В Древней Греции покровительницей цветов была элизийская нимфа Хлорида, а ее римским аналогом выступала богиня Флора. Именно от ее лица ведется повествование в поэме Овидия «Фасты». Согласно мифу, бог западного ветра Зефир похитил белокурую красавицу, сделал своей супругой и даровал ей власть над цветами, наделив способностью создавать их и повелевать их цветением.

Ян Брейгель Старший и Питер Пауль Рубенс. Флора и Зефир. 1617 г. Замок Мозигкау. Дессау-Рослау, Германия

Хлорида помогла Гере зачать бога войны Ареса без участия Зевса, вручив ей чудесный цветок с Оленских полей. Согласно более поздней традиции, именно она вырастила первую в мире розу. В Древнем Риме в честь Флоры устраивали флоралии – экстравагантный весенний праздник, когда столица империи погружалась в пиршества, цирковые игры и фривольные представления с участием жриц любви.

В мифах и легендах европейских народов встречается немало персонажей, связанных с цветами и весенним возрождением природы. В античных сказаниях харита Гегемона помогала распускаться бутонам и плодоносить деревьям, а Антея и Ауксо ведали цветочными венками и живительными силами земли. В трактате «О счете времен», написанном в VII веке бенедиктинским монахом Бедой Достопочтенным, говорится о саксонской богине весны Эостре, известной лишь по этому источнику; позднее некоторые исследователи возводили к ее имени английское название Пасхи (Easter).

Сандро Боттичелли. Три грации. Около 1485–1487 гг. Галерея Уффици. Флоренция, Италия

Алиссум, также известный как бурачок или лобулярия морская, с древних времен ассоциировался с защитой и исцелением. В странах Средиземноморья, особенно в Южной Италии, народная и оккультная традиции наделяли его свойствами мощного оберега от потусторонних сил. Согласно некоторым легендам, его развешивали в домах, чтобы уберечься от дурного глаза и отогнать дьявола, поскольку считалось, что Лукавый не выносит его запаха.

Однажды лесоруб Пьетро возвращался поздно вечером из соседней деревни и решил срезать путь через лес. Он много пел и танцевал на свадьбе двоюродного брата, изрядно выпил и очень устал. Единственное, о чем он мечтал, – поскорее добраться до постели. Ради этого он был готов пройти через лес, где, по слухам, обитали призраки и злые духи. Говорили даже, что сам дьявол таился в темных зарослях, увлекая в ад заблудившихся путников…

Вооружившись дубиной, Пьетро опасливо зашагал по темной чащобе, прислушиваясь к каждому шороху. Внезапно перед ним промелькнул кролик. Решив, что из него выйдет отличный ужин, мужчина бросился следом, но вскоре кролик превратился в волка, и Пьетро понял, что перед ним сам дьявол. В ужасе лесоруб уронил дубину и пустился наутек, а волк помчался за ним.

Внезапно Пьетро споткнулся и упал в высокую траву. Дьявол, принявший теперь облик дикого кабана, устремился к нему. Пьетро зажмурился, шепча молитву. Дрожа от страха, он ждал, когда зверь вонзит в него клыки, но этого не случилось. Открыв глаза, Пьетро обнаружил, что животное исчезло, а высокая трава, в которую он упал, превратилась в заросли душистого алиссума. Небесные силы услышали его молитвы и оградили от Лукавого.

Якоб Штурм. Бурачок горный. Из книги Deutschlands Flora in Abbildungen. 1796 г.

Анемоны были известны в Средиземноморье еще в античную эпоху, но особую популярность в Западной Европе их садовые формы приобрели в конце XVII века благодаря некоему мсье Башелье. Говорили, что этот увлеченный ботаник привез несколько восточных разновидностей диковинного цветка из Константинополя и выращивал их за высокими стенами своего парижского особняка. Желая единолично владеть экзотикой, он более десяти лет отказывался продавать корни и семена, пока один растениевод не пошел на хитрость.

Нанеся визит Башелье, он во время прогулки по его саду прошелся вдоль аллеи с анемонами и незаметно собрал созревшие семена в складки своей длинной накидки. Вскоре он раздал их всем желающим. Современные садоводы, хотя и не одобряют его методы, благодарны ему за то, что с его легкой руки анемон прочно обосновался во французских садах. К XIX веку насчитывались уже сотни садовых форм и сортов этого цветка.

В античном мире считали, что он раскрывается лишь в ветреные дни, и наделяли его целебными и магическими свойствами. Древнеримский эрудит Плиний Старший писал, что первый увиденный в году анемон следовало сорвать с волшебным заклинанием, бережно завернуть в алую ткань и носить как амулет, исцеляющий от недугов.

Аннибале Карраччи. Венера, Адонис и Купидон. 1590 г. Музей Прадо. Мадрид, Испания

Согласно одному древнегреческому мифу, ревнивая Хлорида превратила в анемон нимфу, которой увлекся ее супруг Зефир. Другой миф связывает происхождение цветка со смертью возлюбленного Афродиты – Адониса.

В наиболее распространенной версии мифа Адонис родился из ствола миррового дерева, в которое боги превратили его мать Смирну, дочь кипрского царя Кинира, спасавшуюся от гнева отца после запретной связи, навлеченной на нее проклятием. Адонис стал прекраснейшим из смертных. Афродита, очарованная младенцем, поручила его воспитание Персефоне, царице подземного мира. Но когда юноша возмужал, Персефона сама влюбилась в него и отказалась возвращать Афродите. Спор богинь разрешил Зевс, постановив, что треть года Адонис будет проводить с Персефоной в Аиде, треть – с Афродитой на земле, а треть – где пожелает. Юноша проводил с богиней любви две трети года, а на зиму спускался в царство мертвых.

В других версиях мифа, перекликающихся с историей похищения Персефоны, Адонис предстает богом растительности и возрождения, а его ежегодное исчезновение символизирует зимнее умирание природы. Адонис был страстным охотником и однажды пал от клыков дикого вепря. В некоторых мифах зверя наслала ревнующая Артемида, в других – сам Арес, возненавидевший юношу. Из крови смертельно раненого Адониса и слез безутешной Афродиты выросли кроваво-красные анемоны.

В честь погибшего возлюбленного Афродита учредила поминальный обряд, который ее почитатели совершали каждую весну. Они выращивали «сады Адониса» – растения в горшках, что быстро прорастали и так же быстро увядали, символизируя судьбу юноши. Женщины сопровождали этот обряд ритуальным плачем.

Анютины глазки, или фиалка трехцветная, занимают особое место в европейской традиции. Эти скромные на вид цветы с трехцветными лепестками в разные эпохи наделялись самыми разными свойствами: их считали символом верности, переменчивости, тайной любви и печального раздумья. В средневековой Европе они встречаются в гербариях как растение с «мягким характером», способное успокаивать сердце, а в английском фольклоре их так и называли heartsease – «успокоение сердца». В травниках Нового времени анютиным глазкам приписывали лечебные качества: отваром из них лечили кожные воспаления, а сушеные лепестки использовали в любовных напитках и защитных саше.

Карл Аксель Магнус Линдман. Фиалка трехцветная. Из книги Bilder ur Nordens Flora. Около 1926 г.

Наряду с практическими и символическими значениями вокруг этих цветов возникло множество легенд. Одна из самых известных – история о том, как волшебная сила фей лишила анютины глазки их божественного аромата.

Давным-давно, когда лесные духи-зелигены еще общались с людьми и помогали крестьянам, в одной деревеньке жили старик со старухой. Добрая зелиген, видя, как хорошо они заботятся о своей корове и как радуются скромным фиалкам у порога, решила отблагодарить супругов. Она подарила им самые красивые и душистые цветы на свете – волшебные анютины глазки.

Однажды утром, выйдя в поле, где паслась их корова, старики с изумлением увидели россыпь нежных анютиных глазок, от которых исходил дивный аромат. «Это мой подарок, – сказала белокурая зелиген. – Но пообещайте, что он останется нашей тайной». Счастливые супруги дали слово, однако вскоре желание похвастаться пересилило. Они рассказали о чудесных цветах соседям, и вскоре все селение стало ходить на поле, чтобы насладиться их благоуханием. Людей было так много, что они вытоптали траву, и бедная корова осталась без корма.

Тогда старики взмолились зелиген, умоляя забрать подарок назад. «Я не могу забрать цветущее растение, – ответила фея, – но могу лишить его аромата». С тех пор прекрасные анютины глазки почти не пахнут.

В античном мире асфоделус, луковичное растение с бледными соцветиями, считался символом скорби и печали. Греки и римляне высаживали его на могилах, веря, что семена растения питают умерших. В «Одиссее» Гомер приводит одно из самых подробных описаний царства мертвых, а поздняя античная традиция делила загробный мир на несколько областей. В популярных пересказах обычно говорят о трех сферах: Элизиуме, Тартаре и Асфоделиевых лугах.

Элизиум считался обителью праведных, миром вечного блаженства, куда попадали души героев и тех, кто прожил безгрешную жизнь. Тартар же представлял собой низший уровень загробного мира, бездну, где томились грешники и были заточены поверженные титаны. В отличие от обитателей Элизиума, наслаждавшихся вечным покоем, души в Тартаре обрекались на бесконечные муки. Их палачами служили эринии – богини мщения, чью жестокость знали во всех мирах. Дочери богини Ночи терзали убийц и клятвопреступников, с особым рвением наказывая тех, кто совершил преступление против богов или семьи.

Генрих Семирадский. Орфей в подземном царстве. XIX в. Частная коллекция

Асфоделиевы луга представляли собой безрадостное царство, куда попадали те, чьи земные поступки не заслуживали ни Элизиума, ни Тартара. Бледный, мертвенный цвет асфоделуса ассоциировался с утратой памяти. Считалось, что души, попавшие на эти луга, постепенно забывали о прошлой жизни. Многие источники упоминают, что асфоделус служил пищей умершим, что еще теснее связывало растение с загробным миром и разлукой с земным существованием.

Нежный гиацинт, весенний луковичный цветок с плотными соцветиями, парадоксален: его пастельные тона и дивный аромат способны оживить любой пейзаж, но издревле он олицетворял скорбь.

С этим цветком связано несколько древних мифов. Менее известный из них повествует о судьбе Аякса, героя Троянской войны, уступавшего в доблести лишь Ахиллесу. После гибели Ахиллеса его доспехи должны были достаться самому храброму из оставшихся греков. Аякс и Одиссей оба предъявили на них права, и решать спор выпало Агамемнону. Согласно одной версии, Агамемнон сразу исключил Аякса, помня, как тот осквернил храм Афины, обесчестив дочь троянского царя. По другой версии, Агамемнон тайно подслушал троянцев, которые восхищались Одиссеем больше.

Узнав о решении, Аякс поклялся отомстить, но Афина, наслав на него безумие, направила его ярость на стадо овец и коров. Очнувшись и осознав содеянное, герой не вынес позора и пронзил себя мечом, подаренным Гектором. Согласно позднему преданию, из его крови вырос красный гиацинт – вечное напоминание о трагической судьбе героя.

Более известный миф связывает гиацинт со спартанским принцем Гиацинтом, чьей дружбой дорожили и Аполлон, и бог западного ветра Зефир. Охваченный ревностью Зефир, увидев, как друзья соревнуются в метании диска, направил бронзовый диск Аполлона в голову Гиацинта. Аполлон, опечаленный смертью друга, вырастил из крови юноши цветок, на лепестках которого запечатлелся скорбный возглас. А раскаявшийся Зефир наделил гиацинт дивным ароматом.

В Древней Греции ирис с его мечевидными листьями и пестрыми цветками считался эмблемой богини Ириды – златокрылой вестницы олимпийцев, персонификации радуги. Само имя «ирис» по-гречески означает «радуга», и цветок получил свое название именно в честь этой богини. Яркие переливы лепестков напоминали небесную дугу, по которой, согласно мифам, Ирида спускалась с неба на землю, неся волю богов. Считалось, что там, где проходила Ирида, распускались благоухающие цветы – возможно, в представлении древних именно ирисы цвели на ее пути.

Ее отец, морское божество Тавмант, и мать, океанида Электра, соединили в ее природе стихии моря и облаков. Ее сестер-гарпий почитали как персонификации бурь и ветра, называя «гончими Зевса», – они уносили души злодеев в подземный мир. В отличие от них, Ирида была вестницей Геры и соединяла миры – небесный и земной.

Ирис высаживали на могилах, особенно женщин, веря, что Ирида сопровождает души умерших в загробное царство. Радуга, соединяющая небо и море, воспринималась как мост между мирами, и цветок ирис стал живым образом этой связи. Хотя культ Ириды не был широко распространен, на острове Делос ей приносили дары – лепешки, мед, инжир. Корень ириса использовали и в лечебных целях – для обработки ран и извлечения заноз.

Братья Дональдсон. Ирис: Нежное послание. Из серии Floral Beauties and Language of Flowers. 1892 г. Метрополитен-музей. Нью-Йорк, США

Геральдическая лилия, украшавшая гербы французских монархов, традиционно называется лилией, но, по одной из версий, на самом деле представляет собой стилизованное изображение ириса. В старофранцузской традиции эти цветы часто смешивались. Само название fleur de lys означает «цветок лилии», а связь знака с королями по имени Людовик (Louis) объясняют тем, что именно при них эмблема окончательно закрепилась. Позже возникла народная этимология, выводящая название из fleur de Louis, что с лингвистической точки зрения недостоверно.

Неизвестный автор. Коронация Людовика VIII и Бланки Кастильской в Реймсе в 1223 г. Миниатюра из «Больших французских хроник». 1450-е гг. Национальная библиотека Франции. Париж

Средневековая легенда гласит, что первым, кто поместил этот цветок на свой щит, был Хлодвиг I из династии Меровингов. Якобы до крещения на его гербе были три жабы, но после откровения, полученного его супругой Клотильдой, их заменили на три цветка. Историки считают это преданием, однако именно в XII веке, при Людовике VII, fleur de lys окончательно стал символом французской короны и одним из самых узнаваемых геральдических знаков Европы.

В ирландском фольклоре трилистник прочно связан со святым Патриком, покровителем Изумрудного острова. Это растение, вероятно, почиталось кельтами и до прихода христианства, поскольку его форма напоминала солнечный крест. Английское название shamrock происходит от ирландского seamróg – «маленький клевер».

Во многих странах Европы найти четырехлистный клевер считалось большой удачей. Незамужние девушки верили, что он сулит скорое замужество, а в Далмации ему приписывали способность открывать любые замки. Согласно поверьям, разглядеть его в траве могли лишь змеи. Сербский этнолог Л. Раденкович записал черногорское поверье, согласно которому девушку можно приворожить, коснувшись ее клевером, который срезали серебряной монетой и сорок дней выдерживали в меде. На севере Англии четырехлистный клевер служил оберегом от колдовства, его хранили в хлевах и на фермах, чтобы защитить скот от дурного глаза.

Неизвестный автор. Открытка ко Дню cвятого Патрика. 1909 г. Музей истории штата Миссури. Сент-Луис, США

Неприметный на вид крокус – растение бесценное. Его культурный вид, шафран посевной (Crocus sativus), дает одну из самых дорогих пряностей в мире – шафран – высушенные рыльца цветка, которые в некоторые эпохи ценились дороже золота. Шафран применяли в кулинарии, косметологии, ароматерапии и для крашения тканей, а в Древнем Египте использовали и при бальзамировании. В античности шафрановый цвет ассоциировался с одеяниями богини утренней зари Эос.

Крокусу приписывали множество свойств: в Англии верили, что его семена облегчают ревматизм, в Швейцарии матери вешали цветок на шею детям как оберег, а римляне носили венки из шафрана, чтобы избежать опьянения.

Сандро Боттичелли. Весна. Фрагмент. 1482 г. Галерея Уффици. Флоренция, Италия

Овидий в «Метаморфозах» упоминает юношу Крокуса и нимфу Смилакс. В одной версии мифа боги превратили юношу в цветок из-за безответного чувства к нимфе, а ее – во вьюнок. В другой – Смилакс сама страдала от безнадежной любви к Крокусу. Есть еще один вариант: их любовь была взаимной, но обреченной, потому что смертному юноше и бессмертной нимфе не суждено было быть вместе; после смерти боги превратили их в цветы, чтобы соединить их навеки.

Отто Вильгельм Томе. Шафран весенний. Из книги Flora von Deutschland, Österreich und der Schweiz. 1885 г.

Сандро Боттичелли. Зефир и Хлорида. Фрагмент. 1482–1486 гг. Галерея Уффици. Флоренция, Италия

Крокус появляется и в итальянском фольклоре. Сицилийская сказка рассказывает о бедном мальчике Николо, который никак не мог продать на базаре виноград, собранный отцом: покупателей отпугивали его бедность и грязные лохмотья. Когда Николо уже отчаялся, к нему подошла старуха и попросила немного еды. Мальчик, сам голодный, отдал ей лучшую гроздь. С каждой съеденной ягодой старуха молодела, а ее рваная одежда превратилась в пурпурный наряд, расшитый золотом.

Прекрасная волшебница велела Николо посадить оставшийся виноград. Вернувшись домой, мальчик нашел в корзине золотые монеты – по одной за каждую отданную ягоду. А из посаженных зерен выросли чудесные крокусы, и бедность семьи сменилась благополучием под покровительством волшебного цветка.

Лаванда издавна почиталась как символ преданности, смирения, любви и чистоты. Родиной растения считается Восточное Средиземноморье и Ближний Восток. Римляне активно выращивали лаванду и завезли ее в Британию. Их водные процедуры редко обходились без благоухающего растения: пучки лаванды замачивали в воде для купания, ароматизировали ими белье и помещения. Само латинское название lavandula связывают с глаголом lavare, означающим «мыть» или «стирать», что отражает прямое бытовое использование растения в древности.

Лаванду окружает множество поверий и легенд. В средневековой Франции ее включали в состав так называемого «уксуса четырех воров» – ароматической настойки на травах, которой, по преданию, марсельские расхитители могил якобы защищались от чумы. В эпоху Тюдоров незамужние девушки выпивали перед сном чашку лавандового чая, надеясь увидеть во сне будущего мужа. Молодожены набивали матрасы сухими цветами лаванды для привлечения супружеского счастья, а девушки клали веточку под подушку любимого, чтобы навеять ему мысли о нежности.

В фольклоре лаванда нередко фигурирует как средство привлечения добрых духов. Ее смешивали с розой, ромашкой и полынью в ночь летнего солнцестояния, рассчитывая на благосклонность фей, эльфов и брауни. Старинные предания приписывали отвару цветков способность развивать ясновидение, а аромату – дар видеть призраков. Ношение веточек лаванды при себе считалось защитой от дурного глаза.

Лаванда широко представлена и в христианской традиции. Поздние легенды рассказывают, что она росла в Эдемском саду, и Адам с Евой взяли ее с собой, покидая рай. Существует и поздняя легенда, связывающая лаванду с евангельским эпизодом помазания ног Спасителя: толкователи полагали, что в ароматическое масло, которым женщина-грешница, традиционно отождествляемая в Средние века с Марией Магдалиной, умастила ноги Христа, могла входить и лаванда. По другому популярному преданию, Дева Мария повесила сохнуть на лавандовый куст одежду младенца Иисуса, и чудесный аромат ребенка передался растению. Со временем лаванда стала символом чистоты и непорочности, и в некоторых народных традициях ее использовали как защитный амулет: высушенные стебли связывали в небольшие крестики и хранили в доме, веря, что они оберегают от зла.

Цветочный стебель лаванды с фиолетовыми цветами

Серебристо-белый ландыш с древности окружен множеством поверий. В разных странах он символизировал и обновление, и удачу, и чистоту, но порой служил предвестником несчастья. В английском Девоне, например, существовало поверие, что посадить ландыши на собственном участке – к беде: якобы садовод, рискнувший завести у себя ландышевую клумбу, в течение года умрет. Зато во Франции, Германии и Нидерландах ландыш называли майским цветком и считали весенним талисманом, дарящим счастье и добрые перемены.

Хрупкость цветка обманчива. Старинная легенда, восходящая к VI веку, повествует о cвятом Леонарде, отшельнике, который жил в лесу близ сассекских деревень. В этих местах, гласит предание, поселился дракон, терроризировавший округу. Леонард вступил с ним в бой, и схватка длилась три дня и три ночи. Чудище ранило святого своими когтями, но в конце концов тот одолел змея. Там, где падала кровь Леонарда, весной каждый год вырастают белые ландыши. До сих пор в лесу cвятого Леонарда показывают поляну, где, по местному преданию, впервые выросли ландыши из крови святого. Местные жители рассказывают, что здешние ландыши ведут свой род от тех, что расцвели на месте подвига святого.

Антонио да Корреджо. Святой Пeтр, cвятая Марфа, cвятая Мария Магдалина и cвятой Леонард. 1514 г. Метрополитен-музей. Нью-Йорк, США

В германской мифологической и более поздней народной традиции ландыш нередко связывали с богиней весны Эострой: его появление на опушках лесов считалось вестью о приходе весны и обновлении природы.

Иоганн Гертс. Эостра. Из книги Germanische Götter-und Heldensagen. Für Alt und Jung am deutschen Herd, 1884 г.

Благородная лилия с древности служила символом материнства и женственности. Для народов Передней Азии она олицетворяла плодородие: ее изображения встречаются на ассирийских рельефах так же часто, как в египетских орнаментах и на вавилонской керамике. Позднее этот нежный цветок стал атрибутом великих богинь Средиземноморья – греческой Геры и римской Юноны, а также критской покровительницы охотников и мореходов Бритомартиды. В преданиях разных эпох лилия рождалась из самых тонких проявлений женской природы. В одном христианском сказании она выросла из слез Евы, изгнанной из рая. А античная мифология связывает ее появление с молоком Геры.

Неизвестный автор. Принц с лилиями. Около 550 г. до н. э. Археологический музей. Ираклион, Греция

История о Млечном Пути начинается с хитрости Зевса. Желая наделить своего смертного сына Геракла божественной силой, он решил напоить младенца молоком супруги. Согласно мифу, Зевс подложил ребенка к спящей Гере, но Геракл так жадно приник к ее груди, что разбудил богиню. В испуге Гера оттолкнула незнакомого младенца, молоко брызнуло в небо и превратилось в серебристую дугу Млечного Пути, а капли, упавшие на землю, породили первые белые лилии. В античных трактатах о растениях этот сюжет остается одним из самых поэтичных объяснений происхождения цветка.

Позднее в христианской культуре лилия стала символом Девы Марии. Белизна цветка, ассоциирующаяся с чистотой и целомудрием, сделала его неотъемлемой частью иконографии Благовещения: архангела Гавриила часто изображали с лилией в руке, а Мария держала ее как знак непорочности. Лилии связывали и с храмом Соломона: библейские колонны Яхин и Боаз, стоявшие у входа, венчали капители, украшенные изображениями распустившихся лилий. В народных преданиях эта связь становилась еще более прямой: говорили, что Мария коснулась желтой лилии, и с тех пор та навеки стала белой.

Лилия появляется и в преданиях Западной Европы. В Нормандии рассказывали печальную историю о рыцаре, считавшем себя неуязвимым для любви. Он предпочитал уединение, подолгу бродил среди поросших мхом надгробий и в кладбищенской тишине размышлял о бренности мира. Но однажды среди старых плит он увидел спящую девушку в самоцветах и жемчугах, с кожей такой бледной, что она казалась сотканной из лунного света. Он наклонился, коснулся ее руки, и в тот же миг забыл все свои обеты.

Неизвестный автор. Мадонна с младенцем и святыми. Около 1515 г. Национальная галерея. Лондон, Великобритания

Проснувшись, незнакомка улыбнулась ему мягко и доверчиво. Рыцарь признался во внезапно вспыхнувшем чувстве и предложил ей свою руку и сердце. Девушка согласилась, но поставила условие: никогда и ни при каких обстоятельствах при ней нельзя было упоминать о смерти. Они поженились в тот же день, и их счастье стало предметом зависти для всей округи. Когда на мужа накатывало уныние, молодая жена касалась его лба белой лилией, и тревоги отступали, словно растворяясь в воздухе.

Прошел год, наступило Рождество. В замок съехалась нормандская знать. Рыцари щеголяли орденами, дамы блистали драгоценными камнями, а под сводами залов не умолкали музыканты. Когда наступила минута затишья, в зал вошел менестрель и запел о любви, надежде, дружбе и подвигах. Но едва в его песне прозвучало слово «смерть» – неизбежный удел каждого воина, – как юная жена рыцаря вскрикнула и безвольно упала на руки мужа. Спустя мгновение вместо девушки в его объятиях оказалась белая лилия. Лепестки осы´пались, как только он коснулся их пальцами. Зал наполнился нежным ароматом цветов, и в наступивший тишине гости услышали едва уловимый вздох.

Потрясенный исчезновением супруги рыцарь покинул замок, и больше его никто не видел. Говорили, что он ушел той же дорогой, что вела к кладбищу, где он впервые встретил лилейную деву. А когда на землю лег первый снег, он был белым и легким, будто лепестки тех лилий, что выпали из рук несчастного мужа.

Альфонс Муха. Лилия. Серия «Цветы». 1898 г. Музей Мухи. Прага, Чехия

Лотос почитали в разных культурах: от долины Нила до Китая. Египтяне видели в нем знак возрождения, буддисты и даосы связывали его с чистотой духа, а в античной традиции цветок появлялся рядом с нимфами, сатирами и богами. Уже в памятниках Древнего Египта лотос играл особую роль: из него поднималось солнце, распускающийся бутон символизировал пробуждение мира, а погруженный в воду цветок напоминал о цикличности времени. В Индии на лотосе восседали божества, с его лепестками сравнивали глаза и руки богинь, а сам цветок стал моделью мирового порядка. В Китае он прочно вошел в поэзию и живопись как знак чистоты, рождающейся «над мутной водой», и бесстрастия мудреца, который сохраняет внутреннюю ясность, оставаясь в мире перемен.

Пармиджанино. Приап и Лотис. Около 1530–1550 гг. Метрополитен-музей. Нью-Йорк, США

В поэме Овидия «Фасты» появление лотоса сопровождается множеством чувственных деталей. Во время лесного праздника, где танцевали наяды, дриады, боги и сатиры, Приап заметил нимфу Лотис, чья красота затмевала всех остальных. Вино и буйное веселье подогрели его желание, и он решил во что бы то ни стало овладеть девушкой. Дождавшись, когда праздник стихнет и все уснут, он приблизился к нимфе, спрятавшейся в тени клена. Но стоило ему наклониться, как осел старого Силена внезапно заревел и разбудил Лотис. Испуганная нимфа бросилась прочь, и весь лес разразился хохотом, увидев Приапа в столь неловком положении. Оскорбленный бог убил осла и ринулся догонять беглянку, но Лотис успела обратиться к богам за помощью. Те вняли ее мольбам и превратили девушку в лотос.

Овидий продолжает эту историю в «Метаморфозах». На берегу озера росло дерево с крупными алыми цветами. Нимфа Дриопа, не зная о судьбе Лотис, сорвала один из бутонов, чтобы сплести венок для подруг-нимф. Но из сломанного стебля проступила кровь. Девушка отпрянула, слишком поздно поняв, что причинила боль живому существу. В наказание она сама превратилась в дерево – ее кожа стала корой, пальцы обратились в ветви, а ноги стали неподвижным стволом. Так Овидий связывает судьбу двух нимф.

Теодор ван Тюльден. Одиссей на острове лотофагов. Гравюра. XVII в.

Образ лотоса возникает и в «Одиссее» Гомера, однако играет здесь иную роль. По дороге домой после Троянской войны Одиссей причалил к земле, где обитало племя лотофагов. Жившие в безмятежном забвении, они угощали странников сладким плодом лотоса. Спутники Одиссея, отведав диковинного угощения, погрузились в мягкое, одурманивающее забытье. Они забыли о цели путешествия и отказались возвращаться на корабль, будто мир за пределами острова для них перестал существовать. Одиссею пришлось силой увести их к судну и привязать к скамьям, чтобы никто не мог вернуться к цветку, дарующему забвение.

Львиный зев – общее название целой группы растений рода Антирринум. Их объединяет характерная форма цветка: удлиненный венчик с широким «зевом», который кажется живым из-за того, как он раскрывается и сжимается при прикосновении. В разных областях Европы такие растения считались хорошими оберегами для дома и сада, а их необычная форма сама вызывала ассоциации с чудовищами из народных преданий.

С львиным зевом связанo одно из народных преданий о святом Георгии Победоносце. По легенде, во время службы в Малой Азии он услышал, что неподалеку поселился дракон: тот нападал на скот, сжигал постройки и держал окрестные деревни в страхе. Георгий оседлал коня и отправился на поиски чудовища. Он нашел пещеру, выманил дракона наружу и атаковал его. Когда чудовище раскрыло пасть, собираясь отравить воина своим дыханием, Георгий ударил его мечом по голове и выбил клыки. Те упали на землю рядом с голым стеблем и превратились в яркие соцветия необычной формы. Так, по легенде, появился львиный зев.

Паоло Уччелло. Битва святого Георгия с драконом. Около 1456 г. Национальная галерея. Лондон, Великобритания

Нам майоран кажется скромной приправой, но в странах Средиземноморья к нему всегда относились куда серьезнее. Его умиротворяющий аромат считали радостным; майоран вплетали в свадебные венки, воскуряли на алтарях и включали в благовония, призванные очистить мысли и успокоить сердце. На Кипре растение прочно связывали с Афродитой, веря, что этот нежный запах особенно дорог богине.

Ростки майорана (Origanum majorana)

С этим представлением связана древняя легенда о юноше по имени Амарак. Он служил при дворе кипрского царя Кинира и отвечал за благовония в храме Афродиты. Амарак умел смешивать ароматы так искусно, что о нем говорили: «руки его источают лучший аромат, чем сами масла».

Однажды, готовя драгоценные смеси для торжественного обряда, он замешкался, поскользнулся и опрокинул сосуды. Благоухание мгновенно наполнило святилище. Юноша, потрясенный своей оплошностью, лишился чувств и вскоре умер. Афродита, тронутая его преданностью, сжалилась над ним и превратила его тело в куст майорана – столь же ароматный, легкий и нежный, как те творения, что выходили из рук Амарака. С тех пор майоран почитался как символ спокойствия, мягкости и тихой радости.

Мята сопровождала людей тысячелетиями: ее ценили в Древней Греции, на Ближнем Востоке и в Египте. Ее клали в воду для умывания, использовали для освежения помещений, а листья растирали между пальцами, чтобы отогнать тяжелые запахи. Греческие авторы – от Гиппократа до Диоскорида – упоминали мяту как растение, которое бодрит, освежает дыхание и помогает пищеварению. Ее добавляли в блюда с луком и сыром и в винные напитки, которые подавали в конце пиршества.

Но у мяты была и другая, ритуальная сторона. В погребальных обычаях греков растения с сильным запахом считались подходящими для помещений, где покоилось тело умершего: аромат перебивал тление и одновременно успокаивал присутствующих. Мята входила в их число. Так со временем она оказалась связана с границей между мирами – отчасти через практическое использование, отчасти благодаря мифу.

Еще одна важная связь – Элевсинские мистерии. Античные авторы писали, что участники перед посвящением пили кикеон – простой напиток из ячменя и воды. Поздние источники уточняют: в него добавляли немного мяты. Это не был ароматизированный напиток в современном смысле – мята лишь придавала легкую свежесть, делая вкус менее пресным. Именно благодаря этой роли скромной добавки в ритуальное питье мята обрела устойчивую ассоциацию с поиском, переходом и успокоением, что приходит после долгого пути.

С мифологией мяту связывает история нимфы Минфы (или Менты). В античных текстах она упоминается как нимфа подземных рек – существо, обитающее ниже мира живых. Такие нимфы занимали промежуточное положение: принадлежа природе, они были тесно связаны с пределами царства Аида.

Согласно одним версиям, Минфа была возлюбленной Аида до его брака с Персефоной. По другим – просто привлекла его внимание, но не стала избранницей. Однако интерес владыки подземного мира вскружил ей голову. Минфа начала вести себя так, словно ее положение незыблемо.

В одном варианте мифа она напрямую похваляется, что Персефона не удержит Аида надолго. В другом – отпускает насмешливые замечания, задевающие и юную богиню, и ее мать Деметру. В греческой мифологии оскорбленное божество почти всегда мстит оскорбившему. Наказание не заставило себя ждать: Минфу превращают в презренное растение, которое люди будут топтать ногами, но чей сильный запах невозможно не заметить.

В некоторых поздних пересказах появляется смягчающая деталь: Аид не в силах отменить превращение, но наделяет растение стойким ароматом, чтобы память о Минфе не исчезла. Этот мотив, пусть и не из самых древних источников, укоренился – возможно, потому что запах мяты, действительно, ни с чем не спутать.

Джоаккино Пальеи. Наяды. 1881 г. Музей Ноттингемского замка. Великобритания

В античности нарцисс обладал неоднозначной репутацией. Его любили за раннее весеннее цветение и нежную красоту, но и относились к нему настороженно: аромат считали слишком сильным, почти дурманящим, а сами цветы часто клали в погребения. Связывая нарцисс и с обновлением природы, и с подземным царством, греческая культура сделала его идеальным образом для мифа, в котором присутствуют красота, одиночество и смерть.

Самый известный пересказ мифа сохранился в «Метаморфозах» Овидия. Нимфа Лириопа родила от речного бога Кефиса сына необыкновенной красоты. Желая узнать его судьбу, родители обратились к прорицателю Тиресию, который предсказал, что юноша проживет долгую жизнь, если не увидит самого себя.

Юный Нарцисс был наделен неземной красотой. В него одна за другой влюблялись нимфы и смертные девушки, но он отвечал всем холодным равнодушием. Он не замечал ни слезы, ни мольбы, ни той боли, которую причинял своим безразличием. Его недоступность стала легендой.

Среди отвергнутых оказалась и нимфа Эхо. Она была наказана Герой за то, что отвлекала ее разговорами, пока Зевс ухаживал за другими нимфами. Эхо могла лишь повторять последние слова собеседника. Увидев Нарцисса, она безнадежно влюбилась и попыталась сблизиться с юношей, но услышала резкий отказ. Сломленная, она зачахла и растворилась в воздухе.

За жестокость Нарциссу отомстила сама Немезида, богиня возмездия. Она привела его к тихому лесному источнику. Нарцисс склонился над водой, увидел себя в отражении и потерял покой. Сначала он пытался говорить со своим образом, тянулся к нему, не понимая, почему тот исчезает при каждом прикосновении. Но чем дольше он смотрел, тем сильнее пленялся. Когда же Нарцисс осознал, что влюбился в собственный образ, было уже поздно: он не мог оторваться от воды, забыл о пище и сне и умер от истощения. На том месте вырос хрупкий цветок со склоненной головкой – нарцисс.

Античные авторы предлагали и другие версии. В некоторых из них Нарцисс, осознав свою ошибку, лишает себя жизни от отчаяния; в других – боги поражают его за гордыню, а нимфы превращают тело в цветок. Поздние толкователи добавляли, что в чашечке нарцисса словно застыли слезы юноши.

Существует и совсем иной сюжет, который приводит Павсаний. У Нарцисса была сестра-близнец, поразительно на него похожая. После ее смерти он приходил к источнику и смотрел на отражение, понимая, что видит себя, но находил в этом утешение: черты сестры продолжали жить в его лице. По этой версии Нарцисс погиб случайно, оступившись у воды, а цветок стал символом печальной памяти, а не наказания.

Караваджо. Нарцисс. 1597–1599 гг. Национальная галерея старинного искусства. Рим, Италия

Пионы – одни из самых величественных садовых многолетников: крупные цветки, насыщенный аромат и способность расти на одном месте десятилетиями сделали их универсальным украшением садов от Китая до Европы. Но задолго до того, как пион стал декоративным, его ценили как лекарственное растение. В античности его корни использовали против судорог, укусов змей и «ночных страхов», а в Средневековье к кустам привязывали алые нити, веря, что растение способно отгонять злых духов. Такое почитание было не случайным: за целебной славой пиона стоял древний миф, связывающий его с божественным врачевателем Пеаном.

Отто Вильгельм Томе. Пион. Из книги Flora von Deutschland, Österreich und der Schweiz. 1885 г.

В раннегреческой традиции Пеан был тем, кого призывали, когда помощь требовалась даже богам. Гомер описывает, как он исцеляет раненую Афродиту и возвращает силы Аиду, пораженному стрелой Геракла. Пеан обладал способностью залечивать раны, неподвластные смертным. Позднее его образ сблизился с культом Асклепия.

Согласно легенде, к Пеану обратился тяжело раненный Аид. Чтобы помочь владыке подземного мира, он приготовил снадобье из корня неприметного полевого растения. Лекарство оказалось настолько действенным, что Аид быстро исцелился. Однако успех принес с собой и зависть: Асклепий, как гласит предание, вознегодовал из-за того, что его ученик затмил его славу. Слухи о чудесном исцелении расходились все шире, и Пеан стал пользоваться особым почитанием среди богов.

Когда Асклепий вознамерился устранить слишком удачливого ученика, вмешался Зевс. Не позволив, чтобы врачеватель богов пал жертвой тщеславия, он превратил Пеана в цветущее растение. Так, согласно мифу, и появился пион. Его корню стали приписывать ту самую целительную силу, а необычное сочетание красоты и стойкости цветка объясняли божественным происхождением.

Сегодня сложно сказать, какое именно растение имели в виду античные авторы. Ботаники спорят, был ли это пион в современном понимании. Но сам сюжет оказался удивительно живучим: лекарственный корень и пышный цветок слились с образом Пеана настолько прочно, что имя божественного целителя и название растения стали неотделимы друг от друга.

Подснежник издавна воспринимался как символ надежды и возрождения. Когда еще повсюду лежит снег и кажется, что зима никогда не кончится, он первым из всех растений предвещает скорое наступление весны. В мягком климате некоторые виды этих хрупких цветов зацветают уже в конце января.

В европейском фольклоре за подснежником закрепилось множество легенд. Одна старинная немецкая сказка рассказывает, как Бог создал снег прозрачным и бесцветным. Снег падал с неба, но мир оставался серым, и тогда Бог обратился к цветам с просьбой поделиться с ним краской. Каждый цветок любовался собой и бережно хранил собственный цвет. Ни алый мак, ни синий василек, ни солнечный одуванчик не захотели уступить хотя бы каплю своей красоты. Только маленький подснежник не испугался поблекнуть ради другого. Он согласился одолжить снегу свой цвет. С тех пор снег стал белым, как его лепестки, а подснежник получил право первым появляться из подтаявшего снега.

В христианских преданиях этот цветок тоже связан с надеждой. Одна легенда гласит, что, когда Адам и Ева были изгнаны из рая, пошел снег, и Ева дрожала от холода и отчаяния. Несколько снежинок, пожалев ее, коснулись земли и превратились в белые цветы. Увидев их, Ева подумала, что не все потеряно, что Бог оставил знак будущего тепла. В другой версии на землю спускается ангел. Он видит тоску Евы, собирает несколько снежинок и превращает их в подснежники, чтобы показать: зима не вечна и когда-нибудь снова придет весна.

Свое место подснежник занял и в молдавском и румынском фольклоре, где он связан с праздником весны Мэрцишором. По одной из легенд Солнце однажды решило спуститься на землю. Оно приняло облик красивой девушки в красном платье и вышло погулять по полям и лесам. На беду, кровожадный дракон увидел небесную гостью, похитил ее и упрятал в глубокую подземную темницу. Земля лишилась солнечного света, поля почернели, а вместо теплых дней пришла долгая зима.

Люди стали чахнуть без света и тепла, и тогда нашелся смельчак, решивший освободить плененное Солнце. В одних версиях сказки его называют просто юношей, в других он появляется под привычным для румынских народных сказок именем Фэт-Фрумос. Он собрался в путь и отправился туда, где начинались владения крылатого змея. Юноше пришлось преодолеть темные леса, снежные поля и ледяные ущелья. На каждом шагу его подстерегали испытания, но он не свернул назад, потому что помнил, что от его храбрости зависит судьба всего мира.

Наконец он дошел до мрачного логова дракона. Между ними завязалась битва. Они сражались три дня и три ночи. Земля дрожала от ударов, горы отзывались гулким эхом. Наконец юноша нанес чудовищу смертельный удар. Дракон пал, а цепи, которыми он сковал Солнце, разорвались. Девушка-Солнце взмыла в небо и снова озарила мир. Зима отступила, снег начал таять, но сам герой был смертельно ранен.

Силы оставили его, когда бой был уже выигран. Его горячая кровь капала на снег и окрашивала его в алый цвет. Там, где кровь коснулась оттаявшей земли, показались первые зеленые ростки, а затем распустились маленькие белые цветы. Так, по легенде, из крови погибшего освободителя Солнца выросли первые подснежники. Белый цвет их лепестков напоминает о снегах ушедшей зимы, а красные нити в молдавских и румынских мартовских ленточках символизируют кровь героя, который принес людям весну.

С тех пор, когда люди видят подснежник, появляющейся из холодной земли, они вспоминают не только о смене времен года, но и о том, что надежда рождается из жертвы и мужества одного человека.

История подсолнуха в европейской традиции тесно переплетена с древними мифами о Солнце. В античной мифологии богом солнца считался Гелиос. Однажды он заметил тайную связь Афродиты, богини любви, с богом войны Аресом и рассказал об этом законному мужу Афродиты, искусному кузнецу Гефесту. Тот выковал тонкую, почти невидимую золотую сеть, накрыл ею любовников прямо на супружеском ложе и позвал других богов посмотреть на позор. Афродита была унижена публичным осмеянием и поклялась, что не оставит донос Гелиоса без ответа.

По одной из поздних версий мифа, Афродита решила наказать не в меру внимательное солнечное божество особым образом. Она внушила Гелиосу непреодолимую страсть к земной девушке, принцессе Левкофее, дочери правителя Ахемении Орхама и его супруги Евриномы. С этого момента бог солнца потерял покой. Днем он слишком ярко светил над дворцом, разглядывая принцессу с высоты небес, да и ночью думал только о ней. Ради того, чтобы подольше смотреть на возлюбленную, он задерживал свой бег по небосводу, а иногда, говорят, и вовсе не мог решиться взойти, терзаемый ревностью и мучительными мыслями.

Наконец Гелиос принял облик Евриномы и явился в покои Левкофеи. Сев у прялки, он какое-то время молча наблюдал, как вокруг принцессы хлопочут служанки. Потом, устав ждать удобного момента, мнимая мать мягко попросила девушек уйти, сославшись на желание поговорить с дочерью наедине. Когда они остались вдвоем, Гелиос предстал перед Левкофеей во всем своем великолепии. Ослепленная его светом, смущенная и напуганная, она не смогла сопротивляться его страсти.

О случившемся узнала нимфа Клития, дочь Океана, давно и безответно влюбленная в Гелиоса. Она отправилась к Орхаму. Там она рассказала, что его дочь утратила невинность, и назвала имя обидчика. Орхам пришел в ярость. Левкофея уверяла отца, что Гелиос овладел ею против ее воли, но тот не захотел слушать дочь. Орхам приказал закопать принцессу живой: ее бросили в яму и засыпали песком.

Гелиос слишком поздно узнал о приговоре. Он пытался растопить песок горячими лучами, истончить его до пыли, но даже богу солнца не удалось обмануть смерть. Тогда он оплакал возлюбленную и пролил на землю божественный нектар. Нектар достиг тела Левкофеи. На месте погребения выросло благовонное растение, говорили, что в его запахе живет память о невинно погибшей царевне.

Шарль де Лафосс. Клития, превратившаяся в подсолнух. 1688 г. Большой Трианон. Версаль, Франция

Александр Рослин. Флора. XVIII в. Музей изящных искусств Бордо. Франция

А Клития, чьи слова привели к трагедии, сама оказалась жертвой собственной страсти. Осознав, к чему привела ее ревность, она перестала есть и пить и девять дней сидела на земле, не отрывая глаз от солнечной колесницы. Она поворачивалась вслед за Солнцем от восхода до заката, омывая свое лицо росой и слезами. Постепенно ее ноги приросли к земле, тело одеревенело, руки превратились в листья, а лицо – в головку цветка. Так нимфа стала растением, которое всегда тянется за Солнцем.

В античных текстах, прежде всего у Овидия, описание цветка, в который превратилась Клития, довольно сдержанное. Поэту важнее была сама метаморфоза и образ нимфы, которая день за днем следит за солнечной колесницей, чем ботанические детали. Поэтому уже в новое время возник вопрос: что именно имел в виду Овидий?

Поздняя европейская традиция почти автоматически сопоставила этот образ с подсолнухом. Его высокий стебель, крупная золотистая головка и заметное движение вслед за солнцем казались настолько подходящими к сюжету, что связь эта стала восприниматься как естественная. Но у ботаников есть веское возражение: подсолнух, каким мы знаем его сегодня, происходит из Северной Америки и в эпоху Овидия в Средиземноморье попросту не существовал.

Шарль-Андре ван Лоо. Три грации. Около 1765 г. Замок Шенонсо. Эндр и Луара, Франция

Корнелис Хольстейн. Венера и Купидон, оплакивающие умершего Адониса. 1656 г. Музей Франса Халса. Харлем, Нидерланды

Белые цветы асфоделуса белого (Asphodelus albus) вблизи Луарки. Астурия, Испания

Луис Уэлден Хокинс. Клития. Конец XVIII – начало XIX в. Частная коллекция (?)

Поэтому ряд исследователей предположили, что речь шла о гораздо более скромном растении – возможно, о каком-то местном цветке, который тоже тянется к свету, но не обладает размерами и яркостью современного подсолнуха. Такое толкование лучше вписывается в античную флору и соответствует тому лаконичному описанию, которое оставил Овидий.

Истории о подсолнухе как о «солнечном цветке» складывались уже в новое время, когда античные сюжеты стали перерабатывать в авторские сказки о растениях. В литературе XIX века появляется рассказ о том, как Аполлон и Артемида отправились на охоту. День выдался тихим, звери не попадались, и брат с сестрой, чтобы не скучать, решили посоревноваться в стрельбе из лука. Артемида натянула тетиву первой: ее стрела пронеслась рядом с Луной. Тогда Аполлон заявил, что сумеет попасть прямо в Солнце. Стрела лишь скользнула по ослепительному диску, выбив из него маленький огненный осколок.

Раскаленный кусочек Солнца упал на голый стебель высокого растения, на которое никто не обращал внимания. Его считали бесполезным сорняком: ни цвета, ни запаха, ни пользы. Но когда осколок коснулся стебля, тот словно вспыхнул изнутри, и на нем распустился крупный золотой цветок. Так появился первый подсолнух, и с тех пор он всегда следит за Солнцем в небе, поворачивая к нему свою тяжелую корзинку.

Гай Хэд. Ирис. Около 1800 г. Национальный музей Шотландии. Эдинбург

Золотисто-желтая примула, или первоцвет весенний, одна из первых встречает весну. Едва сходит снег, на лугах и опушках появляются низкие розетки листьев и тонкие стебли с целыми связками душистых колокольчиков. В Германии этот цветок зовут Echte Schlüsselblume, дословно – «настоящий цветок-ключик». Соцветие, собранное в рыхлый пучок, действительно напоминает связку старинных ключей на кольце, какими когда-то отпирали тяжелые церковные двери.

В народных поверьях примуле приписывали способность открывать то, что обычно скрыто от человеческих глаз. Ее называли ключ-травой и считали, что она может отпирать замки на сундуках с сокровищами. Клады, согласно поверьям, показывали только особые цветы, сорванные в поле, где появилась таинственная девушка в белом, держащая в руке золотой ключ. Если повезет перехватить ее взгляд и успеть сорвать цветок в ту же минуту, он поможет найти подземные богатства.

Франческо дель Косса. Святой Петр. 1473 г. Пинакотека Брера. Милан, Италия

С тех пор первоцветы стали называть небесными, или райскими, ключами. В одних странах говорили, что они отпирают врата весны, в других – что помогают находить спрятанные богатства. В любом случае примула превратилась в знак перехода: от зимы к теплу, от темноты к свету, от закрытого к открытому. Каждый год ее ключики будто снова отпирают дверь весне и прогоняют суровую зиму в ее ледяной замок.

Роза в древности была одним из самых почитаемых цветов. В Римской империи в ее честь устраивали весенние праздники розалии. В эти дни люди вспоминали умерших, приносили к их гробницам венки и корзины роз, украшали цветами дома и улицы. Роза была и знаком скорби, и символом наслаждения жизнью.

О розе сложено множество легенд. Одна из самых известных появилась не в античности, а значительно позже, хотя со временем ее стали воспринимать как древний миф. В этом предании участвуют древнегреческая нимфа Хлорида, богиня цветов, и римская богиня Флора, унаследовавшая ее черты.

Однажды Хлорида нашла в лесу бездыханное тело нимфы, погибшей от укуса пчелы. Сжалившись над юным созданием, она решила даровать ему новую жизнь. Согласно легенде, Хлорида превратила тело в бутон, которому суждено было стать прекраснейшим из цветов. Чтобы завершить творение, она позвала на помощь богов.

Афродита наделила его красотой. Аполлон согрел его золотыми лучами и придал лепесткам теплый оттенок. Дионис одарил дивным ароматом. Остальные боги добавили изящества и благородства. Казалось, перед ними совершенное создание, достойное венков богов и корон царей.

Но в легенде есть и темная сторона. Жало пчелы, погубившее нимфу, будто бы не исчезло бесследно. Вместе с красотой и благоуханием роза унаследовала и острые шипы. С тех пор она сочетает в себе нежность и боль, притягательность и опасность.

В другом известном предании объясняется, почему некоторые розы стали красными. Афродита, узнав о смертельном ранении любимого Адониса, бросилась к нему. Пробираясь сквозь заросли роз, она поранила ноги о шипы. Капли ее крови, упав на белые лепестки, навсегда окрасили их в алый цвет. Так появилась красная роза, которая стала символом страстной любви и готовности страдать ради того, кто дорог.

Согласно еще одному сюжету роза считала своим избранником мягкий весенний ветер, Зефир, и раскрывалась лишь от его ласки. Бог любви Эрос, восхищенный цветком, наклонился, чтобы поцеловать его. Но в лепестках пряталась пчела, и она ужалила его. Рассерженный Эрос пожаловался матери, Афродитe. Ta, решив отомстить за сына, поймала пчелиный рой, сурово его наказала и, по преданию, воткнула жала насекомых в стебли роз.

Лукас Кранах Старший. Жалобы Купидона Венере. 1527 г. Национальная галерея. Лондон, Великобритания

В XVII веке французский поэт и богослов Рене Рапен создал для розы новый литературный миф. Он рассказал историю коринфской царицы Роданты, чья красота сводила с ума правителей и героев. Устав от назойливых ухаживаний, царица укрылась в храме Артемиды. Но несколько самых упорных поклонников ворвались в святилище, объявили ее новой богиней храма и попытались свергнуть статую Артемиды. Этим они оскорбили богиню и осквернили ее святилище.

Аполлон, брат Артемиды и покровитель гармонии, разгневался на дерзость смертных. В наказание он превратил троих поклонников в червя, муху и бабочку, а саму Роданту обратил в розовый куст. Поэтому розы так привлекают и людей, и насекомых.

Совсем иное настроение у легенды из Доломитовых Альп – горного массива на северо-востоке Италии, где светлые, почти белые известняки и доломиты образуют величественные зубчатые вершины. Там роза оказалась под покровительством златобородого короля Лаурина, владыки горных гномов. У входа в его подземный дворец из светлого кварца лежал чудесный розовый сад, где каждый цветок сиял, как драгоценный камень. Вокруг сада была натянута тонкая шелковая нить. Любой, кто разорвет ее и сорвет хотя бы одну розу, лишался за это левой руки и правой ноги.

Однажды Лаурин узнал, что правитель долины Адидже собирается выдать свою дочь Симильду замуж и устраивает пышный пир, но не желает видеть его среди гостей. Гордость Лаурина была уязвлена. Накинув мантию-невидимку, он проник во дворец правителя, влюбился в принцессу с первого взгляда и, схватив ее, помчался в свой замок.

За ним отправилась погоня и настигла его. Лаурин, опоясанный волшебным поясом, дававшим силу дюжины воинов, сражался отчаянно, но противников было слишком много. Он накинул мантию и укрылся в своем розовом саду. Рыцари не видели его, но заметили, как кусты шевелятся от невидимых прикосновений. Так они нашли Лаурина, схватили его и отняли пояс. Тогда разгневанный правитель долины Адидже проклял свой сад: отныне он должен был стать невидимым и не цвести ни днем, ни ночью. Но в проклятии он забыл упомянуть сумерки. Этим объясняют древнюю загадку Доломитовых Альп: на закате и на рассвете вершины гор окрашиваются в розовые и алые тона. Явление, называемое альпийским сиянием, связывали с садом Лаурина – в час, когда день еще не ушел, а ночь еще не наступила, его розы на мгновение вновь становятся видимыми.

Роза заняла заметное место и в христианской мифологии. По одному из преданий, белая роза росла у подножия креста, на котором был распят Иисус Христос. Капля Его крови, упавшая на лепестки, навеки окрасила их в алый цвет. Так красная роза стала символом любви и жертвы.

Существует литературная легенда XIX века о румынском принце Трандафире, чье имя означает «роза». Он родился среди полей и лесов из бутона самой прекрасной розы, и в его жилах текла не кровь, а розовый нектар. Он пришел в мир людей. Сперва принц восхищался людьми, но со временем увидел их жестокость и жадность.

Трандафир отправился на поиски розового дерева, от которого произошел. Маленький соловей – хранитель памяти рассказал ему, что растение давно погибло, и привел героя на пустую поляну. Принц лег на траву и почувствовал, как его тело прорастает в землю корнями, а сердце наполняется светом. К утру на том месте расцвел большой розовый куст.

Во Франции существует еще одна волшебная история, связанная с именем святого Дионисия Парижского. В народной легенде он, будучи странствующим рыцарем, отведал ягод с зачарованного дерева и превратился в оленя. Тогда он услышал голос принцессы Эглантины, обращенной в это дерево чародеем в наказание за ее гордыню. Она рассказала, что через семь лет в пустыне расцветет фиолетовая роза. Тот, кто найдет и съест ее, сможет снять проклятие.

Когда срок подошел, верный конь рыцаря сам отыскал в пустыне чудесный цветок и принес хозяину. Превращенный в оленя Дионисий, съев розу, вновь стал человеком, одним ударом срубил заколдованное дерево и освободил Эглантину. Раскаявшаяся в своей гордыне принцесса вернулась с Дионисием к своему отцу, а фиолетовая роза получила имя принцессы.

Розмарин представляет собой кустарник с узкими ароматными листьями. Сегодня его знают прежде всего как пряность, но в старину его ценили и за другие свойства. Христианские легенды рассказывают, что его цветки были белыми, пока Дева Мария, спасаясь от воинов царя Ирода и укрывая младенца Иисуса, не повесила свой плащ на розмариновый куст. Ткань коснулась ветвей, и цветки окрасились в небесно-голубой цвет. С тех пор розмарин связывают с защитой, памятью и верностью.

Эти качества особенно ярко проявляются в старой каталонской сказке «Веточка розмарина». Жила в одном княжестве девушка, которая отличалась и красотой, и трудолюбием. Ее отец был лесорубом, строгим и требовательным человеком. С раннего утра до позднего вечера он заставлял единственную дочь работать: шить, готовить, убираться в доме. Однажды он велел ей принести из леса дрова и строго наказал не возвращаться с пустыми руками.

В лесу девушка набрала большую охапку веток, но заметила рядом куст розмарина с дивным ароматом. Захотев украсить дом душистой зеленью, она потянулась к одной веточке. Куст сопротивлялся. Девушка тянула сильнее и в конце концов вырвала розмарин с корнем.

В ту же минуту перед ней появился юноша необыкновенной красоты. Он спросил, почему она хочет похитить его куст. Девушка растерялась и рассказала, что отец не позволит ей вернуться без дров на растопку очага. Юноша смягчился. Он взял ее за руку, и они спустились в подземный мир через отверстие, которое оказалось на том месте, где рос куст розмарина. По землей им открылась зеленая, залитая солнцем поляна, где возвышался сияющий дворец. Незнакомец сказал, что он принц и хозяин этого замка. Вскоре он признался, что полюбил девушку, и попросил ее руки. Та согласилась стать его женой.

На следующее утро старшая служанка принесла молодой хозяйке связку ключей. Они отпирали двери всех комнат и все сундуки во дворце. Старушка показала один небольшой ключ и предупредила, что им нельзя пользоваться ни при каких обстоятельствах. Если нарушить запрет, дворец рассыплется в прах, а о новой принцессе все забудут.

Сначала девушке было не до ключей. Ее занимала новая жизнь, заботы о доме и общение с любимым. Но время шло. Принц часто уезжал по делам, и молодой жене становилось одиноко. Однажды, оставшись одна, она вспомнила о запретном ключе. Любопытство пересилило страх, и она решила узнать, что же от нее скрывают.

Дождавшись, когда муж покинет дворец, девушка взяла ключ и отправилась в отдаленную комнату, где стоял резной сундук. Запретный ключ как раз подходил по размеру к замочной скважине. Сердце принцессы сильно билось от страха, но она все же вставила ключ в замок и повернула его. Крышка откинулась, и внутри она увидела змеиную кожу. Оказалось, что ее муж волшебник, который надевает эту кожу, когда хочет превращаться в других существ.

В тот миг, когда она заглянула внутрь сундука, пророчество служанки сбылось. Дворец начал рушиться. Каменные стены осы´пались, мраморная лестница исчезла, зал наполнился пылью. Когда все стихло, девушка оказалась одна на лесной поляне. Ни жениха, ни служанки, ни сверкающего дворца, только ветер и запах трав. У ее ног лежал куст розмарина, который она вырвала в тот день, когда впервые увидела принца.

Понимая, что своими руками все разрушила, девушка заплакала, оторвала от куста одну веточку и отправилась куда глаза глядят. Вскоре она наткнулась на небольшой соломенный дом. Хозяева приютили ее и приняли на работу служанкой. Время шло. Девушка усердно трудилась, но постоянно с тоской вспоминала утраченное счастье. Хозяйка заметила, как часто новая служанка грустит, и однажды спросила, в чем дело. Тогда та рассказала ей свою историю.

Мудрая женщина посоветовала обратиться за помощью к Солнцу, Луне и Ветру. Девушка последовала совету. Солнце выслушало ее, призналось, что не знает, где сейчас находится принц, и подарило ей волшебный фундук на случай нужды. Луна тоже не смогла дать точного ответа, но вручила миндальный орех. Ветер же выслушал рассказ до конца, подарил ей грецкий орех и, пообещав разузнать, где сейчас находится принц, отправился на поиски.

Вернувшись, Ветер сообщил, что принц находится в замке за семью холмами и вскоре должен жениться на дочери местного короля. Услышав это, девушка в отчаянии попросила как-нибудь отсрочить свадьбу хотя бы на несколько дней, чтобы она успела добраться до замка. Добрый Ветер согласился помочь. Он влетел в королевский дворец и подул так сильно, что готовое подвенечное платье принцессы унесло далеко за пределы королевства.

Узнав о пропаже, король пришел в ужас. Он приказал портным как можно скорее сшить новое платье. Девушка тем временем добралась до замка и узнала, что наряд еще не готов. Тогда она расколола фундук, подаренный Солнцем. Из скорлупы появился удивительной красоты плащ. Увидев его, королевская дочь потребовала, чтобы отец купил ей эту вещь. Король расплатился с девушкой горстью золотых монет.

На следующий день служанка расколола миндаль, который дала Луна. На этот раз из ореха появилась тончайшая шаль. Принцесса заставила отца купить и эту вещь. Наконец девушка взяла третий орех, грецкий, подаренный Ветром, и ударила по нему камнем. Скорлупа раскололась, и все увидели подвенечное платье необычайной красоты, расшитое золотом и украшенное жемчугом. Принцесса хотела заполучить его любой ценой. И девушка поставила условие: в обмен на платье она попросила позволить ей увидеть жениха. Король согласился. Девушку провели в покои принца. Он сидел, словно во сне, не узнавая никого. Девушка приблизилась к нему и коснулась его плеча веточкой розмарина, которую все это время носила с собой. В ту же секунду к принцу вернулась память. Он вспомнил лесную поляну, волшебный дворец, старую служанку и свою жену. Тогда он взял ее за руку, и они вместе покинули королевский дворец. Супруги жили долго и счастливо, и с тех пор веточку розмарина в Каталонии считают символом настоящей любви.

Амеде Масклеф. Розмарин. Из книги Atlas des plantes de France . 1891 г.

Сегодня тюльпаны чаще всего представляют на голландских полях, но их родина лежит восточнее. В природе эти цветы растут в горных районах Малой и Средней Азии, a также в Иране. В середине XVI века посол императора Фердинанда I при дворе султана Сулеймана, Ожье Гислен де Бусбек, увидел в Османской империи необычные растения и переслал их луковицы в Австрию. Оттуда мода на тюльпаны разошлась по Европе и в конечном счете привела к знаменитой тюльпанной лихорадке в Нидерландах. Со временем тюльпан закрепился в качестве символа весны, нежности и нового начала.

Йоханнес Эгенбергер. Тюльпаномания. XIX век. Амстердамский музей. Нидерланды

О появлении тюльпана в персидской традиции рассказывает легенда о Фархаде и Ширин. Юноша Фархад без памяти влюбился в красавицу Ширин, но счастья эта любовь им не принесла. В классическом варианте сказания Фархад, не выдержав разлуки и отчаяния, гибнет, и из его пролитой крови вырастают алые тюльпаны. В более поздних пересказах говорят также о слезах, которые падали на камни в горной пустыне и превращались в цветы. Так тюльпан стал символом сильного жертвенного чувства.

В английских сказках тюльпаны часто оказываются близкими существам из невидимого мира. В графстве Девон до сих пор любят истории о феях и пикси. Одна из них рассказывает, что когда-то тюльпаны были скромными, коричневато-зелеными цветами, на которые мало кто обращал внимание. Единственным человеком, кто видел их красоту, была добрая старушка, жившая в небольшом домике на краю леса. Каждый год она высаживала все больше луковиц, поливала растения, укрывала от ветра и по вечерам напевала им колыбельные, как своим детям.

Однажды теплой летней ночью она вышла в сад, залитый лунным светом, и услышала в траве тихую чистую песню. Присмотревшись, старушка увидела удивительную картину. В чашечках ее тюльпанов спали крошечные младенцы, а над цветами кружили феи с прозрачными крыльями. Феи покачивали стебли, словно люльки, и вполголоса напевали колыбельные. Увидев хозяйку сада, они сказали ей, что тюльпаны стали для их малышей идеальными колыбелями, и поблагодарили старушку за заботу и теплоту, с которой она выращивала цветы.

Неизвестный автор. Ширин навещает Фархада. Персидская миниатюра в подражание сефевидской живописи. Начало XX века. Свободная библиотека Филадельфии, коллекция Дж. Ф. Льюиса. США

Наутро старушка выглянула в окно и не узнала свой сад. Там, где вчера росли скромные, однотонные тюльпаны, было море красок. Бутоны вспыхивали красным, золотистым, розовым, оранжевым, нежно-лиловым. Феи в знак благодарности навсегда раскрасили тюльпаны, чтобы никто больше не решился назвать эти цветы скучными или невзрачными.

Когда добрая старушка умерла, ее дом достался новому хозяину. Это был человек с жестким характером и совершенно равнодушный к саду. Цветы казались ему бесполезной роскошью. Он вырвал все тюльпаны и разбил на их месте овощные грядки. Но урожай не удавался. Как ни старался хозяин, овощи вяли, чернели и засыхали.

По ночам в опустевший сад слетались феи. Они не могли простить новому хозяину то, что он уничтожил цветы-колыбели. Феи танцевали на грядках, вытаптывая посадки. Новый хозяин так и не понял, почему его труд всякий раз пропадает зря. О старушке феи не забыли. Говорят, на ее могиле всегда растет мягкий мох и яркие полевые цветы.

Фиалка в европейской культуре ассоциируется со скромностью, верностью и постоянством. В так называемом языке цветов букет фиалок означал обещание, что чувство не ослабнет со временем. Эти цветы ценили и в быту. В Древнем Риме фиалку добавляли в вино и праздничные блюда, плели из нее венки для застолий. В викторианскую эпоху фиалками украшали десерты, из них готовили сиропы, напитки и варенье.

Античные авторы приписывали фиалке и лечебные свойства. Плиний Старший писал, что венок из фиалок помогает при головной боли и головокружении: считалось, что мягкий аромат рассеивает тяжесть вина и освежает голову. В поздних европейских травниках упоминают фиалковый сахар, который рекомендовали при чахотке. Лепестки пересыпали сахаром, смесь подсушивали и продавали в аптеках как лекарственное лакомство.

С цветком были связаны и суеверия. В английской деревне бытовало поверье, что приносить в дом совсем небольшой букет примул или фиалок опасно для молодняка домашней птицы. Говорили, что, если в доме окажется лишь несколько сорванных цветов, утята и цыплята могут плохо расти или погибнуть.

Древние греки выводили происхождение фиалки из истории нимфы Ио, избранницы Зевса. Зевс влюбился в Ио и, скрывая от Геры свою неверность, превратил ее в белую корову. Гера потребовала это животное себе и поставила над ним стража – гиганта Аргуса со множеством глаз. Зевс послал к Аргусу Гермеса. Тот усыпил великана игрой на свирели и убил его, но свобода не принесла Ио покоя. Гера наслала на нее жалящих насекомых, и бедная нимфа, сохранившая облик коровы, была вынуждена бесконечно бродить по свету, спасаясь от их укусов.

Согласно одному из вариантов мифа, мать-земля Гея сжалилась над Ио и украсила ее путь мягкой зеленью. На лугах, где проходила нимфа, появились фиалки. Их нежные и скромные цветы приносили утешение. В поздних пересказах появляется и символика цвета. Розовые фиалки напоминают о робкой деве, пурпурные – о корове, в которую она была обращена, а белые связывают с небом, куда Ио поднимается уже как божественное существо. В другой популярной версии Зевс создает для Ио фиалки, когда видит, как трудно ей питаться грубой травой.

В одном позднем сказании Афродита узнает, что Эрос восхищается красотой не только богини, но и смертных девушек. Оскорбленная Афродита избивает соперниц так, что их кожа покрывается синяками. Девушки превращаются в фиалки, а фиолетовый цвет лепестков остается напоминанием об их страдании. Это не классический античный миф, а поэтическое переосмысление, но оно хорошо передает двойственную природу цветка: в нем есть и нежность, и отголосок боли.

Гербранд Янс ван ден Экхаут. Юнона, Юпитер и Ио. XVII век. Частная коллекция

Фиалка появляется и в истории Иама, сына Аполлона и нимфы Эвадне. По преданию, Эвадне родила ребенка вдали от людей и, не решившись воспитывать его сама, оставила младенца в зарослях среди фиалок. Некоторое время малыша, лежавшего на цветочном ложе, кормили медом змеи, не причиняя ему вреда. Проходившие мимо пастухи услышали плач, нашли ребенка и решили, что сама природа хранит его. Мальчика назвали Иамом, связав его имя с греческим словом ἴον – фиалка. Позже, уже повзрослев, он стал прорицателем, умеющим понимать язык богов.

В христианской традиции фиалка заняла свое место среди символов Девы Марии наряду с лилией и розой. Ее скромный вид и склоненная головка напоминали о смирении и стойкости. Известна легенда, что фиалки росли в тени креста во время распятия Христа. Потрясенные происходящим, они будто бы опустили цветки, и с тех пор не поднимают их высоко. В мусульманском мире фиалку ценили как ароматическое и лекарственное растение; в некоторых преданиях ее связывают и с пророком Мухаммедом, подчеркивая особую чистоту и нежность этого цветка.

Так скромная фиалка оказалась в центре множества историй: от трагических легенд о любви до тихих рассказов о пророках, нимфах и пастухах. В каждой из них она символизирует чувства, которые не бросаются в глаза, но глубоко укоренены.

В христианских преданиях шалфей часто появляется как герой легенды о спасении. Его ароматные листья до сих пор используют в кулинарии и домашней медицине, а народные поверья гласят, что особые целебные свойства шалфея связаны с благословением Богородицы.

Легенда опирается на евангельский сюжет о бегстве в Египет. Царь Ирод, услышав от мудрецов о рождении в Вифлееме мальчика, которого назвали Царем Иудейским, испугался за свою власть. Он приказал убить всех младенцев в Вифлееме и его окрестностях, надеясь таким образом уничтожить возможного соперника. Тогда ангел явился Иосифу во сне и велел немедленно забрать Марию и младенца Иисуса и отправиться в Египет, чтобы избежать опасности.

Путь был долгим и тяжелым. Святое семейство шло по жарким, пыльным дорогам, скрываясь от тех, кто мог бы выдать их солдатам. Когда они добрались до египетской земли, Иосиф отправился в ближайший город за водой и едой. Мария с ребенком осталась у дороги. Казалось, что опасность отступила, но уверенности не было: войско Ирода, по легенде, продолжало разыскивать младенца.

Караваджо. Отдых на пути в Египет. 1596–1597 гг. Галерея Дориа-Памфили. Рим, Италия

В какой-то момент Мария услышала далекое ржанье и стук копыт и увидела на горизонте всадников. Она испугалась, решив, что это люди Ирода все еще преследуют их. Нужно было спрятаться. Сначала Мария обратилась к прекрасным розам у обочины. Она попросила куст прикрыть ее с ребенком своими листьями и лепестками. Но розы были слишком заняты собственной красотой и не обратили внимания на просьбу Марии.

Тогда Мария попыталась укрыться в зарослях гвоздики. И эти цветы тоже не проявили сочувствия. Скромный куст шалфея, наблюдая за происходящим, не выдержал. Он тихо позвал Марию и предложил ей укрытие. Его листья были не столь нарядны, как лепестки розы, но их было много, и они создавали сплошную зеленую завесу. Мария прижала к себе ребенка и спряталась среди стеблей, а шалфей, чтобы отвлечь внимание всадников, покрылся мелкими сиреневыми цветками, сделав себя ярче, а спрятавшихся – незаметнее.

Всадники промчались мимо. Иосиф вернулся с водой и провизией. Мария рассказала ему о том, как растения отнеслись к ее просьбе, и особенно выделила шалфей. В знак благодарности она благословила куст. С той поры, говорит легенда, шалфей получил особую силу исцелять болезни и стал помогать людям. А роза в наказание за свою гордыню получила острые шипы, чтобы каждый, кто захочет сорвать ее цветок, вспоминал об ее отказе Марии. Гвоздика лишилась прежнего сильного аромата и стала гораздо более скромной. В этой истории легко заметить общий мотив, который повторяется в сказаниях о растениях. Важна не внешняя красота и не слава, а способность откликнуться на чужую беду и сделать то, что в твоих силах.

Неизвестный автор. Сбор шалфея. 1390 г. Из манускрипта Tacuinum Sanitatis. Австрийская национальная библиотека. Вена, Австрия.

Оглядываясь назад, нетрудно понять, почему деревья с давних времен внушали людям трепет. Высокие, живущие дольше нескольких поколений людей, они каждый год повторяют один и тот же цикл: сбрасывают листву с приходом холодов и снова зеленеют по весне. Люди рождаются, стареют и умирают, а деревья остаются, словно молчаливые свидетели истории. В разных странах до сих пор жив обычай сажать дерево в день рождения ребенка. Считается, что судьбы малыша и дерева переплетены: если один пострадает, второму тоже грозит беда.

Никола Пуссен. Царство Флоры. 1631 г. Государственные художественные собрания Дрездена. Германия

Лавандовое поле на закате. Прованс, Франция

Джулио Романо. Триумф Тита и Веспасиана. Около 1540 г. Лувр. Париж, Франция

В античности и в Новое время отдельные деревья могли символизировать судьбу не только человека, но и целого рода. Римский историк Гай Светоний Транквилл рассказывает о старом дубе в загородном имении Флавиев, посвященном Марсу. Каждый раз, когда мать будущего императора Веспасиана, Веспасия, рожала ребенка, на стволе неожиданно появлялась новая ветвь. По ее виду судили о судьбе младенца: одна ветка быстро засохла – так же, как умерла в младенчестве первая дочь; другая выросла мощной, предвещая великое будущее другого ребенка; третья же, похожая на целое дерево, указывала на рождение нового императора.

Подобную историю сообщали о Ганноверской династии, которая правила Ганновером с конца XVII века: сначала как курфюрсты, а с 1814 года как короли Ганновера. Представители этого дома с 1714 по 1901 год занимали британский престол, а последней правительницей ганноверского происхождения была королева Виктория. В XIX веке путеводители упоминали могучий дуб на дороге между Ганновером и Оснабрюком. Его называли древом жизни дома Ганноверов и верили, что пока дерево стоит, удача не оставит правящую династию. Когда же дуб неожиданно засох и рухнул в начале лета 1866 года, это событие связали с политическими потрясениями того же года: королевство Ганновер потеряло независимость и было присоединено к Пруссии. Историки относятся к таким совпадениям скептически, но многим современникам связь между падением дерева и крахом династии казалась совершенно очевидной.

Эвелин де Морган. Эос. 1895 г. Музей искусств Колумбии. США

Якопо Тинторетто. Происхождение Млечного пути. 1575 г. Национальная галерея. Лондон, Великобритания

Франц Ксавер Винтерхальтер. Королева Виктория. 1843 г. Виндзорский замок. Великобритания

Рави Варма. Богиня Лакшми. Конец XIX в. Коллекции Хемамалини и Ганеша Шивасвами. Бангалор, Индия

С деревьями связывали не только судьбы людей, но и присутствие невидимых хранителей. В античной мифологии такими хранительницами считались нимфы: дриады и гамадриады, обитавшие в лесах и рощах. И те и другие были связаны с деревьями, но по-разному: дриада могла жить рядом с деревом, а гамадриада считалась с ним единым существом и умирала вместе с ним. Сначала этих мифологических существ относили главным образом к дубам, но со временем их стали связывать и с другими породами деревьев.

Отдельные группы нимф покровительствовали конкретным деревьям. Мелии были няньками ясеней и, по Гесиоду, появились из капель крови Урана, упавших на землю после его оскопления Кроносом. Мелиады, или эпимелиды, охраняли яблони и другие плодовые деревья. Дафны были связаны с лавровыми деревьями. Ореады чаще всего считались горными нимфами, обитавшими на каменистых вершинах и в пещерах, но в более поздних авторских пересказах их стали связывать и с высокими хвойными деревьями на горных склонах.

Джованни Беллини. Пир богов. Приап и Лотис. Фрагмент. 1514 г. Национальная галерея искусств. Нью-Йорк, США

Эвелин де Морган. Дриада. 1885 г. Центр де Морган. Лондон, Великобритания

Фредерик Лейтон. Сад Гесперид. 1892 г. Национальный музей Ливерпуля. Великобритания

Английский писатель и антиквар Джон Обри в книге The Natural History and Antiquities of the County of Surrey («Естественная история и древности графства Суррей»), опубликованной в начале XVIII века, приводит несколько историй о том, как опасно тревожить деревья, где поселились гамадриады.

Он рассказывает о дубе в Норвудском лесу близ Лондона, на ветвях которого укоренилась омела. В 1657 году дерево срубили, и Обри отмечает, что лесники один за другим стали калеками: один охромел, другой сломал ногу, третий лишился глаза. Суеверные современники объясняли это местью разгневанных нимф за уничтожение священного дерева.

Там же Обри приводит историю о рощице дубов близ поместья рода Уинчилси. Глава семьи приказал вырубить деревья, несмотря на предупреждения. По легенде, вскоре после этого его жену нашли мертвой в постели, а старший сын погиб в море. Потомки связывали череду несчастий с тем, что хозяин поместья собственноручно нанес первый удар по священному дубу.

В подобных историях важно не то, были ли они точными в подробностях, а то, как их понимали люди. Лес казался живым существом, а дерево – почти равным человеку: обидев его, можно было навлечь беду на себя и свой род.

В эстонских селах до сих пор пересказывают легенду о том, как деревья лишились дара речи. Сюжет отдаленно перекликается с библейской историей о грехопадении Адама и Евы и их изгнании из рая.

Неизвестный автор. Лесная нимфа. Середина XX в. Архив американского образовательного издательства Pearson Scott Foresman

После ухода людей из Эдема, когда труд и страдания стали частью человеческой жизни, одному из потомков первых людей понадобилась древесина для дома и очага. Он взял топор и отправился в лес. Сначала он выбрал высокую сосну. Но едва он занес топор, как дерево пронзительно закричало: «Не руби меня! Посмотри на смолу – это мои слезы от прежних ран. Если срубишь меня, сам накличешь на себя несчастье». Увидев застывшие потеки смолы, мужчина пожалел сосну и пошел дальше.

Следующей на пути дровосека оказалась стройная ель. «Не руби меня, – взмолилась она, – моя жесткая, узловатая древесина все равно плохо послужит тебе». Недовольный отказом, мужчина углубился дальше в лес и вскоре увидел могучую ольху. «Не руби меня, – сказала она. – Если ты ударишь по стволу, из моего сердца хлынет кровь, и она окрасит и древесину, и твой топор».

Устав от таких разговоров, человек бросил топор на землю и обратился к Богу с вопросом, как ему раздобыть древесину, если каждое дерево уговаривает его отступить. Тогда Бог, увидев его отчаяние, ответил: отныне ни одно дерево не будет говорить с людьми и мешать им. С тех пор деревья потеряли голос, и людям стало легче их рубить. Но лишенные возможности жаловаться человеку, деревья начали перешептываться между собой: шелест листвы и скрип ветвей в ветреную погоду стали их единственным языком.

Вереск – один из символов Шотландии наравне с тартаном, виски и чертополохом. Заросли вереска покрывают холмы этой страны фиолетово-розовым ковром, а в народных представлениях он связан с отвагой, стойкостью и удачей. О нем писал Роберт Льюис Стивенсон в балладе «Вересковый мед», но сама история намного старше.

По легенде, древние пикты владели секретом особого верескового напитка. Иногда его называют вересковым медом, иногда – вересковым пивом, но суть одна: напиток был крепкий, ароматный и высоко ценился. Рецепт передавался только внутри племени и ревниво охранялся от чужаков.

Когда на земли пиктов пришли новые христианские властители и попытались подчинить себе местные племена, началась кровавая война. Непокорные пикты предпочитали смерть плену, и, по преданию, большая часть народа погибла, защищая свои земли и богов. Враги захватили только старика и его юного сына, которым было известно, как варить легендарный напиток.

Правитель пообещал им жизнь и богатство, если те откроют тайну верескового пива. Отец и сын упорно молчали. Тогда властитель приказал бросить юношу в море со скал на глазах у старика. Казалось, такая казнь сломит волю отца. Но тот лишь сказал, что теперь он единственный, кто знает рецепт, и унесет его с собой в могилу. В ярости повелитель распорядился казнить и старика. Так, говорит легенда, вместе с последними пиктами исчезла и тайна верескового меда. Для шотландцев эта легенда стала притчей о гордости и верности родной земле: лучше погибнуть, чем выдать то, что считает святыней весь народ.

Джон Сингер Сарджент. Портрет Роберта Льюиса Стивенсона. 1887 г. Музей искусств Тафта. Цинциннати, США

Джон Касселл. Каледонец, или пикт. XIX в. Из книги Уильяма Хоуитта и Джона Касселла Illustrated History of England: From the earliest period to the reign of Edward the Fourth . 1857 г.

Виноградная лоза в античном мире была священным растением Диониса – бога виноделия, плодородия и экстатических празднеств. На изображениях он часто держит гроздь винограда или тирс – посох, обвитый лозой и плющом, а его спутники украшены венками из виноградных листьев.

Даже рождение Диониса связано с растительной темой. Когда Гера узнала, что у Зевса будет ребенок от смертной женщины Семелы, ее охватила ревность. Приняв облик старой кормилицы, она внушила Семеле сомнения в божественной природе Зевса и уговорила ее попросить возлюбленного явиться в его истинном, небесном облике. Зевс поклялся на реке Стикс исполнить любое желание Семелы и был вынужден сдержать клятву, хотя знал, что смертный не выдержит вида его молний. Семела погибла, ослепленная божественным огнем, но Зевс спас недоношенного младенца и зашил его в свое бедро до срока рождения.

Себастьяно Риччи. Юпитер и Семела. Около 1695 г. Галерея Уффици. Флоренция, Италия

Так Дионис оказался «привит» к телу громовержца, как молодой побег к старому дереву. Когда он вырос, Семелу по просьбе сына вывели из подземного мира, и она была обожествлена под именем Фиона. С тех пор она сопровождала Диониса в его странствиях.

Особое место среди историй о Дионисе занимает миф о его столкновении с фракийским царем Ликургом, правителем эдонов. Ликург считал культ Диониса развращающим и решил искоренить его в своих владениях. Он изгнал Диониса и его спутниц, вакханок, и, по одной из версий, приказал вырубить виноградные лозы – священные растения бога вина.

Дионис ответил не силой оружия, а безумием. Он наслал на Ликурга помутнение рассудка. В припадке ярости царь увидел перед собой виноградную лозу и принялся рубить ее мечом. Лишь придя в себя, он понял, что вместо лозы изрубил на куски собственного сына Дриаса.

После этого земля Ликурга перестала приносить плоды, виноградные лозы засохли, урожай погиб. Эдоны поняли, что это кара богов за преступление царя. Они спросили оракулов, как усмирить гнев высших сил, и те ответили, что плодородие вернется только после смерти Ликурга. Тогда подданные отвели царя на гору Пангей и бросили его на растерзание диким коням. В других вариантах мифа Ликург сам лишает себя жизни или в безумии отрубает себе ноги, принимая их за ненавистную лозу. Так или иначе, тот, кто поднял руку на священное растение, лишился и сына, и власти, и жизни.

Симеон Соломон. Вакх. 1867 г. Частная коллекция

Гранат в древнегреческом мире тоже был связан с богами. Его кроваво-красные зерна ассоциировались с браком и женской детородной силой, и этот плод считался одним из атрибутов Геры – супруги Зевса и покровительницы брака.

В одной из поздних легенд говорилось, что жена великана Ориона осмелилась сравнить свою красоту с красотой Геры. Разгневанная богиня низвергла ее в Аид, где соперница была превращена в гранатовое дерево. Историки относят эту легенду к более позднему пласту мифов, но она хорошо показывает, как гранат связывали с наказанием за гордыню.

Еще один яркий эпизод связан с героем Менекеем, сыном фиванского царя Креонта. Когда семь вождей пошли войной на Фивы, прорицатель Тиресий объявил, что город будет спасен, только если кто-то из потомков спартанцев добровольно принесет себя в жертву. Менекей понял, что речь идет о нем, и бросился с городских стен. По преданию, на его могиле у Неистейских ворот выросло гранатовое дерево: его плоды снаружи были ярко-красными, а изнутри напоминали засохшую кровь.

Но больше всего гранат известен благодаря мифу о Персефоне, дочери Зевса и богини плодородия и земледелия Деметры. Согласно одному из вариантов, пересказанному Псевдо-Гигином и другими авторами, Деметра также была причастна к созданию первых людей из глины.

Однажды Персефона со своими подругами собирала цветы в Нисейской долине. В этот момент земля разверзлась, и из нее на колеснице, запряженной черными конями, выехал Аид. Очарованный красотой девушки, он заранее заручился согласием Зевса на брак и теперь внезапно выкрал девушку и унес ее с собой в подземное царство. Крик Персефоны, по словам древних поэтов, был слышен даже в морских глубинах.

Деметра, не зная, что произошло, начала бродить по миру в поисках дочери. В горе она бросила свои обязанности богини плодородия: посевы не всходили, деревья перестали плодоносить, люди оказались на грани голода. В конце концов Зевс понял, что, если ничего не предпринять, погибнут смертные и прекратятся их жертвоприношения, а значит, сами боги лишатся почестей.

Тогда он велел Аиду вернуть Персефону. Но владыка подземного мира решил хитростью удержать жену хотя бы на часть года. Перед отъездом он дал ей зерна граната. В разных версиях мифа Персефона съела от одного до нескольких зерен, чаще всего называют число шесть. А вкусив плод подземного мира, она навсегда связала себя с владениями Аида: закон требовал, чтобы тот, кто попробовал пищу из Аида, возвращался туда.

То, что Персефона ела «пищу мертвых», видел садовник Аскалаф и рассказал об этом другим богам. Разгневанная Деметра сначала заточила его в яму, а затем и вовсе превратила в сову…

В результате долгих переговоров и вмешательства других богов было достигнуто компромиссное решение. Персефона должна была проводить часть года в подземном мире с мужем, а остальное время – на земле с матерью. В одних источниках говорится о трети года, в других о половине. Так древние греки символически объясняли смену времен года. Пока Персефона наверху, Деметра радуется, земля зеленеет и приносит плоды. Когда же ее дочь возвращается к Аиду, богиня скорбит, наступают осень и зима.

Согласно «Гомеровскому гимну Деметре», в момент похищения юная богиня весны Персефона собирала букет весенних цветов. В нем были розы, крокусы, фиалки, ирисы, гиацинты и чудесный нарцисс, который земля Гея по воле Зевса взрастила специально, чтобы привлечь деву. Когда Персефона наклонилась к цветку, земля разверзлась и Аид увез ее в подземное царство.

Отчаявшись отыскать дочь, Деметра пришла к богине колдовства Гекате. Та призналась, что слышала крик Персефоны, но не видела похитителя, и посоветовала обратиться к всевидящему Гелиосу. Именно он рассказал Деметре правду: Персефону увез в свою страну Аид, и Зевс дал на это согласие. Деметра почувствовала себя преданной. Она потребовала от Зевса немедленно вернуть дочь и пригрозила, что, если этого не произойдет, земля не даст нового урожая.

После возвращения Персефоны Деметра перестала гневаться на людей. Более того, она раскрыла человечеству тайны земледелия. Богиня послала на землю героя Триптолема, связанного с городом Элевсин. Ему дали колесницу, запряженную змеями, и мешок с зерном. Триптолем должен был облететь земли и научить людей пахать, сеять и убирать хлеб. Так миф объяснял, откуда взялось земледелие и почему погода и урожай связаны с настроением одной богини.

С Деметрой связан и другой растительный сюжет. Путешествуя по земле в поисках дочери, богиня пришла в окрестности Элевсина. Измученная жаждой, она постучала в дверь небольшого дома и попросила воды. Хозяйка, пожилая женщина, пожалела странницу и принесла ей кувшин ячменного напитка, похожего на кикеон, который играл важную роль в элевсинских мистериях. Деметра жадно припала к кувшину, и это показалось смешным деревенскому мальчику. Он громко расхохотался над ее жадностью.

Уолтер Крейн. Деметра радовалась, ибо дочь ее была рядом с ней. Из книги Мэри Макгрегор The story of Greece: told to boys and girls. 1913 г.

Разгневанная богиня выплеснула на него остатки напитка. В тот же миг мальчик превратился в ящерицу. Крупинки ячменя, которые были в кувшине, осели на его чешуе пятнами. Так древние объясняли пятнистый окрас ящериц: насмешки над чужой болью редко остаются без последствий.

Происхождение орехового дерева древние греки связывали с историей лаконийского царя Диона. Однажды у Диона и его жены Ифитеи гостил Аполлон. Бог был доволен приемом и решил отблагодарить хозяев. Он наделил их дочерей Орфу, Лико и Карию даром прорицания, но поставил условие: девушки должны были поклясться не искать запретного знания и не противиться воле богов.

Через некоторое время во дворец Диона прибыл Дионис. Царь принял гостя с почестями и познакомил его с дочерьми. Дионис влюбился в Карию. Их связь была тайной, но чувства были взаимными. Вскоре Дионис покинул дворец, а когда заскучал по любимой, вернулся в Лаконию, чтобы освятить в свою честь новый храм и увидеть Карию.

Мистрас – укрепленный город. Гора Тайгет в Лаконии, Пелопоннес, Греция.

Сестры, подозревая Карию в тайной связи с богом, решили не пускать ее на свидание. Они нарушили данное Аполлону условие: стали вмешиваться в волю богов. Когда Дионис понял, что происходит, он напомнил Орфе и Лико об обещании, но те не захотели его слушать. Тогда бог лишил строптивых девушек рассудка.

Обезумевшие сестры убежали в горы Тайгета. Там они превратились в скалы. Кария же была обращена Дионисом в ореховое дерево. Так она стала дриадой, духом и хранительницей своего растения. Позднее жители города, который носил ее имя, возвели в честь богини Карии храм с колоннами в виде женских фигур – кариатид.

Еще в глубокой древности дуб был одним из самых уважаемых деревьев. Во многих культурах его считали древом жизни или прародителем людей. Желудь, его плод, виделся символом силы, продолжения рода и долговечности. В мифах разных народов дуб был связан с верховными богами или владыками грома. В Скандинавии он принадлежал Тору, в Ирландии – Дагде, в Древней Греции – Зевсу.

Фольклористы отмечали, что в преданиях молния чаще всего попадает именно в дуб. Возможно, поэтому древние представляли себе громовые удары как знак того, что небесные боги общаются с землей через эти деревья. В древнегреческом языке слово δρῦς обозначало не только дуб, но и дерево вообще. Это показывает, насколько привычным было присутствие дуба в ландшафте.

Для германских и кельтских народов дуб тоже был особенным деревом. Тевтонцы воспринимали его как Древо жизни, а в Скандинавии клали желудь на подоконник, надеясь защитить дом от удара молнии. Кельтские друиды проводили обряды в дубовых рощах, а омела, растущая на дубе, считалась растением с сильной магической силой. Джон Обри писал, что звук падающего дуба может быть так громок, что его слышно за полмили. Народное воображение в этом звуке могло расслышать стон духа дерева.

Альберт Дюрер Лукас. Дуб, падуб и другие деревья. XIX в. Городская художественная галерея Саутгемптона. Великобритания

Неизвестный автор. Ясон приносит Пелию золотое руно. 340 г. до н. э. Лувр. Париж, Франция

О связи дуба с язычеством и громовыми богами напоминает легенда о том, как святой Бонифаций срубил священный дуб как урок для язычников. Бонифаций, англосаксонский монах, живший в VII–VIII веках, по поручению папы Григория II отправился в Германию, чтобы обратить местные племена в христианство.

Вблизи поселения Гейсмар рос знаменитый Дуб Тора, или Дуб Донара. Местные язычники считали его священным и проводили у него важнейшие обряды. Одна версия легенды рассказывает, что в день зимнего солнцестояния под этим деревом готовились принести человеческую жертву. Бонифаций увидел ребенка, предназначенного в дар богам, на камне у подножия дуба и попытался остановить людей, но те не послушались. Тогда он подставил под удар жертвенного топора свой посох. Топор раскололся, а посох остался цел. После этого монах взял другой топор и ударил по стволу. Тут же поднялся сильный ветер, и многовековой дуб рухнул. Поблизости, по словам рассказчиков, уцелела или выросла молодая ель. Бонифаций указал на нее как на символ новой веры и предложил людям вместо кровавых жертв ставить в домах вечнозеленое дерево в честь рождения Спасителя.

Историки обычно приводят менее драматичный вариант этой истории. Согласно житию, Бонифаций заранее объявил, что срубит дуб, чтобы показать людям бессилие их богов. Когда дерево упало, и молния не поразила монаха, многие язычники признали, что их бог-громовержец не в силах защитить даже собственное дерево. На месте поверженного дерева из его же древесины построили церковь, посвященную апостолу Петру.

Кристиан Бернхард Роде. Святой Бонифаций рубит дуб Донара. Гравюра. 1781 г.

Эмиль Доплер. Бонифаций. Из книги Walhall, die Götterwelt der Germanen . 1905 г.

Растения у древних фигурируют не только в мифах о богах и героях, но и в историях о простых людях. Овидий в восьмой книге «Метаморфоз» рассказывает о супругах Филемоне и Бавкиде, живших во Фригии. Боги решили испытать жителей их города и посмотреть, сохранилось ли среди них гостеприимство.

Зевс и Гермес отправились в путь под видом бедных странников. Они стучали в двери домов и просили пустить их переночевать. На улице лил ледяной дождь, небо расчерчивали молнии. В домах горел свет, но никто из хозяев не хотел открывать дверь. Одни делали вид, что никого нет дома, другие распахивали дверь лишь затем, чтобы накричать на незваных гостей и прогнать их прочь.

Обойдя весь город, боги уже отчаялись найти приют. На окраине они заметили маленькую, обветшалую хижину. В ней жили бедные, но добрые супруги. Филемон и Бавкида, увидев путников, сразу пригласили их войти. Бавкида предложила им умыться и усадила за старый стол, который заранее натерла мятой, чтобы скрыть запах старого дерева. Филемон пошел в огород за овощами, Бавкида бросила в котел кусок свинины.

Пока гости ждали ужин, старики старались их развлечь разговором. Они расспрашивали путников, откуда те пришли, и рассказывали о своей жизни. Вскоре супруги заметили странную деталь: сколько бы они ни подливали вино из кувшина, жидкости в нем не убавлялось. Тогда Филемон и Бавкида догадались, что перед ними не обычные странники, а боги.

Супруги ужаснулись скудности угощения и решили принести в жертву свое единственное богатство – гуся. Они попытались поймать птицу, но та ускользала от них и в конце концов спряталась у ног Зевса. Боги остановили стариков. Они открыли им, кто они, и попросили следовать за ними на ближайший холм.

С вершины холма Филемон и Бавкида увидели, как их город поглощает вода. Ливень превратился в потоп, и богатые дома жителей, отказавшихся принять богов, ушли под воду. Только их скромная хижина уцелела, но она превратилась в храм с мраморными колоннами и резными дверями. Зевс сказал супругам, что в награду за их доброту исполнит два желания.

Филемон и Бавкида не попросили ни богатства, ни власти. Они захотели служить богам и друг другу до самой смерти. Старики попросили сделать их хранителями храма и позволить умереть в один день. Боги согласились. Филемон и Бавкида долгие годы жили при храме и принимали путников, как когда-то приняли Зевса и Гермеса. В старости, когда пришел их час, они превратились в два дерева – дуб и липу – с переплетенными ветвями. Так они навсегда остались вместе.

Якоб ван Ост. Меркурий и Юпитер в доме Филемона и Бавкиды. XVII век. Музей изящных искусств Сан-Франциско. США

Стройная ель сегодня кажется естественным символом зимних праздников, но так было не всегда. В славянской традиции хвойные деревья, в том числе ель, часто связывали с миром мертвых. Их сажали на кладбищах, ветвями украшали могилы и гробы. Вечнозеленая хвоя подчеркивала связь между живыми и умершими. Ель была не только деревом радости, но и деревом памяти.

Традиция украшать дерево к Рождеству сложилась в Европе постепенно. Ее прежде всего связывают с немецкими землями. Там в городах и селах начиная со Средневековья в домах ставили зеленые деревья и украшали их яблоками, пряниками и свечами. Поздняя легенда приписывает обычай самому Мартину Лютеру. Якобы однажды зимним вечером он шел через лес и обратил внимание, как звезды сияют сквозь ветви ели, он решил воспроизвести этот свет у себя дома, украсив ель свечами.

Также рассказывали, что рядом с пещерой в Вифлееме, где родился Иисус, росли три дерева – пальма, маслина и маленькая ель. Узнав о рождении Спасителя, деревья обсуждали, чем можно порадовать младенца. Пальма решила подарить ветви, чтобы Мария могла обмахивать ими ребенка. Маслина радовалась тому, что у нее было ароматное масло. Ель слушала этот разговор и тоже мечтала увидеть младенца, но не понимала, что могла ему предложить. Ее иголки казались слишком колючими, а смола была липкой.

Пальма и маслина начали поддразнивать ель за ее «незавидный дар». Обиженная ель опустила ветви от расстройства. В этот момент небесный ангел заметил ее печаль. Он сжалился над скромным деревцем и усыпал его светящимися звездами, так что их свет озарил Вифлеемскую пещеру.

Увидев сияющее дерево, младенец Иисус улыбнулся и протянул к нему ручки. Так ель получила свое предназначение – дарить свет в темное время года и напоминать людям о радости Рождества. В легенде пальма и маслина сначала завидовали ей, но ель вместо того, чтобы злорадствовать, делилась с ними светом. Ангел, тронутый ее добротой, закрепил на макушке дерева большую звезду. С тех пор в христианских домах на Рождество ставят елку и зажигают на ней огни в память о том небесном свете.

Джон Баннистер. Мартин Лютер со своей семьей и друзьями перед рождественской елкой в канун Рождества. Из журнала Sartain’s Magazine. 1860 г.

Давно, задолго до основания Рима, у берега реки жили два рыбака. Каждый день они ловили рыбу и гордились тем, что зависят лишь от водной стихии. Поклоняться богине скотоводства Палес они не желали, считая, что ее заботы их не касаются: мол, пастухи и земледельцы пусть приносят жертвы, а им достаточно своего улова.

Обиженная пренебрежением, богиня решила проучить рыбаков. Она превратила одного в иву, другого – в ольху и поставила их на берегу реки. С тех пор два дерева стоят рядом, склоняясь к воде, словно высматривая в ней рыбу и вспоминая прежнюю жизнь. Так древние объясняли, почему ива и ольха так часто растут у воды и тянутся к ней.

Ива появляется и в других религиозных сюжетах. В библейском псалме «На реках Вавилонских» изгнанники повествуют, как развесили свои арфы на ветвях ив, оплакивая утраченную родину. Здесь ива предстает деревом печали и памяти.

Джон Уотерхаус. Эхо и Нарцисс. 1901 г. Художественная галерея Уокера. Ливерпуль, Англия

Иоганн Хейсс. Вулкан застает врасплох Венеру и Марса. 1679 г. Частная коллекция

Позднее вокруг нее сложились христианские легенды. Одна из них гласит, что прут для бичевания Христа перед распятием был вырезан из ивы. Дерево, осознав, какую боль причинило Спасителю, опустило ветви от стыда и скорби. Так, по преданию, появилась плакучая ива – ее длинные, ниспадающие ветви напоминают о слезах и о том, как легко причинить зло, не отдавая себе в том отчета.

У славян особую роль играла верба, то есть определенные виды ивы, участвовавшие в обрядах очищения и плодородия. В Моравии к вербовым прутьям привязывали свивальник, небольшую пелену или полоску ткани для младенца, чтобы в семье было больше детей. Сербские девушки в Боснии на Юрьев день опоясывались вербовой веткой, надеясь забеременеть в следующем году. В Польше ветками украшали свадебный каравай и плели из них головной убор для невесты.

Неизвестный автор. Немецкая пасхальная открытка. 1902 г.

Фредерик Лейтон. Клития. 1895–1896 гг. Лейтон-хаус. Лондон, Великобритания

Кизил – один из самых древних окультуренных плодовых кустарников Евразии. Его знали и ценили за яркие ягоды, раннее цветение и необычайно твердую древесину, из которой изготавливали клинки, стрелы и различные орудия. В христианском фольклоре немало легенд, объясняющих особенности растений. Вот одна из самых известных.

Рассказывают, что для креста, на котором распяли Христа, выбрали именно его. Тогда это было стройное, высокое дерево с прочной и упругой древесиной. Христос наказал кизил за то, что его древесина стала орудием мук. Дерево перестало расти ввысь и превратилось в невысокий кустарник. Его белые крестообразные цветки стали символом чистоты Христа, а красноватые отметины на лепестках – напоминанием о его крови.

Альпийское сияние вечером. Горный массив Розенгартен в Доломитах. Италия

Жан-Леон Жером. Тюльпановое безумие. 1882 г. Художественный музей Уолтерса. Балтимор, США

С деревом, на котором лишил себя жизни Иуда Искариот, также связано множество преданий. Евангелие не называет породу, и поздние авторы пытались восполнить пробел. Одни утверждали, что Иуда повесился на осине, отчего ее лист дрожит от вечного страха. Другие называли бузину, рябину или березу.

Особую известность получила история о багряннике, небольшом южном дереве с ранним розово-фиолетовым цветением, известном как дерево Иуды. Говорили, что дерево каждый год краснело в своем цветении от стыда, вспоминая содеянное Иудой. Багрянник всегда привлекал внимание необычным расположением цветков: они распускаются не только на молодых побегах, но и прямо на стволе и толстых ветвях, образуя плотные яркие грозди. Такое цветение делает его заметным в ландшафте задолго до появления листвы. В Средиземноморье багрянник часто высаживали у дорог и в садах. Плоские бобы, созревающие после цветения, долго держатся на ветвях и придают дереву еще одну узнаваемую черту, нередко становясь поводом для новых толкований и легенд.

Питер Ластман. Юнона обнаруживает Юпитера с Ио. 1618 г. Национальная галерея. Лондон, Великобритания

Эдвард Бёрн-Джонс. Сад Гесперид. 1870–1873 гг. Гамбургская художественная галерея. Германия

Кипарис – одно из самых узнаваемых траурных деревьев. Его строгий, устремленный вверх силуэт и сегодня можно видеть на южных кладбищах. Связь этого дерева со смертью греки объясняли мифом о юноше по имени Кипарис, изложенном в «Метаморфозах» Овидия.

Кипарис жил на острове Кеос и был необычайно красив. Он дружил с богом Аполлоном и имел любимого священного оленя – животное с золотистыми рогами, жемчужными подвесками на ушах и дорогим ожерельем на шее. Юноша и олень были неразлучны.

Однажды в жаркий день Кипарис метал копье и, промахнувшись, случайно поразил своего друга, отдыхавшего в тени. Олень умер у него на руках. Охваченный невыносимым горем и чувством вины, юноша отверг все утешения Аполлона. Он молил богов лишь об одном – позволить ему скорбеть вечно.

Боги вняли его мольбе. Тело Кипариса начало темнеть и твердеть, руки вытянулись, волосы превратились в жесткую хвою. Юноша превратился в стройный темный кипарис.

С тех пор кипарис стал символом печали и памяти. Его стали сажать на могилах и вдоль погребальных дорог. Устремленный ввысь силуэт дерева напоминал одновременно и о слезах, и о молитве.

Лавр издавна считался символом благородства, защиты, победы и чистоты. В античном искусстве Аполлона, бога света, музыки и прорицания, часто изображали с лавровым венком на голове. Сам лавр благородный, вечнозеленое средиземноморское растение, обычно растет в виде плотного кустарника, реже формируя низкое дерево. Он ценился за ароматную листву и стойкость. Миф объяснял и венок Аполлона, и то, почему лавр воспринимали как знак целомудрия: это было связано с неразделенной любовью бога к нимфе Дафне.

Дочь речного бога Пенея, лесная нимфа Дафна, решила посвятить себя жизни в лесах и охоте и подражать богине-девственнице Артемиде. Она отреклась от брака и с завидным упорством отталкивала всех поклонников. Отец пытался ее образумить, но для Дафны свобода и независимость были важнее всех брачных союзов. Она предпочитала ходить по горам и рощам с луком в руках, а не выслушивать любовные признания.

В это время Аполлон только что одержал победу над змеем Пифоном, охранявшим путь к Дельфийскому оракулу. Воодушевленный успехом, он увидел мальчика Эроса с луком и стрелами. Бог музыки и стрельбы из лука не удержался от насмешек. Он заявил, что маленький бог любви едва ли способен всерьез владеть оружием, и потребовал отдать ему лук. Эрос, уязвленный насмешкой, решил ответить не словами, а делом.

У него были два вида стрел. Золотые разжигали любовь, свинцовые рождали холод и отвращение. Одной золотой стрелой Эрос поразил сердце Аполлона, а свинцовой коснулся груди Дафны. С этого момента бог воспылал к нимфе страстью, а она лишь избегала его.

Аполлон не мог забыть прекрасную нимфу. Он пытался говорить с ней, обещал защиту, славу, бессмертную любовь. Но каждое его слово только усиливало страх Дафны. В конце концов она сорвалась с места и побежала. Аполлон устремился за ней. Они неслись по лесу, и когда нимфа почувствовала, что силы на исходе, а расстояние между ними сокращается, она взмолилась о помощи. В одних версиях мифа она обращается к отцу Пенею, в других – к самой Гее. Мольба была услышана.

Ноги Дафны перестали слушаться ее, приросли к земле корнями, вместо рук вытянулись ветви, а на их концах зазеленели листья. Кожа стала корой, волосы превратились в листву. Перед Аполлоном стояло уже не живое тело нимфы, а молодое лавровое дерево. Бог в отчаянии обнял ствол. Услышав едва различимый шелест, он решил, что в этом дереве продолжает жить душа Дафны.

Аполлон поклялся, что лавр всегда будет ему дорог. Он объявил его своим священным деревом и постановил, чтобы лавровый венок стал наградой победителям и знаком особой чести. Так лавр превратился в символ славы, доблести и памяти, а вечная зелень его листьев объяснялась тем, что Аполлон поделился с деревом частицей своего бессмертия.

В другой версии истории о Дафне, которую приводит древнегреческий поэт Парфений в сборнике «О любовных страданиях», нет Эроса, зато появляется Левкипп, сын Эномая. Он влюбился в неприступную нимфу и, понимая, что в ее круг допускают только девушек-охотниц, переоделся в женское платье и выдал себя за девушку. Так он примкнул к свите Дафны и оказался рядом с ней.

Обман какое-то время удавался. Дафна привязалась к новой спутнице и не отходила от нее. Но у нее были и другие поклонники. Аполлон, влюбленный в нимфу, приревновал ее к подозрительной «подруге». По одной из версий, именно он подстроил так, что у реки девушки решили искупаться и стали стаскивать одежду друг с друга. Когда Левкипп отказался раздеваться и начал сопротивляться, обман вскрылся. Узнав правду, разъяренные охотницы убили его.

О непорочности лаврового дерева повествует и румынская сказка о Санде-Луксандре, в которой древний образ лавровой девы получает оригинальное развитие.

Давным-давно, в те времена, когда растения, по словам сказителей, еще могли переговариваться между собой, а небо было так близко, что высокий человек мог дотронуться до него рукой, у короля и королевы маленького королевства должен был родиться сын. За шесть недель до своего появления на свет ребенок неожиданно заплакал в утробе матери. Никакие уговоры не могли прекратить его рыдания. Королева обещала ему богатство, волшебного коня, оружие работы гномов, руку прекрасной принцессы из соседнего королевства, но малыш продолжал безутешно плакать. Тогда она пообещала ему в жены Санду-Луксандру, прекраснейшую девушку на свете, живущую за девятью холмами и девятью морями. После этого ребенок успокоился и вскоре родился на свет.

Когда принц вырос, он потребовал исполнить обещание. Королева призналась, что Санду-Луксандру выдумала, чтобы унять его. Однако юноша был непреклонен. Если родители не могут привести ему невесту, он отправится искать ее сам. Король и королева предлагали ему союз с другой прекрасной принцессой, но принц настоял на своем. Он велел приготовить коня и припасы и вскоре покинул дворец в сопровождении слуги и нескольких солдат.

Дорога привела его на поляну, усыпанную полевыми цветами. В ее центре возвышалось большое лавровое дерево. Принц велел разбить лагерь рядом с ним и вскоре заснул. Ночью его разбудил чистый, словно хрусталь, голос, доносившийся из самого ствола, который умолял дерево распахнуться и выпустить на волю деву, чьи уста никогда не знали мужского поцелуя. Ствол раскрылся, и из него вышла девушка неземной красоты. Ее золотые волосы сияли неведомым светом, а в чертах лица, казалось, соединилась нежность всех полевых цветов.

Увидев ее, принц воспылал желанием сделать ее своей. Он произнес: если она позволит ему поцеловать цветок в ее волосах, он подарит ей шелковые качели, такие высокие, что ни один мужчина не сможет до них дотянуться. Если разрешит коснуться ее губ, он пересадит ее дерево в королевский сад. А если позволит сорвать цветок с груди, он возведет ее на трон. Девушка поверила его речам, и они уснули в объятиях друг друга.

Наутро принц велел свите готовиться в путь. Оставив на подушке спящей девушки букет, он умчался прочь. Вскоре он достиг роскошного дворца из золота и топазов и спросил у первого встречного, не живет ли здесь прекрасная Санда-Луксандра. Слухи о принце, ищущем невесту по всему свету, уже опередили его. Хозяин дворца решил воспользоваться случаем и объявил, что Санда-Луксандра – его дочь. Принц испросил ее руки, получил благословение, и невеста отправилась с ним.

Тем временем лавровая дева проснулась в одиночестве с букетом в руках. Не увидев рядом принца, она горько заплакала и подошла к своему дереву. Она запела песню, умоляя ствол вновь принять ее, но лавр ответил, что она допустила прикосновение мужчины и больше не может жить в нем, где возможно лишь полное целомудрие. Тогда девушка покинула поляну и пошла по дороге, по которой умчался принц.

По пути она встретила монахиню и обменялась с ней одеждой: отдала расшитое золотом платье в обмен на грубую рясу. Спрятав лицо под капюшоном, она продолжила путь. Устав, она присела в тени у дороги, и в этот миг мимо проехала богатая карета. В ней сидели принц с его «Сандой-Луксандрой». Принц, не узнав девушку в нищенском обличье, предложил «монахине» подвезти ее.

На расспросы о дороге и встречах «монахиня» поведала историю о деве, что жила в лавровом дереве, доверилась юноше и осталась одна. Принц заставлял повторять рассказ вновь и вновь. История терзала его сердце.

Так прошло несколько дней. Накануне свадьбы принц снова пришел к «монахине», но на стук никто не ответил. Отворив дверь, он увидел фигуру, безжизненно лежавшую на полу. Принц бросился к ней, пытаясь поднять дряхлое тело, и с ужасом обнаружил перед собой не старуху, а свою лавровую деву. Согласно сказке, она очнулась, едва он развязал тугой узел на ее поясе, и принц наконец понял, что натворил. Он расторг помолвку, отослал невесту к родителям и женился на лавровой деве. Свадьба была столь пышной, что о ней еще долго рассказывали во всем королевстве. А сказочник, как водится, добавляет, будто и сам там был, мед-пиво пил.

Липа издавна считалась одним из самых «домашних» деревьев Европы. Ее ценили за мягкую густую тень, душистые цветки и липовый цвет, который использовали в медицине. В городах липы часто сажали на площадях и вдоль дорог, а в народном сознании они ассоциировались с покоем и защитой.

В древнегреческой мифологии липа связана с океанидой Филирой. Она была дочерью Океана и возлюбленной титана Кроноса. Чтобы скрыть связь от жены, Реи, Кронос встречался с Филирой тайно, а когда был пойман на измене, обратился в коня и скрылся. Через некоторое время Филира родила сына, кентавра Хирона.

Увидев необычного ребенка, Филира испытала глубокий стыд. В одних версиях мифа она не смогла смириться с его обликом, хотя Хирон впоследствии стал мудрейшим из кентавров и наставником многих героев. Не желая оставаться среди людей и богов, Филира взмолилась о спасении. По ее просьбе Зевс превратил ее в липу.

Миндаль – одно из первых деревьев, пробуждающихся после зимы: еще до появления листьев его ветви окутывает нежное облако бело-розовых цветов. Его ценили не только за красоту, но и за питательные плоды, ставшие неотъемлемой частью кухни Средиземноморья и Ближнего Востока. В мифах и легендах миндаль стал символом пробуждения, надежды и прощения.

Миндаль в античной традиции иногда называют деревом прощения. Это связано с мифом о фракийской царевне Филлиде и Демофонте, сыне Тесея. Возвращаясь после Троянской войны, Демофонт оказался во Фракии, где Филлида влюбилась в него. Он женился на ней, но вскоре ушел в Афины, пообещав вернуться. Прощаясь, Филлида вручила ему закрытый ларец и велела открыть его только в том случае, если он окончательно потеряет надежду снова оказаться во Фракии. Демофонт добрался до Афин, но погрузился в водоворот развлечений и забыл о жене. Филлида же долго ждала его у моря. Когда ожидание стало невыносимым и Филлида убедилась, что мужа больше не увидит, она умерла от горя. Боги сжалились над ней и превратили ее в миндальное дерево.

Есть несколько вариантов дальнейшего развития сюжета. В одном – любопытство берет верх, Демофонт открывает ящик, видит в нем нечто настолько страшное, что, пытаясь убежать, падает с коня на собственный меч и погибает. В другом – он все-таки возвращается во Фракию и находит миндальное дерево, в которое обратилась Филлида, и обнимает его. В ответ дерево зацветает раньше обычного в знак того, что Демофонт прощен.

С миртом связано множество мифов. В Древней Греции и Риме его считали священным растением Афродиты, а также связывали с Деметрой и другими богинями. Венки из мирта были свадебными украшениями, миртовые ветви вплетали в гирлянды, а само дерево считалось символом любви и благополучия.

Мирт связывали и с Дионисом. Согласно некоторым версиям, он, желая вернуть из подземного царства свою мать Семелу, спускается в Аид через озеро Лерна и получает разрешение забрать Семелу в обмен на ветвь мирта: мирт выступает участником сделки между мирами жизни и смерти.

В древнеримской традиции мирт ассоциировался с Благой богиней – Bona Dea, которую нередко отождествляли с Фавной, дочерью бога Фавна. По одной из версий мифа, она отличалась строгой нравственностью. Однажды Фавн увидел ее пьяной, пришел в ярость и забил до смерти ветвями мирта. Позже, раскаявшись, он обожествил дочь. С тех пор в ее культе мирт оказался под строгим запретом, как, впрочем, и мужчины: даже ветви этого дерева нельзя было вносить в храм, поскольку они напоминали о трагедии.

Еще один важный сюжет связан с Полидором, младшим сыном троянского царя Приама. Во время войны Приам отправил сына с золотом во Фракию к царю Полимнестору. Но тот, позарившись на сокровища, убил юношу и тайно захоронил. На его могиле вырос куст – у Вергилия это мирт. Когда Эней после падения Трои оказался на фракийском берегу и решил принести жертву, он сорвал несколько побегов для алтаря. Из поврежденных стеблей потекла кровь, а из-под земли раздался голос Полидора, рассказавшего о предательстве. Потрясенный Эней совершил надлежащие обряды, и мирт стал символом долгой памяти.

Оливковое дерево было для древних греков почти так же важно, как дуб. Оливки входили в повседневный рацион, а масло использовали для приготовления пищи и ухода за телом. Дикие оливы считались священными, а венками из их ветвей награждали победителей Олимпийских игр.

Самая известная олива в мифах связана с Афинами. По легенде, Зевс предложил богам состязание: тот, кто подарит людям самый полезный дар, станет покровителем нового города. Участвовать вызвались Посейдон и Афина. Посейдон ударил трезубцем по скале Акрополя, и из расщелины хлынула вода. Афина же вонзила в землю копье, и из него выросла олива. Жители высоко оценили ее плоды, масло и древесину и избрали Афину своей покровительницей, а город назвали в ее честь.

Омела – вечнозеленое паразитическое растение, растущее на ветвях и стволах деревьев. Зимой, когда ее хозяин теряет листву, густой шар омелы остается зеленым. Неудивительно, что в древности его считали волшебным. Друиды срезали омелу золотым серпом, предварительно принеся жертву, и тщательно следили, чтобы ветка не коснулась земли, иначе, как полагали, растение теряло свою силу. Ее развешивали в домах, чтобы отгонять злых духов.

В скандинавской мифологии омела связана с трагической смертью Бальдра, сына Одина и богини Фригг. Бальдр, бог света и чистоты, стал видеть тревожные сны о собственной гибели. Фригг, испугавшись, что они сбудутся, решила защитить сына. Она обошла мир и взяла клятвы со всех вещей и существ, чтобы те не причиняли Бальдру вреда. Поклялись огонь и вода, металлы и камни, болезни и яды, звери, птицы и деревья.

Молодую омелу Фригг сочла слишком маленькой и безобидной и не стала спрашивать. Узнав об этом, бог-хитрец Локи решил воспользоваться лазейкой. Он нашел омелу, сделал из нее тонкое, но смертоносное копье и вернулся к асам. Те между тем устроили на поляне своеобразную игру: бросали в Бальдра камни и копья, любуясь тем, как от него все отскакивает, не причиняя вреда. В стороне стоял лишь слепой бог Хёд.

Локи подошел к нему в образе «доброжелателя» и спросил, почему тот не участвует в общей забаве. Хёд ответил, что не видит, куда метить, и у него нет оружия. Тогда Локи вложил ему в руку омеловое копье и пообещал направить. Хёд бросил его и смертельное оружие пронзило Бальдра. Бог света упал замертво, а над Асгардом воцарилась тишина.

Дальнейший ход событий в источниках описывается по-разному. В эддической версии боги посылают гонца к Хель, владычице мира мертвых. Та соглашается отпустить Бальдра, если все живое и неживое заплачет о нем. Мир действительно проливает слезы: и люди, и камни, и деревья. Лишь одна великанша по имени Тёкк отказывается. Говорят, это снова был Локи, принявший иной облик. Условие не исполняется, и Бальдр остается в подземном мире до Рагнарёка.

Поздние пересказы смягчают сюжет. В них Бальдра удается вернуть к жизни, а омела за свой невольный грех становится растением, обязанным приносить лишь добро. Фригг объявляет, что отныне под веткой омелы будут целоваться, а само растение превращается в знак примирения. Так древняя история о роковой стреле породила рождественский обычай, а веточка на дверном косяке напоминает и о страшной ошибке, и о желании людей обратить ее в пользу мира и любви.

В кельтском фольклоре фундук с древности связывали с мудростью, тайным знанием и поэтическим вдохновением. В ирландском Фенийском цикле, повествующем о подвигах легендарного предводителя фениев Финна Маккула, фигурирует неуловимый Лосось Мудрости – мифическая рыба, дарующая тому, кто ее отведает, знание обо всем на свете.

Юного Финна отправили в ученики к старому поэту Финнегасу, жившему на берегах реки Бойн. Мудрость Финнегаса была известна по всей Ирландии. Он слагал стихи, знал древние предания, разбирался в знамениях звезд и повадках зверей. Говорили даже, что он понимает язык фей. Неудивительно, что именно к нему привели любознательного отрока.

Финн слушал старика, затаив дыхание, и жадно впитывал каждое слово. В обмен на уроки он помогал по хозяйству: убирал дом, ловил рыбу, готовил еду. Со временем он и сам стал неплохим поэтом, и его стихи запоминали с первого раза. И все же Финнегас не знал всего. Порой вопросы ученика ставили его в тупик.

Однажды юноша прямо спросил:

– Можно ли узнать все на свете?

Финнегас не сразу ответил. Когда-то он сам задавал себе тот же вопрос. Друиды рассказывали ему о тихом темном пруде, спрятанном в тени орешников. В него падали волшебные орехи фундука, вобравшие в себя всю мудрость мира. Туда приплывал лосось, живший в Бойне, поедал орехи и со временем впитал в себя все знание земли. Старинное пророчество гласило: тот, кто съест Лосося Мудрости, мгновенно обретет всеведение. Ради этой цели Финнегас и поселился на берегу Бойна, годами пытаясь поймать чудесную рыбу.

Наконец удача улыбнулась ему. Однажды он вернулся с реки сияющий и воскликнул:

– Я поймал его, Финн! Поймал!

В руках у старика извивался крупный серебристый лосось. Финнегас торжественно протянул его ученику: – Приготовь его немедленно. Но помни: обжарь как следует и ни крошки не пробуй сам.

Пока Финн разводил огонь и насаживал рыбу на вертел, Финнегас отправился за дровами. Юноша послушно исполнил все, что велел учитель. Однако горячий жир брызнул ему на большой палец. Финн машинально поднес палец ко рту, чтобы облегчить ожог, и коснулся его языком.

Когда Финнегас вернулся, Лосось Мудрости уже был готов. Старик взглянул на тарелку, потом на ученика и вдруг заметил, что в лице Финна что-то изменилось – будто в глазах зажегся новый свет.

– Ты ел лосося? – с тревогой спросил он.

– Нет, – честно ответил Финн.

– А кожу пробовал?

– Конечно, нет. Только, когда крутил его на вертеле, обжег палец и сунул его в рот, чтобы не так болело.

Сердце Финнегаса упало.

– Этого достаточно, – сказал он. – Ты первым попробовал Лосося Мудрости. Пророчество исполнилось: все знания мира теперь принадлежат тебе.

Он приказал Финну съесть рыбу целиком. Юноша послушался, но, доев, с удивлением признался, что не чувствует себя мудрее. Тогда Финнегас сказал:

– Раз уж мудрость вошла в тебя через большой палец, положи его в рот еще раз.

Финн послушался, и в ту же секунду мир вокруг словно раскрылся. Связи между явлениями стали прозрачны как гладь озера; то, что раньше казалось загадкой, было ясно как день. Так Финн обрел дар, о котором мечтал его учитель.

– Тебе пора уходить, – сказал Финнегас. – Мне больше нечему тебя учить. Согласно пророчеству, ты станешь мудрым поэтом, воином и вождем.

Слова старика сбылись. Повзрослев, Финн Маккул возглавил фениев – легендарную дружину, о которой Ирландия помнила еще многие века. А всякий раз, когда ему нужно было найти ответ на сложный вопрос, он прикладывал к губам обожженный когда-то палец, призывая на помощь знание Лосося Мудрости.

В древнегреческой мифологии широкий, раскидистый платан считался благородным деревом, дарующим тень и защиту. Под его кроной, по легендам, находили приют и люди, и боги – в его тени вершились важные события, заключались союзы и зарождались будущие трагедии. На Родосе, по преданию, под платаном укрылась Елена Прекрасная, и там же, по приказу царицы Полуксо, была казнена – царица мстила за гибель своего мужа в Троянской войне. Позднее Елену почитали как Елену Дендритиду, «древесную»: считалось, что ее повесили на дереве, которое в народной памяти стали отождествлять с платаном.

Платан упоминается и в самом начале истории Троянской войны. Когда греческий флот собрался в Авлиде, чтобы отплыть к берегам Трои, вожди – Агамемнон, Менелай и другие – принесли богам жертву у священного дерева. Над местом жертвоприношения склонял ветви платан, в ветвях которого было птичье гнездо.

Тогда Зевс послал знамение, о котором рассказывает Гомер. К дереву подползла пестрая змея, бросилась к гнезду и поочередно проглотила всех птенцов, а затем и их мать. Всего птиц было девять. После этого сама змея окаменела. Греки замерли в ужасе, а прорицатель Калхас разъяснил смысл события: восемь птенцов и птица-мать означают девять лет войны, а обращение змеи в камень – окончательную победу на десятый год.

Так под сенью платана греки узнали от богов, чего им ждать: долгой и изнурительной осады, которая завершится падением Трои лишь через десятилетие. С тех пор платан в Авлиде помнят как свидетеля божественного предзнаменования и немого участника великих событий.

В скандинавских поверьях рябина считалась священным деревом громовержца Тора. В «Языке поэзии» – одной из частей «Младшей Эдды» – рассказывается, как Тор путешествовал по землям великанов и пытался переправиться через бурную реку Вимур. Удержаться в воде ему помогла рябина. Поток был столь силен, что едва не унес его. В какой-то момент Тор начал терять опору и уже почти сорвался в воду, но сумел ухватиться за ветку рябины, росшую у самого берега, и выбрался на сушу. С тех пор рябину называли «спасением Тора» и считали деревом, способным защитить от потусторонних сил.

В Северной Европе вокруг рябины сложилось множество поверий. Ее ветки подвешивали над дверями и воротами, маленькие крестики из рябиновых прутьев носили как обереги. В Шотландии рябину сажали рядом с домами и хлевами, веря, что она отпугивает ведьм и злых духов. У славян из ее древесины делали амулеты от сглаза и порчи. Некоторые легенды гласили, что рябина родилась от удара молнии – так подчеркивалась ее связь с небесным огнем. Считалось также, что рябина особенно любима феями и что духи берут под защиту детей, носящих в карманах ее яркие ягоды.

Рябина появляется и в ирландских преданиях. В мифе из фенийского цикла «Преследование Диармайда и Грайне» рассказывается о чудесном дереве жизни Дуврос. На его ветвях росли рябиновые ягоды, дарующие вечную молодость и здоровье. Говорили, что трех ягод достаточно, чтобы старец вновь стал юношей.

Охранял это дерево великан Сэрван Лохланнах. Никто не смел приближаться к Дувросу, пока он был жив. Но однажды отважный герой Диармайд уа Дуибхне решил добыть ягоды для своей беременной супруги. Чтобы добраться до дерева, ему пришлось вступить в бой с великаном. В схватке Диармайд сумел повалить чудовище и завладеть его волшебной дубиной, от удара которой, согласно пророчеству, тому было суждено умереть.

Герой трижды ударил Сэрвана по голове его же дубиной, и череп чудовища раскололся. Путь к дереву был свободен. Диармайд сорвал драгоценные ягоды для любимой.

В «Метаморфозах» Овидия рассказывается один из самых тяжелых мифов античности – история кипрской принцессы Смирны (или Мирры). Сам поэт предупреждает впечатлительных отцов и дочерей, что этот рассказ может показаться жестоким и бесстыдным.

По преданию, мать Смирны без умолку восхваляла красоту дочери и даже осмелилась утверждать, что та прекраснее самой Афродиты. Оскорбленная богиня любви не простила тщеславной похвальбы. В наказание она поразила сердце Смирны противоестественным чувством: девушка возжелала собственного отца, царя Кинира.

Смирна изо всех сил боролась со страстью, которую богиня разожгла в ее душе. Она понимала чудовищность своих желаний, пыталась избавиться от них, избегала отца, молилась о спасении. Наконец отчаяние стало столь сильным, что она решила свести счеты с жизнью. Лишь участие старой кормилицы спасло ее. Смирна призналась ей в своей тайной любви, и та, желая помочь воспитаннице, придумала опасный план.

Она нашептала опьяневшему Киниру о некой юной девушке, которая будто бы сгорает от любви к нему. Царь согласился на тайное свидание, и под покровом ночи Смирна, не назвав своего имени, пришла к отцу. Так началась их недолгая связь. Несколько ночей подряд царь принимал собственную дочь за неизвестную возлюбленную, пока однажды не захотел увидеть ее лицо.

Он зажег свет и с ужасом узнал в своей тайной подруге Смирну. Охваченный яростью и отвращением, Кинир выхватил меч и бросился на дочь. Смирне чудом удалось вырваться и бежать. Она долго скиталась по свету, не находя себе места. Природа и люди не принимали ее, а владыка подземного царства не спешил призвать: она не была ни живой, ни мертвой.

Отчаявшись, Смирна обратилась к богам с просьбой прекратить ее мучения. Боги сжалились и превратили ее в дерево. Став деревом, Смирна не перестала рыдать: ее слезы превратились в душистую смолу. Так появилось дерево мирра, вечно плачущее смолой.

Спустя девять месяцев ствол дерева треснул, и из него на свет появился ребенок – Адонис, сын Кинира и Смирны. Его красота была столь велика, что сама Афродита полюбила юношу. Так трагический миф, начавшийся с необдуманного сравнения, завершается рождением одного из прекраснейших героев греческих легенд.

В христианской традиции терновник тесно связан с легендами об английском Гластонбери и святом Иосифе Аримафейском. Согласно Евангелиям, Иосиф был богатым членом синедриона и тайным учеником Иисуса. После распятия Христа он выпросил у Понтия Пилата тело Христа и положил его в новую гробницу, высеченную в скале, чтобы уберечь останки Учителя от поругания.

Эти поступки навлекли на Иосифа гнев тех, кто добивался казни Иисуса. В последующих легендах рассказывается, что ему пришлось покинуть Иерусалим. По одному из преданий, Иосиф забрал с собой Святой Грааль – чашу, из которой Христос пил на Тайной вечере и в которую Иосиф собрал кровь из его ран.

Дальнейшие события относятся уже к области средневекового предания. Говорят, странствия привели Иосифа сначала в Галлию, а затем, по божественному указанию, в Британию. Однажды ночью Иосиф увидел яркий свет и ангела, который повелел ему отправиться на Британские острова, чтобы построить там храм во славу Христа. Ангел указал направление и велел искать знак: на вершине холма расцветет терновник – рождественское чудо, по которому и можно будет узнать предназначенное место.

Добравшись до Британии незадолго до Рождества, Иосиф предстал перед местным правителем. Он рассказал о жизни и смерти Иисуса, о его чудесах и воскресении. Король не решился принять новую веру, но был тронут услышанным и подарил Иосифу землю на острове Авалон.

Иосиф и его спутники переправились на остров и начали искать место для храма. Взобравшись на холм, утомленный долгой дорогой Иосиф воткнул в землю свой терновый посох и сел отдохнуть. В этот момент произошло чудо: сухой посох пустил корни и на глазах у всех покрылся ветвями и цветами, хотя стояла зима. Так возник знаменитый Гластонберийский терновник, который, по преданию, цветет дважды в год и обязательно распускается к Рождеству.

Увидев обещанный знак, Иосиф понял, что именно здесь надлежит строить храм. На этом месте возвели церковь, где, согласно легенде, он скрыл принесенный из Святой земли Грааль. А необычный терновник, выросший из его посоха, стал одной из главных святынь Авалона и вдохновил множество последующих сказаний о Святом Граале и рыцарях Круглого стола.

Священный тополь часто возникает в античных мифах. Один из самых ранних сюжетов связан с океанидой Левкой. Властитель царства мертвых Аид влюбился в нее. Когда Левка умерла, он превратил ее в белый тополь и посадил на Елисейских полях. С тех пор белый тополь стал одним из его священных деревьев. Позднее, когда Геракл вернулся из подземного мира, его голову украсил венок из листьев белого тополя – так герой отметил свое возвращение из владений Аида.

С тополем связан и другой, более известный миф – о Фаэтоне, сыне солнечного бога Гелиоса. Юноша страстно желал доказать, что достоин своего отца, и однажды выпросил у него разрешение править солнечной колесницей хотя бы день. Гелиос долго сопротивлялся, предупреждал об опасности, но в конце концов уступил.

Фаэтон взошел на колесницу, запряженную крылатыми конями, и поднялся в небо. Однако удержать бессмертных коней оказалось невероятно трудно. Путь светила сбился: то колесница взмывала слишком высоко, обжигая небо, то опускалась слишком низко, выжигая землю. Равнины Африки превратились в пустыню, а люди, жившие там, почернели от жара. Мир оказался на грани гибели.

Чтобы остановить разрушение, Зевс метнул в Фаэтона молнию. Пораженный юноша рухнул в воды реки Эридан. Узнав о его гибели, сестры Фаэтона, гелиады, пришли к реке и долго оплакивали брата. Их скорбь была столь глубока, что они превратились в стройные тополя на берегах Эридана. Янтарь, который находят в тех местах, считали застывшими слезами гелиад.

В другом мифе тополь связан с богиней плодородия Деметрой и одним из самых мрачных персонажей греческой мифологии – Эрисихтоном. Сын фессалийского царя Триопа решил построить в своем дворце огромный пиршественный зал. Для строительства ему понадобилась древесина, и он выбрал для вырубки священную рощу Деметры. В разных версиях говорится то о дубах, то о черных тополях, но всегда – о деревьях, посвященных богине.

Дриады, жившие в этих деревьях, умоляли его не губить их дом. Деметра явилась ему в облике жрицы и попыталась отговорить от святотатства. Но Эрисихтон лишь рассмеялся и приказал рабам продолжать. Более того, он собственноручно срубил одно из самых больших деревьев, убив живущую в нем гамадриаду. Когда из падающего ствола раздался предсмертный крик нимфы, рабы в ужасе разбежались. Тогда перед Эрисихтоном предстала сама богиня урожая.

За оскорбление и уничтожение ее рощи Деметра наслала на Эрисихтона страшное наказание – неутолимый голод. Чем больше он ел, тем сильнее становился его голод. Он быстро растратил все свое состояние, продал дом, поля, скот. Наконец, доведенный до отчаяния, он продал в рабство собственную дочь. Но и это не спасло его. По одной версии, в конце концов Эрисихтон, обезумев, стал пожирать собственную плоть.

Историю вавилонян Пирама и Фисбы, пересказанную Овидием в четвертой книге «Метаморфоз», сравнивают с трагедией Ромео и Джульетты. Юноша и девушка жили в домах, разделенных общей стеной, и с детства любили друг друга. Но их семьи враждовали и строго запрещали детям видеться.

Пирам и Фисба нашли способ тайного общения: в стене между их домами была узкая щель, через которую влюбленные шептали друг другу нежные слова, жаловались на жестокость родителей и мечтали о совместной жизни. В конце концов они решились на побег. Местом встречи они выбрали гробницу царя Нина за городскими воротами, под высоким тутовым деревом с белыми плодами.

В назначенный вечер первой из дома выбралась Фисба. Скрыв лицо под плотной вуалью, она прошла по темным улицам к гробнице. Добравшись до места, она сняла вуаль и стала ждать в тени дерева. Но вдруг она услышала шорох и увидела дикую львицу, только что вернувшуюся с охоты – пасть хищницы была забрызгана кровью.

Фисба в страхе бросилась бежать и по дороге выронила вуаль. Львица, утолив жажду в близлежащем источнике, заметила оставленную ткань, изодрала ее окровавленными зубами и, поиграв, оставила под деревом.

Вскоре к гробнице прибежал Пирам. Он опоздал и спешил все объяснить, но вместо Фисбы увидел на земле ее изорванную и окровавленную вуаль. Решив, что возлюбленная погибла, он обвинил во всем себя: если бы не задержался, ей не пришлось бы ждать одной в темноте. Не видя больше смысла жить, Пирам выхватил меч и заколол себя под тутовым деревом. Его кровь окрасила корни дерева и упавшие на землю ягоды в алый цвет.

Вскоре Фисба, оправившись от испуга, вернулась. Увидев тело Пирама и зажатую в его руке вуаль, она поняла, что произошло. В отчаянии она подняла его меч и пронзила им свое сердце.

Узнав о случившемся, родители Пирама и Фисбы похоронили их в одной гробнице. С тех пор, по легенде, плоды тутовника навсегда стали темнo-алыми в память о трагической любви. Позднее Шекспир иронически переосмыслил этот миф в «Сне в летнюю ночь», где афинские ремесленники ставят комическую версию трагедии Пирама и Фисбы на свадьбе Тесея и Ипполиты.

В античном мире финиковая пальма была символом победы, радости и благословения. Ее ветвями украшали триумфальные шествия, а сама пальма считалась священным деревом богини победы Ники. В Гомеровских гимнах говорится, что богиня Лето родила Аполлона на острове Делос, прижавшись к стволу пальмы у реки Инопос.

Караваджо. Вакх. Около 1598 г. Галерея Уффици. Флоренция, Италия

Андреа дель Сарто. Святой Себастьян, держащий две стрелы и пальмовую ветвь мученика. Начало XVI в. Музей изящных искусств. Кан, Франция

В Средние века финиковая пальма стала частью и христианской символики, и народных представлений о магии. Ее образ связывали с постоянством и стойкостью: считалось, что пальма всегда растет прямо и тем самым олицетворяет преодоление невзгод. В различных трактатах о чудодейственных лекарственных средствах упоминалось и финиковое вино. Вера в исцеляющую силу сосудов из рога единорога была столь сильна, что любой напиток, налитый в такой рог, считался противоядием и лекарством почти от всех болезней. В воображении людей финиковое вино, поданное в таком сосуде, стало универсальным эликсиром здоровья и долголетия.

Портик с кариатидами Эрехтейона в Афинах, Греция

Питер Пауль Рубенс. Юпитер и Меркурий в гостях у Филемона и Бавкиды. Около 1620–1625 гг. Художественно-исторический музей. Вена, Австрия

Пьетро Лоренцетти. Вход в Иерусалим. XIV в. Базилика Святого Франциска. Ассизи, Италия

Европейский фольклор изобилует легендами и сказками о яблоках и яблонях. Иногда кажется, что они встречаются в мифах и поверьях едва ли не чаще любого другого растения. Яблоки появляются в сказке братьев Гримм о Белоснежке, в сказаниях о скандинавской богине Идунн, в древнегреческих мифах и в бесчисленных преданиях самых разных народов Европы.

В русских народных сказках Марьюшка гадает с помощью наливного яблочка, катающегося по серебряному блюдечку. В немецкой сказке добрая девушка, согласившаяся стать крестной матерью гнома, получает в награду полный фартук золотых яблок. В англоязычных странах яблоко служит любимым инструментом любовных гаданий: очистив плод, бросают через плечо полоску кожуры и пытаются разглядеть в ее очертаниях первую букву имени суженого.

Кельты связывали яблоки с колдовством и потусторонним миром, верили, что они даруют исцеление и продлевают жизнь. Мистический остров Авалон в кельтском предании и в артуровском цикле называют «яблоневым островом»: там растут чудесные яблони с золотыми плодами, которые открывают способность ясновидения и лечат любые раны. По легенде, тяжело раненного короля Артура после битвы при Камлане отправили именно туда для исцеления. Он останется на Авалоне до тех пор, пока вновь не понадобится Британии.

Джеймс Дойл Пенроуз. Идунн, дочь Свальда. 1890 г. Частная коллекция

Якоб Йорданс. Золотое яблоко раздора. Между 1636 и 1638 гг. Музей Прадо. Мадрид, Испания

Эдвард Бёрн-Джонс. Последний сон Артура в Авалоне. С 1881 по 1898 г. Музей искусств Понсе, Пуэрто-Рико

В Средние века яблоко превратилось в христианский символ искушения и грехопадения. При этом в самой Библии нет прямого указания, что запретным плодом было именно яблоко. Во второй главе книги Бытия говорится только о дереве познания добра и зла и о плоде, который нельзя есть. На роль этого плода богословы в разные века предлагали инжир, виноград, цитрон, гранат и другие фрукты.

В научной литературе принято объяснять связь грехопадения с яблоком игрой слов: на латыни malum означает и «яблоко», и «зло».

Ян Брейгель Старший и Питер Пауль Рубенс. Эдемский сад и грехопадение. 1615 г. Музей Маурицхёйс. Гаага, Нидерланды

Ноэль Алле. Соперничество между Гиппоменом и Аталантой. Около 1765 г. Лувр. Париж, Франция

В Древней Греции яблоня ассоциировалась с любовью, браком и женской красотой. Ее считали священным деревом Геры. Существовало предание, что Земля-Гея подарила Гере яблоню в день ее свадьбы с Зевсом. Это дерево было необычным: на нем росли золотые яблоки, вкушая которые можно было обрести вечную молодость. Гера доверила уход за чудесной яблоней нимфам-Гесперидам. Их сад стоял у края мира, а золотые яблоки охранял стоглавый дракон Ладон.

Яблоко было и атрибутом Афродиты. Именно ей Парис вручил золотое яблоко с надписью «Прекраснейшей» на свадебном пиру богов. Связь богини любви с яблоней проявляется и в менее известном мифе о Мелосе, друге детства Адониса. Узнав о гибели Адониса, юноша не выдержал горя и повесился на яблоне. Афродита сжалилась над ним и превратила его в яблоко. Супруга Мелоса, Пелея, не вынесла смерти мужа и последовала его примеру, а богиня любви превратила ее в голубку.

Ни нимфы, ни дракон Ладон не смогли уберечь золотые яблоки от Геракла. Совершая один из своих двенадцати подвигов, герой должен был раздобыть плоды из сада Гесперид. Пробраться туда было невозможно, поэтому Геракл обратился за помощью к титану Атланту, который по воле Зевса держал на своих плечах небесный свод. Герой предложил на время заменить его, а Атлант, мечтавший хоть немного передохнуть, согласился и отправился за яблоками.

Мастерская Лукаса Кранаха Старшего. Геракл крадет яблоки Гесперид. После 1537 г. Музей герцога Антона Ульриха. Брауншвейг, Германия

Вернувшись, титан принес Гераклу золотые плоды, но решил не возвращать на плечи прежнюю ношу. Он заявил, что сам отнесет яблоки царю Эврисфею, а Геракл пусть и дальше поддерживает небосвод. Герою пришлось бы остаться опорой небосвода навсегда, но он нашел выход. Сделав вид, что согласен, Геракл попросил Атланта ненадолго снова принять небо, чтобы он успел подложить себе на плечи мягкую подкладку. Доверчивый титан снова поднял небесный свод, а Геракл, захватив золотые яблоки, ушел, оставив Атланта ни с чем.

Сегодня принято говорить, что Троянскую войну разжег Парис, похитив прекрасную Елену – супругу спартанского царя Менелая. Но мифологическая цепочка, приведшая к этой войне, началась гораздо раньше – на свадьбе морской нимфы Фетиды и царя Пелея. На пир пригласили всех олимпийских богов, кроме богини раздора Эриды. Оскорбленная, она решила отомстить.

Энрике Симоне. Суд Париса. 1904 г. Музей Малаги. Испания

Эрида подбросила на стол золотое яблоко с надписью «Прекраснейшей». Между Герой, Афиной и Афродитой вспыхнул спор: каждая считала, что именно она достойна этой награды. Богини обратились за решением к Зевсу, но тот не захотел становиться судьей в столь деликатном деле и поручил выбор смертному. Выбор пал на троянского царевича Париса, а Гермес сопроводил к нему богинь.

Каждая из них старалась склонить Париса на свою сторону. Афина обещала военную славу и непобедимость в бою. Гера – власть над обширными землями. Афродита же предложила то, что оказалось ближе всего сердцу юноши: любовь самой прекрасной смертной женщины. Парис вручил яблоко Афродите.

Богиня сдержала слово: она заставила Елену Прекрасную, жену Менелая, влюбиться в Париса. Похитив ее, Парис нанес тяжелое оскорбление мужу Елены и всем ахейцам. Греческие цари сплотились, собрали огромный союз войск и отправились к стенам Трои.

Война длилась десять лет и завершилась лишь тогда, когда хитроумный Одиссей придумал использовать деревянного коня, что позволило грекам проникнуть в город. Так невинное на первый взгляд яблоко стало отправной точкой одной из самых знаменитых войн мифологического прошлого.

Эвелин де Морган. Елена Троянская. 1898 г. Центр де Морган. Лондон, Великобритания.

Золотые яблоки появляются и в истории о быстроногой охотнице Аталанте. Однажды пророчица предсказала, что брак принесет ей смерть. Чтобы избежать этой участи, Аталанта решила вовсе не выходить замуж. Но настойчивых женихов становилось все больше.

Тогда Аталанта придумала испытание: она согласится стать женой только того, кто сумеет обогнать ее в беге. Проигравших же ожидала смерть – это условие не отпугивало претендентов, и многие принимали вызов, но все оказывались медленнее Аталанты и погибали один за другим.

Молодой Гиппомен, полюбивший ее, понял, что собственных сил ему не хватит, и обратился за помощью к Афродите. Богиня вручила ему три золотых яблока и посоветовала бросать их на бегу, чтобы отвлечь соперницу.

Состязание началось. Аталанта, как обычно, вырвалась вперед. Тогда Гиппомен кинул на дорожку одно из яблок. Яркий блеск золота привлек внимание девушки – она замедлила бег и наклонилась, чтобы поднять плод, а юноша тем временем обогнал ее. Так повторилось трижды: каждый раз Аталанта останавливалась, и в конце концов Гиппомен первым пересек финишную черту. Зрителям оставалось лишь признать его победу, а Аталанта сдержала слово и стала его женой.

Однако их счастье оказалось недолгим. В пылу влюбленности молодожены забыли поблагодарить Афродиту за помощь. Оскорбленная богиня не простила неблагодарности: она наслала на супругов неодолимое влечение, и однажды они предались любви прямо в святилище Кибелы – великой богини природы. Разгневанная Кибела превратила их в двух львов.

Никола Коломбель. Гиппомен и Аталанта. Около 1680 г. Музей Лихтенштейн. Вена, Австрия

Есть старинная бретонская легенда о некогда цветущих равнинах Ланво. Говорят, что когда-то эти земли были благословлены Богом. Здесь шумели дубовые рощи, пели птицы, поля украшали дивные цветы. Теперь же на их месте – пустынные, заросшие бурьяном равнины и ржавые болота.

Однажды вечером сильный ливень застал в этих краях двух странников. Это были святые Петр и Павел. Промокнув до нитки, они постучались в дом местного богача, господина Ришара, надеясь погреться у очага. Хозяин лишь скользнул взглядом по их лохмотьям и велел убираться, пригрозив спустить собак.

Тогда апостолы направились к самой бедной хижине в деревне. Ее хозяином оказался старик по имени Мизер – по-французски это имя означает «бедняк» или «невзгода». Он принял путников с почетом, усадил их к огню и накормил тем немногим, что имел. Его стол в тот вечер мог предложить лишь простоквашу да несколько кусков ржаного хлеба, но старик отдал гостям все лучшее, что было.

Когда апостолы согрелись и поели, они открылись ему и предложили в награду загадать одно желание. Мизер опустился перед ними на колени и сказал:

– Единственное мое богатство – яблоня в саду. Пока я хожу по деревне с протянутой рукой, люди крадут с нее яблоки. Сделайте так, чтобы всякий, кто взберется на это дерево, не смог спуститься без моего разрешения.

– Да будет по-твоему, – ответили апостолы и исчезли.

Наступила осень, и ветви яблони согнулись под тяжестью наливных плодов. Однажды утром, выйдя в сад, Мизер увидел на дереве господина Ришара. Тот уже успел набить мешок яблок, но не мог слезть, как ни старался. Поняв, что желание сбылось, старик отправился на деревенскую площадь и созвал соседей. Те сбежались посмотреть, как богач беспомощно цепляется за ветви. Люди смеялись и улюлюкали.

Ришар умолял Мизера отпустить его, обещал возместить ущерб и заплатить за все украденные яблоки. Но старик оставил его на дереве до вечера. Только ночью, сжалившись, он снял чары, сказав:

– Мне от тебя ничего не нужно. Но помни: если еще раз заберешься на мою яблоню, уже никогда с нее не слезешь.

С тех пор никто не осмеливался трогать дерево. Каждую осень Мизер спокойно собирал урожай, и жизнь его шла своим чередом. Но однажды в дверь постучала та, чьего визита боится каждый. Смерть в черном капюшоне вошла в дом и спросила, готов ли он идти с ней.

Мизер вздохнул и попросил об одной последней милости:

– Я мечтаю перед смертью вкусить еще одно яблоко. Но сам на дерево уже не взберусь. Помоги мне, сорви плод.

Смерть молча вышла в сад, поднялась по ветвям и протянула руку к яблоку. В тот же миг она поняла, что не может спуститься. Заклятие действовало и на нее.

Мизер – хромой, согбенный старик – расхохотался. Смерть, униженная, умоляла отпустить ее, пообещав не возвращаться десять лет. Но Мизер потребовал большего: клятвы, что она не тронет его до самого Судного дня. Той пришлось согласиться.

Освободившись, Смерть поклялась больше никогда не позволять человеку обмануть ее. Она обрушила свой гнев на округу. Люди и животные начали умирать без разбору. Сады, пашни и луга пришли в запустение, урожаи исчезли, колодцы пересохли. И некогда благословенные равнины Ланво превратились в мертвую пустошь. Так одна маленькая победа над смертью обернулась для края великой бедой.

В скандинавской мифологии хранительницей молодости является богиня Идунн. Ее имя обычно переводят как «обновляющая» или «омолаживающая». Она супруга Браги, бога поэзии, и обладательница волшебных плодов, благодаря которым асы сохраняют свою молодость. Идунн чаще всего изображают с корзиной яблок, однако в самых ранних источниках говорится просто о чудесных плодах. Исследователи полагают, что мотив «яблока» возник позднее – уже в христианскую эпоху, когда этот плод прочно закрепился как образ запретного, чудесного или таинственного дара.

Константин Хансен. Идунн. XIX в. Государственный музей искусств. Копенгаген, Дания

Важно понимать, что яблоки Идунн не делают асов бессмертными в полном смысле слова. Они лишь сохраняют юность и силу, но не даруют бесконечное существование. Боги могут жить века, не старея, но при этом оставаться уязвимыми: они могут погибнуть в бою, и в конце времен им предстоит встретить свою гибель в Рагнарёке – Сумерках богов.

Хотя Идунн и не занимает центральное место в скандинавском пантеоне, каждый эпизод с ее участием подчеркивает ее значимость. Так, в песни «Перебранка Локи», входящей в состав «Старшей Эдды», она выступает как миротворец – пытается утихомирить разгневанного Браги и остановить ссору между богами.

Миф о похищении Идунн наиболее полно изложен в «Младшей Эдде» Снорри Стурлусона. Однажды Один, Локи и Хёнир отправились странствовать по Мидгарду. Устав и проголодавшись, они забили быка и стали жарить мясо. Но сколько ни держали его над огнем, мясо оставалось сырым. Тогда они услышали голос огромного орла, сидевшего на дереве. Тот признался, что наложил заклятие на жаровню, и предложил снять его, если ему позволят разделить с ними трапезу.

Боги согласились. Заклятие исчезло, но орел оказался столь прожорлив, что чуть не съел все мясо один. Разгневанный Локи ударил его вертелом, но тот прилип к перьям орла, да и Локи не мог выпустить вертел из рук. Орел взмыл в небо, унося Локи с собой. В отчаянии Локи умолял пощадить его. Тогда орел, который на самом деле был великаном Тьяцци, поставил условие: Локи должен выманить из Асгарда Идунн вместе с ее чудесными плодами.

Вернувшись домой, Локи сделал вид, будто ничего не произошло, и вскоре отправился к Идунн. Он рассказал ей, будто в лесу видел яблоневую рощу с плодами, еще более дивными, чем ее собственные, и предложил пойти посмотреть и сравнить. Поддавшись любопытству, Идунн взяла корзину и вышла с ним за стены Асгарда. В тот же миг на них налетел орел – Тьяцци, схватил богиню вместе с корзиной и унес в Ётунхейм, страну великанов.

Сначала асы не придали особого значения отсутствию Идунн, но вскоре они начали стремительно стареть. Их кожа покрылась морщинами, волосы поседели, силы стали покидать их. Тогда они поняли, что причина несчастья в исчезновении Идунн, и бросились искать виновного. Вспомнив, что последним ее видел Локи, они схватили его и пригрозили смертью, если он немедленно не вернет богиню.

Локи отправился к Фрейе и взял у нее волшебный плащ из соколиных перьев, который позволял летать между мирами. Превратившись в сокола, он устремился в Ётунхейм, отыскал жилище Тьяцци и нашел Идунн одну. Тогда он превратил ее в орех, зажал в когтях и полетел обратно в Асгард.

Джон Альберт Бауэр. Локи и Идунн. Иллюстрация к книге Виктора Ридберга Our Fathers' Godsaga.1911 г.

Тьяцци быстро заметил похищение и обратился в орла, чтобы догнать беглецов. Локи летел изо всех сил, несмотря на тяжесть своей ноши. Асы, заметив, что он приближается, разожгли у стен Асгарда огромный костер. Сокол Локи ловко проскользнул над пламенем, не обжегшись, а тяжелый орел Тьяцци не успел подняться достаточно высоко: он задел огонь, опалил перья и рухнул на землю. Асы набросились на него и убили великана. Идунн вернули прежний облик, и вскоре боги вновь обрели свою молодость.

В скандинавской мифологии мировое древо предстает в образе гигантского ясеня Иггдрасиля, соединяющего девять миров и поддерживающего само устройство вселенной. Его ветви уходят в небо, а корни пронизывают области мироздания, что под небесами.

Согласно поэтической традиции, у Иггдрасиля три главных корня. Один из них тянется в Асгард, к жилищу асов; у его подножия находится источник Урд, где обитают норны – судьбоносные девы, прядущие нити судеб богов и людей. Второй корень уходит в Ётунхейм – страну инеистых великанов, – к мудрому великану Мимиру и его источнику, дарующему знание. Третий – спускается в самые глубины Нифльхейма, к источнику Хвергельмир. Где-то под этим же корнем лежит царство мертвых Хель – обитель душ, покинувших мир живых.

Вокруг Иггдрасиля кипит непрерывное движение. На его вершине сидит орел, обозревающий весь мир, а у корней кишат змеи, и среди них дракон Нидхёгг, главный разрушитель, грызущий основание древа и приближающий конец времен. Между вершиной и корнями беспрестанно мечется белка Рататоск, передавая оскорбительные речи от орла к дракону и обратно и разжигая вражду между ними. Листья дерева объедают четыре оленя – Даин, Двалин, Дунейр и Дуратрор. Росу, стекающую по их рогам, мифы связывают с водами, питающими мировые реки.

Олуф Олуфсен Багге. Иггдрасиль. Из книги Prose Edda. 1847 г.

Иггдрасиль воплощает в себе одновременно жизнь и смерть, движение и устойчивость, начало и конец. В песни «Речи Высокого», входящей в состав «Старшей Эдды», рассказывается, как верховный бог Один принес себя в жертву, чтобы обрести сокровенное знание. Он пронзил себя копьем и девять ночей провисел на дереве, которое многие понимают как Иггдрасиль, без пищи и воды, на грани жизни и смерти. Наконец перед ним открылись руны – тайные знаки, дарующие власть над речью, памятью, судьбой.

С образом Иггдрасиля связаны и мифы о будущем. В пророчествах о Рагнарёке – Сумерках богов – предсказана великая битва между асами и великанами, гибель многих богов и героев, разрушение мира огнем и водой. Однако даже в этой катастрофе мировое дерево уцелеет. В его ветвях, по преданию, укроются мужчина и женщина, которые переживут гибель старого мира и станут родоначальниками нового человечества. Таким образом, Иггдрасиль предстает не только как ось нынешней вселенной, но и как залог будущего возрождения.

Образ космического дерева – один из древнейших и самых устойчивых архетипов в мифологических системах мира. Его вариации встречаются у индийцев и китайцев, германцев и кельтов, славян и арабов. В библейской книге Бытия в центре Эдемского сада стоят Дерево жизни и Дерево познания добра и зла. Вкусив плод с Дерева познания, Адам и Ева обретают умение различать добро и зло, но вместе с ним получают и опыт стыда, боли, утраты невинности. После этого они покидают райский сад. Так образ древа, соединяющего небо, землю и подземный мир, становится одной из главных опор мифологического мышления – от северных саг до библейского повествования.

Йоханнес Гертс. Рагнарёк. Из книги Феликса Дана и Терезы Дан Walhall: Germanische Götter- und Heldensagen. 1901 г.

В европейском ботаническом фольклоре довольно часто встречаются своеобразные «растительные криптиды» (от древнегреческого κρυπτός – «скрытый») – мифические растения, существование которых не подтверждено наукой и известно нам в основном из мифов, сказаний и быличек.

В легендах они наделяют своего обладателя безграничной мудростью, несметным богатством или необыкновенными способностями; входят в состав ядов и любовных эликсиров, используются в гаданиях и ритуальных подношениях богам. Добыть такие растения нелегко: одни находятся под охраной демонических сил, другие умеют скрываться от человеческого взгляда, третьи и вовсе убегают, едва почувствуют, что их пытаются вырвать из земли.

Неизвестный автор. Телемах во дворце Менелая. Около 1886 г.

Изображение мандрагоры и сведения о ней. Из рукописи Диоскорида «О лекарственных веществах». VII в. Национальная библиотека. Неаполь, Италия

Античные авторы и средневековые врачи нередко упоминают растения, реальность которых современные ученые пока не берутся ни подтвердить, ни окончательно опровергнуть. В «Одиссее» Гомера, например, Елена Прекрасная дает Телемаху и его спутникам чудесное средство от печали – траву забвения непент, которая «изгоняет горе и гнев» и избавляет от слез. В средневековом медицинском трактате Tacuinum sanitatis («Календарь здоровья»), посвященном вопросам сохранения здоровья, подробно изображается мандрагора – реально существующее растение, вокруг которого с древности сплетается целый клубок легенд.

В число самых известных мифических растений входят восточнославянский цветок папоротника, средиземноморская трава моли, ирландская голодная трава и множество менее заметных, но не менее загадочных персонажей этого своеобразного «растительного пантеона». И в этой главе речь пойдет не только о чисто мифологических растениях, никогда не существовавших в природе, но и о вполне реальных травах и деревьях, которые в народном воображении обрели почти сверхъестественные черты или оказались тесно связаны с важными календарными и магическими обрядами.

Человек начал пользоваться целебной силой растений задолго до появления письменности. Остатки древних лекарственных трав находят в захоронениях эпохи позднего палеолита, а семена эфедры, обнаруженные археологами в одном из погребальных комплексов на востоке Марокко, свидетельствуют о том, что лекарственные растения применялись уже около пятнадцати тысяч лет назад.

Древнейшие письменные свидетельства о лечении травами восходят к Месопотамии. На глиняных табличках из шумерского Ниппура, датируемых примерно XXII–XXV веками до нашей эры, перечислены десятки лекарственных растений – среди них мак, белена и, возможно, мандрагора. Целебные свойства трав описываются в китайском трактате, приписываемом Шэнь-нуну («Канон корней и трав»), в индийских Ведах, в частности в «Аюрведе» и «Атхарваведе», и в египетском папирусе Эберса, созданном около 1550 года до нашей эры. Лекарственные растения упоминаются также в Библии и в Коране, как в их практическом, так и в символическом значении.

Первые травники учились у животных, наблюдая, какие листья и кору те едят при болезни или ранениях, а заодно сами пробовали ягоды и коренья. Двигаясь методом проб и ошибок, люди постепенно накопили внушительный багаж знаний. Хранителями этого опыта были знахари, волхвы, шаманы, а позднее – монахи и городские врачи. Уже к VI веку при монастырях стали появляться особые огороды, где наряду с капустой и репой выращивали лекарственные травы и пряности.

Вскоре стало ясно, что растения умеют не только исцелять, но и убивать. Из ядовитых трав варили снадобья для устранения врагов, макали в отраву стрелы и ножи. Все, что в руках целителя спасало жизнь, превращалось в орудие смерти.

Со временем растениям начали приписывать новые символические значения. Многие из них превратились в магические обереги от ведьм и нечистой силы. Поскольку граница между наукой и магией долгое время оставалась размытой, лекарства из трав нередко становились частью ритуалов, превращаясь в «зеленые амулеты». Болезнь могли объяснять не только нарушением природного баланса в теле, но и действием злых духов. А значит, лечиться следовало не только отварами и припарками, но и заговорами.

Неизвестный автор. Сбор растений. Из манускрипта Tacuinum sanitatis. Конец XIV в.

Ирландская поэтесса и фольклорист, мать Оскара Уайльда, Джейн Франческа Уайльд, более известная как леди Уайльд, собиравшая предания своего края в XIX веке, приводит немало примеров того, как местные травники пользовались силой растений.

Так, ветреницу прикладывали к ране, используя как своеобразный растительный пластырь. Тысячелистник зашивали в одежду, чтобы защититься от любых болезней. Пучок мяты, подвязанный к запястью, считался надежным средством от желудочных недомоганий. При этом леди Уайльд подчеркивала: важна была не только сама трава, но и намерение человека, который ее собирал. Считалось, что растения, сорванные во имя Святой Троицы, получают благословение и обретают чудодейственную силу, а собранные во имя Сатаны – несут страдания и смерть.

Фрэнк Харрис. Леди Уайльд. Вторая половина XIX века. Иллюстрация из книги Фрэнка Харриса Oscar Wilde, His Life and Confessions. 1918 г.

Средневековая медицина Западной Европы основывалась на гуморальной теории, восходящей к Гиппократу. Болезнь объяснялась нарушением баланса четырех телесных жидкостей – крови, флегмы, желтой и черной желчи. Травы подбирали в соответствии с их свойствами: «теплые» или «холодные», «сухие» или «влажные» растения должны были уравновесить избыток или недостаток определенного гумора.

До XVI века ни один уважающий себя лекарь не обходился без De materia medica («О лекарственных веществах») – пяти книг древнегреческого фармаколога Диоскорида. Это своеобразная энциклопедия природных лекарств, где описано более шестисот растений, минералов и продуктов животного происхождения, а также способы их применения. Практической медициной в городах занимались также банщики и цирюльники: они пускали кровь, ставили банки, вправляли вывихи, ампутировали конечности и выполняли простейшие хирургические вмешательства.

Франц Антон Маульберч. Шарлатаны. до 1785 г. Муниципальная художественная коллекция Аугсбурга. Германия.

С XII века в Западной Европе начинают появляться первые профессиональные аптекари – они не просто торгуют снадобьями, но и изготавливают их сами. Однако по-настоящему широкое распространение городские аптеки получают лишь с наступлением Нового времени, когда растения постепенно «переселяются» из сундуков деревенских травников на полки официальных лавок. В России первые аптеки открываются только в конце XVI века, при Иване Грозном. В аптечных кладовых и торговых залах того времени можно было увидеть десятки сосудов с диковинными названиями: рядом с «маслом мушкатным» и «глиной арменской» располагались корень мандрагоры, змеиный сироп или порошок из «рога единорога».

К рубежу XIX века старомодных аптекарей постепенно вытесняют профессиональные фармацевты, а эмпирическое искусство дрогиста превращается в научную дисциплину. Многие чудесные свойства, которыми веками наделяли растения, с точки зрения современной науки оказались плодом воображения. Однако это вовсе не означало, что снадобья были бесполезны. Хороший пример такой смеси веры в магическое воздействие и реального эффекта препарата можно увидеть в экспозиции Медицинского музея Такрея в Лидсе, Великобритания. Там хранится коллекция расписных аптечных сосудов XVII века. Один из них некогда содержал «масло из дождевых червей»: червей долго варили в оливковом масле, а полученной смесью растирали больные суставы. Скорее всего, лечебным действием обладало само масло, а черви лишь придавали рецепту дополнительный «магический авторитет».

Данте Габриэль Россетти. Венера Вертикордия. Между 1864 и 1868 гг. Галерея и музей Рассел-Коутс. Борнмут, Великобритания

Неизвестный автор. Ранняя итальянская аптека. XVII в. Институт истории науки. Филадельфия, США

С цветами связаны не только лекарства, но и гадания. В двенадцатой сцене первой части «Фауста» Гёте Маргарита гадает на астре, обрывая лепестки и шепча: «Он любит – нет, он любит – нет…» Эта сцена стала хрестоматийной, но сама традиция гадать на цветах и пряностях гораздо древнее.

Ирландцы использовали для таких гаданий свое «растение фей», англичане – розы. Один из старинных английских обычаев предписывал девушке, желавшей узнать имя будущего мужа, в ночь летнего солнцестояния войти в сад, пятясь назад, сорвать розу, зашить ее в бумажный мешочек и спрятать до Рождества. На рассвете Рождественского утра мешочек вскрывали в полной тишине, розу прикалывали на грудь и отправлялись с ней в церковь. Первый, кто попросит у девушки этот цветок, согласно поверью, и станет ее суженым.

Почти все народные гадания выполняли сразу две функции. С одной стороны, они помогали справиться с тревогой, придавая видимость определенности будущего. С другой – превращали знакомые растения в символический язык, на котором человек разговаривал с судьбой.

Райт Баркер. Цирцея. 1889 г. Художественная галерея Картрайт-Холл. Брэдфорд, Великобритания

Джон Уильям Уотерхаус. Гилас и нимфы. 1896 г. Художественная галерея Манчестера. Великобритания

Александр-Мари Колен. Фауст и Маргарита в саду. XIX в. Музей Карнавале. Париж, Франция

Одна из самых любопытных «растительных криптид» ирландского фольклора – так называемая голодная трава. Письменные упоминания о голодной траве относятся к XIX веку и тесно связаны с памятью о Великом голоде 1845–1849 годов, который унес жизни сотен тысяч ирландцев. Но фольклористы уверены, что сами предания об этом растении гораздо древнее.

По поверьям, голодную траву почти невозможно отличить от обычной. Иногда ее описывают как чуть более бледную, чем прочая трава. Считается, что она вырастает на местах, где люди погибли от голода, или появляется там, куда ее приносят феи и злые духи, любящие потешаться над людьми. Любой, кто наступит на нее, внезапно чувствует страшную слабость и мучительный, непреходящий голод. Если сразу же не съесть хотя бы крошку хлеба, можно упасть без сил и умереть. Поэтому ирландские пастухи издавна носили с собой кусочек хлеба.

Голодная трава встречается и в ирландских сказках, среди которых – волшебная история о Семилетнем сыне. Одну из ее версий записали в графстве Клэр, на западном побережье Ирландии.

Рассказывают, что дочь бедного фермера из этих мест забеременела от сына короля Томонда. Узнав об этом, королева обратилась за помощью к феям. Те велели ей собрать особые колдовские травы и подвесить их под потолком дворцовой кухни. Пока травы будут висеть там, уверяли феи, ребенок не родится.

Даниэль Макдональд. Ирландская крестьянская семья обнаруживает порчу своих запасов. Около 1847 г. Национальный музей голода. Стокстаун-Парк, Ирландия.

Так и вышло: бедная девушка семь лет мучилась от постоянной тошноты и слабости, но живот у нее так и не округлялся. Отец потратил свои скудные сбережения на лекарей и травников. Все они утверждали, что дочь беременна, но он не желал верить: где это видано, чтобы женщина столько лет ходила беременной?

Как-то раз в дом фермера заглянул бродячий торговец. Он давно не бывал в этих краях и сильно удивился, увидев, что его старый знакомый совсем обнищал. Выслушав его историю, торговец решил помочь. Он отправился во дворец короля Томонда, предложил слугам свои товары, а сам между делом оглядел кухню и заметил под потолком почерневший от копоти мешочек с травами. Уходя, он незаметно сорвал его.

В ту же минуту дочь фермера родила мальчика, который просидел в ее утробе семь лет и потому получил имя Семилетний сын. Все эти годы феи кормили его своим волшебным нектаром, и на свет он появился крепким, сильным, необыкновенно ловким и смышленым.

Когда мальчику исполнилось пятнадцать лет, он на скаку остановил четверку лошадей, везущих карету ирландского короля, запрыгнул внутрь и попросил руки его дочери. Король, пораженный такой дерзостью и силой, ответил, что юноше сперва нужно доказать, чего он стоит. Он велел Семилетнему сыну трижды рассмешить английского короля так, чтобы его хохот был слышен в графстве Клэр.

Добравшись до Англии, Семилетний сын явился ко двору. Ночью он развлекал короля шутками и байками, монарх слушал внимательно, но так ни разу и не улыбнулся. Наутро он отправил гостя в поле пасти коров. Там, на зеленой лужайке, Семилетний сын впервые столкнулся с голодной травой. Не глядя под ноги, он наступил на пучок проклятой травы. В ту же секунду вокруг него выросла каменная стена, отрезавшая его от остального мира, и Семилетний сын почувствовал страшный голод. Не раздумывая, юноша пробил стену головой и вместе с коровами оказался в чудесном фруктовом саду. В центре росли яблони, ветви которых сгибались до самой земли под тяжестью красных плодов.

Семилетний сын немедленно залез на дерево и принялся уплетать яблоки, но вскоре в сад вошел великан и, ухватив под мышку одну из коров, направился к выходу. Юноша крикнул ему, чтобы тот вернул корову королю. В ответ великан зашвырнул корову на дерево. Семилетний сын ловко поймал ее за рог, вместе с ней спустился на землю и вызвал великана на поединок. Хотя противник был втрое выше и сильнее, юноша одержал победу. Великан просил о пощаде, обещал отдать ему лампу, способную осветить весь мир, Семилетний сын забрал лампу, но отрубил великану голову и принялся катать ее по саду, а голова продолжала кричать и умолять юношу о милосердии. В этот момент в сад вошел английский король. Увидев, как юноша пинает по траве орущую голову великана, он расхохотался так громко, что его смех услышали даже в графстве Клэр.

На следующий день король снова велел Семилетнему сыну выгнать коров в поле. Все повторилось: шаг на голодную траву, каменная стена, чудесный сад. На этот раз ему навстречу вышел двуглавый великан. Юноша победил и его, несмотря на великую мощь противника. Тот пообещал подарить ему Меч силы, если тот пощадит его, но, завладев мечом, Семилетний сын отсек обе головы и стал жонглировать ими. Король, случайно оказавшийся в саду, смеялся до слез, и теперь его смех докатился не только до графства Клэр, но и до Аранских островов.

Артур Рэкхем. Лесные духи. Из книги Two Old Ladies, Two Foolish Fairies and a Tom Cat: The Surprising Adventures of Tuppy and Tue . 1904 г.

На третий день юноше пришлось сразиться с трехглавым великаном. Битва была долгой и тяжелой, но и это чудовище он в конце концов одолел. Великан предложил ему ключи от волшебного замка, в котором спрятаны несметные сокровища и дивные вещи. Семилетний сын взял ключи, отсек все три головы и запустил их в воздух. Король, наблюдавший за этим издали, смеялся так громко, что чуть не лопнул, а ирландский король, услышав великий хохот в Клэре, велел готовить приглашения на свадьбу.

В фольклоре разных западноевропейских стран есть представление о мифической траве, или дерне, наступив на который человек тут же теряется и сбивается с дороги; по-русски этот образ можно передать удобным собирательным названием «заблудись-трава».

В разных традициях это сбивающее с пути растение называют по-своему, но везде за ним стоит один и тот же мотив: вроде бы обычный пучок травы или клочок дерна оказывается местом, где привычное пространство внезапно «ломается». Стоит ступить на него – и знакомый лес или поле превращаются в запутанный лабиринт. Путник ходит кругами, снова и снова возвращаясь в одну и ту же точку, как бы ни менял направление. В одних регионах верили, что чары травы возможны лишь в темное время суток, в других – что заблудись-трава одинаково коварна и днем, и ночью.

Франц Ганфштенгль. Якоб Гримм. Около 1860 г.

Мандрагору не совсем справедливо относить к криптидам: она действительно существует, ее можно вырастить в своем огороде или увидеть в ботаническом саду. Но образ мифической мандрагоры из трактатов античных врачей и средневековых авторов очень далек от реального растения.

Настоящая мандрагора – многолетнее ядовитое травянистое растение с длинным мясистым корнем. Иногда корень действительно напоминает человеческую фигурку, особенно если он разветвляется на две «ноги», но на этом сходство с фантастическим существом, которое описывали Теофраст и позднесредневековые авторы, в основном заканчивается.

Максимилиан Пирнер. Геката. 1901 г. Частная коллекция

В античных мифах мандрагора ассоциируется с Гекатой и ночной магией. Некоторые исследователи предполагают, что легендарная «трава Прометея», которой Медея лечила и отравляла героев, могла быть разновидностью мандрагоры или близкого к ней растения. Античные врачи воспринимали мандрагору прежде всего как лекарство. Ее способность усыплять и притуплять боль использовали при особенно мучительных процедурах. Мандрагора входила в состав суппозиториев и успокаивающих микстур, ее назначали при воспалениях, отеках, кожных болезнях. И все же древних врачей не покидало ощущение, что с этим растением «что-то не так»: оно усыпляет, а значит, стоит на границе между врачеванием и колдовством.

Во многих культурах мандрагоре приписывали и возбуждающее действие. В сборнике статей «Физиолог», известном со II–III веков, рассказывается, как слонихи, желая склонить самцов к близости, отправляются на восток искать мандрагоровые деревья. Они ели их плоды сами и кормили ими партнеров, а через двадцать два месяца у пары рождался слоненок. Там же проводится параллель между мандрагорой и запретным плодом Эдема, вкусив который Ева обрела способность к деторождению.

Неизвестный автор. Слоны, дракон, мандрагора. Около 1275 года. Рукопись Британской библиотеки Sloane 278, fol. 48v. Лондон, Великобритания

До Нового времени ученые относились к мандрагоре с осторожностью и даже с суеверной опаской. Лишь во второй половине XVIII века появляются подробные научные работы о ней, но и их авторы не обходятся без фантастических деталей. Немецкий врач Иоганн Шмидель, написавший диссертацию о мандрагоре, изображал ее с широкими листьями, желтым цветком и корнем, повторяющим строение человеческого тела вплоть до половых признаков. Он уверял, что мандрагора растет под виселицами и появляется из мочи или семени несправедливо повешенных. Такие описания говорят, конечно, больше о фантазии автора и силе традиции, чем о ботанике.

Древнегреческий врач Диоскорид, напротив, довольно трезво различал несколько видов мандрагоры: более темную – «женскую», с узкими листьями и более душистыми плодами, и светлую – «мужскую», с широкими гладкими листьями. Корни, по его словам, могли делиться на две или три части, иметь темную кору и светлую сердцевину и достигать длины около локтя.

К Средним векам мандрагора уже основательно обросла легендами. Ее корень становится частью любовных зелий, амулетом от змей и злых духов, талисманом удачи. Ему приписывают способность излечивать от бесплодия, головной боли, слабости зрения и слуха. В то же время средневековые травники предупреждали: неправильное обращение с корнем вызывает сонливость, апатию и даже безумие.

Особое место в легендах занимает сам обряд выкапывания. Древнеримский писатель Плиний Старший и греческий философ Теофраст описывают сложные ритуалы: корень нужно обвести мечом, копать с подветренной стороны, произносить заклинания, нередко делать все это ночью. В поздних версиях появляется и знаменитый смертоносный крик. Считалось, что, когда мандрагору вырывают из земли, она издает такой пронзительный вопль, что тот, кто его услышит, тут же погибает. Чтобы обойти проклятие, к корню привязывали веревку, второй конец прикрепляли к хвосту собаки, а люди отходили подальше и затыкали уши воском. Собаку звали, она дергала растение и умирала вместо хозяина.

Питер ван дер Борхт Старший. Так называемые «женские» и «мужские» мандрагоры. Из книги Ремберта Додунса Stirpium historiae pemptades sex. 1583 г.

В славянских землях мандрагору иногда называли «адамова голова» и верили, что тот, кто носит ее при себе, видит демонов. По старым поверьям, мандрагора растет возле рек и озер, достигает высоты пояса взрослого человека и добывать ее следует на Ивана Купалу: ее нужно сорвать на рассвете, продеть стебли через золотую или серебряную цепочку, приготовить из них отвар и пить его, а корень освятить, положить на престол в церкви на сорок дней, а затем носить с собой как талисман.

Русский писатель Аполлон Коринфский рассказывал о другой чудесной траве – симтарин, или четверолистнике, внешне напоминающем сказочную мандрагору. По его словам, у нее четыре листа разного цвета, а под корнем скрывается маленький человечек, из ребер которого эта трава и выросла. Сердце этого «человечка» якобы можно было использовать в самых мрачных любовных заговорах.

Неизвестный автор. Сбор мандрагоры с собакой. Из манускрипта Tacuinum Sanitatis. Около 1390 г. Австрийская национальная библиотека. Вена

В десятой песне «Одиссеи» Гомер рассказывает еще об одном загадочном растении – волшебной траве моли. Именно она помогает Одиссею избежать участи его товарищей, которых колдунья Цирцея превращает в свиней.

После Троянской войны Одиссей со своими людьми попадает на остров Ээя. Там живет Цирцея, дочь солнечного бога Гелиоса и океаниды Персеиды. Она знает толк в травах и заклинаниях и ради забавы обращает забредших к ней путников в животных. В одном из мифов говорится, как она, безответно влюбившись в морского бога Главка, мстит его возлюбленной нимфе Сцилле, превращая ее в шестиглавое морское чудовище. Позже с этим чудовищем придется столкнуться и самому Одиссею.

Часть спутников героя отправляется разведать остров и попадает во дворец Цирцеи. Она угощает их вином и яствами, подмешав в них колдовской напиток, а затем взмахом жезла превращает их в свиней. О случившемся узнает Одиссей и решает идти к чародейке сам.

Джон Уильям Уотерхаус. Цирцея, предлагающая чашу Одиссею. 1891 г. Галерея Олдема. Великобритания

По дороге ему является Гермес. Бог предупреждает, насколько опасна Цирцея, и вручает герою волшебный оберег – траву моли: белый цветок с черным корнем. Одиссею он кажется сорняком, недостойным божественного внимания, но Гермес утверждает, что именно этот невзрачный цветок способен защитить от любой отравы и чародейства. По его словам, людям моли не подвластна: вырвать ее из земли может только бог.

Когда Цирцея подносит Одиссею кубок с зельем, он спокойно выпивает его, ведь его защищает трава моли. Напиток не действует на героя. Колдунья пытается наложить на гостя заклятие и взмахивает жезлом, но в ответ Одиссей обнажает меч. Поняв, что ее чары не действуют, Цирцея падает к его ногам и умоляет пощадить ее. Герой требует, чтобы она клятвенно пообещала никогда не причинять вреда ему и его людям. Цирцея клянется, и после этого Одиссей соглашается продолжить трапезу. Насытившись, он заводит разговор о своих товарищах, Цирцея возвращает им человеческий облик.

Позднее Птолемей Гефестион, античный писатель-мифограф I–II веков, приводит еще одну версию происхождения моли. В его пересказе на Цирцею нападает великан, и тогда на защиту чародейки встает ее отец, Гелиос: солнечные лучи поражают чудовище насмерть, а из пролитой им крови вырастает трава моли. Черный корень в этой легенде связывают с кровью и подземным миром, а белый цветок – с сиянием солнечного света и с самой Цирцеей, дочерью бога Солнца. Ученые разных эпох пытались понять, какое реальное растение скрывалось под именем «моли». В качестве возможных «прототипов» называли черный лук, некоторые виды лука-порея, гармалу, подснежник, морскую луковицу (дримию) и панкраций.

Джованни Баттиста Тротти. Цирцея возвращает спутникам Одиссея человеческий облик. Около 1610 г. Палаццо-дель-Джардино. Парма, Италия

Под названием «одолень-трава» в славянском фольклоре чаще всего подразумевается белая кувшинка, или водяная лилия: в старину этот цветок считался одним из сильнейших водных оберегов. Это многолетнее водное растение с длинным ползучим корневищем, крупными круглыми листьями, плавающими на поверхности, и большими белыми цветками с ярко-желтой серединой. Белая кувшинка растет в тихих заводях и спокойных реках почти по всей Европе и в России, образуя на воде плотные ковры из листьев и цветков.

На Руси одолень-траву называли «русалочьим цветком». Считалось, что русалки, которые по ночам водят хороводы на берегах рек и озер, днем превращаются в водяные лилии. Корень кувшинки служил универсальным амулетом: он защищал от нечистой силы и «лихой немочи», способствовал в любовных делах, помогал пастухам сберечь стадо. Отвары одолень-травы советовали при бессоннице, желтухе, жаре и выпадении волос. При этом в дом растение старались не вносить, чтобы не навлечь беду на домашний скот, и тем более не резали его стебли ножом: говорили, что из раненого стебля потечет кровь, а тот, кто причинит растению вред, будет мучиться страшными ночными кошмарами.

Чтобы одолень-трава проявила свои чудодейственные свойства, ее следовало выкапывать в особый день, при этом над корнем нужно было произнести заговор, вот один из его вариантов:

«Одолень-трава, одолей ты злых людей, лихо бы на нас не думали, скверного не мыслили. Отгони ты чародея, ябедника. Одолень-трава, одолей мне горы высокие, долы низкие, озера синие, берега крутые, леса темные, пеньки и колоды. Спрячу я тебя, одолень-трава, у ретивого сердца, во всем пути и во всей дороженьке».

В античном мире белая кувшинка тоже пользовалась особым почетом. Ее считали символом чистоты, красоты и возрождения. Последнее легко объяснить: цветок на ночь закрывается и снова раскрывается на рассвете, словно каждый день всплывет из воды заново. В Египте и Риме венками из кувшинок украшали статуи богов, в Греции – головы невест. Латинское название семейства Nymphaeaceae напрямую отсылает к нимфам, водным духам и буквально означает «посвященная нимфам» или «населенная нимфами».

Существовал и миф о появлении первой белой кувшинки. В нем рассказывается о наяде Нимфее, которая жила на дне озера, а дни проводила у поверхности, заманивая неосторожных путников в глубину. Однажды, по прихоти Эроса, она влюбилась: увидела на берегу красивого юношу и поднялась из воды, чтобы заговорить с ним. Юноша прошел мимо, даже не взглянув в ее сторону. Нимфея осталась на берегу, надеясь, что он вернется, и сидела там до тех пор, пока не превратилась в белую кувшинку. С тех пор озера, на которых цветут кувшинки, считают ее владениями.

Эрнст Джозефсон. Никс («Водный дух»). 1882 г. Национальный музей. Стокгольм, Швеция

Похожие истории есть и в североевропейских преданиях. В германской и скандинавской традиции кувшинки связывают не с русалками, а с никсами – водяными духами. Скандинавская легенда рассказывает о бедном рыбаке, жившем на берегу лесного озера. Дела его шли совсем плохо, и он уже не мог прокормить семью. Тогда хранитель озера предложил ему сделку: он поможет рыбаку, если тот отдаст за него замуж свою красавицу-дочь. Несчастный отец согласился. Когда пришло время, девушка вышла к озеру, увидела своего будущего жениха и, не желая становиться женой водяного духа, вонзила себе в сердце нож. Ее кровь окрасила белые кувшинки, плававшие на поверхности, в красный цвет, и с тех пор на некоторых озерах появляются алые и розовые водяные лилии, напоминающие о ее страшном выборе.

Плакун-трава – старинное народное название дербенника иволистного. Это высокое растение с пурпурными свечками соцветий часто растет на сырых лугах и по берегам озер. По преданию, оно появилось из слез Богородицы, оплакивавшей Христа у креста.

На Руси плакун-траву считали «матерью всех трав». Ей приписывали универсальные целительные свойства: она защищала от нечистой силы, «черной немочи» и тоски, усиливала действие других лекарственных трав. Считалось, что ее корень заставляет бесов и ведьм плакать и лишает их силы. Когда в ночь на Ивана Купалу отправлялись собирать магические травы, пучок плакун-травы обязательно брали с собой. Рыбаки окуривали дербенником сети перед выходом на воду в надежде и на щедрый улов, и на благополучное возвращение.

В плакун-траве, как и в мандрагоре или одолень-траве, сходятся сразу несколько пластов культуры. Это и вполне узнаваемое растение с конкретными ботаническими приметами, и «растительный персонаж», живущий собственной мифологической жизнью. Для крестьянина, который шел к озеру срезать стебли дербенника, эти два уровня почти не разделялись. Он видел одновременно и высокую траву с пурпурными соцветиями, и «матерь всех трав», чьи слезы способны разжалобить даже самого черствого беса.

Расковник, который восточные славяне называли разрыв-травой или ключ-травой, считался растением, способным открыть любой замок – от дверей и сундуков до кандалов. Строгого ботанического двойника у него нет: в разных местах под разрыв-травой могли понимать разные невысокие луговые или лесные растения с тонкими стеблями и крепким ветвистым корнем, который, по слухам, и обладал чудесной силой. Поверья о нем были распространены у русских, украинцев, белорусов, а также у сербов, черногорцев и болгар. Расковнику приписывали и другие свойства: его добавляли в зелья, чтобы снять бесплодие, вернуть молодоженам семейное счастье и нейтрализовать порчу, наведенную во время свадьбы. В словенском фольклоре Савиньской долины известна чудесная трава – мавричин корень, которую нужно искать там, где радуга-маврица касается земли. В восточной Сербии под расковником иногда понимали растение, напоминающее мандрагору, с длинным веретенообразным корнем, в очертаниях которого угадывались голова, шея, руки, ноги и даже половые органы человека. Так миф о чудесном «ключе» к замкам и судьбе переплетался с представлениями о живом корне-человечке.

Считалось, что простому человеку расковник почти недоступен. Найти его можно было лишь с помощью других волшебных трав, вроде цветка папоротника или плакун-травы, либо прибегнув к помощи птиц и зверей, близких к подземному миру. В разных славянских преданиях эту роль исполняют еж, черепаха, дятел, сорока и удод. Они будто бы знали, где растет ключ-трава, и пользовались ею, чтобы выбираться из ловушек.

Отсюда возникал и популярный мотив ловли расковника хитростью. В сказках про черепаху человек находил в поле ее гнездо, обкладывал его камнями так, чтобы детеныши не могли выбраться, и прятался неподалеку. Черепаха, увидев беду, уходила на поиски чудесной травы. Вернувшись, она прижимала расковник к камням – те раздвигались, и черепашата оказывались на свободе. В эту секунду человеку нужно было успеть выхватить растение из ее пасти, прежде чем она съест его в награду за спасение малышей. Похожая история существовала и про ежиху, чьи детеныши оказывались заперты в ящике или бочке.

В польских легендах добытчиком чудесной травы нередко становилась ласточка. Чтобы вынудить птицу достать расковник, одно яйцо тайком забирали из гнезда, отваривали и подкладывали обратно. Ласточка, обнаружив, что яйцо мертво, отправлялась за растением, которое, как верили, способно оживлять все живое. Вернувшись, она прижимала траву к скорлупе, и сваренное яйцо оживало. Человеку оставалось лишь вовремя подкрасться к гнезду и завладеть расковником.

Ганс Симон Хольцбекер. Impatiens noli-tangere и Impatiens balsamina (она же разрыв-трава). Около 1650 г. Государственный музей искусств. Копенгаген, Дания

В Полесье бытовали рассказы о «живой траве», тесно связанные с этой традицией. В одной быличке у полесского мужика умерла любимая жена. Отчаявшийся вдовец всю ночь простоял в церкви у гроба, оплакивая покойную. Когда пробило час ночи, в пустом храме появилась гадюка. Мужик, решив, что это дурной знак, отсек ей хвост топором. Искалеченная змея уползла, но вскоре вернулась с пучком травы в пасти. Она приложила траву к оставшемуся обрубку, и он мгновенно прирос к ее телу. Тогда мужик отнял у нее траву, приложил ее к телу жены и увидел, как к покойнице возвращается жизнь.

Чтобы воспользоваться силой разрыв-травы, не нужны были ни заклинания, ни сложные обряды. Достаточно было приложить расковник к замку, и засов сам отходил в сторону. В польских легендах утверждалось, что надежнее всего вшить траву под кожу или спрятать ее в ране на ладони, чтобы она словно «вросла» в тело хозяина. У прикарпатских народов существовал похожий обычай: растение зашивали под кожу на руке. Тогда для отпирания дверей и замков хватало легкого прикосновения к засову – и любой затвор уступал.

Сон-трава, или прострел луговой, занимает особое место в восточнославянском фольклоре. В старинных травниках этот первоцвет описывали как сильный оберег: его советовали носить с собой, держать в доме, подкладывать под углы новых зданий, чтобы нечистая сила обходила жилище стороной. Объясняли это древним преданием. Однажды, говорили травники, бес попытался спрятаться от небесного гонца за кустом сон-травы. Архангел заметил его и бросил в его сторону стрелу-молнию. Молния пронзила траву насквозь и спугнула нечисть. С тех пор прострел хранит на себе след небесного огня, и бесы его сторонятся.

Во многих легендах сон-трава способна погружать людей и животных в глубокий сон. Охотники уверяли, что медведи «хмелеют» от ее запаха. В деревнях ее часто использовали в любовной ворожбе. Сон-траву собирали в лесу с заговорами, ставили в воду и бережно хранили до полнолуния. В ту ночь, когда круглая луна заливала окрестности бледным светом, девушки клали растение под подушку. Если во сне являлся юноша, это считалось добрым знаком и обещанием счастливой любви, а мрачные видения воспринимали как предупреждение о скорых бедах.

О сон-траве рассказывали и сказочные истории. В одной легенде, распространенной на восточнославянских землях, речь идет о красной девице, собиравшей в лесу первые весенние цветы. Она любовалась пролесками и, увлекшись, не заметила, как зашла в самую чащу. Казалось, цветы сами вспыхивают перед ней один за другим, стоит только сделать шаг. Девушка радостно срывала их и шла все дальше, не догадываясь, что кто-то невидимый ведет ее в глубь леса.

Это был леший. Девица пришлась лесному духу по сердцу, и он решил заманить ее к себе. Пролески и прострелы, раскрывающиеся прямо у нее под ногами, должны были увести ее подальше от тропы. Наконец она вышла на поляну, окруженную высокими соснами, как стеной. И только тогда спохватилась и решила повернуть назад. Но едва она сделала шаг, как перед ней поднялись колючие заросли. Лесной чародей явно не собирался отпускать свою пленницу.

Леший предстал перед девушкой в человеческом облике. Он принял вид статного молодца, вышел на поляну и мягко сказал: «Не бойся меня, красавица. Я владыка лесных чащ, всех зверей и растений. Стань моей навеки, и я не причиню тебе вреда». Девица сразу узнала в нем лешего и воскликнула: «Не бывать тому!» Этот отказ так разгневал лесного духа, что он сбросил с себя чары. Перед девушкой возникло сухое сутулое существо с растрепанными седыми волосами и узловатыми, как корни старого дерева, пальцами. Его зеленые глаза сверкнули, словно два изумруда. Леший схватил девицу за руку и потащил в чащу. Она вывернулась и ударила его по лицу. Леший завопил от боли и рухнул на землю, а девушка захотела бежать, но ее ноги словно приросли к земле. Силы покинули ее, и она опустилась на землю. Сон накрыл ее, как тяжелый покров. Чары лешего опутали девушку: влага ее тела уходила в землю, и на том месте, где она лежала, вскоре вырос фиолетовый цветок с бархатными лепестками. Так, объясняла легенда, сон-трава стала памятью о девице, захваченной лесным духом.

Прострел, или сон-трава

В середине XX века сербский этнолог Татомир Вуканович, исследуя фольклор и верования сербских цыган, записал необычное поверье об «овощах-оборотнях». Его собеседники рассказывали, что тыквы и арбузы, слишком долго лежащие в доме, могут превратиться в вампиров. В одних местах говорили, что для этого достаточно, чтобы плод пролежал в углу десять дней. В других утверждали, что беда случается, если тыкву не разрезать к определенному празднику, например к Рождеству, или годами хранить зрелые плоды, не прикасаясь к ним.

Снаружи такие «вампиры» ничем не отличались от самых обычных тыкв и арбузов. Признаком превращения считали каплю крови, неожиданно выступившую на кожуре. Плод, ставший нечистым, по ночам начинал дрожать, издавать странные звуки и кататься по полу. Считалось, что такие тыквы и арбузы могут вредить людям и скоту, бродя по домам и конюшням. Однако, по словам Вукановича, его информанты относились к ним без особого страха: тыквенные вампиры не считались особенно грозной нечистью.

Тем не менее избавляться от них следовало по всем правилам. Чтобы уничтожить тыкву-вампира, ее нужно было сварить в воде, затем слить отвар, тщательно вычистить плод щеткой, а после выбросить. Щетку, которой чистили кожуру, полагалось сжечь, чтобы окончательно прервать связь с нечистым. Со временем это поверье распространили и на другие овощи. В некоторых рассказах причиной превращения становилось, например, то, что плоды оставили на улице во время полнолуния.

В славянских поверьях цветок папоротника – мифический огненный цветок: у настоящих папоротников цветов не бывает, но в преданиях им приписывают один-единственный, чудесный. По легенде, этот цветок связан с Перуном, богом-громовержцем. Огненный бутон, сверкающий словно солнце, распускается всего на мгновение в ночь на Ивана Купалу. В это время, говорили, травы напитывались особой силой, целебной становилась даже роса. Деревья будто бы могли сходить с места и переговариваться между собой, а оборотни, черти и русалки покидали свои привычные укрытия и смешивались с людьми, празднующими летний солнцеворот. В эту ночь не спали: молодежь водила хороводы, пела обрядовые песни, прыгала через костры и гадала.

Один из самых красивых купальских обычаев был связан с венками. Девушки плели их из диких трав и цветов, вплетая в них зверобой, барвинок, герань, розы, веточки боярышника, иван-да-марью, хмель, полынь и подорожник. В некоторых местностях говорили, что в венке обязательно должно быть двенадцать трав, каждая со своей силой. Венок пускали по воде с зажженной свечой или лучиной, загадывали желание и следили, как он плывет. Если венок уверенно шел по течению, считалось, что жених придет со стороны, куда венок уплыл. Вращающийся на месте венок обещал неопределенность, а ушедший ко дну предвещал разочарование в любви.

Существовало и другое поверье, связывавшее цветок папоротника с так называемой рябиновой, или воробьиной ночью. Так в некоторых восточнославянских селах называли особенно буйную купальскую грозу, когда всю ночь вспыхивают молнии, небо рябит от зарниц, а по лесу, по словам рассказчиков, разгуливает нечистая сила. Это считалось опасным временем, и лишь самые отчаянные и любопытные решались отправиться в глухой лес на поиски заветного цветка. Говорили, что он растет там, где не слышно петушиного крика, – на могилах, болотах и перекрестках лесных троп. Зацветает он ровно в полночь и всего на миг. Цветок папоротника мерцает малиновым светом, а жар от него такой, что голыми руками к нему не прикоснешься.

Тот, кто успеет сорвать цветок, пока он горит, получает почти безграничные возможности. По преданиям, его обладатель может становиться невидимым или принимать облик зверя, находить спрятанные клады, отпирать любые замки, разыскивать пропавший скот, распознавать колдунов и ведьм, предсказывать будущее и понимать язык животных и растений. А некоторые легенды утверждали, что цветок дарует знание обо всем на свете и приносит удачу в любом деле. Но было одно условие: найденный цветок нельзя никому показывать и никому о нем не говорить. В полесских быличках муж, похваставшийся жене, что нашел цветок папоротника, тут же лишился всех дарованных ему способностей.

В разных регионах цветущие заросли папоротника связывали с душами тех, кто не нашел покоя. В одних преданиях там обитали души русалок, в других – растение связывали с душами мертворожденных младенцев и умерших некрещеными детей. Опасностей на пути искателя чудесного цветка было более чем достаточно. Считалось, что цветок папоротника охраняет нечистая сила, чья задача – отпугнуть и испытать каждого, кто к нему приблизится. Черти и змеи, стоящие на страже волшебного цветка, не давали смельчакам шагу ступить. Они будто вырастали из-под земли, цеплялись за одежду, выли по-волчьи, толкали и пугали, грозя расправой. Даже если человеку удавалось сорвать цветок, это было лишь половиной дела. Нечистая сила не отставала, преследовала его по всему лесу и пыталась отнять добычу. Многие, говорили старики, возвращались из ночного леса будто постаревшими на десяток лет.

По некоторым представлениям погоня за «бесовским цветком» считалась занятием, граничащим с вероотступничеством. Отправляясь в воробьиную ночь в лес, искатель мог снимать нательный крест, выходить из дома, не перекрестившись, а порой и вслух отрекаться от веры. Смельчаки, отправлявшиеся на поиски цветка папоротника, запасались защитными предметами: талисманами или заговоренными ножами. В Черниговской области советовали срезать цветок ножом, которым десять или двенадцать лет резали только пасхальный кулич. В других местах, наоборот, запрещали пользоваться железом и велели срывать цветок голыми руками, чтобы не ранить растение.

Иногда победить нечисть удавалось хитростью. Самые сметливые старались занять чертей работой: приказывали ей считать листья, переносить камни, плести невидимую веревку до рассвета. Пока нечисть была занята невыполнимой задачей, смельчак успевал скрыться с цветком. В некоторых легендах ему помогал собственный дух-помощник – небольшое существо, выведенное из «петушиного яйца» и способное приносить хозяину чужие богатства и выручать его в опасных ситуациях.

Хранить найденный цветок нужно было так же осторожно, как и добывать. В книге «Народная демонология Полесья» Л. Н. Виноградовой и Е. Е. Левкиевской приводится целый перечень способов, которые, по словам рассказчиков, помогают сохранить чудесное растение. Его советовали прятать под кожей ладони, под ногтем, под левой подмышкой, а то и разжевывать, а затем закладывать под кожу. Некоторые зашивали цветок в одежду. Существовало и радикальное правило: легче всего удержать добычу, если сорвать ее зубами, не касаясь руками.

Иногда цветок находили те, кто вовсе не собирался за ним охотиться. В одной старой быличке рассказывается, что цветок папоротника случайно попал в сапог или лапоть путника, шедшего ночью через лес. Вскоре ему повстречался странный человек, который настойчиво предлагал поменяться обувью. На самом деле это был черт, и отказаться было нельзя: обменявшись, путник отдавал ему и обувь, и волшебный цветок.

Генрих Семирадский. Ночь на Ивана Купалу. 1892 г. Львовская национальная художественная галерея. Украина

Цветок папоротника был не единственным растением, чья сила, согласно поверьям, раскрывалась в купальскую ночь. В число «ивановских» трав входили крапива, полынь, ромашка, мята, горечавка и многие другие растения. Каждое из них, как верили, обретало в эту ночь свою особую магическую силу. В одних регионах говорили, что нужно собрать девять разных трав, в других – что одну и ту же траву следует сорвать в девяти местах.

Высушенные «ивановы травы» и коренья хранили в доме целый год. Ими окуривали больных, добавляли в приворотные зелья, бросали в печь во время грозы, чтобы защитить дом от молнии. В некоторых славянских странах, например в Чехии, существовал красивый обычай: накануне праздника устраивали «постельку» для Иоанна Крестителя. Под столом стелили подушку, украшенную душистыми травами, и верили, что святой, отдохнув на ней, благословит растения особыми целебными свойствами.

В XVI–XVII веках сбор трав в купальскую ночь мог обернуться бедой. Тех, кто ходил по лугам и болотам в темное время суток, легко было записать в ведьмы и колдуны. Летописец Памфилова монастыря в Пскове с возмущением пишет о «мужах и женах чаровниках», которые в день Рождества Иоанна Предтечи отправляются искать смертные травы и «дивные коренья» на погибель людям и скоту. Для него это были не мирные травники, а пособники дьявола.

Горечавку, которую называли тирличем или бешеной травой, по всей Европе знали как растение с сильной горечью и заметной лекарственной силой. В народной магии ей при этом приписывали куда более фантастические свойства. Считалось, что, если положить тирлич за пазуху или натереть им подмышки, можно обрести способность летать, а иногда и принимать облик любого зверя, чтобы стремительно переноситься по воздуху. Существовала легенда о короле Ласло, которому во сне явился ангел и велел выпустить в небо стрелу. Та упала у куста горечавки, и из этого растения лекари приготовили микстуру, спасшую жителей Венгрии от неизвестной болезни.

Зверобой во многих европейских языках известен как трава святого Иоанна. Его собирали накануне праздника Рождества Предтечи и высушивали, чтобы затем освящать им дома, подвалы и хлева. Отвар зверобоя пили при недугах, сушеные пучки вешали над постелью в надежде отогнать нечисть и дурные сны. Незамужние девушки подвешивали пучок зверобоя над кроватью, мечтая увидеть во сне суженого. В некоторых легендах зверобой вырастает из крови мучеников, откуда и его прозвища вроде заячьей крови.

Крапиву с давних времен почитали как сильное и «горячее» растение. Ее жгучие листья служили и лекарством, и оберегом. Ради очищения и укрепления здоровья люди ходили по крапиве босиком, заваривали из нее чай, парились в бане веником из крапивы. Лист крапивы старались держать при себе в дороге, чтобы защититься от болезней и дурного глаза. Пучки крапивы вешали в детской, надеясь уберечь ребенка от ночных кошмаров. В некоторых местах крапиву рвали в ночь на Ивана Купалу: ее бросали в купальские костры как защиту от нечисти.

Эвелин Стюарт Харди. Элиза и дикие лебеди. Около 1900 г. Королевская библиотека Нидерландов. Гаага, Нидерланды

В некоторых кельтских традициях обилие крапивы считалось признаком того, что поблизости живут феи. В северных преданиях встречается мотив, будто Локи сплел свою волшебную рыболовную сеть из крапивных волокон, хотя в ранних источниках этот сюжет не фиксируется и относится скорее к позднему фольклору. Из крапивного волокна пряли нити и ткали грубую, но прочную ткань. В сказке Ганса Христиана Андерсена «Дикие лебеди» принцесса должна сплести для своих заколдованных братьев рубашки из крапивы, собранной на кладбище.

Любисток, который называли зорей, любим-травой, дудочником и купальной травой, высоко ценили в обрядах, связанных с любовью и браком. Ему приписывали способность привлекать счастье и защищать от порчи. Невесты зашивали его в подол подвенечного платья, матери купали детей в настое любистка, надеясь уберечь чад от сглаза и нечистой силы. Считалось, что запах любистка должен понравиться и людям, и добрым духам, а злых оттолкнет. Его часто заготавливали в купальскую ночь, когда, по народным поверьям, все травы любви набирают особую силу.

Полынь, в народе чернобыльник, считалась мощным очищающим растением. Ее горьким дымом окуривали дома и хлева, чтобы изгнать оттуда болезни и напасти. В купальскую ночь полынь бросали в костры, чтобы русалки и прочая нечисть держались подальше от берега и от купающихся. Пучки полыни вплетали в венки и ободки. Считалось, что тот, кто наденет такой венок, будет защищен от головных и глазных хворей, а заодно и от дурных взглядов. В некоторых селах ее называли купальской травой.

Тимьян, или чабрец, в православной традиции известен как богородская трава. По одному из преданий, Богородица отдыхала на подстилке из тимьяна, когда родила младенца Иисуса. В память об этом чабрец стали связывать с ее покровительством. Им украшали храмы на праздник Успения, сушеным тимьяном окуривали дом, если в нем было слишком много ссор. Считалось, что запах богородской травы помогает примирить супругов и сохраняет в доме мир. Женщины умывались отваром тимьяна, надеясь надолго сохранить свежесть и молодость, а людям, которым не хватало смелости, советовали носить с собой небольшой пучок чабреца. Тимьян обычно срезали накануне или вскоре после Ивана Купалы, считая, что в это время он особенно силен и как лекарство, и как оберег.

Особое место в фольклоре занимает мифическая перелет-трава, описанная Александром Афанасьевым в «Поэтических воззрениях славян на природу». В купальскую ночь ее лепестки будто бы светились всеми цветами радуги, а само растение не стояло на месте, а перескакивало с кочки на кочку, напоминая падающую звезду. Увидеть перелет-траву было лишь половиной дела: чтобы воспользоваться ее силой, нужно было еще поймать ее «в полете». Тем, кому это удавалось, она, по преданию, исполняла желания и указывала путь к спрятанным в земле сокровищам.

В четвертом акте шекспировского «Гамлета» Офелия, потерявшая отца и отвергнутая Гамлетом, бродит по залам Эльсинора с букетом полевых цветов. Ее речи звучат бессвязно, но сами цветы, которые она раздает окружающим, складываются в понятное для современников послание. Розмарин напоминает о памяти, анютины глазки – о размышлении, фенхель – о лестных речах и раскаянии, рута связана со скорбью и покаянием, водосбор намекает на неверность, маргаритка символизирует невинность, а фиалки – верность, которая, как говорит Офелия, завяла после смерти Полония. Зрители елизаветинской эпохи и нескольких последующих столетий легко читали этот скрытый код.

Именно такую систему условных значений и называют флориографией, или языком цветов. Предполагалось, что букет может заменить записку: набор растений, их сочетание, окраска и даже способ вручения посылают адресату довольно точный сигнал о чувствах и намерениях дарящего. Как самостоятельная мода флориография оформляется в Европе в начале XIX века, но опирается на более давнюю традицию – христианские легенды о цветах, средневековые эмблематические сборники, старинные травники и рассказы о восточных обычаях селама, где с помощью растений и предметов шифровали послания. Распространялись эти коды через специальные «словари цветов» и альбомы: напротив каждого растения указывались его характер, настроение и смысл.

Поэты и романисты XIX века охотно пользовались этим языком. Читатель, знакомый со справочниками по языку цветов того времени, понимал, почему в одном случае герой дарит даме веточку мирта, а в другом – скромную фиалку. Сегодня для большинства людей букет – просто красивый знак внимания. Но еще два века назад образованный человек воспринимал цветы как высказывание, которое нужно уметь расшифровать. Чтобы это было возможно, требовался ключ – знание флориографии, языка, на котором, как тогда казалось, природа говорит о человеческих чувствах.

Часто можно услышать, что язык цветов родился в викторианской Англии, но его корни уходят гораздо глубже. Уже в Древнем Китае растения наделяли философскими смыслами. Поэты и художники вкладывали в изображение бамбука стойкость, в цветущую сливу – надежду, в орхидею – благородство. В Средние века к этому наследию добавилась христианская символика: лилия стала символом Девы Марии, яблоко – напоминанием о грехопадении, красная роза – о жертве Христа.

Альфонс Муха. Времена года. 1896 г. Цветная литография.

Особый вклад в развитие языка цветов внес Восток. В Османской империи в XVII и XVIII веках при дворе существовала игра селам. Ее участники обменивались посланиями, составленными из цветов, фруктов, пряностей, украшений и бытовых предметов. Значение строилось не только на символике растения, но и на созвучиях слов, рифмах и ассоциациях. Селам был не столько жестким кодом, сколько изящной игрой ума.

Западный мир узнал о селаме благодаря леди Мэри Уортли Монтегю (1689–1762), жене английского посланника в Константинополе. В своих «Турецких письмах» она описала, как турчанки передают друг другу и избранникам послания с помощью цветов и предметов. Английская писательница, вероятно, упростила и даже неправильно поняла многие нюансы селама, превратив сложную поэтическую игру в более прямолинейную систему соответствий. Но английская публика немедленно очаровалась идеей языка цветов.

Во Франции начала XIX века стали выходить первые небольшие словари значений цветов. Сначала они печатались как приложения к модным цветочным альманахам, где репродукции акварелей сопровождали стихи и короткие заметки. Постепенно словари выделились в отдельный жанр. Одной из самых влиятельных книг стала Le Langage des Fleurs («Язык цветов») Шарлотты де Ла Тур, опубликованная в 1819 году. В ней были собраны десятки растений с подробными описаниями их символики.

Альфонс Муха. Язык цветов. 1900 г. Иллюстрация для сборника Album de la Décoration. Музей Альфонса Мухи. Прага, Чехия.

Викторианская Англия стала золотым веком флориографии. Эпоха строгого этикета и сдержанных манер не поощряла прямые признания. Язык цветов позволял обойти запреты, сохранив приличия. С помощью букета можно было намекнуть на симпатию, выразить надежду, мягко отклонить ухаживания или даже назначить тайное свидание. При этом сама практика изучения флориографии считалась вполне достойным занятием для добропорядочной леди: цветочные словари объединяли романтический интерес с ботаническими сведениями.

В Соединенных Штатах интерес к языку цветов разгорелся чуть позже, но не менее ярко. С 1820-х годов до начала XX века там вышли десятки флориографических словарей – от тонких книжечек до объемных энциклопедий с цветными гравюрами. Цветочные коды обсуждались на страницах журналов Harper’s Magazine и The Atlantic. Исследователи насчитывают сотни различных изданий, вышедших в этот период и посвященных исключительно флориографии. Однако в начале XX века мода на использование языка цветов постепенно сошла на нет.

Цветочные словари предлагали целые перечни «значений чувств». Один и тот же цветок мог попадать в разные рубрики в зависимости от оттенка, степени распускания, сочетаний с другими растениями.

Титульный лист издания Floral Poetry and the Language of Flowers. Лондон, 1877 г. Библиотека Корнеллского университета. Итака, США

Желтая роза, к примеру, в одних книгах означала дружбу и радость, в других – ревность и неверность. Увядший цветок чаще всего читали как знак остывших чувств или завершившегося романа. Полностью распустившаяся красная роза говорила о страсти, тогда как плотный бутон – о надежде или еще не прозвучавшем признании. Важно было и то, где и как носили цветы. В викторианской Англии, если верить некоторым описаниям, цветок в волосах мог выражать одно чувство, тот же цветок, приколотый на груди, – другое.

Ниже приведены лишь некоторые из часто встречающихся значений, восходящих главным образом к французской традиции Шарлотты де Ла Тур и ее последователей. В разных «словарях цветов» нюансы могли отличаться, но общие мотивы довольно устойчивы.

Если человек хотел намекнуть на любовь, нежность или страсть, он выбирал цветы из условного «любовного набора»:

• ананас означал восхищение и признание в том, что адресат «идеален»;

• гелиотроп клялся в верности и стремлении следовать за любимым, как за солнцем;

• липа символизировала супружескую любовь и семейное единство;

• мирт говорил о глубоких, серьезных чувствах и желании брака;

• мох, по одной из трактовок, олицетворял мягкую, всепрощающую материнскую любовь;

• нарцисс мог намекать на самовлюбленность, но и на сильное, почти болезненное влечение;

• роза считалась главным символом любви и красоты, при этом цвет уточнял оттенок чувства: красная – страсть, розовая – восхищение и нежность;

• ромашка сообщала, что чувства взаимны;

• сирень связывали с первыми любовными переживаниями;

• тюльпан в тугом бутоне скрывал прямое признание в любви.

Когда нужно было подчеркнуть не страсть, а доверие и дружескую привязанность, обращались к другим растениям:

• акация означала платоническую любовь и чистую дружбу;

• вербена говорила о нежной, доброй привязанности;

• желтая роза в части словарей символизировала искреннюю дружбу, а в других могла намекать на ревность;

• орхидея выражала симпатию и восхищение, часто утонченной красотой адресата;

• плющ обозначал крепкую дружбу и верность;

• шалфей передавал уважение и признание мудрости.

У языка цветов был и мрачный регистр:

• желтая гвоздика сообщала о разочаровании;

• кипарис и хризантема в европейской традиции неразрывно связаны с трауром и скорбью, хотя, например, в Японии хризантема – символ солнца и долголетия;

• разорванная солома могла означать разрыв отношений;

• сухие листья говорили о меланхолии;

• тис символизировал печаль и тяжелое испытание;

• роза в зависимости от состояния тоже меняла смысл: увядшая напоминала о мимолетности красоты и чувств, белая – о молчании, а нераспустившийся белый бутон – о сердце, не затронутом любовью.

Остальные растения образовывали своего рода «повседневный словарь». Среди них:

• амарант – символ верности и постоянства;

• амариллис – знак гордости и чувства собственного достоинства;

• базилик мог намекать на бедность и даже скрытую неприязнь;

• бальзамин говорил о нетерпении;

• боярышник и подснежник связывали с надеждой;

• василек считался вестником счастья;

• вьюнок выражал кокетство и игривость;

• герань указывала на глупость или обман;

• дикая пижма, по некоторым словарям, приравнивалась к объявлению войны;

• дудник олицетворял вдохновение;

• ирис намекал на послание и новости;

• календула говорила о тревоге;

• крапива – о жестокости;

• лаванда выражала недоверие;

• лилия символизировала непорочность и возрождение;

• мак обещал утешение;

• маргаритка – искренность и детскую невинность;

• олива призывала к миру и примирению;

• папоротник означал искренность;

• пион ассоциировался со стыдом и застенчивостью;

• репешок выражал благодарность;

• фиалка символизировала скромность или невинность.

Флориография, разумеется, никогда не была столь однозначной, как может показаться по этим перечням. Но для людей XIX века сама возможность составить букет со множеством смыслов и получить ответ в виде другого букета делала общение сложнее и интереснее.