, чтобы что-то ела. Пульсирующая боль в спине заставила согнуться пополам.

– Перестань нести чушь. Пойдем. Раз уж очнулась, нужно поесть как следует. В спешке мы бросили тебя на первом этаже, а теперь пора браться за уборку на втором – здесь ты и будешь жить. Уф, только посмотри, сколько пыли!

Отмахиваясь от чего-то невидимого, она открыла синюю дверь и легко спустилась по лестнице. Ее похожие на перевернутые сердечки икры перекатывались под кожей, как у тренированного борца. В животе громко заурчало. Я потрогала рукой спину – кожу продолжало невыносимо жечь. Меня передернуло, словно выброшенную на сушу рыбу.

– Тебе сейчас больно, неприятно и обидно. А значит, ты жива. Что застыла? Спускайся давай, – донесся голос бабушки с первого этажа. Я стояла перед синей дверью, глядя на крутую деревянную лестницу. Если упаду отсюда, то, может, повезет и я наконец умру? В голове всплыли истории тех, кто выжил и был вынужден влачить свою жалкую жизнь дальше. Теперь я их прекрасно понимала.

Дзинь.

Распахнулась входная дверь. Бабушка-похитительница уже вышла на улицу, но вдруг вернулась, будто вспомнив о чем-то очень важном, и крикнула:

– Ах да! Меня зовут Ёнчхун! Ван Ёнчхун!

В найденные в шкафу шлепки хлынул не просто горячий, а раскаленный песок, идти по которому было невозможно. Стоило мне вытащить и отряхнуть ногу, как тут же накатывала новая волна. Настоящий ад. Над головой – ослепительное солнце, под ногами – буквально кипящая лава. Кто-то вроде меня вполне мог бы зажариться здесь заживо.

Я оглянулась на двухэтажный дом, где провела прошлую ночь. Огромные стеклянные стены, выходящие к морю, подобно рубке круизного лайнера, сверкали и отражали свет. Вокруг обширного двора тянулась низкая каменная изгородь. Вся постройка походила на корабль с открытой палубой, готовый в любую минуту отплыть в море. Неудивительно, что, очнувшись, я подумала, что нахожусь на судне, пересекающем океан.

Прыгая по песку, я потеряла одну шлепку, поэтому пришлось остановиться и откапывать ее руками. Бабушка Ёнчхун, которая шла впереди, присела на корточки, притворяясь, что завязывает шнурки, но на самом деле просто ждала меня. Когда я наконец нагнала ее, она медленно выпрямилась, потянулась, как кошка, и показала рукой вдаль:

– Вон там – ресторан морепродуктов Кильчжа. Летом они подают фантастический мульхве[3] с кальмаром.

«Ага, такой же фантастический, как моя жизнь…» – подумала я, вытирая пот со лба и не давая мыслям выплеснуться наружу.

– Добро пожаловать. Как приятно видеть, что ты пришла в себя и потихоньку набираешься сил.

– Знакомься, это О Кильчжа, хозяйка заведения. Помнишь, она со мной тебя забирала?

Посреди просторного дворика ресторана, представлявшего собой невысокое одноэтажное здание, стояла огромная деревянная разделочная колода. А перед ней – та самая мускулистая Кильчжа в фартуке из блестящей фиолетовой клеенки. Она ловко разделывала кальмара широким ножом с вздернутым кончиком лезвия, деревянная рукоять которого блестела, словно свидетельствуя о долгих годах службы.

Ёнчхун распахнула раздвижную дверь и уверенно прошла внутрь, села у окна, откуда открывался вид на двор.

– Лучшее место.

Я быстро поняла почему. Кильчжа подняла тяжелую деревянную крышку с аквариума и голыми руками схватила извивающегося осьминога. Тот выпустил струю воды, и в воздухе образовалась маленькая радуга. В лучах полуденного солнца сверкнуло лезвие.

Так-так. Под волнующий ритм стучащего о разделочную доску ножа Кильчжа буквально танцевала. Сильными руками она ловко складывала блестящее, полупрозрачное мясо горкой. Настоящее шоу. Шоу разделки кальмара, если так можно выразиться. Я даже не заметила, как зааплодировала.

– Кильчжа, а где твой зять и внучка?

– Сегодня у Сокчэ выходной, поэтому утром они уехали в город повеселиться. Кстати, Хаго, вы с ней ровесницы, так что, может, потом подружитесь, – ответила она, выкладывая на тарелку свежезарезанного кальмара и унося на его кухню.

Через минуту на столе стояли две большие металлические миски с прохладным мульхве. Кильчжа протянула мне ложку с выгравированным на ручке корнем женьшеня.

– Мёнхи любила мульхве. Тебе тоже должно понравиться.

А мне-то какое дело, что любила Ким Мёнхи? Насколько я знаю, вкусовые предпочтения по наследству не передаются.

Живот громко заурчал. Ёнчхун сделала вид, что ничего не услышала, лишь краем глаза взглянула на меня и продолжила молча есть. Я сжала ложку и нахмурилась. Единственная доступная сейчас форма протеста – голодовка. Неизвестные женщины похитили меня, увезли в глушь и заставляют жить. А теперь еще кормят блюдом, которое любила госпожа Ким Мёнхи. Видимо, о правах и свободах человека в этой приморской деревушке никогда не слышали.

Вопреки желанию поскорее вернуться в город и умереть на своих условиях, я не могла оторвать взгляд от мульхве. Вместе со льдом в миске таяла и моя решимость уморить себя голодом. Красноватый холодный бульон, тонко нарезанные морковь и огурцы, капуста и острый перец, аккуратно разложенные, словно лепестки цветка, ломтики морского ушка и прозрачные комочки кальмара, похожие на шарики мороженого.

В животе заурчало еще громче, и, подчиняясь этому сигналу, рука сама потянулась к миске. Не успела я опомниться, как ложка достигла дна, зачерпывая рис, овощи и осьминога. Рот распахнулся, словно автоматическая дверь, и идеальное сочетание ингредиентов расцвело на языке вкусом моря.

Ёнчхун, уже съевшая половину своей порции, обеспокоенно спросила:

– Что с тобой? Почему плачешь?

А я и правда плакала. По лицу, как из сломанного крана, потекли слезы и сопли. Мне не было больно или обидно оттого, что я не смогла умереть, или страшно перед этими крепкими бабушками. Просто… слишком вкусно. Настолько, что внутри я буквально кричала: «Это лучшее блюдо, что я ела за свои 33 года!» Восторг, заставивший забыть о прошлом и настоящем. Если бы мне предложили всю оставшуюся жизнь ловить кальмаров и есть лишь мульхве, я бы согласилась. С радостью.

– Гляди-ка, а я думала, ты одними хлебными крошками питаешься, – засмеялась Ёнчхун. – А я говорила, Кильчжа фантастически готовит. Представь, умереть, так ни разу и не попробовав ее вкуснейший мульхве. Ради таких блюд стоит жить. И жить долго.

Я, размазывая слезы по лицу, доела все до последней капли. И тут снаружи донесся рев мотора. В окно я увидела, как во двор влетел ярко-оранжевый спорткар. Машина резко остановилась, поднимая облако пыли. Дверь взметнулась вверх, как крыло, и из салона вышла пожилая женщина с седыми волосами, заплетенными в две толстые косы, в одну из которых было воткнуто что-то длинное и острое, ярко сверкающее при каждом шаге бабушки.

– Кильчжа! Мульхве.

– Син Вончжу! Сколько раз говорила – паркуйся ровно! И с каких пор ты разбрасываешься приказами в моем ресторане?

Мягкое лицо Кильчжи потемнело. Но Вончжу это не волновало: цокая начищенными кожаными туфлями на низком каблуке, она прошла внутрь.

– Кильчжа и Вончжу – злейшие враги, – прошептала Ёнчхун, наклонившись ко мне. – Когда они рядом, держись подальше.

– А что это у нее в волосах?

– Игла.

– Настоящая?

– Вончжу владеет ателье «Модерн гёрл» у подножия горы. Вся одежда в деревне проходит через ее руки, поэтому она в любой момент готова что-то зашить. Но не думай, что только одежду.

– А что еще?

– Ну, скажем, рот.

– Рот?

Кильчжа без лишних церемоний поставила перед Вончжу миску – никакого шоу с разделкой кальмаров, просто достала заранее нарезанное мясо из холодильника. В воздухе повисло напряжение.

Вончжу сняла солнцезащитные очки и обвела меня взглядом с ног до головы. Я вдруг осознала, насколько нелепо выгляжу в старых шлепках на голые ноги.

– Она мне не нравится. Ёнчхун, ты же просто нашла бездомную, которая чем-то внешне на нее похожа.

Несправедливо. Я ведь не просила никого меня спасать. Просто спокойно ждала смерти у себя в комнате. А они меня похитили, накормили неописуемо вкусными мульхве с кальмаром и теперь заставляют жить. Но вслух всего этого я не сказала, лишь следила за длинной иглой, сверкающей между кос.

Кильчжа взяла острый нож и спросила:

– Поговаривают, ты купила новую машину?

– А тебе что, не терпится снова проколоть мне колеса?

– А почему бы и нет?

Вончжу вытащила из волос длинную, размером с ладонь иглу. Блеснул острый кончик. Не в силах больше терпеть препирательства Ёнчхун встала между ними:

– Прекратите, обе! – рявкнула она.

– Вончжу, чудо, что ты до сих пор жива с твоим-то грязным ртом. А ты, Ёнчхун, даже не смей ее защищать. Ты же слышала, что она сказала про Хаго.

– А я разве не права? Кильчжа, ты же на людях разыгрываешь из себя святую, а потом на меня с ножом кидаешься!

– Лучше засунь свою иглу обратно в башку и ешь. Кильчжа, ты тоже положи нож. Вам обеим скоро 80 стукнет, а ведете себя как подростки.

Между иглой и ножом буквально проскакивали искры. Стычка двух китов. И еще один, более крупный и грозный, пытается их остановить. А я креветка между ними[4]. Нет, скорее планктон недостойный внимания.

– Где я? Кто я? – тихо пробормотала я, но, похоже, ответить было некому.

Вместо этого где-то вдали, крича, пронеслась похожая на скумбрию чайка. Пена взлетала белыми клочьями, волны разбивались о берег, откатывались прочь и, собрав силы, снова бросались вперед, чтобы рассыпаться вновь.

Было уже далеко за полночь. На деревню опустилась кромешная тьма, которая поглотила даже некогда сияющее синее море. В комнате стояла звенящая тишина. Лишь иногда через окно доносился мягкий шорох волн, с шипением скользящих по песку.

Я сняла телефон с зарядки и включила его. Батарея разрядилась уже несколько недель назад. На черном экране вспыхнул логотип производителя, и появились знакомые обои.

Динь-динь-динь-динь-динь.

Словно сигнал тревоги, тишину прорезали оповещения. Будто плотину прорвало – одно за другим посыпались сообщения: напоминания о просроченных займах от микрофинансовых компаний, уведомления об ограничении на доставку, предупреждения от юридической фирмы о возможном судебном разбирательстве. Проверив даты, я обнаружила, что некоторые пришли всего несколько часов назад.

Я думала, что когда умру, то и мой мир тоже рухнет. Но нет, он продолжал существовать, как ни в чем не бывало. Даже если бы мне удалось умереть, долги и невыполненные обязательства скитались бы по земле, как неупокоенные призраки.

Почтовый ящик социальных сетей выглядел еще хуже: сотни непрочитанных сообщений от незнакомцев. Я открыла одно, потом другое, третье. Голова начала кружиться. Люди, которых я никогда не знала, писали: «Покойся с миром».

Они обращались ко мне.

«Дорогая Чона, твоя подруга теперь там, где нет боли».

Что случилось с моим аккаунтом на двадцать подписчиков? Даже если бы я действительно умерла в своей комнате, как кто-то мог об этом узнать?

Я зашла на страницу Чоны, и первое, что увидела, была фотография белой хризантемы на черном фоне. Дальше – снимок, как она сидит у окна в какой-то квартире, а потом – лежит в больнице под капельницей.

«В память о моей давней подруге Кан Хаго. Я провожу дни в бесконечной печали. Не могу ни есть, ни спать. Тело не выдержало, и в конце концов я попала в больницу. Прости, что не проводила тебя в последний путь. А все, кто ждет доставки запатентованной пищевой добавки, пожалуйста, потерпите немного, пока моя скорбь не утихнет!»

Я открыла нашу с ней переписку. Чона так и не ответила на мое последнее сообщение – то самое прощальное, где я сообщала, что ухожу далекое-далеко. А я ведь почти поверила, что ее неуемный аппетит, из-за которого она худела исключительно на таблетках, исчез от искренней скорби.

Я увеличила второе фото из памятного поста. Снимок был так сильно отретуширован, что все, кроме самой Чоны, расплывалось в дымке, словно мираж. Но пейзаж за окном был мне до боли знаком – перекресток Севон, восьмиполосная трасса, развалины снесенных зданий. Это ведь зона реновации района Конхёндон. Чона прекрасно знала, что я там жила. Значит, нарочно поселилась напротив, чтобы смотреть, как рушится мой дом? Делала фотографии на фоне катастрофы, пока…

– Это уже ни в какие ворота! – вскипела я и, не выдержав, яростно забила ногами по полу.

Если бы я и вправду умерла, то, наверное, выползла бы сейчас из могилы. Опять дело в ее «пищевых добавках». Ей нужна была трагедия, повод, подходящий момент. Например, моя смерть. Хотя кого я обманываю. Чона всегда была такой – прикрывала ложь сияющей улыбкой. Я верила, что именно поэтому мы и можем быть «настоящей семьей». Ведь для меня открытая неприязнь лучше скрытой. Кто-то однажды сказал, что я цепляюсь за Чону, потому что не знаю, что такое настоящая любовь. Наверное, так и есть. Но тогда для меня это и было высшим проявлением привязанности. Дружбы.

«Публикация понравилась Син Тхэсу».

– Да что ж ты за идиот, Тхэсу! Как можно ставить лайк под новостью о чьей-то смерти? – вырвалось у меня.

Пост собрал сотни «сердечек».

– Ну что тут скажешь, – усмехнулась я, – настоящий всеобщий траур. Столько людей опечалены моей смертью, что тебе, бабушка, такое даже и не снилось.

Я плюхнулась на диван и расхохоталось от бессилия. Потом мой взгляд упал на фотографию госпожи Ким Мёнхи на стене.

– Эй, а на ваших похоронах сколько присутствовало человек?

Она не ответила, лишь продолжила смотреть с непроницаемым выражением лица. А живому мертвецу вроде меня только и оставалось, что бормотать себе под нос.

Я снова взяла телефон и написала Чоне:

«К сожалению, я не умерла. Так что немедленно удали траурный пост».

Ответ пришел мгновенно, будто она ждала моего сообщения:

«Где ты? Я волновалась! Твой дом снесли, а ты неделями не появляешься в соцсетях. Вот я и решила, что ты умерла!»

«Волновалась, да? А почему тогда не ответила на сообщение?»

«Я тебя слишком хорошо знаю. Ты уже не в первый раз говоришь такое».

«Ты правда переживала и грустила?»

«Конечно! Потерять такого близкого человека, как ты, – страшно. Но, понимаешь, я ведь отметила твой аккаунт в том посте, поэтому, пока закупка добавок не закрыта, не выкладывай ничего, ладно? И, пожалуйста, поставь статус «офлайн». Представь, как мне будет неловко, если все узнают, что ты жива».

– Сперва нужно вернуться в город. Здесь у меня умереть не получится.

Вопреки моей решимости, покинуть деревню оказалось нелегко. Несколько особенно трудолюбивых и крепких бабушек вставали ни свет ни заря и, надев футболки с надписью «Команда по бегу Кучжольчхори», выходили заниматься спортом. От их криков у меня сердце выпрыгивало из груди. А днем становилось еще хуже. Возделывающие землю жители махали мне острыми, как нож, тяпками, словно угрожая. Живые камеры наблюдения с горящими глазами. А стоило мне оказаться во дворе, как по деревне прокатывались ликующие возгласы.

Я в очередной раз открыла приложение с картой на телефоне. В других районах дороги и здания отображались четко, но именно там, где находилась я, не было видно ни улиц, ни домов, ни даже названия деревни. В сером пятне на карте, настоящей мертвой зоне, мигала, отмечая мое местоположение, одинокая красная точка. Ясно лишь одно: деревня стояла в кольце гор, а открытой оставалась только та сторона, что выходила к морю. Я снова и снова меняла масштаб спутниковой карты и наконец заметила небольшую темную расщелину на окраине, похожую на тоннель. Вероятно, единственный выезд из деревни.

– Доберусь хотя бы до него. А там и карта прогрузится.

Я подошла к окну. Осторожно раздвинула плотно задернутые шторы и выглянула наружу. Свет редких фонарей выхватывал из непроглядной тьмы вымощенные дорожки, которые, вероятно, вели к другим домам. Нельзя, чтобы меня увидели. В лучшем случае отчитают, в худшем – навсегда потеряю шанс выбраться.

Я зло уставилась на фотографию госпожи Ким Мёнхи, словно взбунтовавшийся подросток на строгого родителя. Затем принялась метаться по комнатам, складывая в рюкзак все самое необходимое: полотенца, верхнюю одежду, перочинный нож, фонарик, щипчики для ногтей.

– Это не кража. Я забираю то, что мне задолжали. Вместо подарков на дни рождения, Рождество и карманных денег, которые нормальные родители давали бы мне каждую неделю.

В обставленном антикварной мебелью кабинете две стены от пола до потолка оказались заняты толщиной с кирпич книгами с названиями вроде «Всемирная история лекарственных трав» и «Растения Кореи», которым место было скорее на стройке.

Я сняла белую ткань с массивного письменного стола, достаточно широкого, чтобы на него могла улечься взрослая женщина. Начала открывать один ящик за другим и в последнем обнаружила пачку наличных. Деньги, деньги, деньги… Я жила в нищете, сочиняя и распевая песни о деньгах, и много работала, но никогда не держала в руках такую большую сумму. Хотелось схватить их и засунуть в рюкзак, но я не могла себя заставить и только смотрела. В доме никого не было, но я все равно огляделась по сторонам.

– Госпожа Ким Мёнхи, одолжите мне денег на дорогу домой. Если встретимся на том свете, верну.

Я вытащила меньше 10 купюр по 10 тысяч вон и небрежно сунула в рюкзак. Нацепила темно-зеленую бейсболку, которая, кажется, тоже принадлежала хозяйке дома, и спустилась на первый этаж. Осторожно открыла дверь. Маленький колокольчик в форме кольца для коровы чисто и прозрачно зазвенел, словно понимая мои чувства.

На ощупь я пробралась по заросшей тропинке. Думала, часа хватит, чтобы дойти до тоннеля, но прошло уже три. Хотя я и отправилась в путь без плана, но и представить себе не могла, что в итоге заблужусь. Тьма вокруг сгущалась, а дорога все тянулась вперед. Я была ужасно голодна, и ноги сводило от усталости.

Больше полугода я жила в подлежащем сносу доме без электричества и считала, что привыкла к темноте. Но здесь она была иной. Зловещей. Казалось, из нее на меня смотрят сотни глаз. Уханье совы. Шелест листьев, похожий на аплодисменты. Летом жара не спадала даже ночью, и после короткой прогулки по лбу ручьем стекал пот, а руки покрылись мурашками.

Сколько прошло времени? Насекомые стихли, а звезды начали бледнеть, и небо на востоке приобретало голубоватый оттенок. Деревья, скалы и грунтовая дорога будто уснули. Когда посветлело, я немного расслабилась. Сняла рюкзак, села на большой камень и растерла ноющие икры.

Хруст, хруст.

Рядом кто-то пробежал. Я обернулась и обнаружила, что рюкзак исчез, а между кустов промелькнул пушистый зад с хвостом.

– А ну отдай!

На протяжении всей жизни меня обворовывали. И я не могла позволить, чтобы и здесь у меня что-то отняли. Ноги были стерты в кровь ночными блужданиями, но я стиснула зубы и похромала за собакой. Узкая тропинка между невысокими деревьями, спуск, усеянный острыми камнями, подъем и снова спуск. Расстояние между мной и ней не сокращалось, но и не увеличивалось, будто она просто играла. Но я не думала ни о чем, кроме рюкзака, продолжая бежать сквозь траву по узким тропам, отмахиваясь от мошкары и не отрывая взгляда от земли.

– Да что ж это такое.

Обливаясь потом и на грани обморока, я добралась до точки старта – дома госпожи Ким Мёнхи. В течение нескольких часов я шла вглубь материка, а теперь снова оказалась лицом к лицу с морем. За горизонтом, словно одна из старательных старушек Кучжольчхори, поднималось солнце, окрашивая воду в золотистый цвет, отчего она становилась похожей на чай.

Кошмар!

Воришка бросил пыльный рюкзак у входной двери, а сам сбежал. Я едва шевелилась, но все же подползла и проверила содержимое. Все на месте. Сил на злость уже не осталось. Тело налилось ватной тяжестью, и я протяжно зевнула.

– Ладно. Сначала вздремну, а потом разработаю новый план.

С трудом переставляя ноги, я толкнула дверь.

Дзынь.

Кажется, кто-то только что позвал меня по имени. Но, списав это на банальную усталость и недосып, я зашла в дом.

Ранним утром команда из деревни Кучжольчхори в составе из шести человек, включая Ёнчхун и Кильчжу, уже бежала по прибрежной дороге. Под ритмичные выкрики «раз-два, раз-два!» они двигались с удивительной выправкой. Бегуньи гордились тем, что во время пробежек не только укрепляют собственное здоровье, но и патрулируют деревню. За стеклами спортивных очков поблескивали их зоркие глаза. Первая в колонне, Ёнчхун, заметила Хаго и остановилась, чтобы ее окликнуть. Но та, не обернувшись, подняла с земли рюкзак и вошла в дом.

– Наверное, не услышала, – сказала Ёнчхун, возвращаясь в строй.

Кильчжа, потягиваясь, заметила:

– Она еще не совсем пришла в себя. Не стоило ей вообще выходить на пробежку в такую рань. Я за нее волнуюсь.

– Ух-ух-ух! Видно, решила потренироваться, чтобы набраться сил, но постеснялась бегать с нами. Старушки из Кучжольчхори дадут фору молодым. Молодец девчонка, горжусь! – как ни в чем не бывало ответила Ёнчхун, высоко поднимая колени.

– Да, если пошла в Мёнхи, то все делает от души. Дома, наверное, и поесть нечего. Надо бы Сокчэ сказать, пусть принесет мульхве.

– Точно! – кивнула Ёнчхун. – Я тоже вчера кое-что приготовила. Ладно, давай ускоримся немного. Ух-ух-ух!

Из-за переутомления я спала как убитая, а проснувшись, почувствовала себя разваливающейся машиной, чьи механизмы скрипели без смазки. Ноги распухли, на ступнях появились волдыри. Быть живой означало испытывать боль, отекать и уставать до изнеможения. Почему, черт возьми, люди так легко раздают советы вроде «просто живи дальше»?

Я схватила рюкзак, с которым спала в обнимку, и вышла во двор, чтобы отряхнуть его. Следы лап на переднем кармане пришлось оттирать смоченным слюной пальцем.

Хотелось есть. Я медленно направилась на кухню, размышляя, что, хоть госпожа Ким Мёнхи и умерла несколько месяцев назад, в доме явно кто-то жил, а значит, должно было остаться что-нибудь съедобное. Конечно, я была готова разочароваться. Даже если холодильник окажется пустым, не расстроюсь. Ведь в своей комнате я тоже по нескольку раз на день открывала выключенный холодильник, будто от этого там чудом появится еда. Я сильно потянула за ручку. Дверца открылась, и меня окатило прохладой.

– Что это такое?

Обернутая в пищевую пленку миска мульхве с кальмаром, свежие овощи, крупный картофель, аккуратно выложенные рядами, словно карандаши в пачке, бланшированный осьминог и ставрида, круглые, пахнущие чем-то сладким булочки с неизвестной начинкой. Холодильник был доверху набит едой. А рядом с ним стоял здоровенный деревянный брусок, на котором гроздями росли грибы шиитаке – явно результат работы нескольких человек.

Я наклонилась, чтобы рассмотреть содержимое холодильника внимательнее, как вдруг на ногу упало что-то тяжелое. Грязная морковка. Если бы не ярко-оранжевый цвет, я бы решила, что это огромная редиска. Отряхнув землю, я отнесла ее к раковине, тщательно вымыла и откусила большой кусок. Рот наполнила незнакомая сладость. В городе у овощей совершенно другой вкус. Продолжая хрустеть морковкой, я осторожно, двумя руками вытащила из холодильника миску мульхве и села за столик с лучшим видом на море. Осторожно взяла ложку, зачерпнула суп, на поверхности которого поблескивал лед, и поднесла ко рту. Глаза вновь защипало.

– Я чуть не умерла, не попробовав что-то настолько вкусное. Несправедливо. Подло.

Дзынь.

Когда я допила остатки бульона прямо из миски, в дом вошла бабушка Ёнчхун, сегодня одетая в еще более яркий спортивный костюм.

– Хотела сказать, чтобы ты поела как следует, а ты, гляжу, и без моих советов справилась. Отлично. Доела? Тогда пошли. Мы опоздаем.

Идти? Куда? Я чуть не поперхнулась супом от неожиданности. Ёнчхун же принялась делать растяжку:

– Ух, ух!

Она дышала ровно, как профессиональный спортсмен, и двигалась с безупречной точностью. Мощные мышцы на ее руках и ногах подрагивали, будто живые существа с собственными органами дыхания.

– Мне нужно куда-то идти?

Неужели настал час выходить в море на судне для ловли кальмаров? Госпожа Ким Мёнхи тоже этим занималась?

– Конечно!

Так я и думала. Если не удастся сбежать, придется тяжело работать. Удивительно, что Ёнчхун настолько откровенно и спокойно отвечала на мои вопросы. Эти бабки явно или психопатки, или сектантки. Прежде чем подчиниться, я решила уточнить главное:

– Там… можно будет есть сырых кальмаров?

– Хаго, а у тебя аппетит будь здоров. Я рада! Но боюсь, на этот раз без кальмаров.

Плохо. На рыболовецкой лодке и без кальмаров. Последняя крупица надежды исчезла. «Надо было бежать», – винила себя я, сожалея о прошлом.

– Собирайся скорее.

– Мне нужно немного времени морально подготовиться…

– Подготовиться? Ты ведь только смотреть будешь.

– Что? Здесь есть другие рабы?

– Опять ты за свое. Перестань болтать глупости. Сегодня в деревне важное событие – спортивный фестиваль! И если не поторопимся, все хорошие места займут.

– Фестиваль?

И правда, кажется, когда я выходила во двор вытряхнуть рюкзак, то слышала пение где-то вдалеке. Но при чем тут я? Словно прочитав мои мысли, бабушка добавила:

– Да, большой ежегодный фестиваль Кучжольчхори, на который ты обязана пойти, раз уж теперь тут живешь.

Закончив выполнять упражнения на растяжку, она выпрямилась, похлопала ладонями по голой коже бедер, пару раз высоко подняла колени и, подойдя к зеркалу у двери, поправила повязку на лбу.

– Чего сидишь? Подъем!

От ее голоса у меня, словно у маленького зверька, застывшего перед хищником, волосы встали дыбом. Если не встану, она меня сожрет. Поэтому я схватила рюкзак – на случай, если появится возможность сбежать, – и поспешила за Ёнчхун.

Дзинь. Колокольчик звякнул, когда бабушка толкнула дверь.

Дзинь. Еще раз, когда я вышла следом.

Дзинь. В третий раз уже тише прозвенел колокольчик, оставаясь позади.

Я хотела обернуться, но Ёнчхун потянула меня за руку. Наверное, просто ветер качнул незапертую дверь.

Мы шли, оставив море за спиной, петляя по узким улочкам. Ёнчхун шагала уверенно, ни секунды не колеблясь. Я, прихрамывая, едва поспевала за ней. Далекий звук фанфар постепенно становился все отчетливее и громче.

Примерно через 20 минут бабушка Ёнчхун свернула на узкую тропинку, по обеим сторонам которой стояли деревья и росла густая трава. Звуки фанфар смешались с гулом человеческих голосов.

– Это гора Нынмансан, сердце Кучжольчхори. Отсюда мы стартуем во время пробежек.

Я шла следом, не ожидая увидеть ничего особенного. Ну что из себя обычно представляют деревенские спортивные соревнования – игры в ют[5] или чегичаги[6]. Но тут передо мной возникло неожиданно массивное сооружение.

– Что это?

Посреди леса, на широкой зеленой равнине, возвышался грандиозный стадион Кучжольчхори. Построенный из камня, своей массивностью и величественностью он напоминал древние руины.

Через большие арочные ворота с надписью «Восток» торопливо проходили накаченные пожилые женщины в ярких спортивных костюмах. Крепкие, словно канаты, мышцы и загорелая кожа, изборожденная грубыми глубокими морщинами. Все они держали спины прямо и шагали легко, словно молодые гимнастки.

Оказавшись внутри, я невольно ахнула от восторга. Стадион представлял собой большое овальное поле, окруженное тремя ярусами трибун. Однажды Чона достала три билета на футбольный матч, и тогда я впервые увидела настоящий стадион. И хотя саму игру я не запомнила, чувство восторга от огромного пространства и вкус закусок, которыми мы делились под ликующие возгласы толпы, засели в памяти навсегда. Но стадион Кучжольчхори был в разы больше, монументальнее, торжественнее. Я глубоко вдохнула и широко раскрыла глаза, прекрасно понимая, что этот момент тоже останется где-то глубоко внутри меня.

Подул прохладный ветерок, и я подняла голову ему навстречу. Над открытой ареной вместо крыши расстилалось синее небо, а на вершине трибун развивался, громко хлопая, гигантский плакат.

«76-й спортивный фестиваль Кучжольчхори: сильнейшие в Кучжольчхори, сильнейшие в мире!»

Ёнчхун села, открыла спортивную сумку и начала с деловитым видом доставать перчатки, наколенники и прочую экипировку. Я присела рядом, обняв рюкзак.

Десятки бабушек уже вышли на поле для разминки. Раз за разом они высоко подпрыгивали, словно пружины, а затем мягко приземлялись. Соревнования еще не начались, а я уже не могла оторвать от них взгляд. Ни один зритель ни за что не усомнился бы в надписи на плакате. Но один вопрос не давал мне покоя:

– Как же так? Столько невероятных бабушек в одном месте – и никто об этом не знает?

В наше время любую новость моментально превращают в короткий ролик и загружают в социальные сети. Однако я никогда не слышала ни о приморской деревне с невероятно сильными женщинами, ни о стадионе, похожем на Колизей. Надевавшая наколенники Ёнчхун услышала мое бормотание и ответила:

– Давным-давно наша деревня не была такой закрытой. Но когда все больше людей начали тыкать в нас пальцами и называть чудовищами, у нас не осталось другого выбора, кроме как уйти в тень. Жизнь в уединении означала свободу. Никто больше не мешал нам проявлять свою силу, и тогда начались эти спортивные соревнования. В этом и есть суть нашей деревни.

– Я заметила, что здесь нет ни одного дедушки. Где они все?

– Как видишь, среди коренных жителей Кучжольчхори только женщины рождаются невероятно сильными. Мужчин было мало, да и те давно…

– Умерли?

– Нет, один за другим уехали в город. Не нашли себе места в деревне, где все делают и решают женщины.

Др-р-р. Др-р-р.

Огромный цилиндрический каток медленно ехал по песчаной площадке, оставляя за собой идеально гладкую, как озеро, поверхность. А тащила этот каток размером с дом одна-единственная невысокая старушка, и с каждым тяжелым шагом ее бедра раздувались.

– Присмотри за вещами.

– Чтобы не украли?

– Да уж лучше бы украли.

– Что?

– Вора можно найти, а вот потерянное или забытое – не вернешь, сколько ни зови, не откликнется. И это ужасно раздражает. Забывчивость – единственная проблема, с которой сталкиваешься в старости. Но ты еще молодая, тебе полегче.

Ёнчхун снова ритмично задышала и, попеременно растянув мышцы ног, легко спрыгнула вниз с трибуны. За ней одна за другой стали спускаться другие бабушки: одна настолько мускулистая, что напоминала каменную стену, другая несла огромную тракторную шину, плечи третьей напоминали валуны. Со всех сторон доносились глухие удары и рычание, словно на стадионе собрались не люди, а звери.

Я подняла упавший на пол буклет о спортивном фестивале и медленно пролистала.

Я, конечно, ожидала чего-то необычного, но не настолько.

– 76-й спортивный фестиваль Кучжольчхори объявляется открытым! – прогремел мощный голос диктора, и стадион взорвался аплодисментами и ликующими возгласами. Воздух задрожал.

Я оказалась в доме, где жила моя мать, о судьбе которой я ничего не знала, и в тайной деревне мускулистых бабушек. Происходящее казалось слишком невероятным, чтобы быть правдой.

– А значит, я все еще сплю.

Это сон, который мне приснился в ту ночь, когда я на грани смерти лежала в своей комнате. Я ударила себя по щеке, ущипнула за руку и почувствовала лишь острую, жгучую боль. Но просыпаться так и не начала.

Бах!

Раздался выстрел сигнального пистолета. Начался отборочный этап соревнования по тяге тележки с тонной песка. Шумные трибуны на мгновение затихли. Поднимая в воздух клубы пыли, пять «впряженных» в нагруженные тележки бабушек рванули к финишу. Их вздувшиеся сухожилия и подергивающиеся мышцы рук и ног казались живыми. Первой финишную черту пересекла спортсменка с химической завивкой. Перевернув телегу, она радостно взревела. А мне в рот попал песок. Я почувствовала, как он скрипит на зубах, но, завороженная происходящим, просто сглотнула.

– Участницы финала, приготовьтесь!

Телеги вернули на старт, круглые и высокие, засыпанные песком, они напоминали могилы. Ёнчхун, с седыми волосами, собранными в высокий хвост, покинула зону ожидания, привычным движением поправила повязку на голове, надела перчатки с противоскользящим покрытием, сжала и разжала кулаки. В отличие от остальных бабушек – сосредоточенных и нервных – ее лицо излучало спокойствие. Я вспомнила фотографии в доме госпожи Ким Мёнхи, на одной из которой Ёнчхун держала пояс лучшего спортсмена.

«Раз уж я оказалась на этом фестивале, то буду болеть за нее», – подумала я.

И тут заметила: участница в солнцезащитных очках, стоявшая рядом, незаметно подложила что-то в телегу Ёнчхун. Присмотревшись, я узнала ее. Это была Вончжу – одна из троицы жнецов и давняя соперница Кильчжи. Она подозрительно тщательно осматривала свою телегу, несколько раз требовала ее заменить и задержала старт минут на 10. Теперь же бесстыдно пригоршнями пересыпала песок из нее в чужую телегу.

– Так нельзя! – вырвалось у меня.

Я сжала кулаки. Тело начало трясти от гнева. А Вончжу, словно нарочно, продолжала – теперь уже набивала песком карманы. Казалось, ее хитрости так и останутся безнаказанными. Меня охватило желание вмешаться: предупредить Ёнчхун или позвать судью.

Но разве может отстоять правду тот, кто едва держится на ногах? Даже пробраться к полю оказалось непросто: раздутый рюкзак загораживал обзор, а под ногами мешались разбросанные тут и там под сиденьями чужие сумки, коробки и бутылки. Я спотыкалась на каждом шагу будто оказалась на полосе препятствий. Слишком часто глядя на крепких бабушек из Кучжольчхори, я, хрупкая и слабая, забыла, на что способна. И вдруг…

Хрясь!

Раздался треск, будто неподалеку раскололось дерево. Я инстинктивно потрогала голову – нет, цела, только звенит и немного жжет. Тогда что же раскололось? Послышался стон, и я увидела худого мужчину, сползшего на пол и зажимавшего обеими руками нос.

Бах!

Финальный забег начался. Трибуны взорвались криками: «Ва-а-а-а!» В ушах звенело от резкого свиста, смешанного с аплодисментами. Солнечный свет лился сквозь потолок стадиона, рассекая песчаную дымку, и мелкие частицы медленно проплывали в воздухе перед моими глазами. Я не пострадала, но на мгновение перестала дышать. Вокруг все будто замерло.

Финал соревнований проходил на совершенно ином уровне, чем отборочный забег. Участницы мчались с такой легкостью, что не было слышно даже скрипа колес. Плотное облако песка окутало стадион. Оно клубилось, закручивалось в вихри, словно из него вот-вот родится грозовая туча. На трибунах повисла звенящая тишина. Казалось, будто на всем стадионе дышат лишь пятеро – те, кто сейчас тянут телеги.

В клубах приближавшейся к линии финиша песчаной бури то появлялась, то снова исчезала фигура лидера. Но я отчетливо различила на ее предплечье рисунок распустившейся розы. Ту самую татуировку, что оживала на руке Ёнчхун, когда ее мышцы вздрагивали под кожей.

Сердце бешено колотилось, будто я сама неслась по дорожке. Еще ни одно спортивное соревнование не заставляло меня так волноваться. Я всегда оставалась равнодушной к любым играм и турнирам, будь то Олимпиада, Кубок мира, бейсбол, баскетбол или гольф. Для меня они означали лишь нескончаемый поток заказов, спешку, хаос на дорогах, где приходилось лавировать между машинами и мотоциклами, рискуя жизнью, и в три раза больше жалоб клиентов. Однако на этот раз все иначе.

Результат оказался предсказуемым. Ёнчхун первой пересекла финишную черту и, сделав полуоборот, ловко остановила телегу. Второй пришла Вончжу, а потом бабушки, занявшие третье, четвертое и пятое места.

– Уа-а-а-а-а! – не сдержалась я, принявшись трясти кулаком в воздухе и подпрыгивать от восторга.

Когда Ёнчхун помахала мне рукой, я завизжала, как фанатка на концерте любимого певца, и подняла большие пальцы вверх. В голове не осталось ничего, кроме восхищения ее чистой, красивой победой.

– А вы, похоже, уже привыкли к жизни в деревне, – сказал мужчина, шмыгая носом. Поглощенная забегом, я совершенно забыла, что разбила ему нос. От нахлынувшего чувства стыда захотелось провалиться под землю. Я аккуратно положила обе руки на рюкзак перед собой и краем глаза взглянула на пострадавшего.

Он улыбался, хотя его переносица распухла и покраснела, а по губам и подбородку тянулась кровавая дорожка. При этом своим необычным и обаятельным лицом – смуглым, с густыми бровями и пронзительными, но добрыми глазами – он напоминал какого-то актера из Юго-Восточной Азии. Я потянулась к мужчине и показала пальцем на кровоточащий нос. В ту же секунду он резко втянул голову в плечи, как черепаха, от чего кровь хлынула сильнее.

Плохо дело. Мужчина, кажется, неправильно меня понял. Я поспешила убрать руки в карманы, но он продолжал смотреть с подозрением, а кровь закапала на пол. Может, он не чувствует боли из-за шока? В отчаянии я засунула руки под пояс брюк до самых локтей, будто связывая себя. Тогда мужчина наконец расслабился.

– Я вовсе не хотела вас напугать. Просто… у вас кровь идет из носа. Очень сильно.

Я кивнула подбородком в его сторону. Мужчина коснулся пальцами лица и, видимо, только теперь понял, что залит кровью.

Мне словно полоснули ножом по сердцу.

– Простите. Пожалуйста, простите. Я сейчас на мели, но обязательно оплачу вам лечение. Только дайте время, ладно? Я обязательно все возмещу.

Мысли о деньгах вновь сжала голову тисками. Где я тут вообще смогу заработать?

Мужчина махнул испачканной кровью рукой и усмехнулся.

– Ловлю на слове.

Не вынимая рук из штанов, я поклонилась почти по пояс и чуть не потеряла равновесие. Мужчина зафыркал, раздувая ноздри, как бегемот. Я уже забеспокоилась, не получил ли он черепно-мозговую травму, когда на его лице мелькнула улыбка.

– Ха-ха-ха-ха! – сначала тихо, а потом громче засмеялся мужчина, показывая красные, будто вымоченные в крови зубы. Мне стало не по себе.

– Вот поэтому я никак и не уеду из Кучжольчхори.

– Что вы имеете в виду?

– Вы – типичная жительница нашей деревни. Сильная и ответственная.

– Вы меня знаете?

– Конечно. Был у вас недавно, хотел поздороваться, но вы спали. Хотя был уже обед. Бурная выдалась ночка?

– Вроде того…

– Шучу, шучу. Рад, что вы поправились. И кажется, уже освоились. Мне бы, наверное, пару месяцев понадобилось.

Кровь на лице мужчины подсохла, превратившись в неравномерные пятна, похожие на красную щетину. Но мужчина продолжал лучезарно улыбаться. Мальчишеская, теплая и яркая, как солнечный свет, улыбка обезоруживала.

– Чокчхай Супхаквон.

– Простите?

– Мое имя. Я из Таиланда. Но можете звать меня Су Сокчэ, или просто Сокчэ.

– Вы… не кореец?

Я не сдержала удивления. Мужчина на удивление бегло говорил по-корейски, поэтому, несмотря на его экзотическую внешность, мне даже в голову не пришло, что он иностранец.

– Неплохой у меня корейский, да? Раньше я говорил намного хуже, но, когда родился ребенок, всерьез занялся учебой. Особенно произношением. Не хотел, чтобы это как-то на нем отразилось.

О чем вообще говорят с иностранцами, свободно владеющими корейским языком? Узнать, скучает ли он по дому? Любит ли пулькоги[7]? Если нет, то как ему кимчхи[8]? Слушает ли кей-поп? Мне все это было совершенно не интересно, но почему-то казалось, что я обязана спросить.

– Кимчхи люблю, особенно из редьки, который делает теща. Кей-поп тоже ничего, когда только переехал, слушал Gangnam Style. Так, о чем еще обычно меня спрашивают… – выпалил Сокчэ.

Было ясно, что он не первый и не второй раз дает ответы на подобные нелепые вопросы. Я осторожно вынула руки из-под пояса и скрестила в воздухе, давая понять, что вопросов больше нет. Сокчэ лучезарно улыбнулся.

– Кстати, куда вы так спешили?

– Ах да, я хотела сообщить судьям, что участница в солнцезащитных очках нагло жульничала.

– Госпожа Син Вончжу?

– Да, она подсыпала песок в телегу Ёнчхун. Хотя уже, наверное, не важно. Ёнчхун все равно победила с уверенным отрывом.

Сокчэ спокойно кивнул:

– Не беспокойтесь. Организаторы заранее добавили в телегу Вончжу дополнительные пять килограммов песка.

Одна горсть – граммов сто, не больше. А значит, бабушка вряд ли успела пересыпать даже триста граммов. Пока Сокчэ рассказывал мне о соревновательном духе Вончжу, я все больше выходила из себя.

– Пять килограммов? Это же несправедливо! Тогда выходит, Вончжу должна была победить!

Сокчэ пожал плечами и снова улыбнулся. Между его передними зубами все еще темнела запекшаяся кровь.

После отборочного и финального забегов в Кучжольчхори началась церемония награждения – почти как на Олимпиаде. Прямо посреди стадиона установили пьедестал для победителей, на самую верхнюю ступень которого поднялась Ёнчхун. Ведущая вручила ей огромный трофей необычной формы с рельефным изображением мускулистых рук и тележки, полной песка, и Ёнчхун легко подняла его над головой. Занявшая второе место Вончжу получила серебряную медаль размером с кулак. Она бросила сердитый взгляд на Ёнчхун и постучала носком по пьедесталу.

– Эй, бука, тебе через два дня будет 80! – крикнул кто-то из зрителей, и трибуны разразились хохотом. Вончжу сорвала с себя солнцезащитные очки, швырнула их на землю и, подняв кулак, выкрикнула пару ругательств в сторону толпы.

– Ёнчхун снова найдет повод не участвовать в забеге с перекатыванием валуна.

– Боится проиграть?

– Нет. В каждой из дисциплин она может занять первое место. Но когда дело доходит до перекатывания валуна, всегда исчезает: то у нее расстройство желудка, то забыла снаряжение дома, то плиту не выключила.

– Зачем?

– Это коронная дисциплина Вончжу.

– То есть Ёнчхун всегда уступает ей победу?

Сокчэ лишь ухмыльнулся, обнажив окровавленные зубы.

– Ладно, мне пора. Еще увидимся.

Вдалеке по ступеням вниз бежала бабушка Кильчжа. Мужчина помахал ей рукой и ласково крикнул:

– Теща!

Та обернулась и тепло улыбнулась в ответ. Покрытая с ног до головы песком, Ёнчхун с огромным трофеем в руках поднялась на трибуну. Вблизи кубок казался еще больше и причудливее. Я осторожно коснулась его кончиками пальцев – нагретый солнцем металл обжигал, а замысловатая гравировка мышц и сухожилий впечатляла своей детализированностью.

Достав из спортивной сумки полотенце, Ёнчхун вытерла пот и, даже не отдышавшись, с суровым выражением бойца, готового к новой битве, побежала обратно на поле. Она выступала во всех финалах, кроме одного, и неизбежно побеждала, принося и аккуратно складывая рядом со мной кубки разных форм и цветов. К концу дня я оказалась практически погребена под наградами.

Когда солнце уже начало клониться к закату, соревнования завершились. Участники и зрители спустились на поле, где должна была пройти церемония закрытия и вручения награды лучшей спортсменке. Я тоже присоединилась к толпе. Воздух все еще дрожал от жара и осязаемой, густой энергии. Казалось, стоит протянуть руку – и можно ее поймать, вдохнуть, проглотить. На импровизированную сцену поднялась ведущая и взяла микрофон:

– А-а-а, проверка звука. Раз-два-три…

Но не успела она договорить, как на сцену легко вскочила Ёнчхун. Ведущая поспешно протянула ей награду:

– Звание лучшего спортсмена снова получает Ван Ёнчхун!

Бабушка подняла над головой пояс, который в лучах солнца вспыхнул золотом. Все жители деревни разразились аплодисментами, кроме одной Вончжу, прижимавшей к груди кубок за первое место в забеге с перекатыванием валуна. Воздух разрезал свист. А за спиной празднующей Ёнчхун сверкало море.

Дзинь.

Меня разбудил колокольчик на входной двери. С трудом разлепив глаза, я посмотрела на часы. Секундная стрелка только что перескочила вперед. Ровно семь утра. Ужасно пунктуально. Я инстинктивно накрыла голову подушкой, плотно прижимая ее к ушам. Если не принять меры, из-за шумной компании у меня лопнут перепонки.

– Ха-ха-ха-ха!

Как и ожидалось. То ли на следующий день после спортивных соревнований, а может, чуть позже, но в какой-то момент конечной точкой маршрута утренней пробежки бабушек из Кучжольчхори стал дом Ким Мёнхи. Я спала в самой дальней комнате второго этажа, но слышала их разговор так отчетливо, словно они стояли у изголовья моей кровати.

Тема всегда была только одна: «Нас беспокоит, что Кан Хаго ничего не делает».

Могли бы прийти и сказать об этом мне в лицо, а не разыгрывать каждое утро спектакль. И вот опять: кто-то надрывается, а кто-то затыкает уши.

– Кильчжа, у меня в последнее время сердце уж очень быстро стучит.

– Ёнчхун, так, может, ты, когда на днях за пределы деревни выходила, красивого дедушку встретила?

– Нет же, не в том дело. Колотится так, что вот-вот выскочит.

– Это аритмия. В нашем возрасте опасны любые переживания. А аритмия убивает. Ёнчхун, мы уже не девочки, если пустишь болезнь на самотек, не успеешь глазом моргнуть, как окажешься в могиле.

– Ну аритмия так аритмия. Пора – значит, пора. На одну старушку станет меньше. А причина моих проблем с сердцем – молодая девчонка, которая сиднем сидит дома и носа на улицу не высовывает. Ноет, что жизнь бессмысленна и хочет умереть. Ну, значит, и я тоже: оставлю все как есть и отправлюсь прямиком к Иисусу, Будде и Аллаху.

– Ой-ой, у меня тоже сердце что-то прихватило. Пожалуй, попрошу завтра Вончжу заранее пошить мне погребальный наряд, тогда хоть спокойнее будет.

Еще сильнее зажав уши подушкой, я вспомнила, что два дня назад Ёнчхун рассказала мне о Ким Мёнхи. Сперва она вовсе не хотела говорить – боялась меня расстроить, – но в итоге не успела я толком ничего спросить, вывалила на меня тонну информации. Ким Мёнхи умерла от «неизлечимой болезни». На этих словах Ёнчхун не выдержала и разрыдалась. Я же не чувствовала особой скорби. Просто не могла оплакивать женщину, которую никогда не видела и чей голос никогда не слышала, только потому, что она меня родила.

Сегодня утром я вновь вспомнила о смерти Ким Мёнхи, потому что примерно поняла, о какой «неизлечимой болезни» говорила Ёнчхун.

«Единственное, от чего страдала Ким Мёнхи, – это стресс. Эти бабки вваливались в ее дом без спроса и лезли в личную жизнь, доводя до ручки. Никто на свете не сравнится с трудолюбивыми, упрямыми и чересчур здоровыми жительницами Кучжольчхори. Даже ужасная Ким Мёнхи, бросившая собственного ребенка, не выдержала и, должно быть, умерла от сильнейшего стресса. Да, точно».

Я зажала уши, свернулась калачиком и накрылась одеялом. Но со временем голоса бабушек, казалось, становились только громче. Еще и в окно бил ослепительный солнечный свет, отчего остатки сна полностью испарились. Не в силах сдержать нахлынувшее разочарование, я забила ногами в воздухе. И тут…

– Вуф.

Звук был тихий, но отчетливый. Мое тело окаменело, словно его залили бетоном. Кончика большого пальца коснулось что-то колючее, влажное и теплое. Живое. Я превратилась в радар, улавливая звуки, которых раньше не замечала: шорох и едва уловимое сопение.

– А-а-а-а!

Я завизжала и подскочила на ноги. Под одеялом, из которого мне удалось вырваться, вздулся холмик. По коже побежали мурашки. Что, если это опасный зверь? Когда он успел туда забраться? А если выскочит и начнет носиться по комнате? Я не то чтобы цеплялась за жизнь, но быть растерзанной тоже не хотелось. О подобной ужасной смерти я бы даже думать не стала. Поэтому прямо сейчас мне нужно выжить.

Я схватила огромную пластиковую корзину для белья и осторожно накрыла ею вздувшееся одеяло, потом села сверху.

– Хаго! Мы, конечно, обсуждали твой погребальный наряд, но еще не время умирать.

– Сначала нужно спросить, что случилось. Хаго, ты в порядке?

– Эй, что там?

Ёнчхун, Кильчжа и остальные бабушки уже толпились у двери. Я ткнула пальцем под корзину для белья, которую надежно держала пятой точкой.

– Я поймала что-то ужасное.

Ёнчхун осторожно, словно сапер, подошла к кровати. Стоило бабушкам услышать словосочетание «что-то ужасное», как они тут же объявили, что под одеялом сидит детеныш дикого кабана. Участницы утреннего забега загалдели:

– Снова? Позавчера утром он у Покча в кладовой все печенье съел.

– Да нет, маленький какой-то для кабана…

– Ой-ой, ну тогда поросенок! А где поросенок – там и мама. А кабаниха – это ж страшное дело. Наш урожай уничтожит!

Каждый раз, когда нечто под одеялом шевелилось, корзина, на которой я сидела, покачивалась.

– Но как сюда попал кабан?

Когда Ёнчхун наклонилась, чтобы заглянуть под корзину, матрас прогнулся и в образовавшуюся щель выскочило что-то мохнатое. А я, естественно, грохнулась на пол.

Не успев почувствовать боль, я на четвереньках поползла в гостиную и, к своему удивлению, обнаружила, что у двери бабушек уже не было. Гостиная тоже оказалась пуста.

Ну, конечно. Не зря же они каждое утро выходят на пробежку. Я даже хмыкнула от абсурдности произошедшего.

Если удастся проскользнуть в гостиную и закрыть дверь, можно будет передохнуть. Но тут…

Вуф, вуф, вуф.

Из-под кровати донеслось тихое, тяжелое дыхание. Я непроизвольно обернулась. Из темноты на меня смотрело два блестящих глаза.

– Ты… тот самый вор, который украл мой рюкзак?

Это был не кабан. Низко пригнувшись, ко мне выползла собака. Она тяжело дышала, высунув язык. Длинное тело, короткие толстые лапы, острые уши, плоская морда. Настоящая деревенская дворняга с хаотичным узором из коричневой, желтой и белой шерсти. Совершенно безобидная. Пес обильно пускал слюни, должно быть, перегрелся под одеялом и держался на почтительном расстоянии, усиленно виляя хвостом.

– Как давно ты тут прячешься?

Пес очень медленно приблизился и, прижав уши, осторожно просунул голову под мою руку. Колючая шерсть оказалась на удивление мягкой, когда я провела по ней ладонью. От собаки пахло сыростью и дикостью. Я думала, почему одеяло пахнет псиной – оказывается, пока я спала, он тайком залезал ко мне на кровать.

Я осторожно почесала собаку кончиками пальцев по макушке. На шее болтался старенький медный жетон.

– Дукхон.

Пес повел острыми ушами. Услышал свое имя? Я повторила:

– Дукхон.

Он поднял голову и встретился со мной взглядом.

– Сколько же в этом доме непрошеных гостей…

Я провела рукой по спине собаки. Запах дикой природы въедался в кожу.

– Хаго! Быстрее сюда!

Неизвестно куда сбежавшие бабушки снова заполонили гостиную, образуя странный, но слаженный боевой строй. В руках у каждой было что-то тяжелое или острое: мотыга, лопата, кирка или даже чугунный котелок.

Сообразительный Дукхон пригнулся и выглянул в дверную щель. Ёнчхун, все еще не понимая, что происходит, торжественно крикнула:

– Эту деревню мы всю свою жизнь защищали собственными силами. Ни люди, ни свирепые дикие звери нам нипочем. Хаго, ты тоже становись к нам. Кильчжа, подвинься немного. Дукхон, ты тоже здесь, оказывается. Иди сюда. Иначе станешь закуской. Поживее!

– Только что убегали сломя голову, а теперь вдруг…

– Мы своих не бросаем! Хаго, иди сюда, говорю.

Я медленно поднялась. В гостиной бабушки кружили, будто исполняя какой-то ритуальный танец, а вонючий и непонятно, когда в последний раз мытый, Дукхон стучал хвостом по полу. Когда по зову Ёнчхун пес присоединился к строю, я закрыла настежь открытую дверь. Заперла надежно, чтобы ни бабушки, ни звери не смогли войти.

– В комнате затаилось что-то ужасное! Там кабан! А Хаго сошла с ума и хочет покончить с собой, – снаружи продолжали раздаваться крики и причитания.

Я рухнула на кровать, прикрыла уши подушкой и закричала во весь голос:

– Когда я была в отчаянии и хотела умереть, рядом никого не было! А стоило сказать, что хочу попасть на тот свет, как вы тут же прицепились ко мне, как липучки! Я не собираюсь сегодня умирать, поэтому, пожалуйста, уходите!

Сквозь подушку я слышала шепот. Он казался приглушенным и далеким, словно доносился из-под воды. Даже зажав уши, я странным образом прислушивалась к звукам снаружи. Ждала, когда они стихнут, и я останусь одна, но в то же время не хотела, чтобы шум прекращался.

Веки тяжелели. Несмотря на случившийся переполох, меня неудержимо клонило в сон. Уже в полудреме я подумала, что, когда снова проснусь, нужно будет что-нибудь поесть. Может, мульхве? Или булочки? А еще: не знаю, сколько я здесь еще пробуду, но нужно найти себе занятие.

Когда я открыла глаза, был уже почти полдень. От голода сводило желудок, поэтому пришлось встать с постели. Чуть не падая на каждом шаге, я спустилась по лестнице и нос к носу столкнулась с Сокчэ, который направлялся к холодильнику с миской мульхве в руках.

– Проснулись. – Мужчина замер, словно его только что застукали на месте преступления, а затем смущенно улыбнулся. – Хотел оставить и тихонько уйти, но, кажется, не угадал момент.

Обеими руками я приняла миску. Обернутая в прозрачную пленку, она была холодной, как кусок льда. Прохлада пробежала по ладоням, а капельки воды скользнули между пальцами. В жарком, липком летнем воздухе покалывающий холодок ощущался почти шокирующе ярко.

Я села за стол с лучшим видом на море. Собиралась снять с миски пленку, когда Сокчэ осторожно сел напротив. Из кармана он вынул пластиковый футляр для приборов с милым рисунком и, словно какую-то драгоценность, протянул мне.

Я кивнула в знак благодарности. Зачерпнула и отправила в рот суп. И снова едва не расплакалась, настолько он был вкусным. Пока я сдерживала подкатывающие слезы, Сокчэ пристально меня разглядывал. Плакать тут же расхотелось.

– Вам не нужно работать?

– Вообще-то нужно, но ничего. Не хочу, чтобы вы ели в одиночестве и грустили.

– Мне не грустно.

– Грустно.

– Говорю же, все в порядке.

– Ну тогда грустно мне. Составьте компанию и позвольте посидеть, пока вы едите.

Я лишь пожала плечами, мол, что уж теперь. У Сокчэ, казалось, была привычка разговаривать со взрослыми так, будто перед ним ребенок. Я опустила голову и сосредоточилась на мульхве.

Шмыгая носом, я до последней капли съела всю порцию. Живот раздулся. Штаны, которые без ремня постоянно сползали, за те несколько дней, что я провела в Кучжольчхори, вдруг стали сидеть точно по талии. Руки, ноги и даже кончики пальцев казались упругими и наполненными силой. Оттого, что я наконец ела досыта и вдоволь спала, кожа начала блестеть, как гладкая поверхность миски.

– Если вам понадобится помощь, обращайтесь ко мне в любое время.

– Почему именно к вам?

– Мы ведь ровесники.

– И что?

– Значит, должны подружиться.

Когда человек настолько легко проявляет доброту, подчеркивает несуществующую близость и хватает за руку, нужно насторожиться. К тому же именно ровесники ранили меня сильнее всего. Стоило вспомнить Чону и Тхэсу, как начинало казаться, что на свете не осталось людей, которым можно доверять. От сгустившихся, словно темные тучи, тяжелых мыслей сдавило грудь.

Сокчэ, сидевший напротив, взял пустую миску и поднялся. Затем, посмотрев на мое мрачное лицо, слегка улыбнулся. Небо посветлело, а волны смыли неприятный осадок.

Когда эта мысль пришла мне в голову, я почувствовала, как лицо залилось краской, поэтому сразу же, чтобы прогнать ее, замотала головой.

– Знаете, бескорыстно заботиться о ком-то, помогать и оберегать – этому я научился в Кучжольчхори. Поэтому я и хотел, чтобы Таун росла здесь. Инди тхонрап су Кучжольчхори на кхырап! Добро пожаловать в Кучжольчхори, Хаго!

Когда Сокчэ ушел, я, обняв раздувшийся после еды живот, задремала на диване перед окном на первом этаже, но проснулась от звона колокольчика. Неужели Сокчэ вернулся? Я в спешке вытерла рукавом слюни. Дукхон, дремавший на подушке, первым поспешил встретить гостя.

– А, Ёнчхун, это вы. А что это у вас в руках? Букет?

Аккуратно положив на стол завернутую в шуршащую бумагу связку, бабушка ответила:

– Только не цветов, а безымянной травы.

Я подошла ближе. И правда, обычными цветами это растение точно было не назвать. Обычный на первый взгляд высушенный папоротник странно переливался разными цветами. У корня – темно-синий, стебли то бирюзовые, то зеленоватые, а кончики листьев отливали красным. Я протянула руку и на секунду даже показалось, что от травы исходит тепло, как от живого существа.

– Она растет только в Кучжольчхори и больше нигде. Особенными свойствами обладает та, что появляется возле могил: запах тоньше и цвет богаче. Когда завариваешь ее, вода тоже начинает переливаться десятками цветов. В одном пучке – вся палитра вселенной, которую можно выпить. Это не просто чай. В общем, я подумала, что, раз уж ты теперь тоже живешь в Кучжольчхори, то пора привыкать к его вкусу.

– Как только решу, куда возвращаться, сразу уеду. Да и дела еще остались.

– Конечно. Когда окрепнешь, почувствуешь желание чем-то заняться, вот тогда и уезжай. Но помни: жители деревни всегда и везде тебя поддержат.

– Вы чем-то обязаны Ким Мёнхи? Или откармливаете меня, чтобы съесть? Я просто не понимаю, почему вы ко мне так добры.

– Мёнхи действительно сделала много хорошего для нашей деревни.

– Ну да, своего собственного ребенка бросила, а местным жителям, видимо, очень помогла.

Ёнчхун глубоко вдохнула, а потом протяжно выдохнула. С возрастом, наверное, вздохи становятся длиннее. Я сделала вид, что мне все равно, хотя и ждала, что она скажет.

– Мёнхи, безусловно, поступила ужасно. Но все-таки не стоит ее так сильно ненавидеть.

Сжимая в руках пучок безымянной травы, бабушка направилась на кухню, налила воду в чайник, поставила его на плиту и жестом позвала меня. Я нехотя, шаркая ногами, поплелась к ней. Ёнчхун отщипнула несколько листиков, аккуратно положила на сковородку и начала прожаривать. По мере того как испарялась влага, кухню заполнял удивительный запах. Я, как Дукхон, невольно потянула носом. Кисло-сладкий аромат цитрусов, пикантная нота ячменного чая, полевых цветов и только что приготовленного риса… Несочетаемые, но невероятно гармоничные запахи переплетались друг с другом.

– Всю жизнь пью этот чай, но, когда обжариваю листья, запах всегда новый.

Ёнчхун достала из шкафчика две керамические чашки, положила в каждую по щепотке подсушенных листьев и осторожно залила кипятком. Листья сразу же разбухли, создавая в воде бурю оттенков. От бледно-голубого до темно-синего, потом красного, как закат, и, наконец, насыщенно коричневого, похожего на цвет земли.

– Так много цветов, что кажется, будто чай вобрал в себя весь мир, правда?

Она протянула мне чашку. Я взяла ее обеими руками, подула и, прихлебывая, сделала глоток. Ёнчхун, прислонившись к столешнице и закрыв глаза, спросила:

– Ну как?

Я немного наклонила голову, сделала еще пару глотков и осторожно сказала:

– Никак. То есть… безвкусно.

– Долгое время жители нашей деревни верили, что эта безымянная трава впитывает в себя все ароматы и краски мира, из-за чего в итоге становится безвкусной. Если взять слишком много, останешься ни с чем. Ты пьешь нечто, что является всем и одновременно ничем.

– Всем и ничем.

Пока я размышляла над словами Ёнчхун, дверь резко распахнулась, грозясь слететь с петель. Затем по деревянному полу застучали каблуки, и в окне кухни возникла голова Вончжу. Одна из длинных игл в ее косах выскочила и со звоном упала на столешницу. Бабушка воткнула ее обратно в волосы, задрала на голову солнцезащитные очки и резко произнесла:

– Так. Ну что, бродяжка бездомная, готова платить за аренду?

– Аренду?

Вончжу покосилась на Ёнчхун и тяжело вздохнула:

– Ван Ёнчхун, снова притворяешься добренькой, оставляя грязную работу мне? – бабушка фыркнула и продолжила. – Раз живешь здесь, значит, должна работать и платить за землю и дом!

– Но это же дом Ким Мёнхи.

– Да. Дом, где жила Ким Мёнхи, – это дом Ким Мёнхи. Дом, где живет Ван Ёнчхун, – это дом Ван Ёнчхун, а дом, где живет О Кильчжа, – это дом О Кильчжа.

– Простите, что?

– Людям извне приходится все так долго объяснять… Здесь в Кучжольчхори домами и землей владеет только род Син. А я – последняя его живая представительница. Так что платить аренду ты должна мне, понятно?

Ёнчхун, не открывая глаз, едва заметно кивнула, словно соглашаясь. И тут меня осенило, почему Вончжу произвела на меня впечатление благородного, богатого человека. С головы до ног она была одета в люксовые бренды: на шее дорогой шелковый шарф с огромной буквой «Н», солнечные очки с логотипом Chanel, тяжелые серьги с драгоценными камнями свисали с мочек ушей, покачиваясь при каждом кивке, а на запястье блестели часы Rolex.

– Деньги я трачу не только на себя, а еще и процветающее ателье держу. А на что они такой лентяйке, как ты!

– Но… чем я вообще могу заниматься в этой деревне…

Бар, кафе, магазин, компьютерный клуб, кинотеатр, кол-центр, сортировочный пункт на складе, раздача листовок в костюме маскота, курьер. В городе я бралась за любую работу, позволявшую обменивать время на деньги. Но все это было в городе. Но здесь, на морском побережье, я не представляла, чем могу заниматься, и только мямлила, пока Ёнчхун наконец не приоткрыла глаза:

– Люди везде живут одинаково. Так почему здесь должно быть что-то иначе? Когда я тебя нашла, то очень удивилась, ведь Мёнхи тоже работала курьером Кучжольчхори.

– Что?

– Мы слишком выделяемся, сама видишь. Нам нужна была помощь обычных людей, таких как Мёнхи. Она часто ездила в город за покупками. С появлением службы доставки стало проще: нужно было лишь забирать посылки около тоннеля и развозить по домам.

– Такое впечатление, будто Мёнхи всю жизнь только доставкой и занималась, – съязвила Вончжу, но Ёнчхун спокойно пояснила:

– Хоть вывески здесь и нет, но первый этаж дома она превратила в своего рода кафе. Бабушки после пробежки каждое утро приходили сюда выпить чай из безымянной травы. А когда мы были заняты в полях или море, Мёнхи сама его развозила в термосе.

– Похоже на центр поручений.

– Звучит слишком уныло. Мы в деревне называли это по-другому.

– И как?

– Комната встреч. Мёнхи ходила по Кучжольчхори, встречалась с людьми, развозила вещи, приносила чай. А если в деревне случалось что-то интересное, все собирались здесь, на первом этаже, поболтать. Отсюда и название.

– Комната встреч, где продают и развозят безвкусный чай…

– Не безвкусный, а безымянный.

– Ах, да. Безымянный чай. Безвкусный, безымянный чай.

– Не спеши. Когда тело восстановится, тогда и будешь потихоньку…

– Вот опять Ёнчхун говорит не то, что думает. Чтобы платить за аренду, начинать надо прямо сейчас!

– Но ведь она только приехала, дай ей…

– Ёнчхун, Боже мой, как ты раздражаешь! Притаранила охапку безымянной травы и снова строишь из себя святую. Людям нужно работать, чтобы выжить, так что прекращай болтать!

– Но нельзя же ее заставлять!

Новая драка двух китов. А у меня, никчемной креветки, которую покупают ради маринованных морепродуктов, никак не получалось вклиниться. В конце концов я подняла руку и закричала:

– Ладно! Я согласна работать в этой ваше Комнате встреч. Только… мне точно хватит денег на оплату аренды? Просто в городе я работала в доставке и все равно жила впроголодь. Я не то чтобы хочу заработать миллионы, но… если вдруг вернусь в город, было бы неплохо иметь какую-то сумму на первое время.

– Только идиот не сможет заработать на аренду в Кучжольчхори. И вообще, сейчас такие времена, что даже владельцы крупных компаний не оставляют детям наследство, а тебе, видите ли, тяжело продолжить дело матери! Мы тебя тут от смерти спасли, на ноги поставили, кормим три раза в день, а ты еще и условия ставишь. Деньги ей подавай! Ай-ай-ай!

Не в силах выносить резкие слова бабушки, Ёнчхун крепко зажала ей рот рукой. Вончжу забилась, но Ёнчхун даже не дрогнула, а затем потащила ее к выходу.

– Спокойно. Не обращай внимания на то, что сказала Вончжу. Торопиться вовсе не нужно.

Я долго смотрела вслед двум крепким старушкам, которые, по-дружески препираясь, протискивались через узкую дверь, и тихо, чтобы никто не услышал, прошептала себе под нос:

– Но… если уж и пить, то лучше что-нибудь вкусное, разве нет? Такой чай, у которого хотя бы название есть.

Мысли, которые при обычных обстоятельствах даже не пришли бы мне в голову, тихо расползались, словно пар над чашкой.

– Интересно, если бы мы, как обычные люди, с возрастом слабели и горбились… было бы нам легче?

Ёнчхун крепче сжала руль, и мышцы на ее руках вздулись еще сильнее.

– То, что мы становимся только сильнее, шире и выше, не дает нам узнать, что значит «сломаться». И это грустно. Будто кто-то постоянно отматывает часы назад. – Кильчжа тихим сдавленным голосом продолжила: – Будь мы мужчинами, нам бы сказали, что мы рождены стать особенными. Ездили бы в город, да что там – за границу, выступали по телевизору. Наши особенности стали бы предметом гордости, не поводом грустить. Печально, что мы родились женщинами, которым стыдно сделать шаг за пределы деревни.

Ёнчхун мельком взглянула через зеркало на заднее сиденье, где бледной тенью лежала исхудавшая, почти мертвая Хаго.

– А я вот думаю, что, хотя бы то, что мы можем защитить умирающую деревню, не прося ни у кого помощи, – это уже большая удача, – перебила подругу сидевшая за водителем Вончжу, снова надевая солнцезащитные очки, которые она, будто назло, носила, даже когда машина проезжала через туннель.

– Что там защищать. Местные все как один: суетятся, пока сил полным-полно, а потом – бац! – и умирают, даже не попрощавшись. Проклятье какое-то.

Кильчжа, сидевшая рядом и держащая голову Хаго у себя на коленях, погладила ее по коротким волосам, словно пытаясь унять раздражение Вончжу.

Машина долго ехала вперед и наконец приблизилась к концу туннеля. В кромешной ночной тьме слабый свет, разливавшийся над Кучжольчхори, мерцал впереди, словно звезда. Ёнчхун чуть прибавила скорость. Вончжу откинула голову назад и недовольно проворчала:

– Ненавижу, когда ты гоняешь! Пожалуйста, сбавь скорость!

Но Ёнчхун только сильнее вдавила педаль газа.

День 7.

Это была сплошная ложь.

Ёнчхун, которая говорила, что спешить совершенно некуда, на следующее же утро ровно в семь утра в сопровождении бабушек из команды по бегу Кучжольчхори ворвалась на первый этаж и начала совещание на тему «Открытие Комнаты встреч». В этот раз я уже не могла просто зарыться головой в подушку и сделать вид, что ничего не слышу. С растрепанными, похожими на птичье гнездо волосами спустилась и села рядом. Разумеется, я даже рта открыть не могла, и дату открытия выбрали без моего участия. Через семь дней.

– Но почему именно через неделю?

– Тебе нужно потренироваться заваривать безымянный чай. А еще выучить местность, чтобы развозить заказы. Но самое главное – поздравительный цветочный венок. С ним очень много возни.

– Что сложного в заваривании чая: обжарить листья и залить горячей водой. А насчет доставки, вы сами сказали, что нужно привозить то, что закажут люди. Поздравительный венок из-за такого пустяка – это уж слишком, по-моему…

– Ладно, раз все вопросы решены, давайте заканчивать совещание и начинать новый день!

И хоть они назвали это совещанием, никто даже не подумал ответить на мои вопросы. Бабушки сладко потянулись, будто им стало легче после принятия важного решения, вскочили, сделали легкую разминку и, бодро толкнув входную дверь, убежали по своим делам.

День 6.

Я вытащила пылесос – длинный и тяжелый, как травоядный динозавр. Он ужасно шумел, но отвратительно работал, поэтому передвигаться по дому приходилось очень медленно, смакуя каждый угол. Старая мебель и разные вещи были покрыты пылью. Человека уже нет, а то, чем он пользовался, стоит на своих местах. Пылесос втягивал скопившуюся пыль.

Меня давно мучило любопытство, и я открыла боковую дверь в углу кабинета. Она не была заперта, но будто приросла к стене. Стоило приложить усилие, как потянуло затхлостью. Внутри оказалась небольшая кладовка с расставленными вдоль стен высокими металлическими шкафчиками и одинокой тумбочкой в центре. На ней лежал большой прозрачный пластиковый пакет с лекарствами Ким Мёнхи. Упаковки были разделены на утро, обед и вечер, а в каждой – россыпь таблеток разных размеров, цветов и форм. Я высыпала одну порцию на ладонь. Лекарства, которые нужно принимать, чтобы жить, но их было столько, что можно было подавиться и умереть.

Открыв несколько ящиков, я обнаружила там счета, новые канцелярские принадлежности и старые непонятные вещи, а в самом глубоком – толстую тетрадь. Дневник с редкими записями. Я открыла его на случайной странице.

«Выйдя из больницы, я направилась в итальянский ресторан. Может, потому что давно не выбиралась в город или потому что хотела выглядеть, будто не произошло ничего страшного, но я все время улыбалась. Неужели я наконец смогу избавиться от бремени, что несла так долго?»

Похоже, запись была сделана относительно недавно. Ким Мёнхи одна поехала в больницу, чтобы услышать результаты обследования и узнать, что у нее осталось мало времени. Потом она зашла в итальянский ресторан, заказала сливочную пасту и содовую, набила рот и несколько минут медленно, тщательно жевала.

Мне одновременно хотелось и продолжать читать, и убрать дневник подальше. Я боялась, что, несколько страниц заставят меня понять ее и даже простить.

– «Бремя, которое я несла так долго»… Это ведь она не про меня, да? Ни разу не позвонила, а тут пишет такое.

Бормоча себе под нос, я вернулась к чтению. Не могла остановиться, хотя осознавала, что никогда не смогу понять ее по-настоящему, да и она объясниться уже не сможет. Я раз за разом пыталась закрыть дневник, но в итоге уселась в углу кладовки и внимательно прочитала каждую страницу. Специально выискала слова, в которых хоть чуть-чуть угадывался намек на меня – «вина», «тяжесть», «печаль». Вместо них я мысленно подставляла свое имя. Будто это служило доказательством моего существования. Пусть потерянное время не вернуть, но я продолжала листать страницы дневника.

Слишком жирная, но почему-то любимая паста, поход в караоке, возвращение в Кучжольчхори и синий морской простор, маленькие бытовые заметки о безымянном чае и гостях – все было записано в таких мельчайших подробностях, что я словно видела мир ее глазами. Неужели Ким Мёнхи верила, что описанные с подобной одержимостью моменты из ее жизни сохранятся даже после ее смерти.

Записи обрываются, не достигнув и середины тетради. Перелистывая пустые страницы, я вдруг спросила себя: а чего я, собственно, ожидала? Хотела ли я найти упоминания о том, что она скучала? Что у нее были причины, по которым она не могла забрать меня? Не найдя ни одного ответа на погребенные в глубине души вопросы, я закрыла дневник. Поставила пылесос на место и снова вернулась в кладовку. Свой заранее собранный «тревожный» рюкзак, который держала наготове для побега, я поставила под тумбочку. С силой захлопнула дверь, которая плохо закрывалась из-за разболтавшихся петель.

День 5.

Я поднималась по тропинке за домом – той самой, по которой блуждала каждую ночь, потому что делать это днем стеснялась. Следом увязался откуда-то взявшийся и весь облепленный колючками Дукхон.

Безымянная трава, как и говорила бабушка, росла повсюду в Кучжольчхори. В узких щелях между каменными оградами и камнями, в трещинах цементного пола, на солнце и в тени.

Достигнув вершины холма, я увидела целое поле безымянной травы, которая доходила мне до пояса. Летний морской бриз создавал на ней рябь, растения терлись друг о друга и шумели, как волны. Я села на принесенный пустой мешок и долго рассматривала этот пейзаж. Разные цвета и ароматы, сливающиеся воедино.

– Дукхон, если существует рай, куда можно попасть живым, это он? Может, поэтому госпожа Ким Мёнхи смогла забыть про меня и жить здесь?

Пес, словно поняв мои слова, медленно вильнул хвостом. Я набрала полный мешок безымянной травы и вернулась в дом.

День 4.

В выдвижном ящике на кухне я нашла блокнот с рецептами госпожи Ким Мёнхи. Там подробно описывалось, как обращаться с безымянной травой.

«Вкус исчезнет почти полностью, если высушить ее до хруста на солнце Кучжольчхори. Чем безвкуснее безымянная трава, тем глубже медитация».

Чем безвкуснее, тем глубже медитация. Это звучало настолько же логично, насколько и нелепо – впрочем, как все, что касалось Кучжольчхори. Я расстелила во дворе циновку и разложила на ней собранную траву. Отделила стебли от листьев, разложила по бамбуковым корзинам и нашла место, где можно было бы их как следует высушить.

Ближе к вечеру высыпала хрустящие листья на сковороду и обжарила на медленном огне. Каждый раз, переворачивая их деревянной лопаткой, я чувствовала новый аромат: то свежего теплого тофу, то акации, то чего-то цитрусового. Горсть хорошо обжаренной травы я положила в небольшой бумажный пакет и поставила на стол. Казалось, на первом этаже дома смешались все запахи мира.

Я насыпала в чашку чайных листьев и залила кипятком. Дала немного остыть и сделала глоток.

– Бр-р, какая гадость. Точно гадость. И зачем это пьют.

День 3.

Я совсем забыла о мотоцикле. Знала, что за домом есть гараж, но ни разу туда не заглядывала. Мне представлялось, что все мотоциклы для доставки одинаковые, а мысль о том, что снова придется заниматься развозом товаров, хотя я вроде как сама согласилась, вызывала уныние. Я слишком хорошо представляла, что меня ждет. В Кучжольчхори не было никого, кто справился бы с подобной работой лучше меня, возможно, даже покойная Ким Мёнхи. Однако воспоминания о прежней жизни навевали тоску.

Иногда я думала, как было бы здорово порвать с прошлым и начать все заново, словно нажать кнопку «сброс» на телефоне. А уж мысль о том, что биологическая мать, Ким Мёнхи, которую я считала давно умершей, скорее всего, тоже ездила на мотоцикле и доставляла заказы только в другом месте… вызывала странное беспокойство. Я достала из шкафчика изумрудно-зеленый термос и желтую воронку. Насыпала туда чайных листьев и залила кипятком. Плотно закрыла крышку и перекинула кожаный ремешок через плечо.

– Пускай Ёнчхун попробует, а заодно проедусь по деревне.

Стоило мне выйти, как Дукхон радостно побежал впереди, ведя меня к гаражу. Я распахнула тяжелые двери, чувствуя исходящее от термоса тепло, но от неожиданности выронила его.

– Ха… «Харлей», «Харлей-Дэвидсон Фэтбой!»

Мотоцикл моей мечты. Я подняла испачканный термос, прижала его к груди и, словно в трансе, вошла в гараж. Мотоцикл выглядел как разъяренный бык, готовый в любой момент проломить стену. Стальная махина сияла золотом в лучах вечернего солнца. Четкие прямые линии гармонично сочетались с изящными изгибами, создавая ощущение величественности и силы. Я даже не смела коснуться его, только ходила кругами и завороженно разглядывала.

– Неужели она использовала этот великолепный мотоцикл для доставки?

Я понадеялась, что нет. Однако безвкусные наклейки «Экспресс-доставка» по бокам и сзади, а также номер телефона Ким Мёнхи говорили сами за себя. Мой мотоцикл мечты был обычной рабочей лошадкой. Мне стало грустно, захотелось немедленно перед ним извиниться, но в то же время странно тепло – будто общее прошлое могло нас сблизить. Я аккуратно поставила термос в специальный отсек за сиденьем.

– Прошу прощения за беспокойство.

Я взобралась на мотоцикл и завела его. Р-р-р. Низкий, угрожающий рев заполнил гараж, отдаваясь вибрацией во всем теле. Сердце забилось чаще. Как и в тот самый раз, когда я после получения прав впервые завела мотор, нервозность и восторг накрыли одновременно.

Я слезла с мотоцикла, выбрала один из шлемов, вывешенных на стене гаража. Он был весь в наклейках «Срочная доставка», но я сразу его узнала. Дорогая и безумно популярная среди байкеров модель. Шлем сел идеально, как хрустальная туфелька Золушки.

– Забавно. У нас с Ким Мёнхи даже размер головы один?

Подняв обе руки, я крепко схватилась за модифицированный в культовом дизайне «Харлей-Дэвидсон» руль «эйпхенгер». Думала, будет неудобно, но, к моему удивлению, оказалось, наоборот. Стоило потянуть рычаг акселератора на правом руле, как двигатель взревел. Словно дикий зверь на выносливых задних лапах, мотоцикл рванул вперед. Коротконогий Дукхон некоторое время пытался бежать следом, но остановился у ворот и проводил меня громким лаем. Я помахал ему рукой:

– Сгоняю на доставку и вернусь!

Мотоцикл выехал из гаража и мягко заскользил по дороге. Я набрала скорость, подставляя ветру подмышки. Между поднятыми руками, словно в раме, тянулось синее море Кучжольчхори.

– Хаго!

Услышав, как меня зовут, я плавно остановилась. На другой стороне улицы стоял Сокчэ. Он крепко держал за руку ребенка и лучезарно улыбался.

– Куда едете?

– Хочу попросить Ёнчхун попробовать чай.

– Безымянный?

– Да, тот самый, безымянный.

– Если проголодаетесь, заходите к нам. О, это моя дочка. Чон Таун. Таун, поздоровайся.

Пиюн-пиюн. Из телефона девочки лились всевозможные пронзительные звуки. Таун взглянула на меня своими большими, как у отца, круглыми глазами, будто оценивая, и сразу снова уставилась в экран. Она чуть наклонилась в сторону Сокчэ и еле заметно кивнула.

– Таун, поздоровайся как следует.

– Все нормально. Кстати, с тех пор, как я переехала в Кучжольчхори, я ни разу не видела вашу жену. Она где-то далеко живет?

– А, ну… – пока Сокчэ мялся, Таун щебетнула, как пташка:

– У меня нет мамы. Папа – это папа, и папа – это мама.

Сокчэ неловко улыбнулся и потрепал дочь по голове.

Я ойкнула. Лишь сейчас вспомнила: в детстве самым ненавистным для меня вопросом был именно этот – тот самый, который я сейчас задала Таун. Люди постоянно спрашивали: «Где твоя мама? А чем занимается папа?», не понимая, как, казалось бы, безобидные вопросы могут тихо, но верно, расшатать человека.

– Извините. Мне не стоило об этом спрашивать.

Сокчэ лишь махнул рукой, но Таун вновь посмотрела на меня своими огромными блестящими глазами и сказала:

– Мой папа замечательный. Он в два раза круче остальных. Поэтому я не грущу.

– А моя дочка, которая делает меня вдвое круче, в десять раз круче.

– Круче и сильнее бабушек Кильчжа и Ёнчхун?

– Конечно, – Таун громко рассмеялась. Словно и правда стала героем, получившим сверхсилы, она начала бегать вокруг отца. Сокчэ подмигнул мне и громко, с напором произнес:

– Ну что, силачка Чон Таун! Передай тете Хаго суперультра-премиальный привет!

Покрасневшая Таун посмотрела на меня, а ее глаза заблестели еще ярче. Топая своими маленькими ножками, она подбежала ко мне, широко раскинула руки и обняла. Твердая круглая голова врезалась мне в живот, как тяжелый шар для боулинга. Это была радость, от которой перехватывало дыхание.

– Очень-очень приятно с вами познакомиться, тетя.

Я прибавила скорость и вскоре добралась до подножия горы Нынмансан, где находился стадион. Рядом с ним стоял огромный сельский центр с двором, размером со школьную площадку. Дом бабушки Ёнчхун стоял почти вплотную, всего через один забор, поэтому казался скорее пристройкой.

– Теперь понятно, кто староста деревни.

Я припарковала мотоцикл с краю двора и взяла термос. Входная дверь была распахнута настежь. Будто кто-то только что вышел и не успел ее закрыть.

– Ёнчхун! Это я, Хаго!

Тишина.

– Вы дома? – позвала я чуть громче, но ответом мне была гробовая тишина. Может, спит и не слышит. Я аккуратно сняла обувь, ровно поставила у входа и вошла в дом.

– Бабушка Ёнчхун?

Я столкнулась с ней в самой середине гостиной. Точнее… ее гигантское, бронзовое, сияющее изображение, увеличенное до абсурдных размеров. Дом с высокими потолками напоминал европейский особняк. На одной стене висела огромная фотография: улыбающаяся Ёнчхун лет на 10 моложе, в коротеньких шортах и топе, прикрывающем только грудь. Слишком идеальные зубы и нарочито ровная осанка.

Справа была еще одна Ёнчхун. И слева тоже. Везде одна Ёнчхун. Рядом с большим фото висело бесчисленное количество других снимков, на которых бабушка была одна или с кем-то. Никаких свадебных фотографий ее взрослых детей или студийных снимков внуков. Это было похоже на…

– Музей Ван Ёнчхун, вот что это такое. Ха-ха-ха!

Я подпрыгнула от испуга. Ёнчхун уже стояла у меня за спиной и хохотала. Многочисленные ее изображение создавали эффект, будто меня окружили десятки копий бабушки. Закружилась голова. Я осторожно поставила термос на загроможденный деревянный стол, где вперемешку лежали молотки и пилы.

– Хочешь, проведу экскурсию по дому?

– Думаю, одной гостиной более чем достаточно.

– А-ха-ха! Ты права. Этого более чем достаточно.

Однако, несмотря на мои протесты, Ёнчхун все равно показала мне каждую комнату. Как в музее или выставочном зале, на дверях висели таблички. В «Комнате славы» вдоль всех четырех стен красовались изготовленные на заказ деревянные витрины, заваленные наградами, грамотами, благодарностями, медалями, сертификатами и кубками. Но места уже не хватало: кубки с недавних спортивных соревнований просто стояли на полу. В «Комнате силы» размещались тренажеры для силовых и кардиотренировок, а на одной из стен демонстрировалась спортивная экипировка разных эпох, ее Ёнчхун собирала десятилетиями.

– Комната славы, Комната силы, Комната воспоминаний… А почему спальня просто спальня?

– Разве главная спальня не может быть просто спальней? Что, по-твоему, звучит не круто? – она игриво улыбнулась и открыла дверь.

– Это что такое?

– Как что. Моя кровать и украшения интерьера.

Внутри, несмотря на то что это была комната, на полу лежала влажная земля. Огромные цветочные горшки с разными видами лиственных растений заполняли пространство, превращая его в маленькие джунгли. А посреди комнаты стоял деревянный гроб с открытой крышкой. А в нем лежали подушка и слегка потрепанное одеяло, что наводило на мысль, что там Ёнчхун и спала.

– Вы… вы правда спите прямо в нем?

– Ну а как! И после смерти, и при жизни спать в красивом, достойном месте – разве это не великолепно?

Облака разошлись, и сквозь стеклянное окно в потолке заструился солнечный свет, мягко падая на гроб.

– Если будешь ко мне хорошо относиться, я и тебе сделаю такой же гроб из черного ореха. Другие бабушки могут о таком только мечтать. Ну? Станешь ко мне чуть добрее?

– Нет.

– Почему? Не хочешь быть хорошей девочкой? А я ведь очень щедрая и простая бабушка. Достаточно принести мне чашечку чая, как ты сделала сегодня, и я выделю тебя среди всех остальных жителей деревни. Закажу дорогой черный орех, сниму мерки… Кстати! Этим можем заняться прямо сейчас!

Я почувствовала, что еще немного, и она действительно начнет сколачивать мне гроб. Нужно срочно сменить тему. Хотя еще совсем недавно я хотела умереть, считала, что должна… но почему-то именно сейчас, после подобного предложения, мне захотелось отложить свой переход в загробный мир и прожить как можно дольше.

– Вот. Попробуйте чай. Вы же говорили, важно, чтобы он был безвкусным.

Ёнчхун открыла термос, напрягая мышцы рук, и налила в крышку немного чая.

– Вкусно.

– Значит, получилось?

– Нет. Ты же сама сказала, чай должен быть безвкусным. Абсолютно.

– Я высушила листья на солнце, прожарила – все сделала, как вы. И даже посмотрела записи Ким Мёнхи.

– Все равно вкусно. Это провал.

Я уныло посмотрела на термос и опустила голову. Кто бы мог подумать, что приготовить безвкусный чай еще сложнее, чем вкусный. Ёнчхун издала свой характерный веселый смешок и похлопала меня по плечу.

– Не переживай. В следующий раз сделаешь его совсем-совсем безвкусным! Ха-ха-ха!

День 2.

– Зачем ехать в город за макколи[9]? Сходи в магазин Покча. У нее, правда, продается только то, что она сама любит, но там есть практически все.

Я спросила у старейшины Ёнчхун, как добраться до уездного центра, но она отправила меня в магазин Покча. Сказала: повернуться спиной к сельскому центру и идти по лесной тропинке, пока не наткнусь на бревенчатый домик. Оказалось, за одну бутылку безымянного чая можно получить целый ящик макколи, так что я наполнила термос доверху.

Я неплохо ориентируюсь на местности, поэтому и дорогу, которую описала Ёнчхун, нашла без труда. Стоило свернуть на незаасфальтированную грунтовку, как мотоцикл стал трястись и громко грохотать. Я покрепче ухватилась за руль, выровняла его и сбавила скорость. Вдалеке показался маленький домик из бревен. А перед ним кто-то стоял и приветственно махал рукой. Шум двигателя заглушал голос, но мне показалось, что обращаются ко мне.

Дождя не было уже несколько дней, но земля вокруг оказалась влажной. Стоило остановиться, как колеса увязли, прокручиваясь вхолостую и разбрасывая во все стороны грязь. Пока я боролась с упрямым мотоциклом, небо внезапно заволокло тучами и стало темно, как ночью. В любой момент мог хлынуть ливень.

Неизвестная фигура все еще манила меня рукой. Тучи сгущались. Из-за недостатка света силуэт то казался очень далеким, то будто стоял почти вплотную. Несмотря на жару и влажность, у меня по спине пробежали мурашки, а волосы встали дыбом. Внутри поднималось дурное предчувствие. Ноги увязали в грязи, и стоять прямо становилось все труднее.

Тем временем фигура постепенно приближалась. Мне хотелось расплакаться. От напряжения дрожали руки, и я не могла нормально завести двигатель. С бешено колотящимся сердцем я обернулась.

На расстоянии вытянутой руки передо мной стояла пожилая женщина. Невысокая – сантиметров 150, – но крепкая и жилистая. Несомненно, уроженка Кучжольчхори.

Но было кое-что странное. Вокруг меня – следы от ботинок и шин мотоцикла, комья грязи, а на той грязной тропинке, откуда пришла бабушка, не осталось ни одного следа. Она ступала по жиже так, будто шла по воздуху.

– Призрак?

У меня подкосились ноги, и я шлепнулась на землю. Влага медленно пропитывала штаны. Тем временем это бестелесное существо подошло почти вплотную. Я крепко зажмурилась и снова начала молиться:

– Бог, кем бы ты ни был… Отныне я буду жить с чистой совестью. Только прогони этого призрака.

– Я Кым Покча, владелица магазина. В этом году мне исполнится 93. Я, конечно, самая старшая в Кучжольчхори, но еще не умерла. Так что призраком не стала. Не бойся.

Я приоткрыла глаза. Бабушка Покча специально поставила ногу в грязь, и на земле остался четкий глубокий след. Затем она широко и слишком тепло для призрака улыбнулась.

– Я услышала мотоцикл. Подумала: «О, это, наверное, Мёнхи приехала», обрадовалась и вышла встретить. Эх, старость. Все забываю, что Мёнхи давно умерла.

Несколько упавших капель превратились в настоящий ливень. Земля, деревья, трава – все промокло за считаные секунды. В воздухе витал аромат пропитанного дождем леса, прохладный и густой. Настоящий летний ливень, который не предскажут никакие прогнозы погоды.

Я прикрыла лоб рукой и достала термос. Покча кивком указала на лавку перед магазином и легкой походкой, не оставляя следов, зашла внутрь. Вернулась спустя минуту, держа в руках цветастые штаны, в которые я переоделась прямо на лавке. Рассчитанные на маленькую бабушку штаны на мне выглядели как бриджи.

Покча снова проскользнула в магазин и вернулась с подносом, на котором стояли коробка печенья, стеклянная банка сахара и чашки.

– Ты ведь за макколи приехала, да? Сначала выпей со мной чаю. Как дождь закончится, тогда возьмешь.

– Откуда вы…

Неужели человек, проживший в Кучжольчхори до 93 лет, открывает в себе дар предвидения. Я ждала, когда Покча ответит.

– Да что тут такого-то.

Она пожала плечами и открыла термос, из которого повалил пар. Аромат безымянного чая растекся по влажному лесу. Я погрузилась в раздумья, гадая, привыкну ли когда-нибудь к странностям Кучжольчхори, перестанут ли происходящие здесь события казаться мне необычными, как вдруг бабушка взяла в руку банку сахара и сказала:

– Ёнчхун мне написала. А как бы я еще узнала.

На ее морщинистом лице появилась игривая улыбка. Покча поднесла чашку к носу, вдохнула аромат и без малейшего колебания высыпала туда огромное количество сахара. Бульк-бульк. Пара размашистых движений длинной чайной ложкой. Но половина кристаллов так и не растворилась, продолжая кружиться на дне. Покча сделала глоток.

– Вы всегда кладете так много сахара?

– А ты что, безвкусный чай любишь?

– Не то чтобы люблю… Просто безвкусный чай, точнее, безымянный чай, вмещает вкус вселенной, поэтому становится безвкусным… ну так мне объяснила Ёнчхун.

– А я вот живу в самой сырой части деревни, но все равно дотянула почти до ста лет. Знаешь почему?

– Понятия не имею.

Покча взяла коробку печенья «Сабле». Сняла верхнюю упаковку, потянула за белый картонный вкладыш, и наружу показались золотистые кружки, аккуратно сложенные рядами. Она взяла одно печенье, откусила, прожевала и запила своим чудовищно сладким чаем.

– Ах! Как вкусно.

– Так в чем же секрет?

– Да простой он. Какие там вкусы вселенной… Секрет в том, чтобы не откладывать сладость на завтра. Те, кто бормочет «горькое полезно» или «горькое – самое вкусное», – все умирают от стресса раньше сроку. Ну как может жизнь быть приятной, если ешь безвкусную еду. Сколько же на свете дураков. Тц-тц-тц. Жизнь должна быть сладкой. Настолько, чтобы зубы сводило. Она у нас одна, поэтому каждый день должен быть самым сладким!

Я взяла протянутое печенье и откусила. Во рту разлился вкус масла. Хрустящее сабле медленно рассыпалось на крошки. Тем временем бабушка уже взяла последнее печенье, налила себе еще чаю и добавила сахар. Укус, глоток. Она выглядела самым счастливым человеком на свете. В этот момент дождь резко прекратился, словно его и не было. Собравшиеся на листьях капли тяжело падали в лужи.

– Жаль Мёнхи. Хотя кажется, будто разорванные связи легко восстановить, на самом деле это так же сложно, как победить смерть.

– Ну, по сути, она никогда и не была частью моей жизни.

– Никто в деревне не скажет, что она поступила правильно. Но если подумать, она прожила свою жизнь так, как могла. Пыталась быть счастливой. Разве можно ее за это осуждать.

– Я понимаю, но не могу принять ее выбор.

Покча задумчиво посмотрела на меня, а затем сделала большой глоток чая.

– Живи сладко.

– Простите?

– Я же говорила. Разве ожидание сделает слаще жизнь, полную горечи? Горькое надо выплевывать и есть сладкое. Тогда жизнь прилипнет к тебе, как растопленный сахар, и с ней не захочется расставаться.

Она поднялась, зашла в магазин и принесла новую коробку сабле. Достала одно печенье и протянула мне. Я широко разинула рот и проглотила его целиком. Плотное и сладкое печенье рассыпалось на языке. Немного свело зубы.

– Если я завтра умру, то буду бродить по свету призраком из-за того, что не успела доесть все сабле в магазине.

– И что же делать?

– Все просто. Не откладывать сегодняшнее сабле на завтра.

Взяв банку, я высыпала себе в чашку столько сахара, сколько и Покча. Глоток, глоток, глоток. Сладость, которую нельзя откладывать до завтра, падала на дно. Затем кусочек сабле, глоток безымянного сладкого чая.

– Ой.

– Ну как, круто?

– Ужасно сладко.

Покча рассмеялась. И я тоже. Не обращая внимание на крошки сабле и сахар, падающие, словно звезды, на цветастые штаны.

День 1.

– Я так и знала. Говорила же, что сбежит. Но никто меня тогда даже слушать не стал. Ясно как день: прихватила мотоцикл Мёнхи со всеми деньгами, что оставались дома, и удрала. С людьми без семьи всегда так, – сказала Вончжу, цокнув языком, и повернулась в сторону туннеля. Она видела, как Хаго, набрав скорость, въезжает внутрь на мотоцикле.

– Сказать Ёнчхун? Или притащить ее назад самой?

Немного подумав, Вончжу покачала головой.

– Да ну. Не мое дело. Просто домою машину.

Она окунула в густую пену премиум-губку и осторожно провела ею по оранжевому «Ламборгини Авентадор», который купила несколько месяцев назад. Вытянула руки, протерла спойлер и тщательно вычистила щели у боковых зеркал. Потом присела на корточки и до зеркального блеска натерла диски.

Спустя три часа, когда Вончжу любовалась сияющей на дневном солнце машиной, издалека снова послышался звук мотоцикла. У въезда в туннель появилась Хаго, на этот раз с вещами.

– Вот это да, не сбежала, значит.

Вончжу отряхнула полотенце, села за руль и завела двигатель. Широкая, словно крыло готовой взлететь в небо птицы, дверь «Ламборгини» плавно опустилась вниз и с щелчком закрылась. Взревел мотор.

А затем Вончжу поехала. Очень медленно, не превышая 30 километров в час.

– В деревнях гонять нельзя.

Большая тень легла на двор. Ёнчхун вошла, неся на спине нечто огромное.

– У-у-ух!

Она осторожно опустила свой груз и стала копать глубокую яму. Поставила туда конструкцию, засыпала землей, а затем принялась надежно закреплять ее толстыми канатами. С раннего утра весь двор заполнили звуки: как копают, стучат молотком, что-то поднимают, при этом выкрикивая мощные боевые возгласы.

Дукхон бегал туда-сюда, пока не выдохся и не уснул – мордой в тени, а туловищем на солнце. Я прокралась мимо спящего пса и, уперев руки в бока, запрокинула голову, чтобы увидеть вершину «гиганта». Стоя на лестнице рядом с почти трехэтажной конструкцией, Ёнчхун вешала серебряный зеркальный шар размером с человеческий торс.

– Готово!

Она отряхнула руки и начала спускаться. Над двором пронесся сильный морской бриз, и подвешенный на крюк зеркальный шар закрутился, расщепляя свет на лучи и создавая повсюду крупные и мелкие узоры. Проснувшийся Дукхон бросился гоняться за осколками света.

– Это… венок? – выкрикнула я, задрав голову и напрягая все брюшные мышцы. Когда Ёнчхун почти достигла земли, она ловко спрыгнула вниз.

– Ну а что же еще. Открываться без венка нельзя. И это, между прочим, еще маленький по меркам Кучжольчхори. Вот когда Кильчжа открывала свой ресторан после 20 лет реконструкции, тогда венок был гораздо больше.

Ёнчхун присела и еще раз ударила по колышкам, фиксирующим конструкцию.

С открытым ртом я оглядела огромный венок. Высокая сосна служила основной опорой, к ее вершине крепились армированные деревянные конструкции, сходящиеся вниз конусом, и вся поверхность была густо покрыта флористической темно-зеленой губкой с дикими полевыми цветами.

– Такое чувство, что вы все, что росло на горе Нынмансан, выдрали и сюда воткнули…

– Почти все! Ах-ах-ах!

Венок высотой с трехэтажный дом состоял из не менее чем двух тысяч цветов и больше походил на маленький лес, перенесенный во двор. Между плотно вставленными цветами и травами сновали птицы и насекомые.

– И ради чего…

Я терпеть не могла рождественские ели, которые устанавливали в торговых центрах и на площадях. Огромные, громоздкие – непонятно, зачем они вообще нужны. К тому же в конце года всегда увеличивалось число доставок, и мне приходилось по 15 раз на день проезжать мимо одних и тех же елок, пробираясь к ресторанам. И там всегда толпились люди с одинаково счастливыми выражениями лиц. Они собирались группами по три-четыре человека, чтобы сфотографироваться. Каждый обязательно держал в руках фирменный пакет или подарочную коробку. В такие моменты мне хотелось потуже завязать узлы на пакетах и сильнее сжать руль мотоцикла.

– Чтобы выразить радость от открытия Комнаты встреч! Сегодняшний день больше никогда не повторится. Давай сфотографируемся на память! Встань вон туда.

Ёнчхун легко перемахнула через забор и побежала по пляжу, рассекая ногами волны. Она установила штатив на песке, а затем рванула обратно во двор. Бежала она с невероятной скоростью, как в финале соревнований по тяганию телеги с тонной песка, поднимая облака пыли.

– Улыбайся!

А это обязательно? Я тупо смотрела на стремительно приближающуюся Ёнчхун, затем схватила Дукхона, который медленно куда-то брел. Пес задергал в воздухе лапами-сосисками. Таймер камеры мигал красным все быстрее. Запыхавшаяся бабушка встала рядом, напрягла мышцы и подняла большой палец вверх. Она широко улыбнулась, блеснув крепкими зубами. Прямо как на фотографиях в Комнате воспоминаний в музее Ван Ёнчхун. Глядя на нее, я и сама из последних сил задействовала все лицевые мышцы, чтобы поднять уголки рта.

Щелк.

Гигантский венок, будто собранный из всей растительности горы Нынмансан, а под ним неловко стоим мы с Дукхоном и рядом – сияющая, словно это ее личный праздник, Ёнчхун. Запечатленный на снимке момент лета в странной деревне. Лета, которое никогда не повторится.

Этот невероятно сладкий напиток отражает философию Кым Покча. Его вкус напоминает ее любимое печенье – сабле. Осторожно! После первого же глотка ваша жизнь может стать невероятно тягучей и сладкой!

– Чего стоишь? Шуму-то сколько – и венок поставила, будто открытие ярмарки! Ты вообще работать собираешься, нет?

Я как раз мелом дописывала на доске описание первого напитка в меню, когда на первый этаж ворвалась Вончжу. Ну кому же, как не ей, стать первым официальным посетителем Комнаты встреч. Я быстро отложила мел и поспешила ее встретить. Сегодня иглы, воткнутые в ее прическу, казались особенно острыми.

– Я… разработала новый напиток.

– Новый, старый – принеси уже хоть что-нибудь.

Я рванула на кухню. Хотелось сделать хорошо, нет, безупречно. Я до последнего колебалась: подать просто старый, безвкусный чай из безымянной травы или все-таки напиток по моему рецепту. В конце концов решила выполнить пожелание Вончжу и принести «хоть что-нибудь».

Заварила обжаренные листья, добавила теплое молоко, куда щедро засыпала сахар. Сверху украсила ванильным кремом и, взяв подаренный Ёнчхун резиновый молоток, раскрошила купленное в магазине Покча печенье сабле и посыпала им чай. Я нервничала из-за нового пункта в меню, и это был мой первый напиток, который я подаю в роли хозяйки Комнаты встреч. Во рту пересохло. Я поставила стеклянный стакан на поднос, но выйти к Вончжу не решалась: только следила за ее выражением лица.

Наконец осторожно поставила стакан на ее стол. Она склонилась над напитком, и ее лицо тут же потемнело. Не притронувшись к чаю, она проговорила:

– И ты предлагаешь мне это пить?

– Да. Он немного сладкий, но, как говорит Покча, поднимает настроение…

– Только от одного вида у меня сводит зубы и болит живот. Я столько раз говорила Ёнчхун, что нет у тебя никакой хватки. Немного, совсем чуть-чуть я на тебя все же надеялась – и это моя ошибка. Трудно, что ли, делать все так, как делала Мёнхи? Этой безымянной травы – пруд пруди! Заварила, подала – и все!

Слова были резкими, но иглы в ее волосах страшнее. Я сдерживалась из последний сих, хотя в голове уже вертелось: «Если вам так нужна Ким Мёнхи, то откопайте ее из могилы и пусть она сама откроет свою чайную!»

Но я только крепче сжала зубы. Не скрывая своего недовольства, Вончжу резко встала и уже почти вышла за дверь, но, шумно фыркнув, вернулась к столу.

Щелк.

Она сфотографировала напиток, затем стала быстро что-то печатать. Через минуту бросила на меня злой взгляд и сунула телефон под нос.

– На доску объявлений выложила.

Первое, что бросилось в глаза, – кричащий заголовок:

Я взяла телефон. Под размытой фотографией чая был длинный пост, суть которого в том, что Ван Ёнчхун привела в деревню кого-то без рода-племени, посадила на место Мёнхи и вот что из этого вышло. Молодая дурочка испортила безымянный чай – традиционный напиток Кучжольчхори. А в конце призыв «Бойкот обязателен».

Когда я работала в доставке, то часто видела, как один негативный отзыв решал судьбу заведения. Потерянная звезда – минус половина заказов. Пропали постоянные клиенты – закрылось кафе. Но тогда это все происходило с кем-то другим. А сегодня – со мной.

– Я не хотела ничего испортить. Просто… попробуйте хотя бы. Я хотела создавать напитки из безымянного чая, которые напоминали бы о жителях деревни. Первый – чай Кым Покча. Потому что…

Но Вончжу не стала слушать, просто встала и вышла. Я скривилась, изображая ее недовольную мину.

– Она даже не собиралась меня слушать, да, Дукхон?

Пес только высунул длинный язык и завилял хвостом, то ли соглашаясь, то ли просто радуясь.

Дзынь.

Вошел второй клиент. Лицо мне незнакомо. Ни на спортивном фестивале, ни прогуливаясь по деревне я ее не видела. Широкополая шляпа с крупным цветком, юбка до щиколоток с идеальными складками и квадратная кожаная сумочка – явно ради красоты, а не удобства. Совсем не то, что обычно носят знакомые мне спортивные, практичные бабушки. Но скрыть того, что она тоже местная, не получилось. Когда посетительница шла по дому, я обратила внимание на ее лодыжки, обтянутые толстыми, как канаты, мышцами.

Она молча села за самым дальним столиком. Ни взгляда в мою сторону, ни жеста, ни попытки сделать заказ. Я осторожно подошла. Тень от ее широкополой шляпы закрывала полстола.

– Хотите чашечку чая?

– Может быть… где-нибудь… что-нибудь… необычное… э-э…

Слишком тихо и неразборчиво. Я наклонилась, пытаясь прочитать по губам. Но она, словно морской краб, кончиками пальцев опустила поля шляпы еще ниже и полностью спрятала лицо. До меня продолжало доноситься какое-то бормотание, но разобрать слова было невозможно.

– У нас новое меню, но я подам вам обычный безымянный чай.

Я поставила перед ней чашку с горячим, дымящимся напитком. Однако посетительница так на меня и не посмотрела, только шептала что-то в шляпу. Она даже не притронулась к чаю.

Я сделала шаг назад, посчитав, что гостья испытывает дискомфорт от моей близости, и она едва заметно приподняла поля. Шаг вперед – поля снова рухнули вниз. После нескольких повторений я сдалась и ушла на кухню. Там я нарочно громко открывала и закрывала холодильник, покашливала и звенела посудой. Выглянув в маленькое окно, я увидела, что она наконец осторожно взяла чашку обеими руками и поднесла к губам. Раздался слабый звук причмокивания.

Я вышла через заднюю дверь и направилась в гараж. На полке стояли шлемы, которые собирала Ким Мёнхи. Я выбрала тот, где визор был затемнен сильнее всего, отчего даже солнечный день превращался в ночь. Такой же я носила в городе – на дорогах, похожих на джунгли, и у порогов незнакомцев он защищал лучше всего. Когда не видно ни лица, ни возраста, ни пола – чужие взгляды ранят гораздо меньше. Наверное, ее огромная шляпа – тоже своеобразный щит.

– Вам понравился чай?

Надев шлем, я подошла ближе. Теперь посетительница перестала хвататься за поля. Скользнула взглядом в мою сторону, а затем снова уставилась в чашку. Шлем сыграл свою роль. Ее голос стал гораздо четче. Я внимательно слушала.

– Та женщина. Она сбежала, бросив меня? Я же просила, если будет такая возможность, забрать меня и Окчу с собой. А вы… вам не кажется, что эта деревня странная. Эти… страшные бабки.

Странно. Она же тоже родом из Кучжольчхори, так почему так отзывается о других жительницах деревни? «Та женщина» – это она про Ким Мёнхи? И почему обращается ко мне на «вы»? Я чуть было не сбросила шлем в порыве гнева, но сдержалась.

– Простите… бабушка…

– Какая я вам бабушка! Я Окпун, Чан Окпун. Я думала, вы будете другой, но здесь все какие-то странные. Молодых старухами зовут! «Бабушка, бабушка…» Да какая я бабушка в 21.

Раздосадованная Окпун уперла локти в стол и подперла лицо ладонями. Цветок, украшавший ее шляпу, покачнулся на своем толстом стебле. Она глубоко вздохнула и, понизив голос, продолжила:

– Вам следует быть осторожнее. Эти огромные бабки… они следят за мной. Ходят следом, куда бы я ни пошла. Даже во двор заглядывают. Один раз вообще в дом ворвались. Это ужасно. Даже вспоминать не хочу. Та женщина, что тоже была здесь, сбежала, потому что испугалась. Уехала в город.

– Она не умерла?

– Зачем вы говорите такие ужасные вещи? Она совершенно точно уехала в город. Мы собирались уйти вместе, но она постоянно говорила, что должна найти какого-то маленького ребенка.

– Ребенка? Она не упоминала имя или город, где он живет?

– Конечно, упоминала. Кто, как не я, лучше знает, что…

Окпун заморгала, как в замедленной съемке, и вдруг замолчала. Потом стиснула зубы и уставилась в окно. Я нарочно громко кашлянула. Она вздрогнула, резко обернулась, словно только что проснулась, и испуганно заозиралась.

– …Кто вы? Когда я сюда попала? Почему вы в шлеме и так подозрительно на меня смотрите?

Окпун обеими руками вцепилась в поля шляпы, но не успела их опустить. Она несколько раз зевнула, широко открыв рот, а затем задремала под струящимся из окна солнечным лучами.

– Выглядит очень уставшей.

Я медленно отошла и вернулась на кухню. Бабушка Окпун, казалось, крепко спала, низко опустив голову.

Дзынь.

Под звон колокольчика в Комнату встреч вошла группа пожилых женщин. Судя по накинутым на шею и плечи полотенцам, они только что закончили тренировку. На груди, руках и бедрах отчетливо выделялись логотипы разных спортивных брендов, отражая их вкусы.

– Как вы тут оказались?

После того как несколько часов подряд никто не заходил, я уже начала думать, что пост о бойкоте, который выложила Вончжу, разлетелся по всей деревне. Но Кильчжа, вытирая пот с лица, ответила:

– Что значит «как»? Тренировались, увидели огромный венок – вот и прибежали. Мы и раньше сюда слетались, как воробьи на кормушку, а уж теперь, после официального открытия, – как не прийти! Раз, два, три… всего семь. Хаго… нет, теперь ты руководительница Кан. Нам, пожалуйста, семь напитков.

Бабушка в ярко-оранжевой футболке с рисунком моркови спросила Кильчжу, которая делала заказ:

– Эй, Кильчжа, тут есть чай в честь Покчи?

– И правда! Чай Кым Покча. Забавно, забавно. Руководительница Кан дала название нашему безымянному чаю.

– Насколько бы сладкой ни была моя морковь, от одного названия чая Кым Покча зубы сводит. Интересно. Может, попробовать?

Другие бабушки тоже подняли руки, заявляя, что хотят чай Кым Покча. Их реакция была совершенно иной, чем у Вончжу.

– Дело в том… – начала я. – Вонджу выложила на доске объявлений пост с призывом о бойкоте. Может, лучше подать обычный безымянный чай, который вы всегда пили?

– Вончжу наверняка наговорила гадостей, даже не притронувшись к чаю. И не переживай ты из-за этой доски. Там никто, кроме нее, не зарегистрирован и посты не читает.

Кильчжа мягко улыбнулась, будто утешая меня. Я думала, что резкие слова Вончжу меня не задели, но невольно вздрогнула, как сдувшийся воздушный шарик. Посмотрела на сидящих за самым большим столом на первом этаже гостей, обмахивающихся руками, и пошла на кухню. Заварила безымянный чай и подогрела молоко. Я почти доделала семь чашек чая Кым Покча, когда услышала шум.

– Подождите-ка. Что это с Окпун?

Кильчжа резко встала и направилась к дальнему столику, за которым сидела Окпун. Я вышла из кухни и встала позади нее. Окпун сидела в той же позе, что и прежде. Остальные бабушки тоже подбежали, тихо переговариваясь. Кильчжа покачала головой:

– Ее больше нет, ушла.

В комнате встреч все застыло, словно кто-то вылил ведро ледяной воды.

– Ушла… то есть умерла?

Кильчжа кивнула. Я побелела. Всего несколько минут назад мы непринужденно беседовали, и я думала, что она просто спит на полуденном солнце. Но бабушки вели себя удивительно спокойно – даже слишком.

Они сразу начали действовать, словно давно ждали этого момента: спросили Ёнчхун, сделала ли она гроб, позвонили Вончжу, чтобы уточнить, когда будет готов погребальный наряд.

Кильчжа усадила меня на стул с высокой спинкой и, похлопав по спине, тихо сказала:

– У коренных жительниц Кучжольчхори есть только одно несчастье. Если наша сила – благословение, то смерть – проклятие. Чем старше мы становимся, тем крепче наши тела, но, когда приходит срок, жизнь обрывается внезапно. Чужаки говорят, что умереть во сне – это счастье, но нам подобное кажется ужасным. Мёнхи приехала издалека и была тяжело больна, но у нас была возможность попрощаться с ней. А у нас все случается в одно мгновение. Всего несколько дней, и мы бы ни о чем не жалели.

– Не могу поверить. Кажется, что она вот-вот проснется и допьет своей чай…

– Да. Ах, Окпун… хоть бы чашечку допила. Жизнь и смерть так близки. В последнее время она все забывала, целыми днями от нас пряталась. Но стойте… она еще жива!

– Ай!

Повернувшись, я увидела, как Окпун испуганно глядит на нас, а ее голова странно вывернута набок. Я упала вместе со стулом, а она тихо прошептала:

– Простите, женщина и бабушка… вы не могли бы мне помочь? У меня почему-то голова не поворачивается.

Кильчжа осторожно подняла голову Окпун. Та поморщилась – похоже, шея болела. Я, барахтаясь на полу, как перевернутая черепаха, кое-как поднялась.

Дзынь, дзынь, дзынь.

В Комнату встреч начали стекаться люди. Вскоре все столы были заняты, и некоторым бабушкам пришлось стоять. Они говорили, что пришли поздравить меня с открытием, но их взгляды то и дело возвращались к Окпун. В шумной суете витало что-то странное. Смесь облегчения оттого, что еще не нужно прощаться, и тоскливой нежности.

– Ха-ха-ха! Отлично. Вся деревня бросила свои дела и пришла сюда. Настоящий праздник! Лучшее открытие в истории Кучжольчхори! Хаго, а тебе везет.

Но действительно ли я так удачлива, как говорила Ёнчхун? На огромном венке во дворе медленно вращался, разбрасывая осколки света, зеркальный шар. Под ним проходил нескончаемый поток людей. Запасы предварительно обжаренных листьев быстро заканчивались, а число заказов росло. Я не успевала перевести дух: стояла у плиты, вдыхая смесь ароматов со всей вселенной, и по очереди готовила то пресный безымянный чай, то приторно-сладкий чай Кым Покча.

Заметив, как Окпун, скрывая лицо, медленно приближается к кухне, я снова надела шлем. Она просунула голову в окно. Широкополая шляпа зацепилась за раму и упала. Ее серебристые волосы засверкали в лучах закатного солнца, и в зале повисла неловкая тишина. Окпун поспешно подняла и натянула шляпу, раздраженно прошептав:

– Вы не заметили ничего странного? Мне кажется, все смотрят только на меня.

Первый этаж вновь наполнился шумом, будто никакой паузы и не было. Окпун оглянулась, смерила всех недовольным взглядом, снова опустила поля шляпы и вышла наружу.

Дзынь.

Как только дверь за ней закрылась, жительницы деревни дружно выдохнули. От их горячего вздоха в доме моментально стало душно. Теплый воздух поднялся к окнам, и стекла едва заметно запотели, как обычно случается зимой, хотя на улице стояла жара под 30 градусов.

Поздняя ночь.

Проводив последнего клиента, я рухнула на диван. За целый день, проведенный на ногах, стопы и икры сводило от боли. На левой ноге то ли появилась, то ли уже успела лопнуть мозоль. Я была уверена, стоит мне оказаться в кровати, как я засну без задних ног. Но в раковине громоздились горы немытой посуды.

Я с трудом поднялась, доползла до кухни и натянула красные резиновые перчатки.

Дзинь.

В тишине Комнаты встреч прозвенел чистый колокольчик.

– Мы уже закрыты, но… проходите.

Сокчэ взял Таун за руку и прошел внутрь. Я сняла перчатки и неуклюжей из-за опухших ступней походной вышла из кухни. Словно детеныш травоядного, который только начал учиться ходить, я покачивалась из стороны в сторону, не в силах удержать равновесие. Растянув ноющие щеки, улыбнулась. Заметив меня, Таун стушевалась и, спрятавшись за спину отца, прошептала ему на ухо:

– Папа, а тетя – зомби?

Сокчэ нарочно, отчетливо, так, чтобы я слышала, ответил:

– Взрослые после тяжелого дня часто превращаются в зомби.

– Никакая я не зомби!

Сокчэ усмехнулся и погладил дочь по голове.

– Иди, поздоровайся.

Отпустив руку отца, девочка вприпрыжку подбежала ко мне. Звук ее легких шагов по деревянному полу отдавался эхом, словно биение сердца. Видя стремительно летящую ко мне темную круглую голову, похожую на шар для боулинга, я заранее напрягла пресс. Но на этот раз все было иначе. Таун вовремя затормозила и крепко обняла меня своими маленькими ручками.

– Здравствуйте, тетя-зомби.

Похоже, ей очень понравилось это прозвище. Хихикнув себе под нос, она протянула мне пластиковую корзинку.

– Это малина. Тетя, кушайте.

Похоже, Таун ела по дороге, потому что в уголках ее рта засохли капли сока. Куда бы она ни пошла, за ней тянулся сладкий аромат, да и сама девочка была похожа на гигантскую ходячую малину.

– Ну же, берите, – четко по-корейски сказал Сокчэ, а следом, набив рот ягодами, невнятно промямлила Таун:

– Берите.

Мы сели за стол. Сокчэ поставил передо мной накрытую пленкой миску. Внутри плескался нежный ледяной суп. Капельки, стекающие по округлым стенкам, собирались на столе в небольшое кольцо влаги. В животе заурчало. Жуткая пустота в желудке откликнулась ужасным голодом.

– Когда весь день занимаешься тем, что кормишь других, не успеваешь ничего приготовить для себя.

Таун, получив от отца телефон, беззаботно прислонилась спиной к моему боку. Наверное, дети все такие. Хотя мне взрослые в детстве казались непонятными и пугающими существами. Всплывшее воспоминание тут же исчезло, как пузырь. Зато я ясно чувствовала теплое и мягкое, словно свежеиспеченная булочка, тело Таун.

Сокчэ достал из рюкзака ложку, кунжутное масло, уксус и аккуратно расставил на столе. Затем осторожно снял пленку с миски и по очереди полил мульхве приправами.

– Усталость лечится уксусом.

Я зачерпнула большую ложку и отправила в рот. Освежающий, кисловатый бульон разлился по моим венам, достигнув кончиков пальцев рук и ног, прогоняя усталость. Я снова ожила – как всегда после мульхве Кильчжи. Пережевывая рис, овощи, кальмара и нарезанное морское ушко, я почти не дышала. В мгновение ока осушила всю миску и выпила остатки бульона.

– Сокчэ, вы ведь сами работали весь день. Спасибо.

– Мы самые слабенькие в Кучжольчхори, поэтому должны поддерживать друг друга.

Услышав эти слова отца, Таун пристально на него посмотрела, а потом резко повернулась ко мне и, моргнув большими глазами, заявила:

– Неправда. Тетя-зомби – самая сильная. Сильная и крутая!

– Точно. Папа ошибся. Тетя-зомби самая сильная в Кучжольчхори.

Таун лишь слегка, буднично пожала плечами. А шумную Комнату встреч, где запахи всего мира смешались с кисловатым ароматом еды, принесенной Сокчэ, наполнили звуки игры с телефона девочки. Я погрузилась в эту атмосферу, напоминавшую тайный ночной пир маленьких зверьков.

Хотя я и уверяла, что справлюсь сама, Сокчэ все равно настоял на том, чтобы помочь с уборкой. Таун тоже взялась за веник – как никак внучка хозяйки морского ресторана. Но минут через 10 она уже висела, как маленькая коала, на спине отца, а потом и вовсе уснула на длинном диване с веником в обнимку. Сокчэ нежно укрыл дочь пледом.

– Чудеса.

– Дети засыпают словно по волшебству. Иногда я даже проверяю – правда ли она уснула.

– Я не об этом… Удивительно, что отец и дочь живут так, словно кроме них мире больше никого нет. Поразительно. Я думала, что взрослые думают только о себе. Бросают детей, не заботятся…

– Считаете меня особенным? Издалека я и правда могу казаться хорошим отцом, но, если присмотреться – сущий кошмар. Некоторые меня бы даже отругали.

– Что вы… Таун с вами очень повезло.

В ответ Сокчэ лишь горько усмехнулся. Я подошла к холодильнику и достала бутылку купленного в магазине Покча макколи. Хотела сама выпить в одиночестве возле венка, но сейчас было куда приятнее разделить ее с Сокчэ. Подходящих стаканов не нашлось, поэтому я взяла две чайные чашки. Повернув крышку, услышала, как выходит газ. Поднялась пена, похожая на морскую, и тут же осела. Сокчэ тем временем достал из рюкзака маленькую – размером с кулак – пушистую игрушку-слоника и протянул мне. На боку виднелось красное пятно.

– Подарок в честь открытия. В Таиланде считается, что белый слон приносит удачу. Таун играла с ними липкими руками, пока ела малину, поэтому он в таком виде… но это был последний.

– Последний? Почему же вы отдаете его мне?

– Потому что он последний и особенный.

Мы быстро осушили бутылку макколи. Приятное хмельное тепло разлилось по телу. Сжавшееся от напряжения дня сердце растаяло и рассыпалось, как печенье на языке. Мы без умолку говорили обо всем подряд. Занимательный разговор двух людей, которые никогда бы не встретились, не окажись они в Кучжольчхори. Слова лились сами собой, и никто не перетягивал одеяло на себя. Меня переполняли грустные и болезненные воспоминания, но с Сокчэ хотелось делиться даже ими, лишь бы не умолкал разговор. Казалось, даже человек, просидевший годы на необитаемом острове, не стал бы таким болтливым, как я в тот вечер.

– Я учился в лучшем университете Таиланда. Потом бросил.

– Здорово. А я с детства только работала. Уже одно то, что окончила школу, – повод для гордости. Почему бросили?

– Из-за любви. Когда мать Таун сказала, что возвращается в Корею, я покинул родной город, порвал связи с семьей и улетел. Лишь гораздо позже понял, что только я один рискнул всем ради этой любви.

– Понимаю… У меня тоже так было. Казалось, мы друзья, возлюбленные, почти семья. А потом все разом исчезло. И я поняла: «В этих отношениях любила только я».

– И еще… Сказать по правде, я не был хорошим отцом. Из-за предательства вообще не мог думать о ребенке. Каждый день размышлял только о том, как покончить с собой. В ту ночь… я собирался сделать непоправимое. Тогда меня и спасли бабушки из Кучжольчхори.

– Вас тоже похитили мускулистые старушки?

– Похитили? Ну теща – Кильчжа – держала меня за руку на крыше. Уговаривала, просила жить. А с вами что было?

– Ну… произошло некоторое недоразумение, скажем так. Но да, нас обоих спасли, а не похитили. Поэтому мне и показалось, что мы с вами похожи. А как вы стали зятем Кильчжи?

– Она сказала, что если бы у нее была дочь, она бы хотела ей такого мужа, как я.

– И все?

– Да. По ее словам, больше никаких причин и не нужно. Чем больше в отношениях причин и условий, тем менее прочными они становятся.

Я подошла к холодильнику, достала еще одну бутылку макколи и поставила ее на столешницу. Насыпала в высокий стакан лед, приготовила крепкую основу из безымянного чая, смешала макколи с кокосовым молоком в соотношении 3:1, добавила щедрую порцию сахара и сверху, словно лодочки, разложила поджаренные кокосовые чипсы.

– Это чай Чокчхай Супхаквон.

Я предложила новый напиток Сокчэ. Кокосовые чипсы слегка дрожали на поверхности. Несколько мгновений он просто смотрел на подрагивающую кокосовую стружку, потом поднял голову. В его больших глазах стояли слезы. Он обеими руками взял стакан, осторожно поднял и сделал глоток.

– Копкхун кхпа!

– Я знаю это выражение. «Спасибо», ведь так? Но это я должна вас благодарить. За то, что принесли мульхве и помогли с уборкой.

– Как это у вас так ловко получилось?

– До того как устроиться курьером, я перепробовала все работы на свете. Два года проработала в сетевой кофейне, где в меню было около 70 разных напитков. С тех пор готовить подобные вещи – как раз плюнуть.

Спустя некоторое время, медленно допив чай, Сокчэ посмотрел на меня, поднялся и сказал:

– Пора идти любоваться цветами.

– Не слишком ли поздно?

– Есть цветы, которые распускаются ночью. Мои любимые в Кучжольчхори.

Сокчэ взглянул на крепко спящую на диване Таун и, жестом поманив меня за собой, открыл входную дверь. Во тьме шаг за шагом, почти на ощупь, мы поднялись по пологому холму за домом. Свет фонариков на телефоне выхватывал тропинку. Сокчэ первым достиг вершины и, вытянув руку, указал на море. Я, до этого смотревшая только себе под ноги, остановилась и подняла голову.

– И правда, цветы.

На непроницаемой границе ночи и рассвета, моря и неба, словно цветы, распускался свет, что был ярче и живее звезд.

– Самое яркое судно – это «Тэгихо». На нем работает теща, моя корейская мама. Она постоянно отговаривает меня выходить в море, говорит, буду только мешать. Так что на лодке я был всего пару раз. Иногда, когда укладываю Таун спать, вот так смотрю на нее издалека. На рассвете она возвращается, полная кальмаров. Вид этого рожденного упорством цветка из света почему-то наполняет меня уверенностью.

Только когда за горизонтом начали разливаться первые отблески рассвета и нежное, бледно-голубое сияние медленно растеклось по поверхности воды, мы спустились с холма.

Сокчэ бережно поднял Таун, кончики пальцев которой были испачканы малиновым соком. И я попрощалась с тем, кто всего за несколько часов стал моим старым другом.

Дзынь.

Долгий день в Комнате встреч закончился.

Чай-фьюжн, соединяющий Таиланд и Корею. В нем заключена красота предрассветного моря, покорившая Сокчэ. Каким бы тяжелым ни был ваш день, благодаря сладости кокоса и нежному вкусу макколи усталость сразу же растворится. Осторожно: не злоупотребляйте.

Радужный напиток, похожий на Чон Таун, в которой соединилась сладкая нежность отца, Чокчхая Супхаквона, и стойкость бабушки, О Кильчжи! Смузи отличается свежестью сезонных ягод и яркими, разноцветными слоями.

«Ваш заказ был доставлен ко въезду в туннель».

В Кучжольчхори, деревне, которая не отображается на картах, все посылки доставлялись только до въезда в туннель. Для разработки меню Комнаты встреч я заказала кое-какие ингредиенты и наконец получила уведомление, что их можно забирать. Повесив на входную дверь деревянную табличку «Закрыто», сделанную Ёнчхун, я завела мотоцикл.

Харлей катился по живописной приморской деревне, в которой наступило позднее лето. Прохладный ветер заскользил по щекам, а в нос ударил резкий запах сушеной рыбы и водорослей. Цвет моря менялся вместе с сезоном: с приходом осени вода становилась чуть темнее и будто бы спокойнее.

– Хаго, ты куда?

На подъезде к Нынмансану меня остановила Ёнчхун.

– За посылкой, ко входу в туннель.

– Отлично. Я тут недавно заказала мастерок и корм для собаки Окпун. Их уже должны были доставить. Забери и завези ей, ладно? Поезжай вдоль берега и в самом конце деревни увидишь ее дом.

Чтобы лучше изучить Кучжольчхори, вместо привычного маршрута я поехала по объездной дороге, которая, как мне показалось, быстрее выведет меня к туннелю. Сделав пару поворотов, я уже почти уверилась, что скоро окажусь на нужном месте, но пейзаж постепенно становился незнакомым. Ни души вокруг, и необычные деревья у обочины. Вдруг обзор мне перекрыл огромный дорожный знак.

– Добро пожаловать. Автобан Кучжольчхори… Разве автобан – это не то же самое, что скоростная магистраль?

Я подошла ближе и нашла год завершения строительства автобана Кучжольчхори. Более 20 лет назад. Но дорога выглядела настолько ровной и гладкой, словно ее заасфальтировали вчера, словно это непротоптанная заснеженная тропа.

Я решила ехать по шоссе от участка с надписью «Финиш». Казалось, что отсюда до въезда в туннель рукой подать. Я прибавила газ.

– И это все?

Через несколько минут, а может, даже секунд, вдали уже показался конец дороги. Мотоцикл не успел толком разогнаться. На асфальте большими буквами было написано «Старт», а по сторонам развевались яркие флажки, будто на гоночной трассе. Сбоку, на земле, сдутые воздушные шары в форме кубков.

Я сбросила скорость и остановилась на линии старта рядом с заведенным оранжевым спортивным автомобилем.

Ванг-Ванг.

Казалось, машина вот-вот сорвется с места, но слышен был только разрезающий воздух рев мотора. Ярко-оранжевый вычищенный до блеска кузов отбрасывал блики под палящим солнцем. Окно опустилось. Седые, заплетенные в косы волосы, солнцезащитные очки… Вончжу высунула лицо наружу.

– Что вы здесь делаете?

– Это я у тебя хотела спросить.

– Ехала к туннелю, но свернула не туда… А что это за место?

– Разве не видишь? Гоночная трасса.

– Гонка уже закончилась?

– С чего бы! Даже не начиналась.

– И когда начнется?

Вончжу держала обе руки на руле, но теперь одну убрала и стянула очки вниз по переносице. Крошечными иголочками в меня впился ее острый взгляд. Понятно: она хочет, чтобы я немедленно отсюда убралась.

Я коротко кивнула, поправила шлем и пересекла линию старта, направляясь к туннелю. Позади раздался короткий, резкий рев двигателя роскошного спортивного автомобиля, в котором почему-то слышалась печаль скованного цепями зверя.

Туннель был узким, длинным и темным. Его ширины едва хватало для проезда одной машины. Минут пять я ехала лишь в свете фар, пока вдалеке не появилась крошечная точка – въезд. Постепенно очертания мира впереди становились яснее.

Я обернулась. Возникло странное ощущение, будто путь назад исчез. Туннель под крутым каменистым склоном походил не на дорогу, а пещеру, где должны спать звери, впавшие в зимнюю спячку. Пещеру, в глубине которой может таиться что-то неизвестное.

Я открыла карту на телефоне. Экран заполнился сложным переплетением дорог, и я на мгновение задумалась. Если поехать дальше, то я доберусь до места, где меня никто не знает. Может, там получится оборвать свою утомительную жизнь…

Нет, сегодня у меня много дел. Надо найти посылки, аккуратно погрузить их на мотоцикл, довезти до деревни, проверить содержимое, отнести Окпун вещи, которые заказала ей Ёнчхун, придумать новые напитки на основе безымянного чая и зайти в ресторан Кильчжа поесть слезовыжимательное мульхве. Да, дел было слишком много.

– Ох! Что это такое?

У въезда в туннель стоял небольшой дом, явно заброшенный, и перед ним громоздилась гора посылок. Сложенные рядами коробки походили на гигантскую королевскую гробницу в Кёнчжу или даже египетскую пирамиду. Найти среди них нужные мне посылки уже само по себе было непростой задачей, на выполнение которой уйдет целый день. Или даже несколько. Я устало подошла поближе и тут же с облегчением выдохнула.

– Ну, конечно, все это для Вончжу. Пирамида ее неуемных желаний. Она же не распакует их никогда.

Посылки были отсортированы: для Вончжу и всех остальных. Огромная пирамида состояла исключительно из ее заказов, а рядом скромно лежали десять коробок, предназначенных для остальных жителей деревни.

Загружая посылки в багажник мотоцикла, я краем глаза читала наклейки на коробках Вончжу.

– Антикварный золотой стол из-за границы. А это что? Ковер из тигровой шкуры в размере «суперкинг». Неужели настоящий? И куча электроники. Премиальный массажер для шеи, который показывали в рекламе. Еще банные полотенца Hermes. У нее даже полотенца брендовые.

Посылку для Окпун тоже успели доставить. Заполнив боковые и задние кофры мотоцикла, я завела мотор.

Дзынь-цок.

Коробки бились друг о друга, словно живые. И хотя в туннеле было темно, незавершенные дела тянули меня вперед.

Прежде чем отправиться развозить посылки, я взяла миску, доверху наполненную кормом, и начала искать Дукхона. Первый и второй этажи, двор – везде пусто. Даже его любимое место для сна пустовало. Кажется, пес вел более насыщенную жизнь, чем даже старейшина деревни Ёнчхун.

Целый день он где-то пропадал, а ближе к вечеру возвращался, съедал гору собачьего корма и проваливался в глубокий сон, словно страдал от хронического недосыпа. Я поставила миску у входной двери и крикнула в пустоту:

– Дукхон, пора есть!

Собаки славятся своим острым слухом, поэтому я решила, что, где бы он ни был, наверняка услышит. Загрузила в кофры мотоцикла большой мешок собачьего корма и мастерок – то, что Ёнчхун просила меня доставила Окпун.

Деревня была с трех сторон окружена высокими горами, и если ехать вдоль побережья, то в конце концов окажешься в месте, где горы встречаются с морем. И там, в самой отдаленной части Кучжольчхори, жила Окпун.

Дорога, ведущая в горы, была грунтовой и узкой настолько, что по ней едва могла проехать одна машина. С выбоинами, на которых проскальзывали колеса моего мотоцикла, и тянущимися по обеим сторонам, словно забор, низкорослыми деревьями, которые из-за ветра выросли кривыми. А между ними виднелся ужасно крутой утес с головокружительным видом.

После долгого подъема я выехала на ровный участок, но ничего, похожего на дом, не увидела, поэтому уже собиралась спускаться, когда, обернувшись, заметила огромную стену. Я припарковала мотоцикл и обошла ее по кругу.

– Кажется, я на месте, но где вход?

Я медленно обогнула стену еще раз, ощупывая рукой. Двери не было. Заглянуть за стену или перелезть было невозможным. Поправив мешок с кормом, я хотела уйти, как вдруг откуда-то сверху раздался голос:

– Вы кто?

Я запрокинула голову, но увидела лишь чистое, безоблачное небо. Нет, голос не мог доноситься оттуда. Я снова огляделась вокруг и в недоумении почесала голову. Голос раздался снова:

– Зачем шныряешь около чужого дома?

Источник голоса нашелся на вершине стены. Там, балансируя на краю, словно филин на ветке, сидела бабушка в широкополой шляпе с огромным цветком – Окпун. Наверное, она забыла, что видела меня в Комнате встреч.

– Я спрашиваю, кто вы такая?

– …Собачий корм.

Работая курьером, я сотни раз слышала вопрос: «Вы кто?», но ни разу не ответила: «Я Кан Хаго». Всегда – «Курица», «Свиные ножки», «Ттокпокки». И теперь по привычке машинально выпалила название товара, который доставляла.

– Ёнчхун просила передать вам.

Я подняла тяжелый мешок над головой. Повернулась боком, чтобы она могла увидеть и торчащий из кармана мастерок.

– Эй, госпожа, собачий корм.

– Я вообще-то не…

– Вы хоть понимаете, что нельзя околачиваться у домов одиноких женщин.

Став одновременно и кормом, и подозрительной шпионкой, я поспешила опустить мешок на землю, поднимая облачко пыли.

– Я просто хотела доставить вам посылки, но не нашла входной двери.

– Вам тоже не нравится мой дом?

– Нет-нет. Мне нужно лишь передать вам корм и мастерок…

– Как же вы мне все надоели.

Голос Окпун слегка дрожал. Переполняемая эмоциями, она отчаянно размахивала наполовину сломанным мастерком. Но вскоре повернулась к ведру, зачерпнула серый цемент и аккуратно размазала его по стене. Затем взяла с заплечных носилок кирпич и поставила сверху. Вязкая масса осыпалась, будто мокрый снег. Несколько капель упали мне на голову.

– Раз уж вы выглядите как человек, с которым можно поговорить… Эти люди в деревне – они странные. На следующий день после моего переезда… Хотя, подожди… Когда я вообще переехала? Неважно. Все началось с того, что какие-то здоровенные старухи стали врываться ко мне во двор. «Пойдем на тренировку», «Давай поедим», «Пойдем собирать морковку». Постоянно твердят, что человеку нужно выходить из дома и общаться, чтобы мозг работал лучше. За собой бы следили! А не переживали за такую умную молодую женщину, как я.

И без того высокая стена выросла на еще один кирпич. Какой высотой она хочет ее построить? Окпун нервно постучала мастерком о край ведра, стряхивая остатки цемента.

– А этот дешевый корм. Моя подружка Окча такое не ест. У нее, как и у меня, изысканный вкус: все только органическое! Похоже, старухи вас наняли, чтобы следить за мной, но можете им передать, что у них ничего не выйдет. Забирайте мешок и уходите.

С мешком неорганического корма подмышкой и новым мастерком в кармане я направилась к мотоциклу. В тени стены, несмотря на позднее лето, было зябко. Я остановилась, поправляя мешок, и тут услышала тихое поскуливание. Осмотрелась и увидела знакомую морду с острыми ушами: между стеной и землей был маленький провал, в котором застряла голова и передние лапы собаки.

– Эй, Дукхон. Что ты тут делаешь?

Я подошла к дыре и изо всех сил потянула его за туловище. Растолстевший пес даже не пытался выбраться сам. Я села прямо на землю и принялась руками разгребать твердую землю под его животом. Получалось плохо. Тогда я взяла мастерок и уже им начала разрыхлять грунт. Образовалась небольшая щель, и Дукхон, отчаянно дрыгая короткими лапами, наконец выскользнул наружу.

Через узкую дыру было видно внутренний двор дома Окпун. Словно обнаружив потерянный кусочек пазла, я не сдержала любопытства и наклонилась пониже, уставившись в большие темные глаза маленькой чихуахуа. У нее была длинная шерсть, гладкая и блестящая, как из рекламы шампуня, шерсть и маленький бантик на челке. Дукхон подошел к дыре и соприкоснулся носами с крошечной собачкой, будто говоря: «Я скоро вернусь».

– Значит, из-за тебя, Окча, Дукхон постоянно пропадает.

Я взяла в одну руку мешок, а пса в другую и, обливаясь потом от напряжения, направилась к мотоциклу. Погрузила корм, мастерок и Дукхона и, не обращая внимания на его виновато-тоскливый взгляд, поехала обратно той же дорогой.

«Приходите попробовать капустные блинчики. Комплексный обед с супом из кальмара должен был появиться в меню только на следующей неделе, но дожди начались раньше, так что осенние блюда в продаже уже сегодня!»

Вжух.

Хлынул проливной дождь, звуки которого были похожи на аплодисменты, раздающиеся в зале после представления. Я приоткрыла окно и прислушалась к стуку капель и шуму высоко вздымающихся волн.

– Свежо.

Запахи влажной земли, листьев и морской соли. Принюхавшись, я уловила легкий аромат муки, будто просочившийся сюда из кухонь деревенских жителей. Казалось, Кучжольчхори понемногу поджаривается до румяной корочки.

– В дождливые дни делали надбавку, поэтому деньги выходили неплохие…

С самого утра в Комнате встреч было пусто и тихо. Ни посетителей, ни звонков с заказами. В дождь здесь не работали ни на полях, ни в море. Даже возившаяся с деревом Ёнчхун отдыхала. Черный кунжут, стручки ванили, кокосовое молоко, лимонный сок, шарики тапиоки… Я быстро убрала ингредиенты с кухонного стола, разлила безымянный чай по трем термосам и накинула большой дождевик.

Я приехала в ресторан Кильчжа. Оранжевый спортивный автомобиль Вончжу был припаркован во дворе криво, почти по диагонали, словно она не хотела никому уступать место.

– Вончжу уже здесь.

Я открыла раздвижную дверь и вошла. Внутри стоял густой аромат жарящихся блинчиков. Пока стряхивала капли с дождевика, из кухни с большим подносом появился Сокчэ.

– Хаго, вы пришли! Мы вас ждали.

Пожалуй, только тот, кого часто тепло встречали, сумел бы сохранить хладнокровие в данной ситуации. У меня же от фразы «Мы вас ждали» вспыхнули щеки. Пришлось опустить голову, притворившись, что я занята своим дождевиком.

На кухне рядами стояли глиняные горшки, а газовая плита дышала жаром, будто собиралась расплавить все вокруг. В огненной пасти кипел, яростно бурля, суп из кальмара. Кильчжа ловко орудовала сковородой, жаря капустные блинчики. Я невольно засмотрелась, вспоминая ее шоу по нарезке кальмаров. Она высунула голову из кухни и сказала:

– Хаго, проходи. Мы тебя заждались.

Сокчэ поставил на стол перед Вончжу несколько закусок и булькающий горшочек супа. Несмотря на то что снаружи было темно из-за сильного дождя, та, как всегда, сидела в солнцезащитных очках. Поймав себя на мысли, что слишком уж пристально ее рассматриваю, я поспешила отвернуться, словно вот-вот получу нагоняй. И вдруг.

– Ай, горячо!

Вончжу поднесла ложку ко рту, но, вскрикнув, отбросила ее в сторону. С резким стуком прибор упал на пол. Испуганные Сокчэ и Кильчжа выбежали из кухни.

– Не суп, а кипяток!

Отодвинув растерянного Сокчэ, Кильчжа подошла к столу и с руками на поясе глубоко вдохнула, раздуваясь, как шар.

– Эй!

– Что?

Если они решат подраться, начнется настоящий бедлам. Я отчаянно огляделась по сторонам, но в ресторане были только я, Сокчэ и шестилетняя Таун, которая рисовала за пустым столом. Если бабушки сцепятся, разнимать их будет некому. Во рту пересохло.

– Дождь льет, и тьма кромешная, что ты увидишь в своих солнцезащитных очках! Супом она обожглась! А кто виноват? Еще и ложками моими швыряешься!

Вончжу ощупала лицо, сняла очки и вздернула их на голову.

– Я не заметила! И ложками не швыряюсь, а просто уронила. Нельзя было предупредить, что суп горячий? Чего ты вечно ко мне придираешься! Мы в свободной демократичной стране живем.

Вончжу подняла с пола ложку, зачерпнула суп, подула на него и медленно попробовала. Кильчжа смягчилась и развернулась. Она улыбнулась мне, но я сразу же поняла, что ее улыбка может быть куда страшнее ворчания Вончжу. Сокчэ поставил передо мной кипящий горшочек и тарелку с блинчиками. Я думала, что могла бы до конца жизни питаться только холодным мульхве с кальмаром и не жаловаться, но, увидев блюда, тут же изменила свое мнение. Не успела я взять ложку, как у меня потекли слюнки.

Я схватила палочки и оторвала кусочек капустного блинчика. Обмакнула в соевый соус и быстро сунула в рот. Закрыла глаза, медленно прожевала, наслаждаясь сладостью капусты и ароматом масла. Это было невероятно вкусно. Потом я осторожно остудила и попробовала суп, чтобы не повторить судьбу Вончжу. Вновь по моему лицу потекли слезы. Я думала о том, наступит ли когда-нибудь день, когда я привыкну к восхитительному вкусу еды Кильчжи. Когда я доела, бабушка вытерла мокрые руки о фартук, вышла из кухни и протянула мне пакет.

– Будь добра, завези это Ёнчхун. В дождливые дни я о ней беспокоюсь…

– С ней что-то случилось?

– Понимаешь…

Не успела Кильчжа ответить, как Вончжу швырнула свои очки на стол.

– Ты что, такая тупая? По лицу же видно!

Если бы я умела читать по лицам людей, то стала бы шаманкой. Пока я размышляла, какой человек мог бы понравиться Вончжу, Кильчжа крепко сжала ей рот большим и указательным пальцами. Та напрягла все мышцы, пытаясь вырваться, но не смогла. Ее лицо покраснело, а Кильчжа, напротив, была пугающе спокойна и ласкова.

– Это случилось давным-давно…

Родившиеся и выросшие в Кучжольчхори, ровесницы Ёнчхун, Кильчжа и Вончжу, дружили с детства.

Самой любознательной из троицы была именно Ёнчхун. Она мечтала выбраться за высокие и крутые горы, что окружали деревню. К 30 годам – возрасту, который по местным меркам считался началом увядания и временем нарастания мышц, – она ни разу еще не бывала за пределами Кучжольчхори. Но отлично знала из разговора старших женщин, что жительницам деревни трудно ужиться с людьми «из внешнего мира» из-за якобы необычной внешности. Поэтому Ёнчхун казалось, что последние дни ее уходящей молодости – это последняя возможность.

Тогда в Кучжольчхори еще не прорубили туннель и, чтобы попасть наружу, нужно было перейти крутые и высокие горы. Однако Ёнчхун не боялась ничего. Однажды ночью, когда все спали, она уложила вещи в маленький рюкзак и вышла из дома. Несколько дней блуждала в горах и наконец смогла выбраться во внешний мир, который оказался совсем не таким, каким описывала его староста. Никаких жестоких, безжалостных людей, одержимых желанием грабить других, она не встретила. Казалось, будто описанные ужасы принадлежали какому-то другому месту. Напротив, все вокруг были необычайно добры и приветливы.

Короткая поездка превратилась в длинное путешествие, во время которого Ёнчхун встретила любимого человека. Того, рядом с кем могла позволить себе быть слабой вопреки главным заветам Кучжольчхори, где сила считалась главной добродетелью. Она настолько погрузилась в городскую жизнь, что даже не явилась на главный деревенский праздник – спортивный фестиваль.

Кильчжа и Вончжу часто приезжали в город якобы затем, чтобы забрать подругу обратно. Старосте они говорили, что все еще ищут Ёнчхун, а на самом деле чудесно проводили время втроем. Им нравилось ходить в музыкальные кафе с диджеями и кинотеатры, мчаться по недавно открытой автостраде на Daewoo «Royal Salon Super» Вончжу, которую та купила втайне от богатого отца. Они поклялись отправиться еще дальше – в мир безграничной свободы.

То лето выдалось аномально дождливым. Многие погибали или пропадали без вести. Кильчжа и Вончжу беспокоились о Ёнчхун, с которой не удавалось связаться. Наплевав на запрет старосты, они снова приехали в город, но не нашли подругу на съемной квартире, где она жила. Машину, которую они оставили в конце переулка, затопило. Несколько дней Кильчжа и Вончжу посвятили поискам Ёнчхун, а люди вокруг шептались:

– Смотрите-ка, выглядят точь-в-точь, как то чудовище.

В конце концов им удалось разыскать подругу в шаманском святилище. Когда Кильчжа и Вончжу открыли дверь в маленькую комнату, где остановилась их подруга, то сразу же заметили, что ее руки заметно увеличились, а на предплечье красовалась странная татуировка – распустившаяся роза. Ёнчхун била лихорадка. Шаман цокнул языком и произнес:

– На судьбе у нее написано быть отвратительным пышным цветком, который обречен терять лепестки, потому что никто не захочет его сорвать.

Пока Кильчжа гладила руки Ёнчхун и измеряла ладонью температуру, Вончжу схватила шамана за шиворот и потребовала объяснений – кто он вообще такой, чтобы решать чужие судьбы. Шаман молчал.

Из-за обрушившегося на страну вместе с ливнями тайфуна погибло еще больше людей, и, устав от боли, они решили обвинить во всех своих бедах Ёнчхун, Кильчжа и Вончжу.

– Женщина с татуировкой… Муженька она порешила, что уж тут гадать! И то, что народ по всей стране водой уносит, тоже наверняка из-за этих странных баб. Ну а как иначе-то объяснить…

Они собиралась вернуться в Кучжольчхори, как только дождь прекратится, но он никак не заканчивался. Не в силах сердиться на людей, они злились на дождь. Каждый день кто-то умирал, а выжившие плакали. Ёнчхун, Кильчжа и Вончжу слушали их рыдания. Ёнчхун чувствовала вину и перед подругами, а еще никогда не забывала молиться за своего мужчину.

– Когда идет дождь, Ёнчхун не выходит из дома. Прошло уже лет 40, но воспоминания о тех событиях все еще преследуют ее. Пожалуйста, Хаго, передай ей еду.

– Конечно. У Комнаты встреч доставка всегда по одной цене без надбавки за плохую погоду.

Я вышла из морского ресторана Кильчжи. Хотя было еще только около двух часов дня, на улице стемнело. Капли хлестали по лицу, обжигая. Дорога была скользкой, но я не сбавляла скорости.

Подъехав к дому Ёнчхун, обнаружила, что обычно приоткрытая на ширину ладони входная дверь сегодня была плотно закрыта. Я постучала. Осторожно повернула ручку и вошла.

Бах.

Сверкнула молния и загрохотал гром. В тускло освещенной Комнате воспоминаний висела огромная фотография Ёнчхун, и белые ровные зубы на портрете блеснули. У меня побежали мурашки.

– Ёнчхун, вы дома? Это я, Хаго. На улице дождь… Вся деревня шумит, что сегодня у Кильчжи получились потрясающе вкусные капустные блинчики. Я вам привезла несколько.

Тишина. Я сняла дождевик, аккуратно положила его у обувницы и прошла в дом. Я открыла дверь в Комнату славы, затем и Комнату Силы. Темно и тихо. Меня охватило беспокойство. А вдруг с Ёнчхун действительно что-то случилось? В голове проносились мрачные мысли. Осталась последняя комната – спальня. Тяжелое предчувствие заставляло медлить.

Я взялась за ручку и медленно открыла тяжелую дверь с шумоизоляцией. И моим глазам открылась правда о дождливом дне в жизни Ёнчхун.

В проигрывателе медленно вращалась розовая пластинка, наполняя комнату расслабляющей гавайской музыкой, в которой из-за включенного на полную мощность обогревателя было жарко, как в пустыне

Слегка согнутые в коленях ноги, плавно покачивающиеся бедра, руки, рисующие в воздухе волну. Ёнчхун танцевала хулу, кружась вокруг гроба из черного ореха. Я и представить себе не могла, что эта сильная бабушка способна двигаться настолько мягко и плавно. Это выглядело странно.

– Капустные блинчики в дождливый день… М-м-м, то, что нужно.

Песок, устилавший пол спальни и еще недавно мокрый и липкий, благодаря мощным четырем осушителям воздуха, вытягивающим влагу до последней капли, полностью высох. Я подошла ближе и аккуратно поставила контейнер на крышку гроба.

– Вы в порядке?

– А что?

– Мне рассказали, что в дождливые дни вас настигают грустные воспоминания.

– Про грустные воспоминания это Кильчжа сказала?

– Она не говорила прямо… но прозвучало именно так. Она сильно за вас переживает.

– Ничуть они не грустные.

– Нет?

– Я живу благодаря им.

Ёнчхун мягко взмахнула руками, словно изображая набегающую волну.

– Потанцуй со мной. В дождь хулу танцевать приятнее всего.

– Я не умею.

– Представь, что завтра умрешь. И сразу поймешь: больше всего будешь жалеть о том танце, что не станцевала сегодня. Ха-ха-ха.

Мне пришлось начать кружиться вокруг гроба вместе с ней. Затекшая спина отказывалась двигаться, поэтому я могла лишь механически двигать бедрами вправо-влево. Руки тоже, вместо того чтобы плавно колыхаться, торчали, как сучья.

– Именно тогда я по-настоящему полюбила, не думая о последствиях. И тогда же осознала ценность друзей, что искали меня в водной могиле. Есть и неприятные воспоминания, но, если поставить на сердце что-то вроде этих осушителей – останется только мягкость и нежность. Как же чудесно я сейчас живу. Рядом подруга, которая испечет капустные блинчики, и ты, кто привезет их. Ван Ёнчхун не зря прожила свою жизнь.

– Не зря прожитая жизнь… – пробормотала я, размахивая в воздухе руками.

– А у тебя никого не осталось? В городе? Кто искал бы тебя?

Перед глазами мелькнули лица Чоны и Тхэсу, но они совершенно точно меня не искали. Поэтому я не ответила. Ёнчхун на мгновение остановилась, посмотрела на меня, а потом снова погрузилась в мелодию. Роза на нее предплечье словно дышала и пульсировала в такт музыке, как живое существо.

– Если судьба не на шутку разошлась – разве есть в этом чья-то вина?

Мы танцевали хулу, пока не кончился дождь и заходящее солнце не выглянуло из-за облаков. Пока блинчики на крышке гроба не остыли. Хула-хула.

Напиток, похожий на жизнь Ван Ёнчхун, которая хранит в себе воспоминания о смерти, но все равно танцует хулу! Опьяняющий аромат роз заставит и вас, хотя бы сегодня, почувствовать наслаждение от одного лишь факта, что вы живы, и пуститься в пляс.

Напиток, похожий на О Кильчжу, вобравшую в себя и мощную жизненную силу, и великую, всеобъемлющую мягкость моря. Своей пряностью и свежестью он напоминает самое лучшее летнее блюдо – мульхве с кальмаром, а потом растекается на языке вкусом молока.

День начался с очередного выговора от Вончжу. Виной всему – темно-зеленая куртка, которую я наобум вытащила из шкафа Ким Мёнхи из-за внезапно наступивших холодов. Она была мне велика, поэтому рукава пришлось закатать, но они все равно постоянно спадали. В конце концов один из них плюхнулся в чашку с чаем Вончжу. Та вспыхнула от злости, вскочила и закричала:

– Сколько времени я уже зазываю тебя в свое ателье! Твой внешний вид портит вкус чая! Если не придешь сегодня вечером, убью!

На прозвучавшее приглашение в «Модерн гёрл» я даже толком не обратила внимания, в голове засела ее угроза «Убью». Сжавшись, я лишь смотрела на мокрый рукав, когда сидевшая напротив Ёнчхун подмигнула мне и прошептала:

– Вончжу хочет, чтобы ты пришла в ее ателье.

– Да… мне конец.

– Если она приглашает в «Модерн гёрл», значит, признает тебя полноправной жительницей Кучжольчхори. Не бойся.

Повесив на дверь табличку «Закрыто», я завела мотоцикл. Проехала по узкому переулку и оказалась на лесной тропинке. Цикады запели громче. Стоило прибавить скорость, как слишком большая для меня куртка начала раздуваться парусом и громко хлопать.

– Ужасно неудобно, когда одежда не по размеру.

Проехав сельский центр, я свернула на развилке. Пейзаж изменился. Словно иголки в косах Вончжу, по обеим сторонам дороги тесно стояли хвойные деревья с острыми, жесткими листьями, а в конце ярко светилось ателье с белым кирпичным фасадом. На вывеске с золотыми буквами на черном фоне красовалась стильная надпись:

«Ателье модерн гёрл»

Я прошла по ухоженному саду и вошла внутрь. Интерьер в европейском стиле поражал воображение: облицованные теплым деревом стены, плитка с роскошным узором на полу, бережно уложенный старинный бордовый ковер, который добавлял элегантности даже звукам шагов. Из отгороженной мастерской доносилось стрекотание швейной машинки.

– Я пришла.

Ровный стук оборвался. Послышался звук торопливо открывающихся и закрывающихся ящиков. Через окно я увидела, что она вешает на длинную горизонтальную перекладину большой отрез ткани. Пока Вончжу заканчивала работу, у меня было несколько минут, чтобы осмотреться: позолоченные ножницы, дорогие лекала, уникальные манекены – каждая деталь выглядела особенной.

Вончжу вышла из мастерской, сняла крошечные очки и достала из ящика с сотнями других оправ солнцезащитные. Затем вдруг прямо спросила:

– Знаешь, почему ты мне не нравишься?

– А разве вам вообще хоть кто-нибудь нравится?

– Нет. Я ненавижу всех. Но по разным причинам.

– Потому что я пыталась покончить с собой?

– Верно. Один твой вид приводит меня в ярость. Внутри все закипает. Даже когда мы пришли тебя забирать, я уже тебя ненавидела – валяешься в одежде не по сезону, да еще и на три размера больше. Ты не знаешь, что нужно делать, когда одежда тебе не подходит?

– Вы упрекаете меня за нищету и худобу?

– Это не оправдание. Ох, ну какая же ты дура! Как наладит свою жизнь тот, кто даже не думает подогнать одежду в ателье. Ничего ты нормально сделать не можешь!

Вончжу взяла длинную сантиметровую ленту и подошла ко мне. Я стояла, как школьница, ожидающая выговора, но ее руки оказались неожиданно осторожными и нежными. Внимательно записывая результаты, она сняла мерки: ширину плеч, длину рук и ног, обхват груди, талии, бедер и лодыжек.

– Одежда – лишь сшитые вместе куски ткани, но иногда она крепче любых доспехов. И для живых, и для мертвых.

– Даже для мертвых?

Вончжу тихо кивнула. Повесила ленту себе на шею, аккуратно положила листок с мерками на стол, а затем вынула одну из иголок, спрятанных в косах, и взяла мою темно-зеленую куртку.

– Подошью, чтобы ты могла носить, пока не готовы твои личные доспехи.

Вончжу осмотрела кончик иглы, медленно вдела нитку и начала крупными стежками перешивать куртку.

– Эту куртку я сделала для Мёнхи три года назад. Мне нравится одевать живых, но как же неприятно видеть, что от человека остается только кожа. Я ведь и мертвых тоже одеваю – не знаю, радоваться этому или нет.

Пока она работала, я рассматривала развешанные на стенах ателье фотографии спящих людей. Но вскоре поняла: это одетые в роскошные разноцветные саваны покойники. Как и Ёнчхун в своей спальне, они лежали в гробах, головы на подушках. А рядом – живые, в праздничных нарядах, едят, пьют и улыбаются. Словно сцены какого-то торжества.

– Ты сейчас смотришь на последнюю фотографию Мёнхи.

Я уставилась в лицо госпожи Ким Мёнхи. Она лежала с закрытыми глазами, словно спала.

– Она была хорошим человеком?

Вончжу фыркнула.

– Конечно, хорошим. Первее Ёнчхун бросалась выполнять просьбы жителей Кучжольчхори. Но при тебе я так говорить не буду.

– Как это? Каждый день вы ругаете меня за то, что я все делаю не так, как Ким Мёнхи.

– Она ведь бросила своего ребенка, чтобы выжить. Так что я не собираюсь тебе рассказывать, какой хорошей она была. «Хорошо жила, никого не забывала, тихо умерла…» Приятно тебе было бы это слышать? – Вончжу обрезала нитку ножницами. – Последние месяцы я ей одежду бесчисленное количество раз перешивала – худела на глазах. Однажды Мёнхи сказала мне, что это ее наказание. За что – я спрашивать не стала.

Бабушка дважды встряхнула подшитой курткой. Та казалась совершенно обычной, но под светом ламп переливалась, как хитиновый панцирь насекомого.

– Поэтому я была категорически против, чтобы тебя сюда привозили. Для нас ты – бедняжка, забредшая в Кучжольчхори в поисках себя. А это место – лишь убежище бросившей тебя женщины. Но толку, Ёнчхун слишком упряма. Она сказала, раз Мёнхи умерла, жители деревни наконец могут сделать для тебя хоть что-то.

– Интересно, она скучала по мне?

– Некоторые думают, что материнская любовь сваливается с неба, стоит только родить. Но разве так бывает? Без времени, без заботы – да какая там любовь. Поэтому не слушай добреньких Ёнчхун и Кильчжу. Будь стойкой.

– Здесь столько фотографий красивых похорон… Наверное, Ким Мёнхи хотя бы не была одинока.

– Назови мне хоть одного человека, который не одинок. В конце концов каждый уходит в это очень далекое путешествие один.

– Ужасно… Почему же тогда люди рожают детей, обрекая на одинокое существование.

– Жизнь глупа. Мы лишь изо всех сил стараемся избежать одиночества, стать хоть немного счастливее и часто совершаем ошибки.

Вончжу подошла и ловко накинула на меня куртку, которая теперь сидела идеально, повторяя все изгибы тела, словно нежно обнимая и утешая.

– Впредь твою одежду я буду шить с особой тщательностью, подгоняя до миллиметра.

– Здесь я быстро набираю вес… может, лучше оставлять посвободнее?

– Не болтай ерунды!

– Не хочу вас утруждать.

– Да ну тебя! Хочешь, чтобы я меньше работала? Если будешь каждый день приходить и просить расширить талию или рукава – это прекрасно. Ты жива, а значит, набираешь вес. Жива, значит, чувствуешь смену времен года. Ателье процветает. Это и есть жизнь. Радость. Все, я закончила, иди уже!

Закончив работу, Вончжу махнула на дверь и, не оглядываясь, вернулась в мастерскую. Снова застрекотала швейная машинка.

Я еще раз взглянула на последнюю фотографию Ким Мёнхи. На ее саване были вышиты узоры, которые, подобно египетским фрескам, рассказывали истории прошлого, но для кого-то оставались просто непостижимыми символами. Среди них мое внимание привлекло изображение в нижней части: женщина с длинными волосами держит за руку ребенка. Я долго стояла, не в силах оторвать взгляд от рисунка, который, возможно, вообще ничего не значил.

В качестве основы используются сосновые иголки, напоминающие фирменные острые иголки Син Вончжу. С каждым глотком холод напитка постепенно раскрывается мягким яблочным вкусом. Плотный, изысканный вкус, который надолго остается на языке, похож на идеально скроенный наряд.

Утро выдалось до неприличия спокойным.

Члены команды по бегу Кучжольчхори – те самые, что ровно в семь утра приходили на первый этаж, занимали свои места и хохотали во весь голос, – сегодня вели себя на удивление тихо: разговаривали только о мировой политике или смысле жизни, а потом разошлись. Вончжу, въехавшая во двор на спортивной машине с ревущим двигателем, не отпустила в мой адрес ни одной колкости и просто вручила новенькую одежду, которая оказалась не только идеально подогнана, но и на редкость красива, и это меня по-настоящему тронуло. Сокчэ впервые за долгое время вышел в море вместе с Кильчжой на рассвете, а потом привез мне мульхве с кальмаром, которого только что сам вытащил из воды. Я сидела на починенном недавно Ёнчхун деревянном стуле, ела вкуснейший суп и любовалась неизменно великолепным видом.

Спокойствие и доброта – вот единственно верное состояние души человека, верно? И все же от странного предчувствия у меня по рукам пробежали мурашки.

Дзинь.

Как раз когда я собиралась отправить в рот последнюю ложку мульхве, в Комнату встреч ворвалась Ёнчхун. Обычно невозмутимая, она выглядела растерянной, испуганной и белой, как лист бумаги. Явно случилось что-то серьезное. Она схватила ни о чем не подозревавшего и вилявшего хвостом Дукхона и нырнула под стол.

– Нам всем нужно спрятаться.

В панике я последовала за ними. Под столом жались друг к другу, словно крошечные мучные черви, два человека и собака. Ёнчхун крепко зажимала Дукхону пасть, чтобы тот не скулил и не гавкал. Я хотела спросить, что происходит, но побоялась, что меня тоже заткнут, как несчастного пса, и поэтому лишь молча наблюдала. После долгой паузы бабушка наконец заговорила:

– Окча беременна.

– Вы сейчас про собаку Окпун?

– Она не собака, а член семьи – младшая сестра. Окпун быстро забывает новых людей и события, но, как ни странно, никогда не забывает ничего, связанного с ней. Кильчжа говорила, что Окпун ни разу не ошиблась даже с количеством свечей на торте ко дню рождения.

В открытое для проветривания окно, ворвался ветер. То ли от холода, то ли от страха Ёнчхун вся задрожала:

– Короче… нам конец.

– Допустим, вам с Дукхоном. Но я-то здесь причем.

– Просто в прошлый раз…

Дзынь.

Колокольчик прозвенел едва слышно. Заваривай я на кухне чай, то даже не услышала бы. Дверь очень медленно открылась, и в Комнату встреч вошла худая Окпун в широкополой шляпе. В руке она держала наполовину расколотый мастерок, покрытый застывшим цементом, который выглядел как самое настоящее оружие. Вряд ли она пришла помочь мне с ремонтом.

– Здесь кто-нибудь есть? Я ищу одну невоспитанную дворнягу.

Дом превратился в огромный морозильник. Осознавший свою вину Дукхон задрожал, а Ёнчхун сжалась так сильно, словно надеялась исчезнуть. Я тоже свернулась в клубок. Плечи начало сводить от напряжения.

Широкополая шляпа Окпун отбрасывала пугающую тень, которая медленно приближалась. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Кто же такая эта Окпун, если даже самая сильная бабушка в Кучжольчхори трясется перед ней как заяц? Я повернула голову, чтобы посмотреть на Ёнчхун. Наши взгляды встретились, и она едва заметно кивнула. Я подумала, что это знак, но в ту же секунду Ёнчхун незаметно толкнула меня ногой, и мое тело вылетело из-под стола. Я растянулась на полу, и столкнулась нос к носу к Окпун с залегшими под глазами темными кругами.

– Добро пожаловать! – выпалила я первое, что пришло в голову.

К счастью или нет, Окпун, похоже, не заметила, что под столом прятались еще двое.

– Извините, женщина. Я ищу желтую дворнягу и неуправляемую огромную бабку.

Кажется, теперь я поняла, почему Ёнчхун ее боится. Окпун окружала столь плотная темная энергия, что, казалось, ее можно потрогать. Она буквально давила на плечи и сжимала горло. Холодный ветер продолжал задувать в открытое окно, и мои мурашки уже добежали до макушки. Надо было закрыть это чертово окно!

– Наш ласковый и ответственный пес Дукхон минуту назад вышел по делам. А Ёнчхун, ну у нее всегда много дел в деревне. Должно быть, она очень занята.

Окпун еще раз огляделась, затем наклонилась ближе – настолько, что я полностью оказалась в тени ее шляпы, – и только после этого произнесла:

– Моя сестра забеременела от вашей дрянной шавки!

Рука, сжимавшая мастерок, слегка дрожала. Крошки цемента осыпались на пол, словно мелкий песок.

– Могу я спросить, что вы собираетесь сделать, если встретите Дукхона? – как можно вежливее спросила я. Окпун сверкнула глазами.

– Убью.

Я посмотрела на острый край сломанного мастерка.

– Сдеру с него шерсть… и сброшу с высокой скалы.

Получается, любовь – преступление, за которое полагается подобная позорная смерть? Я представила, как Дукхон, который как раз линяет к осени, с выдранными клоками шерсти летит вниз со скалы, даже не понимая, в чем его вина. А еще он не увидит своих детей. От ужаса я мотнула головой, прогоняя видение.

– А зачем вам Ёнчхун?

– Так она во всем и виновата! В тот день, когда она без моего ведома решила поставить ворота, в стене появилась дырка, через которую и лазил этот мерзкий пес! – Гнев Окпун наконец вырвался наружу, и она ударила обеими руками по столу. – Я просто хотела нормально жить вместе с младшей сестрой! Почему они постоянно усложняют мне жизнь! Почему?!

Стол из массивного дерева треснул, будто в него ударила молния. Ощущение было такое, будто началось землетрясение или прямо передо мной землю разрывает экскаватор.

Дзынь.

– Выходите, Окпун ушла.

Ёнчхун и Дукхон вылезли из-под стола. После долгого сидения на корточках бабушка стала долго массировать затекшие ноги. Пес же, высунув длинный язык, облизывал передние лапы.

– Я ужасно ее боюсь.

– Зачем же тогда проделали дыру?

– Хотела ворота поставить. У нее вокруг дома стена, а входа нет, ты же сама видела. Несколько лет назад, когда у нее начались проблемы с памятью, она и стала возводить стены. Я подумала, что, если она будет больше взаимодействовать с людьми, память хоть немного вернется. Не хотела просто смотреть, как болезнь прогрессирует. А я же плотник. Умею ворота делать.

Окпун ежедневно делала стену все выше и выше, словно дымоход, без единой двери, и Ёнчхун попыталась тайком поставить ворота, но потерпела неудачу.

– Послушай, я бы этого не сделала, если бы не обстоятельства. Наш маршрут для пробежек как раз проходит по горе, где стоит дом Окпун. Ну и, естественно, мы заметили, насколько выросла стена.

– Ну конечно, вы случайно решили пробежать именно там, да?

– Ага! Просто совпадение. Слушай дальше. Месяца три назад бежим мы своим обычным маршрутом, а стена Окпун много дней подряд оставалась прежней. Не выросла ни на один кирпич. Что бы ты подумала? Я вот перепугалась. Вдруг она там, за этой высокой стеной, умерла? Сердце заколотилось, и я бросилась в сельский центр, взяла самую длинную лестницу, перелезла и увидела, что Окпун лежит на земле, словно покойница… – Ёнчхун скопировала позу Окпун. – Уснула.

– Что?

– Вот так. Она просто крепко спала. Как в тот раз здесь. Если бы я смогла тихонько уйти, все было бы в порядке. Но Окча вдруг начала лаять и разбудила Окпун. А та как давай орать: «Незаконное вторжение! Преступница!» Ну я и удрала, как вор, перепрыгнув через стену. А что мне оставалось? Потом решила на рассвете прийти и поставить ворота…

– Но только сделали дыры.

– Я не хотела ничего плохого.

– Тогда почему прятались?

– Потому что она ходила по деревне с острым сломанным мастерком.

– Из-за мастерка, значит, скрывались под столом?

– Ты просто не знаешь ее прошлого. У меня до сих пор колени дрожат при виде одной только тени от ее шляпы.

Когда все заказы Комнаты встреч были доставлены клиентам, я снова стояла на кухне. Заварила крепкий чай из безымянной травы. Достала щедрую порцию черных, похожих на фасоль, шариков тапиоки, сварила их и смешала с сахаром. Ежевику и листья мяты сложила в блендер со льдом. Жужжащий звук наполнил тишину. Я достала прозрачный стакан и щедро наполнила его липкими, но упругими шариками тапиоки – точно так же, как Окпун складывает из кирпичей свою стену. Сверху осторожно вылила смесь из ингредиентов и газировку.

– Дукхон, давай сходим угостим бабушку. Как один из родителей ты должен нести ответственность. Иначе понесешь наказание. Очень суровое.

Я надела ошейник на беззаботного пса. Сначала он тянул поводок, но сопротивление было недолгим. Когда я аккуратно погрузила термос в кофр на мотоцикле и взяла Дукхона на руки, чтобы посадить на багажник, во двор въехал грузовик с большой надписью: «Морской ресторан Кильчжи». С характерным звуком покачнулась наполовину заполненная водой цистерна. Сокчэ высунулся из окна и спросил:

– Куда это вы так поздно, еще и с Дукхоном?

– Хочу кое-что отвезти бабушке Окпун.

– Может, лучше завтра? Обычно она ведет себя скромно и спокойно, но сегодня какая-то… странная. Весь день бегала по деревне с мастерком, повторяя: «Убью, убью».

– Как раз поэтому я и еду. Иначе Дукхон с Ёнчхун станут кирпичиками в ее стене.

– Тогда поехали на моей машине. Дорога там плохая – ночью на мотоцикле опасно.

– Я и одна могу.

– Точно?

У людей что, бывают отдельные «настоящие» и «ненастоящие» части души? На вопрос «Точно?» я почему-то не смогла ответить простое «да». Немного подумав, молча прижала к себе Дукхона и забралась в грузовик Сокчэ. Салон был похож на изрисованный цветными карандашами гигантский холст с подписями: папа, бабушка, кальмар. Здесь явно постаралась Таун. Я рассматривала ее творчество, будто наскальную живопись далеких предков. Когда грузовик свернул с освещенной прибрежной дороги на темную грунтовку, проявились скрытые детали: светящиеся наклейки в виде пингвинов, медведей и аллигаторов засияли бледным зеленым.

– В машине настоящий бардак, да?

– Мне нравится. Похоже на маленькую вселенную.

– Таун может создать новый мир за 30 минут, не вставая с места. Бог не где-то там, вдали. Он прячется в этом маленьком домике. Иногда я ей восхищаюсь. А я, папа и простой житель Земли, только и делаю, что сижу с чувством, что вот-вот расплачусь в этом хаосе. Потому что именно мне приходится делать уборку.

Дорога была неровной. Машину трясло, особенно когда колеса попадали в глубокие ямы, и вода в цистерне шумно плескалась. Я погладила пару мягких светящихся наклеек и вдруг вспомнила, что так и не спросила, зачем Сокчэ приехал в Комнату встреч.

– Вы… разве не по своим делам ехали? Я вас отвлекла?

– Все в порядке. Я как раз собирался с вами поговорить.

– Со мной?

– Да.

На извилистой дороге, где фары были единственным источником света, Сокчэ сосредоточенно крутил руль. Я украдкой взглянула на него, и у меня вспыхнули уши. Повезло, что в машине темно. Иначе никак не получилось бы скрыть свое смущение. Я поспешно опустила окно. Внутрь ворвался ночной ветер вместе с шумом волн и воды в цистерне.

Бух, ш-ш-ш, буль-буль, бух.

– …встречаться.

Мне почудилось? Ветер, волны, вода – все звуки перемешались, как запах безымянного чая, и слова Сокчэ рассыпались, но среди них я отчетливо услышала «встречаться». Лицо вспыхнуло. Сердце забилось быстрее. А бессвязные, как утренние сплетни бабушек из клуба по бегу, мысли пронеслись в голове.

Правильно ли вдруг заводить подобные разговоры? Сокчэ, несомненно, мужчина обаятельный. Ответственный, добрый и, одним словом, хороший. Редкий. Время от времени, сидя в ванной, чувствуя себя невероятно беззаботной, я представляла себе, что с таким человеком можно было бы создать теплую семью. Но это были мимолетные фантазии. Я никогда серьезно не разбиралась в своих чувствах к нему – да и не хотела. Или хотела? Или… нет? Что бы это ни было, его внезапное предложение меня насторожило. Независимо от намерений, мужчина, который настолько прямо говорит «Давай встречаться», ставит женщину перед выбором – как к этому относиться. Я крепко прижала к груди сидящего у меня на коленях Дукхона. Ему стало душно, и он тихо зарычал.

– Вы, наверное, не расслышали из-за ветра, – громче повторил Сокчэ.

Снова раздался глухой стук. Мне было трудно понять: это трясет машину или меня. Нужно сохранять голову холодной. Если позволить себя одурачить, будет как в прошлый раз. Когда Тхэсу сказал: «Ты мне нравишься», я сразу же вывернула себя наизнанку ради него, отдавая все, о чем бы он ни попросил. Я больше не хочу быть такой глупой.

– Исключено.

– Что? Ну, раз вы против, тут уж ничего не поделаешь. Жаль, конечно.

Для категорически отвергнутого человека, Сокчэ оставался совершенно спокоен. Грузовик начал подниматься на гору, нас слегка откинуло назад. Неужели переборщила? Мне не хотелось потерять почти единственного друга в Кучжольчхори.

– Пожалуйста, не поймите неправильно. Вы мне тоже нравитесь. Мне хочется рассказывать вам о себе, хочется слушать про вас. Каждый раз, когда мы встречаемся, я веду себя нелепо, но мне это даже… нравится. Я смеюсь и думаю: неужели общаться с людьми может быть настолько весело? Но я не та, кто зацикливается на подобном. Это, честно говоря, просто… мимолетные мысли в туалете.

– Хаго.

– Поэтому нет! Давай останемся хорошими друзьями.

– Судя по вашим словам, я действительно неплохой человек. Спасибо. И за предложение быть друзьями тоже.

Откуда у Сокчэ берется эта поразительная невозмутимость? Разница между тайской и корейской культурой? Опыт любви? Годы преодоления житейских трудностей и воспитания дочери? Все это опыт, которого у меня нет, поэтому понять его чувства мне казалось невозможным. Я взглянула на сосредоточенного на дороге Сокчэ. Интересно, какие ласковые слова могут сорваться с его слегка приоткрытых губ? Я твердо отказала, но ждала.

– Итак, благодаря вам, Хаго, мы стали хорошими друзьями. Вы меня отвергли, но я продолжу вас донимать. В этом году у ресторана Кильчжи 40-летний юбилей, так что я подумал, может мы могли бы вместе придумать особый напиток на десерт?

– В этом году?

– Да, раз в год у нас проходит мероприятие. И в этом году оно будет особенно важным – юбилей ведь.

– То есть… это вы говорили не про отношения, а…[10]

– Напитки, которые вы создаете из безымянного чая в честь жителей деревни, – они же особенные. Я подумал: если бы в честь юбилея в меню появился бы «чай О Кильчжа», это было бы идеально.

Я крепко сжала дверную ручку. Если бы Дукхон не сидел у меня на коленях, я, может быть, выскочила бы из машины – настолько невыносимым было чувство стыда. Грузовик подпрыгивал, поднимаясь выше по крутому склону. Мы приближались к дому Окпун.

– С тех пор как я был здесь в последний раз, она стала еще выше.

Сокчэ поднял голову и посмотрел на кирпичную стену. Я кивнула. Казалось, она действительно выросла с тех пор, как я привозила сюда собачий корм и мастерок. Раздумывая, как бы передать термос, я направилась к тому месту, где раньше была дыра, в которой застрял Дукхон. Та уже была тщательно зацементирована. Но, похоже, пес успел пробежать на смеси прежде, чем она полностью застыла: сверху красовались редкие следы лап.

– Плохо.

Пока я сидела на корточках у бывшей дыры, бормоча себе под нос, Сокчэ подогнал грузовик вплотную к стене и поманил меня. Он забрался на кузов и перекинул длинную рабочую лестницу через край стены.

– Я подержу. Может, поднимитесь и просто оставите то, что принесли, на стене?

Я засунула термос в боковой карман рюкзака и посадила внутрь Дукхона. Он высунул голову и удивленно уставился на меня. Высота была головокружительной, но мысль о том, что кто-то стоит внизу, придавала уверенности, и мне совсем не было страшно.

Я уселась на край стены. С той стороны внутрь двора тянулась веревочная лестница, видимо, та, по которой Окпун поднималась и спускалась. Я ее вытащила и спустила Сокчэ. Он тоже взобрался и сел рядом.

Мы сидели плечом к плечу и смотрели вниз, во двор бабушки Окпун. В центре располагался огромный зонт, точно повторяющий форму ее любимой шляпы, а неподалеку стояла большая статуя собаки, похожей на Окчу. Мягкое освещение, тихая классическая музыка, деревянная купальня под открытым небом, качели, печь… Это был идеально устроенный сад для одного человека – бабушки Окпун, посвященный ей и созданный ее руками.

– При виде всего этого становится даже как-то обидно за Ёнчхун.

Я уже собиралась просто оставить термос и тихонько спуститься, как вдруг в доме поднялся шум.

– Сокчэ, вы слышали? Кажется, только что кто-то кричал: «Окча!»

– Похоже на плач. Вдруг что-то случилось?

– Ау, ау-у-у-у! – сидевший в рюкзаке Дукхон завыл, как маленький волк, и забился, мешая мне удерживать равновесие.

– Надо идти внутрь.

Мы перекинули веревочную лестницу обратно во двор и поспешили вниз. К счастью, входная дверь оказалась не заперта. Прямо в центре просторной гостиной с высоким потолком стояла огромная собачья будка, размером примерно с маленькую комнату. Это был дом Окчи. К нам выбежала заплаканная Окпун. Сквозь икоту и рыдания она сказала:

– Моя сестренка… она умирает, умирает!

Бабушка выглядела отчаявшейся. Ей было все равно, что в дом ворвались два незваных гостя и собака. Дукхон обогнал меня и первым нырнул в будку. Я тоже поспешила внутрь.

Окча лежала, свернувшись калачиком, и тихо, тяжело стонала. Дукхон рядом начал скулить еще громче. Окпун, пошатываясь, ввалилась в будку и, почти умоляя, сказала:

– Пожалуйста, помогите. Я не помню, сколько проспала. Окча мучается уже несколько часов, наверное. Не слишком ли поздно? Как же так…

Она рыдала, будто Окча умерла, хотя она была жива. На слезы нет времени. Я осторожно осмотрела собаку. Щенок застрял в родовых путях. и, похоже, давно. Я бросилась к раковине, вымыла руки, схватил чистое полотенце. Дукхон усердно лизал лоб Окчи.

– Пожалуйста, пожалуйста.

Я медленно потянула щенка. Когда он вышел, очистила от слизи его мордочку. Щенок не шевелился, поэтому я начала энергично растирать его полотенцем, как будто пытаясь разбудить и согреть спящее существо. Поразительно, как можно так отчаянно переживать за того, кого видишь впервые.

– Пи-и-и! Пи-и-и! – первый крик вырвался из маленького круглого ротика. Окча тоже стала дышать ровнее. Переставшая рыдать, Окпун приблизилась и осторожно погладила собаку. Я укутала щенка в одеяло, продолжая дарить тепло.

– У-у-у…

Раздался какой-то странный звук, как в старых фильмах ужасов. Я оглянулась, думая, что это снова плачет бабушка, но ее лицо уже было совершенно спокойным. Я обвела взглядом будку и поняла, что всхлипы доносятся из гостиной. Это горько рыдал Сокчэ. Его слезы падали на пол тяжелыми каплями.

– Что с вами? Идите сюда, посмотрите на лапки. Они такие милые. Хотя… меня тревожит, что у щенка короткие ноги – совсем как у Дукхона.

Три человека, две собаки и один новорожденный щенок. В будке не осталось места. Воздух наполнился густым теплом.

– Сегодня я великодушно закрою глаза на ваше незаконное вторжение. Вы двое, кажется, все же отличаетесь от странных старушек. Но если еще раз перелезете через стену – убью.

Наверное, это было «спасибо». Я улыбнулась. Сокчэ снова расплакался, разглядывая крошечные лапки щенка.

– Пожалуйста, перестаньте.

– Мы ведь могли и не увидеть эти миленькие лапки. Думаю об этом и не могу сдержать слез. Какие муки ему пришлось пережить! Как тут не плакать? А почему вы, Хаго, такая спокойная? Но что это за звук?

Грохот, ворчание, дребезжание, удар.

Похоже на то, что я слышала в зоне реновации, когда ломали и рушили здания. К такому привыкнуть невозможно.

– Наверное, оползень. Скорее во двор! – крикнул Сокчэ.

Мы схватили Окчу, Дукхона и щенка, готовясь выбежать на улицу следом за Сокчэ. Распахнули дверь…

И из ниоткуда хлынул яркий свет.

Во дворе перед нами открылась невероятная картина: в стене Окпун зияла дыра, достаточно большая, чтобы мог пролезть слон, а среди груды кирпичей стоял огромный трактор. Он, судя по всему, врезался в стену и там же застрял. Пространство вокруг освещалось прожекторами, которые обычно стояли на рыболовецких суднах. Выстроившись колонной, к дому подходили бабушки Кучжольчхори. Старейшина Ёнчхун, стоявшая во главе шествия, громко кричала:

– Окпун, мы уже здесь и спасем тебя. Не смей умирать!

За проломом рычал двигатель оранжевого спортивного автомобиля. Из окна показалась Вончжу, не забывшая надеть солнцезащитные очки даже посреди ночи, и принялась ворчать:

– А ну поторапливайтесь! Чего тащитесь, как черепахи.

Что происходит? Я оглянулась на Окпун. Ее лицо стало белее мела. Сокчэ попятился, вытащил телефон и показал отправленное несколько минут назад сообщение Ёнчхун: «Окпун умирает. Дом со стеной».

– Не Окпун, а Окча! Поэтому они все… Боже, что теперь будет!

– Я же иностранец, Хаго. Мне корейский сложно…

Пробитая стена. Бегущие к дому бабушки с серьезными лицами. Подгоняющая их Вончжу. Рев спорткара. Сокчэ, который обычно говорит по-корейски лучше, чем некоторые корейцы, в стрессовой ситуации вспомнивший, что он иностранец по имени Чокчхай Супхаквон. Невообразимая, замедленная, как во сне, картина.

– Пи-и-и… – похожий на родителей щенок тихо пискнул.

Плакать я не могла, поэтому рассмеялась:

– Аха-ха-ха.

Мягкий и освежающий напиток, напоминающий о Чан Окпун, которая никогда не забывает о том, что для нее по-настоящему важно. Щедрый слой шариков тапиоки на дне напоминает крепкую стену, которую она строит каждый день.

Молоко для счастливой и здоровой жизни Дукхона, красавицы Окчи и их милого щеночка!

Я распахнула окно, чтобы проветрить комнату. Холодный ветер принес солоноватый запах моря.

– Так много опавших листьев.

Я взяла высокую бамбуковую метлу и вышла во двор. Это был день, когда ко мне в гости приехал Дукхон-младший, который только недавно начал есть размоченный корм. Он еще не научился контролировать свои четыре лапы, поэтому, разбежавшись, скатился прямо в груду листьев. Даже не пискнув, Дукхон-младший невозмутимо поднялся и отряхнулся. Он заметно располнел и вырос, но его лапы, кажется, остались той же длины, что и при рождении.

– Хаго!

– Я здесь, Ёнчхун.

– Вот тебе подарок. Собиралась сначала сделать гроб, но вместо него решила вырезать вот это.

Бабушка поставила у входа на первый этаж тяжелую деревянную статую. Пока Дукхон-младший, у которого резались зубы, играл, покусывая нижнюю часть изваяния, Ёнчхун принялась объяснять:

– Это дух-хранитель, сделанный из дерева, твердого как железо. Теперь он будет тебя защищать.

Деревянный дух-хранитель, который должен меня защищать? Я невольно улыбнулась, представив, как Ёнчхун сидит на корточках, мышцы перекатываются под кожей, и терпеливо вырезает эту кривую рожицу. Дом, мебель, сельскохозяйственные инструменты… Нет ничего деревянного, что она бы не могла создать, но уж скульптуры требовали изрядной фантазии.

– Раз, два, три. У него три глаза.

– Он ведь защитник. Имеющие два глаза люди видят только прошлое и настоящее. Поэтому им на помощь приходит трехглазый дух, чтобы все в мире возвращалось на свои места.

Я подняла Дукхона-младшего, который продолжал бороться со статуей.

– Начало в 10, верно?

– Да! Грандиозное событие. Я уже в предвкушении. Слышишь, как сердце колотится?

В 10 утра по корейскому времени в США начнется прямое вещание крупного турнира по смешанным единоборствам. Бабушки из Кучжольчхори не пропускали ни Олимпиаду, ни чемпионаты мира, ни Азиатские игры, но именно ММА вызывало у них чистый восторг. Особенно если в программе были бои спортсменок мирового класса. Тогда они все собирались именно здесь.

В кладовой я нашла тяжелый 70-дюймовый телевизор. Одной двигать его было трудно, но, сделав пару перерывов, я смогла поставить его точно туда, куда хотела. Хотя я никогда не ощущала радости или гордости от физического труда, почему-то, перетащив один лишь телевизор, почувствовала странное удовлетворение.

Я посмотрела на свое отражение в полный рост, разглядывала заметно окрепшие руки и плечи. Раньше мне казалось, что сильные и выносливые бабушки Кучжольчхори станут моей опорой и поддержкой в жизни. Но на деле оказалось наоборот. Здесь я становилась человеком, который сам может стоять, ходить и даже бегать. Меня переполняла надежда, что завтра я буду сильнее и лучше, чем сегодня.

Дзынь, дзынь, дзынь.

В 10 часов бабушки толпой хлынули в Комнату встреч. До начала боя они устроили настоящий круглый стол, обсуждая сильные и слабые стороны участников и разогревая атмосферу до предела.

– В предварительном бое выступает корейская спортсменка Ли Даин. Слежу за ней с последнего матча. Очень мне нравится. И талант, и отличная физическая форма. У нее большое будущее.

– Не уверена, что она победит. Против нее выходит россиянка, которая предпочитает приемы из дзюдо. А Ли Даин – ударница.

– Да что ты? Конечно же она победит!

– Что значит «конечно же». Победа достигается мастерством.

Я поставила перед ними безымянный чай и именные напитки. Глядя то на экран телевизора, то на бабушек, я вдруг задумалась. Жительницы Кучжольчхори казались куда сильнее профессиональных бойцов.

– Почему вы не выступаете? Возрастных ограничений же вроде нет. Мне кажется, победа вам обеспечена.

Ёнчхун махнула рукой, а остальные энергично замотали головами.

– Не люблю быть в центре внимания. Предложи они хоть миллион долларов, в нашем возрасте не хочется лишний раз становиться посмешищем.

– Мир изменился. Сильных женщин стали уважать.

В комнате воцарилась тишина. Некоторые кивнули, другие тихо поставили чашки.

С началом первого предварительного боя в доме вновь стало шумно. Бабушки ликовали, подбадривали спортсменов, словно находились с ними в одном пространстве, иногда выкрикивали советы, представляя себя на месте тренера. Когда в голову бойцу прилетел неожиданный удар ногой, бабушки синхронно вскинули руки, защищаясь, и ахнули.

– Даже если устала, руку вперед, вперед тяни!

– Так ее, так ее.

– Да! Нокаут!

– Лучшая часть матча – это, безусловно, нокаут. Я буду болеть за нее до конца жизни.

– Кому ты нужна, старая клуша? Смерть-то не за горами.

– Да? А-ха-ха-ха!

Во время рекламы перед главным боем я решила размять затекшее тело. Бабушки разошлись: кто в туалет, кто за чаем. Я сметала обрывки салфеток и крошки сабле, когда Ёнчхун позвала меня.

– Кан Хаго! Встань-ка сюда.

Не успела моргнуть, как она выхватила у меня веник, и я осталась с пустыми руками. Ёнчхун принялась показывать прием:

– Сожми оба кулака. Левую руку поставь между ухом и подбородком. Правой бей снизу вверх. Это апперкот.

– Апперкот.

Неужели мое ощущение, что я стала сильнее, было лишь иллюзией? Я повторила движение, но каждый сустав болтался, словно раскрученный механизм. Удар вышел неловким и слабым, похожим скорее на ласковое поглаживание, чем атаку. Курам на смех.

– Бабушка, может, лучше сразу просто извиниться, а не лезть в драку? Так шанс выжить выше…

– Глупости. Извиняется тот, кто виноват, а бьют того, кто заслужил! Сегодня ты выучишь это движение. Так. Локоть под углом 90 градусов, и просто поднимай. Апперкотом ты без особых усилий можешь выбить мне челюсть. Твердо стой на ногах, поверни корпус – вот так…

За проявленную слабость Ёнчхун держала меня в углу кофейни до конца боя, заставляя снова и снова делать апперкот. Каждый раз, когда я пыталась халтурить, она будто это чувствовала и оборачивалась, поэтому мне ничего не оставалось, кроме как тренироваться, размахивая рукой до тех пор, пока она не отвалится. Отражение в зеркале походило на безвкусный болтающийся воздушный рекламный манекен у входа в новый магазин. Я все время косилась на дверь – вдруг придет Сокчэ.

Наконец главный бой завершился. Две спортсменки – одна с распухшим правым веком, другая с лопнувшей на скуле кожей – обнялись. Даже толстокожие старушки Кучжольчхори, увидев это, принялись вытирать слезы. Я тоже чуть не заплакала. От боли, продолжая делать бесконечные апперкоты.

Затем бабушки, само собой, устроили посиделки. В этот момент Вончжу, которая вышла во двор поговорить по телефону, распахнула дверь Комнаты встреч с крайне встревоженным видом.

– Кильчжа! Мне нужен твой грузовик.

– Зачем? Что ты опять заказала?

Я, разминая руки, занемевшие от тренировки, вмешалась:

– Если нужно доставить, я могу привезти.

Вончжу оглядела меня с ног до головы и покачала головой:

– Не на твоем мотоцикле и не с твоими силенками. Камера тяжеленная.

Кильчжа нахмурилась:

– Какого она размера, что для нее целый грузовик нужен?

– Дашь или нет?

– Так скажи Сокчэ, пусть пригонит его сюда.

– Все равно ты мне не откажешь, зачем я спрашиваю. Пусть он поторопится!

Вскоре к Комнате встреч подъехал грузовик. Сокчэ посигналил, и Вончжу, проворчав, выскочила наружу. Она рывком открыла водительскую дверь, легко вытащила мужчину, сама села за руль и, мощно газанув, умчала прочь, оставив во дворе глубокие следы шин. Растерянный Сокчэ спросил:

– Что она купила на этот раз?

– Сказала, что камеру.

Примерно через час грузовик Кильчжи с Вончжу за рулем снова въехал во двор.

– Что же это за чудо-камера такая, которую на грузовике перевозить нужно?

Бабушки, наслаждавшиеся вечеринкой после просмотра соревнований по ММА, одна за другой вышли наружу. Хмурая Вончжу спрыгнула с грузовика и с грохотом захлопнула дверь. В кузове стояла кабина с занавеской, в которую с легкостью поместились бы два взрослых человека. Развязав туго затянутые ремни, Вончжу подняла ее и легко опустила на землю. Ветер подхватил занавеску.

– «Две фотографии жизни»? – я вслух прочитала крупную надпись на боку. Вончжу тут же резко ответила:

– Ты же вроде в городе жила, а глядишь как баран на новые ворота. Хотя все вы меня раздражаете одинаково.

Я прекрасно знала, что если зайти в кабинку под названием «Две фотографии жизни», то через пару минут можно получить пару моментальных снимков. Они заполонили все оживленные улицы, как грибы после дождя, и быстро стали популярны среди молодежи. Я, конечно же, видела их, развозя заказы, но ни разу не пользовалась. Зачем платить деньги, если можно просто сфотографироваться на телефон? К тому же меня раздражала акция «1 + 1» – купи один снимок и второй получишь бесплатно. Кому мне его отдать?

– Говорят, в городе эта штука настолько популярна, что люди спускают на ветер все свои сбережения, делая фотографии. Но не могу же я одна получать удовольствие!

– Она же, наверное, стоит целое состояние. Ты купила ее?

– Почему людей, выросших в бедности, беспокоит то, как я трачу свои деньги? Мне их что, копить, чтобы в могилу с собой забрать? Пустяковый аппарат, а столько разговоров. Мои деньги – пока жива, потрачу все до последней копейки.

Как заправский технарь, Вончжу подключила кабинку к сети и настроила. Потом зашла внутрь и первой сфотографировалась. Остальные бабушки столпились вокруг, разглядывая снимки:

– Чудеса.

– Не чудеса, а технологии. Сейчас искусственный интеллект автоматически распознает лица и превращает молодых в стариков, а стариков в молодых. Плевое дело.

– Чей же это интеллект?

– Ничей! Он искусственный!

– А…

Вончжу обреченно вздохнула.

Я тоже подошла взглянуть на ее проявленную фотографию. Со снимка размером с ладонь на меня смотрела девушка с гладкой кожей, раскосыми глазами и черными волосами. Такая же суровая, как Вончжу, но на 50 лет моложе.

– Настоящее волшебство. Точь-в-точь твоя злющая морда в молодости. Глядя на это лицо, вспоминаю, как ты, ради мести своему городскому ухажеру, купила дом, где он снимал комнату, и выселила его!

– Не было такого!

Пока бабушки шумели, Окпун, в низко надвинутой широкополой шляпе, воспользовавшись суматохой, втиснулась в кабинку.

Щелк, щелк.

И вот она уже вышла, держа в руках два снимка. Двадцатилетняя Окпун выглядела нежно и мило. Бабушка наклонилась ко мне и шепнула:

– Немного постарше получилась, жаль… но в целом хорошо. Только вот… почему две одинаковые?

Вончжу, у которой был отличный слух, сразу же заорала:

– Да это ж подарок! Еще и жалуется!

Следом вышла, восторженно размахивая своими фото, Ёнчхун:

– Чудо! Даже розы снова засияли.

Обычно темно-красная татуировка у нее на предплечье на снимке выглядела ярко-алой.

– Еще раз повторяю: это никакие не чудеса!

Перед кабиной выстроилась длинная очередь. Покча сфотографировалась с коробкой своего любимого печенья сабле, а Кильчжа принесла фиолетовый водонепроницаемый фартук. Получив снимки, бабушки собирались небольшими группами и вспоминали молодость.

– Раз у нас две одинаковые фотографии, пусть одна останется здесь, – Кильчжа протянула мне один из своих снимков, и остальные тут же последовали ее примеру. Словно осенние листья, фото стопкой громоздились на моей руке.

– Сейчас дождь пойдет!

Небо затянуло темными тучами, и вскоре упали первые капли. Ёнчхун поспешила домой включать осушитель, за ней потянулись и остальные – переживали за оставленных во дворе кальмаров, перцы и грибы на крыше, да незакрытые окна.

И вот хлынул ливень. Во дворе не осталось никого. Я зашла в кабину «Две фотографии жизни», села на складной стул и посмотрела на дождь. Всего в нескольких шагах Дукхон-младший яростно тявкал, сражаясь со стихией. Все вокруг вдруг показалось мне странно далеким, будто я дух-хранитель с тремя глазами.

«Выберите фильтр. В каком возрасте вы хотите себя увидеть?»

От 10 до 100 лет. Я задумалась. А дождь усиливался. Осторожно протянула руку к экрану.

«Приготовьтесь! Съемка начинается. Смотрите в камеру. Улыбнитесь. Начали. Три, два, один. Щелк!»

Я изо всех сил приподняла уголки губ.

Тук.

В лоток упали готовые фотографии.

Шестьдесят. Начало старости. Лицо Ким Мёнхи. Мое лицо.

Тук-тук, тук-тук.

Пришел летний муссон. Поздней ночью Комната встреч гудела от грохота тяжелых струй дождя, барабанящих по крыше, окнам и входной двери.

– Кажется, будто кто-то стучится.

Я рассматривала фотографии, которые оставили бабушки. Ёнчхун, Кильчжа, Вончжу, Покча… Юные лица, пути, по которым им пришлось пройти, чтобы однажды состариться. Казалось ли им когда-нибудь будущее ужасно далеким и туманным? Хотелось ли все бросить? Я встала, взяла толстую разбухшую от бумаги папку на кольцах с рецептами и рисунками всех безымянных чаев, что создала, и приклеила фотографию того, в чью честь он был назван.

Тук-тук… бум-бум-бум!

Дукхон и Дукхон-младший бросились к входной двери и залаяли. Дождь все еще лил как из ведра, но вряд ли мог бить настолько яростно. Значит, кто-то действительно стоял во дворе. У меня по спине пробежал холодок. В Кучжольчхори хватало людей, способных за секунду снести высоченную стену, возводившуюся годами. Но никто из них никогда не стучал. Следовательно, за дверью меня ждал не местный. Мысль о том, что по ту сторону находится нечто незнакомое и чужое, пугала. Хотелось немедленно запереть дверь и подтащить к ней тяжелые столы и диваны. Раньше я бы так и сделала. Но теперь не могла игнорировать проливной дождь за большими стеклянными окнами и яростные волны, накатывающие на берег. Медленно и осторожно я открыла дверь.

– Чона?

– Кан Хогу! Почему так долго открываешь? И что это вообще за место? Я по дороге чуть не умерла.

Передо мной возникла промокшая насквозь Чона, постоянно стирающая с лица рукавом то ли слезы, то ли капли. Она дрожала, а ее губы посинели.

– Почему не предупредила, что приедешь?

– Ты же сама пригласила меня!

Я сначала опешила, а потом вспомнила, что рассказала Чоне и Тхэсу в сообщении о Комнате встреч. Тогда любые мысли о них причиняли мне боль, и все же, когда случалось что-то хорошее, они были первыми, о ком я думала. Странно, но, может быть, поэтому я без особого умысла и отправила им адрес – дом у въезда в туннель.

– Могла хотя бы предупредить! Этого места даже на карте нет. Найти дорогу – целый квест.

– Вот именно! Не могла заранее предупредить? Я сюрприз устроить хотела. Откуда мне было знать, что так получится?

– Сюрприз? Нашла, чем удивлять.

– У меня в такси разрядился телефон. Водитель сказал, что дороги дальше нет, и высадил прямо в горах, в кромешной темноте! А еще дождь льет! Впереди один единственный туннель, по которому я бродила несколько часов. Что это за деревня такая? Как думаешь, нормально, что я пришла с тобой увидеться и чуть не умерла? – дерзко парировала Чона, делая вид, что все в порядке, хотя сама дрожала.

– Садись куда хочешь.

– Без тебя разобралась бы.

Я вытащила из кладовки керосиновую печку. Когда огонь разгорелся, воздух наполнился масляным запахом и начал медленно нагреваться. За стеклом на берег угрожающим валом накатывали волны. Чона сидела, сгорбившись, словно до сих пор стояла под дождем. Завывание ветра в оконных щелях походило на зловещий смех.

– Что это? Мокрый бумажный пакет?

– Дорогой подарок тебе в честь открытия. Открывай.

Пакет без ручек готов был порваться прямо у меня в руках. Неужели она действительно принесла мне что-то в подарок? Внутри оказалось шесть размокших небольших коробок. Между ними – пакетики с чем-то, похожим на травяные настои, по десять штук в связке.

– «Запатентованный фермент бодрости»? Тот самый, из-за которого у тебя начались проблемы и ты соврала, что я умерла, чтобы отмазаться?

Я вытащила один из пакетиков. Срок годности истек в прошлом месяце.

– Не нравится – не бери. Но можно как-то помягче? Ты постоянно говоришь мне гадости, Кан Хогу.

– Как и ты.

– Смешно.

Она глянула на свои грязные, мокрые вещи, затем достала из сумки помаду. Одной рукой убрала с лица мокрые пряди и, даже не глядя в зеркало, накрасилась. Ее посиневшие от холода губы вдруг стали ярко-красными.

– Ты предательница, – сказала Чона, вытирая кончики волос полотенцем, которое я ей принесла. Я усмехнулась, а она сердито сверкнула глазами.

– Это ты предательница. Я ничего такого не делала.

– Подумай сама. Что хуже: что мужчина, который тебе нравился, полюбил меня или что ты, выросшая так же, как и я, без родителей, сначала клянешься всегда быть рядом, быть семьей, а потом сбегаешь?

Чона снова достала из сумочки помаду и снова накрасила губы, продолжая говорить четко и отчетливо. Быть рядом, быть семьей. Всякий раз, когда ей что-то было нужно, Чона небрежно разбрасывалась этими словами: «Мы же семья». Казалось, она верила, что этим оправдывает свое право на все. И я не могла возразить, что ее вера была ложной. Ведь сама тоже когда-то жаждала силы, которую дает слово «семья». Хотела, чтобы идеальная, яркая, непоколебимая Чона стала моей семьей.

– Ладно, я тебя уже простила. Поэтому и пришла. Так что давай больше не будем поднимать эту тему. Если в прошлом между нами были какие-то недопонимания – забудем. Мы же семья.

– Кто кого простил? И что забудем? С каких это пор мы стали семьей?

– Раз у тебя теперь есть мама, значит, я тебе больше не семья? Хогу, ты ужасна.

– У меня нет мамы.

– Ты же сказала, что продолжаешь ее дело.

– Да, потому что она умерла.

– Ну ты и завернула. Откуда мне было знать. Она могла тебе его передать и не умирая. Ладно, хватит. Хогу, мне очень холодно. Дай во что-нибудь переодеться?

– А где твои вещи?

У Чоны с собой были только мокрый пакет и маленькая сумочка, как будто она ехала не в глушь, а ближайшее кафе. Странно. Я поднялась с ней на второй этаж и открыла шкаф Ким Мёнхи. Хотела достать что-нибудь наугад, но по привычке стала искать ее любимые цвета и узоры. Как же глупо. Рассматривая фотографии в гостиной, Чона сказала:

– Твоя мама, в отличие от тебя, была настоящей красавицей. Вы чем-то вроде бы похожи, но вот ее элегантности и благородства в тебе совершенно нет. Хогу, не потому ли тебя бросили, что ты слишком страшная? – она рассмеялась, будто это была забавная шутка, но тут же резко посерьезнела. – Я тебе завидую. Серьезно. Женщина, которая тебя родила, оставила тебе дом и кафе. Повезло.

С 16 лет, когда нас обеих бросили родители, Чона всегда была такой: не обращала внимания на сотни вещей, которыми обладала сама, а завидовала единственной мелочи, что была у меня.

– А эти старухи кто?

– Местные, жители Кучжольчхори.

Я достала из шкафа что-то похожее на пижаму и протянула ей. Чона понизила голос почти до шепота:

– Здесь странно. Это что, какая-то секта? Знаешь, как в кино. Они модифицируют людей и используют как оружие.

– Странно – да. Эти женщины такими рождаются – их тела с возрастом становятся лишь крепче и сильней.

– Твоя мать тоже стала такой?

– Такой?

– Похожей на монстра.

– Они не монстры. И Ким Мёнхи родом не отсюда.

– Ким Мёнхи?

– Так ее звали.

– Какая бы ни была деревня, если она здесь жила, то должна была привезти и дочь. О, она, наверное, завела новую семью? Братья-сестры у тебя есть?

– Не говори о том, чего не знаешь.

– Ты ее защищаешь?

– У меня никогда не было матери, но, находясь здесь, я начинаю думать, что у Ким Мёнхи могли быть свои причины.

– Ах вот как ты заговорила, Хогу. Ты так изменилась. Кстати, эти старухи… немного жуткие. Они не нападают на людей?

– С чего бы?

Я решила не упоминать, что Ёнчхун отвесила мне подзатыльник в первый день в Кучжольчхори. Чона быстро потеряла интерес к фотографиям. Сбросила мокрые вещи и переоделась. Она долго позировала перед большим зеркалом, покачивая бедрами, возможно, ей понравилась одежда или то, как она в ней выглядит. Даже попыталась улыбнуться, слегка приподняв уголки ярко накрашенных губ.

– Учжольчхори или Кучжольчхори, местные или монстры. Кто их разберет. В любом случае здесь не так уж и плохо. А одежда твоей матери просто класс. Почти люкс. Мне нравится. Интересно, где моя мама. Хотелось бы, чтобы она умерла и оставила мне что-нибудь в наследство. Вот это было бы справедливо.

– Ты надолго приехала?

– Уже выгоняешь? Обидно.

– У тебя были проблемы? Зачем ты сюда приехала?

– Какие проблемы? Ты сама позвала меня. Кто бы не обрадовался, узнав, что человек, которого он считал мертвым, открывает бизнес.

– Если ты так рада, то почему не остановила, когда я сказала, что покончу с собой?

– Это же твой выбор, и я должна его уважать. Кто я такая, чтобы тебе мешать?

– Сама же сказала, что мы семья.

– Вот именно. Семья. А члены семьи поддерживают любые решения друг друга.

Чона даже не умылась, просто рухнула на единственную в доме кровать и сразу же отключилась. Будто это место по праву принадлежало только ей. Она громко храпела, словно не спала несколько дней, а ее накрашенные красной помадой губы словно парили в воздухе.

Я достала мокрую коробку с «запатентованным ферментом бодрости» и начала раскладывать содержимое. Вытащила влажные пакетики, насухо вытерла полотенцем и аккуратно положила в корзину.

Потом взяла плед, легла на диван в гостиной и зашла на страничку Чоны. Комментарии в постах о совместных закупках сплошь состояли из слов «возврат», «разоблачение» и «подозрение». Уже существовал и аккаунт с несколькими сотнями подписчиков, созданный пострадавшими покупателями, где люди собирали доказательства.

Я глубоко вздохнула и сердито посмотрела на храпящую Чону, вспомнив, что забыла ее предупредить, что в семь утра сюда после пробежки придут бабушки.

– Ай, не знаю. Подумаю об этом завтра.

Я натянула плед на голову и попыталась заснуть, но никак не получалось.

Я проснулась как в тумане. Глаза еще были закрыты, но обострившийся слух улавливал необычные звуки, доносившиеся снизу. Я открыла глаза и посмотрела на часы. Почти 7:15. Бабушки из клуба по бегу Кучжольчхори должны были уже прийти. Я резко села и посмотрела в сторону кровати. Чона исчезла. Я поспешила на первый этаж.

– Хаго, не знала, что ты ждешь гостей, – обратилась ко мне Кильчжа с ласковой улыбкой.

За столом сидели все бабушки из клуба, а между ними, заняв мое место, устроилась Чона. Когда она успела обыскать шкаф Ким Мёнхи, принять душ и накраситься, мне было непонятно, но выглядела она идеально.

– Я сначала удивилась, услышав, что вы с Хаго сестры. Совсем не похожи.

– Просто мы особенные, – тут же подхватила Чона. – Я и Хогу… ой, Хаго. С 16 лет полагаемся только друг на друга.

– Вот это и есть настоящая семья, – кивнула Кильчжа, нежно похлопав Чону по спине. – Кровное родство – не главное. Вы молодцы, детки.

Чона скорчила печальное лицо и крепко обняла бабушку. От той Чоны, что вчера рассматривала фотографии и называла жительниц Кучжольчхори монстрами или сектантками, не осталось и следа. Я знала ее давно, но каждый раз поражалась, с какой скоростью она менялась, вживаясь в роль, если ей это было нужно.

– Я так рада, что сюда приехала. Настоящий цифровой детокс в окружении прекрасных бабушек. Признаюсь, я… хотела покончить с собой. Буквально на днях собиралась прыгнуть с моста в Ханган. Висела на перилах, рыдала два часа. Пусть я и выгляжу веселой, но каждый день борюсь за выживание. Если бы Хаго не позвала меня, я бы уже лежала на дне реки в холодной воде. Семья ведь для того и нужна – чтобы поддерживать в трудные времена.

Чона бросила на меня лукавый взгляд и улыбнулась, затем плотнее прижалась к Кильчже и взяла ее за руку.

– Прямо как дочка с мамой, – сказала бабушка, которая выращивает морковь. А та, что растила финики по другую сторону горы Нынмансан, хлопнув себя по колену, добавила:

– Вот оно, как совпало! У Кильчжи уже есть зять, а теперь и дочка нашлась!

Казалось, никто не замечал, насколько мне все это неприятно. Чона уже разрезала ножницами пакетики с пищевой добавкой, которые я вчера аккуратно сложила в корзину, и угощала бабушек:

– Чтобы вы еще здоровее были, – улыбалась она. – Я в этом деле эксперт. Хотите, сделаем совместную закупку. Так выгоднее.

– Совместную закупку чего? – тут же заинтересовалась Вончжу и наклонилась вперед.

– Ты первая, кто нам здоровья желает! Ах-ха-ха! Хаго, забавные у тебя друзья, – вмешалась Ёнчхун, рассмеявшись от души.

Чона, будто только этого и ждала, начала в красках расписывать преимущество товаров, которые раньше продавала, разбрасываясь рекламными слоганами. Бабушки слушали с живым интересом.

Чона была словно крысолов из сказки: собирала вокруг себя людей, заставляя их смеяться, внимать ее словам и задавать вопросы. В Комнату встреч она никогда не возвращалась одна – всегда приводила бабушек или хотя бы игравшую на улице Таун, чтобы усадить их рядом и поболтать. Из-за этого, хотя Чона прожила в Кучжольчхори всего несколько дней, она знала деревню лучше, чем я после нескольких месяцев.

С появлением Чоны увеличилось и количество доставок. После организованных ею совместных закупок бытовых мелочей и даже техники возле дома Вончжу выросла гора коробок. Работы в Комнате встреч тоже прибавилось. Я буквально валилась с ног.

– Ты же хотела просто отдохнуть, устроить цифровой детокс. Когда обратно в город?

– Когда же, когда и ты.

– Что?

– Мы же семья. И вообще, думаю, тут можно кое-что интересное провернуть.

– Людей в деревне кот наплакал. Как ты собираешься здесь зарабатывать? Просто отдохни спокойно.

– Ты ничего не понимаешь в мире соцсетей, – фыркнула Чона, протягивая телефон. – Смотри.

Она показала мне новый аккаунт с более чем двадцатью тысячами подписчиков. Один короткий ролик, загруженный позавчера, попал в алгоритмы и стал вирусным. На видео был знакомый холм с непонятно откуда там взявшимися качелями. Когда я спросила об этом Чону, она возмутилась, что я до сих пор не видела «достопримечательность Кучжольчхори».

Оказалось, ссылаясь на необходимость разностороннего развития Таун, она уговорила Ёнчхун установить длинные деревянные качели на склоне у 180-летнего мачилуса с видом на обрыв. Девочка испугалась и в слезах убежала домой, а Чона сняла розовые шторы с окна в кабинете на втором этаже, накинула их поверх одежды как платье и, визжа от восторга, стала кататься. Люди писали, что это очень похоже на знаменитые качели на Бали и спрашивали, где было снято видео, но Чона просто ставила «лайки» на их комментарии, подогревая интерес.

– Эй, Хогу. Ты что, собираешься тут навсегда поселиться?

– Подзаработаю немного и вернусь.

– Вот! Значит, медлить нельзя. Ты не понимаешь, но эта деревня – золотая жила. Даже такой простенький ролик с качелями привлек много внимания. И если посмотреть шире, я приношу пользу местным жителям.

– И что ты собираешься делать с этими деньгами?

Чона усмехнулась:

– Мы же хотели умереть в самом красивом месте – на райском пляже в Греции, попивая коктейли. Конечно, не прямо сейчас, но… жизнь одна! И я буду делать все, что хочу, ни на кого не оглядываясь.

– Я тут подумала…

– Эй, Кан Хогу.

– Что?

– Только не вздумай снова предать.

– О чем ты?

– Члены семьи поддерживают друг друга. Я разве хоть раз критиковала твои идеи? Мы же договорились всегда быть рядом. Или только я держу свои обещания?

– Всегда?

– Конечно.

– А Тхэсу? Ты утверждала, что он твоя настоящая семья, а меня вы просто бросили.

– Тхэсу больше никто. Он меня не поддерживал, пытался манипулировать… Короче, сейчас у меня есть только ты. Понимаешь? Ты же видела, в каком состоянии я сюда приехала.

Чона прекрасно знала, когда нужно прижаться к земле и сделать вид, будто ты бездомный щенок. Когда нужно выглядеть жалкой. Когда ласковой. И если она хватала кого-то за ногу, уже не отпускала. У меня до сих пор не хватало сил прогнать ее. Но я не позволю ей возить себя за нос.

– Я так не могу.

– Хогу… то есть Хаго. У меня правда никого нет, кроме тебя.

– Ты ужасная, раздражающая… и при этом я все равно за тебя переживаю. Значит, да, ты моя семья.

– Видишь? Я знала.

– Но я не собираюсь делать все, что ты хочешь. Я буду спорить, если не согласна. Если ошибешься, хлопну по спине так, что мало не покажется. Сделаешь что-то хорошее, похвалю и поддержу.

– Что… но ведь ты тоже считаешь меня своей семьей? Ты же меня не бросишь, правда?

Тридцатитрехлетняя Чона, как и 16 лет назад, крепко вцепилась в меня обеими руками. И я знала, что снова не смогу уйти.

Обед. Ёнчхун, Вончжу и Кильчжа сидели за столом, наслаждаясь кипящим супом из кальмаров. Выпив бульон до последней капли прямо из глиняного горшка, Ёнчхун заговорила о Чоне:

– После того как мы привезли Хаго в Кучжольчхори, я переживала, что ее не ищут. А теперь приехала Чона. Можно хоть немного выдохнуть.

Кильчжа, взяв палочками бобы в соусе, продолжила:

– Под проливным дождем она прошла через туннель. Шла и шла, пока не добралась до деревни. Представляешь, насколько сильно она хотела найти Хаго? Даже местным нелегко отыскать ночью дорогу.

Вончжу сдвинула солнцезащитные очки на голову и удивленно спросила:

– Хаго не выехала ее встречать?

Ёнчхун, скрестив руки, ответила:

– Нет. Девчонка, видно, не простая. В глазах огонек. Справляется со всем, за что ни берется. Говорит, в городе была этим… инфлюэнцо.

– Инфлюэнция – это грипп, а она инфлюенсер! Сколько раз говорила: если не будешь следить за трендами и позволишь разуму состариться, все, ты и правда бабка. Учиться надо! Вон, чем старше становлюсь, тем меньше хочется с вами разговаривать.

– Так вот, Чона хотела выложить что-нибудь на сайте, куда молодежь часто заходит, просила меня записать видео. Ну я и согласилась. Потом обещала меня научить пользоваться социальными сетями.

– Что вы снимали?

– Как я хожу за дровами на Нынмансан. Да ничего особенного. То, что я и так делаю каждый день.

– Ёнчхун, у тебя вообще голова есть? Люди сейчас сидят в соцсетях больше, чем смотрят телевизор. А если народ решит, что у нас тут какое-то шоу, и повадится в деревню?

– Чона сказала, что закроет лицо. Сказала, что это просто забава молодежная. Ну и мне захотелось подыграть.

– Ты забыла? Раньше нас чудовищами называли, пальцами тыкали, проклинали, камнями забрасывали… Мол, шутили так. Социальные сети – рассадник злых людей.

– Тогда почему ты, Вончжу, целыми днями в телефоне сидишь и скупаешь все, что там рекламируют? У входа в деревню твои посылки уже горой лежат.

– Ох… с вами бесполезно спорить. В любом случае, осторожнее надо быть! Чона камеру включила, а вы и радуетесь.

Безымянный чай по-прежнему оставался самым популярным напитком в Комнате встреч, но постепенно росло и число посетителей, которые заказывали именные напитки. Рано утром позвонила Ёнчхун и сделала заказ. Адрес доставки – дом Окпун. Я приготовила по одной порции чая Чан Окпун, Ван Ёнчхун и молока для питомцев Дукхон. Разлила в термосы, погрузила в мотоцикл и выехала. Когда я, двигаясь по дороге вдоль побережья, поднялась на холм и добралась до дома Окпун, то сразу обратила внимание на огромные деревянные ворота, блестевшие на солнце резными узорами и металлической фурнитурой.

Они выглядели так, будто их специально изготовили, чтобы закрыть ту самую дыру, которую проделали бабушки. Створки выглядели настолько гигантскими, что обычному человеку понадобилось бы трое-четверо помощников, чтобы их открыть.

– Как раз пить захотелось. Ты вовремя, – заметив меня, покрытая пылью Ёнчхун расплылась в улыбке. Установка ворот продолжалась, и она хваталась то за молоток, то за дрель.

Я схватила два термоса и подошла к ней. В огромную дыру в стене было прекрасно видно маленький сад и Окпун. Та сидела на качелях в огромной шляпе и с Окчой на руках. Они медленно покачивались, словно перенеслись в другой мир.

– Окпун хоть и молчит, но, кажется, с нетерпением ждет появления ворот. Я начала работать два часа назад, и она все это время не слезает с качелей, – сказала Ёнчхун, отпив горячего чая и снова берясь за инструмент.

Я подошла еще ближе и внимательно осмотрела ворота.

– А это маленькое отверстие внизу для чего?

– Чтобы малышам удобно было ходить. Тогда Дукхону и Окче не придется снова копать под стеной лаз. Я потом установлю туда маленькую дверцу, которая будет открываться и закрываться.

С этими словами Ёнчхун подняла небольшую деревянную створку, лежавшую у ее ног. Размером в две с половиной ладони, но с искусным резным узором и ручкой. Словно уменьшенная копия главных ворот.

Подул прохладный ветерок, растрепав мне волосы. Он легко, не задерживаясь, просочился в дыру в стене. Жухлая трава плавно легла под его порывом, а затем снова выпрямилась, будто ничего и не было. Широкие поля шляпы Окпун затрепетали, а мягкая шерсть Окчи заколыхалась, словно семена одуванчика весенним днем.

– Хорошо же, когда открыто. И ветер гуляет, и лица людей видно. Если мы будем чаще встречаться, то чувства однажды возьмут верх над слабеющей памятью. Тогда, возможно, она снимет шляпу и пообщается с жителями деревни, как раньше.

– А как насчет самого Кучжольчхори?

– А что с ним?

– Мне нравится деревня такой, какая она есть сейчас, но… я представила, что будет, если установить связь с внешним миром. Вы ведь сами сказали: когда гуляет ветер и встречаются люди, добрые чувства выходят на первый план.

Ёнчхун, которая была занята установкой петель, после долгой паузы наконец заговорила:

– Ты права. Выйди я на ринг, то одержала бы сотню побед, но мне пришлось бы столкнуться с косыми взглядами и шепотом людей. От одной мысли об этом меня бросает в холодный пот даже посреди зимы. Когда выезжаю в город, даже в ясную погоду надеваю дождевик. Жарко, душно, неудобно, но снять не решаюсь. Не знаю, сколько мне осталось, но в тихой жизни ведь ничего плохого.

После этих слов Ёнчхун продолжила работу над воротами, отбивая молотком ровный ритм. Я присела рядом и наблюдала за ее работой, как вдруг тишину Кучжольчхори разорвал рев – звук выхлопа мощного спорткара, который несется на полной скорости.

Ву-у-ум Паф-паф! Бу-у-у-анг!

– Наша Безопасность-прежде-всего, Вончжу превышает скорость? – пробормотала Ёнчхун, пряча резиновый молоток за пояс.

Окпун опустила свою собаку на землю и тревожно топталась посреди двора. Небо было ясным, а по деревне будто разлилась недобрая тревога. Надевая шлем, я поспешила завести мотоцикл.

– Бабушка, я пойду посмотрю, что случилось.

– Хорошо. Похоже, звук доносился с того холма, где растет мачилус. Попробую позвонить Вончжу и догоню тебя.

Холм, на котором рос 180-летний мачилус, находился недалеко от дома Окпун. Когда я поднялась, то увидела, что посреди широкого луга стоит одно единственное, будто нарисованное, дерево, раскинувшее свои толстые, выдерживающие морские ветра, ветви, напоминавшие крепкие жилистые предплечья бабушек деревни Кучжольчхори. На одной из них лениво покачивались качели, которые на днях сделала Ёнчхун.

А еще там были Вончжу с Чоной. Последняя снова накинула на себя, как платье, ту самую розовую штору из кабинета на втором этаже и на фоне безупречно одетой бабушки выглядела неряшливо и странно. Я бы уставилась в землю или сразу, даже не зная, что натворила, извинилась, но Чона стояла, скрестив руки на груди, и бесстрашно смотрела прямо в глаза Вончжу.

Очевидно, она просто не знала, насколько страшна бабушка в гневе. Хотя, а боялась ли Чона хоть кого-то? Вряд ли. В школе именно мне приходилось извиняться за ее выходки и упрямство. Я насторожилась. На крутом склоне резко нажала на тормоза, едва удержав мотоцикл от падения. И в тот же миг увидела, как Вончжу медленно вытаскивает из косы огромную иглу.

– Нет!

Игла, которую бабушка метнула, как дротик, пролетела в опасной близости от плеча Чоны и с характерным звуком вонзилась в сучок 180-летнего дерева. Я вздрогнула, словно игла только что пробила мой лоб. Но Чона не сделала и шагу назад. Она выпятила грудь, широко раскрыла глаза, и закричала:

– Что не так?

Я не знала, что именно, но почему-то была абсолютно уверена: Чона наверняка что-то натворила, поэтому взмолилась про себя: «Ты точно виновата, поэтому просто извинись». Я ускорила шаг, но споткнулась и беспомощно покатилась вниз по склону.

– Кто-то должен поставить тебя на место, – ветер донес до меня слова Вончжу.

– Почему? У меня, между прочим, полно дел!

– Ёнчхун – самая страшненькая в деревне, накачанная дурища, которая еще и строит из себя святую. Терпеть ее не могу. Но! Я не потерплю, если люди будут тыкать в нее пальцем и смеяться. Оставь это мне. И ругать ее тоже буду только я!

Люди? Распластавшись на склоне, я вытащила из кармана телефон. Зашла в соцсети и нашла аккаунт Чоны. За последние дни число ее подписчиков взлетело до небес. Количество просмотров новых видео было просто невероятным. Куда больше, чем на всех ее старых роликах про совместные закупки вместе взятых. Вирусных видео было три, и во всех снималась Ёнчхун, лицо которой Чона попыталась скрыть грубой пикселизацией, но татуировка розы на предплечье говорила сама за себя. Обычные сценки из жизни бабушки – то, как она поднимает огромное бревно и идет в гору, прыгает с невероятной высоты, ритмично колет дрова, – превратились в эпизоды захватывающего шоу.

Сами по себе ролики, возможно, были безобидны. Настоящие проблемы начались потом. Как только видео стали популярны, пользователи взялись делать клипы: добавляли провокационные титры, нарезали смешные фрагменты, накладывали нелепую музыку и эффекты. А подобные короткие фейковые ролики попадали в алгоритмы, распространяясь в интернете, словно лесной пожар, и запуская цепочку насмешек и издевательств.

«Семидесятилетняя женщина с суперсилой – засекреченное биологическое оружие!»

Я нажала на одно из популярных видео.

– Знаете ли вы, что в отдаленной приморской деревне были обнаружены результаты экспериментов с использованием биологического оружия. Погнали, расскажу! Она отправляется на прогулку по горам с бревном на плече, а еще одним ударом топора разрубает полено. Считается, что татуировка у нее на плече – знак секретного национального оружия! Часто появляется в местной забегаловке в черном дождевике после прохождения медосмотра у спецслужб! Она же настоящий мутант! Как долго правительство собирается скрывать от нас ее существование?»

Нелепые фейки вперемешку с реальными свидетельствами очевидцев и провокационный монтаж. Кто-то рассказал, что встречал Ёнчхун, когда та забирала посылку у туннеля. И все это превратилось в городскую легенду, где правда и ложь переплелись до неузнаваемости.

– Сейчас все так делают! – кричала Чона.

– Все? Сейчас? Да тебя проучить надо, чтобы мозги встали на место.

– Вы же злитесь из-за денег, да? Монетизация – это копейки! У вас тут гораздо больше можно заработать. Хотите, все отдам. Даже покажу справку о доходах. Довольны?

Чона, с накрашенными ярко-красными губами, продолжала раздражать Вончжу. Лицо бабушки побелело. Ее ярость схлестнулась с наглостью Чоны.

Я увидела, как Вончжу запускает руку между косами, нащупывая глубоко спрятанную иглу. Перед ней на краю обрыва стояла ничего не понимающая Чона. Ее красные губы словно парили в воздухе. Если бабушка бросит иглу, с Чоной случится беда. Я оттолкнулась от земли и побежала так быстро, как могла. В голове была только одна мысль, никаких сомнений или колебаний.

– Вончжу, подождите! Я сама ее отругаю и даже зашью нитками рот! – не поддающиеся логике слова вырвались сами собой. Если подумать, звучало это очень странно: на месте Чоны кто угодно предпочел бы отдаться в руки искусной швеи. Я бежала, оставляя позади все доводы рассудка и расчеты, и видела только острый кончик иглы, направленный на Чону.

Во мне словно пробудилась скрытая суперсила, и мир вокруг замер. Я пронеслась мимо Вончжу. Оставалось только встать между ними и зажать ужасный красный рот Чоны. Еще полшага – и у меня получилось бы.

– А?

Ноги вдруг стали легкими. Тело поднялось в воздух, как легкий полиэтиленовый пакет, подхваченный ветром. Я словно стала птицей и увидела макушки Чоны и Вончжу. Кажется, где-то вдали Ёнчхун и Сокчэ позвали меня по имени. Залаял Дукхон. Может, я вышла в какой-то астральный мир? В полном замешательстве я начала быстро падать. Зажмурилась, ожидая удара о землю, но почувствовала странную невесомость. Открыв глаза, я увидела под собой бьющиеся о скалы волны. Холм с сушей остался далеко позади, а огромные качели, которые только что сбросили меня в море, яростно раскачивались.

Миг полета, прежде чем беспомощно рухнуть вниз.

Сколько я спала? Я с трудом открыла глаза. И первое, что увидела, был затылок Чоны. Она сидела ко мне спиной и внимательно смотрела в экран телевизора, где прославившаяся в соцсетях инфлюенсер выступала в популярном развлекательном шоу и объясняла, как ей удается снимать свои мукбанги[11]:

– Все в моей семье – обжоры. Только на еду в месяц мы тратим больше семи миллионов вон[12]. Мой желудок растягивается в несколько раз сильнее, чем у обычного человека. Поэтому я могу съедать гораздо больше.

Она достала и показала в камеру рентгеновский снимок. На нем желудок, набитый едой, раздулся настолько, что занимал почти все тело. После короткой паузы зрители и приглашенные гости разразились аплодисментами, восклицая: «Потрясающе!» Мне даже не нужно было видеть лицо Чоны, чтобы понять, что она сейчас чувствует. С детства она ужасно завидовала людям, которые появлялись в телевизоре. Всегда говорила, что мечтает быть в центре внимания.

Пока я бездумно смотрела на затылок Чоны, меня внезапно охватил страх. Испугалась, что когда она обернется, то я увижу нечто ужасное. Вончжу никак не могла забыть о случившемся. Воображение рисовало страшные картины того, как она зашивает беспомощной Чоне рот без наркоза со словами:

– Не через каждую дырку нужно говорить.

Я яростно замотала головой.

– Проснулась? – сказала Чона, к счастью, с совершенно целым ртом, накрашенным ярко-красной помадой. Ни единого шва. И на миг мне стало легче, но тут же охватила досада. Почему я привязана к тому, кого ненавижу? Несправедливо. Чона придвинулась ближе, наклонилась и, словно опасаясь, что нас кто-то подслушивает, шепотом сказала:

– Я чуть не умерла.

– Думаю, это я чуть не умерла. Все тело болит, будто разваливается на куски. Помню, что упала в море, а что случилось потом?

– Нет, ты не поняла, это я чуть не умерла. Если бы ты утонула, меня бы… Это ужасное место. Мне страшно. Давай уйдем.

– Чона.

– А?

– Как только я поправлюсь и восстановлю силы.

– Да?

– Возьму у Вончжу швейную машинку и зашью тебе рот.

– И ты туда же? Мне это уже раз сто говорили. Местные бабки просто сумасшедшие. Та, что ходит с иголками в волосах, стоит мне открыть рот, грозится мне его зашить. Хозяйка ресторана говорит, что я ей нравлюсь, а сама точит нож для рыбы. Я уже до того докатилась, что сказала: если ты умрешь, я сама себя убью! А старуха с татуировкой розы потащила меня к себе домой и…

– Заставила меня танцевать хулу?

– Откуда знаешь? Ты тоже танцевала? Я сегодня опять пять часов кружила вокруг гроба.

Потом Сокчэ, приехавший на холм позже всех, рассказал, что первым в море за мной прыгнул Дукхон. У него как раз шла линька, и, когда он без малейшего промедления бросился в воду, клочки шерсти засияли в воздухе, как золотая пыль.

Весил Дукхон меньше 10 килограммов и спасти меня никак не мог. Он снова и снова нырял, проверяя, действительно ли я тону, а потом всплыл круглым оранжевым буем и начал громко выть. Именно благодаря ему Ёнчхун успела вытащить меня прежде, чем стало слишком поздно.

Пока я двое суток лежала без сознания, в Кучжольчхори приезжали люди с камерами, чтобы увидеть место из вирусных роликов. Большинство пугались мрачного, похожего на пещеру прохода в горе и сразу разворачивались. Но были и такие, кто ради просмотров заходил в туннель. Конечно, до самой деревни никто не дошел – их всех разворачивала Вончжу, дежурившая на автобане Кучжольчхори. В итоге в сеть выложили лишь одно короткое видео, на котором дорогущая спортивная машина преследует другой автомобиль.

Через несколько дней жители деревни устроили экстренное собрание в Комнате встреч. Я разливала безымянный чай, когда Ёнчхун объявила регламент: свободное обсуждение, а затем голосование. Повестка включала всего два вопроса:

Закрытие старого туннеля и перенос домика, где курьеры оставляли посылки.

Выселение Хан Чоны из деревни.

Бабушки довольно быстро решили как можно скорее приступить к работам по закрытию туннеля. Окпун, впервые за долгое время пришедшая без шляпы, заявила, что поделится секретом строительства крепких стен. Правда, при условии, что не забудет о содержании встречи.

Проблема крылась во втором пункте. Одни говорили, что Чона угрожает безопасности всей деревни, другие напомнили, что еще ни одного человека не изгоняли из Кучжольчхори.

– Она уйдет добровольно. Правда ведь? – Вончжу прожгла взглядом Чону.

Все взгляды обратились к ней.

Чона ответила не сразу. Достала из сумки помаду, медленно и тщательно накрасила губы, не забыв посмотреться в карманное зеркальце.

– Я буду рядом с Хаго. Если она остается, значит, и я тоже.

После этих слов бабушки уставились уже на меня. Чона убрала помаду в сумочку. Ее красные губы слегка дрогнули, и она спросила:

– Ну? Что ты решила? Мне нужна только ты.

Кажется, даже принимая решение уйти из жизни, я не колебалась настолько долго. Медленно обвела взглядом лица собравшихся на первом этаже людей. Лица, на которых слой за слоем ложились прожитые десятилетия. Но ответа я в них не нашла.

Дзинь.

Мой взгляд инстинктивно устремился к двери, где стояла резная статуя духа-хранителя. Три глаза, видящие прошлое, настоящее и будущее. Ёнчхун говорила, что дух возвращает все на круги своя. Я смотрела на статую. Кривоватый и помятый третий глаз, который видит будущее, встретился с моими двумя. Я наклонила голову, всматриваясь, глубоко вдохнула и медленно открыла рот.

Деревня Кучжольчхори мне только приснилась, и я снова очнулась в городе?

Или же я спала в Кучжольчхори и видела сон о городе?

Комната без окон стоила на 50 тысяч вон[13] дешевле, но различать, день сейчас или ночь, было трудно. Нащупав выключатель, я зажгла слишком яркую флуоресцентную лампочку.

«Уже прошло почти два месяца», – подумала я и достала из пожелтевшего однокамерного мини-холодильника теплую воду. Последние несколько дней он издавал тревожное бульканье, словно задыхаясь, и, похоже, окончательно сломался. Там все равно ничего не лежало, поэтому я просто выдернула вилку, комната сразу же погрузилась в пугающую тишину. За тонкой стеной послышался шелест – в кровати заворочался сосед.

Схватив корзину с принадлежностями для душа, я открыла дверь и зашагала по узкому коридору. Казалось, стоит оступиться, как стены разом набросятся на меня и поглотят. Балансируя, словно канатоходец, я сделала ровно 32 шага и оказалась в общей душевой. Отдернув занавеску, черную по краям от плесени, босыми ногами ступила на скользкую плитку. Сон как рукой сняло.

Включила душ. Напор был слабым, будто кто-то выше просто выжимал мокрое белье. Хотя горячую воду я включила сразу, текла только холодная. Не имея другого выбора, подставила под ледяную струю тело. Из зеркала на меня смотрела обнаженная девушка, от которой шел легкий, как марево, пар. Я ощутила внезапный прилив раздражения и выкрикнула:

– Я круглая дура!

Хогу. Так меня звали Чона и Тхэсу. Я вернулась в начало и уже не могла отрицать: они были правы.

– Потише там! – раздался голос из комнаты напротив, только подогревая мой гнев. И я уже готова была сорваться, когда наткнулась на расклеенные то тут, то там записки: «Пожалуйста, соблюдайте общественный порядок!»

В день, когда туннель закрывали, мы с Чоной стали последними, кто через него прошел. Перед этим Покча вручила мне 10 коробок сабле и, бросив косой взгляд на Чону, строго-настрого велела съесть все самой. Но в итоге половину слопала Чона по дороге в город, уверяя, будто натощак ее укачивает. Когда автобус остановился перед терминалом, она стряхнула крошки с губ и нанесла толстый слой помады. Потом, словно кого-то ждала, начала нервно выглядывать в окно. Я думала, она просто счастлива вернуться. Пока мы не столкнулись с Тхэсу.

– Хогу, ты теперь куда?

– Мы разве не вместе?

– Конечно нет. Я к себе домой, ты – к себе, – сказала Чона, вцепившись в Тхэсу и даже не глядя на меня.

– Стоп. Тогда зачем ты меня вытащила из деревни? – я повысила голос и попыталась схватить Чону за руку, но Тхэсу заслонил ее собой и вмешался:

– Там жила твоя мать.

– И что?

– Твоя бабушка рассказывала, что она попала в секту. А теперь туда уехала и ты. Чона ведь не могла оставить тебя там одну. Представляешь, как я испугался? Думал, потеряю ее навсегда… – голос Тхэсу дрогнул, будто он вот-вот расплачется. Чона встала на цыпочки и погладила его по голове. Знакомая сцена. Однажды я уже кричала, что мы трое – семья, недоумевая, почему они так жестоко со мной поступают, а Чона и Тхэсу лишь крепче цеплялись друг за друга.

– Тхэсу сказал, что, потеряв, понял, насколько сильно меня любит. И я, запертая в этой жуткой деревне, тоже наконец осознала, что хочу создать с ним настоящую семью. Верю, что ты поймешь и поддержишь наше решение.

Мне хотелось влепить им обоим пощечину. Но тело, как всегда, не успевало за потоком мыслей. Терминал быстро заполнялся людьми. Одни высыпали из только что прибывших автобусов, другие толпились, готовясь к отъезду. А я стояла, наблюдая, как Чона и Тхэсу растворяются в толпе.

– Набранного вами номера не существует. Пожалуйста, проверьте…

Связаться с бабушками из Кучжольчхори не вышло. Я снова осталась совершенно одна с пятью коробками сабле и небольшой суммой заработанных денег.

Спустившись по лестнице на первый этаж, я, еще даже не открыв стеклянную дверь, поежилась от холода. На доске объявлений рядом со входом колыхались бумажки.

– Курить в комнатах строго запрещено. За нарушение правила – немедленное выселение.

– Нельзя выносить туалетную бумагу из общего туалета.

– Проявляйте уважение к соседям, например не стоит варить и съедать за раз целую упаковку яиц.

– Никаких домашних животных (собак, кошек, хомяков, золотых рыбок). За нарушение правила – немедленное выселение.

Домашние животные.

Два слова, от которых у меня перехватило дыхание. Дукхон был не домашним питомцем, он был семьей. Я вспомнила его теплое, пахнущее псиной тело, когда он, не стесняясь, прыгал ко мне на кровать, и горячие лапы, согревающие мои холодные ноги. Дукхон, ставший оранжевым буем среди волн. Интересно, стали ли лапы Дукхона-младшего хоть немного длиннее? Лишь бы телом не пошел в отца. Я рассмеялась, представив вытянувшегося, как хот-дог, щенка. Изо рта повалил белый пар.

Р-р-р, др-р, тр-р-р-р.

Из-за резкого похолодания старенький мотоцикл заурчал особенно хрипло, но завелся.

– Вперед, «Харли»! На дорогах сегодня гололед, а значит, получим надбавку.

Купленный в комиссионке за бесценок мотоцикл я назвала «Харли». Прежний хозяин за ним хорошо следил, и для работы в доставке он вполне годился. Дернув руль на себя, я тронулась с места.

Проезжая мимо площади с огромной, сверкающей огнями рождественской елкой, я ненадолго остановилась и села на деревянную скамейку, откуда открывался прекрасный вид на улицу. Люди вокруг гуляли парами. Я засунула окоченевшие руки глубоко в карманы и уставилась на большую звезду на макушке дерева.

Перед глазами, словно мираж, возникла Кучжольчхори. Лето. День открытия Комнаты встреч. Огромный венок, который притащила, обливаясь потом, Ёнчхун, с вращающимся зеркальным шаром. Может, оттого, что в деревне мне дарили столь роскошные подарки, даже елка, которую я терпеть не могла, теперь казалась прекрасной.

Мимо за руку с отцом прошел маленький ребенок. Раньше я бы отвернулась, но теперь почему-то не могла отвести взгляд. Они напоминали мне Сокчэ и Таун. Чей-то смех напомнил о хохотушке Ёнчхун. Опрятный наряд – о Вончжу. Повар, ловко орудовавший лопаткой для риса, – Кильчжу. Мне хотелось остановить каждого человека, кто хоть чем-то напоминал жителей Кучжольчхори, поговорить о пустяках, выпить чаю, угостить мульхве, перемыть косточки соседям, рассказывать ночь напролет старые истории, сходить посмотреть на какое-нибудь редкое зрелище, поделиться чем-нибудь сладким, мгновенно поднимающим настроение… Я достала кусочек сабле, спрятанный в кармане на черный день, и откусила. Во рту растекся знакомый ореховый сладкий вкус.

Близился рассвет, заказов почти не было. Проголодавшись, я направила мотоцикл к любимому круглосуточному магазину. План на день я уже почти выполнила, поэтому смысла спешить не было. С оживленной улицы я неторопливо свернула в переулок, когда мимо пронесся мощный мотоцикл.

– Опасно же…

Я проводила взглядом удаляющийся силуэт и заметила знакомый автомобиль.

– Не может быть…

Белый фургон быстро проехал мимо и повернул в сторону парка на набережной Ханган. Я тоже прибавила скорость и рванула следом. Нельзя его упустить. Внутри наверняка сидят три бабушки, которые по ночам едят свиные ножки и крем-суп том-ям из модного ресторана. Я знала, что в огромном городе тысячи белых фургонов, и через пару минут, скорее всего, пойму, что ошиблась. И все равно, мне казалось, будто я еду рядом с ними. И этого было достаточно, чтобы почувствовать себя счастливой.

Расстояние сокращалось. Я крепче сжала руль, увеличивая скорость. Когда мы въехали на мост, впереди показались огни парка. На секунду я отвлеклась и не заметила тонкий слой льда, блестевший под уличными фонарями. Колеса заскользили, а руль вырвало из рук. Меня сбросило с мотоцикла, и я рухнула на дорогу.

Внутри шлема слышалось только мое тяжелое, ровное дыхание.

Мир замер.

– Компьютерная томография не выявила серьезных травм, но мы не можем исключить сотрясение. Рекомендую вам остаться в больнице под наблюдением. Когда придут ваши родственники?

– У меня никого нет. Но, доктор, я уже начинаю думать, что, возможно, бессмертна. Не могу умереть, даже если очень этого хочу.

– Да.

– Что? Вы согласны?

– Нет.

– То есть при сотрясении еще и бред бывает, да?

Врач не ответил, лишь рассеянно нацарапал пару строк в карте, развернулся и упорхнул в соседнюю палату. Я осталась лежать, уставившись в потолок и перебирая в памяти супергероев из фильмов. Перед глазами всплыли накачанные руки бабушек из Кучжольчхори. Может, я чем-то похожа них? Обладаю неубиваемым телом, например! Я почувствовала, как внутри меня растет сила. Попробовала приподняться, но поясницу пронзила, словно молния ударила, боль:

– Ауч! Черт, больно… Так себе из меня супергерой.

Тихо скрипнула дверь. Может, врач вернулся, чтобы сообщить, что у меня все-таки сотрясение или, наоборот, что я супергерой. С трудом мне удалось повернуть затекшую шею.

– Привет, Кан Хогу.

В палату вошел Тхэсу с коробкой из десяти бутылочек фруктового напитка. Слезливое выражение, которое он демонстрировал перед Чоной, исчезло без следа. Вместо него на лице расцвела привычная нагловатая ухмылка. Он плюхнулся на стул. Хрустнула крышка.

– Жажда замучила.

Тхэсу подмигнул и одним глотком осушил бутылку.

– Куда ты ночью так спешила? Представляешь, как Чона перепугалась, когда ей позвонили из полиции? У нее сегодня важная встреча, поэтому я пришел вместо нее, – безостановочно тараторил Тхэсу, словно между нами не было ни тени неловкости, обиды или ненависти. – Но, честно говоря, тебе же лучше. Ты ведь когда-то была от меня без ума. Поэтому наши тесные партнерские отношения просуществовали так долго. Верно?

Тхэсу ничуть не изменился: без стука врывался в чужую жизнь и хозяйничал там, как вздумается. Когда-то мне казалось, что его появление – подарок судьбы. Я ни разу в жизни не любила и не чувствовала себя нужной, поэтому приняла эту связь за любовь. Хотя он видел во мне лишь удобного партнера. Я же боролась, цеплялась и верила в несуществующие отношения.

– Эй, Хогу. Чона кое-что мне рассказала, так что давай, выкладывай про тех бабушек-монстров. Забавно же. Почему они, интересно, отказались от легких денег?

– Не смей называть их монстрами. И почему это я Хогу, а Чхэсу?

– Ха, забавно. А ты тоже стала сильнее? Поднакачалась?

Он оглядел меня с ног до головы и, ухмыляясь, вытащил из коробки еще одну бутылку.

– Почему ты Хогу? Причин много. Дай-ка подумать… А вот: даже когда виноват я, извиняешься ты.

– Еще.

– Я могу продолжать бесконечно. Например, ты уступила подруге парня, который тебе нравился, потому что вы же семья.

Тхэсу затрясся от смеха, а во мне закипал гнев. Однако он был прав. Я была мягкотелой дурой.

– По дороге сюда я вдруг подумал, что мы с тобой связаны так же крепко, как ты с Чоной.

– Вот как.

– Давай обнимемся. Ноги же у тебя не сломаны, встать сможешь.

Тхэсу сунул пустую бутылку обратно в коробку, поднялся и раскинул руки. Никогда не знаешь, что он выкинет дальше. Когда-то я позволяла ему управлять мною, как тряпичной куклой, высасывать до последней капли.

– Мы обнимемся, и ты все поймешь. Если почувствуешь искру, наше партнерство продолжится. Идет?

Я села в постели. Босые ступни коснулись холодной плитки больничной палаты. По спине побежали мурашки. Голени закололо. Говоря словами Тхэсу, я определенно почувствовала искру. Сделала шаг вперед. Он, криво ухмыляясь, наклонился, распахнув объятия.

– За Чону…

– За какую еще Чону? Что ты…

Я вспомнила движение, которое отрабатывала в углу Комнаты встреч во время просмотра турнира ММА. Чуть согнула колени, опустила центр тяжести. Повернула тело вправо, отвела локоть назад. Сжала кулак, представляя, что сжимаю камень, и выпрямила руку, не забыв про себя прошептать: «Я – пружина, рвущаяся вперед». Развернув закрученный корпус, я нанесла точный удар прямо в челюсть.

Бах!

Хруст разрезал тишину. Тхэсу рухнул навзничь. Розовая, тягучая слюна описала дугу и упала рядом с ним на пол. Идеальный апперкот.

Удар оказался настолько сильным, что он не сразу смог подняться. Корчился на полу, пытаясь прийти в себя. Кулак, которым я врезала ему в подбородок, ныл, и я впервые осознала: тому, кто нападает, тоже бывает больно. И от этой запоздалой мысли мой гнев вспыхнул с новой силой. Я затрясла рукой:

– Кажется, я и правда что-то почувствовала.

– Совсем спятила, дура! – зарычал, вскакивая, Тхэсу. Я понятия не имела, что делать дальше. В голову лезли самые мрачные картины, поэтому я медленно потянулась к кнопке вызова медсестры. Тхэсу сжал кулак и пригрозил мне. Было страшно, но я твердо решила, что извиняться не буду. Ни за что. Крепко зажмурилась.

– Что за!

Крики Тхэсу заставили меня открыть глаза. Он застыл в воздухе и отчаянно дергал ногами.

– Ёнчхун?

Женщина в черном дождевике, очках и маске держала Тхэсу, но я сразу же ее узнала.

– Та самая старуха-монстр, о которой ты расспрашивал.

Она вышвырнула Тхэсу из больничной палаты и с грохотом захлопнула дверь. Через окошко я наблюдала, как он удирает по коридору на четвереньках.

– Вы все видели?

– А как же. Только в следующий раз сильнее закручивай корпус и поднимай кулак чуть вертикальнее.

– И так сойдет. Я не боец смешанных единоборств. Но… вы пришли меня проведать и даже без гостинцев? – Я ткнула пальцем в коробку с напитками, которую притащил Тхэсу и из которой успел выпить две бутылки. Ёнчхун лишь пожала плечами.

– Не проведать. Я твоя бабушка. Ты много видела бабушек, которые приходят с фруктовыми соками.

Бабушка. В мире не найдется бабушки прекрасней, чем она. Горло сжалось. Хотелось разрыдаться у нее на груди, выплеснуть все, что накопилось. Будто прочитав мои мысли, Ёнчхун подошла ближе и теплой, большой ладонью мягко погладила меня по спине.

– Кильчжа и Вончжу тоже видели, как ты врезала этому типу.

– А где они?

– Кильчжа оплачивает твое лечение, а Вончжу пошла в ресторан взять еды в дорогу. Мне пора.

– Уже уходите?

– Сегодня вечером похороны. Ты знаешь, спортивный фестиваль и похороны – самые важные для нас события. Даже те, кто живет в городе, возвращаются в деревню. Мы приехали отдать приглашение. А ты тут такое устроила.

Она порылась во внутреннем кармане дождевика и вытащила небольшой конверт с моим именем и крупной надписью: «Приглашение на церемонию похорон». Я поспешила его открыть.

Жителю Кучжольчхори Кан Хаго.

Вы приглашены на похороны Кым Покча.

Пусть вместе соберутся все, кто ее помнит

– Если приедешь, приготовь, пожалуйста чай. Без тебя не обойтись.

Я глянула на часы. Если выезжать прямо сейчас, доберемся в Кучжольчхори уже в сумерках. Я не сомневалась ни секунды, молча стянула больничную пижаму, переоделась и вместе с Ёнчхун вышла из палаты.

– Кильчжа сказала, что будет ждать нас около дворика, – бабушка вертела головой, пытаясь разглядеть подругу, когда между корпусами пронесся зимний ветер, срывая с ее головы капюшон. Серебристые волосы превратились в россыпь драгоценный камней. Ёнчхун пыталась натянуть капюшон обратно, но ребенок, игравший неподалеку в мяч, подошел и потянул ее за рукав:

– Бабушка, я видела вас в соцсетях.

– Прости. Напугала, наверное.

– Нет! Я вам кучу лайков поставила! Вы же суперкрутая!

– Суперкрутая?

– Мама говорит: как только я поправлюсь, стану такой же сильной и классной, как вы.

Ёнчхун сняла маску и очки, спрятала их в карман и присела, чтобы посмотреть девочке в глаза. Осторожно погладила ее по голове. Гладкий, лишенный волос череп напоминал почву, в которой вот-вот появятся первые ростки.

Мягкий белый снег тихо сыпался на землю. Ёнчхун пару раз смахнула хлопья с лобового стекла дворниками.

– Пристегнулись? Тогда поехали. Покча ждет.

Фургон начал плавно двигаться вперед, обгоняя машины впереди, и вскоре перед нами не осталось ни одной. Вончжу вцепилась в ручку и возмущенно буркнула:

– Эй, Ёнчхун. Что ты сделала с двигателем? Почему эта жестянка гоняет быстрее моей спортивной машины?

– Никакая это не жестянка. Ту старую машину я давно сдала в утиль. Это новая, я тебе сто раз говорила! Ты же любишь автомобили, почему мой фургон называешь жестянкой? – бабушка засмеялась и прибавила скорость. Вончжу крепко зажмурилась.

Фургон пронесся через новый туннель, въехал в Кучжольчхори и плавно остановился перед горой Нынмансан. Со стороны стадиона доносились песни, музыка и радостный гул.

Мы направились внутрь. Мне говорили, что спортивный фестиваль – главное событие года, но похороны явно затмевали его масштабом. Атмосфера напоминала грандиозный концерт звезды или встречу страстных фанатов. И я впервые в полной мере почувствовала: Покча, что держала маленький деревенский магазин в сыром лесу, прожила жизнь, наполненную любовью.

– Мы заранее поставили палатку Комнаты встреч.

– Откуда вы знали, что я приеду?

– Некоторые вещи происходят без всякой на то причины, просто так. Ладно, у нас дела, идем.

Палатки тянулись по кругу вдоль поля. Рядом с Комнатой встреч оказался ресторан Кильчжи. Сокчэ был по уши в делах – разливал дымящийся суп из кальмара в одноразовые миски. Я, пробираясь сквозь толпу, осторожно помахала ему, но, поглощенный работой, он ничего не заметил. Лишь через несколько минут Сокчэ распрямился, увидел меня и скривился.

– Ох, Сокчэ, ты чего? Очень тяжело? – встревоженно защебетали вокруг.

Но он продолжал молча ронять слезы, сжимая миску. Я раскрыла объятия. Сокчэ поставил суп и подошел ко мне. Высоченный, а лицо – копия Таун. Он уткнулся мне в плечо.

– Рад вас видеть, Хаго.

– Взаимно.

Сокчэ дрожал. То ли плакал, то смеялся, но тепло от его объятий было настоящим. Я аккуратно похлопала его по спине.

– Нашли время обниматься, – игриво поддразнила бабушка в очереди, потрясая пустой миской. – Сокчэ, давай уже суп наливай!

Я поспешила в палатку Комнаты встреч и начала готовить чай Кым Покча. Заварила порцию чайной основы из безымянной травы, подогрела молоко и щедро всыпала сахар. Взбила ванильный крем и наполнила им одноразовые стаканчики. Сверху напиток украсила измельченным печеньем сабле, рисовыми клецками и карамельным сиропом. Первой попробовать пришла бабушка, выращивающая морковь:

– О, Покча любила сладкое?

– Да, она говорила: не откладывай сладость на завтра.

– Очень на нее похоже.

– Пьешь, и зубы сводит. Кажется, будто она рядом.

Ночь опустилась быстро. Приближалась кульминация похорон. В одной палатке за другой гас свет. Люди стекались в центр стадиона, держа в руках бумажные фонарики разных размеров, на которых согласно древней традиции Кучжольчхори было принято оставлять послания умершим. Кто-то даже приклеил конверт с деньгами, возвращая долг. Я же просто написала рецепт ее чая.

Ёнчхун поднялась на платформу, где стоял огромный гонг, и взмахнула длинным шестом.

Дзинь.

Бумажные фонарики одновременно взмыли в воздух. Сияющие шарики света рассыпались по ночному небу звездной россыпью. Пока я наблюдала, как мой фонарь растворяется в плеяде других, простирающихся, словно Млечный Путь, ко мне подошел Сокчэ. Он был спокоен и не плакал.

– Вы приехали, потому что соскучились по мне, да?

– Возвращаться в деревню ради мужчины – что за глупости, – поддела я.

– Могли бы ради приличия и соврать. А то неловко, я ведь разревелся при виде вас. Кстати, что вы написали на фонаре?

– Рецепт чая. Пусть выпьет что-нибудь сладкое. А вы?

– Попросил помочь.

– В чем?

– Вырастить Таун хорошим человеком, каким была сама Покча. И еще…

– И еще?

– Чтобы вы всегда были рядом.

В центре поля медленно поднялась огромная фигура светящейся рыбы. Она будто плыла по воздуху над головами людей – хвост лениво покачивался, плавники колыхались. Вот это да.

Когда старейшина Ёнчхун снова ударила в гонг, Вончжу большими швейными ножницами перерезала толстые канаты, удерживающие конструкцию. Рыба величаво поднималась из глубин океана на звездное небо.

– Вот так умереть, наверное, даже неплохо.

– Хаго, не думайте о смерти.

– Я не о том. Мне вдруг захотелось жить в окружении хороших людей и уйти однажды, чувствуя их тепло. Услышать искреннее «до свидания». Хочу жить, пока не стану красивой, спокойной и сильной бабушкой. Перестать откладывать сладкое на завтра и время от времени давать отпор тем, кого ненавижу.

Я осторожно вложила свою ладонь в руку Сокчэ. Его уши вспыхнули красным, и он переплел наши пальцы.

Рано утром я собрала в корзину банные принадлежности и вышла наружу. Мир укрылся толстым слоем снега. Казалось, под этим пушистым одеялом теплом дышит прошлое. Я на мгновение залюбовалась пейзажем, а потом ступила на нетронутый хрусткий снег.

Из высокой трубы рядом с сельским центром поднимался белый дым. Сегодня банный день. Согрев замерзшие руки дыханием, я зашла внутрь. И замерла перед деревянной дверью с табличкой «женщины». Я впервые оказалась не только в общественной бане Кучжольчхори, но и в бане вообще. В детстве постоянно завидовала розоволицым после горячей воды сверстницам, которые возвращались домой под руку с мамой, попивая банановое молоко. Для ребенка баня – это место, куда трудно прийти одному. И вот теперь, став взрослой, я опять почувствовала себя маленькой девочкой.

– Кто рано встает, тот купается в самой чистой воде! – Ёнчхун легонько стукнула меня по плечу.

– Хорошо спали, бабушка?

– Ты же знаешь, нам важно не хорошо спать, а проснуться на следующее утро! А-ха-ха-ха-ха!

– И вы хорошо проснулись?

– Конечно. Еще как.

Она положила мне руку на плечо и открыла дверь. Теплый пар вырвался наружу. В воздухе чувствовался легкий аромат мыла. Снаружи – горы холодного снега, которые вряд ли скоро растают, а внутри – по-летнему влажное тепло. Пройдя через дверь, я словно попала в совершенно иной мир. Как если преодолеть длинный туннель и отыскать скрытую ото всех деревню сильных бабушек.

Я стояла перед шкафчиком в раздевалке и озиралась по сторонам. Не знала, как правильно пользоваться баней, поэтому просто повторяла за Ёнчхун. Та, будто почувствовав мою неловкость, стремительно скинула с себя одежду, забросила ее в шкафчик, расправила руки и подняла одну ногу, превратившись в фламинго.

– А-ха-ха! Без этого ритуала в баню не зайти!

– Не издевайтесь.

– Ты оглядываешь, будто и правда никогда в баню не ходила.

– Так и есть. Никогда.

– Почему же.

– Не было входного билета.

– Заплати – и входи. Разве в городских банях до сих пор спрашивают билеты?

– Мама – это и есть входной билет. А у меня мамы нет, вот я и ни разу не ходила в баню.

Ёнчхун звонко шлепнула меня по голой коже.

– Значит, тебе сегодня тридцатилетнюю грязь смывать.

Она перекинула сухое полотенце себе через плечо и пошла вперед. Я – следом.

Баня была выложена светло-зеленой плиткой от пола до потолка. Вдоль стены тянулся длинный бассейн с холодной водой, достаточно широкий, чтобы в нем можно было плавать. Под струями искусственного водопада, опустив голову, будто даосский монах, очищающий дух, стояла Вончжу. В центре зала находилась большая гидромассажная ванна, в которой уже сидело несколько раскрасневшихся бабушек, повторяющих одни и те же фразы:

– Ох, хорошо…

– Ай, как горячо!

Я сунула руку и вздрогнула – в такой воде можно свариться заживо. Значит, просто ополоснусь в душе и уйду. Но тут…

– Чтобы смыть тридцатилетнюю грязь, нужно как следует распарить тело.

Прежде чем я успела возразить, Ёнчхун схватила меня и швырнула в ванну, где я билась, словно лягушка в кипятке.

Но спустя время тело привыкло, и я погрузилась почти по плечи. Последние недели я присоединилась к клубу по бегу, поэтому у меня ужасно болели мышцы. Но стоило оказаться в горячей воде, как каждая мышца, сухожилие и сустав постепенно расслабились. Вторя другим бабушкам, я прошептала:

– Ох, хорошо…

В этот момент дверь открылась, и в баню робко вошла Окпун, а к ней с хитрой улыбкой уже подкрадывалась Ёнчхун. Я замахала руками, предупреждая бабушку об опасности, но та лишь тепло мне улыбнулась. Это была ее последняя улыбка. Ёнчхун подхватила ее и швырнула в горячий бассейн. Окпун, визжа, забилась в воде. Только недавно она согласилась поставить ворота, и теперь можно было представить, настолько выше станет стена в этом году.

– Ну что, все достаточно попарились?

Бабушки взяли маленькие пластиковые стульчики и собрались в центре. Я последовала их примеру. Мы сели вокруг ванной в большой круг – каждый спиной к чьей-то груди.

– Пора избавляться от старой грязи!

Все надели мочалки-перчатки. Я тоже взяла пару из корзины и натянула на руки. Намылила и приложила к спине передо мной. Словно управляя огромным кораблем, кто-то отдал команду, и мы принялись с энтузиазмом тереть спины друг друга. Все старое и ненужное, что накопилось за прошлый год, осыпалось серыми катышками. Сидевшая позади Ёнчхун, казалось, сдирает с меня не кожу, но странное дело – было приятно.

– А теперь ковш горячей воды!

На спину полился теплый поток. Ёнчхун хлопнула, и, обернувшись, я увидела, что она с улыбкой разминает руки, словно собирается обстругать цельное дерево.

– В Кучжольчхори можно жить и без мамы. Все хорошо. Вот, смотри.

Странное место – баня. Сказанное здесь словно многократно отражается от гладкой плитки и возвращается к тебе снова и снова. Я слушала голос Ёнчхун, который накатывал волнами:

– Семья – это не что-то особенное. Делиться вкусной едой, вмешиваться в дела друг друга, тереть спину. Вот что такое семья. Какая разница, есть мама или нет. У нас тут почти у всех мамы уже давно умерли. Кому какое дело. И как же нам себя называть? Да! Огромной семьей! Великая семья Кучжольчхори!

Меня снова окатили теплой водой. Ощущение такое, будто бережно намазали заживляющим бальзамом, чтобы вместо старой поскорее появилась новая кожа.

Я прислушалась. В туманной, пропитанной паром комнате звучал смех. Доносились отголоски перепалки между отказывающейся подставлять спину Окпун и резкой Вончжу. Кто-то говорил об урожае, ремонте рыбацких лодок, поездках в город. Мысли и заботы жителей деревни переплетались, поднимались вверх и неторопливо плавали над горячей водой.

– Мы тут никому поблажек не даем! – Ёнчхун была непреклонная. Она поднялась и отряхнула пыль с ягодиц. Уперла руки в бока, ноги расставила чуть шире плеч, твердо упершись в землю. Напрягая живот, я посмотрела ей прямо в глаза:

– Это нечестно!

– Стартовая линия у всех одинаковая, вес тележки и расстояние до финиша тоже. Что тут нечестного?

– Даже ваши любимые бойцы смешанных единоборств дерутся по весовым категориям. А мы от природы разные, вот что!

– Ишь ты, восьмидесятилетних бабушек одолеть не можешь, так еще и возмущаешься. Год уже как живешь в Кучжольчхори, а все еще хилая. Нечестно – так займись тренировками!

– Да как мне угнаться за бабушками, которые от природы крепкие, да еще и помешаны на спорте?

Ёнчхун закрыла уши руками и отвернулась. Я громко сопела от злости и схватилась за ручку доверху наполненной песком тележки. Участницы отборочных забегов должны были откатить свои тележки обратно к стартовой линии. Медленно растущие мышцы на руках слегка подрагивали. Я сильнее нажала на ручку, приподнимая заднюю часть тележки, и оттолкнулась крепкими икрами от земли, напрягая руки и плечи. Потянула.

Вернув тележку на старт и правильно припарковав, я направилась к стойке регистрации. Вытащила из кармана мятый листок участницы 77-го спортивного фестиваля в Кучжольчхори. В графе отборочный забег с груженной песком тележкой стоял безжалостный штамп: «Выбыла».

– В остальных дисциплинах, скорее всего, тоже сразу вылечу. Но главное ведь участие, – ворчала я, сверяясь с расписанием. Даже если не выиграю отборочные соревнования, хоть останутся результаты этого года, чтобы в следующем я могла увидеть, насколько стала сильнее.

Выйдя со стадиона, я, размахивая руками и покачивая бедрами, быстро зашагала по летней деревне. Высокие всходы сияли зеленью на похожей на пропеченный хлеб земле.

Дзынь.

Я зашла в Комнату встреч. Грязный от беготни по пляжу Дукхон-младший отряхнулся и увязался за мной. На этой неделе из-за отборочных соревнований в преддверии спортивного фестиваля было довольно много групповых заказов, и, если я не хотела расстраивать клиентов, нужно было поторапливаться. Но я позволила себе немного перевести дух: прошла на кухню и достала из холодильника чайную основу из безымянной травы.

– Все ради того, чтобы просто жить.

Я наполнила высокий стакан льдом и по очереди влила ингредиенты. Разноцветные слои красиво легли друг на друга. От жары стакан быстро покрылся каплями влаги. Держа в руках прохладное стекло, я вышла к пляжу. Теплый песок приятно охватывал ступни. Я поднесла стакан ко рту, но услышала, как меня зовут. Немного поодаль улыбался Сокчэ с серебряной миской в руках

– Хаго! Что вы пьете?

– Новинка из летнего меню.

– Как называется?

– Чай Кан Хаго!

Я подняла стакан повыше, чтобы Сокчэ мог получше рассмотреть. Он поднял большой палец вверх и, пытаясь держать миску одной рукой, побежал ко мне. С каждым шагом красный бульон мульхве покачивался, переливался и выплескивался, и взметнувшиеся в воздух капли ловили солнечные лучи, рассыпаясь полуденными звездами.

Сквозь это мерцание ко мне приближался Сокчэ.

Человек, который дорожит моим именем.

Человек, который поддержит меня, чтобы я смогла стать сильной и красивой бабушкой.

Когда я зашла по своим делам в туалет общественного центра, мой взгляд неожиданно зацепился за маленькую, размером с ладонь, рекламную табличку: «Чтобы вырастить одного ребенка, нужна целая деревня». Тогда я уже работала над историей о сломленном одиноком человеке, который ищет свой путь к восстановлению. Я вышла из кабинки (воду смыла, не волнуйтесь), и меня вдруг осенило:

Чтобы восстановиться, взрослому человеку тоже нужна целая деревня.

В тот момент со мной будто заговорили сильные и прекрасные бабушки из Кучжольчхори, манили своими натренированными руками с толстыми, как канаты, бицепсами.

По дороге домой я проходила через район, где шел активный снос под новую застройку. Среди разрушенных до неузнаваемости зданий кое-где еще сохранялись уцелевшие дома. Я пристально осмотрела пятиэтажное здание из красного кирпича с разбитым окном на верхнем этаже и думала о Кан Хаго – женщине, которая отправится в Кучжольчхори вместо меня. О главной героине, которая попадет туда не по приглашению и не как туристка, а оказавшись в белом фургоне против своей воли. Так родилась завязка романа «Три бабушки спасли меня от смерти».

Я очень люблю спорт. В двадцать с небольшим занималась тхэквондо и боксом, а сейчас, когда мне уже за тридцать, играю в женской футбольной команде. Я не особо атлетична, поэтому часто задумываюсь, почему же настолько сильно люблю спорт. И каждый раз в памяти всплывают лица людей, с которыми я раньше тренировалась. Мы вместе делали долгую растяжку, бегали изо всех сил и гордились каждой уроненной каплей пота. Оказывается, я люблю не просто спорт, а время, проведенное рядом со спортивными людьми. Поэтому, наверное, самым большим событием года в Кучжольчхори стал именно спортивный фестиваль.

Чуть преувеличивая, могу сказать, что в деревне я будто рассадила вокруг себя всех тех людей, которых хотела бы встретить в реальной жизни. И, болтая с ними, смеясь и плача, сама не заметила, как написала черновик. Потом меня накрыло чувство легкой грусти. Где же я еще могу встретить таких замечательных людей? Мне было одиноко, как Кан Хаго в пустом доме под снос. Но грустила я недолго, ведь вспомнила, что жители Кучжольчхори, которых я считала плодом своего воображения, на самом деле всегда были рядом. Добрые, смелые и прекрасные. Без тех, кто стал их прототипами, у меня бы не получилось закончить роман.

Мои первые взрослые – родители, которые всегда молча поддерживают меня. Младший брат, который подкармливал меня курицей и свиными ножками во время напряженной работы над книгой. Пес Учжу, ставший прототипом для Дукхона и согревавший мои ноющие колени. Доторим, который каждый раз, когда я падала духом, безоговорочно заявлял: «Ты лучшая». Муну, которая читала все версии рукописи и была моей опорой. И, конечно, огромное спасибо издательству Clayhouse, которое нашло «Три бабушки спасли меня от смерти» среди огромной груды текстов, похожей на гору посылок Син Вончжу.

Так называют внушаемых, глупых, наивных людей, которых легко обмануть и использовать в своих интересах.

В корейской мифологии и культуре река-мост, соединяющий мир живых и мертвых. – Прим. пер.

Холодный суп из мелконарезанных морепродуктов, приправленных луком, чесноком и специями. – Прим. пер.

Корейское выражение, описывающее ситуацию, когда в конфликте между двумя могущественными сторонами страдает маленький, невинный и слабый человек. – Прим. пер.

Традиционная корейская настольная игра, отдаленная похожая на нарды. – Прим. пер.

Старая уличная игра, в которой нужно как можно дольше удерживать в воздухе волан из бумаги, обернутый вокруг маленькой монеты, ударяя по нему ногами. – Прим. пер.

Популярное корейское блюдо, представляющее собой тонкие ломтики маринованного мяса, обжаренные на гриле или сковородке. – Прим. пер.

Традиционное корейское остро-соленое блюдо из ферментированных овощей, чаще всего пекинской капусты. – Прим. пер.

Традиционный корейский рисовый напиток крепостью 6,5–7 %, который является разновидностью браги или рисового эля. Имеет молочный оттенок, сладковатый вкус и немного вязкую консистенцию.

Путаница произошла из-за созвучности двух слов.

Формат видео или трансляции, в котором блогер ест большое количество еды перед камерой.

Около 380 тысяч рублей.

Около 3 тысяч рублей.