© Красильникова А.Ю., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

В 2019 году меня охватила тяга к бесконечности, и ощущение было мучительным. К тому времени я уже начала писать эту книгу, занимаясь в основном историей евгеники. Но затем, после долгих лет без столь тяжелых приступов, полностью обезумела и на несколько месяцев невольно превратилась в предмет своего же исследования. Не могла больше работать. Ушла в отпуск. Даже утратила способность сесть за компьютер в аудитории: экран пульсировал странной и тревожной картиной (на самом деле просто видом на кампус с высоты птичьего полета) с двумя белыми полосами – обычно я видела в них поля для логина и пароля, но теперь они стали белыми щелями, ведущими в никуда, словно почтовые ящики в пустоту.

Я оказалась в изоляции, в которой редко оказываются жители небольших городов с работой, друзьями и коллегами. Все, кто был рядом, решили, что мое состояние – повод держаться подальше. Позже они признались, что думали, будто мне будет стыдно, если меня увидят в таком состоянии, когда я не была собой. Вела себя экстравагантно, выходя за все рамки – и приличий, и собственной личности. С позиции медицины и общества я утратила право на полноценное существование. Мысли стали проявлением больного органа – мозга – и поэтому были бессмысленны и подлежали исправлению, словно пропущенные удары нерегулярного биения сердца. Проблема была в том, что все эти рассуждения уже ничего для меня не значили.

В 2019 году история, которую рассказываю в этой книге, стала для меня полностью реальной. И я осознала, насколько реальна она для миллионов людей, которые находятся в собственной версии подобного изолятора.

Соединенные Штаты переживают беспрецедентные масштабы психических заболеваний, которые росли одновременно с беспрецедентным числом граждан, находящихся на психиатрическом лечении и медикаментозной терапии. Рост начался задолго до пандемии. Нейроотличные пациенты по‐прежнему умирают, а ведь уже не должны, в наши‐то дни точно. Те, кому в США поставлен диагноз «серьезного» психического расстройства, живут на 20–30 лет меньше, чем те, кто не имеет подобного диагноза. Частично продолжительность жизни сокращается из‐за медикаментов, которые используются в терапии подобных пациентов.

В каждом пятом случае применения огнестрельного оружия полицией участвует человек в состоянии острого психоза, большинство которых в других обстоятельствах не несли бы никакой угрозы.

Отчеты, опубликованные за последние несколько лет газетой The Seattle Times, описывают больницы, которые залечивают и удерживают пациентов. Вымогают деньги у страховых компаний, игнорируют звонки от их родных и подвергают подопечных насилию со стороны других пациентов. Член моей семьи находился в одной из таких больниц, и мне тошно вспоминать об этом. Я же лично не только столкнулась с уничижительным залечиванием, но и наблюдала, как с госпитализированными подростками обращались словно с сексуальной добычей.

«Замок Дьявола» начался с нацистской резни инвалидов и нейродивергентов. Подзаголовок «Нацистская евгеника, эвтаназия, и как тревожная история психиатрии отзывается сегодня» расширялся вместе с книгой. Я так спешила исследовать эту историю эвтаназии, будто сама могла стать ее жертвой или будто бы пострадать от нее мог кто‐то из моих близких. Сотни тысяч несчастных умерли внутри и вне Рейха, многие попали в программу эвтаназии под названием Aktion T4, или Программа «Т-4». Именно в ее рамках газовые камеры были встроены в психиатрические лечебницы.

Евгеника процветала в Соединенных Штатах до и после Второй мировой войны. И старые подходы живы до сих пор. Программы эвтаназии и стерилизации – это не просто страшные воспоминания прошлого. Их ужасные последствия преследуют нас по сей день. Евгеника процветала и продолжает процветать в английском языке, когда мы описываем некоторых людей как паразитов, как «порченую кровь». Эти идеи находят воплощение в редукционистских теориях человеческих душ и умов. Прежде чем Германия запустила программу стерилизации, в этой области лидировали Соединенные Штаты: до и после войны десятки тысяч людей были подвергнуты стерилизации. Обе страны использовали ее как инструмент уничтожения тех, кого считали нейроотличными. Но Германия была первой.

Немецкий психиатр по имени Эмиль Крепелин, евгеник и антисемит, жил и работал в конце XIX и начале XX века. Крепелин не знал меня, но предположу, что имел бы весьма определенное мнение на мой счет. Он не счел бы меня (ни тогда, ни сегодня) способной испытывать человеческие чувства – например, горевать о потере работы или влюбляться. Представление о том, что мысли и чувства могут быть не проявлением души, а лишь бессмысленными капризами больного органа, пришло к нам именно от Крепелина. Он верил, что евреи от природы предрасположены к психическим заболеваниям, и именно этому учил нацистских врачей – одних из самых жестоких.

Крепелина до сих пор называют отцом современной психиатрии, и это звание настолько прочно за ним закрепилось, что даже поисковые системы начинают описание его биографии именно с этих слов. Крепелин перевернул довоенную психиатрию, создав теории о том, что психические различия – это всего лишь следствие сбоев в работе мозга. Именно Крепелин разработал системы психиатрической классификации. Для американской и международной психиатрии сегодня он остается главной фигурой, особенно после «неокрепелинианской революции» в США конца XX века. Хотя его подход строился даже не рядом с евгеническим фундаментом, а прямо на нем, система классификации была призвана не просто присваивать ярлыки, но в конечном итоге давать ценность – и надежду.

Эта книга рассказывает о безумии и о важнейшей работе по переосмыслению разума. Речь идет о безумии, как его определяли евгеника и нацистская Германия, а затем послевоенная американская психиатрия, – как о сбоях в биологических процессах мозга. Невозможно понять евгенику, не изучив послевоенный период и ее сегодняшнее возрождение в языке. Даже после того как нацистские газовые камеры остались в прошлом, американские врачи проводили лоботомию и применяли электрошок. Они выписывали огромные дозы токсичных препаратов, которые продвигали при финансовой поддержке фармацевтических компаний. Психиатры использовали операции на мозге для «коррекции» женского гнева и гнева чернокожих протестующих. По крайней мере один врач применял мозговые имплантаты для лечения гомосексуализма. Его исследование было опубликовано в ведущем медицинском журнале в 1972 году.

Два удивительных человека из тех, кого считали «порчеными», являют собой противовес евгенической истории: надежду, радость, новый путь ментального здоровья. Это Пауль Шребер и Доротея Бук. Обоим поставили диагноз шизофрении. Мне тоже диагностировали и шизофрению, и биполярное расстройство. Моя психиатрическая история тесно переплетена с их судьбами и отражена в этой книге. Можно сказать, это история троих безумцев.

Врач, который диагностировал шизофрению, будучи верным последователем крепелиновского подхода, объявил меня безнадежной. Позже я узнала, что в случае с биполярным расстройством надежда все же была. Хотя в моем разуме и жизни ничего не изменилось: дело было лишь в формулировке.

Шребер был принудительно и пожизненно госпитализирован в конце XIX века и судился за собственное освобождение, доказывая ценность своих видений. Бук была стерилизована по нацистскому закону о предотвращении наследственных заболеваний и пережила множественные госпитализации. Она дожила до ста двух лет, став страстным критиком исторических несправедливостей и защитником новой, гуманной психиатрии. Оба стали жертвами небрежной, часто бессмысленной и разрушительной терапии. Оба посвятили свои жизни размышлениям о психических различиях и тому, как их оценивать, чтобы создать системы поддержки для нуждающихся. Для Шребера переосмысление безумия было юридической необходимостью. Для Бук это стало потребностью психологической и духовной.

Эта книга рассказывает историю Шребера и Бук и той системы ментальной помощи, которая происходит из идей Крепелина и его идеологических последователей. Нацистские массовые убийства инвалидов, множество которых страдали психическими расстройствами, сегодня забыты. Дэвид Митчелл и Шэрон Снайдер в работе «Культурные контексты недееспособности» утверждают: забвение объясняется тем, что инвалидам как членам «человеческого континуума» не придается четкой ценности. Суды Бук – а она успела пожить и в XXI веке – не могли последовательно доказать, что врачи, совершившие акты евгенического убийства, были неправы. Эта несправедливость преследовала Бук до самой смерти. И ту же несправедливость можно наблюдать сегодня. Вопрос о том, допустимо ли насилие против нейроотличных, бессознательно решается сейчас на улицах, в тюрьмах и больницах каждый день.

Под безумием я понимаю здесь психоз, депрессию, нарушения внимания – любой из тех способов мышления, которые выходят за пределы общепринятого понимания мышления. Даже депрессия создает собственную реальность. Слова «биполярное» или «маниакально‐депрессивное» отражают часть моей правды и дают мне способ говорить о ней. Я переживаю и то, что можно связать с депрессией, и то, что можно отнести к мании. Я говорю «связать» и «отнести», потому что вышеупомянутые термины слишком узкие, чтобы охарактеризовать нечто гораздо более обширное. В ходе размышлений иногда использую формулировку «человек с диагнозом», поскольку диагнозы могут быть произвольными и условными, управляемыми стандартами без стабильных исторических или культурных правил – только теми, что существуют здесь и сейчас.

Я также использую введенный Бук термин «переживающий» – для тех, кто переживает необщепринятое мышление. Определения «нейроотличный» или «нейродивергентный» тоже актуальны, потому что некоторые способы мышления всегда будут более редкими, чем другие. Чем больше вариантов мышления существует, тем богаче наша сознательная экосистема. Это и есть нейроразнообразие. Чем сильнее мышление человека отличается от среднестатистического, тем сложнее ему жить в обществе, причем само общество и усложняет эту жизнь. Это и есть нейродивергентность.

Бук и Шребер – оба из региона Саксония в Германии. Шребер, выдающийся судья, родился в 1842 году и был госпитализирован в среднем возрасте. Бук родилась в 1917 году и была госпитализирована в девятнадцать. Молодая женщина, мечтавшая стать учительницей. Стерилизованная по нацистскому закону для предотвращения наследственных заболеваний, Бук навсегда утратила и свою мечту, и возможность выйти замуж. Лечение Шребера совпало с зарождением евгеники, она пережила худшее проявление этого подхода в современной истории. Вместе с психотерапевтом Томасом Боком Доротея Бук организовала семинары, в ходе которых переживающие и их семьи встречались с врачами, чтобы обсудить и осознать пережитое. Методы Бук основывались на равенстве между пациентом и врачом и на разговоре. Она называла этот процесс «триалогом». Бук и ее коллеги совершенствовали его на протяжении всей совместной работы. Вдохновение пришло из истории восьми заброшенных и залеченных пациентов, госпитализированных в Германии во время одного жаркого лета. Те люди нашли исцеление в разговорах друг с другом. Одна из них, собственно, сама Бук, наловчилась выплевывать лекарства, которые ей надлежало принимать.

Пауля Шребера во время судебного процесса содержали в мрачном человеческом хранилище под названием Зонненштайн в Пирне, Саксония. Несколько десятилетий спустя после его освобождения это место стало одним из центров смертоносной Программы «Т-4», с газовой камерой и крематорием, устроенным в подвале. Ранее, в XIX веке, Зонненштайн был самым просвещенным психиатрическим учреждением в Европе. Вынужденное пристанище Шребера превратилось из вершины науки в бойню менее чем за столетие. Ни одно учреждение в истории психиатрии не переживало такого потрясающего падения с высот.

Шребер провел в Зонненштайне восемь лет, прежде чем дрезденский суд своим беспрецедентным решением, исполненным восхищения к «безумному» истцу, постановил, что тот должен быть освобожден. Позже Пауль писал, что, едва прибыв в Зонненштайн, он почувствовал «вонь трупов». И их голоса подсказали имя этого места: Замок Дьявола.

Нацистская эвтаназия отчасти привела к Холокосту, снабдив этот ужас средствами, персоналом и историей. В 1939 году запустились программы, жертвами которых стали десятки тысяч немцев, убитых в первых в мире газовых камерах. Эвтаназия породила класс работников, в том числе врачей, которые обладали механической и психологической способностью умерщвлять людей в несметных количествах. Первые газовые камеры были устроены в пяти лечебницах и одной бывшей тюрьме. Их называли tötungsanstalts – центрами убийств. Программа «Т‐4» осуществлявшая убийства под маской борьбы с психическими заболеваниями, стала страшной репетицией нацистского истребления евреев, проложив путь эвтаназии в концентрационные лагеря. Медицинская евгеника, по словам одного историка, стала «фасадом, за которым расизм казался респектабельным».

Нацистская машина убийства связала евреев с физическими болезнями и объявила их переносчиками заболеваний наряду с крысами и бактериями – точно так же, как современные антисемиты связывают евреев с COVID-19. В основе нацистских убийств лежала сфабрикованная связь между евреями и «поврежденным разумом». Меня поражает в сегодняшнем возрождении антисемитизма то, насколько его язык напоминает тот, которым говорили о пациентах с нейродивергенцией: «Они не думают и не чувствуют как мы или вообще не имеют настоящих чувств. Истории, которые евреи рассказывают о себе, особенно о том, как им причинили вред, скорее всего, являются выдумками, даже в свете всех доказательств. Им нельзя доверять. И никогда не знаешь, о чем они думают, что планируют или что готовы сделать».

Когда в первой половине XX века американские евгеники планировали умерщвление людей, большинство из них также использовали расу и этническую принадлежность как дополнительный фактор. Точно так же, как немцы в нацистскую эпоху связывали евреев с шизофренией, американские врачи связывали с ней чернокожих. Евгенический натиск в Соединенных Штатах продолжался во время войны и после нее. В 1942 году самый авторитетный американский психиатрический журнал опубликовал дискуссию: следует ли подвергать эвтаназии «ошибки природы» – детей с когнитивными отличиями. Большинство ответило утвердительно. Ранее в списке восемнадцати способов обращения с генетически неполноценными, в основном психически больными, ведущий американский аналитический центр предложил смерть от газа – такая мера значилась под номером восемь. Американский энтузиазм к таким убийствам угас только в пепле нацистской Германии. Немецкий закон 1933 года, который принудительно стерилизовал Доротею Бук, позаимствовал свою формулировку у американского евгеника – гражданина страны, которая на тот момент уже 26 лет занималась стерилизацией.

«Я никогда не чувствовала себя расколотой или разделенной, – писала Бук о своих психотических эпизодах, – скорее, захваченной и иногда подавленной определенностями и комплексами смыслов, ведомой инстинктом, который я переживала как спонтанный импульс или внутренний голос». Бук признавала, что психоз может быть пугающим и болезненным. Она отрицала, что он может быть продуктом не психики, а биохимия мозга, того, что она называла «неисправной машиной», столь же бессмысленной, как я в 2019 году. Ее психотические переживания имели значение, в самом фундаментальном смысле, для ее жизни. Шребер писал о своих видениях, что, если медицина не хочет «прыгнуть обеими ногами в лагерь голого материализма», врачи должны признать: «обсуждаемые явления могут быть связаны с реальными событиями, и нельзя просто отбросить их, навесив ярлык “галлюцинаций”». То, что представляют собой эти реальные события, что в целом может быть «реальным», составляет часть моей истории. Именно в этом духе я исследую собственное безумие.

Вот один из примеров безумия: однажды ночью, в полной темноте моей спальни, в воздухе вдруг повисли красные розы. Букет с лентами и гипсофилой парит прямо над моей головой. В попытке ухватиться за стебли моя рука сжимает воздух. Позже я слышу малиновку, которая щебечет: «Борись, борись, борись», грузовики со скрежетом проносятся прямо под моим окном. Другие птицы присоединяются к малиновке, яростная маленькая толпа щебечет фразы вроде: «Три, смотри, шесть, шесть, шесть». Голоса шепчут что‐то бессвязное или я просто не могу разобрать смысл. Иногда различаю одно из слов и оно повторяется по кругу: «Здесь, здесь, здесь, здесь».

Все это есть. Но не в том виде, к какому привыкли другие.

И мир кажется податливым, как войлок или мягкая бумага. Стены качаются и успокаиваются. Все, что вокруг меня, кишит, сам воздух гудит и движется. Я чувствую страх. Я чувствую себя живой.

Но розы и движущиеся стены – еще не самое странное. Самое странное – то, что вообще существует какой‐либо разум. Сознание – это явление настолько маловероятное и необъяснимое, что его называют «трудной проблемой», проблемой существования субъективного опыта – того самого чувства, что ты существуешь как «я». Всеоценивающим голосом в голове, чем‐то, что делает человека цельным. Сканирование мозга может показать, как разные его области реагируют на тот или иной цвет или звук. Но ни одно исследование не показывает, как флейта в сознании становится цельным объектом или как владелец мозга оценивает музыку, которую на ней исполняют. Все более сложные методы визуализации мозга не проясняют, а лишь запутывают и без того трудную задачу. Снимки все более детальны, но на самый важный вопрос они так и не могут дать ответа.

Нейронаука и изучение сознания испытывают благоговение перед разумом, перед тем, что такое сознание и что оно делает, «великим чудом и великой странностью», как было сказано в журнале New Scientist. Это благоговение усилилось с ростом исследований и появлением все более сложных и неразрешимых вопросов. Некоторые исследователи мозга считают сознание фундаментальной универсальной силой, подобной гравитации; свойством, потенциально присущим всей материи. Сознание – это то, что нейробиолог Анил Сет, автор книги «Быть собой: Новая наука о сознании», называет «контролируемой галлюцинацией», видением, производимым органом, который реагирует на часто бессвязную сенсорную информацию с помощью догадок. То, что мы называем реальностью, Сет называет «танцем предсказания и коррекции», высокоиндивидуальной интерпретацией, стремящейся к реальному, но «никогда не идентичной» ему. Представление о том, что каждый из нас создает собственную реальность и не может добраться до истины, может показаться отталкивающим, но «Быть собой» стала бестселлером, а выступление Сета на TED Talk «Ваш мозг галлюцинирует вашу сознательную реальность» набрало почти 15 миллионов просмотров.

Я хочу с благоговением исследовать, как может выглядеть забота о ментальном здоровье. Назову это amor mentis – любовью к разуму.

Для Доротеи Бук разум бесконечно игрив и создает смыслы, а нейродивергентные состояния – это один из способов психики общаться с самой собой. Шреберу психотические эпизоды помогают постигать более крупные космические и сверхъестественные силы, которые его окружают. Альберт Эйнштейн сказал: «Есть только два способа прожить жизнь. Один – как будто чудес не бывает. Второй – как будто все вокруг является чудом». Шребер, в книге которого слово «чудо» встречается почти 400 раз, выбирает второй.

И Шребер, и Бук написали мемуары. Воспоминания Шребера были неправильно переведены на английский как «Мемуары о моей психической болезни». Настоящее же название звучит так: «Великие мысли психиатрического пациента с постскриптумами и дополнением, касающимся вопроса “При каких обстоятельствах человек, считающийся безумным, может быть задержан в лечебнице против его собственной выраженной воли?”». Эта книга стала самым известным в истории психиатрии документом, написанным пациентом, ею восхищались при жизни автора Зигмунд Фрейд и Карл Юнг, а также множество более поздних мыслителей. Фрейд называл его «чудесным Шребером» и утверждал, что тот должен был быть директором того самого лечебного учреждения, а вовсе не пациентом.

В деле о принудительной госпитализации Шребер представил свои мемуары как врачу, выступавшему против него, так и суду. Он видел обширную вселенную лучей, космическую архитектуру, полную чудес, которые могли быть, по его словам, как ужасающими, так и священными. Он детально документировал свой переход к женскому полу, произошедший в лечебнице Зонненштайн, который для большинства его врачей и будущих аналитиков стал еще одним «симптомом». Я читаю его книгу как историю этой ужасающей и священной космической архитектуры и его вполне реального перехода.

Обращение Шребера к суду с просьбой об освобождении составляет величайший труд юриспруденции в защиту безумных.

Книга Бук называется Auf der Spur des Morgensterns: Psychose als Selbstfindung – «По следу Утренней звезды: психоз как самопознание», и с момента публикации она была замечена относительно небольшой аудиторией. Я получила экземпляр в 2019 году и так в него влюбилась, что заказала и в итоге выпустила его перевод в американском издательстве Punctum Books. Название происходит от одного из самых первых видений Доротеи Бук, когда она бродила по илистому берегу на острове в Северном море, следуя за звездой, которая одновременно была и не была там. Пока она шла, вполне реальный приливный канал чудесным образом обмелел, как в более позднем видении тлеющее одеяло физически обожгло ее. В общепринятом понимании это была галлюцинация, Бук лежала под обычным одеялом. Но сам ожог оказался реальным, и раны требовали медицинской помощи.

Бук и Шребер жили и переживали свои видения в культуре, которая учила, что их разум и его проявления не имеют ценности. Они жили своим умом в полном смысле этого слова. Эту возможность должна бы обеспечивать концепция нейроразнообразия, однако за почти три десятилетия с ее появления соответствующие пространства, скорее, сузились. Безумие Бук и Шребера стало для них формой познания самого безумия: для Бук – познания, щедрого на символы и метафоры; для Шребера – явившегося видением фантастической вселенной. Оба в безумии слышали и говорили на уникальном языке.

Коллективность восприятия не гарантирует истины. В 1936 году у Бук было видение о том, что грядущая война Гитлера окажется «чудовищной». Мать отвела ее к врачу – видение ужасающей войны стало симптомом, как знак апокалипсиса у сумасшедшего карикатурного пророка. Что было бы, если бы миллионы людей смогли заглянуть в ее видение?

Еще пример безумия: через две ночи после смерти матери я лежала в постели родительского дома в Нью-Джерси и слышала голос, доносящийся из радиатора. Это был диктор новостей. Мужской голос был настолько монотонным, что я не могу вспомнить ничего конкретного. Прогноз погоды, криминальная сводка, пробка вызванная заглохшей на мосту машиной. «Прямой эфир» не прекращался, и в течение восьми часов я слушала его, разглядывая потолок в сумерках спальни. Это было страшно: знать, что голос одновременно был там и не был. Но сам по себе он содержал мало смысла. Обрывки новостей повторялись снова и снова, как будто слушаешь радио в дороге и даже не обращаешь внимания на то, что оно работает.

Однажды во время поездки в Мейкон, в штат Джорджия, я застряла в лифте, настолько крошечном, что в нем едва поместились бы двое плечом к плечу. Он был встроен в старый трехэтажный дом, теперь сдаваемый по этажам. В лифте не было кнопки экстренной помощи – только нацарапанный на двери номер телефона. Когда я нажала кнопку третьего этажа, лифт вздрогнул, затем затрясся и остановился. Сердце замирало, но кабина вскоре пришла в движение. В психозе я возвращалась туда и томилась в той замкнутой коробке. Ни кнопки экстренной помощи, ни ответа на мои удары. Навсегда застрявшая. Поцарапанные стальные стены начали смыкаться вокруг меня по ночам. Мне пришлось отменить поездку заграницу. Я знала: самолет станет той самой кабиной лифта, в которой я однажды застряла.

Большая часть того периода была мучительной, хотя было в нем и нечто невообразимое, как те самые розы. Я была напугана. Но жива. В конце концов я интенсивно галлюцинировала несколько недель. И за эти недели ничего прекрасного мне не привиделось.

В безумии сознание достигает точки, когда оно беспокоит либо своего обладателя, либо окружающих. В первом случае больному обязательно нужно оказать помощь. Однако все действия должны говорить о том, что владельцу этого сознания следует ценить свой разум, а не бояться его. То, что психолог Ричард Бенталл называет «безумным страхом перед безумием», паника от веры в то, что разум «уходит», очень реально. Немногих людей учат доверять своему сознанию, этому великому дару, который делает возможным все остальные.

Психолог Лиза Косгроув и журналист Роберт Уитакер пишут, что наша культура позволила психиатрии стать в равной мере философией и медициной – философией нормального, которое представляет собой «очень ограниченное пространство». Они называют ее «обедненной философией бытия». Она медикализирует нормальное, духовное, просто человеческое. Когда я преподавала, студенты иногда делились, что боятся «сойти с ума» – не из‐за несчастья, а потому что у них были психические переживания, казавшиеся им странными. Даже «галлюцинации» – например, голоса – явление довольно распространенное и в разные моменты затрагивает от 10 до 20 % населения. Зигмунд Фрейд тоже слышал голоса и находил их интересным явлением, а вовсе не признаком болезни. В нашем современном мире почти не осталось места для шекспировских «безумца, влюбленного и поэта», которые «все состоят из воображения». Никто не хочет, чтобы безумцы были рядом с их влюбленными.

Мой последний срыв повлек перемену, которую невозможно описать словами. Переживания оставили то, что я могу назвать только осадком. Я никогда полностью не покидала их, или они меня. Теперь, бронируя место в самолете, порой представляю, что кресло станет тем самым сломанным лифтом. Мой мир стал шире и звучнее. Он кажется пронзенным – по‐новому – моим сознанием. Птицы по‐прежнему говорят. Я меньше тревожусь, когда тревожусь. Мне часто вспоминается, что одна из подруг Бук по переписке в своем психозе говорила об открытии «более низких этажей под жилым пространством и более высоких над ним». Как только я прочитала то письмо, мне явился мой лифт, живой образ, который продолжает выполнять внутреннюю работу.

Поскольку Доротея Бук умерла в 2019 году, я узнала о ней именно тогда, когда больше всего нуждалась в ее силе и вере в возможности сознания. Я следовала за ее звездой во время собственного психотического эпизода. Она умерла в октябре, и только тогда американские СМИ заметили ее – лишь в некрологах. Большинство упоминало лишь ее стерилизацию и почтенный возраст – сто два года. Я нашла книгу Бук, выступления, письма. Доротея одарила меня частицей своего бесстрашия. Я стала понимать свои голоса как исходящие из другой части себя, с иным тоном и грамматикой. Бук научила меня отпускать безумие страха перед безумием. Следуя за ней, я вновь обратилась к Шреберу. Он напомнил о величии нашей Вселенной и о том, как легко мое чувство величия поддается искажению, чтобы поместиться в тесные рамки.

Примерно через месяц после смерти матери я вспомнила, что в доме родителей нет радиаторов. Он был бредом внутри бреда. Я однажды написала, что, если вы встретите меня, я с большой долей вероятности не буду галлюцинировать. После этого поняла, что это правда лишь в самом буквальном, формальном смысле. Я, как правило, не буду обращать внимания на свои галлюцинации, хотя неделями держала в голове радиатор, который не был радиатором (что в обычном мире поняла бы мгновенно). Я по‐прежнему слышу, как говорят птицы, и у меня громкая внутренняя эхолалия. Между вниманием и переживанием есть тонкое, но существенное различие.

Бук всю жизнь говорила, что больше всего психиатрии нужен диалог. «Пока мы разговариваем друг с другом, – повторяла она на интервью, выступлениях и протестах, в которых иногда участвовала, – мы не убиваем друг друга». Историк Ута Хофман писала о немецких программах эвтаназии, что «больные и инвалиды не пережили конец войны как перелом, сравнимый с освобождением заключенных из концентрационных лагерей; они не были ни освобождены от своего состояния, ни избавлены от будущих предрассудков». Я не смогу вызвать такой перелом, но могу поведать эту историю как человек, вовлеченный и в евгенические действия, и в их последствия. У моего народа никогда не было коллективного осмысления, не было установки «никогда не забывать».

Великий реформатор XVIII века Филипп Пинель писал, что высшим призванием психиатрического врача было понимание «надежд и мечтаний» каждого пациента. Пинель возвращал надежду через понимание индивидуума. Он вернул жизни многим пациентам, которых обнаружил в своих парижских лечебницах в варварских условиях. Именно ученик Пинеля, Эрнст Пиниц, превратил Зонненштайн в вершину европейской психиатрии. «Моральное лечение»[1] Пинеля и первая попытка заботы о ментальном здоровье в этой лечебнице могли бы стать основой для достойного настоящего, но остались лишь страницей в прошлом, не оказав на него влияния.

Движения вроде Mad Pride и the Hearing Voices Movement[2] изменили многие жизни, отстаивая концепцию amor mentis. Критика биологической психиатрии существует как внутри, так и вне профессии. В этой области работают хорошие люди, которые хотят исцелять своих пациентов. Но лечение по‐прежнему следует биологическим принципам, зародившимся в 1980‐х: двадцать минут или около того на диагноз, проверка симптомов по чек‐листу, затем выписывание рецепта. Такой порядок был необходим для оформления страховых выплат и функционирования индустриально‐психиатрического комплекса. Немногие врачи и еще меньше пациентов знают о сложности отмены психотропных препаратов, о проблемах – тревоге и депрессии, – вызываемых синдромом отмены, поэтому рецепты зачастую становятся пожизненными. Если «разговор» по правилам Бук и происходит, то обычно в кабинете платного терапевта, доступного лишь тем, у кого есть страховка, – и этот терапевт, как правило, не общается с врачом, выписывающим рецепты. Без благоговения перед разумом медицина продолжит попадать в ловушки своей истории.

«Я понимаю «исцеление» в том смысле, что человек интегрирует опыт своего психотического эпизода и больше не должен отщеплять его от себя или подавлять», – писала Бук. Под интеграцией она имела в виду жизнь в целостности, а не в состоянии, которое она описывала как «неспособность работать или учиться должным образом… потому что психотический опыт был важнее». По этому стандарту – а не медицинскому – Бук была исцелена.

Каждый человек – это отдельный «прекрасный мир», как выражается Анил Сет. Я люблю узнавать об этих мирах. Когда писала свою книгу A Mind Apart («Разум особый»), спрашивала людей, как они думают, и сейчас продолжаю это практиковать. Именно не о чем, а как – каким образом они фактически складывают мысли. Один человек говорил мне, что у него есть ментальный лифт, останавливающийся на разных этажах для разных предметов (о, эти чудесные лифты!). Несколько человек сказали, что могут думать только в диалоге, используя реальных или воображаемых людей как партнеров. Один мужчина держит картотеку всех, кого знает, вытаскивая мысли о людях из картотеки, как карточки. Многие делились, что замечают, как сказал один мужчина, «взгляды беспокойства» от медицинских работников, если описывают свои внутренние миры. Как и мои студенты, люди беспокоятся, что их ментальное содержание, хотя они считают его очень естественным, может само по себе указывать на то, что они «больны».

Анил Сет поделился со мной убеждением: «Если явить миру внутреннее разнообразие, мы сможем преобразить общество не меньше, чем преобразило его признание разнообразия внешнего, видимого».

В двенадцать лет я записала в дневник, что жизнь подобна спектаклю, а люди – актеры в «одеяниях такой сложности и замысловатости, что ослепляют всякого, кто достаточно нетороплив, чтобы поразмыслить над ними». Эта «неторопливость» в размышлениях, как мне показалось, не является нормой. Быть достаточно неторопливым означало позволить мозгу нарушать установленные правила. Я чувствовала тогда, что способна на это, и мое отличие позволяло этим «одеяниям» (думаю, в юности выбрала слово, наделенное большей магией, нежели просто «одежда») ослеплять. Представить не могу, как выглядела в глазах окружающих, когда созерцала эти «одеяния». Вероятно, общаться со мной было непросто. Но именно в этой версии истории я желаю существовать.

В 1998 году нейробиолог Кристоф Кох заключил пари с философом сознания[3] Дэвидом Чалмерсом, что через двадцать пять лет трудная проблема[4] будет решена. 1990‐е были «Десятилетием мозга», как назвал их президент Джордж Буш‐старший. Новые инструменты, в том числе функциональная МРТ, показывали мозг в действии. Наука узнала многое, но не столько, сколько хотела бы. И к решению трудной проблемы не приблизилась. В 2023 году Кох признал поражение и подарил Чалмерсу дорогое мадерское вино. А победитель пари знает о трудной проблеме не понаслышке, ведь именно он придумал этот термин. Сомневаюсь, что кто‐либо из современных ученых, работающих с сознанием, ввязался бы сейчас в подобный спор, еще и поставив выпивку на кон.

В конце 1800‐х немецкий психиатр Эмиль Крепелин заявил, что безумие на самом деле представляет собой множество безумий со своими названиями и особыми патологическими процессами, протекающими в мозге. Из того, чем человек является, мысли превратились в то, чем он обладает. Крепелин первым пришел к «дискретным психическим расстройствам», как в 1978 году их назвал его последователь, американский психиатр Джеральд Клерман. Это четко разграничило норму и патологию. Биологическое мышление Крепелина, о котором еще никто не думал, в определенном смысле упростило трудную проблему. Хотя в то время такого вопроса не стояло, да и самого термина еще не существовало. Но существовали концепции вроде бессознательного Зигмунда Фрейда, который предвосхитил формулировку трудной проблемы. Сознание для Фрейда имело символическую и порой причудливую «теневую сторону», особенно проявляющуюся в сновидениях. Бессознательное, словно механизм без смазки, постоянно вбрасывало в его сознание – своего беспокойного близнеца – острые шестеренки противоречий, порождая неврозы, тревогу, печаль и безумие.

Он определял его вполне конкретно: шизофрения, биполярное расстройство и депрессия – порождения неисправного мозга. Классификация болезней называется нозологией. Чтобы разбираться в этих биологических расстройствах, нужна была именно нозология – дифференцированная диагностика и индивидуальный подход к лечению. Крепелин с грустью смотрел на своих пациентов из‐под тяжелых густых бровей. С годами его лысина становилась все заметнее, а усы и борода – все гуще и белее. Таких обычно приглашают на роль Санты, но даже в праздничном костюме видок у него был бы весьма тоскливым. В отличие от Фрейда, который вел почти художественные (по его словам) заметки об истории болезни, Крепелин создал картотеку.

Он использовал карточки, поскольку жизненные обстоятельства были побочны, если вообще имели значение для его диагностики. «Так называемые психологические причины – несчастная любовь, крах в делах, переутомление, – писал он, – являются скорее продуктом, нежели причиной болезни; они представляют собой лишь внешнее проявление уже существующего состояния». Преступность также якобы происходила из «врожденно неполноценного места», формируя свой тип психического заболевания. Поскольку психическая болезнь проистекала из индивидуальной биологии, она, согласно законам генетики, должна была передаваться по наследству. Таким образом, превращаясь в социальную проблему: если общественно «дефективные» особи размножаются, общество само подталкивает себя к гибели.

И хотя Крепелин умер в 1926 году, еще до национал‐социализма, он послужил наставником самых жестоких нацистских врачей. Он не говорил им, что нужно убивать. Просто помогал утвердиться в мысли, что они имеют на это право. Крепелин выступал за принудительную стерилизацию, но не за эвтаназию. Однако собственные границы человека, как правило, определяются эмоциями, а не теорией. У его учеников была только теория.

Мой рассказ начинается с Крепелина и его наследия, поскольку несоизмеримо многое, описанное в этой книге, проистекает из его убеждений. И, как часто случается в истории, мало что из происходящего можно было предвидеть: осознание приходит, лишь когда оглядываешься. Это парадокс, подобный парадоксу того, что страна с самым строгим кодексом медицинской этики на Западе породила нацистских врачей. В Германии 1930‐х и 1940‐х действовали законы, требующие обязательного согласия пациента на медицинские эксперименты, законы против опытов на детях. Эти положения определили стандарты Нюрнбергского медицинского кодекса, появившегося впоследствии судебных процессов 1940‐х над нацистскими врачами. Как пишет израильский психиатр и историк Раэль Строус, «обучение этике без фокуса на истории бесполезно».

Болезни, наиболее тесно связанные с реформой психиатрического мышления Крепелина, – это шизофрения (хотя он называл ее dementia praecox, или «преждевременным слабоумием») и маниакально-депрессивный психоз (в настоящее время – биполярное аффективное расстройство).

А раз слабоумие преждевременное, Крепелин, глядя на меня из‐под густых бровей своими грустными глазами, утверждал бы, что безумие – «билет в один конец».

Несмотря на то – а может быть, отчасти из‐за всего – что я сейчас рассказываю, Крепелин был доминирующей теоретической силой в современной ему американской психиатрии. «Неокрепелинианская революция» произошла в 1970‐х, когда я впервые столкнулась с психиатрической системой. История Крепелина – ключевой элемент прошлого, о котором здесь идет речь, и вместе с тем неотъемлемая часть настоящего, формирующегося прямо сейчас. Убеждение, что психиатрия должна фокусироваться на биохимических процессах мозга, было верой Крепелина и остается одним из краеугольных камней неокрепелинианской психиатрии. Точнее, концепции биохимического расстройства мозга, поскольку большинству ее теорий все еще недостает убедительных доказательств. Этот фокус также лежит в основе нашей системы ухода за пациентами, основанной на лекарствах, двадцатиминутной оценке и пятнадцатиминутному подбору медикаментов.

Крепелин отвергал, по его мнению, бессистемный (и чрезмерно сосредоточенный на либидо, то есть сексе) психоанализ в духе Зигмунда Фрейда. Он хотел, чтобы его дисциплина работала как любая другая область медицины – имея в основе списки симптомов и диагностические категории, служащие надёжной опорой для специалистов. Неокрепелинианцы хотели того же. Крепелин также верил, что психиатр служит обществу. Это служение заключалось в избавлении его от наследственных изъянов.

Нельзя не заметить, что Крепелин придерживался евгенических убеждений, хотя многие закрывали на них глаза. Он верил в социальную дегенерацию и часто писал о ней: плохой «зародышевый материал» угрожает населению, и медицина должна беспощадно стоять на страже благополучия общества. Рассуждая о дегенерации, Крепелин обращается к «хорошо известному примеру евреев с их сильной склонностью к нервным и психическим расстройствам». В других работах он утверждает, что евреи склонны к «психопатии». Отчасти антисемитизм Крепелина проистекал из того факта, что еврейская цивилизация обладала непомерно долгой, по его мнению, историей – столь протяженной, что он счел «расу» уже деградировавшей в слабость и безумие.

«Я, – писал Крепелин о себе, – всю жизнь чувствовал себя в большей или меньшей степени одиноким. Однако у меня было сильно выраженное чувство расы и рода… Мое сердце полностью принадлежало отечеству, и я охотно отбрасывал холодную объективность суждения, когда дело касалось защиты немецких интересов». По собственному признанию, Крепелин торопился с выводами исследований, публикуя, как он выражался, «факты, ближайшие к истине». Срочность проистекала из двойного долга врача‐психиатра – перед расой и страной, равно как и перед пациентом. Только врачи, считал он, могли повлиять на то, «какие силы возьмут верх в народе: силы вырождения или силы устойчивого и прогрессивного развития». «Ущерб, – писал Крепелин, – который наносят социально неполноценные, передавая свою неполноценность потомству, неисчислим. Разумеется, часть ущерба компенсируется их меньшей жизнеспособностью; однако наша высокоразвитая социальная помощь имеет печальный побочный эффект, заключающийся в том, что она действует против естественного самоочищения нашего народа».

Крепелин считал демократию безнадежной политической системой, хотя и подлежащей при необходимости подделке для поддержания счастья людей. Неизбежно лидеры поднимались наверх благодаря превосходному генетическому материалу, в то время как пролетариат опускался из‐за своих генетических недостатков. Учение Крепелина было своего рода евангелием процветания генов.

В 1978 году Джеральд Клерман, выставивший четкую границу между нормальным и больным разумом, провозгласил себя и группу других биологических психиатров неокрепелинианцами. Они стремились вернуть крепелинианскую биологию, при которой истории об утрате любви и работы предстают внешними проявлениями расстройства мозга, а не наоборот. Исцеление кроется в физиологии. Главным достижением неокрепелинианцев стала книга с категориями болезней и списками симптомов под названием «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам» (DSM). Этот труд – одновременно и медицинская философия, и живое сердце психиатрической системы. Диагноз требует DSM‐метки, а код болезни обязателен для страхового возмещения. Последнее издание содержит около 600 категорий, включая расстройство сна, вызванное употреблением кофеина, которое, признаю, можно диагностировать по очень краткому списку симптомов (возможно, измеряемому в чашках). Я подпадаю под один из многих возможных кодов биполярного расстройства, однако каждый новый день не похож на предыдущий: сегодня это может быть биполярное расстройство I типа, последний эпизод в частичной ремиссии, смешанного типа, а завтра – уже другой. Такой подход больше похож на гадание, чем на науку.

Чтобы надежнее отнести психические состояния и черты к категории «болезнь», DSM перечисляет расстройства с предсказаниями о «дебюте» и «течении болезни», хотя шизофрения, например, описывается как хроническое и дегенеративное расстройство, но это противоречит исследованиям, которые показывают, что многие больные шизофренией достигают стойкой ремиссии. DSM-симптомы порой нелепы: одним из признаков мании считается «увеличение целенаправленной активности». Повышенная активность входит в список из семи симптомов, и любые три из них обеспечат носителю диагноз мании. При этом двумя другими симптомами могут быть недостаток сна и «скачки идей». Я не знаю человека, у которого не бывает таких периодов, особенно среди тех, кто занимается исследованиями или искусством. Сюда же можно включить и тех, кто готовится к свадьбе, бар‐мицве или важному экзамену. Сколько «целенаправленной активности» мужчина‐клиницист позволит женщине, прежде чем решит, что это патология? А белый врач – чернокожему пациенту? Раздел об аутизме описывает патологичность тех, кто не понимает, почему люди лгут. Добро пожаловать в самое ограниченное из пространств.

Неокрепелинианцы видели в Крепелине «идейно близкую престижную историческую фигуру, которая могла служить их знаменосцем», по словам немецкого историка Эрика Энгстрома. И Крепелин, и его потомки искали престиж и медицинскую дисциплину, которая, как и любая другая, изучала бы вышедшие из строя физические процессы. Такое понимание врачевания безумия отдает его высшую экспертизу и власть в руки специализированного медицинского обучения. Сотрудничество с пациентом или знание его жизни могут быть полезны в биологической медицине, но едва ли считаются существенными. Разговор, предлагаемый Бук, становится роскошью.

Если вы погуглите имя Крепелина, то увидите множество итераций его важности. Он «пионер» нашего научного понимания, наш «отец», «дед» или «основатель», «икона», один из «пяти самых влиятельных психиатров всех времен» – это из источников вроде Национальных институтов здравоохранения, журналов Psychology Today, American Journal of Psychiatry, Britannica. Американское «возрождение» Крепелина либо игнорирует его историю, либо, следуя примеру Клермана, обводит вокруг нее черту – отделяя «правильную» теорию от «неверной», – хотя для самого Крепелина социальные последствия «больного мозга» были центральной темой. Неокрепелинианка Нэнси Андреасен писала в 1985 году, что непропорционально большое количество заключенных, следовательно, преступников в целом, имеют расстройства психики.

Два ученика Крепелина, работая с ним, стали друзьями на всю жизнь: Пауль Ниче, управляющий лечебницей Зонненштайн, а затем возглавивший Программу «Т-4», и Эрнст Рюдин. Ниче был добродушным уроженцем Пирны, чей отец‐психиатр работал в Зонненштайне как раз перед прибытием Пауля Шребера. Из‐за болезни Ниче был вынужден покинуть свой пост. У Крепелина и Рюдина была сильная связь. Крепелин сделал его своим преемником в Институте психиатрических исследований в Мюнхене, который сам же и основал. Что неудивительно: чопорный Рюдин разделял неприязнь своего учителя к табаку и алкоголю. Он также принял и расширил принципы Крепелина о расовой гигиене или расовой чистоте, особенно касательно тех, кого он называл «паразитической, чужеродной расой», – евреев.

Рюдин стал одним из главных научных голосов нацистского режима, продвигая расовую гигиену внутри страны и представляя ее и нацистскую медицину на международной арене. Он хвалил Нюрнбергские расовые законы, которые запрещали смешанные браки, и ратовал за пресечение еврейского «размножения». Рюдин активно преследовал и другую свою страсть – искоренение психических заболеваний среди населения. Именно его труды стояли за Законом 1933 года о предотвращении появления потомства с наследственными болезнями – законом, который привел к стерилизации 300 тысяч немцев, включая Доротею Бук, в то время бывшую еще подростком. Рюдин сформулировал текст закона и его медицинское обоснование. В этом деле у него был помощник – еще один ученик Крепелина, психиатр Роберт Гаупп. Оба врача считали принудительную стерилизацию посмертной данью своему учителю, венцом его теорий о расовой и общественной дегенерации.

Рюдин не участвовал напрямую в Программе «Т-4», но одобрял саму практику эвтаназии и предоставлял программе теоретическую поддержку. Он также финансировал детскую эвтаназию в Гейдельбергском университете из бюджета своего Института. Из пятидесяти с лишним детей, обследованных на деньги Рюдина, двадцать одного казнили, а их мозги извлекли для дальнейшего препарирования. Психиатр верил, что детей следует регулярно оценивать на предмет пригодности. Как и многие нацистские врачи, он думал, что другие страны примут эвтаназию после войны и практика встретит международное «понимание и одобрение».

Рюдин схож с Крепелином и в том, что его идеи все еще встречаются в медицинской литературе и часто не в контексте провалов. Его называют основателем или одним из основоположников области «психиатрической генетики», которая также не имеет твердых доказательств. Исследования включали изучение наследственных семейных паттернов, особенно с шизофренией. Работы Рюдина по этому предмету по‐прежнему включены в учебные программы. Иронично, что, когда Крепелин основал институт, унаследованный Рюдином, он сделал это при финансовой поддержке немецко‐еврейского американского банкира и филантропа Джеймса Лоэба.

Для меня 1970‐е стали первыми годами в системе психиатрической помощи – и мрачным десятилетием для самой отрасли. Ей пришлось столкнуться лицом к лицу с разгневанными группами пациентов, пострадавших от злоупотреблений врачей, с противостоянием контркультуры социальному контролю, с новым медиа-фоном (тогда вышел фильм «Пролетая над гнездом кукушки») и с громкими телегеничными антипсихиатрами вроде Р. Д. Лэйнга[5].

Помимо прочего, психиатрия вела борьбу с психотерапией за контроль над деньгами, которые выделялись на исследования и которые несли им пациенты. Эти перипетии дали старт тому, что историк Энгстром[6] называет «агиографическим[7] энтузиазмом, исходящим от испытывающих проблемы с историей неокрепелинианцев Северной Америки». Биологическая психиатрия действительно решала множество проблем. Наука в теории свободна от предвзятости, а психотерапевты не могут подкручивать нейромедиаторы. Многие назначаемые препараты были в ходу еще с 1950‐х. Риторика «болезни» исходила, больше основываясь на брендинге, чем на реальных фактах о мозге.

В разгар коронавирусного кризиса, за два года до того, как Кристоф Кох признал поражение в пари о трудной проблеме сознания, психические заболевания были объявлены «второй пандемией». Я не знаю, откуда взялось это выражение, но оно встречается семь миллионов раз в интернет‐поиске, в популярных медиа, текстах Национальных институтов здравоохранения, отраслевых рупорах вроде Psychiatric Times. COVID-19 причинил много страданий, но увеличение психического дистресса началось за несколько десятилетий до пандемии. В 2000 году менее 7 % американцев принимали выписанные им психофармакологические препараты. К 2014 году их число увеличилось почти до 13 %, а сейчас составляет почти четверть населения США. В росте тревожных расстройств (особенно среди молодежи) винили, казалось, все, что только можно: социальные сети, культ тела, видеоигры, коронавирус. Я недавно читала статью, размещенную на сайте CNN, в которой было сказано, что причиной кризиса психических заболеваний у молодого поколения стала гиперопека со стороны родителей.

Наука обычно с подозрением смотрит на средство, применяемое все в больших масштабах, от проблемы, которая усугубляется в геометрической прогрессии. Не думаю, что рассмотрение мозга как физического объекта ошибочно. Наши тела, писала Доротея Бук, влияют на все – от вашего пищеварения может частично зависеть, чувствуете ли вы себя счастливым.

Хотя теорию нейромедиаторов, как ее преподают, в значительной степени опровергли и все чаще используются термины вроде «биопсихосоциальной» модели психиатрии, большинство пациентов с душевной болью лечат рецептурным препаратом, выписанным менее чем за полчаса. Словно жонглер, Крепелин решает множество проблем. Просто многие из них не касаются пациента.

Современные методы – тайно или вполне очевидно – лишены того, что отличало все лучшее «врачевание безумия» в прошлом: надежды однажды стать ненужными. Речь об излечении в подлинном смысле – а не о «излечении», которое подразумевает пожизненный ежедневный прием лекарств. Одной из причин, по которой диабет стал «золотым стандартом» сравнения с психическими расстройствами («такой же болезнью»), является тот факт, что диабетики не могут жить без медикаментов.

В нацистской Германии психиатрические учреждения практиковали проведение экскурсий. Эгльфинг-Хаар в Баварии стал центром смерти в конце 1930‐х, в основном для детей‐инвалидов. На протяжении всего десятилетия в стенах Эгльфинга проводилось более двадцати тысяч экскурсий, многие из которых курировал директор и ученик Крепелина Герман Пфанмюллер. Среди посетителей были военные и широкая публика, даже группы из местных школ. Экскурсии завершались лекцией врача, использующего пациентов как живые модели, и предназначались для поддержки стерилизации и уничтожения. Один подросток написал в школьной газете, что, очевидно, само учреждение сделало своих пациентов безумными. Американский психолог по имени Дэвид Розенхан, который симулировал симптомы и добровольно отправился в учреждение в 1970‐х, сказал, что любой сойдет с ума в условиях, которые он там обнаружил. История Розенхана, которую вы найдете в главе 13 вместе с полной историей DSM, добавила мрака и без того тяжелому десятилетию психиатрии. Основываясь на собственной истории лечения, я могу подтвердить каждое слово Розенхана. Это мудрая медицина, которая сама себе создает пациентов.

Пусть крепелинианцы и их поздние последователи меня простят, но я четко осознаю, зачем мне нужен был тот самый голос диктора, который слышала в ночь смерти мамы. Даже через боль мое сознание выполняло реальную работу. Горе утраты не отпускало меня неделями. Даже спустя годы я чувствовала ее отголоски. У мамы была болезнь Альцгеймера. По крепелинианским стандартам, она достигла конечной точки, в которой все виды деменции, включая шизофрению, выглядят одинаково.

Если мой отец упоминал поездку к сестре в Нью-Йорк, она говорила: «Да, помню, ездили. Ты, Крис (мой брат) и я, но Сьюзи там не было». Когда папа говорил: «Сьюзи было восемь, мы бы не оставили ее одну», – моя мать отвечала: «Да, забавно, а мы взяли и поехали без нее». Когда мы навещали ее и я вдруг оказывалась вне поля зрения, она говорила отцу, что я уехала в аэропорт. В голове моей матери я ездила туда и снова возвращалась по десять раз на дню. Ее сознание справлялось с нашими трудными отношениями с помощью ловкого трюка, который Крепелин не понял бы, но Фрейд распознал бы сразу.

А еще мама говорила отцу, что знает о его желании завести роман с женщиной, которая им помогала. У него была нездоровая связь с этой дамой, продолжавшаяся и после смерти матери. Обвинения оказались удивительно проницательными, хотя мама никогда не была столь догадлива, пока не впала в деменцию. На деле же все было давно очевидно. Незадолго до смерти она, лежа на больничной кровати, пыталась ударить ту женщину. А это значит, что, даже если мозг буквально усыпан нейрофибриллярными бляшками, психика сохраняет свою суть.

Мама умерла после визита в больницу. Она собиралась провести там только одну ночь, а осталась на несколько недель. Оба лечащих врача ничего толком сказать не могли, путались в диагнозах. Сначала, по версии одного из них, у нее была инфекция мочевыводящих путей. Другой врач предположил рак легких. Когда мы наконец добились перевода в хоспис, мать скончалась. Именно тогда в моей голове возник монотонный голос диктора, погрузивший меня в мир сводок о пробках, плохой погоды и других проблем, не связанных со смертью. Он вернул меня к жизни после всех этих вычеркиваний из воспоминаний, после диагнозов, которые были больше похожи на шарики, случайным образом выпавшие из лототрона. Голос пугал, но в то же время «заземлял» меня. Я вернулась домой с ощущением, что какое‐то фундаментальное бдение, долгая борьба с чем‐то потусторонним, закончилась.

В 2011 году газета Albany Times Union опубликовала статью врача‐стажерки под названием «Психиатрия: единственная специальность, где можно ненавидеть своих пациентов». Автор рассказывала о пациентке, которая ее «просто выбесила». Ярость, которую она, по ее словам, ощутила, служила для нее диагностическим признаком пограничного расстройства личности – диагноза, связанного с перепадами настроения и непредсказуемым поведением, который почти всегда ставят женщинам. «Я узнала, что эмоциональные реакции на пациентов… считаются ценными в диагностике, – пишет она. – По правде говоря, я каждый день слышу, как психиатры обсуждают свои (часто негативные) чувства к пациентам». И добавляет: «Разговоры о том, какой плохой у вас пациент и как он вас бесит, в моей педиатрической практике не прозвучали бы никогда!» Курсив оставила авторский.

Отношение совершенно крепелинианское: пациент говорит через рупор болезни и не может не раскрывать себя. Больных можно познать только через экспертный взгляд со стороны. Поскольку я уже как‐то писала об этой статье, она была удалена с сайта газеты. У меня все еще есть копия – доказательство, чтобы помочь безумным Шреберам защитить нас.

Я упоминала о риторике «болезни», которая зиждется на брендинге, а не на фактах о мозге. Но такой подход применялся не всегда.

И, думается, они в это искренне верили. Их формулировка «это такая же болезнь, как и другие» успела закрепиться в языке и достигает пика популярности каждый май – месяц информированности о психическом здоровье. Но концепция болезни не помогла, а согласно ряду исследований, стигматизация даже усугубилась. Колонка в Times Union, написанная уже спустя десятилетия после неокрепелинианской революции, – еще одно тому доказательство. Кто в 2011‐м решился бы публично одобрить ненависть к онкологическим пациентам?

Большинство людей чуть ли не каждый день называют того, кого не любят, безумным (псих, помешанный, невменяемый, больной на голову, забыл выпить таблетки): начальников, соседей, политиков, неверующих в вакцины, верующих в вакцины. Когда преподавала, я ежедневно слышала, как учителя ставят диагнозы своим студентам – порой описание группы больше походило на психиатрическую характеристику. Никого не называли скучающим, разговорчивым, тихим, любителем поспорить или неловким. У всех «было» СДВГ, биполярное расстройство, шизоидное расстройство, синдром Аспергера. Никто не говорил, что день не задался, звучало лишь: «Таблетки выпить забыли». Коллега, разозлившись на заведующего кафедрой, сказала, что у него наверняка расстройство аутического спектра. При этом никто из них не читал DSM. Терминология этого руководства стала своего рода Тейлор Свифт медицины: даже если вы не знаете, кто это, вы все равно о ней слышали.

Дон Лемон однажды сказал в эфире, что Дональд Трамп просто «нагромождал безумие на безумие». Если бы вы спросили Лемона или других медийных фигур, зачем они бросаются подобными фразами, полагаю, они ответили бы, что не имели в виду «ничего такого». Но на деле именно «это» они и имеют в виду – клинически истинный случай невменяемости. А если бы этот вопрос озвучила я, безумная женщина, они бы ответили: «Нет‐нет, я не хотел сравнивать его с вами». Сомневаюсь, что кто‐либо смог бы провести черту между мной или Трампом или вообще поверить, что эта грань существует. Жестоких людей зовут безумцами, хотя между насилием и любым психиатрическим диагнозом практически нет корреляции. Безумие – это просто предельное оскорбление, билет в один конец.

Многие врачи и медсестры Программы «Т‐4», защищаясь, утверждали, что не думали, будто новая научная медицина той эпохи может совершить столь грубую ошибку, как бессмысленное убийство. Разве страшные времена кнутов, цепей и жестокости не остались в прошлом? Довольно жалкая отговорка, но я думаю, что многие могли в это верить. В 1960‐х немецкий врач как‐то написал в газету, что никто не может осуждать Программу «Т-4», поскольку она была создана «ведущими экспертами в своей области». Концепция экспертизы – это ловушка, если вы работаете в области, которая не понята и, возможно, никогда понята не будет. Крепелин, как и многие врачи его времени, буквально измерял мозги. Он сделал сотни и сотни замеров и обнаружил, что мозги психически больных больше или меньше нормальных. Конечно, все это неправда. Но это не помешало ему доказывать обратное.

То, что Крепелин имел такое влияние, – странная судьба для подавленного трезвенника, который был одержим всеми формами «сексуальной возбудимости» и считал, что сама цивилизация сводит людей с ума. Он писал плохие стихи, несомненно, сверхцивилизованное занятие, со строками вроде: «Доверяя крыльям моей воли / Я поклялся изгнать страдания моего народа». Крепелин верил в фармацевтическую поддержку, но мало работал в этой области. Он накачивал пациентов алкоголем, кофе и чаем, наблюдая их реакции. Крепелин также пробовал гипноз и гипнотизировал, согласно его мемуарам, ящериц и лобстеров.

Директор мемориала Зонненштайн, Хаген Марквардт, однажды вздохнул во время нашего разговора о современной психиатрии: «Ну, мы берем наше представление о нормальном от человека, для которого вообще мало что было “нормальным”».

К концу жизни Крепелин сомневался в некоторых различиях, которые проводил между психозами. Он уважал большую часть психологии, хоть и не практиковал ее. Пожизненное медикаментозное лечение показалось бы крайностью даже ему. Психиатрия во времена Крепелина располагала довольно небольшим количеством терминов, причем более описательных, чем «невменяемый», и я полагаю, врачам хотелось говорить на одном языке. Сомневаюсь, что Крепелин согласился бы с более чем шестьюстами категориями болезней, которые у нас есть сейчас. В некотором смысле его последователи каталогизировали своего кумира, приклеили его к карточкам.

Недавно я читала статью в журнале Translational Psychiatry о нейробиологии и психических заболеваниях. В ней я нашла следующее: цитируя медицинские труды II века Аретея из Каппадокии, автор перечислил симптомы меланхолии Аретея: «бесчувственность и глупость <…> они становятся невежественными во всем или забывают себя и живут жизнью низших животных». Автор, казалось, вздохнул с облегчением, назвав эти описания очень напоминающими определение шизофрении в DSM-5.

«Десятилетие мозга» должно было решить если не трудную проблему, то хотя бы проблему психических заболеваний. Но не решило. В 2020 году Американская психиатрическая ассоциация выпустила позиционный документ, заявляющий, что визуализация мозга оказалась мало полезной для диагностики психических расстройств. Мозг постоянно меняется, и в культуре, увлеченной лекарствами, сканирование не может отличить само заболевание от последствий долгосрочного медикаментозного его лечения. Сканирование вроде фМРТ трудно читать, оно состоит из вспышек света и цвета, называемых «вокселями». В 2009 году в Дартмуте группа исследователей провела типичное сканирование фМРТ, показывая испытуемому фотографии и считывая эмоциональный ответ. Они обнаружили сложные эмоциональные ответы в вокселях, зажегшихся от увиденного мертвого лосося.

Я читала «Мемуары» Крепелина, не самое популярное чтиво. Большая часть книги касается различных поездок врача, работы над учебниками, летней резиденции на реке Изар. Упоминаются и его коллеги – на страницах появляется Ниче, очень симпатичный, но о нем сказано лишь в самом начале. Рюдин и Гаупп «оказывают самопожертвующую помощь». Пациенты – в основном безликие, терминальные случаи, беспокойные. На задней стороне обложки книги прославляются достижения Крепелина, говорится о том, что нынешние области исследования «все были либо основаны, либо вдохновлены, либо решительно поддержаны Эмилем Крепелином».

Удивительного здесь мало. Но краткие биографические заметки о других в книге удивляют. Эрнст Рюдин описан титулами, которые он носил, и почестями, которые получил, без упоминания того факта, что все это исходило от нацистского правительства. Пауль Ниче, который возглавлял Программу «Т-4», представлен по должностям, которые он занимал, с краткой заметкой в конце, говорящей, что сыграл некую «роль» в «преследовании психически больных пациентов». Английское издание «Мемуаров» вышло в 1987 году. Ниче судили и приговорили к казни в 1940‐х за преступления против человечности и убийства более тысячи человек. Это очень четко задокументированное событие, довольно значительная роль и довольно интенсивное преследование.

В том же 1987 году Гейдельбергский университет отмечал свое основание. Некоторые выступления чествовали Крепелина, который когда‐то там работал. Один эксцентричный врач и докладчик по имени Джозеф Зубин поставил вопрос о том, что бы подумал Крепелин о нынешнем состоянии своей области. Вместо того чтобы ответить на вопрос,

В своей книге The Broken Brain («Сломанный мозг») неокрепелинианка Нэнси Андреасен описывает Крепелина как врача, который «окружил себя одними из лучших умов, доступных для исследований в нейронауке». Андреасен, женщина со строгой стрижкой пикси, называющая себя нейропсихиатром, не плохой человек. Она проводила исследования о безумии и творчестве и сообщала о физическом ущербе, который долгосрочные антипсихотики наносят мозгу, – правда, как сама признавалась, делала это неохотно. Но Андреасен сделала большую ставку на упрощенный и плохо обоснованный ответ на трудную проблему.

Британский психиатрический историк Майкл Шеперд однажды сказал Андреасен: «Мне было очень грустно видеть, что вы превратили Крепелина в икону. Он был монстром, который нанес много вреда». Так ли это? Я вижу в нем отражение процесса дегенерации идеи. Идеи, которая начинается с недостатков, способных расти и множиться. И никакой нозологии[8] здесь нет.

Одиннадцатого декабря 1794 года врач Филипп Пинель произнес одну из самых значимых речей в психиатрии – речь, которая потрясла его слушателей тогда и потрясла бы сейчас. Стоя перед группой французских лидеров, он объявил, что безумие излечимо. И назвал безумных не просто людьми, но одними из лучших людей, которых он когда‐либо знал. Это были радикальные и, по всей видимости, невероятные заявления, смягченные лишь тем, что Пинель затронул очень близкую французам тему хорошего супа. Группа, к которой обращался психиатр, была Обществом естественной истории, но пусть это название не вводит вас в заблуждение: среди слушателей были ученые, врачи, чиновники и интеллектуалы. Речь Пинеля, опубликованная позже под заголовком «Мемуары о безумии», представляла собой одновременно научный трактат, манифест и просьбу.

История лечебницы Зонненштайн начинается с врача по имени Эрнст Готлоб Пиниц, а история самого Пиница берет начало с Пинеля. История Пинеля, в свою очередь, проистекает из момента, когда он пришел навестить влюбленных и патриотов в мужскую палату пыток. И тех, и других, разумеется, можно было найти и в других местах. В лечебнице Бисетр в 1793 году фокус заключался в умении видеть.

Будь Филипп Пинель моим врачом в Париже в конце XVIII века, он застал бы меня закованной в цепи, голодной и скорчившейся в грязи. Степень страданий, до которой в этих заведениях доводили пациентов – почти до одичания, – обеспечивала лечебницам той эпохи небольшой доход. Посетители могли прийти и поглазеть на обитателей лечебницы всего за несколько пенни – развлечение сродни воскресному посещению зоопарка. Наблюдатели ждали бы, что я буду исходить пеной и визжать, а чтобы зрелище состоялось, стража или даже сами посетители донимали бы меня пинками и ударами плеткой.

С приходом Пинеля и его коллеги Жан-Батиста Пюссена с меня сняли бы оковы. И с других женщин тоже. На протяжении сорока пяти лет они оба боролись с этими страшными мерами. Меня наконец стали бы хорошо кормить, даже, благодаря Пюссену, давали бы те самые «сочные и вкусные» супы, о которых упоминал Пинель в своем обращении к Обществу. Врач исписал бы несколько тетрадей, фиксируя мои мысли и историю жизни. И никаких карточек, как у Крепелина.

Я никогда не считала себя безумной в том смысле, в каком другие могут его понимать – погруженной в бессмысленную иррациональность. Но, если бы в тех обстоятельствах встретила Пинеля, думаю, поверила бы в собственное безумие.

Значение Пинеля для психиатрии невозможно переоценить, и без него нельзя понять первое воплощение Зонненштайна времен Пауля Шребера – воплощение, которое сделало будущий образ лечебницы еще мрачнее. У Пинеля была насмешливая улыбка и высокий лоб, настолько высокий, что почти делал его карикатурой на интеллектуала. Историк Джордж Руссо сравнил место Пинеля в области психиатрии с местом Исаака Ньютона в естественных науках. Это сравнение уместно, если представить, что Ньютон не только продвинул наши знания, но и спас огромное количество людей от пожизненных физических страданий.

Пинель пришел в область, которая не имела названия и, следовательно, не существовала. Христиан Рейль придумает термин «психиатрия» (от немецкого psychiatrie), означающий «забота о душе», в 1808 году. Специалистов по работе с душевнобольными во времена Пинеля не было – были просто врачи. Они применяли кровопускание, назначали огромные дозы слабительных и рвотных препаратов, искусственно создавали раны, а затем прижигали их химикатами – такая практика получила название «блистеринг». К безумным относились как к звероподобным и обращались с ними соответствующим образом, тем самым насильно вгоняя их в ту самую животную роль, которая им приписывалась. Безумных также считали вырожденцами и потенциальными преступниками, и многие лечебницы без разбора размещали и тех, и других. Многие люди, привлеченные работой в подобных учреждениях, сами были жестокими.

Безумные настолько были выведены за пределы человечности, что даже король Англии Георг III, тот самый, что потерял свои американские колонии, страдал так же, как страдали мужчины в Бисетре. Врач по имени Фрэнсис Уиллис лечил Георга от его периодических маний в 1788 году. Никто точно не знает, переживал ли Георг настоящие мании, страдал ли порфирией или был отравлен мышьяком, который тогда содержался и в мужской, и в женской косметике.

Одно мы знаем наверняка: священное и неприкосновенное тело короля – а до сих пор недопустимо прикасаться к английскому монарху без разрешения – намеренно вызывали волдыри на коже, бинтовали и проводили очищающие процедуры. Графиня Харкорт позже вспоминала, что Георга «часто били и морили голодом» и что «несчастный пациент <…> больше не рассматривался как человеческое существо». Безумие побеждает даже сакральную неприкосновенность монарха.

Филипп Пинель, родившийся в 1745 году, провел первые годы врачебной практики за переводом профессиональных статей и преподаванием. Он также начал посещать психиатрических пациентов и писать о том, что наблюдал. В 1792 году Пинеля назначили медицинским директором государственной больницы для мужчин – Бисетра. Там он встретил человека, которого позже назовет своим учителем – управляющего лечебницей, или «губернатора», Жан-Батиста Пюссена. Последний, хотя и не был врачом, уже провел неслыханные реформы. Он освободил большинство пациентов Бисестра от цепей, используя в крайнем случае более легкие смирительные рубашки. При Пюссене увеличили паек хлеба – с почти голодного минимума – и добавили в рацион другие блюда. В должности управляющего он трудился плечом к плечу со своей столь же искусной супругой Маргаритой. Именно Пюссены стали причиной, по которой Пинель в своей речи 1794 года отвлекся на тему супа – их супы, уверял Пинель аудиторию, были «столь же сочными и вкусными <…> как любой гражданин мог бы пожелать». Безумные, подразумевал Пинель, реагируют на суп, как и все мы.

Он жил в эпоху Просвещения – период, который длился примерно с конца XVIII века до 1815 года. Мыслители Просвещения делали упор на рациональность и науку, революция – на свободу, равенство, братство. В этой атмосфере и другие врачи, помимо Пинеля, стали склоняться к гуманному лечению. Винченцо Кьяруджи во Флоренции реформировал лечебницы и пытался понять корни психиатрических проблем. Христиан Рейль в Германии был занят тем же.

Пинель говорил, что в Бисетре он начал «применять тот метод исследования, который неизменно преуспевал во всех отделах естественной истории, а именно: последовательно наблюдать и фиксировать каждый факт, не имея иной цели, кроме сбора материалов для будущего использования». Но под «фактами» Пинель понимал факты тела и факты индивидуальных человеческих жизней.

При Пюссене ни один служитель не мог ударить пациента, даже в ответ на удар. Во время его работы в лечебнице находилось множество выздоравливающих пациентов, которые понимали ужасы современного лечения. Как Пиниц учился у Пинеля, так и Пинель учился у Пюссена, наблюдая быструю положительную динамику у безумных, к которым относились по‐человечески и лечили должным образом. Пинель провел дальнейшие реформы, введя практику солнечных комнат и прогулки на свежем воздухе. Те пациенты, кто мог, занимались шитьем и садоводством.

В Германии эта вера в труд получила название Arbietstherapie («трудовая терапия») и Beschaftigungstherapie («терапия занятости»). Одна моя студентка рассказала, что пришла к университетскому психиатру с депрессией и получила на руки рецепт и пачку раскрасок для взрослых. Ей сообщили, что консультантов нет, зато можно посвятить себя творчеству. Но такие занятия не имели ничего общего с раскрасками – пациенты должны были участвовать в управлении собственной средой и собственным уходом.

После девятнадцати месяцев работы в Бисетре Пинель и Пюссен переехали в Сальпетриер, женскую лечебницу. Портрет Пинеля 1876 года изображает его держащим нечто вроде посоха, в то время как женщина рядом с ним поднимается, освобожденная от тяжких оков. Она стоит в свободном белом платье, с обнаженным плечом, почти эротично растрепанная. Другая женщина преклоняет колени рядом с Пинелем и целует его руку. Пюссен тоже стоит рядом, его волосы взлохмачены, он добродушно наклоняется вперед, на нем длинный белый фартук.

Картина 1849 года другого художника показывает Пинеля, освобождающего мужчин в Бисетре. Если вы прочитаете описание любой из этих работ, то, вероятно, увидите фразу «Отец современной психиатрии» – возвышение, о котором, видимо, забыли, когда этот титул был дарован Эмилю Крепелину. Картина Робер-Флери была написана незадолго до того, как англичанин Фрэнсис Гальтон положил начало движению евгеники.

Пинель говорил своей аудитории, что в Бисетре в течение одного года он выпустил 25 из 200 пациентов назад в общество, после того как попробовал «все средства восстановления отчужденного разума». Учитывая состояние, в котором он нашел этих людей, названное число не могло не удивить. Были ли среди слушателей те, кто платил за то, чтобы увидеть рычащих мужчин, которые позже собирали вещи и шли домой? Думаю, да. Пинель познакомил свою аудиторию с любящими мужьями и ревностными патриотами из эпиграфа к этой главе. Он хвалил Пюссена и все, чему научился. И он просил, чтобы «сам Национальный конвент наделил государственную лечебницу для безумных хорошо спланированным великим замыслом, которого требует эта нация». Новая Франция, провозгласившая равенство, нуждалась в лечебницах, соответствующих ее духу.

Также как один из многих современных критиков психиатрии и как когда-то старшеклассник, посетивший Эгльфинг-Хаар, Пинель утверждал, что практики врачевания безумных создавали проблемы, которые сами же врачи стремились решить.

Зигмунд Фрейд говорил, что его истории болезни читаются как романы. Случаи же Пинеля кажутся почти шекспировскими, например история о человеке, охваченном страхом, что его приговорили к гильотине. Или знаменитом часовщике, которого работа довела до одержимости идеей движения. Пинель вылечил первого, устроив в лечебнице суд и признав его невиновным, подобно тому, как Эдгар исцеляет отца, имитируя неудачное самоубийство в «Короле Лире». Пинель никогда не отрицал внутреннюю логику бредовых идей своих пациентов. Он работал с этими идеями и часто восхищался ими. Часовщик стал одержим созданием вечного двигателя и жил в состоянии вечного движения – он не мог перестать петь, кричать и танцевать. Пинель позволял часовщику двигаться, как тот хотел. Другую бредовую идею часовщика – что его гильотинировали и он выжил, но на его тело поставили неправильную голову – Пинель остановил сложной игрой поддразнивания. В конечном счете часовщик вернулся домой.

Ценность нейроразнообразия была для него очевидным выводом, сделанным из пребывания с безумными дольше двадцати минут. Пинель стал бы хорошим членом суда Шребера.

Хотя учебники по‐прежнему прославляют сбор доказательной базы Пинелем, его понимание термина «доказательства» зачастую ограничивается лишь симптомологией и классификациями (у него их было пять, и ни одна не включала кофеин). «Доказательства» также включали души его пациентов – информацию, которую он считал абсолютно необходимой: «их надежды и мечты». Пинель общался с пациентами по несколько раз в день и вел записи. Он верил не только в понимание утраченных надежд, но и в помощь по их восстановлению. Как и его ученик Эрнст Пиниц, подобные связи в своей работе он ценил превыше всего. Я вспоминаю слова Бук о том, что сами клиницисты получали бы удовольствие от работы, если бы только разговаривали с пациентами. Мы, подразумевала она, интересны.

Пинель верил, что лучшие импульсы человечества неотделимы от его безумия. Я не могу назвать эту идею опережающей свое время, она еще даже не дождалась своего времени. Пинель называл свой новый способ лечения психических заболеваний traitement moral («моральное лечение»). Термин в меньшей степени относится к моральности со стороны практикующего, скорее, к принятию психологического и гуманистического подхода. И хотя буквальный перевод слова moral вводит в заблуждение, он широко распространен именно в этом неточном значении.

У меня в жизни было два психиатра, которые были одними из лучших людей, которых я когда‐либо знала. Если использовать неправильный перевод термина traitement moral, они были моральными. Несколько других врачей относились ко мне с презрением. Один даже сказал, что если я не выложу ему все как есть, то могу попросту загубить себя, и злобно уставился на меня. Недавно ходила к еще одному психиатру на ознакомительную беседу (всегда настаиваю на них перед официальным приемом). Пока мы болтали о страховке, он отодвигал свой стул от стола понемногу, пока тот не начал скрести стену. Затем он поставил стул пациента – мой стул – на другой стороне комнаты, тоже почти уперев его в противоположную стену. Я тут же осознала, насколько отталкивающей была для него. В то время я пыталась найти замену своему текущему врачу: она поделилась, что у нее порядка пяти или шести сотен пациентов. Это чрезвычайно высокая нагрузка, но в моем городе, как и во многих других, выбор невелик.

Работы Пинеля получили широкую известность, и истории болезни, которые он опубликовал, стали чуть ли не обязательными к прочтению. Английский квакер[9] Уильям Тьюк был знаком с трудами Пинеля, но решающее влияние на него оказала смерть единоверки Ханны Миллс в соседней Йоркской лечебнице. Тьюк осмотрел местные палаты, и его возмутили условия содержания пациентов: повсюду царила грязь, а никому не нужные страдальцы были закованы в цепи, что ранее и вдохновило Пинеля на реформы.

Верить, что предоставление определенного образа существования лечит безумие, значит верить, что само безумие является ответом на существование. Пациенты в Йоркском «Ретрите» устраивали чаепития, шили и занимались садоводством, читали и даже могли позволить себе бокал портвейна или вина с печеньем хоть каждый день.

Методы, применяемые в Йорке, распространились в других странах благодаря работам, которые публиковала семья Тьюк, и через бывших пациентов. Томас Скаттергуд, дубильщик и депрессивный, беспокойный человек с чудесным прозвищем Печальный Пророк, нашел покой в психиатрической больнице «Ретрит». Затем он переехал в Филадельфию и в 1813 году помог основать квакерскую «Больницу Друзей» для лиц с расстройствами рассудка.

В 1783 году Бенджамин Раш, врач из Филадельфии, провел реформу в местной Пенсильванской больнице. Там, как во французских и британских лечебницах, за плату можно было прийти поглазеть и посмеяться. Один из подписантов Декларации независимости, Раш происходил из квакерской семьи, а также был аболиционистом[10]. По его приказу психиатрические пациенты Пенсильванской больницы в 1793 году, незадолго до выступления Пинеля перед Обществом в Париже, переехали в новопостроенное крыло. Там они спали в кроватях и могли свободно передвигаться и гулять. Раш писал, что с пациентами следует обращаться по‐доброму и никакое обещание, данное им, не должно нарушаться, но при этом отмечал, что «в лечении безумия следует применять террор». Его усилия проложили путь для дальнейших реформ, которые в XIX веке воплотила в жизнь Доротея Дикс, сумевшая убедить Конгресс и заложить основы системы государственных лечебниц в США.

Тот поворотный период принес «дух реформ» в практику психиатрии, по словам журналиста Роберта Уитакера. Злоупотребления положением и изоляция пациентов все сильнее уступали место моральному лечению и надежде пациентов. Новое движение выводило безумный мозг в центр внимания психиатров: врачи изучали не только сам орган, но и психику своих подопечных. Придуманное Христианом Рейлем слово psychiatrie само по себе было обещанием в полном соответствии с его смыслом.

Моральная терапия опиралась на добродетели среднего сословия и часто сопровождалась патерналистским[11] режимом. Пинель все еще применял кровопускание, если оно могло возыметь лечебный эффект (Пиниц от процедуры отказался), и даже блистеринг, хоть и весьма редко.

Слушатели Пинеля опасались безумных, поскольку считали их опасными и не поддающимися контролю. Пинель же заверял, что иногда на больных достаточно было просто прикрикнуть.

Мыслители вроде Мишеля Фуко, автора книги «История безумия в классическую эпоху», критиковали моральное лечение за попытку сделать из безумцев типичных буржуазных граждан. С этим трудно спорить, учитывая устраиваемые в лечебницах чаепития и концерты. Многое в распорядке дня Йоркского «Ретрита» будто бы сошло со страниц романа Джейн Остин. Моральная терапия выстраивала нормальность, чтобы втянуть в нее расстроенное воображение. Врач, таким образом, должен был создать рабочее определение нормального, которое, разумеется, было весьма субъективным.

Для меня «Ретрит» в Йорке – это не нормальность, навязанная безумию, а безумие, которое переопределяет и переизобретает нормальность. Безумный Шляпник тоже устраивал чаепития.

А что современные учреждения? Я столкнулась с многочисленными унижениями во время пребывания в «психиатрических больницах» и «психиатрических отделениях». Одна из членов нашей большой семьи только в частной клинике в полутора часах езды от дома смогла найти свободную койку, когда у нее начался очередной маниакальный эпизод. Когда мы впервые приехали навестить ее, родственница пускала слюни и теряла сознание из‐за огромной дозы лития и сильных транквилизаторов. Ее семья даже не подозревала о том, что было назначено слушание о принудительной госпитализации, хотя близких должны были об этом уведомить. Я никому раньше не рассказывала об этой истории – это слишком безумно даже для меня. Затем в The Seattle Times опубликовали разоблачительную статью об этой и еще одной местной больнице, заголовок гласил «Всех впускать, никого не выпускать». Практика принудительного и даже незаконного удержания пациентов применялась там ради прибыли.

Подобные больницы принадлежали сети учреждений, управляемых компанией Universal Health Services – одной из крупнейших сетей психиатрических лечебниц в США. Многие были призваны к ответу за эти и другие нарушения, включая нехватку персонала, сексуальное насилие, агрессивное сдерживание и причинение смерти по неосторожности. В 2020 году компания выплатила Министерству юстиции 122 миллиона долларов для урегулирования расследования неправомерных удержаний пациентов. Благодаря расследованию The New York Times 2024 года, еще одну крупную сеть клиник – Acadia – уличили в неправомерных удержаниях и злоупотреблениях, вплоть до изнасилований. Сеть обслуживала почти 6000 психиатрических пациентов.

Нашим лидерам тоже стоило бы прислушаться к громогласному призыву Пинеля, как это сделали в Сообществе. Даже вялая аномия[12] «приличной» больницы, где по утрам всех выгоняют из палат целый день сидеть перед телевизорами, не сошла бы для него за лечение.

В моей больнице, оплоте шоковой терапии и хищнического поведения, ответом на любую жалобу было то, что я – мы все – счастливчики. Психолог, довольно добрый, который заглядывал в палату время от времени, сказал мне: «Тебе еще повезло, что тебя не определили в Х – вот где настоящая змеиная яма». «Если бы вы увидели место, где я проходил интернатуру, – добавил он, – место, где людей приковывали к каталкам на сутки напролет, вы бы поняли, какая удача вам улыбнулась». В той частной больнице, которую я упомянула выше, моей родственнице могли бы сказать, что ей просто повезло не попасть в Western State – близлежащую государственную лечебницу. Судя по репортажу из газеты, именно там был «настоящий ад».

Установка «могло быть и хуже» неприемлема, как и та медицинская философия, которую в век плети, кандалов и террора сочли бы небрежной и упрощенческой.

Ирония в том, что Франция так и не возвела лечебницу, о которой мечтал Пинель. Но она появилась в Германии – стране, психиатрию которой Пинель презирал, заявляя об отсутствии у нее понимания «прав человека». Германия удерживала первенство в моральной психиатрии на протяжении большей части первой половины XIX столетия. Зонненштайн возник в 1911 году, восприняв идеи Пинеля и вдохновленный именно тем типом государственного руководства, на которое тот надеялся, но так и не обрел во Франции.

Саксонская реформа заботы о безумных началась с человека по имени Готлоб Адольф Эрнст фон Ностиц-Янкендорф – богатого социального реформатора, размещавшего множество бедняков на собственных землях. Ностиц стремился принести новое моральное лечение в Саксонию. Оно отвечало его реформаторскому духу и одновременно возвышало репутацию королевства, поскольку он являлся членом тайного совета саксонского короля Фридриха Августа I. Ностиц обладал множеством интеллектуальных дарований: он был мыслитель, политик, поэт и переводчик. Стихи Ностица пользовались широкой популярностью в то время, хотя в наши дни их названия звучат довольно архаично: «Песни мудрости, добродетели и радости для общественных собраний», «Песнь для исполнения в кругу масонской ложи»…

Зонненштайн тогда пребывал в запустении: в той или иной форме этот комплекс сооружений существовал еще с XIII века. Обычно его называют schloss, то есть «дворец» Зонненштайн, но местные жители поправят вас, сказав, что это замок, возведенный так, чтобы пережить даже войну. Зонненштайн претерпел реконструкции в XV и XVI веках. Средневековая крепость в эпоху Возрождения превратилась в вытянутое и изящное строение, коим является и сейчас, – в песочно‐золотых оттенках, со множеством фасадов. Дворец был построен в крепости в эпоху Возрождения. Этого занимали различные представители саксонского нобилетите. Однажды крепость пала перед прусской армией. В конце концов Ностиц уговорил короля выделить часть Зонненштайна под лечебницу для умалишенных.

В феврале 1811 года король подписал указ о создании Королевского Саксонского Лечебного и Пансионного Учреждения, известного как Зонненштайн. Для больницы выбрали ту часть обширного замка, что располагалась на низком мысу над рекой Эльбой. Такое местоположение стало отражением ценностей морального лечения: прекрасные окрестности и виды, просторные и удобные палаты. В июле 1811 года, за век до смерти Пауля Шребера, лечебница приняла первых пациентов.

Пиниц выписал четверть своих пациентов, полностью исцеленных, в течение года после их поступления в лечебницу, что было поразительно для того времени и той когорты пациентов. Такая репутация превратила Зонненштайн в то, что сегодня мы назвали бы клинической базой[13], «местом паломничества» для сотен врачей. Так, поэт Гете приехал в Пирну отчасти из‐за лечебницы, заявив, что верит в ее «превосходство».

Американец Плини Эрл, странствующий безумный врач, посетил Зонненштайн в 1843 году. Он как раз лишился работы в элитной больнице Нью‐Йорка, а лечебница привлекала состоятельных людей – пациентов, на которых просьба что‐либо делать наводила истинный ужас. Эрл путешествовал по Европе и посещал различные учреждения. Он и сам имел психиатрический диагноз, как многим великим клиницистам, ему диагностировали биполярное расстройство. Эрл писал о Зонненштайне, что замок был не «обителью разрушителя, но местом, где главная задача – спасать». Он добавил, что там «река крови (наконец) впала в чистое широкое море благотворения». Несомненно, на водную метафору навела Эльба. Уже менее чем через столетие сама реальность переплюнет метафору: в замке людей будут убивать газом, а их прах – сбрасывать в реку.

Эрнст Пиниц был сыном хирурга и обладал удивительно милым лицом. На портрете заметны его скругленные с внешних уголков глаза под высоким, резко выступающим лбом – почти как у его наставника Пинеля. Взгляд у него нежный – словно у матери, любующейся своими очаровательными детьми, даже если они рвут ромашки в ее саду или пинаются. Увидев изображение Пиница, я вмиг захотела, чтобы именно он стал моим врачом. Сразу представляется, будто его интересовало бы все, что бы вы ему ни рассказали. Может, именно поэтому он и оказался одним из первых психиатров, кто пытался слушать пациентов – возможно, тогда все кажется интересным.

В отличие от Пинеля, об Эрнсте Пинице нам мало что известно, кроме основной биографии и заметок посетителей лечебницы. Он мало публиковался. Упоминания о нем часто описывают Пиница как «одного из важнейших психиатров, о которых никто не знает». Статья в журнале Psychologie und Neurologie назвала открытие Зонненштайна «рассветом научной психиатрии в Центральной Европе». Преемник XX века в руководстве лечебницей, Георг Ильберг, написал краткую биографическую справку о Пинице. Он сообщает, что его предшественник получил «широкое признание» в Германии и за границей, а также «из собственного кармана» финансировал частное учреждение для душевнобольных.

Ильберг рассказывает историю о том, как Пиниц лечил человека в таком приступе мании, что тот разбивал окна, нападал на персонал и срывал с себя одежду. Пиниц использовал «капельные ванны, растирания, прогулки на свежем воздухе», чтобы исцелить его, и пациент очень скоро пошел на поправку к «величайшей радости» своего врача.

Эрнст Пиниц происходил из саксонского города Радеберг. Родился в 1777 году в семье имевшего частную практику хирурга, отца одиннадцати детей, который умер, когда Эрнсту было десять лет. Незадолго до смерти отец Пиница попросил друга‐торговца дать его сыновьям образование и завещал Эрнсту свои золотые часы. Пиниц изучал медицину в Дрездене, затем служил военным хирургом. Он так впечатлил своего командира Шрайбнера, что тот не только уговорил молодого врача продолжить обучение, но и предложил оплатить его. Пиниц отправился в Лейпциг, где к нему также проникся симпатией Христиан Эрхард Кнапп. В 1804 году Кнапп отправил его на учебу за границу. Это путешествие продолжалось три года.

В 1805 Пиниц отправился во Францию – как раз когда Наполеон провозгласил себя императором. Эта страна едва сбросила с себя два правительства: якобинцев «царства террора», а вслед за ними – менее кровавую революционную группу. К 1804 году император начал европейские войны и наполнил парижские музеи украденными предметами искусства. Общий пейзаж, который наблюдал Пинель, вмещал в себя и шедевры живописи, и гильотины, которые так никто и не убрал с городских площадей. Это было странное место и странное время для изучения нового вида исцеления.

Пиниц работал с Филиппом Пинелем в Сальпетриере. Все, что он увидел – а к тому времени он объездил уже множество лечебниц, – глубоко впечатлило его: отсутствие пут и цепей, доброжелательная атмосфера, беседы и изучение историй болезни. Пиниц также работал с учеником Пинеля Жан-Этьен-Домиником Эскиролем, который управлял частной лечебницей на основе модели своего учителя и стал почти столь же влиятельным в движении морального лечения.

Когда в 1806 году Пиниц вернулся в Германию, он трудился в богадельне, служившей одновременно тюрьмой и лечебницей в Торгау. В то же время его друг, сопровождавший Пиница в Париже, возглавил подобное заведение в Вальдхайме. Убогие условия Торгау почти не улучшились за время работы Пиница, но из трехсот пациентов ему удалось выписать многих. Пораженное саксонское правительство пригласило его возглавить новое учреждение – Зонненштайн.

В 1811 году тридцатичетырехлетний Пиниц перебрался в новую лечебницу. Подобно Пинелю, он был неразлучен со своей супругой, француженкой Жюли Бурдон. Там они создали семью, однако пятеро из семерых детей пары скончались в детстве. Согласно свидетельствам посетителей, личная трагедия сделала Пиница еще более сострадательным.

Я не могу даже представить потрясение от переселения из места, напоминающего старый Бисетр, в обновленный Ностицем Зонненштайн. Помимо светлых покоев и качественного питания, лечебница располагала бильярдной, музыкальными залами с тремя роялями и дважды в месяц устраивала небольшие концерты. Также там находились часовня и сады. И гимнастические снаряды – немцы издавна ценили оздоровительное влияние гимнастики, продвигавшееся позже отцом Пауля Шребера Морицем.

В период Программы «Т-4» Вальдхайм функционировал как перевалочный пункт, где временно содержали жертв перед отправкой в Зонненштайн для умерщвления газом. Еще раз пациенты, не ведавшие о конце своего пути, перевозились по дорогам между Вальдхаймом и Пирной.

Некоторые черты характера Эрнста Пиница нашли отражение в отдельных деталях устройства Зонненштайна, например, в библиотеке запрещалось хранить «глупые французские романы». В этом он расходился с учителем, поскольку замечание Пинеля о том, что подобных своим пациентам он находил лишь в «романах», показывает, что сам он их читал. Ностиц переводил Байрона, и я полагаю, что пополнил библиотеку Зонненштайна книгами поэта. Байрону пришлась бы по душе мысль, что его первые немецкие переводы читают безумцы в древнем замке – видение, само по себе напоминающее его стихотворения.

Как и его наставник, Пиниц ценил труд, и гости замка с удивлением отмечали, что пациенты занимаются кулинарией и столярными работами. Некоторые трудились на близлежащих фермах. Но даже веря в «трудовую терапию», Пиниц никогда не навязывал работу, если пациент считал ее неприемлемой или унизительной. Социальные различия наверняка раздражали бы кого‐то вроде Фуко. Как страдающая безумием, я нахожу заботу Пиница трогательной. Он оборудовал мастерские для пациентов, владевших навыками, например, пошива одежды или починки обуви, признавая эти умения в обстановке, которая лишала человека и права голоса, и права действия.

Шотландский френолог Джордж Комб, изучавший гуманную заботу, посетил Зонненштайн в 1837 году. Френология представляла собой науку чтения человеческого характера через изучение выпуклостей на черепе, предполагая соответствие выраженных качеств (например, доброжелательность) выраженным буграм (в этом случае – в области лба). Подобные идеи считались передовыми в эпоху Комба и даже имели «доказательства», такие как замеры черепа, проведенные Крепелином. И все же, разумеется, связи были вымышленными, а наделение человека определенными чертами – не наука, а искусство или мнение. Комб писал о Зонненштайне в своих заметках, что там, «стало быть, с лихвой соблюдены два первых правила любой лечебницы: чудесный воздух и солнечный, радующий глаз вид».

Когда френолог наблюдал людей в Зонненштайне, поглощенных трудом, он замечал, что «в нескольких случаях требовалось пристальное внимание, чтобы различить, кто был пациентом, а кто служителем».

Погостив в Саксонии, Плини Эрл восхвалял местные власти за полномочия, предоставленные директорам лечебниц. Они, по его словам, были не только экспертами, но и «судьями и присяжными». Беднягу Эрла наверняка привлекала подобная власть – в той системе он мог бы навязывать пациентам какую‐то деятельность. Эта заметка показывает значительный шаг в общественном уважении к компетентности психиатров. И ключ к спорности суда Шребера. Директор лечебницы Вебер имел все основания верить, что его рекомендация о принудительной госпитализации будет принята.

Самый бурный период в руководстве Пиница наступил, когда человек, провозгласивший себя императором, пока врач жил в Париже, явился со своими армиями к лечебнице в Пирне. В середине сентября 1813 года, во время шестой из наполеоновских войн, Эрнст Пиниц вновь встретился с человеком, обладавшим самыми запоминающимися в истории локонами. Наполеон сражался с германскими княжествами, а также с Австрией, Швецией и Россией. Надеясь удержать Дрезден, он захватил замок, выгнал персонал и пациентов и разбил в Зонненштайне лагерь. В итоге он проиграл Войну Шестой коалиции и с берегов Эльбы отправился в ссылку на остров Эльба.

Я полагаю, император и его люди нежились в банях и поигрывали на роялях. Ходили по тем же полам, которые столетие спустя будет мерить шагами Пауль Шребер. Очевидно, и они вносили сюда свой нестройный гул и рев.

Силы Наполеона оставались в Зонненштайне несколько месяцев. Первую ночь изгнания Пиниц и его пациенты провели вместе, заснув на полу близлежащей церкви.

А теперь оставим Пиница с его нежными чертами лица, подозрительностью к французским романам и пациентами, о глубинах безумия которых можно было только гадать. Лечебница Зонненштайн открылась через десять лет после публикации Пинелем «Трактата о безумии», через семнадцать лет после первой речи Пинеля о моральном лечении. Книга оказалась столь же революционной, как если бы за тот же отрезок времени мы преодолели зависимость от психоактивных средств.

Наши флуоксетин, кветиапин, ламотриджин, галоперидол – это, конечно, не плети и не нарывы. Но у них есть побочные эффекты – от снижения либидо до диабета и ожирения, заторможенности и тремора, – которые не прекращаются даже при отмене лекарства. Метаболические последствия приема подобных лекарств вроде высокого холестерина и набора веса входят в список причин преждевременной смерти пациентов. Многие препараты имеют высокий процент отказов – для антидепрессантов он составляет примерно треть от общего числа наблюдаемых, при этом положительный ответ на плацебо‐антидепрессанты примерно такой же.

Наши методы порой доводят молодую женщину до почти коматозного состояния и неконтролируемого слюнотечения, и это не воспринимают как провал лечения. Все эти проблемы решатся сами собой за считанные годы – пока наши малыши вырастут и превратятся в подростков.

Психиатрия как медицинская дисциплина никогда не развивалась линейно. «Дух реформ» Роберта Уитакера ослабевал по мере прогресса XIX века. Как и сегодня, сдвиг начинался с денег. В 1852 году в Германии на каждые пять тысяч человек приходился лишь один обитатель лечебницы. К 1911 году – уже один на каждые пятьсот.

Пропорции были примерно теми же и в других странах. Идеологический выбор между евгеникой и моральным лечением всегда означал выбор между дешевой и дорогой терапией. И эмоционально дешевую заботу: Пиниц, получающий «величайшую радость» от выздоровления одного пациента, должен был испытывать сердечную боль от страданий других. Манифест Фрэнсиса Гальтона о евгенике вышел в 1883 году.

Преемник Пиница в Зонненштайне Герман Лессинг помогал предшественнику перед тем, как перенять бразды правления. Лессинг – исторически несколько труднодоступная фигура. Он больше склонялся к соматическому или телесному подходу к психиатрии, об этом мне сказал директор Зонненштайна Хаген Марквардт. Однако в целом Лессинг поддерживал стандарты предшественника. Истории о Зонненштайне описывают его как лечебницу, управляемую по стандартам Эрнста Пиница до второй половины XIX века, времени Шребера и Гвидо Вебера.

Эпоха Пиница, в которую я включаю время Лессинга, закончилась в 1875 году, когда последнего сменил Вебер. Он превратил Зонненштайн в Замок Дьявола, как назвал его Шребер. После Вебера пришел Георг Ильберг, почитатель и биограф Пиница. В один момент жизни Ильберг выступал за стерилизацию, но позже громко критиковал Программу «Т-4» и противился ей. В 1941 году он опубликовал статью, объявлявшую кампанию «уничтожения» душевнобольных, проводившуюся его бывшим помощником Паулем Ниче, «великой несправедливостью».

Пинель заложил основу лечения, в котором – пусть и в форме, что самому ему была бы ненавистна, – уже таились ростки собственного разложения. Он привнес в свою работу концепции науки и категоризации, разделив безумие на пять общих категорий. Хотя было необходимо включить безумие в ряд явлений, которые можно изучать и изменять, психиатрия вскоре разорвала самого Пинеля надвое. На роль слушателей пришли мыслители вроде Зигмунда Фрейда и Карла Юнга. И со временем изучение внутренних механизмов безумия отдалилось от физических аспектов ухода за безумными.

То, что лечение безумия стало стремиться к его искоренению, отражается и в языке: 1950‐е годы стали периодом развития препаратов вроде галоперидола и хлоропромазина.

Одна старая реклама нейролептика изображала мужчину в кресле, которое бешено вращалось, подвешенное на крюке. Крупная надпись гласила: «Выкручивая дьявола». Мелким шрифтом реклама уточняла: больше нам не придется изгонять дьявола жестоким кружением в кресле – теперь его можно выгнать лекарством. В медицинских изданиях чествовали торазин как «химическую лоботомию».

Причем психиатры по‐прежнему проводили настоящие лоботомии и прибегали к смирительным рубашкам, так что образы «схватить» и «удержать» – почти не метафоры, а скорее констатация: все то же самое теперь можно проделывать проще.

В 1883 году кузен Чарльза Дарвина придумал термин «евгеника». Еще никто не использовал слово «гены» и не понимал, что их структура представляет собой двойную спираль – «евгеника» означала просто «хорошее происхождение» или «хорошую породу». Этого кузена звали Фрэнсис Гальтон. У него были пышные (даже слишком) бакенбарды и множество интересов, одни причудливее других. Гальтон родился в 1822 году и умер в 1911, в том же году, что и Пауль Шребер.

Гальтон происходил из состоятельной семьи, которая хотела, чтобы он стал врачом, но он бросил Кембридж, а затем и занятия медициной. Терпения учиться ему не хватало, поэтому получал знания Гальтон в основном самостоятельно. Он написал девять книг и опубликовал уйму статей, посвященных самым разнообразным темам: от дактилоскопии до метеорологии. Горячий приверженец количественных измерений, Гальтон опубликовал в 1872 году работу под названием «Статистические исследования эффективности молитвы». Его изыскание показало, что молитва совершенно точно не помогает исцелению от болезней – вскоре его кузен Чарльз оспорил концепцию божественного замысла, продвигая идею эволюции. Не сказать, чтобы к кому-то из этого семейства выстраивалась очередь с приглашением на ужин.

Страстью Гальтона стала евгеника. Он считал целенаправленное размножение неизбежным ответом на учение его кузена о выживании сильнейших. Хорошую «зародышевую плазму» в популяции нужно было увеличивать, поощряя браки и размножение наиболее приспособленных и подавляя плодовитость менее приспособленных. Увеличение «хорошего» называется позитивной евгеникой, в то время как негативная – это устранение или изоляция «дефективного».

Психически больные представляли очевидную проблему для евгенистов. Лечебницы были переполнены, число обитателей росло на протяжении всего XIX века. Одной из причин тому стал усиливавшийся фокус на нуклеарной, а не расширенной семье – все меньше людей, нуждающихся в особом уходе, оставались с родственниками. Население переместилось в тесные города, и, вероятно, свою роль сыграла и большая распространенность нейросифилиса.

Впервые рассуждения Гальтона о связи между наследственностью и качеством индивидуума появились на страницах популярного журнала Macmillan’s в 1865 году. Странность истории евгеники заключается в том, что это общественное движение в первой половине XX века смогло стать не просто публичным, а крайне популярным, модным и считавшимся прогрессивным. Американские газеты нейтрально сообщали о кампании массовых стерилизаций. Евгеника, обесчеловечивая, одновременно «осверхчеловечивает». Schutzstaffel, или СС, – крупная нацистская военизированная структура, включавшая боевые формирования и подразделения «Мертвая голова», осуществлявшие администрирование концлагерей. Члены СС верили, что несут элитные гены и их размножение поможет создать новое доминирующее население мира. Даже без такого обусловливания люди, кажется, предполагали, что, участвуя в обсуждении евгеники, они сами и их близкие не станут мишенями этой программы.

Если представить себе поле битвы, усеянное тысячами мертвых молодых людей, или шахту, где взрывами рудничного газа были погребены сотни трудолюбивых рабочих, и если одновременно сопоставить этот образ с нашими психиатрическими лечебницами, с их заботой о живых обитателях, то глубоко потрясает шокирующий диссонанс между жертвой лучших образцов человечества в огромных масштабах, с одной стороны, и величайшей заботой, которая посвящается жизням не только абсолютно бесполезным, но даже имеющим отрицательную ценность.

Эта цитата – отрывок из книги, которая стала путеводителем нацистской программы эвтаназии: «Разрешение на уничтожение жизни, недостойной жизни» юриста Карла Биндинга и психиатра Альфреда Хохе. Первый занимался уголовным правом, а второй работал с психиатрическими пациентами в университетской больнице. Никто из них не стал национал‐социалистом и не участвовал в программе эвтаназии. Но книга, опубликованная в Германии в 1920 году, помогла радикализировать евгеническое мышление по всему Западу. Многих нацистских врачей вербовали обсуждениями Биндинга и Хохе. Некоторые потом будут ссылаться на них, выступая в свою защиту на суде. Книга разворачивается как юридический аргумент: если самоубийство законно, то законна и помощь в его совершении; если законна такая помощь, то законно убивать тех, кто не может просить о самоубийстве, но хотел бы; следовательно, должно быть законно убивать тех, кто не хочет умирать, но чей разум можно определить как «уже мертвый». Последнее оказалось удобным способом устранять реальных жертв.

Das Dasein ohne Leben, или существование без жизни; geistig tot, или духовно мертвые. Биндинг и Хохе внесли множество фраз, которые Германия использовала во время Второй мировой войны и которые международное сообщество приняло еще до нее. Они указали путь к концепциям вроде нацистского nutzlose Esser, или «бесполезного иждивенца». Образы жертв войны и деньги, необходимые для поддержания жизни неполноценных, стали основными элементами евгенической пропаганды.

Наследственная теория Гальтона делает социальную поддержку в лучшем случае проблематичной – тема, которую Крепелин подхватил несколько десятилетий спустя и которая до сих пор повторяется в американской политике. «Разрешение на уничтожение» Биндинга и Хохе продвинуло смерть как лекарство и аргумент, неопровержимый, если принять его посыл: «уже мертвые» умереть не могут.

Закрытая камера для убийства газом была впервые создана для животных: Лондон XIX века был ими переполнен, даже бродячими лошадьми. Один врач сконструировал большую герметичную камеру, наполнив ее угарным газом, – после того как попытка отравить собаку с помощью распыления газа провалилась.

Скорее, публика хотела, чтобы смерти невинных были безболезненными и незаметными. Призывы к евгеническому убийству изобилуют словами вроде «гуманный», «мягкий» и «мирный». Призывы к причинению «тихой, безболезненной смерти» «дефектным» возникли в США до XX века. Концептуальным решением часто становился именно газ.

В 1911 году, когда мир потерял Шребера и Гальтона, Институт Карнеги в США спонсировал документ с витиеватым названием «Предварительный доклад Комитета евгенического отделения Американской ассоциации селекционеров по изучению и отчету о наилучших практиках пресечения дефектной зародышевой плазмы в человеческой популяции». Смысл всей жизни Гальтона воспроизвелся и эволюционировал, если можно так сказать, в отличие от смысла Шребера. Отчет включил в себя восемнадцать решений для пресечения этой «дефектной зародышевой плазмы». Восьмую строчку списка занимала эвтаназия газом.

Американец Пол Попено стал соавтором «Прикладной евгеники», книги 1918 года, которая разделяла гальтоновскую одержимость идеей ускорить размножение «превосходящего» населения и сдержать противоположное. Гитлер прочитал эту книгу, сидя в тюрьме после неудавшегося Пивного путча[14], и она произвела на него такое впечатление, что он написал Попено восторженное письмо, назвав себя поклонником его суждений.

Пол консультировал семейные пары и во многих источниках назван отцом американской семейной терапии – возвышение, почти столь же бессмысленное, как и в случае Крепелина (по крайней мере, движения «нео‐попеноанцев» не возникло). Попено действительно продвигал семейное консультирование, так как считал, что «приспособленные» пары, следуя морали, будут размножаться только в браке, в то время как неприспособленные размножаются безрассудно. Он также стал соучредителем журнала Ladies’ Home Journal и писал для него колонку «Можно ли спасти этот брак?» – культовое чтиво 1950‐х и 1960‐х годов, хотя рвение Попено к спасению браков проистекало из его стремления увеличить численность белого неинвалидного нейротипичного среднего и высшего классов. Я вспоминаю, как в приступе скуки дома у какой‐то тети и дяди читала эту колонку ребенком, со стопкой старых номеров на коленях. Как и национал‐социалисты, Попено возлагал на женщин ответственность за поддержание домашнего уюта и семьи. В его колонке даже избиваемые женщины сами винили себя в семейных проблемах, пренебрегая, по его мнению, потребностями мужской психики. Помню, как я задумалась: что это за потребности и почему только один пол может иметь их?

Гитлер также написал восторженное письмо американскому евгенисту Мэдисону Гранту – юристу, зоологу и страстному любителю животных. Рейхсканцлер назвал его книгу «Исчезновение великой расы» «своей Библией» и поблагодарил Гранта за ее написание. Книга утверждает, что нордические народы превосходят другие расы, но также находятся в опасности исчезновения – два утверждения, которые, казалось бы, противоречат друг другу. Попено писал в 1918 году, что «ценность казни в поддержании стандарта расы не должна недооцениваться» и предложил использовать газ. Алексис Каррель, работавший в ориентированном на евгенику Рокфеллеровском институте, писал в книге 1935 года, что безумных «следует гуманно и экономично утилизировать в небольших учреждениях эвтаназии, снабженных подходящими газами». Каррель, который разработал дезинфицирующий раствор в сотрудничестве с Генри Дэкином, стал лауреатом Нобелевской премии.

Международные евгенические конгрессы собирали участников из разных стран. Те делились идеями, пили шампанское, отмечали на картах места, в которых обитали их наиболее выродившиеся сограждане. Первый конгресс состоялся в 1911 году, в год смерти Гальтона. Сотни участников прибыли из США, семи европейских стран, включая Германию, и Японии. Второй съезд прошел в Нью‐Йорке в 1921 году в Музее естественной истории, на нем президентом стал Александр Грэм Белл. Третий конгресс прошел там же в 1932 году.

«Будь Иисус среди нас, он стал бы президентом Первого евгенического конгресса», – писал американский евгенист Альберт Уиггем в 1913 году.

В 1936 году американец Гарри Лафлин отправился в Германию за почетной степенью Гейдельбергского университета – его работа принесла ему звание «пионера науки очищения расы». Эрнст Рюдин все еще трудился в гейдельбергской клинике, и эти двое, несомненно, знали друг друга: Рюдин возглавлял международную федерацию евгенических организаций, а Лафлин редактировал журнал Eugenical News, который посвятил целый номер достоинствам германской программы евгеники. Он помогал организовывать евгенические конгрессы, а в 1920‐е годы служил в Конгрессе в качестве эксперта.

Сын священника, Лафлин некогда преподавал в однокомнатной школе в Миссури. В молодости он мечтал о глобальном государстве с шестью юрисдикциями, власть в котором принадлежала бы «генетически превосходящим» нациям – таким как США и Великобритания. Лафлин писал подробные планы своей утопии и рассылал их всем мировым или общественным лидерам, до которых мог дотянуться. Он жаждал внимания. Рассылка своих работ – статей, докладов, размышлений – влиятельным людям была одержимостью, которую Лафлин сохранял всю жизнь. Любой ответ, даже механическое односложное подтверждение на бланке, попадал в особую папку.

Преподавание не вписывалось в амбиции Лафлина. В 1907 году он написал в Колд-Спринг-Харбор – научно‐исследовательское учреждение при евгеническом институте Карнеги, прося разрешения пройти летний курс. После того лета он снова встретил главу Колд-Спринг Чарльза Дэвенпорта, теперь уже на конференции. Каким‐то образом он смог втереться к нему в доверие. В 1910 году Дэвенпорт предложил Лафлину место руководителя недавно созданного местного Бюро евгенических записей.

Институт Карнеги финансировался миллионерами – не только семьей Карнеги, но и Харриманами, Рокфеллерами и другими богачами из их круга. Особенно активная Мэри Харриман сотрудничала с Лафлином на евгенических конгрессах и пожертвовала Колд-Спринг небольшое состояние. Келлог, изобретатель кукурузных хлопьев, имел собственный институт, основанный для «создания расы человеческих чистокровных». Ко времени, когда Лафлин полетел в Германию, германский евгенический институт кайзера Вильгельма поддерживался деньгами Рокфеллера. Там «ангел смерти» Йозеф Менгеле начал свои исследования близнецов под руководством наставника Отмара фон Фершуэра. Щедрость Рокфеллеров по отношению к институту не иссякала и во время войны.

Поклонниками евгеники в Америке были не только богачи, но и врачи, пасторы, члены Верховного суда, Маргарет Сэнгер – родоначальница Американской федерации планирования семьи, президент Теодор Рузвельт, Грэм Белл, множество представителей общественности и Конгресса.

В 1935 году вышел очередной том бестселлера о приключениях инспектора Родерика Аллейна авторства Найо Марш. По сюжету романа, убийца следует собственным фанатичным евгеническим убеждениям. Его первой жертвой стал человек, один из родителей которого был помещен в лечебницу для умалишенных. Инспектор Аллейн считает убийство перебором, но поддерживает саму идею, называя евгеническое размножение просто «рациональным». Би‐би‐си запустила успешный сериал в 1990‐х годах, основанный на расследованиях Аллейна. В одной из серий показали и того самого убийцу‐евгениста, но о взглядах инспектора умолчали.

Первый американский закон о стерилизации, принятый в Индиане в 1907 году, делал процедуру обязательной для любых «преступников, слабоумных, идиотов и насильников», взятых под государственную опеку. Еще тридцать штатов последовали этому примеру. Последующие законы расширили целевую группу. Калифорния вывела подобную практику за рамки тюрем, и администрация госучреждений могла проводить стерилизацию на основе любого «физического, умственного или морального расстройства». Айова разрешила стерилизацию «преступников, идиотов, слабоумных, имбецилов, пьяниц, наркоманов, эпилептиков» и «моральных или сексуальных извращенцев».

Как и в Германии, в США стерилизация в основном била по «психиатрическим» пациентам: с начала века и до 1970‐х процедуру принудительно прошли примерно 70 000 «умственно больных» и «интеллектуально неполноценных» – я настаиваю на кавычках. Официально последняя волна принудительной стерилизации в Америке прошла в 1981 году. На практике же в местах вроде лагерей для мигрантов проведение процедур продолжалось. Непропорционально большую долю жертв составляли малообеспеченные представительницы коренных народов и цветные женщины. В своей книге Гитлер писал, что «с интересом изучал» принятие американских законов о стерилизации.

Лафлин считал, что США должны стерилизовать десятую часть своего населения – на тот момент около десяти миллионов человек. Его стремление выходило за рамки легализации стерилизации при определенных обстоятельствах вроде заключения. Он считал, что штаты стерилизуют недостаточно агрессивно, и винил в этом плохо написанные законы. Его книга 1922 года «Евгеническая стерилизация в Соединенных Штатах» содержала образцы формулировок для более активного законодательства, которое он хотел применять к более широкой публике. Лафлин озвучил медицинские советы по стерилизации и анализ «родословных» для выбора, кто должен размножаться, а кто нет. В первый год канцлерства (1933) Гитлер принял закон о стерилизации, свободно заимствуя формулировки Лафлина. Этим законом создавались наследственные суды здоровья из примерно троих врачей, которые выносили решения о стерилизации граждан. Германия в конечном итоге стерилизует от трехсот до четырехсот тысяч человек. От трех до пяти тысяч человек умрут от процедуры.

Казалось бы, ничто не предвещало увлечение Лафлина вмешательством в человеческое воспроизводство: в рамках докторской диссертации по биологии в Принстоне предметом его изучения был… лук.

Евгеника в 1920‐х и 1930‐х годах воплотила концепцию романа Гальтона – для многих она стала системой веры, жизненной целью. Личности вроде меня, Бук и Шребера для миллионов людей оказались воплощением чего‐то мучительного и ужасного. Бюро евгенических записей нацелилось в своих файлах родословных на Пайн-Бэрренс – часть Нью-Джерси, где мои родственники провели не одно лето. IBM создала систему архивирования Лафлина и систему евгенического учета для нацистов. Я всегда задавалась вопросом, дотянулся ли Лафлин до нас; возможно, тыкая пальцем в карту на одной из евгенических конференций, он указывал точно на наши дома и их окрестности. То, что в Пайн-Бэрренс живут вырожденцы, – уже часть местного фольклора: человек‐монстр по прозвищу «Дьявол из Джерси» даже появился в одном из эпизодов сериала «Секретные материалы».

Евгенические идеи поддержали послевоенные американские движения в области лоботомии, нейролептиков и психохирургии. Местная евгеника также приняла антисемитизм. Американцы вроде Харримана, Гранта и Лафлина соглашались с куда большей частью нацистского замысла, чем лишь преследование «нейроотличных» и эпилептиков – и делали это несмотря на изобилие сообщений о том, что происходило в гитлеровской Германии. Заголовок The New York Times 1934 года гласил: «Нацисты настаивают, чтобы Рейх был расово мыслящим», с подзаголовком «Никто точно не знает, что это означает, кроме того, что их целью являются евреи». Законы о расе 1935 года в Нюрнберге, которые лишили евреев гражданства и многих других прав, широко освещались. Множество евгенистов отреагировали одобрением и/или жалобами на приток беженцев, созданный фашизмом: одна статья в Eugenical News говорила: «Нас смывает поток из немецких евреев». В 1938 году секретарь Американского евгенического общества жаловался: «Пока мы ходили на цыпочках… немцы называли вещи своими именами».

Со времен Гальтона до конца войны велись широкие, публичные и международные обсуждения предания смерти психиатрических пациентов. Ничего столь же публичного не произошло в отношении идеи уничтожения «расы», в которую нацистская Германия записала евреев. Ни одно загадочное дело Родерика Аллейна не строилось на расистском убийстве. Но за евгеникой, однако, стояла идея «высшей расы».

Для Лафлина угроза требовала иммиграционных квот. Мэдисон Грант, как и его поклонник Гитлер, поддерживал расовые законы. Концепция, что арийцы представляют «высшую расу», что существует явное предназначение этой расы к распространению, уходит далеко в прошлое Германии, Европы и Америки.

Другим мыслителем, оказавшим глубокое влияние на Гитлера, стал родившийся в Британии философ Хьюстон Стюарт Чемберлен. Он переехал в Германию уже во взрослом возрасте и принял германское подданство. Его привлекала одержимость превосходством тевтонских народов и музыкой Рихарда Вагнера – в этом он, к слову, совпадал с Гитлером. Чемберлен в итоге женился на дочери Вагнера Еве. Он писал, что арийские народы создали все величие западных цивилизаций, а евреи угрожали их «чистоте» и силе.

Книга «Разрешение на уничтожение жизни, недостойной жизни» имела особый фокус на уничтожении детей. Немецкий врач по имени Эвальд Мельцер нашел книгу отвратительной: сам он работал с детьми‐инвалидами и верил, что они наслаждаются жизнью и приносят ценность миру. И то, и другое отрицалось Биндингом и Хохе. В 1920 году Мельцер провел опрос, полагая, что натолкнется на сопротивление немецких родителей идее лишения их ребенка жизни. Но на главный вопрос Мельцера: «Согласились бы вы на безболезненное прекращение жизни вашего ребенка, если было бы установлено, что он страдает неизлечимой идиотией?» – около трех четвертей родителей ответили утвердительно. Эти родители не хотели сами давать санкцию на убийство. Они хотели, чтобы смерть ребенка‐инвалида произошла без того, чтобы им приходилось об этом просить. Некоторые родители сказали, что никто не может ожидать от них принятия решения – врачи сами должны делать все, что по их суждению, нужно. После войны врачи, столкнувшиеся с преследованием, ссылались на опрос Мельцера, выступая в свою защиту.

Я не могу сказать, насколько евгеническое мышление просочилось в умы родителей, которых опрашивал Мельцер. Большинство из них, вероятно, были хотя бы знакомы с евгенической теорией. Послевоенная экономика Германии лежала в руинах, а дети с потребностями стоили денег. Я бы, однако, не была уверена в результатах того же опроса сегодня.

Гарри Лафлин, пионер расовой науки, страдал эпилепсией. Нацистская стерилизация и Программа «Т-4» была направлена на эпилептиков, таких как Лафлин, и коллеги в Бюро евгенических записей были свидетелями его припадков. Что бы ни сказал на это психотерапевт, Лафлин приравнивал эпилепсию к «умственной неполноценности» и добивался ее искоренения.

Он отправил диаграмму, иллюстрирующую родословную стерилизованной калифорнийской женщины, на нацистскую евгеническую конференцию, которую не мог посетить. Схема показывала ее генеалогическое древо с условными обозначениями: «Б» для «Безумных», «С» для «Слабоумных», «Д» для «Дебилов», «А» для «Алкоголиков», «Н» для «Невротиков» и «Сх» для «Сексуальных Извращенцев». Со временем исследования семей с плохой «зародышевой плазмой» не стали столь однозначными, как могли бы того желать евгенисты. Многие семьи, например Доротеи Бук, не показывали наследственных паттернов. Связи остаются слабыми и в нынешних исследованиях.

Гарри Лафлин подтолкнул Конгресс к принятию Закона об иммиграции и гражданстве 1924 года и помог составить его формулировки. Этот акт благоприятствовал иммигрантам британского происхождения, исключал большинство азиатов и резко сокращал въезд для южных и восточных европейцев, не допуская к иммиграции большинство евреев. На основании этого закона корабль «Сент-Луис» с еврейскими беженцами из Германии отказались принять в американском порту в 1939 году. Судно направилось в Британию, которая приняла только часть из девятисот пассажиров. Затем, исчерпав варианты, «Сент-Луис» отплыл обратно в Германию. Около половины оставшихся пассажиров погибли во время Холокоста.

В 1942 году The American Journal of Psychiatry опубликовал дебаты об эвтаназии, которые я упоминала в прологе. Невролог Фостер Кеннеди и психиатр Лео Каннер обсуждали план евгенического убийства тех, кого Кеннеди называл слабоумными, «идиотами и имбецилами» – детей. Кеннеди, американец ирландского происхождения, в честь которого названо заболевание глаз[15], выступал за такую меру. Среди нас «слишком много слабоумных людей», пишет он, и их нужно освободить от «агонии жизни». Что означает быть слабоумным, конечно, никто никогда точно не определял – список мог включать детей с синдромом Дауна, аутизмом или просто ребенка, который общается или реагирует по‐другому. Кеннеди утверждал, что имел основание, подобное опросу Мельцера.

Еврей Каннер, приехавший из Австрии и работавший в основном с аутичными детьми, был с Кеннеди не согласен. Он выдвинул аргумент, что те, кто обладает «слабоумием», необходимы обществу для выполнения работы, которую другие не стали бы делать, и сослался на людей вроде своего помощника‐мусорщика. Каннер предложил: вместо того, чтобы говорить, будто часть населения не приспособлена к нормальной жизни, мы должны постараться это исправить. Он также задал вопрос, должны ли американские психиатры действительно «брать пример с нацистского гестапо». Оба участника дебатов понимали программы смерти, происходившие в Германии. Немецкий друг, поделился Каннер, рассказал ему о программах эвтаназии и оценил количество мертвых в удивительно точные 100 000 человек.

«Я считаю цифру завышенной», – говорит Каннер, утверждая, что жертвы, конечно, исчисляются в тысячах, и это плохо. Он также заметил, что выражение Кеннеди об «освобождении от агонии жизни» неприятно перекликается с формулировками типовых писем‐соболезнований, которые пункты «Т-4» отправляли семьям убитых.

Редакционная статья журнала в основном поддерживала Кеннеди Кеннеди и беспокоилась, что семьи могут сопротивляться убийству из‐за чувства «болезненной привязанности» к своим детям. Кеннеди и журнал говорят, что «разрешающее законодательство» и четкий процесс исключат «произвольный закон», управляющий программами смерти в Германии. Немецкая эвтаназия кажется журналу и Кеннеди изначально хорошей, но плохо исполненной идеей, и, возможно, не предназначенной для применения ко взрослым. Никто в этом споре не говорит, что предавать смерти невинных людей неэтично.

В 1999 году три этика из Пенсильванского университета опубликовали статью под названием «Что аморального в евгенике?» Магнус, Каплан и Макги утверждают, что, хотя евгеника имела плохую историю, генетические манипуляции для создания «желательных» черт у детей являются как моральными, так и естественными. При условии отсутствия принуждения, пары и индивидуумы должны быть свободны в выборе «улучшить потенциал своего потомства». Авторы перечисляют физическую силу, ловкость, математические способности и хорошее зрение как примеры того, что родители могли бы пожелать. Но они не исключают никаких выборов, кроме тех, которые напрямую вредят ребенку. Родители «могут захотеть ребенка с тем или иным цветом волос или определенного пола», пишут они. Могут пожелать, чтобы у ребенка были веснушки, даже определенный их рисунок.

Под заголовком «Субъективность совершенства» те трое утверждают, что, поскольку родители прививают детям «религиозные ценности, хобби и обычаи, какие считают нужными, было бы трудно отвергнуть как нечто чрезмерно субъективное, когда дело доходит до выбора генетического наследия для их ребенка».

Правда в том, что худшее из американской евгеники не исчезло само по себе. Не было группового консенсуса, что газовые камеры – аморальная программа убийства. Эти идеи умерли в руинах нацизма. И в итоге факт существования лагерей – кадры освобождений, пережитые травмы и свидетельства войск – был неопровержим. Для людей, которые не сделали ничего плохого, больше не было «гуманной газовой камеры». После войны не было евгенических конгрессов, и этот факт мало связан с личными моральными пробуждениями.

Я боюсь проводить ложные параллели. Но не провести их, не найти связи я тоже боюсь. Подумайте о качествах, которые ваши родители попросили бы у генетика, чертах, которые вы в итоге не получили. Быть математически одаренным, спортсменом, быть музыкальным, понимать физику, соответствовать их представлениям о качествах кожи и черт лица. У меня есть подруга, которая сказала, что «не выдержала бы», если бы ее дочь не была похожа на нее. Действительно ли кто‐то попросил бы, чтобы его собственные черты оказались насильно отражены в их ребенке? Трое биоэтиков разрешили бы подобное. Уверяю вас, что по всем свидетельствам, в приватной обстановке медицинского кабинета, кто‐то уж точно изъявил бы такое желание.

И были бы вы тогда собой? Вопрос кажется глупым, но единственно возможный ответ – нет. Мы – сумма наших недостатков вместе с талантами. Мы делаем то, что делаем, потому что хороши в этом, но не так успешны во всем остальном. Я сомневаюсь, что те трое ведущих этиков справлялись бы со своей работой, если бы были улучшены в утробе – со всей их одержимостью профессиональным футболом, виртуозной игрой на скрипке, дифференциальными уравнениями и «правильными» чертами лица. Измененные, вы были бы каким‐то другим существом, а если оставить, как есть – обрывками ДНК.

Инструмент редактирования генов CRISPR, впервые созданный в 2009 году, сделал бы такие изменения полностью возможными. Он может стать нашей собственной евгенической пропастью с такими косвенными последствиями, которые никто не предвидит. Лично Лафлин не отправлял сотни людей на смерть в газовой камере, но он сделал так, что это произошло. Генетически измененные младенцы напоминают мне о цивилизации Кеннеди, которая идет по пути к «красоте». А еще они напоминают мне, что веснушки – это черта, присущая, пусть не всегда, но в основном именно белой коже.

Лафлин в основном думал в терминах расы. Гальтон предпочитал интеллект, но имел странные теории о том, как его оценивать: он думал, что можно измерить интеллект, тестируя такие показатели, как время реакции на звук и силу хвата. Многие другие – вроде Маргарет Сэнгер, Герберта Уэллса и нобелевского лауреата Карреля – хотели, чтобы психически больных травили газом.

Фостер Кеннеди очень хотел устранить «имбецильных» детей, но в своих дебатах яростно защищает не только жизни, но и плодовитость пациентов с биполярным аффективным расстройством. Без них, предупреждает он, наша страна могла бы иметь одно или два более счастливых поколения, но затем погрузилась бы в население «посредственностей, способных толкать, но не прыгать». Слова Кеннеди звучат не просто тревожно – они полны искренней страсти. Он мог знать, что маниакально‐депрессивных больных нацисты чаще стерилизовали, чем отправляли на смерть.

Нет недостатка в людях с мнениями о том, кто еще должен существовать. И в этом заключается одно из многих трений. Думаю, Кеннеди знал и по‐настоящему сопереживал по крайней мере одному человеку с маниакально‐депрессивным расстройством. Гальтон гордился своим умом – полагаю, у него были отменные скорость реакции и сила хвата. Волос у него было очень мало – и этот физический признак он, к счастью, никогда не пытался увязать с интеллектом.

Фрэнсис Гальтон начал свою работу с «позитивной» евгеники. Тогда эта идея казалась разумной.

В 1936 году, через двадцать пять лет после смерти Шребера, Доротея Бук увидела, как две звезды поднимаются с горизонта в ночное небо – восхождение, непохожее на любые светила, которые она когда‐либо видела, стремительное, блистательное. Это был Страстной четверг и ее девятнадцатый день рождения, Бук провела ночь, лежа на дюне. «Я решила, – писала она позже, – позволить себе быть ведомой», – импульсами и видениями, с недавних пор определявшими ее жизнь.

На рассвете Бук поднялась с песка и увидела звезду, все еще горящую в небе. Она шла, или была ведома, «точно по сверкающему следу, который звезда отбрасывала на мокрый песок». Бук пришла к приливному руслу близ илистых отмелей на ее острове, протоке, где всегда струилась вода. Она соскользнула в грязь – в том месте воды почти не было – и потеряла сознание. Бук очнулась в собственной постели, куда ее принесли местные рабочие.

Доротея настаивала, что воды вообще не было в тот день, хотя в небезумном мире приливное русло никогда не пересыхало и она переплыла его незадолго до падения в его илистое, но безводное ложе. Я видела эти протоки на острове Вангероге – мощные, словно настоящие реки. Только сильная засуха могла бы полностью высушить их. За несколько часов такое просто невозможно.

Переживание в илистых отмелях Бук прочувствовала как перерождение, и, едва проснувшись, попросила кусок пирога. Ее сестра побежала в пекарню, но «праздник» длился недолго: семья Бук отправила ее в близлежащую больницу, а затем – в психиатрическое учреждение Бетель. Отец был пастором, и ее семья знала директора Бетеля – пастора Фридриха фон Бодельшвинга. В детстве Бук и ее братьев и сестер держали на черством хлебе и воде, а сэкономленные пенни отправляли фон Бодельшвингу. Родители Доротеи считали, что это научит детей благочестию. Выходит, Бук отчасти вложилась в постройку собственной будущей тюрьмы.

В Бетеле Доротею Бук часами держали запертой в ванне в тисках холщового покрывала. Она лежала, обездвиженная ледяными простынями, глядя на стену, на которой была высечена евангельская цитата: «Придите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас». Однажды Бук выползла из постели и вымазала эти слова собственными фекалиями. Это было не безумием – необходимостью, актом, рожденным психической потребностью изменить то, что Бук позже называла «адом среди библейских цитат». В Бетеле ее держали девять месяцев, накачивали наркотиками и иногда, как Шребера, силком кормили.

Однажды Бук сказали, что ей нужна операция – «небольшая обязательная процедура».

Это было «такое счастье» по сравнению с пребыванием в Бетеле: в палате было окно, и она могла смотреть на чудесное солнечное небо – редкость после перерождения в осушенном русле.

Когда Бук очнулась, врачи сказали, что провели ей аппендэктомию – объяснение, слабо выдерживавшее критику: послеоперационный разрез проходил по лобковой области. Соседка по палате позже сказала Бук, что на самом деле ее стерилизовали. Процедура была проведена в рамках нацистского Закона о предотвращении наследственных болезней, принятого тремя годами ранее. Решение о проведении процедуры подписал наследственный «суд» здоровья из трех врачей‐гастролеров. По возвращении в Бетель у молодой девушки, соседки Бук по палате, началось кровотечение из прямой кишки. Почему это произошло, сама Бук так никогда не узнала. Позже она напишет, что все в больнице, казалось, шло против природы. Менструальная кровь вдруг шла из кишечника, а аппендикс почему‐то оказывался над лобковой костью.

Статус больной шизофренией прочно закрепился за Бук – ее семье даже приходилось переезжать несколько раз туда, где никто не знал о ее болезни и о том, где ей пришлось лечиться.

Волосы Доротеи всегда были коротко острижены, их кончики дугой ниспадали к щекам, а в юности у Бук была ровная челка, которая закрывала лоб, будто шторка. С возрастом волосы стали виться, а к старости побелели. Можно было назвать ее черты лица эльфийскими, но это описание слабо вяжется с падением в вязкий речной ил, неведомый ни мне, ни вам. Но легкая улыбка никогда не сходила с ее губ – она была на всех фотографиях и видео, которые мне попадались. Ее друг Ханс Кригер в нашей с ним переписке сказал, что в ней чувствовалось что‐то буддистское.

Бук, родившаяся в 1917 году, росла, как и Шребер, в семье с пятью детьми: у ее родителей, Германа и Анны Лахузен Бук, было четыре дочери и сын. Семья жила в саксонском Наумбурге, откуда в 1934 году переехала на остров Вангероге. К тому времени, как родилась Доротея, ее отец уже прошел Первую мировую войну. Оба родителя Бук были людьми совести. Герман присоединился к другим пасторам, которые выступили против Карла Ревера, их регионального лидера и национал‐социалиста, который пытался запретить проповедовать темнокожему священнику. Пасторы победили, но сам факт подобного противостояния побудил Германа переехать на север. Сестра Доротеи, Анна, рассказала Александре Польмайер, что около 1942 года ее отец оказался «единственным не нацистом в округе». Герман Бук передавал информацию британцам, и когда Доротея однажды пропала, их службы одолжили ему машину с водителем для поисков.

Несмотря на свое отношение к национал‐социализму, фрау Бук спустя несколько дней после стерилизации Доротеи написала ей: «Новый государственный строй требует вещей, которые являются большим личным жертвоприношением». И добавила, что Германии нужны и такие женщины, которые, не будучи матерями, тоже любят детей – женщины, которые «все еще имеют материнское сердце».

Мать, вероятно, пыталась помочь дочери принять то, что та не могла изменить. По словам Томаса Бока, родителям Бук сказали, что без операции они могли бы никогда больше не увидеть Доротею.

В книге Auf der Spur des Morgensterns («По следу Утренней звезды») Бук писала, что отец в их отчужденности винил свою службу. Когда он вернулся с Первой мировой войны, девочке было всего полтора года. Он был старше дочери на сорок пять лет, хотя, судя по всему, обожал ее младшую сестру. Бук сблизилась с матерью – женщиной любящей, как бы ни противоречило этому то письмо. Она описывает семейную иерархию среди детей как четко определенную: отец именовал старшую сестру умной, а вторую – красивой. Младшая дочь, появившаяся после его возвращения, стала любимицей. Герман Бук считал Доротею самой бесхитростной из всех своих детей, но в остальном находил мало поводов для похвалы. Он считал, что ее поступки и суждения лишены логики, поэтому в его присутствии девочка старалась побольше молчать.

В детстве она погружалась в игры, часто фантазийные, которые разыгрывала с любимыми куклами. К четырнадцати годам она их переросла, но испытывала потребность в том полете творчества, который они давали. Мечтая о преподавании, Бук создала импровизированный детский сад с играми и рукоделием для местных ребятишек.

В мемуарах Шребер почти ничего не сообщает о своих ранних годах. Бук же оставила подробное повествование о своих. К четырнадцати годам, согласно записям, ее могло «захватывать» что‐то, например дерево, мерцающее каплями дождя в свете фонаря. Не знаю, чем мог восхищаться подросток Шребер, хотя представляю себе нечто подобное.

Войдя в Бетель, Бук верила, что она невеста Христа. Медсестры издевались над ней, говоря, что, в таком случае, ей предстоит первая брачная ночь. Образ невесты Христа впервые явился Бук в марте 1936 года, за пять месяцев до звезд и илистых отмелей, при обстоятельствах гораздо более прозаичных. Во время стирки она услышала три фразы, сказанные голосом столь тяжелым, что ее словно пригвоздило к земле: война Гитлера начнется и будет чудовищной; она невеста Христа; однажды ей явится важное послание и в этот момент слова придут сами. Она рассказала эти три утверждения отцу, который успокаивал дочь, говоря, что такой войны не будет, а быть невестой Христа означает просто принадлежность к верующему сообществу.

Вернувшись в комнату, Бук размышляла над образом. Вот что она писала в своей книге: «И я поняла, что идея быть “невестой Христа” не бессмыслица. Это связано с развитием моей личной природы. Я представляла, что в реальности могло бы означать быть предназначенной Иисусу. Я ужасно наскучила бы ему, пытаясь копировать его и то, кем он изначально был, преодолевая собственную природу… Это принесло облегчение. Мне просто нужно было стать собой, все утомительные усилия последних недель стать чем‐то иным, чем я сама, оказались совершенно ненужными».

В жизни Бук подобное случалось неоднократно: «проигрывая» образ, она дала волю творческому потоку. Доротея начала представлять сложные игры, которые могла бы создать для детей. Это был опыт, писала она позже, который научил ее: проработать психоз – проиграть его, не позволяя ему «затвердеть» в результате подавления агрессивным лечением. Создание игр приносило радость. Но страх перед грядущей войной продолжал ее преследовать.

Тот день, когда во время стирки она услышала таинственный голос, Бук воспринимала как момент своего фундаментального изменения, называя произошедшее «освобождением» инстинкта. Она связывала эту веру в бессознательное с тем, что позволила себе быть ведомой на илистых отмелях. Освобождение инстинкта или импульса как раз и характеризовало ее срывы: даже во время лепки она следовала за движением руки, не задумываясь глубоко о том, что именно сейчас делает. Нередко ее посещали вполне разумные страхи о будущем. В 1936 году результат ее инстинктивных решений был более прозаичен: помимо детских игр, Бук научилась гораздо лучше готовить.

В отличие от Шребера, Бук сохранила связь с христианством, воспитанная в его традициях, хотя требовала от Бога человечности, в которой ей отказала медицина. В письме она рассуждала, что ее Бог, «создатель этого мира с непостижимой изобретательностью и воображением» выражает себя через своего рода нейроотличное «брожение», которое жило в ней. Бог был, писала она в том же письме, «живой движущей силой». Бук представляла его одновременно матерью и отцом, поскольку одно божество рождает все созданное. Она также видела Бога ребенком. Как у Шребера, божество Бук не вмешивалось в мир напрямую. В ее теологии только воплощенные могут физически изменять вещи. Бог дает людям импульс творить благо, который они могут принять или отвергнуть.

Бук также писала: «Вы спрашивали об источниках моей силы – они именно в этом. И в уверенности, что более проницательная и гуманная психиатрия – не только наша забота, но и Его. Так должно быть, иначе я отказалась бы от верности Ему. Я полагаю, что мы призваны быть соратниками Бога в том, чтобы сделать наш мир более человечным».

Бук планировала написать свою книгу On the Trail of the Morning Star («По следу утренней звезды») как репортаж, сосредоточенный на реформе психиатрии. Включить в текст собственные психотические переживания подсказал ей друг Ганс Кригер – журналист, с которым я переписывалась в течение трех лет вплоть до его кончины. Ганс поделился, что, когда Бук решила написать собственную историю, «из страха социальных издержек первое издание книги (она) выпустила под псевдонимом Софи Церхин». Это имя отражало женщину, всегда непокорную и к тому же забавную: Софи Церхин (Sophie Zerchin) – анаграмма немецкого слова schizophrenie, то есть шизофрения.

Финальное издание вышло под авторством Доротеи Софи Бук-Церхин. Так, по словам Ганса Кригера, она устранила «спайку ее идентичностей». Но на семинарах, сцене и в письмах она оставалась Доротеей Бук – этим именем и я называю ее здесь.

Есть ли нужда перечислять других последователей звезд? Волхвы, следовавшие за тремя звездами к Иисусу. От ацтеков до древних греков Млечный путь считался тропой Богов или дорогой, по которой люди могли перемещаться в иные миры. Поверья южной Африки приписывают создание Млечного пути молодой девушке, которая подбросила в небо угли от костра. Позволю себе важное замечание: в любой компании постарайтесь не заводить первым разговоры о подобных историях.

«Так часто мы верим, что нам уготована великая миссия, – ответил Мольт. – Но величайшее – оставаться верным мелочам… А значит, заниматься своими делами, дома убраться или что‐то еще». С верностью таким мелочам, вспоминала Бук, остановить войну было нельзя.

Позже, беспокоясь из‐за видений дочери, мать отвела Бук к врачу. Доротея и врача просила пойти с ней к Гитлеру. Он ответил, что не может оставить практику. Два года спустя британский премьер Невилл Чемберлен полетел в Мюнхен и встретился с Гитлером, подписав договор, отдавший диктатору большие куски Чехословакии. Чемберлен пришел к убеждению, что это предотвратит чудовищную войну.

Вернувшись домой после прогулки по дюнам, Бук размышляла: «А что, если чудеса всегда окружали меня, а я их просто не замечала?» А еще она спрашивала людей вокруг, не ангелы ли они. В противоположность этому, Шребер, оказавшись в Зонненштайне, писал: «К тому времени я устал от всех чудес». По счастью, Бук не довелось побывать в цепких руках Флехзига, ее видения только начинались.

Как и Шребер, Бук переживала окружающее так, что психотические реальности как бы прорывались в мир типичной «нормальности». Она переродилась, плетеные носилки, несущие ее в больницу, превратились в детскую кроватку. Когда медсестра саркастически велела Бук наслаждаться первой брачной ночью, та беспокоилась, что, учитывая отсутствие свадьбы, могла оказаться в борделе. Вскоре ее начали принудительно кормить, заматывать в ледяные простыни, которые тут же становились горячими от тепла ее тела.

В лечебнице Бетель Бук однажды легла на обязательный полуденный сон, и медсестра коснулась ее одеяла. В этом месте оно светилось и тлело огнем. Оно обожгло кожу девушки так сильно, что рану пришлось в самом деле лечить, хотя все вокруг видели, что пациентка лежала под обычным одеялом. Доротея отказалась впадать в «голую материальность», которой боялся Пауль Шребер. Она верила, что психоз мог быть одновременно психическим состоянием и реальностью, кровоточащей в физический мир. Бук спала напротив библейского отрывка: «Придите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас». И это место стало для нее «адом среди библейских цитат». Оно сожгло ее.

Доротея Бук следует за утренней звездой и перерождается из топкой грязи. Хотя в нейротипичной реальности эта грязь – текущая река. Бук оставалась непоколебимой в этой истине. Психиатрия XVIII и XIX веков использовала инструмент, который назывался «ванной неожиданности» – люк‐ловушка открывался, сбрасывая пациента в ледяную воду. Бук упала в такую ванну и поднялась живой, в отличие от тех, кого там едва не утопили. Когда она была там, вода не текла.

После первого психотического эпизода у Бук было еще четыре. Первый и подготовка к нему занимают почти половину «Утренней звезды». Неудивительно: тот случай поставил ее на путь понимания внутренних импульсов, знаков и образов, которые создадут ее мир. Он поставил духовные вопросы, которые Бук решала всю жизнь. Дочь пастора в стенах Бетеля позволяла себе задумываться, не был ли «Иисус шарлатаном». И во время первого психотического эпизода была проведена ее стерилизация – потеря, изменившая всю ее жизнь.

Она не могла представить, писала она, как ей прожить следующие шестьдесят лет. Поэтому сразу после освобождения из Бетеля после девяти месяцев пребывания в лечебнице она составила план. Чтобы пощадить семью, она решила инсценировать несчастный случай (как вариант, будто бы она просто замерзла в лесу) – идею, которую она взяла из книги. Ее план был больше о жизни, чем о смерти. Бук выразилась так: «Когда вместо шестидесяти лет, которые казались бесконечностью, я смотрела только на год, или два, или пять вперед, отчаяние слегка отпускало меня». Жизнь короткими отрезками становилась терпимой.

На одном из киносеансов Бук увидела короткий фильм о гончарном деле. Оно заинтриговало ее и было юридически приемлемой областью изучения. В близлежащей студии Доротея научилась обжигу керамики и открыла для себя лепку, которая стала ее истинной художественной страстью. Бук работала в бронзе, в грубом, но потрясающем экспрессионизме – стиле, запрещенном нацистами как «вырожденческий». Бук часто путешествовала, чтобы увидеть шедевры художников, которыми восхищалась: Родена, Паула Модерзон-Бекера и Поля Клее. В своих работах она снова и снова возвращалась к теме матери и ребенка – в разных позах, но всегда с руками матери, словно перетекающими в ее малыша.

Бук была одаренной художницей, у нее было много заказов, публичных и частных, которые могли ее прокормить. Но в 1960‐х она оставила карьеру скульптора. В те годы вскрылись подробности нацистской программы эвтаназии, частью которой была и ее собственная стерилизация. Это потрясло Бук настолько, что она утратила возможность продолжать художественную работу. Сколько таких же, как она, умерли непризнанными, неоплаканными?

Бук брала уроки пения у учителя, которого рекомендовал Мольт. Однажды вечером в 1938 году она почувствовала сильнейший импульс пойти к этому учителю, хотя знала, что он, вероятно, уехал. По пути к его дому Доротея выбросила часы: когда она чувствовала импульс, время для нее теряло всякий смысл. Потом выбросила куртку. Она бродила по холодным улицам и в итоге пошла домой к мужчине, который пообещал напоить ее горячим кофе. У нее было видение, будто бы она посетит маленький скалистый архипелаг Гельголанд. Войдя в дом, она увидела на стене большую картину с изображением Гельголанда. Мужчина приготовил кофе и напоил им Доротею, но, когда, уходя, она замешкалась на ступенях, он вызвал полицию. Та доставила ее в психиатрический госпиталь в Ильтене.

Там было полегче, чем в Бетеле: никаких обертываний мокрыми простынями, пут, наркотиков или библейских цитат. Это было частное учреждение, и пребывание в нем оплатила тетя Доротеи. Самым травмирующим опытом в этом месте стал препарат, который использовали для той же цели, что и электрошок, – стимуляции судорог. Бук описывала инъекции как «мучительные». В целом в Ильтене Бук было проще, чем у фон Бодельшвинга, хотя на деле разница состояла только в том, что к местным обитателям относились скорее как к клиентам, чем как к пациентам. Через три месяца Доротею выпустили из лечебницы. Спустя годы Бук с ужасом узнала, что больница в Ильтене была транзитным учреждением для тех, кого отправляли на эвтаназию.

Бук писала в «Утренней звезде», что ее первые два психоза «вырвались вслед за духовным бременем»: «Оба раза эти прорывы оказывались освобождением от предыдущего бремени. В обоих срывах символы приобретали доминирующее значение». Одним бременем было «пятно» стыда, в которое ее вгонял статус шизофреника. Стигма сильна и сегодня, но в то время такой диагноз мог положить конец учебе и любым источникам средств к существованию. Ей могли отказать в работе даже там, где по закону о стерилизации отказывать не должны. Бук была одной из тех, кого обрекли на искоренение и смерть с согласия многих людей, с которыми она жила и работала. И доказательство ее принадлежности к этой группе осталось с ней навсегда – на самой интимной части тела.

В 1942 году Бук подала заявление во Франкфуртскую академию искусств. После двух недель вступительных экзаменов – рисования с натуры, лепки, портрета, архитектуры – она столкнулась с медицинским осмотром. Девушка прекрасно справилась с академическими испытаниями. Единственный экзамен, которого она боялась, был медицинским. Врач мог найти шрам от стерилизации, который в то время и в ее возрасте означал приговор Суда наследственного здоровья. К счастью, осмотр закончился на уровне талии.

Бук рисовала с натуры и опиралась на этот опыт в скульптуре. Она примкнула к дружному сообществу и жертвовала временем занятий, чтобы вместе с товарищами помогать местным семьям с детьми, на чью долю выпала война. Как художница она процветала. Но война никого не обошла стороной. Бомбы сыпались на города, и кровопролитные столкновения вроде Сталинградской битвы забирали жизни все большего количества мужчин. Многие немцы остались без крова. Сверстник и бывший солдат сказал Бук, что Иисус был неправ, умерев в тридцать три – Ему нужно было показать нам, людям, что может вынести более долгую жизнь. Была и смерть, которая глубоко потрясла Доротею: композитор, которым она восхищалась, Йохен Клеппер, покончил с собой. Он ушел из жизни вместе с женой‐еврейкой, чтобы избежать депортации в лагеря.

В 1943 году близкая подруга Бук объявила о предстоящем замужестве, спровоцировав третий срыв. Кризис оказался и духовным, и личным: стерилизация, по ощущениям самой Доротеи, лишила ее шанса на физическую близость. Она подвергала сомнению Иисуса и суд – в мире, где судят так плохо. Психоз, центральный опыт ее жизни, оставался табу даже в семейном кругу.

Вспомнив о прежнем намерении, Доротея брела и, на ходу решившись, прыгнула в реку Майн. Она тут же вынырнула из воды и с трудом добралась до берега. Кто‐то заметил ее, и скорая помощь сразу увезла девушку в психиатрическое отделение университета Гете.

Клиникой управлял необыкновенный врач Карл Клейст, но Бук редко с ним сталкивалась. Клейст больше тяготел к неврологии, отдавая предпочтение физикальному подходу Вебера и Флексига[16]. Но душа у него была совершенно иной. Он отказывался от антисемитизма и медицинского убийства, продолжая лечить пациентов‐евреев и работать с еврейскими коллегами на протяжении всего пребывания нацистов у власти. Клейст открыто критиковал программы эвтаназии и, чтобы спасти пациентов, не ставил им диагноз шизофрении – как на удивление затем стали делать и Бодельшвинг со своим главным врачом. Другие психиатры тоже отказывались участвовать в эвтаназии – и им, и Карлу все сошло с рук.

Я должна благодарить Клейста за уточнение моего официального статуса. Крепелин назвал расстройство маниакально‐депрессивным, но Клейст пересмотрел синдром и переименовал его в биполярный – zweipolig. Изучая расстройство, он уделял больше внимания, чем Крепелин, его циклической природе: переопределение психоза означало спасение пациентов от смертного приговора, который следовал за словом «шизофрения». Биполярные пациенты были приоритетной мишенью для стерилизации, но все же не для эвтаназии. Я не могу не верить, что такое спасение было для Клейста движущей силой. Диагноз Бук исправили на «биполярное расстройство», но она с этим решением так и не согласилась, не приняла его. Странно думать, что без нацистской эвтаназии этот диагноз не существовал бы, и в моих медицинских картах такого слова могло просто не быть.

Дикая или децентрализованная эвтаназия в 1943 году была в полном разгаре, поэтому прыжок Доротеи в Майн легко мог бы закончить ее жизнь и совсем не так, как она планировала. С Клейстом она почти не пересекалась, но местные медсестры казались ей дружелюбными. Пациентов ставили набивать тюфяки конским волосом – занятие скорее про ликвидацию дефицита, чем про трудотерапию.

Месяц спустя Бук начала инсулиновую коматозную терапию, тогда считавшуюся перспективным лечением. В течение четырех недель ей каждое утро делали инсулиновые инъекции: «На несколько часов мы слабели, покрывались потом и становились беспокойными. Я была так слаба, что могла лишь мотать головой с одной стороны подушки на другую, пока, наконец, не впадала в кому. Каждый раз – будто медленная смерть». В психиатрии инсулин больше не используется, хотя поэт Сильвия Плат проходила подобную терапию в 1950‐х. Его изнуряющее действие, верила Бук, делало невозможным исцеление от кризисов, которые привели к ее госпитализации:

«Вся “нормальность” уходила из головы вместе с “психотикой”. Но я не хотела забывать свои переживания ни при каких обстоятельствах. Ежедневная бессознательность все больше затрудняла этот процесс. Инстинкт, однажды высвободившийся, становился все слабее. А ведь в этом и был смысл процедуры. Но это не имеет ничего общего с исцелением. Чтобы исцелиться, нужно понять и обработать то, что ты испытал».

Следующий эпизод у Бук произошел только через три года, этот интервал она приписывала именно подавлению, вызванному инсулином. И снова видела в этом неспособность медицины услышать, что ей было нужно. «Я едва ли могла считать себя дилетантом, – писала она. – Я слишком осознанно проживала предыдущие свои психозы. И знала их духовные предыстории».

Одна молодая женщина, получившая инсулин в Ильтене, плохо отреагировала и стала сильно дезориентированной. Врач заметил, что «ей стало слишком плохо». Его комментарий удивил Доротею: прежде она не слышала, чтобы врачи хоть как‐то проявляли заботу или беспокоились о состоянии их подопечных. Пожилая пациентка шепнула ей по секрету, что ту девушку отправят в Айхберг и там уморят голодом. Бук не хотела этому верить, но два десятилетия спустя узнала, что ровно так все и случилось. Как подобные вещи могли происходить под руководством Клейста, чье сопротивление было буквально задокументировано, не знаю. Однако известно, что его часто не было в клинике, а инспекторы регулярно приходили с проверками. Возможно, та женщина просто видела схожие ситуации в других местах и решила, что здесь будет так же.

Когда она сидела за столом в убежище вместе с матерью и тетей, ее подруга внезапно попросила поменяться с ней местами. Бомба попала ровно в то место, где сидела подруга. Пробираясь среди обломков в полной темноте, Доротея с трудом смогла выбраться наружу. Германия голодала. Семья Бук отчаянно пыталась найти в земле остатки картофеля, а обедать часто приходилось собранной крапивой. Страну наводнили беженцы – пятнадцать миллионов немцев остались без крова. Бук распускала свитера, чтобы вязать детские пальто и штаны из шерсти. Однажды ночью у нее было видение Мольта, серого и несчастного. Позже оказалось, что его взяли в плен солдаты.

Искусство по‐прежнему занимало Бук больше всего остального, и в 1946 году она оказалась на выставке «освобожденного искусства»: там были работы художников, названных «вырожденцами» и запрещенных нацистским режимом. Среди них оказались акварели Эмиля Нольде, которые так любила Доротея. На выставке присутствовало много молодежи, и Бук позже писала: «Мы часами сидели перед картинами на полу и никак не могли наглядеться». Но повседневная жизнь была далека от искусства. Бук жила, стараясь ничем не выдавать себя: страна была полна соучастников медицинских убийств. Непосредственным толчком к четвертому психотическому эпизоду стала, казалось бы, будничная ситуация – мать Доротеи попросила ее выйти из кабинета дантиста, с которым хотела обсудить безопасность предстоящей операции: во время лечения зубов Бук могло стать плохо. Девушка почувствовала, как напряжение всех этих лет переполняет ее, и унизительные рассуждения матери стали для нее последней каплей.

Затем, оставив рукоделие, Бук села на поезд в город Минден, хотя ничего конкретного она там не искала. Чувствуя силу мифа и «старой магии», она схватила ветки вербы и бежала через лес, распевая песни. После Бук прошла много миль до города, где когда‐то жил Мольт. Она спала на железнодорожной станции, переполненной беженцами, а перед сном делала наброски их портретов. Вскоре Доротея оказалась в больнице города Гютерсло.

Психиатр по имени Герман Симон основал в Гютерсло отделение для душевнобольных, но к 1946 году ушел оттуда. Симон был пионером активной терапии. Наряду с отсутствием диалога между врачом и пациентом Бук часто критиковала навязанный психиатрическими больницами оцепенелый покой. В своей книге она поделилась, что терапия Симона могла бы привести к успеху и отвела бы от нее угрозу эвтаназии. «Если бы трудовую терапию Германа Симона приняли за правило во всех учреждениях, вопрос об “иждивенцах” не стоял бы вовсе», – писала она. Бук не знала, что, несмотря на некоторые просвещенные идеи, Симон горячо поддерживал «расовую гигиену». Как и один из его поклонников, директор Программы «Т-4» Пауль Ниче.

В Гютерсло новой блестящей терапией для пациентов был шоковый метод. На третьей процедуре Бук сильно прикусила язык и истязания прекратили. Но они успели повлиять на ее память. В остальном медикаменты использовали щадящие, а атмосфера была «жизнерадостной». Кормили по‐прежнему плохо, а тот редкий случай, когда пациентов угостили несколькими ягодками клубники, даже удостоился записи в мемуарах Бук. В Гютерсло по‐прежнему придерживались активной терапии Симона, границы которой незаметно растворялись в мире хронической нужды и скудных ресурсов. Доротея занималась тем, что разрезала старые бумажные конверты и склеивала их в большие листы. Потом гладила белье. Пациентам даже выплачивали долю заработанных ими денег. Но общее позитивное впечатление снова омрачилось тем, что Бук узнала позже. Более тысячи обитателей Гютерсло попали в программу эвтаназии. Директор к тому времени уже сменился, но кто‐то из «жизнерадостных» медсестер, работавших там во время пребывания Доротеи, наверняка участвовал в подготовке и сборах обреченных пациентов.

У истории этой лечебницы есть послесловие: в 1986 году журналисты Уве Хайткамп и Михаэль Херль проникли в учреждение, замаскировавшись под пациентов. Условия, как оказалось, были как в больницах, которые с разгромом освободил Филипп Пинель в начале XVIII века. Из записей Хайткампа: «Лежу в восстановительной палате, где, помимо моей, стоит еще пятнадцать коек. Все обитатели этого огромного стеклянного вольера дремлют под действием психотропных препаратов… Насилие здесь – обычное дело. Например, тебя могут привязать голым к кровати. Из тридцати двух пациентов из моей палаты двоих наказывали подобным образом ежедневно».

После трех месяцев в Гютерсло Бук отправилась в открытую палату в Бетеле – нечто среднее между стационаром и пансионом. Она оказалась там как «переходный» пациент, но осталась: ей больше негде было жить. По прибытии у нее сохранялись психотические симптомы, но они «сыграли свою партию» и ушли сами, без лечения, подтверждая собственные прозрения Бук о психозе.

Позже Доротея продолжила заниматься искусством и даже выплачивала Бетелю часть своих заработков. В то время в лечебнице находились два пациента, встречи с которыми поразили Бук.

Она писала далее: «У меня сложилось впечатление, что именно страх неотвратимого рока превращал ее жизнь в пытку и бесконечное мучение». Профессиональная квалификация медсестры спровоцировала «безумие страха перед безумием».

Бук продолжила лепить скульптуры матерей с детьми. В этих образах запечатлелась сила «импульсов», которые направляли ее психотические эпизоды:

Ребенок отваживается на первые шаги из ощущения безопасности, созданного матерью, которая стоит как темная пустота позади и осторожно ведет его за руки. «Этой скульптуре место в часовне», – сказал наш учитель, когда впервые увидел мою работу… То, что учитель предложил поместить эту несвященную скульптуру в священное пространство, было именно тем, что я хотела выразить. Я сама чувствовала себя ребенком, ведомой незримой рукой». Полая и согнутая мать, писала Бук, держит ребенка так же, как психотические видения держали ее.

Срыв, который привел Бук к пятому и последнему психотическому эпизоду, ознаменовал конец ее занятий живописью, особенно работы с живой моделью. В 1959 году академия отклонила ее просьбу продлить пребывание и взять больше классов, и больше всего повлияло на нее отсутствие живой модели. Бук сосредоточилась на женских фигурах и чувствовала застой в творческом процессе – той единственной возможности, что осталась после стерилизации. А также единственном способе, которым она могла говорить о центральных для нее переживаниях.

В отличие от других срывов, большую часть этого эпизода Бук провела вне больницы. Полагаю, этому способствовали ее открытость и дар переживать психоз «сознательно». Она писала: «Неустойчивая и с поколебленной уверенностью в том, кем была, я, по‐видимому, нуждалась во внутренней безопасности, которую получала через импульсы из бессознательного. Поначалу слабые, они все же вернули мне чувство целостности, и все разрешилось, казалось, само собой».

Импульсы взяли верх над искусством: руки Доротеи двигались по наитию, и она завершила трудный заказ за четыре дня. Элементарный язык «извергся» из нее. Это был не заданный раз и навсегда строй, а язык, который менялся в ответ на предмет описания: набор звуков для одного дерева отражал его уникальность и отличался от звуков для другого. Те, кто слышал, как Бук говорит на этом наречии, улавливали в нем родные языки: греческий, латышский. Сама Доротея сравнивала этот феномен со случаем диакониссы и ее психотической способностью говорить на французском. Она говорила на этом языке, который давался ей легче, чем немецкий, до самой смерти.

В этом нейроотличном брожении, этом восприимчивом состоянии, Бук отправилась на выставку и увидела скульптуру Родена, изображающую Иоанна Крестителя. Судя по ее описанию, она никогда раньше не видела работ Родена. По возвращении домой Доротею охватила целая серия видений – «озарений», – которые длились неделю.

Признаться честно, пересказ видений Бук, как и в случае со Шребером, не способен передать их глубину и суть. Я настоятельно рекомендую вам прочитать ее книгу. Озарения раскрывали фундаментальные формы и структурные истины, от внутреннего строения цветка до языка и космоса. Первый день начался со структурных итераций листьев и растений, с прозрением их «статичных и динамичных элементов». Следующим утром Бук проснулась, чувствуя импульс нарисовать стопу. Делая наброски, она открыла итеративные паттерны тела – способ изображения, при котором стопа, повернутая на бок, содержала, например, образ торса. Так ей открылось «видение структурных законов человеческого тела», которых она не изучала в академии. Ее «импульсы» достраивали то, что не могло дать художественное образование.

По мере того, как Бук испытывала озарения, она видела всю жизнь, движущуюся в вихре статичных и динамичных элементов, как «фуга Баха». Наполненная этими прозрениями, она изучала все, что попадалось под руку: музыку Баха, сирень, скульптуру Родена, галактики. На седьмое утро у нее было видение «структуры вселенной», следующей «тому же ритму прогрессирующего развития и порядка». От самых маленьких до самых больших вещей вокруг нее; Бук находила развитие через расширение, сокращение и вращение: «великое центральное кружащееся МЫ».

У Бук также было видение человеческих действий, разрушающих климат через холод, и планеты, «озеленяющей» себя. Она писала предупреждающие письма профессору, о котором переживала, и сестре, предлагая запастись сухим пайком. Ее сестра попросила агентство здравоохранения проверить Бук. Вместо проверки к ней направили двух полицейских и врача, чтобы выдворить Доротею из ее дома.

Бук оказалась в очередном мрачном учреждении. Ее накачали седативными препаратами и оставили в одиночестве. В месте инъекции появилась сыпь, и Доротею перевели на успокоительные в форме таблеток, которые она облизывала и выбрасывала. То, что оказалось значимым во время этого заключения, не имело никакого отношения к самому учреждению. Бук и семь других пациенток начали собираться каждый день, чтобы вместе обсуждать свои психозы. Они могли свободно говорить часами напролет. Никому не было до них дела. Так же, как Шребер мог думать и писать, пока Гвидо Вебер не обращал на него никакого внимания. Опытные переживающие помогали новичкам. Женщины росли в осмыслении этих видений – для себя и друг для друга – и открывали образы, общие для их «племени». Об этом процессе речь пойдет дальше в книге, но именно эти беседы стали зерном «триалога» и семинаров Бук по психозу.

То были видения пережитого детства, фантастические, но и исцеляющие. Отец Доротеи путешествовал на другие планеты, как когда‐то уходил на войну. Время от времени он брал ее с собой и показывал «прозрачные карты» галактики. Возвращаясь из космоса, Герман Бук мастерил музыкальные шкатулки и строил карусели. Он передал своей дочери маленького ягненка, и они расстались. Когда Герман вернулся, он превратился в психотерапевта. «Теперь я знала, что все было игрой или психотерапией, – писала Бук, – но это не отменяло исцеляющего эффекта ощущения наполненного любовью детства».

О Доротее Бук не существует отдельной биографии, а ее книга лишь недавно была переведена на английский и другие языки. О Шребере, кроме его собственных мыслей, известно еще меньше. Бук теряется в чистом отсутствии. Эксперты по программе эвтаназии, с которыми я общалась, никогда о ней не слышали. На островке Вангероге площадью около восьми квадратных километров в 2022 году никто из моих собеседников о ней не знал. Свидетельство Бук – в ее книге, группах, которые она создавала, акциях протеста, ее многочисленных письмах.

Бук пишет, что под руководством ее «импульсов» символ стал доминирующим инструментом смысла. Этот вид смысла превосходит символ как ментальную концепцию и становится способом, которым человек живет в мире, постигает его, как люди обычно постигают окружение через зрение, слух и прикосновение. Миф – это не повествование из какой‐то параллельной человеческой истории, а главная история – та, в которой переживающий танцует с веточкой вербы в руке. Или отцы возвращаются из космоса.

Это мир Бук и Шребера – и мой, – и он абсолютно реален, существует ли в нем одно сознание или многие. Как Юнг, Бук связывает психоз с бессознательным и со сном: «прорывы» бессознательного, проникающие в бодрствующую мысль. В отличие от Юнга, Бук, говоря о прорыве бессознательного, учитывает телесные реалии, вплоть до опыта ожогов. Этот существующий мир не подчинен обычному языку или требованиям обычной жизни. Находить его странным значит просто не знать его. Этот мир столь же реален, как любой другой, и, добавлю от себя, он часто гораздо добрее.

У меня есть скульптура работы Доротеи Бук. Она маленькая, около восемнадцати сантиметров в высоту и ширину. Отлитая в грубой бронзе, мать склоняется над ребенком, сидящим у нее на колене. Одна рука перетекает в руку ребенка, другая поднимается в знаке, который мог бы быть предупреждением или благословением. Тело матери отклонено назад, образуя полость. Оба лица лишь намечены, но каждое из них меняется, стоит лишь покрутить фигуру в руках – то смотрит прямо на зрителя, то уходит в наклон.

Отлили скульптуру в бронзе мне в одной из немногих литейных мастерских, где еще сохранилась форма Бук. Поиски увенчались успехом лишь спустя несколько лет тупиковых переписок и хождения по бесполезным ссылкам. Как и ее история, слишком многое из творений Бук было утрачено. Моя бронзовая фигурка – восьмой отлив с этой формы, но другие могли уже и не сохраниться. Две статуи Бук выставлены в Германии, по одной – в Гамбурге и Берлине. У кого‐то из ее друзей тоже хранятся работы. Ничего больше я не нашла.

Эта бронзовая статуэтка неописуемо важна для меня. Иногда я кладу на нее белые перчатки моей бабушки или окаменелости с отпечатками листьев, которые нашла на сланцевом утесе. Мне неведомо, относится ли эта фигурка к числу тех, что Бук создавала в состоянии психоза. В ней чувствуется та же намеченная, изменчивая природа этого состояния. Я знаю, что в том нейроотличном, безумном «брожении» Бук путешествовала, чтобы найти Родена, чтобы вернуть этот образ в наш мир. Она вылепила эту выхолощенную мать, чтобы рассказать историю того «брожения». И часть из того, что оно дало ей, передалось мне.

В 2022 году я погрузила пальцы рук и ног в илистый берег крошечного острова Вангероге. Его запах напоминал детство: болотистая жижа, источающая одновременно разложение и новую жизнь. Сначала этот запах отталкивает, но ты жаждешь ощутить его снова. Я видела, полагаю, приливное русло, которое чудесным образом пересохло и поцарапало колени Бук ракушками. Поблизости возвышалась нацистская башня, при жизни Доротеи служившая маяком. Я стояла перед домом Шребера, который он возвел после освобождения, – подобным музыке. Я касалась старых, покрытых вмятинами металлических столбов – тех самых, на которые опирались руки Шребера, когда он входил и выходил.

Впервые я отправилась в Германию в 2017 году во время изучения программы эвтаназии. В 2019 году, когда мое собственное ментальное здоровье пошатнулось, я узнала о Доротее Бук и возобновила дружбу с Паулем Шребером. К началу 2020 года я уже была готова отправиться на поиски моих безумных собратьев. У меня был грант на поездку в Германию. Но в марте того же года мир обрушился. Границы Германии захлопнулись, и ни с кем из тех, кто был мне интересен, я встретиться не могла. Мой грант истек. Моя жизнь – и жизнь каждого – стала чрезвычайно узкой и специфичной. Был ли йогурт в продуктовом магазине, корм для кошек? Стоило ли просить мою невестку из Южной Каролины выслать нам туалетную бумагу? А ведь она уже была готова это сделать. Первые маски нам передала старшеклассница из Сиэтла, которая сшила их из фильтров для пылесоса. О ней мне сказала подруга – вполголоса.

Когда мир вновь распахнул свои двери, я съездила в Германию дважды, весной и осенью 2022 года. Маршрут был следующим: Пирна, Зонненштайн – дом Шребера в Дрездене – Вангероге – садовый домик Бук в Гамбурге. Я встретила друзей и соратников Бук: Фрица Бремера, Томаса Бока, Габриэле Хойер. Осенью в путешествии меня сопровождало инвалидное кресло, обезболивающие и синяя складная трость по имени Большой Алекс – это было название модели от производителя, но я охотно стала использовать его. Артрит внезапно подкосил оба моих колена. По возвращении домой мне заменили оба сустава.

Сейчас я рассказываю об этом в здравом рассудке. Но, впадая в безумие, я переношусь в Дрезден, в дом Шребера на Ангеликаштрассе, или оказываюсь на островке Вангероге, где жила Бук. Время перестает для меня существовать.

В повествовании об Одиссее герой уходит из Трои, блуждает по островам и в конце концов возвращается на Итаку – раз, два, три. Лирика Эмили Дикинсон[17]: «Надежда – нечто с перьями / на жердочке в душе», – не происходит, скажем, во вторник и не имеет конца. Безумие разворачивается в лирическом времени. Когда двери лифта закрываются у меня перед глазами, я снова оказываюсь в городе Мейконе, в том самом лифте, что так сильно напугал меня. И так происходит каждый раз, в каждом лифте.

Мои поездки в Германию происходили в промежутке между здравым и безумным периодами. Самолеты садились в аэропорту. Мы забирали арендованные машины часам к трем, выбирая полуденный, а не утренний паром. И вдруг я снова становилась ребенком, а Доротея Бук – подростком, и мы вместе шли по грязи. Я проезжала по улицам Пирны на пассажирском сиденье арендованной машины и могла ощутить, что я – Пауль Шребер. Здания XVIII столетия и маленькая временная ярмарка с будками и каруселью казались мимолетной импровизацией. Эта мысль ощущалась не бредовой, но вполне реальной.

Мы прибыли в Германию на поезде из Праги в Дрезден, взяли в прокат машину. Наше путешествие началось в Англии, где было не по сезону холодно и лил нескончаемый дождь. Ливень преследовал нас и в Праге, и в Германии. У поезда выяснилось, что программа не может найти, где наши места, и мы несколько часов стояли, опираясь на чемоданы в узком коридоре. Багаж промок, мы тоже.

В Пирну мы добрались по извилистым улочкам, через старую рыночную площадь, на которой стояла средневековая церковь и примыкающие к ней здания, бывшие жилые дома. Здания украшали крутые красные рифленые крыши, слуховые окна, цветочные ящики и множество декоративных завитков. На подоконниках нашего отеля на площади Ам Маркт росли лаванда и пилея. Из‐под кисти итальянского художника Каналетто вышло одиннадцать картин Пирны в 1750‐х годах, и центр с тех пор почти не изменился – картины могли в равной степени служить как украшением, так и картой, по которой можно было легко найти дорогу к ближайшей кофейне. В том месте, где мужчина склонился над лошадью, нужно повернуть налево. Каналетто написал несколько видов Зонненштайна: один с берега Эльбы, где человек плывет на странной плоской лодке, а замок двусмысленно занимает большую часть горизонта. Ам Маркт вымощена булыжником, украшена большим резным фонтаном.

О своих поездках в Зонненштайн и те его места, где вершились убийства, я рассказываю в десятой главе «Неведомые пути, начертанные иероглифами». Этой весной я приехала в Саксонию и ради Шребера. Мы с мужем Брюсом проехали почти двадцать пять километров от Пирны до его дома – того самого, что он возвел, выйдя из Зонненштайна. Я ввела в навигатор адрес, который Цви Лотан отправил мне по электронной почте, и мы отправились на Ангеликаштрассе, в Дрезден. Когда с автобана нам открылся силуэт города, мы увидели величественный мираж. Многие из светлых, затейливо украшенных зданий – королевские покои, церковь Фрауэнкирхе с ее куполом, – были уничтожены страшной бомбардировкой 1945 года и воздвигнуты заново. На это ушли годы, и, хотя барочные постройки отличает изысканная добротность, в них есть некая зыбкость, словно они не совсем реальны.

Ливень не прекращался и в Пирне, но, когда мы доехали до Дрездена, воздух потеплел градусов на десять или даже больше и на небе показалось солнце. То же самое солнце, на которое, по утверждению директора Зонненштайна Гвидо Вебера, стоял и кричал Шребер.

Улица Шребера – тихая, жилая, с большими респектабельными домами – пролегает между Фишхаусштрассе («Улицей Рыбного дома») и Клараштрассе, в квартале, которого не коснулся пожар. Эта зеленая широкая улица не имеет ничего общего с Пирной, где Шребер утратил свою свободу и по крупицам вновь ее возвращал. Дом Шребера до сих пор остается частным владением, и Цви не упомянул, кому он теперь принадлежит. В Зонненштайне мало кто знал о Шребере, и я невольно думаю о нынешних хозяевах его дома. Возможно, они живут, утопая в лучах и неге души, и сами не ведают отчего. Или, быть может, слышат далекий рев и осторожно, словно кончиком пальца ноги, прикасаются к безумному времени.

Шребер жил с матерью все то время, пока строился его собственный дом – дом, ставший деянием здравого рассудка, но говорящий на языке безумия. Он бежевый, трехэтажный, с текстурированной отделкой. Три маленьких белых квадрата украшают его фасад и боковые стены, а на крыше дома находится слуховое окно – небольшая надстройка, в которой сделаны три узких прямоугольных окна, создавая своего рода визуальную рифму. Наверху – затейливое окно: белый круг с тремя ромбами стекла. Ноты из оперы «Зигфрид»[18], символизирующие победу Шребера над Гвидо Вебером, уже, увы, исчезли. С его изгибами, желобками и линиями дом выглядел как нотная тетрадь.

Над задней частью дома нависает огромный дуб. Возможно, он рос там и во времена Шребера. Вокруг ворот густо растут остролист, лаванда и колокольчики. Возможно, это далекие потомки цветов, которые высаживал сам Пауль. Я сорвала колокольчики и заложила их между страницами своего блокнота.

В конце своих «Мемуаров» Шребер писал, что голоса не умолкали семь лет. Они не умолкли, не исчезли окончательно и тогда, когда он пересек границу, возвращаясь из Пирны в Дрезден. Как проживал Шребер остаток своей жизни и сколько в тот период было тех «все более безобидных» чудес, что являлись ему в конце пребывания в Зонненштайне, я, разумеется, знать не могу. Но он точно сидел под тем дубом, курил сигары, а к нему нисходили лучи – тонкие и замысловатые, словно ветви, усики и листья. В этом я не сомневаюсь.

Шребер прожил еще пять спокойных лет в этом районе – до инсульта Сабины, его жены. И его снова вернули в лечебницу. Через три года после смерти Шребера, в 1911‐м, убийство австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда повлекло за собой начало Первой мировой войны – и вместе с ней гибель тысяч пациентов европейских лечебниц. Ресурсы почти иссякли, и тратить их остатки на содержание безумных сочли нецелесообразным. Около половины населения Зонненштайна умерло за все время войны, и с каждым месяцем жертв становилось все больше. Если бы Шребер проиграл свое дело, он умер бы ужасной смертью, будучи при этом в полном и ясном сознании.

Мы с Брюсом долго шли по Фишхаусштрассе, и я словно видела перед собой шагающего судью. Мне казалось, что он снова отрастил усы – такие густые, что их можно было различить даже со спины, видные даже сзади. Шребер шел бы медленно, с какой‐то сосредоточенной целеустремленностью, иногда в сопровождении Фридолины, их с Сабиной приемной дочери. Птицы продолжали бы говорить с ним, и, возможно, он продолжал бы кричать что‐то солнцу. За стенами лечебницы все это могло показаться обычным чудачеством или просто недовольством погодой.

Когда мы вернулись к машине, Брюс включил на телефоне пассаж из оперы «Зигфрид». В тот же миг из блокнота на мою руку выполз толстый шмель: он прятался где‐то в глубине цветка. Мы с ним будто сотворили крохотное чудо – я не раздавила его, а он не ужалил меня. Шмель исполнил по‐шреберовски стремительное бегство – тут же вылетел в окно. А когда мы поехали обратно в Пирну, над нами снова сгустились тучи. «Что ж, закономерно, – сказала я Брюсу, – Шребер дарит озарение у дома своего освобождения, а по пути к Зонненштайну забирает его обратно».

Дом Шребера стоит примерно в трех километрах от центра Дрездена, и значит, большая часть его мира превратилась в пепел во время той страшной бомбардировки. Не видел ли и этого Шребер в своем безумном эпизоде? Смрад огня, дьявольский пепел?

Во время обжалования своей изоляции Шребер получил разрешение покидать лечебницу для небольших прогулок. Он ходил рядом с Ам Марктом – так же, как и я. Там, на площади, стоит фонтан с металлической скульптурной группой: корабль, на борту которого – знаменитые местные жители. Один в цилиндре, другой трубит в тромбон, третий держится за борт. Я не помню, кто именно эти люди, и в сети сведений о них не нашла. Задумывался ли Пауль тогда, что и его могут высечь на том корабле? Ведь в те годы он ожидал, что его «Мемуары» станут предметом широкого изучения, и так и случилось. Правда, то, что книгу изучают как сочинение безумца, могло бы его огорчить – а могло и оставить равнодушным. На судебном заседании Вебер утверждал, что, если Шребера освободить или позволить опубликовать его книгу, люди сочтут его помешанным. Шребер невозмутимо ответил: «Они и так уже считают».

В конце своей книги Шребер пишет: «Все это, верю я, могу предсказать в недалеком будущем: что еще при жизни мне будет дано вкусить то блаженство, которое другим людям достается лишь после смерти». Время безумства и было его блаженством.

Во время прогулок Шребер начал плавать в Эльбе. Порой в глубине реки его словно настигало чудо – внезапный частичный паралич той или иной части тела. По его словам, страха он не испытывал: чудо ограничивалось лишь одной областью, а он был сильным пловцом. Во время одного из таких «эльбских чудес» его охватила дрожь, он стал задыхаться, на берег выбрался на плавучем бревне. И все же он продолжил плавать в реке, хотя признавался, что испытывал «странное чувство: знать, что чудо может обрушиться на меня в любую минуту». Возможно, это было притчей о его жизни после Зонненштайна. Подобно мне, он был не столько человеком, который не страдает от галлюцинаций, сколько тем, кто перестал уделять им слишком много внимания.

Эльбу мы увидели впервые, когда навигатор повел нашу машину по велосипедной дорожке вдоль реки – еще одна вспышка хаоса в этой и без того хаотичной поездке, или, если угодно, безумное время, притворившееся временем здравым. Мы направлялись к дому Шребера, но на навигатор вдруг «снизошло озарение» – и это было уже больше, чем шутка. В телефонах и у меня, и у Брюса, в разных странах, один и тот же гулкий голос упрямо тащил нас на людные площади, заставлял сворачивать на односторонние улицы против движения. Имея все верные данные, «лучи» навигатора уводили нас не в тот город. В Дрезден мы попали, лишь следуя дорожным указателям. Мы так и не нашли своего спасительного «бревна» и послушно следовали за этим голосом, надеясь, что чудо само собьется. А у реки немецкие велосипедисты орали и трясли кулаками, пока мы не выбрались с велодорожки – такой узкой, что на ней едва помещалась наша маленькая машина.

Позже мы вернулись, чтобы пройтись вдоль реки. Она протекает как раз под тюремно‐больничной частью замка, скрытая холмом и листвой. Долина Эльбы тянется мимо домов в стиле шале и зеленых от густой травы парков. Река здесь очень тихая: течения не вздымают ее волной – лишь чуть морщат поверхность, будто вмятинки на столбе у калитки Шребера. Промелькнула стайка гребцов‐спортсменов, лодки рассекали воду будто лезвия. «Для меня такое рассечение тонкой воды – почти насилие», – записала я позже в дневнике.

Думая на ходу, я перебирала все инкарнации этого места: крепость, акварель, почтовая открытка, склеп. Сколько людей исходило эти земли – сверху и снизу – прикидывая, на что они им пригодятся, и ведь были они не такие уж разные. «Лечение» по Программе «Т-4» не было чем‐то чужеродным: просто в него впустили смерть. Когда‐то сюда съезжались саксонские чиновники, доброжелательный, любивший Байрона советник короля Ностиц. Достоин ли замок лечебницы «нравственного лечения»? Планка была высока. Каждый – а это были мужчины – держался за важные составляющие: свежий воздух, жизнерадостный вид, те самые «необходимые условия», о которых говорил Джордж Комб. Я стараюсь представить себе Ностица, переводчика Байрона, как он думает о «чащах без троп» и «восторге на одиноком берегу», что открывались ему отсюда, с края крепости. А еще раньше, в Средние века, люди карабкались на этот утес из Пирны – какой бы она тогда ни была – и прикидывали, можно ли здесь поставить прочные стены и с их высоты стрелять в людей из луков.

В наше первое воскресенье в Пирне мы около семи вечера зашли в кафе на площади Ам Маркт. И вдруг люди хлынули внутрь, словно по велению неведомого беззвучного гонга. Немецкая привычка собираться за пивом жива не только среди молодежи: многие были в годах, и кое‐кто, верно, еще ребенком застал пору tötungsanstalt – центра смерти. Еще больше оказалось тех, у кого родители или деды были тогда там и относились к эвтаназии по‐разному: кто отвергал, кто поддерживал, кому было все равно. Так уж вышло, что разные люди, по очереди поднимая пыль в Зонненштайне, смотрели на него с одной и той же мыслью: что можно заставить это место сделать.

В центрах эвтаназии были жилые корпуса с поварами, алкоголя было в избытке; персонал – человек семьдесят – играл в гандбол и ходил в походы. Были праздники, увеселения. В 1940–1941 годах ровно такая же картина разворачивалась прямо над нами, на кромке утеса. Позднее то же окажется верно и для лагерей смерти, и для концлагерей – порой с нелепыми «особенностями» вроде зоопарков. В 1933 году 40 % жителей Пирны проголосовали за партию Гитлера, НСДАП – это очень высокий показатель для политического объединения, которое никогда не имело большинства мест в Рейхстаге. На уютной площади Ам Маркт, прославленной Каналетто, сжигали книги.

После Пирны мы направились на север, в Вангероге. Погода испортилась; три часа мы буквально ехали сквозь бурю, под таким ливнем, какого мне еще не случалось встречать в дороге. Вокруг не было видно ничего – я лишь держала руль прямо, и мы надеялись на лучшее. В какой‐то момент пришлось остановиться, и тут грянул такой удар грома, что машину качнуло. В путь мы отправились с запасом времени, а к паромной пристани прибыли всего за десять минут до отхода. Я поблагодарила Доротею за помощь, но заметила, что с нами обойтись можно было чуть полегче.

Вангероге – крошечный остров. Там нет ни машин, ни другого транспорта – передвигаться можно либо пешком, либо на велосипеде. И без того скудные сведения об острове в интернете об этом тоже умолчали. Узенький, почти детский поезд перевозит пассажиров от парома до центра деревушки, где пересекаются несколько главных улочек. Мы сели в этот поезд, а потом пошли пешком, волоча тяжелые чемоданы больше двух километров до небольшой гостиницы на западной стороне. Я спросила хозяйку отеля, Лину, не слышала ли она о Доротее Бук. Та отрицательно покачала головой. Тогда я показала ей свою статью о Бук, которая вышла в одном американском журнале.

Северный берег Вангероге омывает Северное море – оно по праву, а не из лености зовется стально-серым[19]. Приливы здесь сильны и переменчивы, и всегда шагах в сорока от берега тянется неподвижная полоса пены, похожая, как я записала в своем дневнике, на полосатый бекон. В прилив волны набегают на деревянные пристани, откатываются назад и с силой, словно пенными руками, бьют по ним вновь. В отлив они шумят тише, за пристанями, почти смирно. Южный же берег острова уходит в иловые отмели – туда, где когда‐то шла за утренней звездой Бук. Теперь эти места охраняют, оберегая дикую природу. Лишь в одном месте можно спуститься к воде и пройтись по ее кромке.

Вангероге пах моим детством – так сильно, что порой мне казалось: вот‐вот из‐за дюны выйдет Бук в сопровождении кого‐то из моих многочисленных кузенов. Каждое лето наша большая семья ездила в местечко Холли‐Парк на заросшем устье залива Барнегат. Это было в Нью-Джерси, как раз в Пайн‐Бэрренс – пустошь некогда обратила на себя внимание евгенистов: там, как им казалось, находилась обитель дурных генов. За тесными семейными бунгало тянулись пересекающиеся лагуны, напоминавшие мне илистые отмели Вангероге. «Тот же серный запах, засасывающая вода, – отметила я в дневнике. – Но здесь, конечно, куда просторнее: будто взяли тот клочок Холли‐Парка[20] и растянули его вдаль, насколько хватало глаз». В тех отмелях и мне являлись религиозные видения – в маленьких илистых бухточках мне являлись мессии.

Сидя в вагоне того игрушечного поезда, я заметила в иловых отмелях протоку: чуть больше двух метров в ширину, с заметным течением и маленьким буем со стороны острова. Все совпадало с описанием того места, где Доротея ухватилась за буй, устремив взор на маяк – настоящий, который действительно стоял там в те годы. То самое место, где будто чудом пересохло русло. Узнается ли оно теперь, больше века спустя? Меньше чем в километре вправо от той протоки стоит смотровая башня, построенная при нацистах для наблюдения за самолетами союзников. Возвели ее, разобрав маяк, быть может, тот самый, на который смотрела Бук. Темный тяжелый металл, суровая монументальность нацистской архитектуры – башня и поныне, словно мрачный часовой, возвышается над отмелями.

К тем отмелям, что заметила из поезда, подойти было нельзя: проход был перекрыт. Ближе всего к тому месту я оказалась, сидя в «игрушечном» поезде. А на обратном пути пассажиров было столько, что даже в окно разглядеть отмели мне не удалось. «Так поезд, ставший началом, оказался и завершением дороги, – записала я в дневнике на следующий день. – Тем самым концом, что приходит незаметно, но вдруг превращает воспоминание в нечто кристальное, окончательное. И возвращаешься к нему раз за разом, снова и снова царапаешь память, пытаясь высечь из нее еще хоть крупицу».

Может быть, я и пыталась искать в том воспоминании больше, чем находила, но я действительно ощутила в Вангероге свое детство. Оно отозвалось физически, в икроножных мышцах. Наш берег тоже был покрыт травой, ее длинные острые стебли резали кожу до крови. Я называла ее, хоть и неправильно, «змеиная трава». Здесь тоже использую именно это название, как и в своих ранних дневниках. Я запускала руки в гущу острых стеблей. Шла сквозь заросли шиповника – того самого, с которого когда‐то собирала плоды для бабушкиного варенья. Эти красные шарики с семенами, ягоды, наливаются под цветком так же, как яблоки под яблоневым соцветием. Я вспомнила, как терзали руки колючки, но не ощутила того сильного аромата диких роз, который был куда насыщеннее тепличных в моих видениях. Одну из тех роз – точно без шмеля – я сорвала, чтобы положить ее к Шреберу в свой блокнот.

Наши два бунгало были грубыми, «собранными на коленке», как мы говорили, – построенные дедом в конце безымянной улицы. Чуть дальше стояло еще несколько домов среди камышовых зарослей, проток и редких сосняков. Телефона у нас не было, горячей воды тоже, электричества едва хватало, и дополнительное освещение нам давали керосиновые лампы. Мы жили рядом с бухтой, в конце почти пустой, неосвещенной улицы. Ночью там воцарялась настоящая тьма. Отец и тетя выходили покурить, и их фигуры исчезали вдали, превращаясь в два крошечных огонька, парящих от лица к груди.

Осенью 2022 года мы с Брюсом совершили последнюю поездку в Германию – в Гамбург, где Бук прожила почти всю жизнь. Там я встретилась с Томасом Боком, соавтором ее семинаров о психозах, и Фрицем Бремером, основателем небольшого издательства, выпустившего второе издание «Утренней звезды». Оба были близкими друзьями Бук. Я договорилась посмотреть садовый домик, назначив встречу в разумное время с подругой Доротеи, Габриэле Хойер, и нынешними хозяевами.

Томас Бок оказался обаятельным и обходительным и напомнил мне Цви Лотана. Мы говорили о триалоге, и подробнее я упомяну о нем в другой главе. В его манерах чувствовалась легкая немецкая сдержанность, пока не прозвучало имя Доротеи Бук. «Она была моим величайшим учителем», – сказал он, добавив, что иной раз на семинарах о психозах ему бывало неловко из‐за того, что сам он никогда психоза не пережил.

Поскольку колени у меня были совсем плохи, и я либо не вставала с инвалидного кресла, либо передвигалась с опорой на Большого Алекса, Фриц Бремер сам пришел ко мне в гостиницу в гамбургском Альтштадте, то есть в старом городе. Между нами давно уже шла длинная и по тону весьма разнородная переписка по электронной почте. «Я люблю Доротею Бук, расскажите мне о ней, я тоже безумная женщина», – писала я ему. И он ответил: «Дорогая, глубокоуважаемая госпожа Антонетта, я понял вас».

Фриц оказался совсем не таким, каким я его себе представляла. Длинные волосы с седыми прядями, короткая лохматая борода, доброе, хоть и чуть усталое лицо – он вполне мог бы сойти за профессора в каком‐нибудь университете на Западном побережье. Я опасалась, что мы потратим зря кучу времени, обмениваясь приветствиями с положенными степенями почтительности. Но нет. Мы просто сели в холле и заговорили, лучшего места я не нашла. И, как все в Германии, с кем я говорила о Бук, Фриц спросил, как я о ней узнала и почему она мне так близка – та женщина, которую он звал Теа, отчетливо, с твердым «т». Я всегда отвечала что‐то вроде: «Я нашла ее тогда, когда она была мне нужна», – обычно умалчивая о безумии и его осадке.

Фриц встретил Доротею на одной конференции (мы с ним, разумеется, сразу стали обращаться друг к другу по имени). Он тогда начал издавать журнал и сидел за столом с его первыми номерами. И вдруг рядом с ним оказалась Доротея Бук. Ей было семьдесят. Она спросила, интересуется ли он психиатрией, и, по его словам, выглядела «сильной, крепкой и вместе с тем хрупкой». Он почувствовал ее внутреннюю неотложность и сказал мне: «Я заметил: Доротея Бук ищет союзников в одном определенном конфликте. И понял: она решила, что мы с ней будем заодно». Так и произошло. Фриц признался, что их встречи проходили всегда одинаково. Всякий раз Теа словно ненароком поручала ему какое‐нибудь «задание»: побывать на собрании, написать письмо.

Я задала Фрицу тот же вопрос, что он однажды задал мне: почему для него была так важна Теа.

Когда Фриц увидел своего друга снова, тот сказал: «До ужаса, до глубины души я был потрясен тем состоянием, в каком мы его нашли». Фриц не стал вдаваться в детали, но увиденное изменило его навсегда. Воспитание на обломках фашизма тоже сделало его не чуждым политике. «Трудно было, – признался он мне, – понять, как этот обыкновенный будничный мир мог сочетаться с теми уродливыми годами национал‐социализма».

Мы с Фрицем тогда занимались еще и передачей авторских прав на «Утреннюю звезду»[21] американскому издательству Punctum, куда я ее пристроила. Наконец, мы простились – с большой теплотой, – и наше общение продолжилось в переписке, где я снова стала «дорогой, глубокоуважаемой госпожой Антонеттой».

На следующий день после встречи с Фрицем я взяла такси и поехала к садовому домику Бук на окраине Гамбурга. Там она прожила с 1960 по 2013 год – дольше, чем где бы то ни было. Она наполнила его цветами. Писем получала много, в основном от людей с похожим опытом или их семей, и почти на все отвечала. В свои ответы она вкладывала засушенные цветы, чаще всего ирисы.

Весной 1961 года Бук вдруг решила пересадить дельфиниум из одной клумбы в другую. Позднее она называла это «типичным шизофреническим метафорическим поступком», объясняя его тем, что в тот день космонавт Юрий Гагарин совершил полет в космос: по‐немецки дельфиниум называют Rittersporn – «шпора рыцаря». В одном письме она предлагала: чтобы изменить направление психиатрии, каждому из сопротивлявшихся следовало бы подойти к кому‐то из власть имущих, протягивая анютины глазки. В 1960‐е годы в США протестующие пробовали ту же «силу цветов» на полиции и Национальной гвардии – подходили и вставляли маленькие цветы прямо в стволы их оружия.

Я вошла в домик Бук, и меня накрыло дежавю Вангероге: будто вступила в собственную жизнь, только через другую дверь. Снова безумное время. Жилище Бук, спрятанное в конце тропинки за большим домом, напоминало большее из наших двух бунгало: чуть меньше сорока квадратных метров, бежевое, прямоугольное. Мы, дети, спали либо на двухъярусных кроватях, либо рядами на старых раскладушках на веранде. В домике Бук пахло сыростью – запахом моего детского сна. «Утреннюю звезду» она писала за столом в жилой комнате, у окна, откуда открывался вид на ее цветы. Александра Польмайер снимала Бук за этим столом, та улыбалась и говорила: «Даже жалко, что я теперь такая нормальная».

Снаружи сад Доротеи выглядел, как мой в ноябре: многое вытянулось, высохло, клонилось к земле. На ветвях еще держались несколько алых роз. В саду стояли скамейки, а рядом – бюст, будто обломок старой колонны, со спокойным, антично‐греческим женским лицом. Доротея нашла его в подвале, когда въехала, и поставила здесь. Как старый бюст оказался в подвале? Никто не знал. Вот такое чудо, в духе самой Бук.

У дома меня встретила подруга, а впоследствии помощница Бук – Габриэле Хойер. Там же присутствовали и нынешние хозяева, они застали здесь саму Доротею, ее последние годы. Габриэле, как мне показалось, было под семьдесят. Как и я, она опиралась на трость. Она рассказала, что познакомилась с Бук в то время, когда у одного из ее родственников развилась маниакальная депрессия.

По всей видимости, это сработало: вскоре Хойер с Доротеей крепко подружились. У нынешних владельцев трое детей, они приходили к Бук каждый день играть и заниматься рисованием, почти так же, как когда‐то она сама, будучи подростком, играла с детьми на Вангероге.

Весной следующего года мой сад взорвался ирисами – столько я никогда не видела. Сплошь высокие, пурпурные, для меня это образ приоткрытой двери, перед которой расстелен пурпурный ковер.

С побережья Северного моря, с Вангероге, я привезла домой ракушки, песок с одной из любимых Бук дюн, розовый кварц с зелеными вкраплениями. Обрывки лирики. На берегу залива Барнегат, что дыханием ходит в Атлантику и обратно, мы с кузенами собирали такие же обломки: ржавые цепи от буев, покалеченные куклы, уключины, выброшенные в водорослях. Комья серо‐зеленого металла – старые, наверное, еще военные. Так говорили отец и дяди: может, куски подлодки или линкора. Как‐то раз к берегу прибило детеныша акулы, его бросило на волнорез сразу за нашим домом. Врачи называют речь шизофреника «словесной окрошкой», и море говорит на языке безумия – будто по наитию пересаживая дельфиниум из одной клумбы в другую.

Недавно я виделась с братом, и он заговорил о наших бунгало и самолетах. Я сто лет не вспоминала, как те лачуги вдруг оказались «участниками» войны. Маяк на иловых отмелях вроде того, что снесли на Вангероге. Огонек, который заносят на карты для пилотов, – тех, кто знал, а может, и нет, что этот «маяк» всего лишь дом. В одну ночь он гас, потому что кому‐то нужно было заняться машиной. В другую сиял вовсю, потому что бабушка и дети хотели поиграть в «Монополию». Услышав самолет, семья на минуту задирала головы – и тут же возвращалась к своим делам. Всю поездку я ловила себя на мысли: не знали ли Бук и Шребер, в каком‐нибудь безумном времени, что я там.

В конце 1960‐х, когда Доротея Бук уже не могла полностью отдавать себя визуальному искусству, она стала писать. На машинке «Олимпия» она писала письма, которые адресовала, среди прочих, федеральному канцлеру и парламенту Германии.

«Даже не знаю, сколько я их перебила», – сказала она режиссеру Александре Польмайер. Большая часть ярости, обращенной на несчастные машинки, шла из Зонненштайна – Замка Дьявола, насквозь пропахшего трупами. Никто за всю историю этого места не сказал о нем точнее. Ломая машинки, Бук одновременно писала пьесу.

Официальная программа эвтаназии началась с распоряжения Адольфа Гитлера, также известного как Führer order, единственного приказа о геноциде, который он подписал лично. Краткая записка, составленная в октябре 1939 года, была задним числом датирована сентябрем, чтобы связать ее с началом войны. Многие учреждения уже практиковали стихийную эвтаназию. Формулировки Гитлера мало говорили о том, что нацисты собирались делать, и о том, что уже делали. Приказ об эвтаназии был адресован выездному врачу фюрера Карлу Брандту и Филиппу Боулеру – руководителю его личной канцелярии.

Гитлер поручил Брандту и Боулеру «расширить полномочия некоторых врачей в той мере, чтобы лица, страдающие признанными неизлечимыми заболеваниями, могли – после гуманной, максимально тщательной оценки их состояния – обрести милосердную смерть».

Ключевые слова здесь – «врачи» и «смерть». «Гуманно», «тщательная оценка» и «милосердие» – пустая отделка, вязь на свидетельстве о смерти. В 1935 году Гитлер сказал рейхсляйтеру[23] здравоохранения, что намерен воспользоваться войной как прикрытием, чтобы избавить Германию от психически больных. Он подумывал включить эвтаназию при психических заболеваниях в один из прежних законов, но отказался, решив, что это вызовет «слишком большой резонанс». К моменту, когда Гитлер отдал приказ, в Польше уже убивали пациентов психиатрических лечебниц – в основном выстрелами, но кое‐где и кустарными методами, газом. Особенно Гитлер хотел избавиться от таких, как Бук и Шребер, а в какой‐то момент – и от таких, как я, кому ставили диагноз «шизофрения».

Распоряжение Гитлера сохранилось: несколько строк расплывчатой машинописи на личном бланке – только его имя со свастикой и нацистским орлом.

Как выразился один историк, до «окончательного решения[24]» «Гиммлер отдал массовые убийства «на аутсорс» отделу эвтаназии».

Я зафиксирую здесь мысль, которую впервые сформулировал для меня историк Кэмерон Манро, руководитель берлинской ассоциации «Тиргартенштрассе 4»: не существует условий, которые в полной мере ограничивали бы все более расширяющееся поле для нацистской эвтаназии. Она началась с детей, затем переросла во много более обширную, «взрослую» «Т‐4». Этот термин в первую очередь относится к убийствам в психиатрических заведениях. После «Т‐4» последовала «дикая эвтаназия», а посреди всего этого – подакция 14f13, которая привела врачей «Т‐4» в концлагеря. В оккупированных странах продолжались убийства психиатрических пациентов карательными мобильными формированиями Einsatzgruppen, «айнзацгруппами» или «оперативными отрядами». В 1944 году началась акция Брандта, жертвами которой, среди прочих, стали немецкие женщины, находившиеся в состоянии контузии после бомбардировок. Эта акция стала вторым разом, когда нацистская эвтаназия могла забрать жизнь Бук.

Эти программы часто наслаивались друг на друга – и по времени, и по тому, как историки распределяют между ними убитых. Английское определение euthanasia, означающее «добрую смерть», – ложь. В немецких документах значилось Euthanasie, но куда чаще, чем это принято у англоязычных историков – Desinfektion («дезинфекция») и просто Tod («смерть»). Центры убийств в психиатрических учреждениях по‐немецки назывались Tötungsanstalt – буквально «учреждение для убийства». На английский это обычно передают как euthanasia center (центр эвтаназии). Деликатность, которой не было в оригинале.

Пациентов лечебниц морили голодом и избавлялись от них иными способами задолго до «Т-4». Директор Зонненштайна Пауль Ниче энергично «вычищал» более слабых пациентов еще до того, как возглавил программу в Берлине. Во время всеобщего дефицита времен Первой мировой в немецких медицинских учреждениях многие умирали, и врачам приходилось решать, кому достанутся важные ресурсы вроде еды. В 1938‐м, за год до приказа Гитлера, руководитель государственных лечебниц в Гессен‐Нассау Фриц Бернотат дал совет директорам учреждений, жалующимся на их переполненность: «Если у вас слишком много пациентов, просто забейте их насмерть – и место появится».

Бук назвала свою пьесу «Трагедия эвтаназии». Это и трагедия, и фарс. Она написала ее в 1969‐м, к тридцатой годовщине начала медицинских убийств. Занавес открывается: на сцене конферансье в немецком карнавальном колпаке, с большим колоколом в руках. Колпак, как у шута, – цветные тканые пики с кисточками. В колокол когда‐то звонили на немецких карнавалах, чтобы отгонять злых духов.

«Видите мой карнавальный колпак? Вот зачем я его надел!» Конферансье достает из кармана листок. «Как весело убивали избранных, – читает он, – как автобусы везли их чередой, почти без пауз, с пестрыми карнавальными колпаками на головах и под аккомпанемент оркестра – на истребление в саксонский Зонненштайн».

Детская «программа» началась с младенца, вошедшего в историю как Малыш К. Он родился слепым, без одной ноги и с недостающей частью руки. Родители называли его «уродом». И они были не из тех, кто стыдливо отводит глаза, как родители из опроса добродушного Эвальда Мельцера, желавшие, чтобы врачи избавили их от детей‐инвалидов, лишь бы самим об этом не знать. В 1939 году родители К. подали ходатайство Гитлеру с просьбой позволить им умертвить ребенка. Тот послал к мальчику своего врача Карла Брандта. С благословения Брандта ребенок скончался в возрасте пяти месяцев от смертельной передозировки.

Смерть Малыша К. положила начало программе убийств детей, рожденных с физическими пороками. Под удар попали «имбецилы», право на жизнь которых отвергал Фостер Кеннеди в споре с Каннером; слепые; младенцы вроде Малыша К.; эпилептики. К августу 1939 года врачей и акушерок обязали сообщать об «уродствах» у младенцев, а самих информаторов нередко поощряли. Большинство умирало так же, как Малыш К., в больнице. Применялись сильнодействующие препараты и голод. Вовлеченные в программу больницы создавали убойные подразделения, прикрывая их эвфемизмами вроде «специальных палат» или «детских отделений». Слово «специальный» преследует нацистские программы убийств: Sonderbehandlung – «особое обращение» – означало смерть, Sonderkost – «особое питание» – голод. Нередко лекарства вводили медсестры, порой из религиозных орденов. Часто врачи применяли медленное введение успокоительных, чтобы причиной смерти значилась пневмония, которая развивается при угнетении дыхания.

Нацистское государство официально держало эти программы в секрете. Но население забрасывали пропагандой о «неполноценных» и о пользе их умерщвления. Фильмы, плакаты и газетные материалы заостряли внимание на дороговизне содержания в больницах и даже на якобы желании самих инвалидов умереть. Учреждения устраивали экскурсии. Один из фильмов‐агиток, Dasein ohne Leben, или «Существование без жизни», снимали в Зонненштайне, но так и не выпустили: вскоре программу перевели в лагеря. Закадровый текст читал, среди прочих, Пауль Ниче. Фильм завершался словами: «Лицо несчастного существа, искаженное и измученное неизлечимой душевной болезнью и нечеловеческим существованием, сглаживает мир покойной смерти, которая наконец принесла помощь, избавление».

В школьных учебниках детям предлагали задачи вроде таких: «На строительство психиатрической лечебницы потребовалось 6 миллионов рейхсмарок. Сколько жилых домов по 15 000 рейхсмарок каждый можно было бы построить на эти деньги?» Или: «Содержание душевнобольного стоит 4 рейхсмарки в день, инвалида – 5,5 рейхсмарки, преступника – 3,5 рейхсмарки. В скольких случаях жалованье чиновника едва достигает 4 рейхсмарок в день? Представьте эти цифры».

Один из инспектирующих СС‐офицеров в Эгльфинге сказал, что у входа в учреждение следовало бы поставить пулемет – шутка, которая позабавила директора Германа Пфанмюллера. Он был психиатром и неврологом, «отстраненным» человеком в круглых очках с толстой оправой. Если бы я показала вам его фотографию и сказала, что это один из первых немецких психиатров XX века, вы легко приняли бы его за последователя Фрейда. На деле это был фанатичный национал‐социалист и убежденный сторонник детской эвтаназии. Учитель по имени Людвиг Ленер посетил учреждение Эгльфинг-Хаар и позже показал в суде: Пфанмюллер хвастался «естественными» методами умерщвления голодом, поднимал костлявого ребенка «как зайца» и предсказывал, что тот умрет через два‐три дня. Ленер описал свое отвращение к «этому толстому самодовольному субъекту с хнычущим скелетом в мясистой руке». Позднее, услышав это на процессе, Герман ответил, что «никогда не ухмылялся» в такие моменты и что у него «никогда не было мясистых рук».

Жертвами действий Пфанмюллера стали несколько сотен детей, а свыше двух тысяч пациентов он предал убийству в центры смерти. Его судили в 1951 году, он отсидел четыре года. В итоге суд согласился с логикой врача, объявив, что, поскольку применялось голодание, он не является убийцей «в классическом смысле».

Практика эвтаназии быстро расширилась до Программы «Т-4» в отношении взрослых. Ее руководители поставили цель: прекратить семьдесят тысяч жизней людей с инвалидностью, преимущественно с психиатрическими диагнозами, в пределах границ Германии. Вероятно, это было приблизительной оценкой числа госпитализированных. Для такой цели уже было недостаточно неприметных больничных отделений. Программа «Т-4» открыла штаб по адресу Тиргартенштрассе, 4 – в доме, отнятом у еврейской семьи Либерманов – городской вилле в респектабельном берлинском квартале. Дома номер 4 на Тиргартенштрассе больше не существует. На фотографиях он выглядит немного жутко, похожим на мой викторианский дом: прямой силуэт, эркеры, обилие декоративных наличников.

Евгеническая эвтаназия пользовалась международной поддержкой – той, которой будущие нацистские программы уничтожения уже не имели. Но отделять немецкую эвтаназию от Холокоста неверно. Последний оказался не сменой курса, а следствием поступательной чудовищной эволюции. «Т-4» стала первой нацистской программой, нацеленной на конкретную «нежелательную» группу. Даже в рамках небрежной процедуры отбора евреи имели особый статус – их не спасала трудоспособность, их часто вовсе не обследовали. К лету 1940 года все психиатрические пациенты-евреи были убиты. Их смерти не сопровождались даже фиктивными письмами соболезнования, кои направляли семьям жертв.

Сценарии и обоснования Холокоста вышли из этой первой волны механизированных убийств. Она же стала источником и технологий, и персонала. Большинство врачей, покинув программу «Т‐4», перешли к Холокосту.

Осенью 1941 года «Т-4» была прекращена как официальная программа, и власти развернули Холокост. В январе 1942 года состоялась Ванзейская конференция, на которой утвердили «окончательное решение еврейского вопроса». Затем стартовала программа «Рейнхард», запустившая лагеря смерти – первые лагеря, построенные исключительно для убийства. Первые три из них – Белжец, Собибор и Треблинка, – были возведены в Польше. В этих лагерях погибли полтора миллиона человек. Больше всего жертв было в Треблинке: от восьмисот тысяч до миллиона. По числу убитых она уступает только Освенциму.

Значительная часть лагерных дел велась через нацистскую организацию СС. Но именно программа «Т-4» внесла медицинские знания, опыт в обращении с газовыми камерами и значительную часть управленческого звена. Многие врачи «Т-4» затем были переведены в лагеря вроде Освенцима – концентрационные лагеря, постепенно превратившиеся в лагеря смерти.

Предвоенная нацистская медицина могла бы показаться грубой и примитивной, если судить по тому, куда она привела. Но это было не так. В 1920‐е и 1930‐е годы Германия имела наибольшее в мире число нобелевских лауреатов и занимала ведущие позиции во многих областях науки и медицины: в исследованиях рака, в технике, в авиации – и это лишь часть длинного списка. Немецкие врачи первыми указали на опасность таких веществ, как асбест, и пытались предотвратить их использование. Медицина в Германии шагнула в сферы, которые звучат современно и сегодня: употребление цельнозерновой пищи, использование растительных препаратов. Дахау был местом расположения концентрационного лагеря, но в то же время служил и полем для выращивания лекарственных растений. В Германии было необычно много женщин‐врачей, и одна из них впоследствии окажется на скамье подсудимых в Нюрнберге.

В чем‐то немецкие достижения сами подготовили почву для злодеяний и злоупотреблений. Общественное внимание к таким проблемам, как рак или отравление асбестом, ввело в язык понятия о невидимых ядах, проникающих в тело, и этот язык стал пугать. Евреев, а также рома и синти (крупные этнические группы цыган) представляли в образе вируса, бациллы, яда в организме. Перефразируя историка Роберта Джея Лифтена, в основе эвтаназии и Холокоста лежала идея, что убийство может означать не разрушение, а высшую форму исцеления: убивая отдельного человека, врачи будто бы очищали государство. Крайние формы были новыми и невыразимыми. Но в самих идеях ничего нового не было.

В Германии существовали законы, регулирующие медицинскую этику, в медицинских школах преподавали курсы по этике, этические проблемы обсуждались в учебниках. Немецкие нормы считались одними из самых строгих на Западе. Закон 1900 года запрещал медицинские эксперименты над несовершеннолетними без согласия или над теми, кто не мог такого согласия дать. Закон 1931 года, принятый за два года до Закона о предотвращении наследственных заболеваний, еще больше ужесточил ответственность за опыты на детях. В некоторых своих положениях эти законы опережали нормы Нюрнбергского кодекса. И за все время изучения нацистской медицины я не встречала свидетельств того, чтобы в годы эвтаназии кто‐то открыто заявил: правила должны быть отменены. Их попросту раздавили колеса честолюбия, жадности и убеждения, что служение государству выше всего. Многие врачи, подобно Крепелину, вкладывали душу в «остро выраженное чувство расы и крови».

Влияние программы «Т-4» было и психологическим. Немецкий историк Гец Али пишет: «Я убежден, что даже ограниченные протесты против убийств в рамках эвтаназии в 1940 году затормозили бы развитие систематического геноцида в 1941‐м. Если люди не протестовали даже тогда, когда убивали их собственных родственников, трудно было ожидать, что они возмутятся убийствам евреев, цыган, русских или поляков».

Альфред Шпис, главный прокурор на процессах по делу Треблинки, провел месяцы рядом с людьми, управлявшими вторым по масштабам лагерем смерти в Германии. Он был убежден: программа эвтаназии была задумана не только для уничтожения «больных», но и для того, чтобы приучить врачей и прочий персонал к массовым убийствам. Курт Франц, начавший поваром в Зонненштайне и дослужившийся до заместителя начальника Треблинки, выразился еще прямее в своем письме: «“Т-4” показала, что обычных людей можно склонить к ужасным делам “без всяких угрызений совести у них”».

Большинство врачей, участвовавших в программе эвтаназии, поднимались по партийной линии, вступая в НСДАП (Национал‐социалистическую немецкую рабочую партию, официальное название нацистов), а нередко и в СС. Медицина оказалась самой «нацифицированной» профессией в Германии: половина всех немецких врачей вступила в НСДАП еще в 1920‐е годы. Врачи в семь раз чаще, чем представители других профессий, становились членами СС. Как я уже писала выше, Третий рейх заговорил языком болезни, а Гитлера называли «врачом нации». Нацистская пропаганда также наделила психиатрию особой миссией, связав евреев с психическими расстройствами и взяв за основу теории таких людей, как Крепелин, утверждавших, что евреи психически неустойчивы и склонны к психопатии.

До прихода НСДАП к власти в Берлине была самая высокая в Германии концентрация врачей-евреев – примерно половина всех практикующих там докторов. Но врачи‐евреи работали и по всей стране. Глубоко нацифицированная немецкая медицинская ассоциация и расовые законы нацистов вытеснили их из практики. Процесс был масштабным, хотя и не мгновенным. В начале 1930‐х Гитлер завел отношения со своей возлюбленной Евой Браун, а к 1936 году стал жить с ней в горной резиденции Бергхофе. Сестра Браун, Ильза, работала у мюнхенского врача-еврея по фамилии Маркс до 1938 года. Ильзе нравился ее начальник, и она оставалась в его практике до тех пор, пока ему не пришлось бежать. Вакуум, возникший в медицине, открыл дорогу карьерному росту для «арийских» врачей и приносил им более высокие зарплаты. Многие врачи, состоявшие в правящей партии, по крайней мере в городских практиках, открыто или пассивно вытесняли с работы своих прежних коллег и даже бывших учителей.

Карл Брандт, начавший карьеру с программы «Т-4» и впоследствии руководивший медицинскими экспериментами в лагерях, был исключением из общего правила врачей, поднимавшихся по партийной линии. Еще не достигнув тридцати, он привлек внимание Гитлера, оказав помощь его адъютанту Вильгельму Брюкнеру после автомобильной аварии. Некоторые источники утверждают, что на месте происшествия была и Гели Раубаль, дочь единокровной сестры Гитлера, которая была моложе его на девятнадцать лет.

Почти наверняка их отношения перешли платоническую грань. В двадцать три года Гели погибла в той же квартире от выстрела – то ли покончив с собой, пытаясь вырваться из отношений с Гитлером (судя по всему, он был чрезмерно навязчив и настойчив), то ли став жертвой убийства, возможно потому, что он знал о ее намерении уйти. Тем временем Брандт произвел на Гитлера столь сильное впечатление, что тот пригласил доктора сопровождать его в поездках в качестве личного врача.

Брандт был красив, обходителен и весьма популярен на нацистских приемах. Хотя он был предан партии и фюреру, в своих собственных глазах он оставался врачом, действующим по медицинским соображениям, и когда назначал лечение, и когда предписывал смерть. Брандт восхищался лауреатом Нобелевской премии мира Альбертом Швейцером и в какой‐то момент подумывал присоединиться к нему в качестве врача‐миссионера. Сначала Карл возражал против газа: по его убеждению, «лечение» в рамках эвтаназии должно проводиться как медицинская манипуляция – в виде инъекции.

Филипп Боулер, второй адресат того личного распоряжения Гитлера, был не врачом, а высоким партийным функционером. В своих круглых очках он выглядел «вечным студентом» – таким, каким и бывает человек, склонный к философии, которую он, впрочем, и изучал. Он написал льстивую биографию Наполеона. Возможно, поэтому Гитлер поручил ему сочинить и собственную «агиографию» «Адольф Гитлер: краткий очерк жизни». Брошюра была рассчитана на зарубежную аудиторию и изобиловала формулировками вроде «человек широких взглядов, великодушный и справедливый».

Брандт и Боулер привлекли к делу Виктора Брака – еще одного чиновника (у немцев есть меткое слово Schreibtischtäter, которое вольно можно перевести как «убийца за письменным столом»), сотрудничавшего с Боулером в канцелярии. Карьера Брака складывалась пестро: он успел поработать и на ферме, и гонщиком за рулем автомобилей BMW, но подлинным источником его социального возвышения стало служение рейхсфюреру Генриху Гиммлеру, руководившему германскими операциями геноцида Германии. Виктор занимал должность его личного шофера. Как и многие другие, Брак «перешел» от программы «Т-4» к строительству лагерей смерти, где пригодился его опыт в создании газовых камер. Помимо этого, он занимался экспериментами со стерилизацией, предложив Гиммлеру план создания рабской рабочей силы из трех миллионов стерилизованных евреев.

Амбициозный Брак вместе с Боулером включился в ожесточенную борьбу за власть, столь характерную для гитлеровского режима, стремясь вырвать контроль над программой «Т-4» у рейхсфюрера здравоохранения Леонардо Конти. Руководство медицинской частью поручили психиатрам Вернеру Хайде и Паулю Ниче, директору Зонненштайна. На Хайде позже легло обвинение в смерти ста тысяч человек, выдвинутое крайне непопулярным прокурором-евреем. Нацисты преследовали таких людей: в лагерях подобных жертв было от десяти до пятнадцати тысяч. На фотографиях лицо Хайде кажется непроницаемым – лицо человека либо вовсе без тайн, либо наоборот, хранящего их бесчисленное множество. В остальном он мало отличался от других ревностных служителей Рейха, и один из врачей однажды охарактеризовал его как «настоящего нациста, которого ничто не стесняло». Несмотря на свое прошлое, Хайде десятилетиями после войны спокойно жил и практиковал в Германии под непрочной и донельзя условной маской псевдонима[25].

Дважды СС проводила расследование в отношении сексуальной ориентации Хайде. Поводом для проверки послужил донос мужчины, утверждавшего, что тот пытался его совратить. Первая проверка ни к чему не привела из‐за неумелого ведения дел и влияния могущественных покровителей психиатра. Одним из таких покровителей был офицер СС и бывший пациент Хайде по имени Теодор Эйке. Генрих Гиммлер знал Эйке, девиз которого со времен основания СС был «Терпимость – признак слабости», и хотел, чтобы тот возглавил концлагерь Дахау. В то время там содержались главным образом политические заключенные. Препятствием служила психиатрическая госпитализация Теодора Хайде. Гиммлер вступил в борьбу за власть со старшим нацистским функционером, который объявил Теодора «безумцем», и добился его заключения. Знавшие Эйке описывали его как человека жестокого и конфликтного – качества, делавшие его сумасшедшим в одном контексте и человеком государства – в другом. Единственным, кто признал вменяемость Эйке, был Хайде. Последний отблагодарил Гиммлера, сказав, что он «мог бы обнять» Эйке.

Гиммлер был настолько доволен одобрением Хайде, что прислал врачу денежное вознаграждение. До того как Дахау возглавил Эйке, этот лагерь отпускал многих заключенных: место славилось жестокостью, но это все еще был не тот ад, каким стал потом. Так называемый «дух Дахау» – жестокие наказания и смерть за малейшие проступки – так поразил Гиммлера, что он поручил Теодору Эйке руководство всей нацистской лагерной системой. Никто не способствовал ежедневной жестокости лагерей больше, чем Эйке, но и Хайде был причастен к установившимся порядкам.

Второе расследование по выяснению сексуальной ориентации Хайде СС проводило уже после того, как он возглавил медицинскую часть программы «Т-4». Это привело к тому, что в 1941 году он передал руководство программой Паулю Ниче. Больше никаких последствий это расследование не имело. Хайде остался в рядах СС, руководил клиникой и продолжал работу в лагерях.

(По обе стороны от картонного фасада на низких передвижных платформах стоят статисты. Один – в белом докторском халате, другой – в картонном сером костюме. У обоих из спины торчит большой заводной ключ с металлической головкой и надписью «НСДАП». На подставке – старинный граммофон с крупной рупорной трубой).

Таким образом, перед отверстием посередине картонного фасада сцены сидит единственный живой человек. Брак, которого везут на платформе и «поднимают» заводным партийным ключом «врача» НСДАП, через граммофонную пластинку обращается к присутствующим врачам с призывом к сотрудничеству.

Эти абзацы взяты из пьесы Бук.

Программа «Т-4» начиналась с бумаги – с гор бесконечной писанины. Централизованная система экспертизы на Тиргартенштрассе, 4, была куда сложнее, чем в «детской программе». В 1939 году анкеты уходили из Берлина в учреждения по всей Германии и Австрии и хлынули обратно, где их копировали и рассылали дальше. В распоряжении «Т-4» были все присущие бюрократии письма, служебные записки и кадровые бумаги, а также анкеты, списки этапирования, заявки на медикаменты и газовые баллоны, фотографии жертв и медицинские карты. Прокурор Фриц Бауэр собрал в поддержку обвинений в убийствах под видом эвтаназии восемьдесят тысяч страниц материалов. Трудно поверить, что после этого безостановочного вала документации в 1946 году Бук склеивала конверты, чтобы добыть несколько драгоценных чистых листов. В истории человечества не было другого такого массового преступления, на отчетность о котором ушло столько литров чернил.

На площадках «Т-4» работали секретари и стояли целые комнаты с делами. В Хартхайме[26] после войны нашли документ с подсчетами – сравнивали стоимость «эвтаназии» семидесяти тысяч человек и расходы на их десятилетнее содержание. Возможно, еще одна задачка по арифметике для детских учебников.

В анкетах, называвшихся Meldebogen (или «регистрационная форма»), медперсонал должен был сообщать о каждом, кто провел в стационаре пять лет и более, а также о больных шизофренией или иным «безнадежным» психическим расстройством, сифилитическим поражением психики, эпилепсией, «слабоумием» или деменцией. Врачи могли выходить – и выходили – за пределы этих рекомендованных категорий. Они указывали происхождение пациентов, а также отвечали «да» или «нет» на вопрос о «немецкой крови». Самой важной категорией – в духе Биндинга и Хохе – была трудоспособность. «Дармоедов» обычно уничтожали.

В центральном офисе «Т-4» работало около тридцати экспертов‐рецензентов.

Скорость каждого рецензента имела значение: платили сдельно, за каждую форму, а не окладом. Один из рецензентов справился с полутора тысячами анкет за месяц. Главные врачи, например Пауль Ниче, тоже просматривали формы. Для вынесения смертного приговора требовалось согласие двоих из троих, хотя вся процедура рассмотрения неизменно приводила к смерти. В других местах врачи проводили оценку в рамках подработки, встраивая Meldebogen в свои длинные рабочие смены по другой службе. Герман Пфанмюллер в Эгльфинг‐Хааре порой обрабатывал свыше сотни анкет в день.

Поначалу большинство сотрудников медучреждений не знали, для чего требуются эти отчеты. Некоторые ответственные лица намеренно преувеличивали симптомы пациентов, полагая, что программа нацелена на изъятие более здоровых для военного труда.

– Может ли Криминально‐технический институт производить яд в больших количествах?

– Для чего? Убивать людей?

– Нет.

– Животных?

– Нет.

– Тогда для чего?

– Чтобы убивать животных в человеческом облике: душевнобольных, которых уже нельзя называть людьми.

Программа «Т-4» поставила себе цель – семьдесят тысяч убитых, – не имея при этом очевидного способа ее достигнуть. Карл Брандт пробовал инъекции, но смерть наступала медленно и порой требовала нескольких уколов. Гиммлер заинтересовался газом как быстрым и дешевым методом убийства, менее травматичным для солдат, которые нередко испытывали психологические срывы, расстреливая стольких людей. В 1939 году нацистские части получили приказ очистить «восточные» лечебницы, избавляясь от «иждивенцев» на оккупированных территориях. Поначалу пациентов расстреливали, ставя перед большим рвом, некоторые падали в него прямо в смирительных рубашках. До Гиммлера доходили сообщения о глубоко потрясенных стрелках. Более того, на расстрелы уходили драгоценные боеприпасы.

Поиск альтернатив Гиммлер поручил Артуру Небе, начальнику криминальной полиции («Крипо»). Небе привлек Альберта Видмана, химика, работавшего с ядами, хотя на вид – с аккуратной прической, приглаженными волосами – тот мог сойти за торговца автомобилями или страхового агента. Сам Небе был противоречивой фигурой: профессиональный полицейский, которого не покидали сомнения в отношении Гитлера и Гиммлера – сомнения, в конце концов приведшие его к Сопротивлению. И все же он командовал айнзацгруппой, уничтожившей сорок пять тысяч человек, главным образом евреев и русских. В итоге Небе стал участником операции «Валькирия» – неудавшейся попытки 1944 года убить Гитлера, отчасти вызванной его нежеланием признать поражение в войне. Нацистские власти схватили Небе и повесили его.

Тот самый диалог о «животных в человеческом облике», что я привела выше, – это беседа Видмана и Небе. Слова не принадлежат Бук, но звучат так, словно могли бы. Небе запросил яд и пояснил, что он нужен для душевнобольных, однако выражение «животные в человеческом облике» в Рейхе применяли и к евреям. Ниче и Видман отправились на Восток вырабатывать стратегию.

Самостоятельно, в ноябре 1939 года, подразделение айнзацгрупп убило пациентов угарным газом в герметично закрытом помещении в польском форте в Познани.

Видман вернулся в Германию работать в «Т-4», но его могилевское решение не стало универсальным для всей программы. Брандт по‐прежнему настаивал на инъекциях. Идея Видмана заключалась в том, чтобы нагнетать газ в отдельные больничные палаты; все согласились, что это плохо применимо в реальности. Виктор Брак выступал за использование газа, но для этого жертвы должны были без паники войти в незнакомое, герметично закрытое помещение – такое проще было провернуть на Востоке, в логике «оккупант – оккупированный». Тела нужно было извлекать и хоронить. Удушение газом для палачей было психологически легче, чем расстрел, но уносило меньше жизней за один раз. Кроме того, пункты уничтожения внутри Германии не могли справиться с массовыми захоронениями.

Итак, первую газовую камеру, созданную специально для массового умерщвления, построили и испытали в январе 1940 года под Берлином. К объекту была пристроена первая печь для утилизации большого количества тел и изготовлены на заказ носилки, чтобы перевозить эти тела с минимальным количеством ручного труда. Все это разработали в канцелярии Виктора Брака.

Филипп Боулер предложил замаскировать помещение под душевую – вероятно, при участии Брандта и Видмана. Группы пациентов, раздетых догола и вводимых в просторную «душевую», не выказывали подозрений. Так же естественно выглядело и герметично закрытое помещение. Рабочие облицевали камеру кафелем «под ванную» и установили внутри скамьи. На входе жертвам выдавали полотенца. Неброское отверстие подавало в камеру угарный газ по трубе точно так же – от автомобильного двигателя. Для первого испытания привезли восемнадцать – двадцать пациентов из ближайшей лечебницы. Наблюдатели следили за процессом через небольшие смотровые окна. Хитрость с «душем» сработала. Люди входили без сопротивления и умирали тихо, а их тела незаметно сжигали.

Среди наблюдателей в Бранденбурге были Хайде, Видман, Брандт, Боулер, Брак и Ниче. Терзания Брандта были преодолены: он назвал результаты «серьезным шагом вперед» для медицины. Он также предсказал, что эту технологию возьмут на вооружение страны по всему миру, совсем как Эрнст Рюдин, который когда‐то предвещал: вслед за успехом нацизма мир перейдет к эвтаназии.

Большинство людей так свыклись (страшно представить подобное отупение чувств) с историей Холокоста, что трудно ощутить шаткость именно этого мгновения: мужчины у смотровых окон, ждущие, сработает ли газовая камера. Многие детали утрачены: большая часть из них погибла к концу войны или вскоре после нее. Некоторые вроде Брака уже приняли решение в пользу газа, даже если Брандт еще сомневался. И все же, если бы пациенты дали резкий отпор, если бы Боулер не придумал «душевую» или кто‐нибудь отговорил его. Если бы достаточное количество мелочей пошло наперекосяк, возможно, верх взяли бы сомнения Брандта. Ведь позднее об успехах газовых испытаний он говорил со своим фюрером.

С Бранденбурга начался подлинный перелом – момент, когда стала разворачиваться долгая‐долгая будущность, не покинувшая нас и ныне.

В Бранденбурге открылся еще один поворот, еще один вариант будущего. Чтобы «Т-4» могла развернуть места массовых умерщвлений, немцам предстояло согласиться на убийство немцев – или по меньшей мере не возражать против них слишком сильно. Хотя «Т-4» непропорционально часто убивала пациентов-евреев, в целом жертвами оставались в основном арийцы. Такое несметное количество смертей нельзя было скрывать бесконечно. «Великую сенсацию» сопротивления массовой смерти, о которой говорил Гитлер, предстояло преодолеть.

В 2013 году, пишет Али, каждый восьмой немец и австриец состоял в прямом родстве с кем‐то, кого убили в рамках программ эвтаназии. Большинство немцев проводили резкую грань между убийством граждан и неграждан. Вряд ли можно было сказать наверняка, что стигма инвалидности и нейроотличия перевесит нравственные возражения против убийства арийских граждан. Но если публика примет и это, то возражения против убийства неарийских неграждан окажутся невелики. Под конец войны один из охранников лагеря смерти Треблинка, казалось бы, привыкший ко всему, не мог поверить, что в рамках «Программы Брандта» в самой Германии убивают взрослых немцев-арийцев. После войны Альберт Видман сказал об убийствах в Польше: «После того как Небе сообщил мне, что у него был приказ уничтожить душевнобольных на его участке, мне не о чем было думать. В конце концов, их убивали и в рейхе».

У меня есть брошюра мемориала Зонненштайн. В корявом переводе там описывают «костедробилку», которая перемалывала останки после кремации: «если бы не все человеческое обратилось в пепел».

Из пяти центров «Т-4», созданных по бранденбургскому образцу, три размещались в замках. В австрийском Хартхайме, во внутреннем дворе с колоннадой, находился один из двух крематориев – архитектурное несоответствие, едва ли не более странное, чем вилла, использованная самим «Т-4». Хартхайм располагался неподалеку от Линца – города, где прошло детство Гитлера и где он мечтал обрести последнее пристанище. Бернбург и Хадамар ранее служили больницами.

Места эти возникали стремительно, рассредоточенные по Германии и Австрии так, чтобы охватывать свои округа. В уже существующих помещениях спешно возводились газовые камеры. В каждом таком центре в годы программы «Т-4» было уничтожено от десяти до восемнадцати тысяч человек, а несколько продолжили убивать и позже – в период так называемой дикой эвтаназии. Каждый tötungsanstalt («центр смерти») превращался в подобие маленькой деревни с десятками сотрудников, их развлечениями, вечеринками, ссорами, отношениями, расставаниями. Для всего этого требовались просторные жилые помещения, и потому роскошные замки казались особенно удобными.

Зонненштайн был выбран и перестроен под лечебницу под надзором Ниче и местных саксонских властей, совсем не тех, что открывали там больницу в 1811 году. Рабочие в спешке возвели камеру площадью чуть больше одиннадцати квадратных метров. Я бывала там дважды: тесная комната, едва вмещавшая восьмерых или десятерых, вскоре стала душить по двадцать или тридцать человек за один раз. В стену вмонтировали бутафорские душевые головки. Жертвам вручали полотенца и зубные щетки, порой обещая, что после «душа» их ждут еда и настоящая постель. Узкое отверстие трубы скрывалось внизу у левой стены, ничем не привлекая к себе внимания.

Жертв «Т-4» нередко на короткое время помещали в так называемые транзитные центры – еще одно звено в системе, призванное скрывать их передвижения. Перевозки контролировало нацистское ведомство «Гекрат»[27], использовавшее так называемые серые автобусы с окнами, наглухо закрашенными синей краской. Одна женщина, пережившая Хадамар, вспоминала, как ногтем процарапала на стекле крошечное отверстие и увидела траву, отливавшую странным голубым светом сквозь эту синеву.

Основываясь на опыте бранденбургских айнзацгрупп, войска, действовавшие на фронтах и оккупированных территориях, ускорили введение в эксплуатацию газовых фургонов. Эти автомобили, иногда замаскированные под «Кофейную компанию Кайзера», убивали либо угарным газом из баллонов, либо собственным выхлопами. С их помощью опустошали лечебницы в Польше, Восточной Пруссии и Померании, а также убивали евреев, советских граждан, ромов[28] и поляков. По‐немецки такие автомобили называли просто Gaswagen, в русском же закрепилось слово «душегубка» или «газенваген». К концу войны газовые фургоны унесли жизни от десяти до шестидесяти тысяч человек.

Когда отобранных привозили в Зонненштайн, их вели в смотровую на первом этаже. Возможно, прежде, во времена Шребера, эта комната была палатой для выздоравливающих – может быть, именно там Шребер приходил в себя после приступов неистовства. В новые времена здесь раздевали и фотографировали жертв.

Из главного управления в каждое учреждение «Т-4» поступали списки «возможных вариантов» вроде пневмонии или аппендицита. После этого группы уже вели, зачастую медсестры, к газовой камере.

К моменту сооружения в Зонненштайне газовой камеры и сопутствующих помещений сама лечебница уже пустовала. Бернбург, стоявший в самом сердце Германии, напротив, все еще содержал пациентов, даже когда там убивали тех, кого объявляли «безнадежными». Как и в Зонненштайне, сегодня в Бернбурге установлен небольшой мемориал. В 2018 году его директор Уве Хоффман рассказывала, что иной раз ей доводится слышать в свой адрес немецкое оскорбление Nestbeschmutzerin – «та, что пачкает собственное гнездо». «С этим надо уметь жить», – говорит она.

Теперь расписные картонные силуэты изображают примерно шесть десятков директоров лечебниц и психиатров, главным образом государственных служащих, которым летом 1939 года представили программу эвтаназии. Никто из них за редчайшим исключением не выразил возражения.

Снова выдержка из пьесы Бук.

Крепость Зонненштайн возвышается над центральной частью города Пирны. Так было и с большинством мест «Т-4»: нацисты пытались выбрать уединенное место, но добиться полной скрытности все же не получалось. Грузовики с пациентами беспрерывно проезжали через Пирну, за полтора года здесь погибло почти пятнадцать тысяч человек. И местные жители видели, что ни один пациент там не живет. Из крематориев поднимались густые черные клубы дыма, и порой в нем угадывался запах человеческой плоти. В Хадамаре, близ Франкфурта, с неба иной раз сыпались клочья волос. Немцы, жившие по соседству, вспоминают, что чувствовали неладное даже в детстве. Они называли автомобили «Гекрат» «коробками смерти» и дразнили друг друга: „Ты сумасшедший, скоро окажешься в печи!“»

Пациенты быстро понимали, что на самом деле означало слово «транспортировка». Одни сопротивлялись при посадке в автобусы. Другие писали родным прощальные письма.

После казней семьи получали письма‐соболезнования, в заключении которых говорилось, что умершему «стало лучше». Примерно так: его жизнь «превратилась для него самого в мучение». Служащие немецких лечебниц прибавляли к дате смерти от одной до трех недель и прикладывали завышенный счет, если находился тот, кто мог его оплатить. Такая кража у собственных граждан считалась обыденностью, хотя, казалось бы, противоречила нацистской риторике о Heiligkeit des Volkes, то есть святости народа. В Берлин уходили не только деньги, но и имущество: одежда, вещи, привезенные пациентами, и золотые зубы. В Хартхайме тщательно вели счет золотым пломбам и тем лишним дням, что приписывали каждому. Персонал «Т-4» мог выйти из программы без последствий, но если его ловили на краже золота или ценностей, то непременно наказывали. В извещении о смерти кремацию оправдывали наличием инфекционной болезни и риском ее распространения. Один из служащих канцелярии Хартхайма, давший показания после войны, вспоминал, что за такие сообщения «одни (родные) проклинали, другие благодарили, а большинство просто не отвечало» на них.

После войны в показаниях врача Зонненштайна Клауса Эндрувайта упоминалась большая карта, висевшая в одной из служебных комнат. По его словам, она была сплошь утыкана цветными кнопками. Похожие карты часто встречаются в отелях, где гости отмечают города и страны, откуда приехали.

Ошибки и накладки все же случались: при той скорости «работы» в качестве причины смерти могли указать аппендицит у человека, которому аппендикс уже удаляли. В учреждениях держали общую кучу пепла для тех семей, что просили выдать останки. Зачерпывали пригоршнями, сколько требовалось. Родителям сыновей порой доставались урны с женской заколкой в пепле. Иногда в письме значилась «смертельная худоба», хотя родственник буквально на днях навещал пациента и видел его вполне здоровым. Единственной «заботой» при рассылке урн было то, что праха старались класть меньше, если жертвой был ребенок.

Дэвид Митчелл и Шэрон Снайдер утверждают, что «Т-4» находится в забвении, потому что в инвалидах так и не увидели подлинной ценности – членов «человеческого континуума». Я думаю о Доротее Бук и о вопросе, который она адресовала Всемирной психиатрической ассоциации: что, если власть определять степень ущербности принадлежала бы нам, а не вам? На процессах по эвтаназии судьи, адвокаты, свидетели словно увязали в такой множественности, где не остается места реальному, единственному человеку. В защитных речах жертвы описывались лишь как пустые оболочки, скорлупки. Те, от кого якобы культуры во все времена избавлялись. А в обвинительных речах говорили, что они «способны страдать», «все еще люди», но не как личности, а, скорее, как вид, биологический род.

«Даже в классической древности устранение жизни, недостойной жизни, считалось делом само собой разумеющимся», – писал окружной суд Гамбурга, рассматривавший дело врача, убившего 56 детей. Врачи «не сделали ничего дурного в нравственном смысле». Об этом я читала в немецком журнале Der Spiegel. Тех же жертв суд назвал «пустыми человеческими оболочками» – словечком из лексикона Биндинга и Хохе. Правка редакции Der Spiegel лишь добавила сарказма: «сто тысяч человеческих оболочек».

В 1997 году в ответ на публикации журнала о нацистской программе эвтаназии пришло письмо, подписанное неким доктором Гюнтером Берндтом. Он писал: «Методы, возможно, “спорны”, но нельзя осуждать врачей, “которые как ведущие специалисты в своей области несомненно приняли решение после тщательного размышления… чтобы навсегда снять бремя душевной болезни с нашего народа. Мы должны отдать им должное”».

Другие врачи писали в Der Spiegel куда менее снисходительные ответы, чем Берндт. Один вспоминал, что видел во время войны лечебницу Эйхберг и зрелище «почти не уступало по ужасу кадрам из концлагерей». Врач Вольф Грухман сообщил, что Гамбургская медицинская палата опубликовала заметку о своей двусмысленной позиции по делам гамбургских детоубийц: мол, после войны они работали предельно профессионально.

«Иными словами, – писал Грухман, – это значит, что с тех пор обвиняемые больше никого не убили. Далеко же мы продвинулись!»

Далее Грухман пишет: «В 1941 году я видел, с какой веселостью вершились убийства в государственной лечебнице Родевиш в Саксонии, как “отобранных” весьма оперативно увозили автобусами в Зонненштайн на уничтожение: на головах – пестрые карнавальные колпаки, в сопровождении духового оркестра».

В своих мемуарах Бук называет работу над пьесой «переписыванием». Сначала казалось, что это огрех перевода. Но, оставив в стороне колокольчики и заводные ключи, я поняла: она действительно переписывала, когда наткнулась на то самое письмо в Der Spiegel. Значительная часть диалогов пьесы выросла из писем, документов, цитат о программе эвтаназии. Пациентов и впрямь везли на смерть из транзитного пункта Родевиш через Пирну в карнавальных колпаках под рев тромбонов.

Пауль Ниче из Зонненштайна был старше большинства нацистских врачей – к началу программы эвтаназии ему было шестьдесят три. Лицо у него было вытянутое, чуть печальное, волосы отсутствовали, а на висках виднелись вмятины, словно он только что снял очки со слишком тугими дужками. Еще до «Т-4» Ниче по заданию властей ставил опыты по умерщвлению с помощью препаратов – фенобарбитала и скополамина, родственного кокаину. В лейпцигской лечебнице Дезен Ниче убил шестьдесят человек вскоре после того, как там умер Пауль Шребер. Затем началось создание центров уничтожения, один из которых отстроили в его родной Пирне.

Однако при всей своей работе Ниче жил идеалами, которые никогда не предавал. Быть может, именно они – в каком-то изломанном виде – и подпитывали эту работу. Как и Пиниц, его предшественник в Зонненштайне, Ниче считал себя реформатором: внедрял «новые просвещенные» методы и отказывался от негуманных старых подходов. Руководя лечебницей, он запрещал фиксацию, например, мокрые обмотки, которыми мучили Доротею Бук в Бетеле. Он позволял пациентам двигаться и требовал от медсестер спокойствия и доброжелательности.

Пауль Ниче был сыном психиатра, который ушел из Зонненштайнской лечебницы за год до прибытия туда Пауля Шребера. Судя по реформаторскому пылу сына, Ниче‐старший, вероятно, оказался бы лучшей заменой Гвидо Веберу. Ниче‐младший учился в начальной школе Пирны, позже занимался у Эмиля Крепелина и, без сомнения, унаследовал от «дедули» твердую веру в наследственное вырождение. В эти годы началась и его близкая дружба с Эрнстом Рюдином.

Отчеты о работе Ниче в юности подчеркивают его терпение и добрый нрав. В 1929 году он опубликовал трактат о лечении душевнобольных: о терапии, о необходимости создания доброжелательной атмосферы и человеческого контакта. Ниче служил в Зонненштайне в конце Первой мировой, в пору такого голода, что потерял из‐за него около трети пациентов. В 1928‐м он вернулся в лечебницу, работал вместе с Георгом Ильбергом, а затем сменил его. Позже Ильберг выступит с публичным протестом против «Т-4» – с подробностями, которые он, быть может, услышал от своего бывшего подопечного.

В 1933 году Ниче вступил в НСДАП, и политика партии стала его страстью. Он сотрудничал со стерилизационными судами, подобными тому, что «отобрал» для процедуры Доротею Бук. Он начал морить голодом тех пациентов, от кого не ожидал улучшения, а других умерщвлял препаратами.

Как удержаться в «человеческом континууме»? Идеализм – это не прививка. Образование, даже моральное, – тоже нет. И клятвы «не навреди» не спасают. Национал‐социалистическая привычка не просто к эвфемизмам, а к искажению смысла работает как перевод: «особые», «милосердно умершие», «кофейный газ» – плюсы, означавшие вычитание жизни. «Отбор» – будто речь о прослушивании или кастинге. В языке эти практики создавали бесконечные «лазейки», одна выводила к следующей. А может быть, они создавали иную реальность – не безумную, а болезненно «нормативную», до боли нейротипичную.

У тех, кто совершает такие преступления, нет единой психологии. Некоторые врачи были жестоки, другие искусно вытесняли очевидное. Но многие считали, что занимаются медициной, без того, что теперь зовут «промыванием мозгов»: не было долгих периодов самооправдания перед тем, как примкнуть к «делу», – лишь пара встреч и гора бланков. Большинство из них отшатнулись бы от того, кто просил бы их совершить убийство в любой иной форме. Когда врачи не слушают пациентов, они слышат лишь собственные убеждения. Нас, людей с инвалидностью, выталкивают из «человеческого континуума» тем, что другие видят в пространстве вокруг наших тел и наших умов.

Историк Фредрик Вертам писал:

«Трагедия заключалась в том, что психиатрам вовсе не требовался приказ. Они действовали по собственной воле. Они не приводили в исполнение смертный приговор, вынесенный кем‐то другим. Они сами становились законодателями, устанавливающими правила, по которым решалось, кому надлежит умереть. Они были и палачами, приводившими эти решения в действие или – безо всякого принуждения – отдававшими своих пациентов на умерщвление в другие учреждения; они наблюдали за этим и нередко становились свидетелями медленных смертей».

Первым директором центра убийств в Зонненштайне стал доктор Хорст Шуман, прибывший в Пирну весной 1940 года из Графенека на юго‐западе Германии. Шуман подчинялся Паулю Ниче, который к тому времени уже находился в берлинской штаб‐квартире. Высокий, широкоплечий, с ничем не примечательными чертами лица, он, в отличие от большинства неподвижно‐серьезных нацистов, на многих официальных фотографиях улыбался. Шуман любил представлять себя остряком и сам придумал циничное название Therapia Magna («Великая терапия») для смерти в газовой камере. Эти две буквы – TM – стали обычным сокращением в медицинских записях Освенцима. Как и все врачи программы «Т-4», Шуман пользовался псевдонимом. Многие немцы получали самое страшное известие в своей жизни – вместе со счетом за «услугу» – от некоего доктора Блуме. В переводе его фамилия означала «цветок».

После Зонненштайна Шумана перевели в Освенцим. Там он вернулся к своему довоенному увлечению стерилизацией, пытаясь проводить эту процедуру с помощью рентгеновских лучей. Многие – и вероятнее всего, большинство – из его жертв погибали от облучения или настолько слабели, что их затем отправляли в газовые камеры.

Занавес поднимается, через всю сцену натянута яркая лента, как на ярмарочных балаганах. На ней написано: «Паноптикум нерассказанного прошлого. Эммануэль Корецца».

Снова выдержка из пьесы Бук.

Как я уже упоминала, работники каждого центра смерти образовывали своеобразное сообщество, которое насчитывало около шестидесяти – семидесяти человек. Отдельные учреждения программы «Т-4» поддерживали связи между собой, например, команды из Зонненштайна и Бернбурга устраивали матч по гандболу. По меньшей мере в одном центре умерщвления был разбит сад, где трудился штатный садовник. Персонал Хадамара отметил смерть десятитысячной жертвы шумной пирушкой с бесплатным пивом. Тело, усыпанное цветами, несли к печи, звучала пьяная пародийная речь над «усопшим».

Лидеры нацистов создали программу «Сила через радость»[29], призванную объединить арийское население с помощью досуга, стирая социальные границы и создавая иллюзию всеобщего благополучия. Программа предлагала субсидированные отпуска, концерты, спортивные мероприятия. Руководил ею Роберт Лей – неуравновешенный алкоголик, возглавлявший Германский трудовой фронт. В его честь даже назвали народный круизный лайнер. Сам же он позже покончил с собой в Нюрнберге. Не думаю, что «Сила через радость» спонсировала вечеринку в Хадамаре, но само это событие отражало ее дух.

Прежде чем я обратилась к архивам журнала Der Spiegel, мне ни разу не попадались истории, подобные рассказу об автобусе в Зонненштайн – с оркестром и карнавальными колпаками. Самый известный немецкий карнавал Фашинг, проходит в конце зимы и предшествует Великому посту. На разных сайтах продаются сотни вариантов карнавальных шапочек: ярких, пестрых, некоторые увенчаны золотыми зубцами, словно короны. Я даже думала купить себе такую. Может быть, чтобы сильнее ощутить свое воображаемое присутствие в том автобусе.

Произошло ли это переодевание лишь однажды или же транзитный центр Родевиш основал своего рода обычай наряжать отобранных? Снимали ли карнавальные колпаки вместе с одеждой, оставляли ли их? Или же жертвы входили в газовую камеру нагими, но в дурацких шапочках шутов? И где именно стоял оркестр?

Формы отчетности программы «Т-4» занимали всего одну страницу и мало отличались от тех бланков, которые мы с вами привычно заполняем, не задумываясь: дата рождения, семейное положение, место жительства. Раса. В списке диагнозов значились три варианта: шизофрения, слабоумие и эпилепсия. Но это была лишь отправная точка. Формы были нацелены на любого пациента с психическим расстройством, который не мог выполнять рабочие задачи выше уровня «механического труда». А также на всех, кто находился в лечебнице пять лет и более (чаще всего указывается именно эта цифра, хотя Гец Али пишет о трех годах), а значит, большинству из таких людей просто некуда было идти. Документы из Зонненштайна показывают: 50 % погибших были способны выполнять механическую работу – простой труд под наблюдением. Решающее значение имели прогноз возможного выздоровления и «экономическая польза».

Описание формы создает ощущение подробного опроса, но на деле многие графы были заполнены словами nicht bekannt – «неизвестно». Торопливые каракули ответов сочетались со знаками «плюс» и «минус» и инициалами рядом с ними – более небрежные, чем позиции в списке покупок у большинства из нас. Категории оставались размытыми. Многих отправляли на смерть из‐за таких «проблем», как депрессия. В медицинских записях, сохранившихся по некоторым из отобранных, фигурировали качества вроде «раздражительный», «сварливый», «придирчивый». Отобранные значительно чаще относились к бедным слоям. «Слабоумие», как я уже писала, было универсальным ярлыком и могло означать синдром Дауна, расстройство аутистического спектра или просто замкнутость и медленную реакцию человека – что угодно, что врач посчитал подлежащим устранению. Один нацистский медик и вовсе писал, что детей следует заносить в категорию слабоумных за плохую успеваемость в начальной школе.

Мать четверых детей по имени Эмили Рау погибла в Хадамаре, куда ее перевезли из лечебницы Айхберг. Мы знаем об этой истории благодаря ее дочери по имени Мари. Она добивалась общественного признания того факта, что смерть ее матери была убийством. Мари Рау Хехлер, как и Бук, стала активисткой. Ее собственное расследование оказалось настолько табуировано, что позже она признавалась: говорить об этом могла только с «единомышленниками».

Медицинские записи Эмили Рау и воспоминания ее семьи свидетельствуют о «милосердном убийстве» женщины, подвергавшейся домашнему насилию и помещенной в лечебницу с диагнозом «депрессия». Ее муж получил травму и не мог работать. Эмили боялась, что и она, и ее дети останутся без гроша. В годы, предшествовавшие госпитализации, у нее случилось несколько выкидышей. А муж регулярно поднимал на нее руку. Как это бывало со многими женщинами, побои и стресс обернулись для Эмили «психиатрическим диагнозом». Спустя годы Мари Рау удалось разыскать записи о матери в Зонненштайне, куда та была переведена в очередной попытке нацистов что‐то утаить и скрыть. Как и другие семьи, Рау оплачивали «лечение» Эмили, в том числе восемь дней «содержания» в лечебнице после ее убийства газом. До того как в Зонненштайне создали мемориал, история Рау была частью временной выставки.

Подобно Лафлину с его эпилепсией, они формировали такой мир, в котором легко могли подписывать смертный приговор себе или своим близким, и, несомненно, должны были это понимать, листая анкеты все быстрее и быстрее.

На совещании в июле 1939 года Готфрид Эвальд, врач, сын теолога, заявил Виктору Браку, что не желает участвовать в программе эвтаназии. Эвальд стал тем самым «одним живым человеком» у Бук в сцене, где Брак появляется на блюде с заводным ключом в спине. После таких слов Брак просто отстранил Эвальда и продолжил заседание. На совещаниях он не раз задавал вопрос, все ли желают принимать в них участие. Позднее Эвальд направил Вернеру Хайде меморандум против программы, но того это не убедило. Тем не менее дисциплинарному наказанию Эвальда не подвергли.

Израильский исследователь Раэль Строус очень точно выразил суть происходившего: врачам не столько приказывали убивать, сколько наделяли их такими полномочиями. Один директор лечебницы для глухонемых, заполняя регистрационные формы, написал в штаб‐квартиру: «Мне жаль, но мы должны повиноваться Богу, а не людям». Он сохранил свой пост на протяжении всей войны. Единственная реальная опасность для отступников заключалась в нарушении обета молчания. Несколько врачей вспоминали, что Брандт говорил им: он примет с уважением их решение, если они откажутся. Фридрих фон Бодельшвинг, согласившийся со стерилизацией, решительно возражал против медицинских убийств. Он вместе с главным врачом уклонялся от заполнения формуляров и переписывал истории болезни, чтобы убрать признаки «неизлечимости», заменяя, например, диагноз шизофрении.

Осенью 1940 года Бетель попал под бомбардировку – погибли одиннадцать детей и одна медсестра. Нацистские пропагандисты немедленно ухватились за эту историю. НСДАП опубликовала статью с заголовком: «ДЕТОУБИЙСТВО В БЕТЕЛЕ – ОТВРАТИТЕЛЬНОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ».

«Стоит ли мне порицать поступок англичан, – спрашивал Бодельшвинг своего местного администратора, – если вскоре после этого буду сам участвовать в “детоубийстве” куда большего масштаба в Бетеле?» Позже один немецкий информатор намекал, будто удар мог быть нанесен нацистским самолетом. Сказать, насколько это вероятно, нельзя. Бодельшвинг и Брандт поддерживали приятельские отношения и открыто расходились во взглядах на эвтаназию. После войны Бодельшвинг продолжал говорить, что Брандт был «идеалистом».

Врача Эвальда Вортмана, который прежде говорил Паулю Ниче, что «не возражает» против эвтаназии, перевели в Зонненштайн. По прибытии Вортман был настолько поражен происходящим, что попросил об увольнении. Вернер Хайде вызвал его в Берлин для разговора и уговаривал остаться, обещая вознаграждение. Вортман отказался, и ему разрешили перевестись.

В конечном счете в Бетеле сумели спасти большую часть пациентов. Удалось это и больнице Готфрида Эвальда. Сказать «нет» программе «Т-4» и при этом остаться на своем посту было непросто. Программа направляла в учреждения «своих» врачей для независимых оценок – так же, как это делалось со стерилизацией. Сохранение работы могло означать риск потерять одного из пациентов, а то и нескольких, хотя некоторым руководителям удавалось этого избежать. Внимательный, осторожный директор мог уберечь по крайней мере большинство, и, полагаю, Готфрид Эвальд говорил искренне, когда позже утверждал, что остался, чтобы не передавать свою лечебницу в руки рьяного нациста.

За годы нашей дружбы с Нинке Пасси я узнала, что она потеряла члена семьи из‐за нацистской программы эвтаназии. В 2023 году Нинке решила разобраться, что случилось с той женщиной – ее прабабушкой Маартье. Мы обсуждали ее историю по видеосвязи, и Нинке показывала мне вышивку, которую голландка Маартье сделала в десять лет. Созданная в 1883 году, она свидетельствует о мастерстве рукодельницы: утка с зеленой головой и желтым оперением, разноцветные бабочки, тончайшие, красивые стежки.

В течение всей жизни у Маартье Рем случались эпизодические бредовые состояния. Семья ухаживала за ней дома. Родные были очень близки, и, как говорит Нинке, Маартье была «живой частью семьи» – энергичная общительная женщина, любившая поболтать. Но когда началась война и немецкие войска вошли в Нидерланды, ее муж Ваутер умер, а зять заболел, возможно пневмонией. У ее дочери был еще маленький ребенок. У самой Маартье случился приступ и не осталось никого, кто мог бы о ней заботиться. Так она оказалась в лечебнице на побережье. Дочь намеревалась забрать ее домой, когда «все устаканится», по выражению Нинке. Но нацистские армии опустошали такие учреждения, подтягивая их под нужды войны. Рейх Гитлера по‐прежнему стремился очищать оккупированные территории от психически нездоровых. Пациентов переводили из стратегически важных прибрежных городов во внутренние учреждения, которые стремительно и отчаянно переполнялись.

Маартье исчезла. Лишь много позже семья узнала, что ее отправили в Ден Долдер – деревню с переполненной лечебницей, куда приняли еще тысячу пациентов. Масса людей погибла: «тиф, пневмония, дизентерия, плюс голод и леденящий холод зимой», – так Нинке описала условия. Местные вспоминали огромную телегу с мертвыми пациентами, которую каждую неделю везли на кладбище и опрокидывали в братские могилы. Маартье умерла в Ден Долдере, когда ей был семьдесят один год. Известие дошло до семьи лишь через полтора года – в розовом письме с осыпавшимися краями.

Смерть Маартье стала, по выражению Нинке, «временным решением, обернувшимся постоянной и болезненной разлукой». Я представляю женщину старше Нинке, но столь же красивую, как она, с длинными тонкими волосами и одним из самых теплых открытых лиц, какие мне доводилось видеть. Как и в случае с Эмили Рау, «оболочка», которой стала Маартье, оставила любящую семью, травмированную ее смертью на поколения вперед.

В апреле 1941 года началась новая фаза «Т-4», известная по системе учета 14f13. Она распространила основную программу на концлагеря. Последние существовали еще до начала войны, преимущественно для политических заключенных. По мере завоеваний Германии лагерей становилось все больше: для евреев, ромов и синти[30], политических заключенных и рабочих, принудительно привлекавшихся к труду, – для всех, кого нацисты хотели убрать с дороги. В итоге Третий рейх создал более сорока тысяч лагерей. Врачи «Т-4» начали объезжать их, уничтожая заключенных посредством «селекции», столь же формальной и механической, как в самих пунктах «Т-4».

Программа 14f13 расширила понятие «асоциальный». Алкоголизм, склонность к нарушению порядка, «наглость», мелкое воровство, проституция, «отчуждение общества» (нередко оно обнаруживалось у евреев) – все эти «болезни» могли указываться врачом, действовавшим под знаменем «милосердных смертей».

Зачастую в анкетах не содержалось ровным счетом никакой медицинской информации, но врачи продолжали считать свою работу медицинской услугой. Отбирающие просматривали десятки, даже сотни дел в день. Начальники лагерей составляли предварительные списки тех, кого предстояло «отобрать», а осмотры проводились формально – «с расстояния метров шести», как заметил один из врачей в письме. Евреев даже не удостаивали визуального осмотра. Жертв часто вывозили в центры эвтаназии, чтобы убить там. На счету программы 14f13 около двадцати тысяч жизней.

За время действия всех этих программ критерии отбора, и так расплывчатые и произвольно трактуемые, все расширялись и расширялись. Жертв все чаще отбирали по расовым и социальным, а не физическим и психическим признакам. Медико‐психиатрическое мышление, социальное мышление и рассуждения о «еврейском вопросе» становились неразделимы. Ближе к завершению «Т-4» такие места, как Зонненштайн, начали отправлять в газовые камеры людей, доставленных из концлагерей вроде Заксенхаузена[31] – преимущественно евреев и отобранных по программе 14f13.

Детская программа тоже расширялась. После войны Брандт утверждал, что ее цель состояла в том, чтобы «завладеть этими выродками (инвалидами) и уничтожить их как можно скорее, желательно сразу после появления на свет». Со временем возрастная планка официально поднялась до шестнадцати лет, а иногда доходила и до возраста многих немецких солдат.

Мне сообщили достоверно: в Имперском министерстве внутренних дел и в канцелярии рейхсляйтера врачей доктора Конти не делают тайны из того, что в действительности в Германии умышленно убили множество психически больных и в будущем будут убивать еще.

А это уже не выдержка из пьесы Бук. Это цитата из проповеди католического епископа Клеменса фон Галлена от августа 1941 года:

«Уже несколько месяцев до нас доходят сообщения, что по распоряжению из Берлина из домов для умалишенных насильственно вывозят больных, давно страдающих и кажущихся неизлечимыми. А затем, спустя короткое время, родным неизменно сообщают, что тело было кремировано, а прах можно получить или забрать. Общая подозрительность, граничащая с уверенностью, говорит нам: эти многочисленные внезапные смерти душевнобольных наступают не сами собой – их вызывают преднамеренно…

Тех пациентов, кому предназначена смерть, увозят прочь из дома в далекую лечебницу, по‐видимому, затем, чтобы уберечь от наказания по закону тех, кто умышленно лишает жизни этих несчастных, наших родных».

Британские летчики разбрасывали копии этой проповеди над сотнями немецких городов и по всей Европе. Нацистские руководители были в ярости, но не решились расправиться с епископом.

В том же августе 1941 года Гитлер приостановил «Т-4», программа не прекратилась, но изменила облик. Проповедь фон Галена усилила публичное сопротивление, хотя едва ли его было достаточно, чтобы стать причиной остановки нацистских зверств.

Публичная осведомленность породила и другие неприятности: из Берлина сообщали о нервозности фронтовиков, уверенных, что при ранении головы их ждет газовая камера. К тому моменту количество жертв «Т-4» уже перевалило за семьдесят тысяч. И главное – начинался Холокост, персонал «Т-4» требовался в других местах.

С этого момента начался постпрограммный период «дикой эвтаназии» – эпизод, который подтверждает мысль Раэля Строуса: врачей не столько принуждали, сколько наделяли полномочиями. Осенью 1941 года Виктор Брак снова собрал своих коллег по «Т-4» и сообщил: программа продолжается, но убийства будут децентрализованы. Берлин по‐прежнему координировал часть процессов – обеспечивал медикаментами, транспортом, врачами. В «дикий» период от газа умирали заметно реже, хотя шесть площадок «Т-4» формально не закрывались. В целом эвтаназия вернулась к практикам «детской программы»: передозировке медикаментами и голоду.

«Дикая эвтаназия» унесла десятки тысяч жизней, возможно больше. Журналист Эрнст Клее, посвятивший себя расследованию этой программы, полагал, что она убила не меньше, чем официальная. Один лишь Хартхайм в «дикий» период уничтожил почти двенадцать тысяч человек. Если учитывать восемнадцать тысяч, умерщвленных по официальной программе «Т-4», Хартхайм стал самым смертоносным из всех центров смерти. Хадамaр уничтожал многих молодых женщин, схваченных в ходе «Операции Брандта[32]».

В начале 1980‐х режиссер девятичасовой ленты «Шоа» Клод Ланцман беседовал с охранником СС Францем Зухомелем из Треблинки. Тот был стариком, ворчливым, кичившимся своими познаниями о лагере смерти. А еще он жаловался на больное сердце.

Старик не знал, что его снимают: режиссер спрятал камеру в сумке. Третью тайну, по словам Зухомеля, он вычитал в письме, адресованном охраннику лагеря смерти Собибор. Он процитировал первую строку:

«Дорогой Руди, мы делаем то же самое, что и вы, но используем инъекции».

«Людям, очень тяжело раненым в бомбоубежищах или сошедшим с ума, делали уколы, чтобы они умерли», – сказал Зухомель. – Это была операция „Сожжение“».

Ланцман: Но эта… операция „Сожжение“… она была направлена против евреев?

Зухомель: Нет! Против гоев. Против немцев.

Л.: Против немцев, то есть… это была форма эвтаназии?

З.: Это была форма эвтаназии.

Л.: Но, насколько я понимаю, это касалось детей.

З.: Нет, нет, нет, нет. Не эта операция. Они базировались в центре Германии, с автобусами, и, когда происходили крупные бомбежки и было много жертв, они выезжали туда.

«Операция Брандта», названная по имени руководителя, добивала контуженных, тяжело раненых и стариков, причем нередко сразу после бомбежек. Фамилия Карла Брандта созвучна немецкому слову Brand, «горение», – Зухомель или его переводчик легко могли споткнуться на этом совпадении. Многие налеты – на Дрезден, Гамбург – были огненными штормами. «Операция Брандта» освобождала койки под нужды войны и стирала с глаз долой разлагающее дух зрелище обожженных и попавших под бомбежку горожан, включая контуженных женщин. Подсчитать число убитых в то время и в тех обстоятельствах трудно: их были тысячи, возможно, десятки тысяч.

Зухомель говорит Ланцману, что пришел на службу, уже знакомый с идишем, но за месяцы или годы в Треблинке этот язык стал его второй натурой: немец-ариец, он автоматически употребляет еврейское слово goyim, говоря о неевреях.

«Умоляю, я не могу этого доказать, – сказал Зухомель. – Я лишь делаю такой вывод, потому что читал об этом… (шепчет) Но это правда».

Ниче на протяжении всей своей карьеры – и уже после, защищаясь на суде, – твердил, что стоит медицине избавиться от безнадежных, как можно будет начать «настоящую терапию». Он стал одним из немногих нацистских врачей, приговоренных к смерти. Его арестовали советские власти, затем судили союзники. Ниче признали виновным в гибели тысячи человек. Он умер в Дрездене на гильотине – том самом французском орудии, которое так занимало мысли многих пациентов Пинеля. Под надзором Ниче погибали не только помещенные в больницы душевнобольные, но и контуженные ветераны Первой мировой, старики со слабоумием, дети. В истории его нет «после» – непонятно, ради кого должна была начаться та самая настоящая терапия.

Меня так и тянет назвать путь Ниче дорогой пожилого человека: идеалист, озлобленный временем, ставший своей противоположностью. Но он так и не утратил идеализма в отношении психиатрии и ее обещаний. В 1943 году он вместе с несколькими психиатрами, в том числе доктором Карлом Шнайдером, направил Брандту письмо с просьбой о большей поддержке психиатрии в Рейхе. Шнайдер входил в гейдельбергскую группу, которая присуждала награды Гарри Лафлину. Врачи подчеркивали решающую роль психиатрии для народа и перечисляли текущие нужды: больше поддержки исследованиям и подготовке кадров, лучшее лечебное оборудование для лечебниц. Добиваться ресурсов в тот момент, когда война уже оборачивалась против Германии, означало проявлять подлинную заботу, сколь бы невероятной она ни казалась.

И все же. Незадолго до того письма Шнайдер и Ниче составили план: подвергать эпилептиков, «умственно отсталых» и шизофреников серии физических и психических испытаний, а затем убивать их и изучать мозг. Шнайдер говорил, что просил предоставить ему мозги «множества прекрасных идиотов».

Отрицателей «Т-4» нет. Кажется даже, что отрицание и не требуется.

Эти слова принадлежат Андреасу Хехлеру, внуку Мари Рау – той самой женщины, которая не прекращала поисков, пока не выяснила: ее пропавшая мать умерла в Хадамаре.

Поскольку за тридцать лет, минувших с тех пор, ни Церковь, ни Государство не сделали ничего, чтобы загладить эти преступления, – напротив… давайте сегодня взглянем назад, в кладовую неразрешенного прошлого.

Он звонит в колокол:

Приходите, приходите все! Взрослым – пенни! Детям – вход свободный!

А это снова отрывок из пьесы Бук.

Я снова дома, мышонок мой! Первый рабочий день в Бухенвальде позади. Сначала оставалось заполнить около 40 анкет из первой партии арийцев, над которыми двое других коллег уже поработали вчера. В 12:00 у нас был перерыв на обед, ели в столовой для руководства (первоклассный суп, отварная говядина, красная капуста, картофель, тушеные яблоки). Потом продолжили осмотры примерно до четырех. Я справился со 105 пациентами, Мюллер – с 78, так что в итоге у нас получилась первая партия из 183 анкет. Второй группой шли евреи – всего 1200 человек, их мы даже не осматривали. В пять мы закончили рабочий день и пошли ужинать: холодное мясо (девять больших кусков), масло, хлеб, кофе!

Так что, дорогая моя мамусечка, целую тебя! Целую много‐много раз!

Этот отрывок будто сошел со страниц пьесы Бук, но нет – перед нами письмо одного из исполнителей программы «Т-4» Фридриха Меннеке – продуктивного и убежденного евгениста и к тому же страстного, словоохотливого романтика. На фотографиях Меннеке широколицый, серьезный, в нацистской форме, с фуражкой, увенчанной орлом. А на бумаге – ну просто подросток, которого накрыл пубертат и которому отчаянно не хватает эмодзи (уж кто‐кто, а он в наше время точно ставил бы их везде). Чтобы выдумать такого персонажа, потребовалось бы воображение самой Доротеи Бук, но ничего этого делать не пришлось. Мы знаем Меннеке, потому что он написал своей жене Еве сотни писем, порой писал по нескольку в день, находясь в разъездах в качестве «отборщика» по программе 14f13. Объем этих писем нередко достигал десятков страниц. Тот фрагмент, что приведен выше, – лишь выдержка из одного такого послания, правда, с небольшими сокращениями.

Помимо слащавой сентиментальности, в письмах Меннеке мы можем найти, пожалуй, самые точные описания повседневной жизни врача из программы «Т-4». А может, не будь он так сентиментален, мы ничего бы и не узнали. Как программа сумела вместить его, а он – ужиться в ней, остается одной из сложнейших загадок этой войны. Тон, которым Меннеке излагает свой быт, являет собой зло в банальность. Это зло – искусство смотреть, но не замечать. Заключения Меннеке приводили к уничтожению тысяч живых людей из плоти и крови, а он звал их между делом «формами» и «телами». Он говорит о том, как «справился» с ними, так же буднично, как сообщает жене, что поел и поспал. В то же время ее телом он был одержим: ему нужно было знать, когда Ева проснулась, когда уснула, что ела, когда у нее началась менструация.

Меннеке возглавлял лечебницу Айхберг – ту самую, откуда увезли Эмилию Рау. Кроме того, он выполнял задачи разъездного «отборщика», участвовал в первых программах в Заксенхаузене. Почерк у Меннеке был резкий, с наклоном вправо. Лишенный возможности всюду расставлять эмодзи, он с упоением подчеркивал важные фразы и сыпал восклицательными знаками. Тон у него был странный, но еще более странным казалось то, что многие письма написаны на оборотах пустых анкет – тех самых регистрационных форм Meldebogen. Похоже, к 1941 году нацисты стали экономнее и прижимистее, даже бумагу стали беречь.

Как и многие участники «Т-4», Меннеке совмещал разные роли. Айхберг служил транзитным пунктом к газовой площадке Хадамара и являлся местом «детской эвтаназии». Управляя лечебницей, Меннеке попутно разбирал анкеты. По программе 14f13 он объездил множество лагерей: Заксенхаузен, Бухенвальд, Дахау, Освенцим и другие.

Хочу целовать тебя всюду. Хочу чувствовать тебя всюду. Хочу обнимать тебя и кусать. И, как всегда, целую! Целую тебя!

Все письма Меннеке неизменно заканчиваются «поцелуйчиками», «мамусечками» и восклицательными знаками. Когда Ева прислала клубнику, Меннеке посыпал ягоды сахаром и поставил миску рядом с ее фотографией, а потом глядел то на ягоды, то на снимок – как он пишет, – «словно мальчишка».

А теперь подойди ко мне близко‐близко, дорогая моя, милая мамусечка, и получи столько же папиных поцелуйчиков, сколько клубничек ты мне прислала, – и даже больше!! Я жадничать не стану!!

Он пишет Еве, что может «обрабатывать» до сотни человек в день. Чаще всего он просто переносит в анкеты пометки эсэсовцев о «пациенте» и ставит подпись. Порой Меннеке признает, что действует не как врач. Однажды он написал жене: «твой па – самый обыкновенный писарь». И не похоже, чтобы его это тяготило. Одному своему коллеге Фридрих сказал, что должен быть «прежде всего нацистом, а уж потом врачом».

Отчеты о выездных «отборах» Меннеке наглядно показывают, насколько выросло число социальных и расовых поводов для убийства по приказу Гитлера об эвтаназии. В строке диагноза все чаще встречалось: «наглый», «ленивый», «противник государства» или «осквернитель расы» (имея в виду смешанный брак). Многие из жертв были евреями. И относительно них, пишет Меннеке Еве, решение принимается «чисто теоретическое»: он их даже не видит.

В пору карточек и норм Меннеке питался роскошно и в письмах куда охотнее расписывал еду, чем свои «формуляры». «Фриц‐па» получал отварную говядину, «скромные деликатесы» вроде гамбургского салата с сельдью или девяти крупных кусков салями. В теплые дни он лежал голышом на солнце. Работа бок о бок с такими важными фигурами, как Хайде и Ниче, приводила его в восторг. Ему льстило, что они его знают и ценят. По дороге во Флоссенбюрг он писал Еве: «Я и впрямь рад, что там без меня не обойтись». Поездку в Заксенхаузен он описал как «сплошь новые, захватывающие впечатления».

Писем от Евы сохранилось чуть меньше, они тоже ласковые, но без исступления. Она рассказывает мужу, что взошло в саду, какие фрукты она пустила на варенье, с кем виделась. Они обсуждают нацистские радиопередачи. Встречаются и ее обидчивые реплики, будто «Фриц‐па» вживую любил не так пылко, как на бумаге. Меннеке пишет, что наслаждается клубникой, но извиняется, что на прошлой встрече «мало наслаждался» самой Евой. В одном письме она просит следить за тем, сколько он пьет пунша накануне ее приезда: «Хочу видеть Па бодрым и свежим».

Как и многие нацисты, в том числе и Лафлин, Фриц с Евой охотно выводили себя за скобки общих правил. Ева утаивала фрукты, которые полагалось отдавать в пользу государства. Она с теплотой пишет о визите их друга семьи, который страдал рассеянным склерозом, а Меннеке в то же время отправлял взрослых инвалидов в газовые камеры Хадамара.

По мере того как программа эвтаназии набирала обороты, внутри нее сформировались два идейных лагеря. В одном оказались люди вроде Фрица Бернотата – того самого, который предлагал добивать пациентов дубинками и курировал Айхберг и другие клиники. При нем лечебницу посадили на голодный паек, а ресурсы перенаправляли в нацистские учреждения. Во втором лагере – такие, как Карл Шнайдер и Пауль Ниче, которые настаивали: в Рейхе должна развиваться настоящая психиатрия.

Меннеке примкнул к Шнайдеру, своему наставнику. Эти врачи не собирались прекращать убийства, но вместо опустошения учреждений хотели «прицельной» эвтаназии, сопровождаемой исследованием, например, мозга. Меннеке повздорил с Бернотатом, и его отправили на фронт. Он вернулся насквозь больным, с запущенным туберкулезом, а в 1946 году был арестован.

У обвинителей Меннеке было тайное оружие: его письма к Еве, вероятно, изъятые при обыске их дома. Сам Фридрих просил жену сжечь их, но та, скорее всего, проявила романтическую слабость. Как бы то ни было, она их не сожгла. У следствия нашлись и подписанные им отборочные анкеты. По собственному признанию, Меннеке наблюдал смерти в Хадамаре через смотровое окошко. Его признали виновным как минимум в двух с половиной тысячах убийств и приговорили к смертной казни. Суд метко назвал его убийцей, движимым не столько идеологией, сколько собственным тщеславием и чувством собственной важности. Незадолго до приведения приговора в действие Меннеке умер в камере. Вполне возможно, что у его смерти были естественные причины: здоровье сильно подкосил туберкулез. Но есть и версия, что он принял яд, который, как шептались, пронесла в камеру его «мамусечка». Ева навещала мужа за два дня до его смерти.

Перед окончанием войны у нацистских руководителей были в ходу капсулы с цианистым калием. Филипп Боулер, как и многие другие участники «Т-4», умер именно так: достаточно было раскусить стеклянную капсулу и яд начинал действовать. Мне легко представить, как Ева приносит Фридриху одну из таких капсул – будто клубнику, которую она когда‐то отправляла ему посылкой. Умереть от того, чем «угостила» его любимая «мамусечка» – это желанное облегчение или горькая ирония? Может быть, и то и другое: эти двое жили полной жизнью, под тяжким грузом собственной значимости, в окружении ничего не значащих для них тел, легких, как воздух.

«На ужин была жареная картошка с двумя большими кусками жареной телятины и зеленым салатом. На десерт – компот из абрикосов», – сообщал Меннеке Еве из Гейдельберга. И в заключении писал: «Так мы живем – так и будем жить до конца наших дней».

В июле 1940 года, примерно через полгода после первых испытаний отравления газом в Бранденбурге, в газовой камере Зонненштайна погибла немецкая художница Эльфрида Лозе-Вехтлер. Ей поставили диагноз «шизофрения». Лозе-Вехтлер стриглась очень коротко, носила мужскую одежду и открыто курила трубку. Все это происходило при национал‐социализме, когда роль женщины в обществе все больше сводилась к сфере, которую Гитлер определял как «кухня, дети, церковь». Эльфриде, жене хронического гуляки, добившегося ее пожизненного содержания в лечебнице, чтобы получить развод, также диагностировали паранойю. Курт Лозе хотел найти себе супругу «более женственную». Между всеми этими обстоятельствами будто бы прослеживается своя логика, но теперь, спустя десятилетия, она уже не поддается точному восстановлению.

Я узнала о Лозе-Вехтлер уже после двух поездок в мемориал Зонненштайна. О ней там не упоминали, однако когда‐то издавалась брошюра о ее жизни. Но к моему визиту ни одного экземпляра не осталось.

Родилась в 1899 году в Дрездене, жила в Гамбурге. Брак с Куртом Лозе был бурным, с постоянными денежными кризисами. В 1929 году у Эльфриды произошел нервный срыв, который привел ее в больницу. Как и Бук, Лозе-Вехтлер находила темы для творчества во всем, что ее окружало: она написала более шестидесяти пастелей и набросков портретов своих соседей по палате. Обнищав, в 1931 году она вернулась к родителям, с которыми почти не поддерживала отношений. Вскоре отец снова отправил ее в лечебницу. Ее стерилизовали, а затем внесли в список на умерщвление.

У замка Зонненштайн много несоответствий: даже сейчас она кажется местом, на которое функцию навесили, будто ярлык. Сегодня ее можно было бы назвать «замок Доместикус[33]». Я впервые приехала сюда в 2017 году, видя до этого только небольшие изображения бледного здания с башенками на краю утеса. Я представляла, как оно нависает над городком, словно горгулья. Но, подъезжая со стороны задней части замка, встретила нечто, напоминающее офисный парк или загородный клуб: вытянутый комплекс корпусов по периметру сквера, где, шурша листвой, люди выгуливали собак, а откуда‐то доносились обезличенные голоса из телефонов. Кто‐то входил и выходил из офисов, ныне разбросанных по территории, среди них – чуть выбивающаяся из общего ряда клиника здоровья и терапии. Когда‐то именно по этому пути шли автобусы «Гекрат».

Мы добрались до Зонненштайна, падая с ног. Но сбила нас не скорбь, навеянная атмосферой самой крепости – до нее еще дойдет очередь. В 2017 году мы с Брюсом оказались в центре страшного циклона Ксавьер, что обрушился на нас возле Нового музея в Берлине. Там мы увидели маску Нефертити и залы иероглифов, в которых откликалось страдание Шребера. Черные птицы метались над голыми липами музейного сада: перелетая с одного края на другой, они цеплялись когтями за ветви и снова вспархивали, возвращаясь на старое место, словно мучимые непостижимой тревогой. За их криками слышался иной звук – низкий, гулкий, стремительный.

Брюс потянулся ко мне, решив, что я падаю в обморок, хотя на самом деле меня просто согнуло пополам порывом ветра, налетевшего на нас со скоростью больше ста километров в час. Я вцепилась руками в знак остановки, и ноги мои поднялись над землей. Затем порыв налетел на Брюса – он тоже ухватился за знак и пригнулся. Это выглядело очень странно: ветер обрушивался на нас поочередно, словно выбирая жертву.

Весь город встал: метро закрыли, поезда и автобусы отменили, и даже машины велели убрать с улиц. Циклон несся с порывами в двести километров в час, сшибая ледяным холодом все на своем пути – Бук назвала бы его тем самым апокалипсисом, уносящим все зеленое. Мы полтора часа добирались пешком до отеля, пока мимо нас со свистом пролетали обломки деревьев.

Взять напрокат машину мы уже не смогли, а тем временем Хаген Марквардт из Зонненштайна, с которым у меня была назначена встреча, уехал из страны.

Мы добрались до Зонненштайна только спустя два дня на машине из одной очень подозрительной прокатной конторы. У нее было слишком много свободных машин, что изначально смутило нас, но позже все прояснилось: за крошечную царапину эта компания попыталась содрать с нас несколько тысяч евро. Никого, с кем можно было бы поговорить, в замке не оказалось, но на тот день была назначена экскурсия для небольшой группы, и мы к ней присоединились. Верхний этаж мемориала мы изучали одни: стены были сплошь увешаны письмами и разными документами в рамках, а также фотографиями сотрудников Зонненштайна с пивными кружками в руках.

По‐настоящему я ощутила силу мемориала, только когда мы спустились в подвал. Вдоль стен стояли деревянные стенды с фотографиями двух десятков жертв. Женщины и мужчины – улыбающиеся или серьезные, аккуратно причесанные, с короткими стрижками, усами или гладко выбритые. Рядом значились имена и выдержки из биографий. Несколько детских лиц. Стенды достигали уровня глаз, словно подражая человеческому росту, чтобы лица казались ближе, живее. Сюда жертв вели из смотровой комнаты наверху, разделяя мужчин и женщин. Их заставляли раздеться. Позже одежду торопливо перебирали рабочие в поисках ценностей, которые впоследствии направляли на Тиргартенштрассе. Тех, у кого находили золотые зубы, отмечали знаком на спине или плече. Это была единственная лазейка, позволяющая персоналу нарушать предписания, но пойманные на краже рисковали всем.

Однажды в юности Лозе-Вехтлер позировала обнаженной своим друзьям‐художникам, раскинувшись на диване. Сколь странным было это ощущение – раздеться по чьему‐то приказу и никогда больше не удостоиться ни единого взгляда.

В самой газовой камере я провела ладонями по стенам, будто стараясь ощутить прикосновения тех, кто трогал их прежде. Помещение было небольшое, примерно одиннадцать квадратных метров, десять на двенадцать шагов по периметру – словно комнатенка в студенческом общежитии. Меньше, чем все смежные помещения: тамбур, комната для тел, куда свозили погибших после отравления, или помещение для угля, которым растапливали печи крематория. Под самым потолком висели бутафорские душевые лейки. Смертоносный газ подавался по трубе сбоку. Стены белые, слегка шероховатые, пол из красного кирпича. В дальнем конце – окно, двойное, с чуть изогнутой рамой. И в этой комнате, грубой и примитивной, было странное ощущение древности, чего‐то такого, что без газовой трубы напоминало помещение времен Эрнста Пиница. Может, старинная мастерская сапожника? Вполне возможно.

После войны восточные немцы использовали эту комнату, ничего в ней не меняя, как канцелярский кабинет. Стояли ли письменные столы прямо вдоль стены с газовой трубой? Стены, что когда‐то нашептывали Шреберу о Замке Дьявола, теперь словно лишились голоса. Сегодня же в соседних комнатах за стеклянными ограждениями лежат вещи погибших. В одной из них я заметила металлический ортопедический фиксатор мужской ноги, перекрученный и почерневший от огня крематория. Он напоминал экспрессионистскую скульптуру, словно вышедшую из‐под руки Джакометти[34] или Доротеи Бук.

Выйдя из газовой камеры, мы с Брюсом бросились на улицу. Под лучами октябрьского солнца в парке, столь буднично наполненным чьими‐то телефонными разговорами и лаем гуляющих собак, я разразилась рыданиями. Меня сломил контраст: всего минуту назад нас окружала боль стольких смертей, и тут же – залитый полуденным солнцем парк, самый обычный, ничем не примечательный.

Вернувшись в Пирну в 2022 году, мы с Брюсом решили подойти к Зонненштайну с парадной стороны, поднимаясь по крутым лестницам. Однако снова с трудом нашли мемориал – узкий, в три этажа, он выглядел лишь крохотным кусочком огромного комплекса. На схеме Зонненштайна, установленной у главной лестницы рядом с маленьким кафе, мемориал и вовсе не был отмечен.

Я уже лучше представляла, куда надо идти: на этот раз за спиной не шумел взбалмошный циклон. Хаген Марквардт встретил меня у лифта и проводил в свой небольшой кабинет на втором этаже. Он показался мне заметно моложе, чем я могла представить по переписке, – живая мимика, быстрые, легкие движения. Сперва мы говорили о Томасе Шильтере – старшекласснике, который еще в 1980‐е написал исследование о центре уничтожения, а потом потребовал справедливости для его жертв.

«Он обратился к бургомистру, сказав: “Вы должны сделать хоть что‐то с этим всеми забытым преступлением”», – рассказал мне Хаген. Отец Шильтера был психиатром и помогал Томасу в его исследованиях по теме «Т-4». Хагена очень впечатлил этот молодой энтузиаст. Трудно поверить в такое забвение, если учесть, что процессы над врачами «Т-4» продолжались и в 1990‐е всего в нескольких сотнях километров отсюда. По настоянию Шильтера это дело в итоге подхватила местная церковь. Там в 1990 году прошло первое мероприятие в память о жертвах, возможно, то самое, на котором впервые упомянули о судьбе истерзанной Эмилии Рау. В то время Зонненштайн оставался военным объектом, закрытым для публики.

Хаген и его небольшая команда сотрудников мемориала сумели установить имена примерно одиннадцати тысяч из почти пятнадцати тысяч убитых в Зонненштайне. Их фамилии выписаны мелким шрифтом на стене в комнате неподалеку от газовой камеры. Семьи могут прикрепить на стенах памятные таблички о погибших родственниках, но я их насчитала всего несколько десятков. Не знаю, говорит ли это о равнодушии потомков или же о том, что к маленькому штату мемориала и впрямь трудно пробиться.

«Мы никогда не сможем установить всех жертв поименно», – признался мне Хаген. Три‐четыре тысячи так и останутся неопознанными. Сотрудники мемориала сделали идентификацию погибших частью своей работы: они устанавливают имена, собирают и издают брошюры с их историями, как это было и с художницей Эльфридой. Мы с Хагеном говорили о процессах над врачами «Т-4», в том числе над местными сотрудниками Клаусом Эндрувайтом и Куртом Бормом. Исход их дел он назвал «неудовлетворительным».

Когда мы приехали в Зонненштайн второй раз, по газовой камере меня провела темноволосая стажерка по имени Розали. Она была очень хороша собой и, выучив английский на Среднем Западе, говорила с британским акцентом. «Я часто смотрю британское телевидение», – призналась она. В тот раз я решила не касаться стен, но, располагая временем, просто стояла и пыталась вообразить рядом с собой десятки других обреченных. Казалось, уже нам с Розали было довольно тесно в той комнатке. Но в ней помещалось гораздо больше людей, и они словно проходили сквозь меня: упирались коленями, прижимались локтями, плечами. Сжимая в руках полотенца, как последний островок надежды.

Я снова увидела заштукатуренное отверстие от газовой трубы и вмонтированные в потолок душевые лейки. От двери, через которую сюда загоняли обреченных и в которой было окошко для врача, теперь осталась лишь стертая линия на полу, за которой таился подвал. Единственным подлинным элементом камеры остались окно с видом на Эльбу и сточный желоб под ним, на этот раз я пригляделась к нему внимательнее. Пол приходилось отмывать, убирать следы телесных выделений между партиями. Розали отметила, что все это происходило небыстро: на само пускание газа уходило минут десять, а кремация занимала и вовсе часы, затем кости перемалывали и избавлялись от праха. Я ломала голову: зачем замазывать отверстия, но при этом оставлять их четкие круглые очертания – они явно бледнее остальных стен, штукатурка на них более грубая. Это было скорее для отвлечения внимания, чем для отрицания случившегося здесь. В один момент кто‐то попытался вернуть камере вид обычной комнаты, но это место уже никогда не сможет ею быть.

После экскурсии Розали указала на узкую дорожку, идущую вниз, которая ведет от мемориала в Пирну, своего рода памятный маршрут – короткие лестничные марши и несколько табличек в память о жертвах. Я спустилась этим путем, но все указатели были изуродованы граффити – красными буквами «POE» и «BE» и какими‐то словами, которые я не смогла разобрать.

«Если мы говорим, что дело в мозге, значит, именно с ним нужно что‐то делать», – сказал мне Хаген, говоря о психических заболеваниях. Он рассказал, что, читая лекции о «Т-4», начинает с демонстрации изображения нудистского пляжа. Сто и более лет назад, говорит он слушателям, этих людей признали бы невменяемыми и упекли в лечебницу: публичная нагота считалась проявлением безнадежного сумасшествия. Вероятно, и во времена Лозе‐Вехтлер обнажение женщин перед мужчинами, с которыми их не связывала интимная связь, воспринималась так же. Ее моделями часто были бедняки и проститутки – представители той самой среды, на которую и нацеливалась эвтаназия сентиментального Меннеке.

Выходя из мемориала через подвальные комнаты, я осознала, что под гнетом всей этой боли я совсем позабыла о Шребере. А ведь он тоже был здесь: кричал, срывал с себя рубашку, ругал солнце. Наверняка я ставила ногу на ту же ступеньку или тот же кусочек земли, что и он. Под конец своего пребывания Шребер с радостью отмечал страшное, тяжкое, но необходимое путешествие – словно вытаскивал Зонненштайн времен Пиница из мрачных стен Вебера. Он исписывал тетради, рассказывал истории, находил новые смыслы.

Большая часть работ Лозе‐Вехтлер была утрачена, затем вновь открыта – но лишь после того, как в эпоху Томаса Шильтера ее имя прозвучало среди других жертв Зонненштайна. Люди стали разыскивать ее картины, немалую часть которых по‐прежнему хранил брат Лозе‐Вехтлер. Сегодня многие ее произведения хранятся в нескольких музеях в Германии. Однако почитатели ее творчества редко заходят в эти музеи. Большинство идет за ее работами в Walmart – именно там продаются принты ее самых характерных этюдов, и стоят они от тридцати до семидесяти долларов. Если вам доводилось гулять по залам этого супермаркета, то наверняка вам попадались работы Лозе‐Вехтлер где‐то между мрачными деревьями и милыми йоркширскими терьерами.

В Walmart даже продается портрет проститутки, для которого Лозе‐Вехтлер позировала женщина по имени Лисси. Ярко‐красное платье, дымящаяся сигарета, рука на бедре, в полуобороте она смело смотрит на художницу. Этот принт, пожалуй, любимая мишень критиков среди работ Эльфриды, хотя в целом рецензий на ее произведения не так уж много. В позе Лисси – в ее развороте прочь от мужчин, в сигарете и дерзкой цветовой гамме – видят феминистское высказывание. Образ «новой женщины», как выразился один критик, которую сегодня назвали бы «освобожденная». Лишенные ярких цветов, деталей и чувства места, эти картины превращаются в нечто безопасное. На каждого, кто видит работы Лозе‐Вехтлер в музее и читает ее историю, приходятся тысячи тех, кто находит принты ее этюдов в супермаркете и сразу вспоминает о том, что на стене, прямо над креслом, есть пустое место.

Иероглифы расшифровали всего за два десятилетия до рождения Шребера. Думаю, для него это было поразительной загадкой, которая наконец поддалась решению, – сродни нашим изобретениям компьютеров, киберпространства, открытию двойной спирали ДНК. Глаза, птицы, человеческие фигуры – земной язык, рассказывающий истории о загробном мире. Я мысленно «вписываю» Лозе‐Вехтлер – женщину, изображавшую себя с полными губами и фактурным лицом, – в те комнаты Зонненштайна, через которые я проходила. Будь у нее бумага и карандаш, она, возможно, умерла бы за рисованием. Утраченная в пепле, возрожденная школьником, заново обретенная в сетевом гипермаркете. Я так же «вписываю» Шребера – чувствующего, что приближается, и уходящего, пока у него еще есть шанс.

Есть один процесс, название которого знакомо почти каждому, – Нюрнбергский. Однако то, что обычно имеют в виду под словосочетанием «Нюрнбергский процесс», было лишь первым из тринадцати процессов. Для этого первого суда четыре союзные державы – США, Великобритания, Франция и Советский Союз – создали Международный военный трибунал. В его составе было четыре главных судьи, у каждого имелся заместитель. Выбор пал на город Нюрнберг, потому что там сохранился уцелевший Дворец правосудия: в нем нашлось место и для камер, и для зала суда, и даже для помещения, где можно привести в исполнение смертный приговор через повешение. Это было первое достоинство Нюрнберга. Второе заключалось в том, что именно там проходили нацистские съезды и были приняты самые зловещие расовые законы. Международному военному трибуналу нужен был не только суд, но и символ. Выбор казни через повешение сам по себе был заявлением: почетной смертью солдата считался расстрел.

На кадрах видеозаписей виден огромный и шумный зал суда: адвокаты, солдаты, стенографисты, ряды переводчиков в наушниках, говорящих каждый на своем языке одновременно. Подсудимые (21 человек) сидели вместе, многие все еще в нацистской форме. Глава гестапо, Эрнст Кальтенбруннер, со шрамами от дуэлей на лице, сохранял невозмутимость. Рудольф Гесс то всматривался в пустоту, то клевал носом. Геринг то кричал свидетелям, что они «свиньи», то засыпал. Роберт Лей покончил с собой в камере за несколько дней до начала процесса. Мартин Борман был судим и приговорен к смерти заочно, хотя к тому времени он уже отравил себя ядом.

Одни только Соединенные Штаты провели двенадцать дополнительных процессов, получивших название Последующие, или Малые Нюрнбергские процессы. Каждый из них охватывал отдельную сферу нацистской деятельности: суд над врачами, процесс против немецких компаний, сотрудничавших с режимом и использовавших принудительный труд, и другие. Первым стал процесс над врачами, официально он назывался «США против Карла Брандта и других». Виктор Брак и Карл Брандт были осуждены за убийства, ставшие следствием программы эвтаназии и преступлений в лагерях, и казнены через повешение. Филипп Боулер к тому времени уже покончил с собой, приняв яд.

Среди подсудимых на процессе были чудовища вроде Германа Геринга, рейхсмаршала, отдавшего приказ о начале реализации «окончательного решения». И если бы Гиммлер, Гитлер, Геббельс или кто‐либо еще из их круга остались в живых, они бы тоже заняли свои места на Нюрнбергском процессе. Но многие фигуранты вовсе не принадлежали к числу самых страшных преступников, и трое были оправданы. Британская газета The Guardian писала, что радиоведущий Ганс Фриче «едва ли заслуживал сидеть на скамье подсудимых».

Обвинение стремилось рассматривать не только нацистские зверства как таковые, но и сам государственный аппарат, породивший эти злодеяния. Некоторые подсудимые были причастны к ним напрямую, другие же, как, например, глава военно‐морских сил Карл Дениц, – лишь косвенно.

Организация Объединенных Наций признала термин «геноцид» в 1948 году, после того как нюрнбергские юристы впервые сослались на сам факт этого явления.

Обвинитель от США Роберт Джексон хотел, чтобы наследием Нюрнбергского процесса стал постоянно действующий международный суд, способный привлекать к ответственности государства за агрессию и жестокость. Джексон был судьей Верховного суда, назначенным Рузвельтом, и специально взял отпуск на основной работе, чтобы представлять обвинение в Нюрнберге. Свою позицию против нацистов он строил на обширнейшей документации. По его стратегии, важно было доказать, что государства могут быть преступными субъектами. Джексон был блистательным оратором и тонким юридическим мыслителем, однако перекрестные допросы не были его сильной стороной. Его мечта о постоянной твердыне международного правосудия так и не осуществилась, и, если бы она воплотилась, Соединенные Штаты сами могли бы не раз оказаться на скамье подсудимых. Концепция преступлений против человечности стала краеугольной в международном праве. Решения Нюрнбергского процесса, касавшиеся человеческого достоинства в медицине и согласия на медицинские вмешательства, сыграли значительную роль в американской судебной практике против принудительной психиатрии во второй половине ХХ века.

Двенадцать подсудимых на процессе в Международном военном трибунале были приговорены к смертной казни. Геринг покончил с собой в тюрьме после окончания суда, но до исполнения приговора. Трое были оправданы, прочие получили тюремные сроки от десяти лет (Дениц) до пожизненного.

Нюрнбергский процесс опирался на свидетельства выживших, фотографии, письменные документы. В распоряжении обвинения были и обширные киноматериалы из лагерей, снятые, когда войска входили и освобождали выживших. Хотя Роберт Джексон упоминал в своей вступительной речи «киноленты», едва ли кто‐то из подсудимых мог вообразить, что им предстоит увидеть. Раньше ни один суд не использовал кино как доказательство преступлений, тем более военную хронику, снятую в реальном времени и на профессиональном уровне. Примо Леви, итальянец еврейского происхождения, переживший Освенцим, приводил слова охранников, дразнивших узников: «Даже если останутся какие‐то доказательства и кто‐то из вас выживет, люди скажут, что описываемое вами слишком чудовищно, чтобы в это поверить. Они назовут это преувеличениями союзнической пропаганды и поверят нам, которые будут отрицать все, а не вам».

Когда показали первые кадры, рейхсминистр экономики Вальтер Функ закрыл глаза и сдерживал слезы, радиоведущий Ганс Фриче, казалось, корчился от муки, адмирал Дениц уткнулся лицом в ладони. Один из свидетелей слышал, как адвокаты защиты бормотали: «Ради Бога… какой ужас». Геринг, вошедший в процесс с привычной самоуверенностью, позже сказал: «Потом они показали этот ужасный фильм, и он все испортил».

Благодарить за то, что в наших руках все‐таки оказалась лагерная кинохроника, следует Дуайта Эйзенхауэра, главнокомандующего союзными силами. Он трезво предвидел: пройдет время, и в правду о нацистских лагерях перестанут верить. Эйзенхауэр распорядился, чтобы каждый военнослужащий, не занятый на передовой, прошел через один из лагерей. Съемку он поручил Кинослужбе армии и привлек голливудских профессионалов, например режиссера Джорджа Стивенса, который позже снимет «Гиганта» и «Место под солнцем». Стивенс и другие участники под присягой подписали письменные показания, подтверждающие подлинность съемок.

Эйзенхауэр лично приехал на освобождение Ордруфа, одного из лагерей комплекса Бухенвальда, вместе со съемочной группой. Позже он писал: «То, что я увидел, не поддается описанию… Я совершил этот визит сознательно, чтобы иметь возможность свидетельствовать как непосредственный очевидец, если когда‐нибудь в будущем возникнет соблазн списать эти свидетельства лишь на пропаганду».

Не думаю, что мне нужно описывать Ордруф: груды мертвых и иссушенных тел, почти столь же истощенные выжившие. Там с Эйзенхауэром встретился генерал Джордж Паттон. После биографического фильма 1970 года и слов про «заставлять других бедных тупых людей умирать за свою страну», Паттон превратился в олицетворение солдафона. Но при встрече он так плохо себя почувствовал, что не смог войти во многие помещения лагеря. Эйзенхауэр заставил местных лидеров нацистов пройти по лагерю вместе с ним, такую практику он предложил применить и в других лагерях. Хроника из Ордруфа дала старт масштабной просветительской кампании о немецких зверствах: кадры освобождения транслировали в новостях США, фотографии попадали в газеты и журналы. Сводки с этими фильмами показывали в общественных кинотеатрах.

По мере того как открывалась правда о войне, росло и стремление постичь непостижимое – психику тех, кто совершал эти злодеяния. До Второй мировой войны Германии принадлежало мировое лидерство по числу нобелевских лауреатов. Кроме того, у них был Эрнст Пиниц и совершенно «другой» Зонненштайн – тот, что превращал «реку крови» в «ясное широкое море милосердия». Эти слова были сказаны Плини Эрлом о Зонненштайне меньше чем за столетие до «Т-4» и газовой камеры – срок жизни одного человека. Историки называли эту лечебницу начала XIX века вершиной и надеждой Центральной Европы. Как все это можно было растерять, да еще и столь стремительно?

Когда фашистские вожди умирали – кого казнили, кто «добровольно» уходил из жизни, – врачи оккупационных властей изымали их мозг, надеясь найти в самом органе ключ к содеянному. Союзные медики отвергали нацистские методы, но не саму предпосылку нейроанатомии: будто структуры мозга могут таить видимые следы «расстроенной психики». Мозги Гиммлера, Муссолини и Роберта Лея[35] были сохранены. В суматохе конца войны мозг Гиммлера затерялся. Мозг Лея переходил из рук в руки и исследовался разными врачами. У Муссолини подозревали позднюю стадию сифилиса. Но его мозг, как и Лея, оказался вполне обычным, нормальным.

Так притупилась и моя попытка – о психиатра по имени Дуглас М. Келли, закрепленного за процессом в военном трибунале. Первой его обязанностью было определить, способен ли каждый из подсудимых предстать перед судом, и да, все были способны. Это заняло немного времени. А вот сами процессы шли почти год, и остаток времени Келли пытался придать психологический смысл личностям обвиняемых. Дело шло медленно, если вообще как-то продвигалось. Келли измерял коэффициент интеллекта, использовал пятна Роршаха, выслушивал семейные истории, сидел рядом с мужчинами, пока те читали письма своих жен. Подсудимые полюбили Келли и даже стали от него зависеть. Он был круглолицым, с глубокой ямочкой на подбородке. Со многими он виделся каждый день.

По результатам проверок большинство подсудимых демонстрировали нормальные реакции и интеллект выше среднего, в том числе Геринг. Лишь вменяемость Рудольфа Гесса и Роберта Лея вызывала вопросы. Последний, находясь в состоянии алкогольной абстиненции, вел себя нестабильно и непредсказуемо. Психическое состояние Гесса оценить было сложнее. Прежде заместитель фюрера, он впал в немилость у Гитлера и, по‐видимому, считал, что в одиночку, договорившись с Великобританией о перемирии, сможет все исправить (справедливости ради, если бы у него получилось, это многое изменило бы). В 1941 году он на небольшом военном самолете прилетел в Шотландию, надеясь оказаться на землях герцога, сочувствовавшего Германии. Бывший британский король далеко не единственный аристократ, симпатизировавший нацистам. Вместо этого Гесс рухнул на поле мелкого фермера, чья мать тотчас же заварила ему чай.

Почти всю войну Гесс провел в британской тюрьме, а Гитлер объявил его сумасшедшим. Одни историки считают, что он был просто неуравновешен, другие полагают, будто он надеялся вернуть благоволение своего фюрера. Есть и версия, что Гитлер тайно одобрил миссию, но предупредил Гесса: если ничего не выйдет, он от нее открестится. Как бы то ни было, накануне процесса Рудольф Гесс заявлял о почти полной амнезии. Врач Нюрнбергского трибунала сказал ему, что признание невменяемости может означать пожизненное заключение. Вскоре Гесс зачитал в суде заявление, признав, что амнезия была игрой. Уолтер Кронкайт, присутствовавший на процессе, называл его явно безумным. Большинство специалистов, его обследовавших, так не считали.

Другие психиатры и психологи тоже осматривали подсудимых и пришли примерно к тем же выводам. Согласно им, ответчики были людьми умными, хорошо начитанными, «примерными семьянинами». Свободно ориентировались, скажем, в философии. Геринг расплакался, когда Дуглас Келли покидал Нюрнберг. Он бережно хранил письма жены и просил психиатра усыновить его любимую дочь Эдду, если с ее матерью что‐нибудь случится. Любил животных, хотя был охотником. При поддержке Гитлера он фактически запретил вивисекцию, опыты на живых животных. На одном из плакатов времен расцвета его карьеры Геринг шагает мимо поля с мультяшными зверями под лозунгом «Vivisection Verboten» («Вивисекция запрещена»). Птицы, кошки, кролики, завидев рейхсмаршала, поднимают лапки в нацистском приветствии. Геринг, ласково глядя на них, отвечает тем же.

Эта любовь к животным роднила Геринга с американским евгенистом Мэдисоном Грантом, автором «библии» Гитлера – книги «Конец великой расы». Грант активно занимался сохранением дикой природы, его именем назван один из видов оленей.

Келли позже писал, что те, кого он узнал во время Нюрнбергского процесса, не были ни извращенцами, ни гениями, а «скорее, походили на любого энергичного, умного, честолюбивого и безжалостного предпринимателя, просто их делом было строительство мирового правительства». Этот вывод пугал Келли – и должен пугать всякого. Перед смертью он ездил с лекциями, повторяя, что случившееся в нацистской Германии может случиться и в Америке, скорее всего, на почве расизма.

Дуглас Келли покончил с собой в сорок пять лет, приняв яд, – тем же способом, каким в тюрьме свел счеты с жизнью Геринг. Не исключено, что психиатр сохранил одну из капсул рейхсмаршала. Геринг же убил себя после суда, но до приведения приговора в исполнение. В записке он утверждал, что все время держал яд при себе. Никто не знает, так это или цианид ему передал кто‐то из сочувствовавших.

В 1946 году США привлекли к суду двадцать трех нацистских медицинских специалистов на Нюрнбергском процессе по делу врачей – одном из последующих слушаний. Худший из них, Йозеф Менгеле, бежал в Южную Америку и так и не был пойман. Четверым подсудимым, включая Карла Брандта и Виктора Брака, были предъявлены обвинения в эвтаназии, сформулированные в обвинительном акте как убийство «сотен тысяч людей». Ни одного из них не судили только за эвтаназию, все они также работали в лагерях. Основной акцент процесса был сделан на лагерные медицинские эксперименты, которые выделили в категории «переохлаждение», «высотные испытания», «стерилизация» и другие. Адвокаты защиты настаивали, что США – неподходящая сторона обвинения, напоминая об истории американских медицинских опытов, в том числе об эксперименте в Таскиги, где у чернокожих мужчин наблюдали и фиксировали течение излечимого сифилиса, не назначая лечения.

Это фрагмент из вступительной речи на процессе врачей, произнесенной главным обвинителем Телфордом Тейлором. Этот процесс тоже тянулся месяцами. До того как возглавить последующие процессы, Тейлор был заместителем Роберта Джексона. Позже он выступал против «охоты на ведьм» в Конгрессе – слушаний Маккарти[36], – а также против войны во Вьетнаме. Тейлор знал детали организации и обустройства газовых камер в психбольницах и показания свидетелей. Возможно, он еще и посещал некоторые объекты «Т-4». Он кропотливо собирал данные об эвтаназии и включил их в обвинения против Карла Брандта и Виктора Брака, а также других врачей, участвовавших в программе.

Но Тейлор ничего не понял о тех врачах, о которых я пишу, и от его слов мне очень больно. Нацисты превратили страну в «дом умалишенных» и склеп не метафорически. Они в самые настоящие склепы превратили лечебницы. Делать из того, что нацисты сотворили с безумными, метафору о «безумных» нацистах – значит выхолащивать сами факты. Работая с подсудимыми, Тейлор невольно мыслил так же, как они. Безумие – это зло, а зло – это безумие. Хотя, по правде, если бы сбылось желание Фрейда и Шреберы управляли бы психбольницами, никаких склепов не было бы. И уж если бы страна и вправду превратилась в «дом умалишенных», эти врачи не сидели бы живыми на скамье подсудимых.

Даже на смертном одре Виктор Брак настаивал, что смерти были гуманными и что он ничего не знал о Холокосте. Последнее утверждение повторяли многие нюрнбергские подсудимые. В своих последних словах Брак пожелал всем Божьего мира во всем мире. Карл Брандт же вошел в петлю, заявив, что вины не чувствует: процесс – «политическая месть», а он лишь служил государству, «как и многие» до него.

В 1960‐е в Бундестаге проходили слушания по вопросам реституции[37] и компенсаций, касавшиеся программы «Т-4». Среди дававших подробные описания программы были и врачи, которые сами убивали пациентов. В 1961 году правительство ФРГ приняло Федеральный закон о компенсациях, признав эвтаназию при национал‐социализме «атипичным» преступлением и не считая убитых по программе «Т-4» юридически жертвами нацизма. Стерилизованным в 1980‐е выплатили небольшие суммы без признания юридических обязательств. Лишь США признали убитых жертвами нацизма, допустив их к иску против трех швейцарских банков, сотрудничавших с нацистами. В Германии жертвы принудительного умерщвления и стерилизаций, как выразилась Бук, стали «второсортными» пострадавшими от национал‐социализма.

Нацистский Закон о наследственных заболеваниях, разрешавший принудительную стерилизацию, в Германии отменили только в 1975 году. На Тиргартенштрассе, 4, где располагалась контора программы «Т-4», до 2014 года, за исключением небольшой мемориальной таблички, не было даже памятника погибшим. Лишь за два года до того Врачебная палата Германии принесла извинения за эвтаназию и медицинские злодеяния. Как и мемориал в Зонненштайне, памятник на Тиргартенштрассе, 4, появился не по инициативе государства, а благодаря усилиям гражданских объединений и давлению активистов, таких как Доротея Бук. Берлинский мемориал – это узкая, стеклянная стена высотой по пояс, а длиной примерно двадцать четыре метра. Она стоит перед современными корпусами зданий, один из которых – театр, у аллеи имени Билли Уайлдера, и внешне сливается с архитектурой театра. Я обошла это место два или три раза, прежде чем заметила его.

«Трагедия эвтаназии» Бук снова упоминает саксонский город Родевиш – тот самый перевалочный пункт, откуда провожали шутовскими колпаками и духовым оркестром. В 1963 году там прошла конференция, на которой власти ГДР согласились привнести человечность и реальное лечение в свои психиатрические больницы. В пьесе эта конференция, состоявшаяся за годы до того, как писала Бук, приводит к следующему.

Кто сегодня без предупреждения вторгается в обыденный день учреждения, застает не инферно «змеиных ям», а гнетущую, вязкую тишину приемной. После завтрака и раздачи лекарств на общие палаты опускается удушливая пауза.

Господин Н. оказался в одной из таких приемных в то же воскресное утро и провел там недели и месяцы, рядом с тридцатью такими же страдальцами. Среди тридцати взрослых, безучастно скорчившихся на длинных деревянных скамьях, он поначалу ходил негромко, держась ближе к двери. Он не мог понять – да и как бы мог, – за что его вдруг заперли.

На четыре недели взаперти с тридцатью людьми в общей палате – разве при таких условиях может выздороветь даже здоровый?

Коррецца: Вот это мы сейчас и разыграем. (Оборачиваясь к залу:) Просим вас выдержать десять минут того, что пациенты этих учреждений терпят месяцами, годами, а то и всю жизнь. (Он исчезает за дверью, из‐за которой входит пациент, господин Н.

Все тридцать молча ждут на двух длинных деревянных скамьях, пока пациент бесшумно и неуклюже ходит взад‐вперед.)

«Ни у кого не было сомнений, что он психически нездоров», – говорили судьи по делу Пауля Шребера. Но и поводов не уважать его ни у кого тоже не было.

В большинстве своем это безымянные мертвецы. Для их убийц эти несчастные не были личностями вовсе. Их гнали оптом и обращались с ними хуже, чем с животными. Это были «200 евреев в удовлетворительном физическом состоянии», «50 цыган», «500 польских туберкулезных больных» или «1000 русских».

Это еще одна цитата из речи обвинителя на процессе врачей Телфорда Тейлора. Но это и единственное описание тех жертв, за права которых он борется, за кого он пришел спросить с обвиняемых, по кому всему миру стоить теперь лить слезы. Ни единого упоминания имен. Никаких Доротей Бук. Никаких Эмилий Рау. Они не попадают даже в категорию «безымянных мертвецов». А что может быть безымяннее «безымянных»?

Если бы я родилась в 1840‐е в Германии, как Пауль Шребер, меня, возможно, упекли бы в Зонненштайн. Из окна женского крыла видела бы Шребера в саду и, пожалуй, слышала бы, как ругательства вылетают из‐под его пышных усов. Если бы меня признали невменяемой, я бы осталась в стенах учреждения навсегда. Я же женщина, а не юрист. Если бы появилась на свет в 1910‐е в Германии, как Бук, меня могли бы стерилизовать, как ее, или убить, хотя ее каким‐то чудом эта участь миновала.

Еще варианты: в США 1930‐х меня могли бы намеренно заразить малярией – болезнью, которую называли «бледным ужасом», – просто потому, что моим психиатрам взбрело в голову, что лихорадка может иметь терапевтический эффект. На протяжении всего XX века, особенно в 1949–1952 годах, меня могли бы подвергнуть лоботомии. В США ее провели примерно пятидесяти тысячам человек, включая детей, а две трети были женщинами.

Его пациенткой стала старшая сестра президента Джона Кеннеди, Розмари. Действительно ли она была психически нездоровой или просто «слишком неудобно» себя вела, спустя столько времени разобрать уже сложно. Но результаты более чем однозначны: после процедуры Розмари лишилась способности ходить и говорить и навсегда осталась в стенах лечебницы. Фримен продолжил применять лоботомию.

Фримен тщательно подстригал усы и небольшую бородку, обожал позировать фотографам, глядя вдаль с напряженной задумчивостью. Фотографы были его слабостью: он часто приглашал их на свои процедуры, где хирургия соседствовала с театральностью. Перед началом он делал снимки пациентов, чаще всего женщин, чьи лица выражали ярость. Возможно, и мое изображение стало бы частью его коллекции кадров в духе «до/после»: сначала мрачная, пугающая, а затем – спящая на носилках после шоковой терапии. При всей своей безупречной ухоженности Фримен намеренно демонстрировал презрение к элементарной гигиене: не мыл руки, пренебрегал «этой чепухой о микробах». Гораздо больше Фримена занимала его щегольская трость, а то, что он терял одного пациента за другим, казалось, вообще не волновало. Для двойной лоботомии он брал по ледорубу в каждую руку и одновременно вонзал их в глазницы.

Законная стерилизация продолжалась в США вплоть до 1981 года и до сих пор окончательно не отменена. Цвет кожи еще мог хоть как‐то спасти ситуацию, но пол оборачивался приговором. Электрошок, который испытала и я, применялся в основном к женщинам. А еще раньше, до реформ Филиппа Пинеля, цепи и кнуты были привычным орудием и добропорядочные горожане ходили поглазеть на безумцев во время воскресных увеселительных походов в «дома для умалишенных». Лечили там «ванной неожиданности», мокрыми обмотками, стягивающими тело, крутящимися креслами, в которых человека доводили до помутнения сознания. В одной лекции 1871 года врач по фамилии Блэндфорд в шутливом ключе упомянул одну методу: сбрасывать пациентов с башни в подземелье, кишащее змеями. И хотя сказано это было в шутку, в любой шутке всегда есть доля правды. Век за веком медицина лишь искала новые способы обрушить и потрясти человеческие тело и разум и преуспевала в этом.

В 1930‐е в практику вошел кардиазоловый[38] шок, который Бук называла «истязанием». Медицинская статья 2006 года отмечала, что точный механизм его действия так и остался неясным: «рассматривались психологические факторы, и высказывалось предположение, что сильнейший страх, охватывающий пациента во время процедуры – та самая причина, по которой впоследствии от кардиазола отказались в пользу электрошока, – обладал и неким терапевтическим эффектом». Один из врачей писал, что ощущения от процедуры были сродни «буре с громовыми раскатами в мозгу».

Были ли в психиатрии по‐настоящему работающие методы лечения? Да, конечно. Но было ли когда‐нибудь такое время, когда в солидном психиатрическом журнале слова «страх» и «терапия» не могли оказаться в одном предложении? Вряд ли. И можно ли вспомнить эпоху, когда казалось бы сомнительным доверить лечение людям, руководствующимся идеями евгеники, – той самой, что уже однажды привела к массовым убийствам?

Не говоря уже о генетическом уроке Германии, заплатившей за него страшную цену. Уничтожив большую часть своего шизофренического населения и стерилизовав еще больше, эта страна так и не увидела снижения частоты случаев шизофрении. И до сих пор мне не удалось убедить ни одного врача, что этот факт ставит под сомнение генетическую природу болезни. Думаю, причина не только в том, что это противоречит господствующим представлениям, но и в том, что сама я – безумная женщина, которая, даже имея доказательства на руках, воспринимается не как свидетельство факта, а как его отрицание.

На протяжении всей своей истории врачи умалишенных обращались к гомеопатическому принципу similia similibus curentur – «подобное лечится подобным». Чтобы исцелить безумного, нужно самому вести себя, как безумец. В этом искусстве всегда чувствовалось нечто сродни врачебному «исцели себя сам[39]». Филипп Пинель верил, что бредовым больным стоит подыгрывать: кланяться им, если те воображали себя королями, или разыгрывать фиктивные судебные процессы. Кроме сострадания, в такие моменты Пинель, скорее всего, испытывал еще и удовольствие. Слишком уж велика была, думаю, тяга участвовать в чуде – так же, как и в его подавлении. И есть ведь в самой идее бросить страдальца в змеиное логово нечто мифическое.

Чтобы изобрести подобные методы лечения, самим врачам пришлось слегка пригубить гомеопатического безумия. Сам же Пинель говорил, что, глядя на многие медицинские практики, он порой и сам не знал, кто больше заслуживает звания безумца: больной или его лечащий врач.

Слово «галлюцинация» происходит от латинского alucinari[40], что означает «говорить вздор». Определение галлюцинации говорит, что это восприятие того, чего в действительности не существует. Врачи объясняли мне это на примере: хлопнут себя по руке, а потом, присмотревшись, скажут, будто бы почувствовали укус комара. Такое воображаемое ощущение на коже настолько обыденно, что о нем и говорить вроде бы нечего. Разве что вы впервые в жизни видите человека, который ни с того ни с сего хлопает себя по руке.

В своих детских дневниках (их было два) я писала, что у меня бывают видения: например, будто предвидела убийство Роберта Кеннеди. Порой то, что я называла сверхчувствительным восприятием, казалось мне теплой связью с бабушкой, о которой мне рассказывала мать: у нее тоже был этот дар. Но бывало и иначе: временами видения пугали меня до дрожи. В какой‐то момент я даже решила, что мой «дар» мог быть от дьявола.

Задавая себе этот вопрос, я чувствую все сразу: легкость, сентиментальность, невозможность и глубину. Ответ психологии будет таким: подобное восприятие эгоцентрично, даже отдает солипсизмом. Ответ веры будет иным: Бог создал этот мир, и он весь есть чудо, и каждый верующий должен ощущать его именно так. Я слышала подобные суждения в церковных проповедях, но ни разу – от тех, кто умел бы ценить близость к безумию.

Один из друзей Бук по переписке как‐то заметил: «В вашей книге чувствуется свет, несмотря на всю тяжесть открываемых ею истин. И во мне пробудилась радость – глубокое понимание многогранности человеческой души». Я же остановлюсь именно на этом: «многогранность человеческой души» и сопряженная с нею радость.

Однажды в колледже, как раз накануне выпуска, у меня случился маниакальный эпизод. Я тогда находилась на сцене в черном атласном платье, расшитом пайетками, и в сверкающем ожерелье‐чокере. Спустя годы, вернувшись в Оберлин, встретила преподавательницу, которая сказала: «Знаешь, тогда ты была безумна». Я слегка рассмеялась. Она же добавила: «Нет, я серьезно, ты была действительно безумна. Думаю, ты даже не представляешь, насколько». Она наклонилась ко мне с напором, почти сердито. Ее тревожило, будто я воспринимаю это слово легкомысленно, будто это какая‐то шутка в духе старых семейных комедий.

Мое безумие, по всей видимости, раздражало эту женщину, и негласный общественный договор требовал от меня раскаяния. Или, по крайней мере, оправданий, мол, я уже не безумна. Что‐то в этом духе: объясниться, показать, будто я разделяю ее отвращение к самому слову «безумие», даже когда речь идет обо мне самой. Я гадала, что же она тогда во мне увидела. Конечно, я уже знала ответ, он всегда был мне известен: в целом слово вполне отражало то, как себя чувствовала и как себя вела. Тогда я действительно была безумна, в том старом значении слова – разбита, неспособна собраться воедино как личность.

У меня был друг, у которого обнаружили опухоль мозга. Он говорил, что почуял неладное, когда цвета начали «выбрасываться» ему навстречу. И я думала: разве цвета не всегда так делают? Разве они когда‐нибудь не вспыхивали, не бросались в глаза? Представьте себе Ван Гога, который писал бы мир так, словно фотографировал его. Пожалуй, это к лучшему, что у меня никогда не было опухоли мозга.

Те двери до сих пор пугают меня гораздо сильнее, чем любые психотические эпизоды. Именно за теми дверьми происходили нападения и истязания – моего тела и тел других людей вокруг. И поныне двери внушают мне страх, а вот «лифт» из воспоминаний со временем отступил, «сыграл свою партию», как выразилась бы Бук.

В дневнике, который завела в десять лет, я написала, что у меня есть два образа «я»: А и Б. Образ А отражал ту «нормальную» версию меня, какой я себя считала. А вот образ Б был наполнен чувствами, зачастую неудержимыми: я могла вдруг разразиться слезами от того, как красиво было вокруг. Образ Б падал в пересохшие русла Бук, и, словно у Шребера, его нервы оказывались сокрушены. Эта версия меня часто стремилась бежать прочь – от мира и людей.

В детстве я видела себя лишь в образе «безумной» – нелепой, словно карикатурной фигуры, что кричит о конце света, или же преступницы, склонной к насилию. В литературе такие персонажи – всегда нарушительницы хода событий, угроза, которую «правильные» персонажи заставляют замолчать. В двенадцать лет я прочла «Джейн Эйр» и открыла для себя Берту Мейсон – безумную женщину, заточенную на чердаке дома возлюбленного Джейн.

Хотя в центре романа лежит тема страданий Рочестера от рук безумной жены, подлинная развязка наступает, когда его возлюбленная Джейн переживает галлюцинацию. Ей слышится голос Рочестера, зовущий ее, хотя они разделены сотнями миль.

Идеи Юнга о психозе отозвались в душе Доротеи Бук, хотя его убеждения жили в ней задолго до того, как она узнала о самом психологе. Юнг подчеркивал всеобщую значимость «единства четырех» – необходимого союза ключевых начал: от сторон психики до четырех сторон света. В девятнадцать лет Бук, когда ее несли по лестнице Бетеля, снова и снова выкрикивала: «Единство четырех!» Авторитет Фрейда и Юнга, их знание безумия, были своего рода противоядием, дарили ощущение странствия по диким землям с возвращением уже в роли картографа. Подобно тому, как любовь Джейн к Рочестеру обезвредила ее галлюцинацию. Их безумия имели последствия. Мое выпускное платье – никаких.

В детстве я иногда ощущала, будто изливаюсь в мир с чувством изумления, и однажды впала в такой транс, что проходившая мимо женщина приняла меня за слепую и попыталась сунуть деньги в мою банку из‐под газировки. Когда я подняла на нее глаза, она отшатнулась и, бормоча себе под нос: «Я думала, она слепая, я думала, она слепая», – быстро отошла прочь.

Бывало, верила, что мать подсыпает яд мне в тарелку, и старалась ничего не есть. Но даже тогда у меня не возникало желания изменить то, как работают мой мозг и настроение: я всегда ощущала их неразделимым. Мы все живем с тягостным знанием: жизнь кончается смертью, и путь к ней почти всегда полон страданий. Изменить свое существование «лечением» было бы все равно что решить мучительную проблему смерти, добровольно умерев. Это действительно было бы способом «управиться» с ней, но вместе с проблемой исчезло бы и все остальное.

Я родилась в 1956 году в Атланте, за три года до последнего психотического эпизода Доротеи Бук и вскоре после того, как прокурор Фриц Бауэр начал добиваться привлечения нацистских врачей к суду. Разумеется, обо всем этом я тогда не знала. Да и моя семья почти не имела связей с Атлантой. Отец получил там должность бухгалтера, и родители прожили в городе около полутора лет. Для ребенка, чьи родители родом из Бруклина и Нью‐Джерси, говорящие с таким ярко выраженным акцентом, что мой будущий муж‐южанин поначалу не всегда мог их понять, Джорджия казалась странным местом, чтоб там родиться. Подобно Бук, я мучительно пыталась понять, какая роль мне досталась в семье, в которую, казалось, попала по какой‐то нелепой ошибке.

Первые осознанные воспоминания приходят ко мне из города Элизабет в Нью‐Джерси, из квартиры, окна которой выходили прямо на огромное кладбище. Мы с братом любили там играть. На могилах почти никогда не было свежих цветов – только увядшие связки стеблей, быть может, когда‐то бывших гвоздиками или розами. Я не понимала, что происходит между их появлением и увяданием: казалось, это случалось мгновенно. Иногда кто‐то оставлял искусственные цветы, сделанные из синтетического волокна вроде дакрона. Место это носило странное название «Вечнозеленое». Там находился старый еврейский участок, еще один большой – для тех, кого тогда называли «джипси»[41], и покоился поэт Стивен Крейн. Теперь я думаю: неужели среди тамошних могил есть и те, где нашли приют рома или синти, бежавшие из Германии?

Там я проживала позднюю главу истории, начинавшейся в местах вроде Зонненштайна. У хозяина моей квартиры была татуировка пленника Освенцима, другие соседи оказались теми, кто бежал от Холокоста. Лучшими друзьями моей тети стала супружеская пара, тоже пережившая Освенцим, и я часто играла с их дочерью. О Холокосте я знала с самого раннего детства – настолько раннего, что кажется, будто это знание всегда было со мной. Знание, что произошло нечто страшное и оно стало следствием массового убийства одних людей другими безо всякой причины.

Однажды мы с подругой Марси играли на пустыре в конце улицы, и к нам подошла группа подростков. Они дразнили нас или угрожали – точно уже не помню, но явно были агрессивны. Стоял полдень, вокруг – жилые дома, и на самом деле нам ничто особенно не грозило. Но мы закричали. И отец Марси тут же выскочил из квартиры, оказавшись прямо перед нами, будто его вытолкнуло наружу. Он закричал с такой яростью, что тот крик я не забуду никогда.

Две вещи были для меня очевидны: даже в той ситуации он не поверил, что мы – особенно его дочь – в безопасности, и ради нашей защиты был готов на все.

Мистер Садлер работал в фармацевтической компании, был человеком добрым и тихим. Но в той ситуации (дерзкие мальчишки и две маленькие девочки) в нем проснулся кто‐то совершенно другой. Та самая ярость, то неистовство, которые я не раз встречала у многих еврейских родителей.

Недавно отец напомнил мне, что наш сосед бил свою жену. Я, кажется, тогда не понимала, что означают эти звуки, но слышала их. Отец по вечерам был занят учебой – получал образование в сфере налогового учета, а мать едва справлялась с повседневной рутиной. Я не верила, что мертвые спокойно спят на кладбище на той стороне улицы, – казалось, они заражали все живое вокруг. Там случались убийства, и нам, детям, строго запрещалось ходить на кладбище, хотя мы все равно пробирались. По ночам меня будили призраки. В то же время я любила свой детский мир. Но казалось, что граница между взрослым и детским мирами слишком тонка, и слишком много дурного пытается ее пересечь.

Моя семья, как и семья Бук, считала меня нелогичной. Мне не были присущи аналитический склад ума и осторожность – качества, которыми близкие обладали в избытке. Отец в разное время называл меня брюзгой, выдумщицей, обузой, рассеянной. Каждый день, когда я смеялась или плакала, он говорил, что я «актриса, у которой еще пока нет “Оскара”». Я могла разразиться смехом или плачем совершенно внезапно, но от всей души, и не могла его остановить. Я понимала, что отец любит меня. Мне казалось, что, возможно – как и отец Бук, – он говорит мне все это не столько для того, чтобы ранить или изменить, сколько в надежде подобрать определение происходящему, которое будет достаточно точным.

Родилась неделимой, как и все, никогда не подвергала себя сомнениям и не понимала, зачем это мог бы делать кто‐то другой. Я смеялась или плакала тогда, когда мне было смешно или грустно. Не знаю, повлияли ли особенности семьи на мой последующий психоз, в отличие от Бук, которая была убеждена, что ее семейная ситуация стала решающим фактором.

Однако любой посторонний человек счел бы меня странной и именно в тех проявлениях, которые я всегда нутром ощущала запретными. В каждом из окружающих будто таилась та самая пожилая преподавательница, уверенная, что я должна принести извинения за то, что живу и уживаюсь со своим безумием. Я писала пьесы, стихи, романы – почти все они не сохранились, но дневники, куда я писала с размахом, у меня есть до сих пор. Понимала себя в духе шреберовского избытка. В одиннадцать лет я записала: «Любовь – это замечательно, и мой образ Б это знает». В другой день я писала: «У меня бешеное настроение Б, и потому мне хочется плакать». Плач образа Б не был плачем из‐за ситуации – это был поток слез перед необъятностью мира и всего, что в нем есть, поток без привязки и без остановки. Это был тот плач, который мой отец считал невыносимым, и именно так я плачу до сих пор. Я рыдала перед фактом любви, фактом смерти, над любимыми книгами, над своей кошкой, над пухлой ручкой одной из маленьких кузин, однажды – даже над историей о Статуе Свободы во время школьной поездки. Наверное, со стороны это могло выглядеть как игра.

В дневнике я называла себя разными именами, в зависимости от того, кем ощущала себя в тот день: Сью, Сюзанн или Сюзи. «Сью, – писала я, – безрассудна, добра, импульсивна и любит веселье; Сюзанн пишет, рисует, фотографирует, увлекается оккультизмом, размышляет». Сюзи – это, как я сама говорила, «озорной бесенок». Подписывая записи, я постоянно путала эти имена, но одно из них всегда значилось на краю страницы. Мой дневник был скорее формой диалога, нежели монологом. Эту медитацию о собственных именах я закончила вопросом: «Интересно, может, я шизофреничка?» Сегодня сам факт, что кто‐то мог бы ответить на этот вопрос «да», кажется мне одновременно нелепым и вполне вероятным.

Иногда мой дневник превращался в отображение некой сущности по имени Синди. Она была одновременно мной и кем‐то другим: посредником, слушателем, подругой, судьей. Однажды я попросила Синди назвать ее любимые слова. Я делилась своими, но хотела знать и ее. Как‐то раз спросила ее, не становлюсь ли слишком самодовольной. У Синди были свои границы. Порой я писала, что случилось нечто ужасное, но рассказать ей этого не могла. Это умолчание никак не было связано с опасением, что кто‐то прочтет мой дневник, о таком я никогда не беспокоилась.

Было во мне и «Нечто», которое «все время вспыхивает, бунтует и чего‐то требует, но я не понимаю, чего оно хочет». Оно, писала я, не могло насытиться. По мере того как я перебираю старые бумаги, всплывают новые «я». На днях, будучи в гостях у родителей, я нашла пару стихотворений, подписанных некой Сьюки Пол. Это имя едва помню. Похоже, она любила рифмовать.

Мой вопрос о шизофрении восходил к смутному представлению 1960‐х годов, к старому, обиходному ее толкованию как «раздвоения личности». Вопрос звучал серьезно, но без тревоги. Бук поправила это определение во вступлении к «Утренней звезде»: шизофрения, напротив, приносила целостность, а не разъединение. Разбрасывалась именами без оглядки. Я вовсе не была личностью, которую психиатры называют «расщепленной», когда ум распадается на несогласованные, чужие друг другу обломки. Возвращаюсь к тому, что писала Бук о собственном заболевании: она никогда не чувствовала себя раздробленной, скорее – захваченной цепью очевидностей и связей. И я тоже. Я называла свою плачущую и ликующую версию «Образ Б», а серьезную, поэтичную – «Сьюки» или «Сюзанна» не потому, что не могла их примирить, а, наоборот, потому, что не желала этого примирения. Мне хотелось обозначить простор и неимоверность того, как я переживаю мир. Это казалось верным решением: во мне было так много всего. И эта необъятность порой требовала временных хранилищ, сделанных наспех. Я чувствовала: кем бы я ни была, мне тесно внутри одного имени, потому что одно имя – удел других людей, тех, которым я никогда в жизни не смогла бы этого рассказать.

Первый дневник появился у меня в одиннадцать лет, и до тринадцати я вела его исправно, пока не стала чуть более переменчивой. Я предсказывала будущее, рылась в книгах в поисках амулета, который защитит меня от ведьм, и слышала, как Бог говорит со мной через мою кошку черепахового окраса. Этим, насколько помню, я ни с кем не делилась. В своих записях я регулярно выходила за пределы «общей реальности». Но теперь, перечитывая написанное, я поражаюсь мягкому, почти незаметному возвращению обратно. В тот день, когда искала ведьмин амулет (еще более странно то, что информацию о нем я искала во «Всемирной энциклопедии»), я отметила там же, что китайский серебряный доллар, который был у меня, необыкновенно красив.

Иногда меня с головой накрывала тяжелейшая тоска, которую я не могла объяснить. Бывали и так называемые «дни Б», дарившие мне то, что я называла «приятной болью в животе» или «узлом любви». Я не отделяла эти состояния от прочих в своей жизни. На страницах дневника рядом с ними соседствовали и совсем привычные вещи: влюбленность в рыжеволосого мальчика по имени Кевин, моя первая помада, новая палетка теней. А еще – то странное модное безумие конца 1960‐х, бумажное платье.

Моя способность удерживать собственный опыт единым целым, воспринимать все это как часть себя, придавала опору. Узнавая в себе разные качества, я старалась их присвоить. Да, у меня бывали тревожные мысли, иногда даже очень. В какой‐то момент я сделала запись о том, что отец, мать и брат замышляют против меня «ужасный заговор». Иногда мне казалось, что они хотят меня отравить. Я также верила, что наш мир мог быть создан и управляем неким ученым с другой планеты. Сегодня идею о том, что Вселенная, где мы существуем, может оказаться компьютерной симуляцией, включают в теорию метавселенной – главную ныне космологическую гипотезу, утверждающую, будто любой возможный мир должен существовать. Все эти детали составляли насыщенную и цельную жизнь.

Даже самые тревожные мысли не имели той остроты, которая пришла позже, когда я стала считать их проявлениями некоего болезненного процесса, который была не в силах остановить. Но тогда у меня не было «симптомов». Была просто жизнь.

В моем случае снимки в духе фрименовских «до и после» запечатлели бы две версии меня самой: той, что существовала до психиатрии, и той, что осталась после нее, – созданный препаратами двойник, из которого мне пришлось буквально выгрызаться наружу. Девочка в тумане после шоковой терапии, с такой глубокой потерей памяти, что она казалась утратой большего масштаба, чем у моей матери на исходе ее жизни из‐за болезни Альцгеймера. От маминой памяти, как ни странно, оставались веточки и соломинки, за которые можно было ухватиться. Или, даже если нет, она явно ощущала пустоты. Она знала: что‐то, должно быть, произошло или вот‐вот произойдет – скажем, ужин, – хотя и забывала, что именно. Я же жила в тумане – в таком, что сужает все знание и даже догадку до узкого конуса света фар перед машиной. Пейзаж, точка отправления, намеченный путь – все исчезло. Когнитивные утраты способности считать и осознавать пространство оказались необратимыми. Я до сих пор не могу умножать что‐то сложнее, чем восемь на пять. И даже для этого приходится остановиться и задуматься.

Однажды в детстве я записала, что регулярно теряю связь с реальностью, не понимаю, что происходит вокруг. Называла это «мечтательностью», но хорошо помню то чувство: это был не мысленный уход, который подразумевает слово, – все вокруг исчезало. Я не помню, куда тогда уходила. Спустя несколько дней записала в дневнике, что составила себе строгий «ежедневный распорядок», где расписана каждая минута. Я надеялась, что это поможет мне не потеряться.

Но я все равно терялась, пока не научилась воспринимать это как просто «где‐то в другом месте». Римский историк Саллюстий называл миф тем, чего никогда не будет, но что всегда есть. Галлюцинация – тот же миф. Вот парадокс психоза: я в любой момент могу услышать в голове звонкие трели гаичек, как они щебечут: «Три, смотри», – но не могу вообразить их самих, хотя вижу каждый день рядом с домом. Если силюсь собрать воедино их образ, то в памяти всплывают лишь обрывки: черно‐белый окрас, веер хвоста. Появляются черные пятна, и я принимаюсь прилаживать их к маленькому птичьему туловищу. Так и работает обычная память – кусками образов в духе игры «приколи хвост ослику»[42].

Потом я открываю поисковик и ввожу запрос: «черношапочные гаички». То, как именно распределяется черное и белое, удивляет. Черное на голове, о чем несложно догадаться из их названия, и на шее. В моем же представлении черными должны были быть щеки, но по факту они оказываются белыми: белый треугольник прорезает черное. Брюшко белое, но моя память дорисовала туда бурый оттенок. Я посмотрю на изображение – и вскоре снова забуду. Зато их «три, смотри» повторяются с поразительной точностью и по тону, и по темпу. И когда я слышу их снова в реальном мире, они оказываются до боли знакомыми.

Почти ничего не помню о городе Мейконет в Джорджии, где мне довелось застрять в грохочущем лифте, но саму кабину могу воспроизвести в памяти по щелчку, даже представить, как вхожу в нее. Доротея Бук отмечала то же самое: память о психотических эпизодах – ясная, насыщенная ощущениями, куда сильнее, чем вне.

Мои знакомые, кто пережил смерть близкого, говорят: черты любимого постепенно тускнеют, исчезают по крупицам. Когда‐нибудь я, скорее всего, пожалею, что у меня не было ни одной ослепительно‐ясной галлюцинации с родными. Тогда они остались бы со мной навсегда.

В моем дневнике за 2019 год есть такая запись.

«Как же утомительно распутывать себя под микроскопом. Кто‐то сейчас что‐то сказал? Громко? Это предложение вообще закончилось? Начало совпало с концом? Кто‐то улыбнулся. Кажется, ты.

Мир выпрыгивает из глаз и отвечает тебе. Пока однажды не перестает – словно рот накрыли ладонью. Чувствуешь облегчение. Даже тосковать начинаешь. Теперь все безопасно. Тихо. Возвращается единое «я», прорубившее себе дорогу сквозь мир; а может быть, оно мне больше и не нужно».

Бук говорила, что ее приступы прекратились, потому что «в них больше не было нужды», однако на камеру Александры Польмайер она сказала: «Мне почти жаль, что я теперь нормальная». А потом тряхнула головой: по‐эльфийски лукаво, по‐буддистски умиротворенно, почти озорно.

В 1965 году под суд отдали четверых врачей. Доктора Шторма вытащили прямо из кабинета, буквально оторвали от постели больного. Доктор Бат воскликнул: «Я не могу отмечаться в полиции каждую неделю! Я врач!» В зале суда Шторм размахивал письмами: «Смотрите, как меня любят! – кричал он. – Бургомистр! Весь спортивный клуб! Даже человек из банка благоволит ко мне! Все они пишут вам, что я – человек высокочтимый, уважаемый и достойный».

Судья произнес: «Невиновен». Зрители вскочили и захлопали, раздались восторженные крики.

Это не отрывок из пьесы Бук. Вышеописанное – плод моего воображения. Шутка в том, что я, как и Бук, веду летопись. Но выше приведено вовсе не шутовство, а точный ход событий. В 1965 году за убийства были привлечены к суду врачи Зонненштайна: доктор Курт Борм (в пьесе – «доктор Шторм») и доктор Клаус Эндрувайт (он же «доктор Бадер» или «доктор Бат»), а вместе с ними еще двое врачей «Т-4»: Аквилин Ульрих из Бранденбурга и Хайнрих Бунке из Графенека.

Именно эти процессы директор мемориала Зонненштайна Хаген назвал – в духе великого недосказанного – «неудовлетворительными». Слова его объяснялись скорее несовершенством английского, чем холодностью сердца. Томас Шильтер, школьное сочинение которого когда‐то стало отправной точкой признания преступлений в Зонненштайне, говорил, что дела Борма и Эндрувайта оказались самыми «скандальными» из всех судов над врачами программы эвтаназии. Эти процессы привели к одной смерти, но то была смерть прокурора, а не подсудимых.

Когда против них выдвинули обвинения, все четверо по‐прежнему занимались врачебной практикой: Эндрувайт и Борм – в сфере общей медицины, Ульрих и Бунке – гинекологии. Судили их в рамках одного процесса, однако Борму предъявили больше пунктов обвинения. Он не только снабжал лечебницы медикаментами и участвовал в газовых операциях, но и убивал узников после завершения «Т-4», помогал в программе Брандта. А прежде, еще до «Т-4», Борм служил военным врачом в разных частях нацистской армии и сопровождал эсэсовское подразделение «Totenkopf» – «Мертвая голова».

После войны сменивший Ниче директор Зонненштайна Хорст Шуман говорил: «Доктора Эндрувайта можно описать как человека замкнутого, сдержанного, робкого и неуверенного. Борм же произвел на меня впечатление солдафона». Снимки Борма из архивов лечебницы словно подтверждают это впечатление: поджатые губы, напряженная челюсть, даже круглые черные очки выглядели по‐солдатски. Хайнрих Бунке некогда служил в Бернбурге, где играл в гандбол против команды Зонненштайна. Один из сотрудников крематория вспоминал, как сильно тот сердился, если ему плохо подавали мяч.

Так Эндрувайта, Ульриха и Бунке судили отдельно, в 1967 году, спустя два года после ареста. Они были давними друзьями, и – странное совпадение – все трое оказались сыновьями учителей. В Зонненштайне Клаус Эндрувайт и Курт Борм особенно сблизились, любили подолгу гулять. Отец Клауса руководил школой для глухонемых. Ирония, которая, полагаю, осталась для сына незамеченной. Хотя большинство жертв были психиатрическими пациентами, центры умерщвления принимали и физически неполноценных. Эндрувайт мог запросто оказаться убийцей того, с кем в детстве играл. Все трое подсудимых пытались оправдаться, ссылаясь на трактат Биндинга и Хохе «Разрешение на уничтожение жизни, недостойной жизни».

Когда Эндрувайт, Ульрих и Бунке присоединились к программе «Т-4», им было чуть за двадцать. Борму был тридцать один год. Именно Ульрих ввел своего друга Эндрувайта в эту систему, порекомендовав его Вернеру Хайде – тому самому врачу, который вскоре отошел от дел и передал руководство Ниче. Хайде направил Эндрувайта в Зонненштайн на место Эвальда Вортмана – врача, которого программа довела до отвращения и отставки. Директор Хорст Шуман в то время уехал, и Борм, исполнявший при нем обязанности заместителя, ввел Эндрувайта в курс дела. Тот позже утверждал, будто колебался, но, видимо, сумел заглушить сомнения: в Зонненштайне он оставался вплоть до конца осени 1941 года.

Фотография 1967 года запечатлела троих обвиняемых с женами у дверей суда. Перед объективом – «плоть от плоти» Видмана: бюрократы в темных костюмах, с редеющими волосами, с тусклыми и раздраженными лицами. Такие фигуры ввели бы в замешательство даже Дугласа Келли в Нюрнберге.

Эти непопулярные процессы по эвтаназии инициировал столь же непопулярный еврейский адвокат Фриц Бауэр. Бауэр вернулся в Германию после бегства из двух стран, в каждой из которых успел побывать в лагере для интернированных. Большинство евреев, покинувших Рейх, не возвращались. А он, закоренелый курильщик, слегка похожий на разочарованного Эйнштейна, вернулся, чтобы судить нацистов. Бауэра назначили генеральным прокурором земли Гессен, он работал в ее главном городе Франкфурте‐на-Майне.

Бауэр – из тех необычных фигур, для которых все, что я могу сделать как писатель, – это просто рассказать его историю, ничего не примешивая. До войны он был выдающимся юристом, и антинацистские убеждения проложили ему путь в концлагерь Хойберг. Как политзаключенного его подвергали зверским издевательствам: часами заставляли сидеть на корточках, били головой о стену. Чтобы выйти на свободу, он отрекся от своих политических взглядов – поступок, который потом преследовал его всю жизнь. В 1936 году Бауэр бежал из Германии в Данию. Когда туда пришли нацисты, его снова интернировали и переместили на островной лагерный пункт. Его отпустили, и, когда немцы начали депортировать датских евреев, какой‐то рыбак помог ему перебраться в Швецию.

В 1949 году, когда Бауэр вернулся в Германию, почти никто из нацистов из каких бы то ни было программ не понес наказания. Еще меньше получили сколь‐нибудь существенные сроки. Послевоенный канцлер ФРГ Конрад Аденауэр провел амнистии и обозначил сроки давности, которые защитили большинство виновных от суда. Он смягчил множество приговоров, вынесенных союзниками и Советским Союзом, включая Нюрнбергские. По оценке историка Мэри Фулбрук, к массовым убийствам в разное время были причастны сотни тысяч немцев, возможно – до миллиона. Между 1946 и 2005 годами немецкие прокуроры возбудили дела по нацистским преступлениям лишь против ста сорока тысяч человек и менее семи тысяч были осуждены. Приговоры за убийство получили меньше двухсот. Даже мягкие сроки немецкие суды нередко заменяли еще более снисходительными мерами.

Канцлер Аденауэр выбрал статс‐секретарем канцелярии Ганса Глобке. Юрист по образованию, тот участвовал в разработке антисемитского расового законодательства, включая нюрнбергские законы. Фриц Бауэр начал проверку в отношении Глобке, но она по большей части оказалась показной: Аденауэр прикрыл Глобке от преследования. Он же вернул на скамью многих судей с нацистскими наклонностями. Аденауэр как‐то сказал: «Грязную воду не выливают, пока нет достаточно чистой».

Чтобы рассказать об этих «неудовлетворительных» процессах над врачами «Т-4» – Бормом, Эндрувайтом, Ульрихом и Бунке, – мне придется сперва вспомнить и другие суды. Первая крупная победа Фрица Бауэра, столь значительная, что ради нее тысяче людей можно было бы вручить венки и медали, – это суд над нацистом Адольфом Эйхманом в 1960 году и его арест. В нацистском правительстве Эйхман был ответственным за «еврейский вопрос» и главным исполнителем «окончательного решения», человеком, который выявлял евреев и направлял их в лагеря. Он ускользнул от союзников и, как многие нацисты, бежал в Аргентину. Эта страна заняла странную позицию: принимала и нацистов, спасавшихся от правосудия, и множество евреев, спасавшихся от нацистов. Первых прикрывала от экстрадиции, вторым разрешала свободную иммиграцию.

Как и у многих нацистов, послевоенная история Эйхмана звучит, словно дешевый бульварный роман. Его сын Клаус начал встречаться с дочерью еврейского беженца и похвалялся ей своим отцом‐нацистом. Отец той девушки знал о Бауэре и выдал ему местонахождение Эйхмана и его псевдоним – Рикардо Клемент. Бауэр передал сведения израильтянам, а не Германии: он не верил, что немецкие власти вообще хоть что‐то предпримут. Даже израильтяне тянули: молодому государству были нужны крепкие международные связи, а не разозленные державы. В конце концов агенты израильской разведки «Моссад» похитили Эйхмана и, замаскировав его под заболевшего бортпроводника, вывезли на борту «Эль Аль» на суд в Иерусалим. Дипломаты сгладили конфликт с уязвленной Аргентиной. Роль Бауэра в поимке Эйхмана, как и его настойчивость, долго оставались неизвестными. Однако так и должно было быть: обойдя собственное правительство, Бауэр формально совершил государственную измену.

Процесс над Эйхманом 1961 года транслировали по телевидению – новшество для того времени, – и за ним следили по всему миру. Во многом он стал вторым Нюрнбергом: значительную часть того, что сегодня известно о преступлениях нацистов, мир узнал именно благодаря этому процессу. Так много ключевых нацистов покончили с собой или исчезли, столь много документов были уничтожены. Обвинение сформулировало широкий круг пунктов, выходя за пределы отдельных эпизодов: на скамье подсудимых оказался сам Холокост. Целью прокуроров было вскрыть всю машину нацистского убийства целиком.

Один из следователей не мог поверить, что жизни миллионов оказались в руках такого «ботаника». Эйхман не признал вину и настаивал, что лишь добросовестно исполнял обязанности чиновника, вдохновив Ханну Арендт на выражение «банальность зла». В ходе процесса выступили более ста свидетелей, большинство – выжившие. В показаниях Эйхмана всплывало и имя Ганса Глобке, соратника канцлера Аденауэра, в связи с депортацией греческих евреев. До этого суда большинство англоговорящих людей не знали и не употребляли слово «Холокост». После – разве что немногие. Рассматривая эволюцию «окончательного решения», Эйхман говорил и о других нацистских программах уничтожения, в том числе об эвтаназии. О «Т-4» и прочих программах Бук узнала именно благодаря эйхмановскому процессу.

В 1963 году, спустя два года после процесса над Эйхманом, Бауэр начал в Германии свое первое крупное дело о Холокосте – франкфуртские процессы по делу Освенцима. Первые же слушания прошли в 1947 году в Польше. Из сорока одного подсудимого двадцати четырем вынесли смертный приговор, в том числе коменданту Рудольфу Гессу. Все, кроме одного, получили значительные сроки. Наказание было формой признания жертв. Военнопленным немцам велели строить виселицу у газовой камеры № 1 на территории Освенцима. Те, кто руководил работой этой камеры, включая Гесса, кончили там же – на виселице.

Не знаю, ожидал ли Бауэр, что процесс над Эйхманом вдохновит Германию на подобные суды. Я ожидала бы, но я не «разочарованный Эйнштейн». Примерно две трети жителей земли Гессен[43] выступали против франкфуртских процессов по делу Освенцима, которые привлекли к суду видных функционеров лагеря, не представших перед польским судом. Так же была настроена и вся страна. Бауэр стал «самым ненавидимым прокурором» в ФРГ: по ночам ему звонили и кричали в трубку: «Сдохни, еврейская свинья», – а выходя из подъезда, он не раз видел измазанные свастиками стены. Двух молодых фашистов арестовали за подготовку его убийства. «Выходя из своего кабинета, я оказываюсь на вражеской территории», – говорил Бауэр.

Бауэр вел процессы по делу Освенцима в зрительном зале большого театра. Ему нужна была публичность в том числе, чтобы суд рассматривал соучастие каждого, кто оказался вовлечен в работу смертельного механизма. Он говорил: «Беда для жертв начиналась не в самом Освенциме – их ведь сначала надо было туда доставить». Но чтобы добиться приговоров, Бауэру требовалось доказывать конкретные преступные эпизоды. Та же связанная по рукам логика затем помешала и процессам по делу об эвтаназии. Из двадцати двух фигурантов процесса по делу Освенцима осудили лишь восемнадцать, большинству назначили мягкие сроки – от пяти до десяти лет.

Бауэр просил израильтян привезти Эйхмана в Германию, чтобы судить его на родине, где сам он выступил бы в роли обвинителя. Израиль ответил отказом. Но через дело Эйхмана Бауэр нащупал другой ужас нацизма. Он верил, что на этот раз удастся создать немецкий эквивалент эйхмановского процесса: максимально публичный суд с документами и фотографиями, свидетельскими показаниями и часами допросов, чтобы взломать обширную и несомненно существовавшую сеть нацистских преступлений. Ими была эвтаназия, прежде всего по программе «Т-4» – сама по себе чудовищная и при этом ключевая часть общей истории массовых убийств. Прокуратура Бауэра вела изнурительное следствие, почти не получая помощи извне. Нашли архивы и свидетелей, подняли письма и списки этапов из пыльных ящиков, где ими в последний раз пользовались. В итоге Бауэр собрал восемьдесят четыре тысячи страниц материалов по операциям эвтаназии.

После войны Хайде продолжал врачебную практику под именем Фрица Заваде в Шлезвиг-Гольштейне. Для многих его личность не была секретом. Преследователи расклеивали по округе листовки с его фотографией и подписью: «Вероятно, прикидывается врачом». Вряд ли его покой оказался бы нарушен, не случись профессиональной ссоры. Хайде-Заваде, тот самый человек, который поставил «вменяемость» основателю лагерной системы, давал психиатрические заключения по судебным делам. Один врач не согласился с ним, рассердился – и разоблачил. К тому моменту Хайде успел дать более шести тысяч судебно‐психиатрических заключений.

Обвинительное заключение Бауэра само по себе заняло свыше восьмисот страниц. Оно лежит у меня на столе, толщиной соперничая с толковым словарем. Суд над Хайде назначили в зале суда Лимбурга, всего в пяти милях от Хадамара, где располагался один из центров убийств. Была зима 1964 года. «Битлз» (еще одно свидетельство силы телевидения) только что выступили у Эда Салливана и отправились в свой первый мировой тур. Der Spiegel писал, что процесс Хайде может оказаться «самым впечатляющим… в истории германского правосудия».

Главным подсудимым значился Хайде, но Бауэр посадил с ним на скамью и других: Фридриха Тиллмана, ведавшего канцелярией на Тиргартенштрассе, 4; доктора Герхарда Боне, недолго возглавлявшего программу до Хайде; и наименее значимого – Ганса Хефельмана, руководившего отделом канцелярии Гитлера.

Вероятно, Бауэр даже благодарил судьбу за то, что израильтяне оставили Эйхмана у себя. Хайде покончил с собой в тюрьме за несколько дней до начала процесса. Он повесился на ремне, который ему оставили якобы по причине «отсутствия подтяжек». Тиллман умер несколькими днями ранее, выпав из окна на восьмом этаже; его пиджак нашли затолканным в унитаз. Боне за несколько месяцев до суда внезапно отбыл в Южную Америку. Позже его экстрадировали, но признали слишком больным для суда. В живых оставался лишь Хефельман, который знал о программе не так много и напрямую к ней был причастен минимально. Бауэр говорил, что между многими участниками существовало «молчаливое соглашение» никогда не допустить этих процессов. Разочарование звучало и в статьях Der Spiegel: «Из‐за смерти Хайде, вероятно, так и не будет доказано перед германским судом, что гитлеровская “эвтаназия” являлась преступным массовым убийством». Как отмечал Андреас Хехлер, внук одной из жертв, большинство немцев все еще не считали приверженцев эвтаназии виновными.

Доротея Бук начала громить свои печатные машинки.

Чтобы справедливость вообще стала возможной, немцам предстояло признать вину врачей из программ эвтаназии. Союзники решили: преступления немцев против немцев должны рассматриваться внутри страны, в местных судах. Не всем прокурорам это нравилось, но ни одно государство не хотело создавать прецедент, когда оккупационная власть судит за внутренние преступления. В годы оккупации, с 1945 по 1952, лишь около 5 % процессов в ФРГ были связаны с эвтаназией.

По немецкому праву, вина за убийство во многом связывается с личной злобой и заранее продуманным умыслом, поэтому большинству подсудимых приходилось вменять не убийство, а непредумышленное лишение жизни либо пособничество и соучастие. Амнистии и сроки давности эпохи Аденауэра урезали и эти составы. К закону Дрейера 1968 года о регулятивных нормах добавили оговорку сродни американской целевой поправке: соучастнику убийства нельзя назначать наказание строже, чем стоявшему выше него по иерархии. А если прокуроры не могли рассчитывать на сколько‐нибудь существенный срок, им и вовсе запрещалось возбуждать дело.

По мере того как Германия входила в послевоенную пору, многих нацистских судей тихо вернули на скамью правосудия. Адвокатам приходилось становиться самим себе сыщиками. Бауэр говорил прокурору из своей франкфуртской команды, что полагаться на помощь полиции нельзя, у него был лишь один тайный «доверенный» внутри управления. Собирая свои восемьдесят тысяч страниц по делу Хайде, Бауэр вывел на свет таких врачей, как Ульрих и Бунке, а также Борма и Эндрувайта. Многих докторов, живших открыто и продолжавших работать, привлекли к суду. Ни один из этих процессов не приблизился к тому, на что Бауэр рассчитывал в деле Хайде. Но его прокуратура продолжала выносить обвинения.

Что такое «судебный фарс» наоборот? «Судебный фарс» – это внеправовой процесс, сколоченный ради вынесения обвинительного приговора. Эти же настоящие суды с настоящими судьями выглядели так, будто их сколачивали ради оправдания. Адвокаты раз за разом выкатывали одни и те же линии защиты, и те работали. Защита, ссылаясь на «коллизию обязанностей[44]», утверждала, что подсудимые оставались на своих местах лишь для того, чтобы уменьшить масштаб преступления. Когда защитники показывали, что их подопечные пощадили крохотную долю тех, кого везли в центры умерщвления, приговор был оправдательным. И все шло именно так, хотя обвинение ясно указывало: во всех центрах убийства всегда оставляли крошечный процент отобранных, например, потому, что пациент все‐таки оказывался способен работать. Или выяснялось, что дезориентированный человек просто потерял очки.

Эти люди умирали лишь после долгих мучений. Согласно показаниям другого свидетеля, одного взгляда через смотровое окно хватило, чтобы его вырвало – и кошмары преследуют его до сих пор. К 1960‐м подсудимые достигали уже зрелого, а то и пожилого возраста. Ссылка на плохое здоровье тоже раз за разом приводила к оправдательным приговорам, хотя почти все подсудимые затем жили обычной жизнью и возвращались к врачебной практике.

Выше я уже приводила довод гамбургского суда: «Даже в античные времена устранение жизни, недостойной жизни, считалось совершенно естественным делом». Другие судьи ссылались на похожие источники, упоминая, например, Платона. Это был обход реальных норм немецкого законодательства об убийстве, в которых никакое убийство не может считаться «естественным делом». Один из судов написал: «Переход от одной совокупности “неполноценных” к другой настолько очевиден, что невольно приходится напомнить о доктрине разрешенного умерщвления “уродств”».

В журнале Kritische Justiz («Критическое правосудие») мне попалось интервью с Йоханнесом Варло – блестящим, острым на язык адвокатом из команды Бауэра. Он рассказывал, что в одном деле конфиденциальное заявление о свидетеле, переданное судье, перепечатали и отправили защите. А однажды из дела исчезли дневник и списки этапов Ирмфрида Эберля – врача, служившего в Бранденбурге и Бернбурге и ставшего первым комендантом Треблинки.

Дело Ганса Хефельмана закрыли, после того как он сослался на болезнь печени. Взбешенный Варло отнес материалы дела в немецкое управление дорожного надзора и потребовал как минимум лишить Хефельмана водительских прав.

«Если он так болен, – сказал Варло чиновникам, выдавшим права, – его нельзя “выпускать” на дорогу». Хефельман прожил еще двадцать лет и умер в семьдесят семь – примерно столько составляла средняя продолжительность жизни мужчин на тот момент. Получил ли он обратно свои права, не знаю. Скорее всего, да.

Итак, возвращаясь к отправной точке – началу этой главы и мотиву пьесы Бук, – врачи «Т-4» Эндрувайт, Ульрих, Бунке и Борм наконец предстали перед судом. У них были все основания рассчитывать на благосклонность судей. Бунке, вспыльчивый гандболист, наотрез отказывался произносить слова «газовая камера», «убийство» или даже «эвтаназия». Он называл камеру «душевой», а удушение газом – «усыплением». В этом лексическом камуфляже Бунке перещеголял собственных адвокатов.

Примечательно в этих процессах то, что защита, по сути, бездействовала: никто не оспаривал фактическую сторону обвинений. Все признавали свое участие и соглашались с числом жертв (речь шла о тысячах). Все подтверждали, что понимали нормы немецкого закона об убийстве.

Защита чаще всего сводилась к буквоедству – к разграничению «сопровождал к газовой камере» и «пускал газ», к переинтерпретациям вплоть до пересочинения мифа. Бунке и Эндрувайт называли убийство детей «спасением». Последний утверждал, что считал каждого из умерщвленных безнадежно больным. Адвокат Ульриха подавал это так, будто его подзащитный был «чрезмерно воодушевлен мыслью о долге помогать людям».

На деле работу адвокатов выполняли сами суды, то есть коллегии судей. Защита как будто просто смотрела в окно и подпиливала ногти. Если бы в то время были смартфоны, адвокаты, скорее всего, просто залипали бы в ленту. Звучали пространные рассуждения об «убийстве из милосердия». Обвинение утверждало: «Строжайшая секретность программы должна была подсказать врачам, что она незаконна». Суд отвечал: «Это всего лишь обстановка военного времени, секретность понятна и естественна». Суды признавали деяния подсудимых менее преступными, потому что жертвы «Т-4» якобы были «лишены естественной воли к жизни». Но и это опровергали свидетели, по чьим описаниям людей силком загоняли в камеры.

Что бы ни вменяло обвинение, суд делал акцент на покорности, незнании или «человечности» обвиняемых. Бунке, Эндрувайт и Ульрих стали первыми фигурантами «Т-4», по делу которых все три эти довода судьи озвучили сами – раньше, чем это сделали адвокаты.

Когда огласили оправдательные вердикты для Эндрувайта, Бунке и Ульриха, зал взорвался бурными аплодисментами и криками одобрения. На вопрос журналиста о слабой явке на одном из процессов Варло ответил: «Хотя бы хлопать было некому».

Бауэр, возглавлявший обвинение, успел дожить до оглашения этих вердиктов. Позже обвиняемых судили повторно, но результат был немногим лучше, да и этого Бауэр уже не увидел. В 1968 году его нашли утонувшим в собственной ванне, в крови обнаружили барбитураты. Как и история племянницы и любовницы Гитлера Гели Раубаль, его история оканчивается вопросительным знаком. Друзья говорили, что он был подавлен работой и этими приговорами, потому принимал барбитураты от бессонницы. С другой стороны, желающих его смерти было немало.

«Откуда же им, бедным, было знать, что это незаконно? Ведь они поклялись молчать и подписывались вымышленными именами». «Эти пациенты не имели воли к жизни – им подай полотенца и пообещай мягкую постель». Такая пьеса пишет сама себя.

Это из моих сочинений.

После войны бывший директор Зонненштайна Хорст Шуман, который позднее проводил опыты по стерилизации в Освенциме, целых шесть лет спокойно лечил людей в Гладбеке[45]. Его узнал выживший узник лагеря, и Шуман бежал в Африку. Многие годы его покрывал гаитянский диктатор, но, когда режим пал, Шумана выдали Германии.

Экстрадиция состоялась в 1966 году. До суда дело дошло лишь в сентябре 1970‐го. Тогда Шуман пустил в ход врачебные хитрости, повысив себе давление. Он еще и глотал собственную кровь, чтобы сымитировать кровавую рвоту. Судебные медики докладывали, что он просыпается по ночам по нескольку раз, чтобы сходить в туалет, – по такому критерию многих из нас после пятидесяти можно было бы освобождать от любой уголовной ответственности. Часть заключений для суда писали его бывшие коллеги. В июле 1972 года Шумана освободили в зале суда «по состоянию здоровья». Он прожил еще одиннадцать лет и умер, когда ему было семьдесят семь – ровно тот возраст, на который тогда и приходилась средняя мужская продолжительность жизни.

Шуману инкриминировали тридцать тысяч убийств, и большая часть этих смертей пришлась не на «Т-4», а на его стерилизационные опыты в концлагерях. Он допускал, что на его совести могут быть и еще десятки тысяч жертв. «Точно не знаю, цифр у меня нет», – сказал он.

Из четверых подсудимых остался один Курт Борм. Слушания многократно переносили и откладывали, но он все же предстал перед судом, правда, уже в 1972 году. Ему вменяли около четырех тысяч семисот смертей в Зонненштайне и Бернбурге, а также убийства в рамках его работы экспертом «Т-4». К тому времени Борм был главврачом больницы в городе Итерзен, в Шлезвиг‐Гольштейне, где после войны жили Хайде и другие врачи‐нацисты. В беспощадном интервью с местным министром юстиции Der Spiegel указывал на этот край как на рассадник «коричневого покровительства» – покровительства бывшим нацистам. Истинный солдафон, Борм явился в суд с полным набором ходатайств и похвал: от своего спортклуба, местной церкви, банка и, что поразительно, от самого бургомистра.

Der Spiegel назвал оправдательный приговор «абсурдным»: мимо Борма «шла вереница из тысяч “нагих душевнобольных”, направлявшихся в газовую камеру, замаскированную под “душевую”» – способ убийства, в котором Борм не видел ничего «коварного». Против него – хоть в итоге это и не помогло – выступил его бывший начальник. Борм уверял, что никогда не открывал кран. Шуман же заявлял, что во время его многочисленных отъездов учреждением руководил Борм, – значит, открывал. Суд описал Борма так: «Очевидно простодушный тип, не склонный вдаваться в глубокие рассуждения относительно полученных приказов и указаний и терзания совести размышлениями о том, не являются ли они незаконными». Основанием для данного суждения стала отсылка на раннюю прививку нацистской пропагандой.

Суд признал Борма невиновным «в силу отсутствия осознания вины». На что Йоханнес Варло заметил: при такой логике всех бессовестных людей придется отпускать. Группа немецких интеллектуалов опубликовала открытое письмо с протестом против приговора по делу Борма. Среди подписантов был нобелевский лауреат Гюнтер Грасс. Он значился вторым в расстрельном списке молодых фашистов, планировавших несколькими годами ранее убить Бауэра.

Немецко‐еврейский прокурор Роберт Кемпнер тоже написал письмо протеста оправданию Борма. Оно напоминает пьесу Бук – сразу и гротескную, и слишком настоящую, оттого еще более тревожную. Кемпнер помогал союзникам и Советскому Союзу на Нюрнбергском процессе, и одной из его задач было составление посмертного обвинительного заключения Гитлеру. Делая это, он продумывал и возможные линии защиты. В своем протестном письме Кемпнер дает слово самому Гитлеру, будто тот свидетельствует в собственную защиту, и пользуется логикой и лексикой, на которых было построено оправдание Борма.

«Я был и остаюсь убежденным национал‐социалистом, – свидетельствует “Гитлер”, – воспитанным на Хьюстоне Стюарте Чемберлене и пропаганде о германской расе господ. Я должен был расчистить для нее жизненное пространство, уничтожив недолюдей. У меня не было никакого чувства неправоты. Следовательно, меня следует оправдать – и даже с большим основанием, чем в случае того врача из программы эвтаназии». «Гитлер» из письма Кемпнера добавляет: «Доктор Курт Борм – вот и все объяснение».

Письмо Кемпнера заканчивается словами: «Подписавшемуся ниже прокурору теперь предстоят бессонные ночи».

Я не знаю ни одного случая, чтобы кого‐то из врачей осудили только за вынесение вердиктов по анкетам «Т-4». Между тем красный крестик на регистрационной форме Meldebogen означал фактический приказ на убийство – приказ, который, будучи однажды отдан, тут же становился для других удобной защитой: «я просто исполнял приказ». Юридически безопаснее было убивать по чужому решению, тогда как тем, кто это решение принимал, поразительным образом вообще почти ничего не грозило. Нацисты организовали саму процедуру убийства как конвейер, где большинство отвечало только за свой отрезок ленты: одни провожали людей внутрь, другие выносили тела, третьи вели бумаги, четвертые топили крематорий – «только это», и больше ничего.

Немецкие суды могут отменять решения нижестоящих инстанций и спустя время. В 1970 году верховный суд Германии вновь привлек к ответственности Эндрувайта, Бунке и Ульриха. Всех троих признали физически непригодными к участию в процессе, притом что ни у одного из них не отобрали врачебную лицензию. Еще одно показательное разбирательство состоялось в 1986 году, но уже только по Ульриху и Бунке. Первый уверял, что смертельно болен, хотя работал в клинике. Проявляя «уважение к здоровью» подсудимых, суд заседал раз в неделю по три часа. «Стоит им лишь услышать слово “убийство”, – язвительно заметил адвокат соистца, – как они тут же падают в обморок».

Курт Борм выступил свидетелем на стороне защиты. Он утверждал под присягой, что в лечебницах никто не сопротивлялся смерти: все были настолько тяжело больны, что могли лишь что‐то несвязно бормотать и вообще не осознавали происходящее вокруг. На этот раз, по крайней мере, Борм оказался перед совсем иной аудиторией: в процесс в качестве соистцов допустили нескольких граждан, чьи матери погибли в газовой камере. Журналист Эрнст Клее писал в Die Zeit, что переполненный зал (где было много людей с инвалидностью) слушал Борма «с недоверием и бессильной яростью».

Эндрувайта вновь обвинили в 1986 году в соучастии двух тысяч двухсот убийств, но суда так и не случилось. Когда он умер в 1994‐м, Медицинская палата Нижней Саксонии опубликовала некролог со словами: «Мы будем чтить его и хранить о нем память». Пауль Шребер писал в начале «Мемуаров»: «Бог совершенно не способен правильно судить живого человека: Он привык иметь дело только с мертвецами».

В 1969 году некий Дэвид Розенхан добровольно сдался в психиатрическую больницу. Фриц Бауэр как раз умер, а Ульрих, Эндрувайт и Бунке уже два года как вышли на свободу под бурные аплодисменты. Розенхан назвался Дэвидом Лури. «Я слышу голоса», – сказал он врачу. Это были, пожалуй, самые «скучные» голоса в истории наблюдений: мужские, незнакомые, и повторяли они только три слова: «полый», «пустой», «нум». Розенхан также поведал о себе: тридцать девять лет, с высшим образованием, счастлив в браке, двое детей. Он опустил лишь то, что преподает психологию и право. И не надел свой привычный костюм или модную водолазку, и не сжал в зубах трубку, как на фотографиях. На пару дней он запустил себя: слегка отпустил бороду, обул выпачканные садовые ботинки.

Этот шотландский психиатр, ставший впоследствии антипсихиатром, основал в лондонском Уэст‐Энде лечебницу для душевнобольных под названием Кингсли‐Холл. Он, как и Бук, полагал, что психоз следует не подавлять, а проживать до конца. В Кингсли‐Холле почти не существовало установленного распорядка: двери его были открыты для самых разных людей, иные приходили просто поесть (там бесплатно кормили). Случалось, что заходили и знаменитости, среди них – соотечественник основателя лечебницы, актер Шон Коннери. Сам Лэйнг, впечатлительный, харизматичный и внешне привлекательный, был фигурой столь же яркой: его книга «Расколотое “Я”: экзистенциальное исследование нормальности и безумия» разошлась в 1960‐е годы огромным тиражом, а очереди за его автографом на встречах с читателями тянулись до самой улицы.

Розенхан не разделял взглядов антипсихиатров, но идеи Лэйнга о бесплодности диагностического языка глубоко отзывались в нем. Слова, которые он, как утверждал, слышал, Розенхан черпал из экзистенциализма – мрачной, нигилистской и тогда весьма модной философии, связанной с именами мыслителей, таких как Жан‐Поль Сартр.

Розенхан надеялся, что его три слова прозвучат как знак отсутствия смысла, пустоты существования. Доротея Бук или Пауль Шребер, пожалуй, могли бы догадаться, но персонал госпиталя Хаверфорд этого не понял. Так Розенхан стал, как назвал себя позднее, «псевдопациентом». В 1986 году двое журналистов, Уве Хайткамп и Михаэль Херль, проникли в мрачное учреждение Гютерсло, где когда‐то лечили Бук. Быть может, их подтолкнул к этому пример Розенхана. Посещение больницы положило начало эксперименту, который психиатр Роберт Спитцер назвал «мечом, вонзенным в самое сердце психиатрии».

Розенхан, со своим намеком на экзистенциальную скорбь, выступал в противовес неокрепелинианцам, взявшим на вооружение биологические идеи предшественника еще до того, как в 1978 году Джеральд Клерман даровал им это имя. Большинство неокрепелинианцев сосредоточилось в Вашингтонском университете, в том числе и доктор Самуэль Гузе, утверждавший, что «слишком биологической психиатрии не бывает». Эти господа даже повесили портрет Зигмунда Фрейда над писсуаром.

Неокрепелинианцам, как и их патрону, были нужны не только названия болезней и списки симптомов, но и четкие диагностические процедуры, которые мог бы воспроизвести любой подготовленный врач. Аналога «Анатомии Грэя[46]» для мозга не существовало. Американская психиатрическая ассоциация горячо поддерживала это направление, стремясь оправиться от ударов минувшего десятилетия. Крепелиновское мышление сулило несметные доходы целой индустрии здравомыслия. Лекарства привязывались к биологическим нарушениям, страховые компании были в восторге.

Биологическая психиатрия также пыталась ответить на вопросы, поднятые экспериментом Розенхана. И это было вовсе не случайно. Чтобы продвинуть дело, неокрепелинианцы обратились к относительно малоизвестной тетради в сто страниц, скрепленных пружиной, которая в основном использовалась в лечебницах. Эта тетрадь называлась «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам», или DSM. Эта ранняя версия, пережившая лишь одну незначительную редакцию, включала двадцать две категории заболеваний, среди них расстройства, вызванные физическими причинами, например черепно‐мозговой травмой. Она также ссылалась и на психологические факторы, например семейные обстоятельства.

Роберт Спитцер возглавил реформу неокрепелинианцев, итогом которой стало совершенно новое издание – DSM‐III. Это руководство уже имело солидный переплет, насчитывало двести шестьдесят пять категорий заболеваний, а вместе с тем получило одобрение страховых компаний и благословение теоретического духа Крепелина. Когда врачи говорят «DSM», они имеют в виду именно этот труд, начавшийся с третьей редакции и впоследствии дважды пересмотренный. В нем было закреплено положение Гузе о том, что психиатрия никогда не бывает «слишком биологической».

Вышедшее в 1980 году руководство DSM‐III в значительной мере сократило психологический компонент. Обширный перечень расстройств напоминал игру по принципу «выбери себе приключение», с симптомами наподобие «любые три из следующих семи», с оговорками о начале, прогнозе и течении болезни. Некоторые из признаков едва ли напоминали симптомы. Скажем, усиленная сосредоточенность на достижении цели, отнесенная к гипомании. Другие касались социальных установок и форм поведения, и рассматривать их как болезнь можно было, лишь обладая знанием, выходящим далеко за рамки чек‐листа. Мне остается только гадать, насколько пригодным оказывался такой критерий, как убежденность в измене супруга, предложенный для диагностики шизофрении, если учитывать, сколь многих женщин насильственно отправляли на лечение собственные деспотичные мужья.

Читая DSM, я не могу представить ни одного человека, кого нельзя было бы «уличить» в каком‐нибудь серьезном расстройстве и тут же посадить на антипсихотики. Описания протекания болезни придают душевным недугам видимость медицинской закономерности. Но они прямо противоречат результатам исследований, которые демонстрируют гораздо более разнообразные исходы, чем зафиксировано в руководстве. Более того, они противоречат бесконечному многообразию душевных различий, о которых Томас Бок говорил как об одной из радостей своих семинаров, посвященных психозу.

В 1984 году неокрепелинианка Нэнси Андреасен опубликовала книгу The Broken Brain: The Biological Revolution in Psychiatry («Сломанный мозг: биологическая революция в психиатрии»). «Нейропсихиатр», занимавшаяся исследованием работы мозга, Андреасен постепенно стала своего рода лицом этого движения. «Сломанный мозг» был написан для широкой аудитории и пользовался спросом, несмотря на название, одновременно стигматизирующее и слегка истерическое. В книге утверждалось, будто душевные болезни имеют, главным образом, биологическую природу и проистекают из нарушений в строении и процессах мозга, особенно в работе нейромедиаторов. Нейромедиаторы – это химические вещества, которые выделяются нейронами и взаимодействуют с другими клетками. Именно с этого акцента начались десятилетия теорий о «химическом дисбалансе», из которых наиболее известна та, что связала депрессию с серотонином. Исходя из этого, по мнению Андреасен, расстроенный ум можно лечить так же, как любой иной больной орган.

Пишет она и о том, что душевное страдание, пусть иногда и «провоцируется печальными жизненными обстоятельствами», в основе своей обусловлено биологией мозга. Если практиковать в русле новой биологической модели, обещала Андреасен, время до постановки диагноза резко сократится – «пятнадцатиминутный прием заменит пятидесятиминутную сессию». Это система, в которой возможен тот самый врач, упомянутый ранее в книге, с пятью или шестью сотнями подопечных пациентов.

Такое количество пациентов у специалиста сопоставимо с населением маленького острова, скажем, острова Ламми, что в десяти минутах переправы на пароме от моего прежнего дома. Прогуливаясь по Ламми, я видела машины, пляжи, улицы и тропинки, полные людей. И это без учета тех, кто решил остаться дома. Пытаюсь представить: каждого из них я встречаю так часто, что могу легко влиять на работу их мозга, формирование их сознания. Забрасываю таблетками водителей, которые машут рукой и едут неторопливо, как того требует островной этикет.

Роберт Спитцер, возглавлявший рабочую группу DSM‐III, признавался, что чужие эмоции заставляли его чувствовать себя неловко. Он пытался создать компьютерную программу для психиатрической оценки под названием DIAGNO, но проект в итоге провалился. Зато ему удалось создать – и, думается, он бы это признал – нечто более убедительное. DSM‐III стремился к почти машинной согласованности. Эту третью редакцию активно продвигали для частной практики, и вскоре она стала стандартом в каждом кабинете психиатра, да и любого врача, который работает с психиатрическими пациентами. В США именно обычные терапевты выписывают большую часть антидепрессантов. Страховые компании быстро уловили финансовую выгоду коротких приемов, итогом которых, главным образом, становился диагноз. Они начали требовать коды диагнозов согласно DSM для возмещения расходов.

Многие опросники, как, скажем, шкала Гамильтона[47], снабжены списками вопросов для интервью, которыми клиницист пользуется при оценке состояния. Pearson Clinical Assessment, крупнейший производитель подобных шкал, в 2023 году заработал 4,5 миллиарда долларов. Точных данных о том, сколько диагнозов ставится на основании анкет, заполняемых пациентами, нет, но подавляющее большинство назначений делается после той или иной формы скрининга. Среди популярных инструментов: шкала Гамильтона для оценки депрессии (HDRS/Ham-D), опросник расстройства настроения (MDQ) и краткая шкала психиатрической оценки (BPRS). Во многих случаях психиатрические шкалы используются на приеме, как это было и в моем случае. Усиливается и давление на врачей общей практики: их обязывают включать опросники для оценки депрессии и тревоги в рутину ежегодных осмотров. Психиатрические исследования различных лекарств и методов лечения вроде кетамина и электросудорожной терапии для оценки успешности (или ее отсутствия) опираются на такие шкалы, как HAM‐D.

Создание DSM‐III привлекло такое внимание, что оно, казалось, должно даже тяготить неуклюжего Спитцера, внешне похожего на актера Микки Руни. И это внимание показывало, насколько остро в профессии жаждали чего‐то подобного. Жанет, супруга Спитцера, вспоминала, что к Роберту относились «как к рок‐звезде»: он получал крупные гонорары за выступления и наряжал их маленького сына Ноа в футболку с аббревиатурой DSM.

Одним из доводов в пользу применения модели DSM‐III было обещанное снижение стигмы благодаря той самой формулировке «такая же болезнь, как и любая другая». Пациентов убеждали, что прием психиатрических лекарств столь же естественен, как использование инсулина или антикоагулянтов. Но беда в том, что, объявив человека больным, мы утверждаем: здоровым ему уже не стать. В ход идет все что угодно, чтобы «починить» вышедший из строя орган, а если не удается – его списывают. Как раз ради таких разграничений Крепелин и создавал свою классификацию. В этот парадокс и включается Розенхан.

Розенхан и «Пролетая над гнездом кукушки»; «Пролетая над гнездом кукушки» (фильм, не книга) и Розенхан. Джек Николсон, привязанный к кушетке и дергающийся в конвульсиях под электрошоком без наркоза. После лоботомии его герой превратился в пустую оболочку. Кен Кизи написал роман, вдохновившись психиатрическим отделением, где ему довелось работать. Медсестру Рэтчед, чудовищную властительницу отделения, которая в финале приказывает лишить героя Николсона разума, он написал, по собственным словам, с настоящей медсестры.

Персонаж Николсона Макмерфи, подобно Розенхану, симулирует безумие и добивается помещения в клинику, лишь бы не отправляться на исправительные работы. Получается, это псевдопациент среди псевдопациентов. Вернувшись из лечебницы, Розенхан набрал еще семерых «больных», как утверждал позже, прямо за ужином на одной конференции. В компании оказались аспирант, двое психологов, педиатр, психиатр, художник, домохозяйка и сам Розенхан. Пятеро мужчин, три женщины. Одного, по словам Розенхана, пришлось исключить: слишком уж смело он приукрашивал собственную историю «болезни».

Мнимые больные отправились в двенадцать больниц пяти штатов: и в частные, и в государственные. Все они «внедрялись» по образцу Розенхана, рассказывая о голосах, что твердили: «полый, пустой, нум». Все, по словам куратора эксперимента, излагали «огорчения и неурядицы» своей жизни, но не забывали и про «радости и успехи». Фрейд, напомним, считал высшим критерием психического здоровья способность к любви и труду. В этом фрейдовском смысле псевдопациенты выглядели вполне (и даже с лихвой) обеспеченными обоими дарами. Всех, кроме одного, объявленного биполярным, диагностировали как шизофреников. Участники эксперимента провели в больницах в среднем девятнадцать дней: стоило им устроиться и освоиться, как они сразу заявляли, что чувствуют себя вполне нормально.

Статья Розенхана «О том, как оставаться вменяемым в местах невменяемых» вышла в сверхпрестижном научном журнале Science в 1973 году. Она начиналась с вопроса: «Если вменяемость и безумие существуют, то как нам их распознать?» Могут ли клиницисты, опираясь на перечни симптомов, прийти к реальному согласию? Способны ли они провести четкую грань между больным и здоровым? И что, быть может, важнее всего, способны ли они, увидев благополучного, социально функционирующего человека, просто отпустить его домой? Розенхан объясняет: «Стоит однажды создать впечатление, что пациент – шизофреник, как от него и далее будут ждать проявлений шизофрении». Он испытал на прочность неотвратимость слов.

Дэвид Розенхан, он же Дэвид Лури, провел в стенах лечебницы Хаверфорд девять дней. Это была новая и «люксовая», хоть и государственная больница: там имелись боулинг и стойка с содовой. И все же на фоне кегельбана и мороженого с сиропом Розенхан с женой были вынуждены оформить его поступление как недобровольное: врач заявил, что больница принимает только на принудительной основе. Супруге псевдобольного пришлось подписать форму, позволяющую назначать электрошок по усмотрению врача. Это ее до смерти напугало.

«Никакие байки, никакие так называемые точные данные, – пишет Розенхан в своей статье, – не способны передать то всепоглощающее чувство беспомощности, которое овладевает человеком, когда его вновь и вновь подвергают обезличиванию в стенах психиатрической больницы». Розенхану пришлось раздеться перед наполовину открытой дверью, пока медсестра снимала показатели, почти не замечая его присутствия. Выданные препараты часто отправлялись в унитаз. Пациенты объясняли Розенхану, как добиться выписки: расспрашивай врачей о них самих, благодушничай, льсти. В изоляторе один больной кричал и лупил по стенам, пока не разбил руки в кровь. Персонал и медсестры смотрели на него через маленькое окошко… и не делали ровным счетом ничего. В этом – один из коренных вопросов психиатрической больницы: мы здесь для того, чтобы дать тебе что‐то? Или для того, чтобы просто наблюдать?

Розенхан видел, как пациентов избивали. Одному досталось лишь за то, что он сказал санитару: «Ты мне нравишься». Иногда дежурный будил их воплем: «А ну, мать вашу, подъем!» Пациенты проводили с медсестрами, врачами и прочим персоналом считанные минуты, те в основном сидели за стеклом, в отдельном помещении, которое псевдопациенты прозвали «клеткой» (журналисты Хайткамп и Херль тоже столкнулись со «стеклянной клеткой» в Гютерсло, но там за стеклом держали самих пациентов). Одна медсестра расстегнула халат, поправляя бюстгальтер, и принялась поправлять грудь прямо перед группой, где был и Розенхан. Думаю, его, человека ученого и именитого, поразило подобное обращение – его будто не существовало. Он привык совершенно к другому, а здесь – ни тебе кофе, ни огонька, чтобы раскурить трубку. Он стал одним из «низших» людей, говоря словами Ирвинга Гофмана в Asylums («Узилища»). Гофман провел год полевых наблюдений в больнице Святой Элизабет в Вашингтоне.

Розенхан писал, что, выходя из лечебницы, думал: «Я оставляю тут друзей», – и говорил о «товариществе пораженных недугом».

Статья «О том, как оставаться вменяемым в местах невменяемых» била по системе психиатрической диагностики, пронизанной, по словам Розенхана, столь «грубыми ошибками», что ее нельзя считать надежной. Она била по психиатрии, которая смотрит на поведение, вырванное из контекста, – на то, что Розенхан, порой неловко, называет «стимулами».

Меня цепляет то, как в тексте статьи проступает сам Розенхан: мрачный, измотанный, будто постаревший. Словно это Дэвид Лури, который срывает маску с лица. В журнале уровня Science сквозь академический текст вдруг прорывается живой Лури‐Розенхан, хотя в подобных изданиях не принято упоминать о побоях и распахнутых халатах. Подобная статья столь очевидно выбивалась из остальных работ научного журнала, сколь сильно выделялся университетский модник среди умалишенных. Детали вроде пробуждения от ругани (редактор, к слову, даже не стал приводить ругательства целиком, оставив только «м…ь в…у») вваливаются туда как незваные гости. Даже подзаголовки звучат не по‐научному, не в духе Science, а почти в стиле сатирического журнала The Onion. Вот один из них: «Нормальные без признаков вменяемости».

И все же некоторые цифры Розенхан приводит. Он замеряет, сколько времени персонал проводит вне «клетки»: у санитаров – 11,3 %, включая уборку. У медсестер – в среднем 11,5 % времени смены, чаще всего короткой. Психиатры показываются еще реже – 6,7 % рабочего времени, и в двух третях случаев они игнорируют прямое обращение или приветствие пациента. Дух Эрнста Пиница, который никогда не проходил мимо больного, не поговорив «самым мягким и благожелательным» образом, как ветром сдуло. Эти цифры, полагаю, можно считать справедливыми и для тех лечебниц, в которых мне довелось побывать. Можно сказать, что я псевдопациент номер девять. Порой на фоне личных фрагментов статьи эта арифметика звучит слегка отчаянно: автор сперва отбрасывает свои данные, поскольку они не способны донести главное, а потом осыпает ими читателя.

Разумеется, даже такие подробности не передают основной посыл Розенхана: каково это – жить, лишившись самого права называться человеком, словно «прокаженный» изгнанник общества. Академики не любят начинать с признания собственной несостоятельности. Может статься, что Розенхан, в конце концов, и сам сходил с ума в том месте для умалишенных. Если так, это говорит меньше о самом Розенхане и больше о том, что случается с людьми, когда их жизнь сводят к ограниченному списку симптомов. Псевдопациенты сидели и писали в тетрадях, а медсестры заносили в карты: демонстрируют «писательское поведение». Человек, вставший пораньше в очередь к ужину от скуки, являл в глазах клинициста пример «повышенной оральной чувствительности» – признак шизофрении.

Бук, как и Шребер, утверждала: нейроотличные люди сами себе лучшие эксперты. Пациенты, проницательные диагносты, нередко быстро вычисляли «мнимых больных». Один мужчина сказал Розенхану: «Ты не сумасшедший. Ты журналист». На первом этапе опыта Розенхан предупредил ряд больниц, что отправит туда псевдопациента, но так никого и не прислал. Из 193 новых пациентов за три месяца, писал Розенхан, как минимум один сотрудник записал 41 обратившегося за помощью как вероятного симулянта. По крайней мере один психиатр заподозрил 23 подобных случая – свыше 10 % новых обращений он расценил как необоснованные, предположив, что пациент вовсе не безумен.

После публикации статьи Розенхана в Science доверие к «диагностике безумия» просело еще сильнее, или, по крайней мере, и без того шедший спад еще больше усилился. Психиатров стали реже вызывать в суд в качестве экспертов. Розенхан способствовал развитию уже начавшегося процесса деинституционализации. При этом он не был антипсихиатром и считал психические болезни реальностью. Во вступлении к статье он признавал: существуют и впрямь отклоняющиеся от нормы формы поведения, скажем, убийство или переживание галлюцинаций (с последним, пожалуй, можно спорить, но большинство согласится). Он писал, что расстройства вроде депрессии и тревоги приносят «душевные муки». Его брат страдал биполярным расстройством, и Розенхан не раз говорил: он не хотел бы, чтобы тот бросал принимать литий.

Розенхан также писал, что за отклонения часто принимают нечто не вписывающееся в рамки культуры и что существующие диагнозы, возможно, вовсе не так основательны, как нам думается. В 1992 году британский психолог Ричард Бенталл опубликовал статью «Предложение считать счастье психическим расстройством» – суховатую сатиру, доказывающую, что счастье формально удовлетворяет всем критериям болезни и достойно попасть в DSM. Чувство счастья статистически не является нормой и, будучи состоянием ума, связано с «когнитивными нарушениями», включая неумение вовремя поднять из памяти точные, но мрачные факты, завышение собственных сил и значимости и нередко импульсивные поступки. Краткий всплеск счастья можно вызвать и прямым «подстегиванием» отдельных зон мозга. Выходит, это не только душевная, но и биологическая «болезнь».

В заключении статьи Розенхан пишет, что псевдопациенты в итоге поверили: большинство сотрудников, кого им доводилось встречать, заботливы и преданы делу или, по крайней мере, стремятся к этому. Сотрудники порой срывались, иногда совершенно страшным образом, отмечал Розенхан, но «точнее будет списать эти срывы на саму среду, в которой оказались и они тоже». Фриц Бремер, издатель Доротеи Бук в Германии и ее друг, рассказывал, что та была уверена: психиатрическая система «ожесточает» и тех, кто в ней работает, и тех, кого она удерживает.

Это блестящее замечание. В сфере психиатрии ошибки второго рода могут быть роковыми. Психиатрический диагноз почти никогда не носит условного характера так, как, например, можно заподозрить наличие раковой опухоли, а потом снять подозрение. Стоит кому‐то упомянуть голоса – любые голоса, – и в медкарте уже торопливо выводят слово «шизофрения». Те, кто дальше работает с этой картой, делают то, чему обучены: находят это слово и дорисовывают ему пышный цвет. И обратного пути не существует, упрямое слово навсегда остается в медкарте пациента.

В третий раз меня госпитализировал один из двух, пожалуй, самых добрых психиатров, которых мне доводилось знать. Я была в глубокой депрессии и приходила в себя после галоперидола, который мне назначил другой врач. Доктор Н настаивал, чтобы я попробовала перейти на литий, и хотел начать терапию в клинических условиях. В отделении мне досталась медсестра, которая не позволяла ходить в туалет без нее. Мои назначения такого не требовали – обычная жестокость. Она упиралась спиной в дверь туалета, как будто я сейчас брошуcь бежать, и шипела: «Иди сейчас или не пойдешь вовсе!»

В том же отделении всю ночь кричала женщина: «Мама, мама, мама!» Голос был взрослый, но такой высокий, что мне до сих пор мерещится этот плач, но даже при свете дня я так и не смогла понять, кто именно кричал. К той женщине никто не подошел. Было начало 1980‐х, и, насколько я помню, живой контакт с персоналом был еще более редким, чем у псевдопациентов Розенхана. Своего врача я видела всего пару раз, и то когда он быстро проходил мимо – «заглядывал», как это называлось. По правде говоря, психиатры вроде него основную часть времени проводят в частной практике. Когда доктор Н потом спросил, как я там себя чувствовала, я ответила: «Как комнатный цветок». Он помрачнел. А я ведь еще мягко сказала.

Роберт Спитцер написал самый известный ответ Розенхану. Я была намерена возненавидеть его разбор, но не смогла. Он был разумным, даже остроумным. Он утверждал, что исследование доказало крайне мало: разве люди, приходящие в психбольницу, не могут уже на этом этапе считаться больными? Разве не «норма» в такой ситуации сказать: я не настоящий пациент и хочу домой? В большинстве выписных листов псевдопациентов значилось нечто вроде «шизофрения, в ремиссии». Спитцер указывал, что «в ремиссии» означает «больше не болен». В духе самого Розенхана Спитцер велел аспирантам обзвонить психбольницы и узнать, как часто пациентов выписывают «в ремиссии». Оказалось, такой формулировки там почти не используют.

Невольно исследование Розенхана подыграло неокрепелинианцам: раз нынешние списки симптомов и ярлыки не работают, значит, их просто мало. Спитцер не спорит с описанием нравов психиатрических отделений – вместо этого он упрекает коллег в том, что те не нашли времени убедиться в этом самостоятельно.

Журналистка Сюзанна Кэхалан получила доступ к архивам Розенхана ради книги, которую писала в 2019 году. Она разбирала его эксперимент десятилетия спустя, уже после смерти Розенхана. Выяснилось, что он вел записи крайне неопрятно и исказил отдельные моменты исследования – как мелкие, незначительные, так и существенные. Он преувеличил то, насколько тщательно подготовил для псевдопациентов судебные ходатайства о проверке законности задержания на случай, если их не выпустят, хотя процесс действительно запускал. Записи Хаверфорда показывают, что при поступлении он не только «отметил в списке» голоса, но и жаловался на них. Черновых данных, подтверждающих его цифры по «выходам из клетки», Кэхалан не нашла. Книгу она назвала «Великий притворщик», и, хотя ее расследование было тонким и деликатным, реакция такой не была. В британском Spectator рецензию озаглавили так: «Как мошеннический эксперимент отбросил психиатрию на десятилетия назад».

Сюзанна Кэхалан смогла отыскать лишь двух псевдопациентов, участвовавших в эксперименте Розенхана, некоторые к тому времени почти наверняка уже умерли. Один из обнаруженных, Билл Диксон, принимал участие в похожем расследовании. Другой, Гарри (тот самый аспирант), побывал в больнице Лэнгли‐Портер и описывал опыт как приятный, «почти как в летнем лагере». При этом Гарри был шокирован тем, что ему поставили диагноз «недифференцированная шизофрения» и к тому же по непонятной причине записали в группу риска по суициду.

Тот факт, что пятеро псевдопациентов так и не вышли на связь (Кэхалан пыталась их разыскать), вряд ли удивит тех, кому знакомо положение «низших людей». Сама она признает: реально доказано было немногое. Никто, включая Спитцера, главного оппонента Розенхана, не спорил с истиной его больничного опыта: насилием и тем, как люди из‐за двери глядят на живого человека, корчащегося от боли.

Иногда думаю: писал ли Розенхан эту статью как профессор из Суортмора: за машинкой, с трубкой в руке, с помощницей под боком и дипломом на стене, – или как Дэвид Лури, тот самый, что сидит полураздетый у приоткрытой двери, только что проснувшийся от дерзких ругательств? Я вот, например, очень хорошо представляю, что он чувствовал в тот момент. Но вы мне все равно не поверите.

Мне кажется, беда психиатрических больниц связана не только с их механистичностью. Дело еще и в том, что ухаживающий и тот, за кем ухаживают, вынуждены находиться вместе постоянно. Лекарство для ума – это ведь почти всегда диалог, но этот диалог настолько затуплен, что идеально укладывается в описание голосов Розенхана: «полый, пустой, нум». Пятнадцать или двадцать минут на выписку рецепта растягиваются на двадцать четыре часа пустого бесцельного времени. Встречаются же такие пары или семьи, что сидят в ресторане и смотрят каждый в свою тарелку, никакого общего языка, кроме несуразных реплик вроде: «Ну как, вкусно?» – «Ну да». То же разложение человеческого опыта подтачивает и наши «Хаверфорды». Записи Дэвида Лури в духе «При всем моем здравомыслии и опыте я оказался ошеломленным и беспомощным» и «Я выглядел и чувствовал себя одинаково измученным» в медицинской карте сводятся всего лишь к формуле «проявляет писательское поведение». То же можно было бы сказать и о мемуарах Пауля Шребера – вся их суть растворилась бы в одном клише.

Вечерние таблетки уже выданы, отбой. Санитар или медсестра время от времени заглядывают, чтобы убедиться, что этот бесформенный комок, именуемый ее телом, все еще существует. Принять лекарства, вести себя тихо, существовать – три шага к успешной жизни в любом подобном учреждении.

Проблема, однако, выходит далеко за пределы Хаверфорда, хотя, изучая, каким он был в те годы, я поняла: место это выглядело даже мрачнее, чем его описывал Розенхан. Один психиатр, работавший там в 1970‐е, назвал его «темной зловещей пещерой». Медсестра, которая работала там в период с 1967 по 1972 год (именно в ту пору, когда там находился Розенхан), подала в суд на учреждение. Она регулярно докладывала руководству об увиденных нарушениях – тщетно. Наконец решилась дать интервью Philadelphia Daily News. В ее обвинениях звучало все. Сексуальное насилие – и между самими пациентами, и со стороны работников, допускавшихся в отделения. Отсутствие медперсонала на рабочем месте. Если Розенхан писал о враче, прячущемся в клетке, то в реальности многие врачи и медсестры попросту не появлялись на работе. Повторю: цифры, приведенные Розенханом, казались мне даже завышенными. Врачи раздавали медсестрам подписанные бланки рецептов, позволяя им самим решать, какие лекарства и когда выдавать.

Тот Хаверфорд лишь сильнее размыл грань между историей, которую о своем поступлении рассказывал Розенхан, и тем, что Кэхалан обнаружила в его записях. Невозможно узнать, что учреждение могло сделать с медицинской картой, как невозможно понять, что сам Розенхан мог сотворить с данными о людях, выбирающихся из своих «пещер». И все же ясно одно: Дэвид Лури и был Дэвидом Розенханом, что стало очевидно сразу после публикации статьи в Science.

Во время работы над книгой, размышляя о природе «больниц безумия», я получила уведомление о судебном иске против Фэрфакса – психиатрической клиники, которая пыталась удержать мою родственницу через тайное заседание о недобровольной госпитализации и накачала ее препаратами до состояния, в котором та едва могла держать рот закрытым, захлебываясь слюной. Иск подала некая Кэрол Джейсон, поступившая туда по направлению из приемного отделения, у нее были странные мышечные спазмы. Для нее клиника оказалась «омерзительной», и, хотя она сама подписала согласие на прием, уйти оттуда захотела буквально сразу. Но ей этого не позволили. В отчете упоминаются и другие больницы, привлеченные к ответственности за то, что удерживали пациентов силой, получая доход благодаря их страховкам. Управляют этими учреждениями коммерческие компании, зачастую огромные корпорации, для которых поток «помощи безумным» поставлен на конвейер.

Под управлением компании Universal Health Services, владелицы Фэрфакса, находится еще 167 таких же больниц. История Розенхана вовсе не завершилась: Хаверфорды у нас никуда не делись. Мест для людей в психиатрическом кризисе катастрофически мало, и потому такие Фэрфаксы могут оставаться и жестокими, и прибыльными одновременно. Многие – если не большинство – оказавшихся в кризисе в итоге попадают в тюрьму. Освободившись, они лишаются тех конских доз лекарств, что им давали, и их состояние часто ухудшается. Если же кому‐то «везет» избежать тюрьмы, он рискует угодить в тот же Фэрфакс, истекая слюной под действием препаратов в запертых стенах, или в больницу Western State Hospital, про которую говорят: «Это все равно что попасть в ад». Даже история Гарри получила продолжение: его дочь Элизабет страдала расстройством пищевого поведения и оказалась на стационарном лечении в психиатрической клинике. Делясь впечатлениями, она вспоминает, что чувствовала себя, как в тюрьме, где ее накачивали лекарствами, после которых она лишалась всяких чувств.

Проблема психиатрических отделений и больниц – «адских ям», как сама Кэхалан их называет, – имеет множество причин. Это и система страхования, и жажда прибыли. И, конечно, общественное равнодушие: до тех пор, пока кто‐то не сталкивается с таким опытом лично, как Розенхан, как я, как моя семья. Насилие здесь всегда отражает саму суть отношений, в которых вся власть сосредоточена на одной стороне. Найдутся ли среди сотрудников лечебниц сегодняшние Филиппы Пинели и Эрнсты Пиницы, кто проверяет сотрудников на элементарную человечность? Пауль Шребер, к примеру, платил в Зонненштайне жалованье рабочего просто за то, чтобы оставаться там, и больше года ждал встречи с доктором Вебером, который тем временем увлеченно разглядывал черепа. Возможно, настоящая «сестра Рэтчед» просто импровизировала на скучной пустой работе, чтобы ее заполнить.

В 2001 году Нэнси Андреасен выпустила новую книгу Brave New Brain: Conquering Mental Illness in the Era of The Genome («Дивный новый мозг: победа над психическими болезнями в эпоху генома»). В ней она провозгласила истину, достойную нового века: речь шла уже не о нейромедиаторах, а о роли генов и нейронаук в понимании психических заболеваний.

«Пора, когда мы можем объявить настоящую войну психическим заболеваниям и получить толику надежды, что в конце концов одержим победу, наконец наступила, – пишет она. – Могущественные инструменты генетики и нейронаук в ближайшие десятилетия будут объединены, чтобы создавать более здоровые, более совершенные мозги и умы». Я читала исследования Андреасен, которые она проводила в Айовской писательской мастерской, посвященные биполярному расстройству и литературному творчеству. Мне понравилось, что психиатр старалась найти хоть что‐то положительное в моем диагнозе. Но ее слова, с их военным пафосом и обещанием создавать «лучшие мозги», пугают меня. Вести войны, водружать знамя победы – над человеческим сознанием.

В своей книге «Великий притворщик» Кэхалан не назвала эксперимент Розенхана фальсификацией. Она писала, что он «выявил нечто подлинное» – выделение курсивом принадлежит ей. Кэхалан предполагает, что Розенхан мог выдумать некоторых псевдопациентов, но проверить это невозможно.

1970‐е годы вошли в историю психиатрии как ее decennium horribilis – десятилетие ужасов. В ту пору появилось два рассказа, созданных людьми, которые сами не принадлежали к «племени безумных». Розенхан и Кизи, словно два Одиссея, приплыли на наш остров и затем покинули его берега, чтобы поведать о нем.

Мы занимали кабинет губернатора Калифорнии и устраивали публичный суд над психиатрическими преступлениями – такими, как смерть чернокожей девушки Линнет Миллер от остановки сердца после электросудорожной терапии и назначения нейролептиков. Но войти в царство безумных и затем выйти оттуда с осмысленным рассказом способны лишь здравомыслящие. Мы же оказались неспособны разрушить то, что разрушало нас.

Пятое издание DSM включает более 600 категорий заболеваний, среди них, например, – «патологический шопоголизм» или «бессонница, вызванная кофеином». Есть и такая рубрика, как «осложненное горе», когда печаль из‐за смерти близкого человека длится дольше нескольких недель. Некоторые врачи вышли из рабочей группы по DSM‐5, опубликованному в 2014 году. Аллен Фрэнсис, редактор DSM‐IV (последнего издания с римскими цифрами), открыто осудил новую версию, обвинив ее в «медикализации нормы». Даже Роберт Спитцер раскритиковал DSM‐5, заявив, что ему не хватает «прозрачности»: большинство участников рабочей группы оказались связаны с фармацевтическими компаниями. Среди тех, кто работал над критериями биполярного расстройства, таких оказалось примерно три четверти. Так что врач, снимающий DSM с полки, чтобы определить мое «крепелиновское» состояние, будет ориентироваться на рекомендации людей, которые в зависимости от назначаемого препарата вполне могут получать с этого доход.

Я выбрала тест, предложенный некоммерческой организацией, полагая, что у таких структур меньше соблазна преувеличивать масштабы проблемы, чем у медицинских фирм, проводящих онлайн‐скрининг. Вопросы касались качества сна, тревог по поводу переедания или недоедания, уровня энергии, самооценки – всего того, что обычно входит в шкалы депрессии. Я честно ответила, что в последние две недели низкая самооценка, а также переживания о том, что переедаю и плохо сплю, беспокоили меня всего «несколько раз». Причем под словом «беспокоили», насколько я понимала, могло подразумеваться и несколько минут тревоги, и долгие часы. На вопрос о самоповреждениях я решительно ответила «нет». Итоговый результат выявил у меня «легкую депрессию» с рекомендацией обратиться к врачу. Хотя очевидно, что такие состояния случались бы у любого человека в течение нескольких недель. Я написала статью об этом тесте: формально я подпадала бы под диагноз «депрессия» всякий раз, когда мой университетский департамент проводил одну из своих привычно отвратительных встреч.

Я прошла еще два теста на депрессию, в каждом в среднем по тринадцать вопросов. Снова отвечала честно. В конце одного всплыло окно чата: «Терапевт на связи, нажмите здесь». В том тесте спрашивалось, были ли у меня за последние две недели боли и недомогания, включая головные боли. Результат снова предположил «легкую депрессию», потому что нигде нельзя было указать, что в целом я чувствую себя счастливой. Ранее в этой главе я писала, что, листая DSM, не могу вспомнить ни одного человека, который не подошел бы хоть под одно расстройство. По этим шкалам я не могу представить человека, у которого отсутствовала бы депрессия. Норма здесь, похоже, равна полному отсутствию боли и беспокойства.

Многие, прошедшие такие тесты, пошли бы затем к врачу. Многие из этих врачей назначили бы антидепрессанты, совершив ошибку второго рода. В комментарии к тому же испытанию, опубликованном в British Medical Journal, утверждалось, что данные не показывают четкого положительного результата из‐за систематических перекосов и высокого процента выбывших из исследований. Отменять антидепрессанты чрезвычайно трудно. И вряд ли прием у врача длился бы достаточно долго, чтобы мы вместе дошли до простой мысли: мне просто не нужно ходить на совещания университетского департамента.

Мою соседку по палате в первой психбольнице звали Сюзанна. Она была красива, но красота ее становилась по‐настоящему явной только без одежды. Между лицом и телом была строгая соразмерность: не греческая по чертам, но греческая по композиции. «Мы близнецы, зеркала, – говорила она мне. – Ты – плохишка‐шалунишка, а я – заинька‐паинька». На вопрос: «Как ты?» – Сюзанна отвечала, что у нее все в порядке, за редким исключением, когда ей полагалось говорить обратное. Она пыталась покончить с собой, но при персонале отмахивалась: «Просто крик о помощи». Вскоре после выписки она ушла из жизни, врезавшись на машине в стену.

Однажды я, как и положено плохишке‐шалунишке, выскользнула через черную дверь и сбежала. Кажется, это была черная дверь. Сейчас все расплывается, и часть этой мутности – из‐за электрошоковой терапии. Я просила на улице четвертаки, нашла кого‐то, кто продал мне наркотики – не помню какие, – и добрая медсестра по имени Милдред нашла меня, подумать только, в церкви. Я забрела туда и до сих пор не понимаю, как и зачем.

Милдред привезла меня обратно, протащила тайком внутрь, проследила, чтобы меня не поймали. Если бы она не вернула меня, не усадила девочку под запрещенными веществами в свою машину, не солгала ради меня, мне пришлось бы жить на улице. Не знаю, как долго. Я бы никогда не вернулась в больницу, а значит, не вернулась бы и домой, откуда дорога вела только обратно в больницу. В машине я сказала, что ненавижу хищного главврача, доктора В., и боюсь его. Он был мужчина средних лет и однажды, на одном из наших редких групповых занятий, прямо заявил, что имеет виды на одну из пациенток, сидевших в комнате. Милдред, пуская дым, сказала мне, что однажды он умрет и предстанет перед судом. Звучало так, будто мы договорились.

В мое отсутствие была выдача лекарств. Что ж, куртка на спинке стула, кто‐нибудь другой темноволосый из пациентов в общей комнате или даже какой‐нибудь случайно задержавшийся посетитель – я никогда не узнаю, кем числилась, кого отметили вместо меня те, чья работа присматривать, пока я отсутствовала. Кто‐то стал моей версией псевдопациента. А Сьюзан, моя противоположность, которую я видела, поднимаясь с постели каждое утро и падая в нее ночью, давным‐давно перестала о чем‐либо просить. Заметить это было даже сложнее, чем отсутствующего пациента, но я заметила.

Когда я провалилась сквозь люк безумия в индустрию душевного здоровья, на дворе стоял 1971‐й – начало decennium horribilis, десятилетия ужаса американской психиатрии. И это было время, когда не одно только исследование Розенхана, но многое другое нанесло, по выражению Шпицера о самом Розенхане, «удар мечом в самое сердце» психиатрии. Мне суждено было так или иначе оставаться внутри этого рассеченного тела системы всю оставшуюся жизнь.

В те годы число помещенных в психиатрические учреждения было куда больше, чем сегодня: иногда их попросту было не к кому отпускать. Многие так и оставались за запертыми дверьми из‐за побочных эффектов длительного лечения нейролептиками: паркинсонизм и шаркающая походка, нервные тики вроде постоянного высунутого языка. Кто же такие безумцы и что скрывается за этим словом – стало одной из самых горячих философских тем, а ответы колебались от «шаманов» до «жертв» и даже «смертоносных паразитов».

Мои возможности тогда простирались философски широко. Я могла бы примкнуть к новоиспеченному Фронту освобождения душевнобольных (если бы вообще знала о его существовании) или же к практике «перерождения», из‐за моей неподдержки которой один психиатр на большой клинической конференции отчего‐то всерьез на меня рассердился. Еще оставался психоанализ – во всяком случае, на словах, на господствующих позициях. Я могла бы углубиться в разбор собственного прошлого, особенно отношений с матерью. Могла бы снисходительно принимать «подлинное сострадание» тех, кто начитался «Пролетая над гнездом кукушки». Могла бы оказаться в палате бок о бок с одним из псевдопациентов Розенхана. Я была как бы сводной сестрой, проникавшей на психиатрические съезды, чтобы выбить для своей сексуальности отмену диагноза болезни.

Я могла бы прожить и другую жизнь, с легким флером бессмертия, в новом мифологическом обличье некой Джейн Доу[49]. Мою историю внесли бы в материалы сотен судебных разбирательств о правах пациента на отказ от лечения, особенно там, где речь шла о психохирургии и электрошоке. Мою биографию разбирали бы не только по Фрейду и по семейным схемам, но и по Конституции США и Нюрнбергскому кодексу.

Все это где‐то происходило, все это было возможно. Но моя реальность в самых обычных врачебных кабинетах и учреждениях была не про Конституцию и не про протискивание сквозь подушки ради имитации «перерождения». Мой мир – это «химические смирительные рубашки», курсы электросудорожной терапии, мертвый воздух общих палат. Двери, которые почти демонстративно запирались на выходе и в служебных зонах – и так же демонстративно не запирались в наших палатах. Пока вокруг психиатрии громыхали публичные протесты, большинство пациентов оставалось в этой системе так или иначе беспомощными.

Почти все источники уверяют, что к тому времени применение лоботомии уже сошло на нет, по крайней мере после смерти одной домохозяйки от кровоизлияния в мозг, операцию которой сделал Уолтер Фримен. Но эти процедуры никогда не были вне закона, и кое‐кто из врачей продолжал их выполнять. Хирурги открыто практиковали и другие виды психохирургии, операции на мозге ради «починки» психики: при шизофрении, детской гиперактивности, депрессии, тревожных расстройствах, при «поведенческих нарушениях», что нередко означало не личное, а общественное «отклонение» вроде расовой враждебности.

К началу XXI века выдвинутые «материнские теории[50]» душевной болезни все еще держались на плаву, матерей винили буквально во всем: от аутизма до шизофрении, вплоть до «воспроизводства плохих солдат». В самом Национальном институте психического здоровья шли свои внутренние баталии: там никак не могли решить, куда направлять деньги: в психологически или биологически ориентированные исследования. Но фармакологическая эра началась еще в 1950‐е: открыли хлорпромазин, за ним пришел литий, антидепрессанты вроде имипрамина и транквилизаторы вроде мепробамата. Появились препараты, которые и позволяли работать той психиатрии, с которой столкнулся Розенхан.

Саму суть моего существования тоже можно было трактовать по‐разному, в зависимости от мировоззрения. Носительница дефектных мозговых процессов и дурных генов; одержимая видениями; психотичка, которой требуется отдельное пространство, где она могла бы переживать свои психотические эпизоды – желательно в модном лондонском квартале, чтобы по пути заглядывали кинозвезды. Материнская жертва. Искалеченный ребенок, которого следует туго запеленать, чтобы он смог переродиться. Выжившая, изувеченная самой психиатрией. И даже неокрепелинианцы нашли бы во мне свое: девочка, потерявшая месяцы жизни, которая, по их протоколам, могла бы обойтись кратким приемом и формальной отпиской на бумаге.

Я могла бы стать и Джейн Доу, безымянной жертвой. Один из судов, рассуждая об агрессивных вмешательствах в мозг, заметил, что конституционное право на частную жизнь включает в себя и приватность мозга. А право на свободу выражения подразумевает и право пациента на такой мозг, который делает возможным мышление как таковое.

Помню один эпизод из своего первого пребывания в психбольнице – их тогда так и называли, – который прежде было слишком больно описывать. И сейчас дается нелегко. Это память о бесконечных очередях за лекарствами. О «географии стеклянной клетки», которую описывали участники эксперимента Розенхана: пациенты стоят лицом к огороженному пространству, где обитают сотрудники, медсестры, врачи. Клетка, из которой они выбирались редко и часто нехотя. Я подходила к стойке за таблетками, принимала их и отходила. Не помню, была ли та клетка действительно стеклянной, но ощущалась она именно так. Я жила на виду у людей, чья работа – наблюдать за мной, наблюдать с той интенсивностью, благодаря которой медсестра псевдопациента записала: «проявляет писательское поведение».

Когда я стояла в очереди за лекарствами, все происходящее сводилось к набору обязательных действий под наблюдением персонала. Мое тело воспринималось как объект контроля: меня подводили к месту, где нужно было принять препараты, и я механически выполняла требуемые процедуры.

Капсулы хлорпромазина были оранжевыми с одного конца и очень красивыми. Мы иной раз замирали на мгновение, чтобы ими полюбоваться – пучки цвета в нарочито обезличенном пространстве.

Принятый в очереди «этикет» предписывал глотать все разом, а может, нам так велели. Пропорция была странная: горсть таблеток была такого же объема, что и вода в стаканчике, и они комком застревали в горле. Кто‐то ухитрялся подцепить языком самые противные лекарства вроде хлорпромазина, чтобы потом выплюнуть их. А кто‐то проделывал этот фокус, чтобы потом их продать.

Такова была моя хронология событий: толкотня идей, мир, от которого я пряталась, как кто‐то в домашнем противоядерном убежище под фундаментом в те же годы. Тем временем пациенты начинали находить друг друга и создавать группы вроде Фронта освобождения душевнобольных, Проекта освобождения людей с психическими расстройствами, Объединения против психиатрического насилия. Р. Д. Лэйнг появлялся на Би‐би‐си, консультировал режиссеров пьес и фильмов, устраивал автограф‐сессии, на которых поклонники ждали общения с кумиром часами. Протесты и судебные процессы против процедур вроде электросудорожной терапии (ЭСТ) начались еще в 1960‐е. Статья Томаса Саса о шоковой терапии – From the Slaughterhouse to the Madhouse («От скотобойни в сумасшедший дом») – готовилась к печати в тот год, когда я впервые прошла через процедуру ЭСТ, и вышла в 1971‐м, когда мне ее продолжали проводить. Сас указывает, что врач, придумавший этот метод, смоделировал его по образцу скотобоен, где свиней усмиряют, пропуская ток через виски. Он также напоминает, что этот врач, Уго Черлетти, был учеником Эмиля Крепелина. Сас вовсе не был голосом в пустыне – это была медийная фигура, однажды появившаяся в популярной программе «Линия огня[51]» на канале PBS.

Пока Розенхан работал за кулисами, там же трудились и неокрепелинианцы, выстраивая почти всецело биологическую модель психиатрии. Крупнейшие страховые компании страны объявили, что больше не будут покрывать «разговорные» – то есть небиологические – виды помощи. Об этом упоминал Цви Лотан, сидя в своей манхэттенской копии фрейдовского кабинета – викторианской комнате с толстыми коврами и кушеткой для обмороков.

В 1971 году была подана заявка на экспериментальную операцию – одну из многих опытных затей того времени. Носила она звучное название «Исследование лечения неконтролируемой агрессии» и выводила на сцену очередную мифологическую фигуру, на сей раз некоего Джона Доу.

Два хирурга, подготовившие этот проект, собирались вживить электроды в мозг осужденных за особо жестокие преступления. По их замыслу, электроды должны были улавливать некое «эпилептическое» возбуждение мозга, которое и порождало приступы насилия. Считалось, что результаты сканирования укажут на «аномальные» зоны, которые затем предстояло либо удалить, либо модифицировать. В качестве контроля планировалось подвергнуть другую, сходную группу заключенных химической кастрации препаратами, заказанными у компании Schering AG, немецкой фирмы, которая в прошлом сотрудничала с нацистами. Эксперимент финансировался штатом Мичиган, сумма контракта составляла примерно 228 000 долларов. Предполагалось отобрать двадцать четыре подопытных, однако началось все с одного. Джон Доу, десятилетиями затворенный в психиатрическом учреждении после совершения изнасилования и убийства медсестры, стал первым «добровольцем» этого проекта.

Адвокат Гейб Каймовиц, преподаватель Мичиганского университета, в 1973 году наткнулся на этот проект и подал иск, чтобы остановить его. Каймовиц был глубоко вовлечен в движение за гражданские права и десегрегацию. Вместе с активистами из «Конгресса расового равноправия» он ездил на автобусах в южные штаты, где школы и магазины по‐прежнему категорически отказывали чернокожим. Именно Каймовиц выдвинул первый в истории судебный иск против психохирургии, которую официальным языком называли «психиатрической операцией на мозге». Газета The New York Times окрестила это дело «ключевым испытанием» всей практики. Среди прочего, адвокат настаивал: невозможно говорить о подлинном согласии пациента, если он содержится в учреждении против своей воли.

Хирурги резали, прожигали электричеством, исправляли «ошибки» в мозге при шизофрении, депрессии, гиперактивности, при «поведенческих нарушениях» у детей, при анорексии, алкоголизме, зависимостях. Объектами атак становились гипоталамус, миндалевидное тело, лобные доли и не только. Примечательно, что большинство пациентов составляли женщины средних лет. Их диагноз «возбужденная депрессия» чаще всего оказался побочным следствием климакса и, вполне возможно, результатом «заботы» со стороны супруга.

Социальный контекст психиатрии всегда маячил где‐то рядом, но в случае с психохирургией он выступал обнаженно, болезненно явственно. Так, хирург Роберт Хит из Университета Тулейн однажды использовал электроды и стимуляцию мозга, чтобы провести сеанс так называемой терапии «переориентации» гомосексуальности. На фотографиях Хит выглядел мрачным и унылым, но в жизни был вовсе не чурающимся веселья человеком: собственный дом он нарек звучным именем «Гедония», от греческого слова «удовольствие». В 1970 году Хит вместе с коллегой Чарльзом Моаном провел опыт над испытуемым с кодовым именем B‐19: мужчину заставляли мастурбировать, показывая ему видео с гетеросексуальными парами, и параллельно стимулировали «центры удовольствия» его мозга. Кульминацией эксперимента стало то, что Хит завел в лабораторию двадцатиоднолетнюю проститутку, чтобы тот же самый B‐19 занялся с ней реальным сексом, сопровождаемым электрической стимуляцией.

Появление на свет нашего Джона Доу было связано с увлечением психохирургического движения идеей перекроить само понятие насилия – представить его болезнью, излечимой при должном старании. Врачи заговорили о «дисфункции» или «поломке» мозга, о синдроме «деконтроля». Это смещение звучало в унисон с проектом «Т-4», который в категорию «болезней» включал и «асоциальные отклонения». Правда, там финал был совсем иным. Некоторые врачи ставили опыты на заключенных, например, удаляя участки мозга в области миндалевидного тела – той самой зоны, которая, как считалось, отвечает за страх и реакции на внешние раздражители. Делали это, несмотря на то что ни тогда, ни сейчас ни одна область мозга доказанно не отвечает за стабильно единую функцию. Подобная медикализация ярости оказалась удобным нарративом для публики из среднего класса, напуганной чередой политических убийств и готовой поверить, что и расовые бунты, возможно, – всего лишь результат «сломанного» мозга.

В 1968 году журнал Life вынес на обложку материал о «новой науке», именуемой также «движением» психохирургии. В центре внимания оказались трое мужчин: нейрохирурги Вернон Марк и Уильям Суит и психиатр Фрэнк Эрвин. Конгресс выделил на их исследования насилия полмиллиона долларов, еще пару сотен тысяч добавило Министерство юстиции. Сотни людей подверглись вживлению электродов, и по большей части это имело сугубо экспериментальный характер: врачи вызывали у подопытных удовольствие и боль, слезы, гнев, возбуждение. В публикации Life – снимки девушки лет двадцати. Она сидит в крошечной, явно мягко обшитой комнате, ее голова замотана белыми бинтами. На одном фото она радостно перебирает струны гитары, на другом – бьется о стены. Отслеживая локализацию этих «вспышек», врачи нашли и удалили «дефектную» часть ее миндалевидного тела.

Журнал Ebony, рассчитанный на афроамериканскую аудиторию, в 1973 году опубликовал совершенно иной материал под красноречивым заголовком: «Новая угроза для черных: операции на мозге с целью контроля поведения». В статье речь тоже шла о Марке, Суите и Эрвине, но уже в другом ключе – через призму расизма и принуждения.

В 1969 году на практику к Эрвину попал молодой врач, которому вскоре предстояло сменить хирургический халат на пишущую машинку. Этим врачом был будущий писатель Майкл Крайтон. Один из пациентов Эрвина стал прототипом героя романа Крайтона 1972 года «Человек‐компьютер[52]», позже экранизированного – напряженного триллера о главной опасности управления человеческим сознанием. Пациент, известный как Томас Р., позднее подал иск против Эрвина и обвинил самого Крайтона в том, что тот использовал его историю. Хотя далеко не все соглашались, что речь шла именно о нем, один врач сухо заметил: даже если герой и не Томас Р., в описаниях эрвиновских пациентов сходства с персонажем хватало. В фильме его звали Бенсон – человек, подверженный внезапным приступам ярости, которому вживили электроды «для исцеления». В книге Крайтона хирург, сверля череп пациента, любезно признается: это занятие куда «веселее», чем психиатрия. И вряд ли нужно напрягать воображение, чтобы догадаться: такие слова Крайтон вполне мог услышать в настоящей операционной.

Эрвин и Марк даже предлагали провести всеобщий скрининг населения на «недостаточную регуляцию лимбической системы», чтобы исправлять мозги еще до того, как вспыхнет насилие.

Я прочла весь протокол процесса Каймовица, тысячи страниц. Дело слушали трое судей, каждая сторона имела команду адвокатов. Врачи – авторы проекта (Эрнст Родин и Жак Готлиб) на трибуне мрачнели и закипали, особенно Родин. Ирония была в том, что сам он демонстрировал весьма скромные способности к сдерживанию гнева. В какой‐то момент Родин буквально взорвался и закричал адвокату: «Проект мертв. МЕРТВ! <…> Я не хотел, но это сделали вы. Вы убили его». Когда же его спросили, какие механизмы мешают ему причинить вред пациентам, ведь все решения находятся в его руках, а он работает на мозге, Родин ответил, что, если бы делал «что‐то не так», его бы уволили.

Особенно изобличающий документ – запись частного разговора с Родином – исчез из архивов. Я перерыла несколько хранилищ, но, похоже, он сгинул бесследно. На процессе этот текст цитировали: в нем Родин заявлял, что подлинная свобода мысли, по сути, доступна лишь людям с высоким IQ. Для иллюстрации он привел мифологическую формулу: «Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку», – добавив, что проблема врачей в том, что быки, как правило, не догадываются, что они – быки.

В 1967 году Эрвин, Марк и Суит направили в Journal of the American Medical Association письмо под заголовком «Роль заболеваний мозга в беспорядках и городской агрессии». В нем они утверждали, что участники насильственных бунтов страдали от «поломки мозга» и могли быть излечены психохирургией. Авторы признавали социальные причины волнений, но при этом предупреждали: именно они заслонили от медиков «новые медицинские свидетельства» того, что подлинная проблема заключалась в неисправных мозгах. Журналист Ebony Би Джей Мейсон сформулировал мысль куда честнее: это письмо «явно выступает за общенациональную программу скрининга, чтобы выявлять чернокожих, которые могли бы совершить насилие».

Хосе Дельгадо, уроженец Испании и врач из Йеля, начинал с картографии мозга, вживляя электроды животным. Затем он перенес свои опыты на людей. Похоже, психохирургия сама по себе порождала склонность к эффектным жестам. Как и лоботомист Уолтер Фриман, Дельгадо любил щеголять своими процедурами и выставлять их напоказ. На корриде он вживил электроды в мозг быка и вышел навстречу животному, показав, что может остановить его нажатием кнопки радиопередатчика. В 1969 году Дельгадо издал книгу под названием Physical Control of the Mind: Toward a Psychocivilized Society («Физический контроль над разумом: на пути к психоцивилизованному обществу»).

Дельгадо утверждал: «Человеку может казаться, что главная реальность – его собственное существование, но это лишь его личная точка зрения… Мы должны электрически контролировать мозг». В своих записях он фиксировал, как стимуляция заставляла сдержанных женщин хихикать и кокетничать, а одиннадцатилетнего мальчика – возбуждаться. Дельгадо обещал покончить с «расстройствами» безумия и насилия. И снова безумие становилось отправной точкой: в этот ящик под названием «сумасшествие» можно уложить сколь угодно много душ. А раз уложил – можно творить с ними что угодно.

В итоге вердикт по делу Каймовица коснулся лишь экспериментальных операций и пациентов, удерживаемых насильственно. Он ужесточил законы о согласии на эксперименты над госпитализированными или заключенными. Готлиб и Родин лишились финансирования. Теории мозговой активности, на которых держалась психохирургия, захлебнулись: их еще во время процесса отверг сам глава нейрохирургии Национального института здоровья[53]. В 1974 году штаты начали принимать законы, обязывающие получать согласие на психохирургию и электросудорожную терапию. Несмотря на сильное давление врачебного сообщества, более тридцати штатов приняли такие законы. А спустя несколько лет городской совет Беркли вовсе запретил электрошок.

Даже после ужаса нацистских экспериментов сомнительные направления в медицине послевоенных США продолжали процветать. Эксперименты с сифилисом в Таскиги, на которые ссылалась защита в Нюрнберге, продолжались до 1970‐х. Целая серия исследований под названием Human Radiation Experiments (эксперименты по радиоактивному облучению людей) всплыла лишь тогда, когда при президенте Клинтоне рассекретили документы. В этих опытах врачи облучали ничего не подозревающих людей: от солдат до беременных женщин и даже бездомного алкоголика, проверяя последствия радиации на фоне страха перед атомной войной. Доктор Вильям Дарби из Вандербильта с 1945 по 1947 годы кормил радиоактивным железом более восьмисот беременных женщин. Когда его спросили, знаком ли он с Нюрнбергским кодексом медицинских экспериментов, Дарби ответил, что тот применим исключительно к «экспериментам медицинского характера, совершенным немцами… а это совершенно другой контекст».

Мой мир не был той психологически разболтанной реальностью, которую отвергли и переписали Гузе, Клерман и Андреасен. Если в ту пору кто‐то и разговаривал со мной, то беседа, по всем правилам добропорядочного психоанализа, упиралась в семью и, разумеется, в мою мать. Но такие разговоры случались редко и ни на что не влияли. Мой физический мозг был единственным «я», неизменно присутствующим – и именно он нес на себе последствия всего, что могла бы избрать моя более широкая, воображаемая сознательность. Я никогда не лгала: со мной попросту никто не говорил столько, чтобы это имело смысл. Возможно, меня можно назвать и «псевдопациентом» в моем, особом смысле.

В детстве я писала романы, стихи, пьесы, сочиняла музыку – вплоть до четырнадцати лет, когда передозировка стала моей точкой отсчета в жизни новоиспеченной «умалишенной». Меня дважды госпитализировали, самое долгое – на шесть недель, в ту самую больницу, из которой я сбежала. Я слышала, что у меня депрессия, шизофрения, что я упряма и непокорна. Если кто‐то и говорил со мной, то, как всегда, дело оборачивалось «проблемой матери». Я сама «назначала» себе марихуану, ЛСД, героин, амфетамины, барбитураты. Другие назначали мне (порой все сразу) снотворные, имипрамин, какие‐то препараты, названий которых я уже не помню, и почти в насмешку – мой любимый стимулятор дексамфетамин. Помнится, я жаловалась, что от чего‐то меня слишком клонит в сон. Я была «химической копией» себя самой, и копии эти неустанно переизобретались.

Многие дети конца 1960‐х и 70‐х – те самые хиппи движения «включись, настройся, выпадай[54]», беглецы, так и не добравшиеся до Хейт-Эшбери[55], – в итоге попадали в психиатрическую систему. Я встречала множество девочек, похожих на меня. Некоторые пытались покончить с собой – нередко после наркотических похмелий, когда жесткий «отходняк» неотличим от депрессии. А некоторые даже не были уверены, где проходит граница между дозой «да плевать на все» и намеренной передозировкой. Многие так и оставались в системе, более или менее исправно являясь на приемы, хотя в школу не ходили и домой не возвращались. Чаще всего оставались ради «рецептов», как мы это называли. В те времена на улицах всегда можно было добыть психотропные препараты по назначению: дексамфетамин, мепробамат, барбитураты. Уличная версия метадона тоже была повсюду.

Родители несколько раз водили меня к терапевтам, но эти походы быстро сошли на нет. Мать платить не желала, однажды она сорвалась на крик и заявила, что «отправит меня на электрошок», если я и дальше буду дергать родителей или провоцировать бесконечные расходы. Значит ли это, что шоковую терапию покрывала страховка? Не знаю. Знаю лишь одно: мать переняла тот больничный взгляд на электрошок, с которым мне нередко приходилось сталкиваться, это было что‐то вроде ультиматума «выздоравливай, а иначе…». Позже, уже от родственницы, я узнала, что она пыталась добиться моего окончательного изъятия из семьи. Подробности утрачены, но иногда я думаю: что было бы, предложи один из моих докторов электроды или, скажем, разрез в области таламуса.

Рубежом стали 1980‐е: я вернулась к жизни на лекарствах – постоянной, хотя и меняющейся. У меня была депрессия, а порой – психоз. Однажды мне почудилось, что дом наполнился ядовитым газом. Я рыдала часами. За короткое время меня перебрасывало с одних препаратов на другие – антидепрессанты, литий, галоперидол, – возможно, частично беда была в этом. Но не только. На меня обрушилось что‐то огромное и придавило к земле.

Вскоре, уже в кабинете врача, мне стали показывать картинки – миниатюрные «лейки» нейронов, те самые брызги, что символизировали избыток серотонина. «Прозак» пришел от моего замечательного доктора Мэри. Уверена, она искренне верила в его пользу и не знала всей правды о маркетинге компании Eli Lilly. В ранних буклетах к препарату были не только эти милые капли серотонина, но и обещание «здорового снижения веса» – редчайшая для психиатрических лекарств приманка. Как и большинство психоактивных средств, флуоксетин в составе этого препарата приводит к набору веса, и это вскоре стало очевидно. Но сначала у препарата была красивая история. С иллюстрациями. Меня посадили на него и противоэпилептическую вальпроевую кислоту, как раз тогда ее начали применять для лечения биполярного расстройства. Со временем сознание вновь собралось «в один кусок». Не уверена, что «Прозак» сделал для меня много, а вот второй, кажется, помог пережить этот конкретный эпизод «брожения» моего мозга. А может быть, как и у пациентов в эпоху «морального лечения», все сошло бы на нет само по себе.

В 2001 году вышла моя первая нон‐фикшн книга. В ней я рассказала о пережитом в детстве сексуальном насилии со стороны родственника. После публикации моя несчастливая разветвленная семья объявила меня мертвой. Официальное извещение о «смерти» передала мать: она заставила меня сказать ей, что книга – вымысел. Меня звали летать по стране и читать отрывки, а у меня тогда не было никаких инструментов, чтобы с этим справляться. Меня накрыла волна – прежде всего тревога. Если препарат вальпроевой кислоты можно назвать моей «молодостью мозга», то сейчас уже настала зрелость. Я обратилась к новому врачу, и он назначил атипичный антипсихотик – кветиапин.

К «Депакоту» уже успели привыкнуть: препарат был недорогим и давно перестал быть новинкой; противоэпилептическое средство по происхождению, а не «психиатрическое», оно выглядело историей вчерашнего дня. Зато «атипики» за несколько лет разогнались – их стали назначать ошеломляющему количеству пациентов. Старт этому рывку дала дорогая новинка 1993 года «Рисперидон», запуск которого сопровождался такой маркетинговой мощью, что она была поразительной даже в этой до предела коммерциализированной сфере.

В 1994 году швейцарский реформатор доктор Люк Чомпи выступал на Всемирном конгрессе Ассоциации социальной психиатрии в Гамбурге – встрече, организованной по принципам «триалога» Томасом Боком при участии Доротеи Бук. В своем докладе Чомпи сказал: «Это триумфальное “Десятилетие мозга” с его мощнейшей биологической волной несет столь же сокрушительную опасность – и для больных, и для здоровых, – если не удастся вернуть разнузданную биологию в русло целостного взгляда на человека». Чомпи оказался прав в отношении этой опасности: по причинам, которые он и предполагал, но предвидеть не мог.

В то время «врачеватели безумия», сотрудничавшие с фармкомпаниями, могли зарабатывать сотни тысяч долларов в год и при этом продолжать работать в клиниках. Некоторые получали миллионы. Деньги приходили из акций самих фармпроизводителей или из коммерческих фирм, которые брались проводить клинические испытания. Копилка пополнялась участием в испытаниях, размещением своих имен на статьях, написанных «литературными рабами» из фарминдустрии, гонорарами за выступления от лица компании, приватными исследовательскими грантами, дорогими подарками и поездками. И этих врачей, даже когда они сделали «что‐то не так», словно никто не мог уволить. Один информационный бюллетень под названием Neuropractice в конце 1990‐х сообщал, что доктора обнаружили в своей практике новую «золотую жилу»: «собственные популяции пациентов». Две трети членов рабочей группы по пятому изданию DSM, сильно раздувшей каталог, имели связи с фармацевтическими компаниями.

Прибыли от атипиков выросли до «немыслимых» – так было сказано в одной статье, которая у меня сохранилась. В 2007‐м, через шесть лет после того, как мне назначили «Сероквель», эти препараты принесли 13 миллиардов долларов и составили 5 % всех фармпродаж. Как и антидепрессанты, атипики опирались на теорию нейромедиаторов – на этот раз, главным образом, дофамин. Дофамин, безусловно, играет роль в течении шизофрении, хотя, как и относительно серотонина, доказательства противоречивы. И при этом часть подобных препаратов вовсе не связывается с дофаминовыми рецепторами, тогда как связываются другие.

В 2001‐м у меня появился новый врач. Прежде терапевт мне выписывал «Депакот», он же невозмутимо и без особых раздумий дал рецепт на «Сероквель». Препарат, сказал он, новый, безопасный и очень эффективный. Тогда дженериков еще не было и рецепт обходился в сотни долларов в месяц. Когда я сказала, что не потяну, мой спокойный как удав доктор достал карточку, похожую на банковскую, с которой цена падала до 25 долларов на период около полугода.

Долгое время атипики, как прежде и флуоксетин, хвастались минимумом побочных эффектов. Слоган «Сероквеля» был: «Отлично приняли!» В одной рекламе эти слова разрезают лицо темноволосой женщины с густыми бровями: она спокойно улыбается, прижимая к себе светловолосого мальчика. Главным маркетинговым доводом атипиков была их переносимость по сравнению с ранними нейролептиками вроде фенотиазинов. Те вызывают тики и состояние, по сути, паркинсонизма при длительном приеме, а побочные эффекты сохраняются даже после отмены.

Поначалу фармкомпании предсказуемо представляли фенотиазины как лекарства «без побочных эффектов». Когда‐то их использовали как пестициды и глистогонные средства. Да, в организме человека механизм действия препарата не такой, как у насекомых, но все же факт остается фактом. The New York Times опубликовала не меньше дюжины восторженных материалов, восхвалявших эти препараты при их выходе на рынок, ни словом не упомянув об их прежней роли – лечении крупного рогатого скота от паразитов. Зимой 1956 года, в год моего рождения, Times приветствовала появление промазина. Заголовок гласил: «Новый препарат провозглашен транквилизатором; 550 пациентов успокоены промазином, в ходе испытаний побочных реакций не отмечено». Первая строка сообщала: «Сегодня объявлено о создании нового препарата для “душевного покоя”». Большинство психиатрических лекарств начинают свою рекламную жизнь именно с такого обещания: прежде надежды не было, а теперь появилась.

У атипиков ярко выраженные побочные эффекты, и это довольно быстро стало очевидно: метаболические (набор веса, диабет, резкий рост уровня холестерина), а также двигательные вроде шаткости походки. Атипики связывают с ранней смертностью у людей с диагнозом «тяжелое» психотическое расстройство. Тем не менее вскоре после выхода на рынок врачи начали назначать их «офф‐лейбл» – то есть не по тем показаниям, для которых они зарегистрированы. Нескольким друзьям моих сыновей лет одиннадцати, например, назначали препараты вроде «Рисперидона» при СДВГ. Ими лечили пожилых пациентов с деменцией, хотя такие назначения резко сокращают продолжительность их жизни. Атипики назначали – и до сих пор назначают – как «лекарство» от бессонницы.

К концу нулевых производители атипиков ощутили, что реальность настигла их. Началась череда исков и штрафов. В 2007 году Bristol Myers Squibb заплатила 515 миллионов долларов за продвижение «Арипипразола» для детей и людей с деменцией. В 2009 году Eli Lilly выплатила 1,4 миллиарда за навязывание «Оланзапина» при неодобренных показаниях. Компания еще и обучала своих медпредставителей, как опровергать подтвержденные исследования о побочных эффектах. В том же году Pfizer урегулировала крупный иск по поводу «Зипрасидона». А в 2010‐м AstraZeneca заплатила 520 миллионов за незаконный маркетинг «Сероквеля». К тому времени я принимала его уже девять лет, и этот штраф составлял лишь малую долю его прибыли.

Первые недели на «Сероквеле» я спала до полудня каждый день и даже потом едва приходила в сознание. Тревога и депрессия отступили, но и я сама будто съежилась – накрыла та самая пустота, с которой Бук сталкивалась во время многих своих госпитализаций.

В исследованиях 2010‐х атипики показали спорную эффективность по сравнению со старыми препаратами. Литий, минерал, существующий со времен Большого взрыва, работал лучше. Старые трициклические антидепрессанты вроде имипрамина обгоняли «Прозаки». Сейчас мне странно вспоминать, что в 2001 году, когда мой эмоциональный спад явно был ситуационным, тот невозмутимый врач не выбрал чего‐то менее радикального, краткосрочного, чем атипик. Или просто не поговорил со мной. Вместо этого он «подарил» мне «Сероквель», так же как 1970‐е «подарили» мне электрошок, а 1980‐е – «Прозак».

Я еще многое могла бы рассказать о том, насколько невыносимым было стоять в той самой очереди за таблетками. Это было унизительно, да. Но главное в другом: дважды в день я сама участвовала в собственном стирании. И делала это послушно. Таблетки все равно пришлось бы глотать: сопротивляйся – будет хуже. Мы становились в очередь, медсестра бросала короткий острый взгляд – мгновение узнавания – и тянулась к нужному стаканчику. Она (это всегда была женщина) смотрела, и на долю секунды я становилась именем, потом миг – и я уже превращалась в маленький бумажный конус и в узор из цветных пилюль. Она следила за моей щекой. Как тут не сравнить нас всех с очередью на причастии? Берешь крошечный стаканчик – и становишься «новым телом». Для медсестры эти цвета и есть весь ты, и больше ее не заботит почти ничего – лишь бы таблетки дошли до желудка.

Это воспоминание пугает тем, что в нем я вижу себя только со стороны. Я вроде бы есть и меня как будто нет: фигура, медленно идущая вперед, протянутая рука. Я вижу стаканчики перед собой, вижу, как рука медсестры подталкивает их ко мне, но вижу это через свою прежнюю, юную себя, словно она стала камерой, случайной линзой. Все попытки тщетны – я не могу влезть внутрь той фигуры, о которой точно знаю, что это я. Отчетливо помню свои длинные волосы в те годы, черную кружевную рубашку, которую, помнится, носила в больнице. И все же та, другая я, наблюдающая эту сцену, смотрит сверху, будто сквозь потолок, откуда‐то снаружи – стекло за стеклом, за стеклом.

В июле 2022 года метаанализ исследований о связи серотонина и депрессии разлетелся по медиа – от CNN и ScienceDaily до The Guardian и дальше, – а заголовки возвещали в ключе: «Решающий удар по серотониновой теории депрессии». Утром того же дня одна знакомая, с которой мы едва общаемся, написала мне: неужели нас «поимели»? Трудно понять, почему это отрезвление пришло столь поздно. «Химия мозга» как объяснение едва стояло на ногах с самого начала XXI века. По анализам метаболитов в организме не находили разницы в уровнях серотонина между людьми с депрессией, без нее и теми, кто принимает антидепрессанты. Когда сомнения в нейромедиаторной теории окрепли, индустрия довольно цинично стала отрицать, что вообще на нее опиралась. Психиатр Рональд Пайс, много лет прослуживший редактором Psychiatric Times, делал такие заявления не раз – в 2011‐м и снова в 2019‐м, хотя тот же журнал прежде охотно продвигал идею «химического дисбаланса».

Он также намекал, что вина за ложное продвижение теории «химического дисбаланса» лежит на врачах общей практики[57], которые и выписывают большинству пациентов антидепрессанты (что само по себе проблема). Будто бы терапевты получают сведения о лекарствах не из материалов, которые в основном пишут психиатры, находящиеся на гонорарах у фармкомпаний, а из таро и досок для спиритических сеансов.

Отчасти благодаря тому, что «химическую» теорию мозга сместили, в психиатрической литературе стало заметно больше разговоров о многоаспектном подходе к душевной боли: физическом, социальном, психологическом. На деле же у нас по‐прежнему чек‐лист по Андреасен и пятнадцать – двадцать минут приема. Большинство пациентов не могут позволить себе психотерапию. У тех, кто все же ходит к «разговаривающему» терапевту, почти нет связки между этим процессом и работой врача, выписывающего рецепты. Первый может докопаться до травмы или системной поломки (мне известна одна из таких историй о женщине, которая жила в абьюзивном браке), второй просто выдает таблетки (в том случае это был «Прозак»).

Мой разум вмещал в себя и отравляющий газ, и голоса дикторов, и парящие розы, и одежду, что ослепляет и будто присваивает себе самость окружающих людей. Тот факт, что об этом знают только самые близкие и читатели, но не мои врачи, – свидетельство какой‐то странности моего мира. Индустрия «вменяемости» ухитрилась сконструировать для меня другую реальность, где моя личность настолько типизирована и шаблонна, что я – почти пародия на всю мою пожизненную историю «лечения» у «врачевателей безумия». Моя история болезни могла бы стать бланком с пропусками на экзамене по психиатрической помощи: «В 1971‐м, 1989‐м или 2001‐м (под вопросом) пациентка X, поступившая с кодом DSM X и следующими симптомами, получает назначение ___, ___ и ___». И даже если бы я не была собой, я бы все равно сумела ответить правильно.

Легенда.

Вчера поздно вечером мы с тремя старыми друзьями по аспирантуре сидели за прямоугольным столом и смеялись. Мы не виделись много лет. Стол был сланцево‐синий.

Вдруг на мою голову свалился крупный паук или нечто вроде паука. Он метался у меня на макушке; я чувствовала, как царапаются все его восемь лап. Я закричала и начала отмахиваться.

Тогда я проснулась и увидела паука – он и правда был очень большой, – сидевшего на подоконнике. Инстинктивно я схватилась за волосы.

Но я все еще спала и продолжала видеть сон. Я проснулась снова, проверила подоконник: пауков нет. Брюс протягивал мне кофе.

Сказать, что содержание снов иррационально и распадается на шкалу от более тревожного к менее тревожному (с друзьями было прекрасно, пока не явился паук), – для темы психоза, пожалуй, чересчур очевидно.

А если бы во сне я просыпалась снова и снова – и каждый раз видела паука? И снова? Сколько снов внутри сна еще можно считать нормой?

Мы с друзьями смеялись над вполне реальной шуткой, сидя за тем столом, только что перекидывали ее друг другу по электронной почте. Сначала я решила, что эта часть сна – настоящее воспоминание. Но мы не бывали в одном месте в одно время уже десятилетия. Почти вся кружка кофе ушла на то, чтобы разложить по полочкам, что здесь «реально».

Пауль Шребер писал в суд: «Даже так называемые спиритические медиумы могут считаться подлинно видящими духов». Сколько всего в этих словах: «так называемые», «могут считаться», «подлинно».

Лиза Бортолотти пишет: «Ярлык “патологическое убеждение” должен указывать не на убеждения, которые у человека с расстройством просто случаются, а на убеждения, вызванные расстройством». Иными словами, убеждения могут порождаться внутри мозга, существовать в нем, но при этом не быть частью того, что мы называем сознанием.

Убеждение, порожденное болезнью, вызванное нарушением работы мозга, поддается диагнозу и без контекста. Хотя первый же человек, заверивший себя в том, что педофилы и похитители детей правят нашей страной, – безумен. Сотни тысяч, сегодня разделяющих эту установку QAnon[58], делают первого не безумным, а заблуждающимся. Сколько людей нужно для такого сдвига, вопрос сам по себе любопытный.

На «семинарах о психозе» Доротеи Бук и Томаса Бока люди с диагнозами собирались вместе с близкими и клиницистами, чтобы разбирать опыт безумия по существу. Бук назвала этот формат триалогом, потому что все три стороны говорят на равных. Темы рождаются из запросов участников. Если тема семинара – страх, то все делятся своими страхами. Триалог позволял «носителям опыта» – по выражению Доротеи – «проигрывать» свои видения, не давая им кристаллизоваться в то, что со стороны выглядит как постоянный психоз. Как писала Бук в одной из работ: «Дух триалога – открытый, поддерживающий и творческий. Мы делимся нашим знанием, как эксперты по психозам, при участии членов семей, специалистов и студентов – в совместном обмене опытом».

Первые семинары о психозе состоялись в 1990 году, и вначале на них приходили только те, кто сам пережил это состояние. Цель была простая: выработать какие‐то ориентиры для будущих встреч. Как мыслить о психозе? Чего на самом деле ждет и требует человек, оказавшийся внутри него? Чуть позже к ним присоединились семьи и врачи. Многие появлялись, как рассказал мне Томас Бок, почти случайно, «безо всякой особой рекламы, просто откликнувшись на короткую заметку». Выйдя из своего привычного университетского кабинета, Бок вдруг увидел нечто совсем иное: пациенты, в стенах клиники словно немые, здесь начинали говорить свободно. Врачи переставали играть роль надсмотрщиков и просто слушали. Люди, прежде совершенно не знакомые друг с другом – пережившие психоз и их родные, – легко и быстро находили общий язык и обменивались прозрениями. На этих встречах часто рождались образы, с помощью которых участники бесед пытались ухватить неуловимую природу психоза. Например, фраза «идти босиком по острым камням». Была женщина, которая называла свой невроз «спиральной струной, требующей постоянной подтяжки». Помощь подбирали изобретательно и индивидуально. Например, тому, кого донимали пугающие голоса, вручали запись на магнитофоне. И если голосов потом не было слышно на пленке, можно было задуматься: почему они есть только внутри, чего хотят, что означают. Здесь же участники вырабатывали собственные договоренности о лечении и действиях в кризисах. В том числе решали, в каких случаях допустимы лекарства и как долго ими можно пользоваться.

«Наши собрания были настоящей провокацией: люди могут разговаривать друг с другом! Слушание помогает! Психозы бесконечно различны», – написал мне Бок после нашей встречи. Бесконечное различие: каждый человек с иным складом восприятия несет в себе одну из «прекрасных вселенных» Анила Сета – если, конечно, найдется кто‐то, готовый выслушать, – вселенную единственную, неповторимую и никак не сводимую к уплощенному «течению болезни» в таблицах DSM.

Многие участники групп Доротеи Бук научились подбирать себе дозировку препаратов по потребности – при поддержке, как она выразилась в одной из переписок, «вдумчивого амбулаторного психиатра». Один мужчина принимал «на одну каплю больше», когда его охватывало чувство, что за ним наблюдают, другие принимали антипсихотики, когда «чувствовали, что начинают отрываться от реальности», и прекращали, как только это ощущение проходило[59].

Их клинические испытания, как правило, длятся меньше двух месяцев и ничего не говорят о том, что длительные курсы приема препаратов делают с разумом и телом. В триалогах обсуждают и «телесные» подходы: одна женщина признавалась, что успокаивает свою «разгоряченную голову» мятным маслом, холодной водой, зеленым цветом и прикосновением. Чувственные, «сенсорные» средства вроде капельных ванн известны еще со времен Пинеля, а то и дольше. Некоторые психиатры отмахиваются, мол, при «тяжелых случаях» это не работает, но их опыт – это пациенты из острых отделений, мест пугающих, где управляют прежде всего препаратами, которые снаружи выглядят как безобидные седативы, а изнутри переживаются как отдельный ужас. А еще это люди, которых никто не научил, на что обращать внимание и как помогать себе до того, как кризис набирает ход.

Бук разработала свои семинары вместе с психотерапевтом Томасом Боком, в лучшие годы по всей Германии собиралось около сотни таких групп, теперь их осталось куда меньше. В 2022 году в Гамбурге мне довелось встретиться с Томасом – вежливым, чуть сдержанным человеком, напоминающим мне Цви Лотана, и он назвал Бук своей «величайшей учительницей». С Доротеей он познакомился, когда для своей докторской работы беседовал с ней о психозе, изучая, как люди обращаются с самим содержанием психотического опыта. Бук сама попросила его о встрече. «Очень сильная женщина, – сказал Томас, – она точно знала, чего хочет». Обсудив ее подростковые видения, они включили в исследование других пациентов и их семьи. Самих пациентов считали экспертами в их собственных обстоятельствах. Исцеление, или, как говорила Бук, «интеграция», понималось как самоисцеление.

Один из непременных принципов, который озвучил Бок, – «у людей есть опыт, а не диагноз» – рифмуется с моим собственным правилом: я не испытываю «симптомы» – я живу. Бук настаивала на психиатрии как на эмпирической дисциплине, опирающейся не на перечни симптомов, а на знание, извлеченное из самих пациентов. Такой подход роднит ее с Филиппом Пинелем – с тем эмпиризмом, что произрастает из узнавания конкретного человека, хотя в учебниках о Пинеле обычно такого не пишут. Семинары Бук помогали и тем, кто переживает психоз, и врачам. Сам Бок признавался, что порой чувствовал «стеснение», ему было неловко работать в сфере, где у него не было собственного психотического опыта. Хотелось бы, чтобы такая скромность преподавалась в медицинских вузах.

Бук, опираясь на круг друзей, переписку и участников семинаров, понимала все яснее: «мы, сумасшедшие» – это племя, нас роднит образность и то, как мы переживаем эти образы. Созвучия она находила у Юнга, в его учении о символе и архетипе, а ее «элементарный язык», подобно «основному языку» Шребера, как бы разнимал на части глубинные структуры Вселенной. Вутер Кастерс рассказывал, что однажды в психозе улавливал суть диалога в китайском фильме без субтитров, хотя китайского не знает. Шребер был бы в восторге: его собственные мучения, как он писал, «каким‐то неизвестным, иероглифическим образом», могли восприниматься как набор поддающихся переводу «символов», а ключ к ним – подобие Розеттского камня[60] – находился бы в опыте других «безумцев».

Один из коллективных психотических символов, о котором я нашла упоминание в бумагах Бук, – розочки, и это меня поразило: за несколько десятилетий до того я написала цикл стихов под названием «Розетта», этот мотив ведет и эту книгу, и ту, что вышла ранее, «Жития святых», которую в итоге мой издатель выпустил с розочкой на обложке.

Перед тем как взяться за ту книгу, я решила научиться украшать торты: сын был маленький, и я думала, что ему понравятся мои затеи, к тому же меня несло в манию. Я прошла курс декора и дальше в основном училась сама, покрывая торты розочками – выводя густые завитки, сворачивающиеся к центру, как раковина наутилуса, а наутилус, в свою очередь, – универсальная константа, выстроенная по тому же числовому закону, что и галактика, по «золотому сечению», по ряду Фибоначчи. Меня не отпускал этот образ. Доходило до того, что я выдавливала крем в форме розочки прямо сыну на ладонь, а он ее облизывал. Дальше в ход шла пекарская бумага – на ней выстраивались целые розовые ряды.

На нем стоит согбенная фигурка, покрытая почти черным масляным кремом. Чтобы сделать эту фигуру, моя мастерица расплавляет над пламенем пластиковую невесту. Она приносит торт на поминки матери, но сестра выбрасывает скрюченную фигурку. В стихотворении я пишу, что розочки отмечают границу: «где один мир кончается / и другой, менее / личный, начинается».

Мои розочки растут сразу из двух языков, или из двух миров – факта и фантазии. Объемные розы и мелкие розочки – азбука кондитерского декора, пусть только она меня и интересовала. Мелкие я выводила из кондитерского мешка с гофрированной насадкой. Пока писала стихи, в голове начала рассказывать сценарий, к которому до сих пор возвращаюсь время от времени. Главная героиня – кондитер‐декоратор, у которой тонет ребенок. В первом кадре кажется, что камера ведет панораму по снегу, пока не упирается в высокий сугроб. Когда камера отъезжает, видно, что это линия взгляда женщины, наклонившейся над тортом, который она украшает. «Снег» – верх торта, а «сугроб» – крошечная белая розочка. Записывать этот сценарий мне даже было не нужно: стоит мысленно к нему вернуться – и я вспоминаю все детали. Или, во всяком случае, историю, сохранившую фабулу, но успевшую измениться.

В какой‐то момент кондитерша слетела со страницы и потребовала себе кино. Слетела – удержать ее было нельзя. Если вернуться к различению Бортолотти, книгу можно было бы счесть патологическим результатом болезненного процесса в мозге. Но когда это вышло из области фантазии и стало общим местом – «фактом»? Когда я печатала текст? Когда он вышел из типографии? И из этих двух что тогда – мой ненаписанный фильм? Скажу, что в теории выглядит патологичным: как и со многими вещами в моей жизни, стоит начать – и иногда я должна или хочу, но уже не могу думать ни о чем, кроме фильма. Мне хочется верить, что в такие минуты я, одержимая розами, разговариваю с теми, кто где‐то там, в мире, как и я, видит во сне розочки.

Бук предсказывала, что война будет ужасной. Факт и толкование задним числом подгоняются друг под друга. И вдобавок к этой путанице «кто‐что‐когда»: своей одержимостью розочками я делилась только в стихотворении. Еще один тест на «умопомешательство»: возникает ли в мире что‐то, похожее на твою мысль? В The New Yorker много лет выходили карикатуры: растрепанный бородач босиком, в длинной робе, стоит на углу улицы. Порой у него на табличке – апокалиптические предсказания, иногда смешные. Например, одна из надписей гласит: «Распродажа в Macy’s вот‐вот закончится!» Теперь у планеты есть «часы Судного дня», и стрелка застыла в нескольких секундах от полуночи. Давний штамп про сумасшедшего, неустанно предрекающего апокалипсис, исчез: его послание стало частью реальности.

Мой сын слизывал розочки прямо с ладони. Плотный сладкий крем.

Бук пишет, что психотические видения – это символы, вторжение бессознательного. Шребер называет их внутренней работой ума, который действительно способен видеть. Слово «символ», разумеется, далеко нас не уведет. В известном смысле все, что мы переживаем в жизни, символично, если только не стоит прямо перед глазами – как фура, что виляет по полосам и несется на нашу машину. И даже тогда память об этой фуре очень быстро станет символичной, если, разумеется, мы выживем. Память – символическая система: в основном ошибочная, но устроенная так, чтобы удерживать эмоциональную историю. Мы не вспоминаем ее «как было», а сохраняем то, что делает ее значимой для нас. Грузовик будто бы пересек куда больше полос, чем на самом деле, чтобы усилить угрозу; мы якобы героически вырулили, чтобы защитить малыша на заднем сиденье. Или, напротив, отреагировали наихудшим образом и нас снова спасла необычайная удача.

Мои символы каким‐то образом еще более внутренние, интимные и личные, созданные мной самой. Как автор, я могу переносить свои символы из этого личного устройства в общий «реальный» порядок вещей. Для этого даже не обязательно писать стихотворение. После того как я посмотрела мастер‐классы и взялась за кондитерский мешок, моя розочка перенеслась в реальность и с точки зрения мира превратилась в безобидную вещь.

Легенда.

Есть ген, который коррелирует с застенчивостью. Ген не делает человека застенчивым – он лишь повышает эту вероятность: гены сложны, могут активироваться, а могут и нет, их перебивают опыт и обстоятельства. Но наследственность может играть свою роль, как и во множестве других вещей: страх высоты, ощущение, что кинза пахнет клопами. Когда мы начинаем лечить эту женщину? Скорее всего, когда застенчивость перерастает в тревогу или фобию. Ей, вероятно, назначат препарат с риском привыкания – бензодиазепин вроде «Валиума», который вызывает синдром отмены.

Тревожность лечат и антидепрессантами вроде пароксетина или бупропиона, и у них тоже бывают симптомы отмены. В случае с последним пропуск даже одной дозы может обернуться крайне неприятным ощущением, которое описывают как «электрические разряды в голове». Той женщине, возможно, в любом случае стоит принимать препарат, но, как мне кажется, ей заранее должны объяснить побочные эффекты и трудности отмены, чего никто, скорее всего, не сделает. Дальше судить я не берусь. Ее сознание соотносит все только с самим собой.

Не имея тревожности или фобии, женщина с геном застенчивости не получит диагностического ярлыка вроде «генерализованного тревожного расстройства», «социального тревожного расстройства» или другого подтипа этого заболевания. Не получит и диагноза фобии, где выбор тоже богатый: «Специфическая фобия: животные»; «Специфическая фобия: страх травмы»; «Специфическая фобия: другое» и так далее. Ее будут просто считать застенчивой – это будет одна из множества ее черт, наряду с тем, что она блондинка, с необычайно широкой улыбкой с легким намеком на неправильный прикус, карими глазами с зеленоватым оттенком, с ямочками на щеках. Как у одной застенчивой женщины, которую я сейчас вспомнила.

Как и большинство застенчивых людей, эта женщина часто проговаривает эту свою черту. И, как большинство застенчивых, тут же добавляет уравновешивающий комментарий: мне по‐настоящему хорошо дома, я лучше посижу на диване и устрою себе марафон сериалов, я обожаю, когда рядом собака и мой ребенок. И все же, говорит она, это ее тяготит: кажется, что работать и общаться из‐за этого ей куда труднее, чем другим. Эту мысль она тоже формулирует.

Если говорить с этой женщиной, держа перед собой DSM‐5, все равно будет трудно решить, насколько ее застенчивость – или то, как она ее воспринимает – укладывается в социальное тревожное расстройство. Какой разговор способен перетянуть баланс ее жизни именно в эту минуту. Возможно, все зависит от того, какой день или неделя у нее были перед приемом: не пришлось ли много раз попадать в большие компании незнакомых людей. Разумеется, многое зависит и от того, кто слушает и кто выписывает рецепт: человек может не знать про те самые 40–50 % и на веру принять, что в социальных ситуациях она страдает куда сильнее, чем другие.

Если бы я сказала этой женщине, что есть ген, который может быть связан с застенчивостью, ее самоощущение вряд ли бы изменилось. Я говорила об этом факте многим застенчивым людям. Им это интересно, порой они хотят узнать больше, но они не склонны воспринимать себя как неисправно работающие механизмы. Или вообще какие бы то ни было механизмы.

Британское психологическое общество заявило, что симптомы «психической болезни» не обязательно рассматривать как ее проявления. Они могут быть результатом травмы, проявлений расизма и жизненного опыта и/или «чертой личности, которая порой создает человеку проблемы, но без которой он не хотел бы обходиться». Об этом я говорила с американским психологом Патриком Корриганом. Он продвигает «восстановительную» психиатрию – подход, который берет за ориентир запрос на помощь и цели самого пациента. Патрик изучает и практически борется с реальной медицинской стигмой в отношении психиатрических пациентов через семинары и тренинги.

Многие психологи, зная о сложности человеческой жизни, стремятся усложнить «болезненную» модель. Но психологи не контролируют сам диагноз – ту точку, где разум встречается с медициной. Мы уперлись в обязательные страховые коды, а здесь медицина встречается с деньгами.

Я беседовала с Патриком – он прелестный, выглядит куда моложе своих шестидесяти с лишним лет и с озорством предлагает «решать проблему стигмы бейсбольными битами». Однажды он сказал мне, что психиатры – «самые предвзятые» из всех врачей по отношению к психиатрическим пациентам.

Он говорит мне, что такие, как я, приходят к ним, «когда им откровенно плохо». Я не знаю, что должно заставить меня прийти к ним, когда у меня все хорошо. Полагаю, тогда я отлично вписалась бы в их двадцатиминутное окно приема. Но приемом это можно назвать с большой натяжкой. До ковида, когда мы окончательно перешли на Zoom, у моего врача был опросник, который я заполняла перед входом в кабинет. Я расставляла баллы скорее наугад: тревога, грусть, суицидальные мысли, сон – то лучше, то хуже – по шкале от одного (лучше) до пяти (хуже). Я все время думала, будет ли от этого толк. Клинические опросники последние восемь – десять лет энергично продвигаются как менее субъективная и более эмпирическая альтернатива простому устному опросу врача. Но, похоже, мои отметки мало на что влияли. Я заходила, меня взвешивали, возились с манжетой давления, которая никак не хотела работать, перечисляли заканчивающиеся рецепты. Передача опросника сама по себе казалась случайной галочкой в каком‐то большом списке, который лежит где‐то в стороне.

Когда мне впервые поставили диагноз «биполярное расстройство», это был второй тип – без психоза. Каждый из шести психиатров, которых я встречала потом, говорил, что это неверно: с их точки зрения, у меня «образцово‐показательный» первый тип. Я переживаю психоз. Один врач заметил, что второй тип иногда просто означает «более сохранную» функциональность, хотя такое употребление противоречит DSM. Я всякий раз спрашиваю, почему тогда врачи не меняют запись в моей карте. Они отвечают: «Ну, это не так уж важно. Мы все равно делаем одно и то же». Трудно представить, что онколог скажет такое, определяя стадию рака.

Естественно думать, будто наш запас знаний неуклонно рос, становился точнее, богаче, научнее и доказательнее.

Эмиль Крепелин «доказывал», что у безумцев черепа либо слишком велики, либо слишком малы, хотя, разумеется, это не так. Тем не менее он тщательно измерил и описал сотни черепов, пользуясь специальными инструментами с предельной точностью. Как и в случае с той застенчивой женщиной, математика уверенности не на нашей стороне.

В госпитале Род-Айленда провели опрос и выяснили, что у большинства из более чем двух тысяч амбулаторных пациентов несколько диагнозов. Этот результат никак не побудил их задуматься о качестве диагностики. Напротив, руководитель исследования сделал вывод: клиницистам стоит изначально предполагать, что пациенты с жалобами на тревогу по поводу изменения настроения будут иметь более одного диагноза, и действовать специалистам следует соответственно. Я не видела, чтобы это разрастание диагнозов воспринимали как проблему, хотя словом «грипп» считали бы проблематичным пользоваться, если бы его почти никогда нельзя было употребить отдельно. У меня дома в кабинете лежит DSM‐5, прямо на обломке зубчатого мрамора, который мы с мужем положили поверх моего старого стола. Когда я ее читаю, у меня ощущение, будто я кувыркаюсь по страницам и пачкаю руки в типографской краске.

В моем случае врачи продираются сквозь примерно два десятка с лишним опций, например «Биполярное расстройство I типа, текущий или последний эпизод – гипомания, частичная ремиссия». И это лишь один из множества вариантов, где комбинируются времена и типы мании и психоза и их ремиссии. Самой мне этого не оценить и не решить, сколько крошечных лифтов или кремовых розочек понадобится, чтобы разграничить переход между полной, частичной и отсутствующей ремиссией.

Она начала понимать, что многие ее психотические идеи по своему «статусу знания» сродни материалу сна. Она научилась, как сама это называла, «отделять значимое от наносного»: сохранить связь, отпустив межпланетные путешествия. Делает она это примерно так же, как Шребер в конце «Мемуаров», уверяющий суд, что теперь знает: люди не фантомы.

Одно важное событие в жизни Бук случилось во время ее пятой госпитализации, в 1959 году. Оно возникло вопреки больнице среди пациентов. Лето выдалось необычно жарким, и больные проводили время в маленьком саду при отделении. Как у Шребера, которого оставляли без присмотра и он мог писать, так у Бук и ее товарищей невидимость дала возможность разговаривать. Они сдвигали стулья и часами говорили о том, что «сильнее всего поразило» их в психозе. Чем дальше, тем больше проступали смыслы и связи. Те, кто уже прошел через это, помогали женщине с первым срывом разобраться во фразах, которые не переставали звучать у нее в голове. Другая описала переживание, очень похожее на видение Бук о Единстве Четырех. Доротея разобрала «навязчивую» склонность одной пациентки искать числа в именах – это оказалось удивительно близко к нумерологии Каббалы. Они давали друг другу то же, что получила я, читая Бук и Шребера. «Эти жаркие летние дни, над нами – кроны сосен, в тени которых мы обсуждали свой психоз» – они и стали основой триалога.

Меня трогает, что последний эпизод Бук пришелся на время, когда я уже родилась. Я размышляю о том, в каком возрасте у ребенка достаточно опоры в консенсусной реальности, чтобы можно было сказать, что он от нее отклоняется. Похоже, к тому возрасту я уже входила в тот мир, общий для нас с Доротеей, если не сказать, что находилась в нем с самого начала. В детстве я подолгу смотрела на солнце. Никто не мог меня остановить. Возможно, нам обеим снились розочки.

В 1998‐м психиатр Лорен Мошер вышел из Американской психиатрической ассоциации. Его уход бросал тень на саму организацию: у Мошера дипломы Гарварда и Стэнфорда, он возглавлял центр шизофрении в Национальном институте психического здоровья и основал флагманский журнал Schizophrenia Bulletin. Жизнь у Мошера при этом была менее привилегированной, чем у большинства гарвардских врачей. В девять лет он потерял мать, скитался по родственникам до самого колледжа, а потом сам себя содержал, работая в нефтепромышленности. Его профессиональный путь отмечен чуткостью к эмоциональным ударам, стоящим за психозом.

«Главная причина этого шага, – написал он в письме об уходе из АПА, – в том, что я, по сути, выхожу из Американской психофармакологической ассоциации. К счастью, подлинная сущность организации не требует менять аббревиатуру». Мошер продолжил: «На данном историческом этапе, по моему мнению, психиатрию почти полностью выкупили фармкомпании. Тот факт, что нет подтверждений для приписывания “болезни мозга”, сейчас несущественен. Мы имеем дело с модой, политикой и деньгами. Такой уровень интеллектуальной/научной недобросовестности для меня слишком возмутителен, чтобы продолжать поддерживать его своим членством».

На Мошера повлиял Р. Д. Лэйнг, хотя у него были сомнения насчет хаоса в Кингсли‐Холле. В 1960‐е Мошер пришел в Национальный институт психического здоровья и поставил под вопрос «доказательства» того, что шизофрения проистекает из биологии и генетики. Он не был против биомедицины, но ему казалось, что другим аспектам тоже следует уделить равное время. Многое из того, что лежало перед ним и «доказывало» физические связи, казалось предвзятым и/или плохо продуманным. Он также обратил внимание на высокую долю исчезновения симптомов психоза в группах плацебо – до 40 % людей с шизофренией демонстрировали улучшение на «пустышках». Факт, плохо совместимый с теориями «коррекции химии мозга».

Через стол Мошера в Национальном институте психического здоровья проходили «успешные», но на деле нелепые исследования шизофрении. В одном из них утверждалось, что диализ «вылечивает» пациентов с шизофренией, если почки при этом здоровы. Автор исследования опубликовал результаты, и Мошеру пришлось выделить несколько миллионов на контрольное испытание, чтобы проверить эти выводы. Ожидаемо, сам по себе диализ ничем не помог, так что часть людей зря подвергли агрессивной процедуре. Разница оказалась в том, что «вылеченную» группу размещали в приятных палатах, хорошо кормили, с ними разговаривали и в целом уделяли много внимания. Иными словами, улучшение обеспечили не вмешательства в организм, а нормальные условия и забота – по сути, «хорошая жизнь».

Он опирался и на другие подходы и идеи, в том числе на взгляды Лэйнга – и Бук, хотя о ней он не знал, – что психотический эпизод при шизофрении может вести к росту. Мошер выбрал старый деревянный дом и запустил двойное слепое исследование, одобренное и профинансированное Национальным институтом психического здоровья, чтобы посмотреть, как у пациентов с дебютом шизофрении пойдут дела при лечении без лекарств. Наблюдаемых в остром состоянии случайным образом распределяли либо в группу Мошера, либо в обычную больницу. Программу он назвал «Сотерия», от греческого «спасение».

В доме «Сотерия» была домашняя атмосфера и работали главным образом непрофессиональные сотрудники. С жильцами (так Мошер называл пациентов) обращались как с равными, принимали их рассказы о происходящем и вселяли уверенность, что все снова «соберутся» и обретут целостность. Персонал и жильцы вместе вели хозяйство. Двери не запирались. Хотя люди поступали в острой фазе психотического эпизода, лекарства применялись только при риске суицида или насилия. По мере пребывания жильцы все больше сами управляли своим распорядком дня и занятиями, готовясь к самостоятельной жизни. Всех участников – и из «Сотерии», и из больницы – наблюдали в течение двух лет.

Многие истории из «Сотерии» словно перекликаются с Пинелем. Он тоже устраивал «суд» над часовщиком и превозносил своих «монархов». Один из жильцов дома верил, что при определенных небесных явлениях на Землю высадятся пришельцы с Венеры. В ночь «прилета» сотрудник программы вышел ждать инопланетян вместе с ним, не комментируя происходящее. Они сидели рядом до тех пор, пока жильцу не пришлось признать, что венерианцы не прилетят, и он вернулся к своим делам.

Спустя шесть недель пребывания в «Сотерии» примерно три четверти жильцов так и не получили ни одного назначения приема препаратов и выраженность психотических симптомов снизилась у них не хуже, чем у госпитализированных пациентов, получавших медикаменты. Жильцы дома чаще переходили к самостоятельной жизни и реже возвращались в стационар. Многие на протяжении всех двух лет наблюдения не получали антипсихотиков вовсе. При этом Мошер никогда не называл «Сотерию» панацеей. Его тезис был иным: привычная практика немедленно назначать лекарства, предполагающая, по сути, их пожизненный прием, вредна и не имеет достаточного исследовательского обоснования.

«Лекарства действительно “работают”, – писал Мошер позднее. – Но какова цена их применения, выраженная в побочных эффектах, а также кратко‐ и долгосрочной токсичности?» По его убеждению, чрезмерный акцент на медикаментах как на панацее оттеснил психосоциальную помощь на позиции «вспомогательной», а то и вовсе ее обесценил. Мошер считал, что среда «Сотерии» реально помогала ее жильцам, и это подтверждалось практикой. Его призыв к профессиональному сообществу сводился к одному: внимательнее изучать немедикаментозные подходы.

Мошер открыл еще один дом, «Эманон», и программы, построенные по образцу «Сотерии», появились в других местах США и за рубежом. Швейцарский психиатр Люк Чомпи адаптировал метод и открыл дом в Берне, который заметно повлиял на европейскую практику, как и ранний Зонненштайн в свое время. Прочитанные мной метаанализы результатов показывают, что даже настроенные скептически авторы признают: при первом или втором психотическом эпизоде при шизофрении этот подход дает не меньшую, а порой и большую результативность по сравнению с традиционной помощью. Возражения обычно касаются ресурсов, хотя в целом указывается, что такой формат обходится дешевле стационара (пусть и опирается на дешевый труд аспирантов), тогда как стоимость лекарств, иных вмешательств, работа медперсонала и содержание больничной инфраструктуры в сумме выходят дороже, чем поддержание дома типа «Сотерия». Отдельные элементы модели применялись и в США, но до масштабирования дело не дошло, тогда как в Европе, особенно в Швейцарии и Италии, модель «Сотерии» прижилась куда шире.

Из‐за «Сотерии» и ее открытого вызова фарминдустрии Лорена Мошера фактически занесли в черные списки. Он не выступал, не получал приглашений, его не привлекали в качестве независимого эксперта при пересмотрах DSM. Он продолжал ставить под сомнение общепринятое положение вещей, и это привело, на мой взгляд, к самому пронзительному эпизоду его истории. В 1990‐е Нэнси Андреасен публиковала программные для «Десятилетия мозга» работы о мозге при шизофрении, утверждая, что заболевание коррелирует со структурными аномалиями и, вероятно, ими обусловлено: расширенные желудочки, патологические изменения ткани. Мошер считал более вероятным, что эти изменения вызывает применение препаратов. Чтобы это проверить, он стал искать максимально возможное число образцов не тронутого медикаментозным лечением мозга при шизофрении и нашел такую выборку в Германии.

Мошер, вероятно, этого не знал, но изобилие немецкого «материала» объяснялось тем, что десятки тысяч этих образцов «отбирали» в центрах убийств вроде Зонненштайна. В университетских хранилищах, включая Институт Макса Планка, такие коллекции «Т-4» обнаруживали еще в 1990‐е и продолжали использовать.

Когда Доротею Бук пригласили выступить на Всемирном конгрессе по социальной психиатрии, о чем мне рассказал Томас Бок, организаторы сперва не поняли, что они с Бук – «люди триалога», и попытались не допустить ее к трибуне. В итоге она все же выступила и многие, по словам Томаса, назвали ее доклад «самым захватывающим, на котором им доводилось бывать». Бок видел в этом исполнение третьего пункта того видения в прачечной: когда‐нибудь к ней придет важное сообщение, и слова объяснить его сами найдутся.

Тем не менее, рассказывал Бок, после ее выступления к нему подошел «мировой величины» психиатр и заявил, что у Бук, видимо, вовсе не было психоза, раз она способна так блестяще говорить. Ее раннее видение красноречия, пропущенное через логику этого врача, само себя обесценило, едва появившись на свет: раз есть «настоящее» красноречие, значит, психотического никогда и не существовало. Бок сухо заметил: «Ну что ж, вы крепко держитесь за свои предрассудки». Возможно, для того психиатра это была собственная версия веры в то, что мысль рождается в клетке или желудочке. И пусть она остается в его мозге, а не в уме.

В октябре 2020 года я записала в дневнике: «Два дня назад мой мозг начал нестись и разгораться (ха! Я сказала “мозг”. Показательно)».

Я и правда имела в виду «мозг», а не «разум»: вскоре добавила, что чувствую оглушающее «жжение и вздохи» в мозге. Одну сторону так швыряло к черепу, что мне приходилось ложиться на нее, «как на судорожно дергающуюся мышцу», чтобы уснуть. Здесь мозг как орган и ум как сознание разошлись: одно – ощутимая вещь в костяной коробке, которую я чувствовала, словно биение сердца; другое – сознание, способное решиться удерживать ту самую вещь, как плачущего ребенка, прижав его.

Вскоре я записала еще:

«Мне по‐настоящему страшно после этой осени, или, пожалуй, прошлой; и все‐таки кажется, что, если бы удалось накинуть на этот страх хоть какие‐то цепи, все было бы сносно, можно было бы даже пережить ту разницу, что постоянно дремлет внутри, как дверца шкафа, которую почти не открываешь: там какой‐то призрак в старом пальто, которого узнаешь, берет тебя под руку».

Эта запись, с ее путаным синтаксисом, была сделана еще до того, как я прочла «Утреннюю звезду» Бук. Был ли тот призрак самой этой «инаковостью», безумием? Или страхом? Были ли именно они «тем самым», с которым все должно было быть в порядке? Прочти я книгу тогда, возможно, попыталась бы пережить эту инаковость, распахнуть ту запертую дверцу.

Еще одна запись, сделанная несколько лет назад:

«Мои мысли – и собственные, и чужеродные – давили на череп, ходили по кругу, и, будучи как бы «не моими», словно рвались наружу. И эта отстраненная громкость, которая будто сердится на меня за то, о чем я пыталась думать».

Я читала «Мемуары» Пауля Шребера и, несомненно, думала о нем, о его жалобе, что Бог не дарует ему «привилегию ни о чем не думать». Полагаю, то, что Шребер называл «навязчивым мышлением», в чем‐то напоминало мои собственные мысли – и инородные, и свои, зацикленные и телесно ощутимые. «Отстраненная громкость» – выражение, которое теперь мне трудно разбирать, – по сути, означает, что эта громкость ощущалась как нечто иное. Шребер и протестовал против своих навязчивых мыслей, и превозносил их: они заставляли его «думать глубже» и «размышлять о многом, что люди обычно обходят стороной». И этим знанием о духовных вещах он не согласился бы пожертвовать «за все золото мира».

Большую часть своей жизни я слышала в голове «чужие» голоса. Возможно, все это началось, когда мне было двадцать. По крайней мере, в дневниках до этого момента никаких упоминаний о голосах нет, но разве это доказательство? Иногда изложенные в них мысли представляли собой сплошную какофонию. Однажды я сделала такую запись:

«Словно пластинка заела, и даже не одна, а две, перескакивающие друг через друга… Но еще злее то самое “иное”. Будто что‐то в твоем мозге вопит: “Осмелилась подумать? Так вот, получай”».

Бывало и так, что в голове я слышала голоса вполне узнаваемых существ, людей. Некоторое время со мной были мужчина‐байкер и пожилая строгая дама. Среди всей прочей толпы именно они были самыми явственными и порой являлись ночами. Эти голоса говорили обо мне в третьем лице. В 2003 году я записала: «Женщина произнесла: “Верните ее обратно в комнату. Она слишком сильно изранена”. У меня было ощущение, что этой «ей» больше уже и не позволят выйти на свет.

И все же в этом приказе слышалось и нечто оберегающее. Когда я перечитывала ту запись, дата меня удивила: уже два года, как я сидела на кветиапине, который загонял меня в глубокий сон. У меня не возникало сомнений: несмотря на всю боль, этот препарат был необходим. Или какой‐нибудь другой чудесный нейролептик «без побочных эффектов», призванный усмирять взвинченных женщин, чтобы те могли и дальше спокойно присматривать за детьми. Тогда я еще верила в биологическую психиатрию: еще один голос – на этот раз действительно внешний – был словно вложен в мою голову.

В январе 2023‐го я записала:

«Дочитав Бенталла, поняла: навязчивые голоса, которые я слышу, всего лишь “внешнее” повествование, просачивающееся внутрь, чужой синтаксис и структура, поселившиеся в голове». С тех пор, как это дошло до меня, навязчивость перестала меня тревожить. Сначала я просто стала замечать ее и узнавать; теперь, по правде говоря, почти и не замечаю».

Речь в записи шла о британском психологе Ричарде Бенталле, авторе книг Madness Explained («Объяснение безумия») и Doctoring the Mind («Врачевание разума»), обе я тогда прочла. Я ссылалась на его рассуждения о внутренней и внешней речи. Внутреннее повествование пользуется чрезвычайно сжатыми синтаксисом и структурой. Впрочем, это очевидно: размышление не может занимать столько же времени, сколько уходит на разговор с собеседником. Но порой у некоторых сознание вдруг переключается на «внешний» синтаксис и структуру, и тогда голос кажется чужим, потому что форма и тон не к месту, словно иероглиф, забредший в программный код. Триалог Бук помогал участникам понять, что они сами разговаривают с собой, даже если ощущения говорили об обратном.

Март 2022‐го:

«Прошлой ночью я о чем‐то размышляла и вдруг в голове громко прозвенело: “Сюзанна этого не хочет”. Не помню, о чем именно думала, вроде бы ни о чем серьезном, но этот навязчивый, словно колокол, голос помню отчетливо».

Этой дневной записи он не помешал – так, легкая зарисовка на полях.

Эти старые дневники вновь возвращают меня к теме сознания. Впрочем, я здесь не затем, чтобы объяснять его, даже если бы могла, а чтобы разобъяснить его, подчеркнуть его непознаваемость. Если смогу. Годы, проведенные в рамках лексикона «химии мозга», внушили ощущение, будто физическое существование мозга и его плод – мысль – накладываются друг на друга незримо, как рентген на бьющееся сердце. Но это не так. Второе невозможно уложить в первое ни в какой определенной форме.

Однажды я беседовала с нейробиологом Джулио Тонони, который считает сознание фундаментальной силой. Он измеряет его некой величиной под названием φ, «фи». Это единица сознания, которая может проявляться в человеческом мозге, в электроне, в элементах галактики. И во множестве других мест. Джулио сказал мне, что хотя я живу у подножия альпийской горы Бейкер, сознание делает мой разум «намного больше» самой этой горы. Мы разговаривали по скайпу, он размахивал руками, словно пытался жестами объяснить мне мою собственную величину. Я верю тому, что сказал Джулио, и часто вспоминаю об этом, когда смотрю на бледную вершину, поднимающуюся на западе из кружев облаков. Кто‐то там катается на лыжах. Кто‐то карабкается по склону. Кто‐то убежден, что гора укрывает пришельцев, и ночует в палатке, чтобы выследить признаки их присутствия, заметить «огоньки». Бейкер, или Кулшан на языке коренных народов, имеет столько же ипостасей, сколькими все разумы мира способны его наделить.

С Джулио я беседовала во время подготовки книги под названием «Ужасающая невероятность нашего присутствия здесь». В ней эта невероятность существования была и личной, и общей: то, что и я сама дотянула до сегодняшнего дня, уже само по себе невероятно, равно как и сама жизнь, сам разум. Еще один мой собеседник, когнитивный психолог и ученый Дональд Хоффман, тоже считает, что сознание – сила фундаментальная, существующая вне тела.

У Дона есть и собственная теория об устройстве мира, которая, если вынести ее за пределы академии, может показаться безумной, даже параноидной. Согласно его умозаключениям, мир, который мы видим, неизмеримо упрощен по сравнению с тем, каков он есть. Сложность не дает эволюционных преимуществ: чем меньше отвлекаешься, тем скорее заметишь тигра, шевельнувшегося в кустах. Свой сад я знаю до мельчайших деталей и уверена, что вижу там почти все как есть. Когда же представляю себе взгляд колибри, мне он видится довольно узким, будто птица знает о мире немного: цветочные нектарники, двух котов, других колибри. Мне кажется, ее осознанности недостаточно, чтобы охватить то, что доступно мне. Но себе я, выходит, льщу. Подобно колибри, чем меньше я замечаю, тем выше мои шансы выжить. Ее мир столь же насыщен, как мой, а ограничения – одинаковы. Дон лишь доводит эту мысль до логического конца: мы не просто упрощаем среду ради выживания, мы совершаем радикальное ее упрощение. Шребер мог донести до нас лишь «представления» своего грандиозного космоса. И мы способны увидеть лишь представления нашего.

Эту фразу приписывали разным людям: от поэта Карла Сэндберга до гарвардского управляющего Чарльза Кеттеринга. Не стану гадать, чья она: как раз тут мои догадки почти наверняка ошибочны. Как сказал мне Дон по телефону: «Надо принять, что Вселенная – это не то, что мы привыкли о ней думать, а нечто совсем иное».

Образ, который он предлагает для нашего знания о мире, вычислительный: наше восприятие соотносится с реальностью примерно так же, как ярлык на экране – скажем, крошечная желтая папка на рабочем столе – соотносится с тем, что скрыто за ним. А там, если диск не из худших, – десятки тысяч документов, изображений, видео-, аудиофайлов и много чего еще. Быть может, и миллионы документов (мой жесткий диск столько, увы, не тянет). Представьте, что на рабочем столе – колибри, и этот значок подменяет собой необъятность куда более гигантскую, чем даже ее ослепительная, тончайше устроенная жизнь. Такова застенчивость реальности.

Сейчас я не использую базовый или элементарный язык, но в детстве часто называла или переименовывала то, что любила. В Холли‐парке болотистая лагуна была пронизана сетью канавок, которые именовали «кровавыми комариными окопами». Между ними росли полосы высоких трав, среди которых была та, что я звала «змеиной травой» – растение, которое позже встретилось мне на острове Вангероге. Чтобы перейти через эту местность, мы прыгали через канавы, а иногда соскальзывали и вязли в грязи. Эта грязь напоминала ту, что была на острове Бук: густая, с почти маслянистой тягучестью. Люди рыли эти канавы в болоте, чтобы осушить территорию и контролировать размножение комаров. Не знаю, от какого апокалиптического нашествия кровососущих насекомых эти канавы нас спасали, ведь комары откладывали яйца прямо в воду и иногда там слышался странный, почти потусторонний гул. Мне казалось, что это звук вылупляющихся комаров.

Технически нашу лагуну вряд ли можно было считать таковой – у нее не было песчаной отмели или дюны, защищающей от залива. Но это не имело особого значения, мы все равно называли ее лагуной. Вокруг было так мало людей, что наш словарный запас не подвергался сомнению. На краю, вдоль прибрежной стороны, располагалось несколько небольших песчаных участков. Там у меня случались духовные прозрения и «падения в грязь», хотя на самом деле я никуда не падала. Я называла эти песчаные участки «бухтами» и присваивала им имена религиозных фигур: бухта Мухаммеда, бухта Христа, бухта Эхнатона (в честь египетского фараона, который решил, что существует лишь одно божество). К тому времени, как я в одиннадцать лет начала вести дневник, эти «бухты» уже получили свои названия. Я помню, что ощущала некий порог в этих изгибах песка. Ветер качал траву в сторону моря, а волны лениво бились о берег, словно травы жаждали воды, а волны пили с берега.

Я считала, что само по себе слово «лагуна» (англ. lagoon) – некрасивое и жаловалась об этом в дневнике. Для себя я переименовала ее в «Нефер‐акет‐атен», «Прекрасная земля Бога», название, которое я составила, склеивая корни из имен фараонов. Египет всегда был частью меня, и я – его, в это я верила беззаветно и много времени посвящала изучению истории Древнего Египта. Когда ветер трепал змеиные травы, я писала, что они выглядят, словно волны золота. Другую длинную траву я описывала как бархат, колышущийся на ветру. В тринадцать лет я записала, что впервые пришла в лагуну в шортах и вышла оттуда с ногами в мелких порезах: «Словно она говорила: “Уходи домой, тебе сюда нельзя”. Так оно и было».

Я проводила летние каникулы в Холли‐парке с самого рождения и не могла вспомнить, когда впервые увидела это место. Но образ порезов кажется мне вполне подходящим для священного места, ведь такие места обладают силой и притяжения, и сопротивления одновременно. Я представляла, что меня изгоняет мое же прекрасное Божье место, потому что его природа сохраняет двойственность отношения к человеку. В тринадцать я должна была признать такую память очевидной ложью. Но, как сказала бы Бук, это «центральный опыт», внезапное появление мифа, которого не было, но который всегда существует. Он не имеет рационального смысла, но при этом истинен.

Красота, которую я переживала, была настолько особенной для моего восприятия, что я и не надеялась, что кто‐то еще ее увидит. Я как бы растворялась в ней, и если бы тогда кто‐то встретил меня, тронутую, словно ребенка в трансе, то мог бы принять за слепую. Хоть это и было скорее ментальным возвышением, тело не отставало, опыт проходил сквозь меня бесконечной дрожью.

Что из всего этого было реально? Очевидно, не названия – это был лишь плод странного детского воображения. Хотя галлюцинациями такой опыт можно было бы назвать лишь в том случае, если бы я начала видеть настоящих фараонов. Я не могла вспомнить, когда впервые увидела то место, но думать, что я все же помню этот момент, не такая уж большая ошибка. Называть его лагуной, возможно, было контролируемой галлюцинацией моей большой семьи, если использовать термин Анила Сета. А гул от рождения комаров мог быть моим неконтролируемым видением, ведь никто больше этого не помнит. Тот самый свет, место, которое обладало не просто священностью, а священностью, выстроенной во взаимосвязи со мной, – вот что, пожалуй, ближе всего к безумию.

Я думаю о словах Дона и задаюсь вопросом, что бы произошло, если бы я рассказала психиатру, что люди на самом деле видят лишь ничтожную часть мира в его истинном облике. Возможно, то, что вижу я, и есть просто правда. Нет никакой эволюционной пользы в том, чтобы слышать, как вылупляются комары, или ощущать падение солнечных лучей. Это могло бы стать доводами для защитника Шребера. Вселенная – это нечто новое. Ты думаешь, что знаешь ее, но на самом деле это не так.

Вот последняя цитата Бук о ее психозе 1959 года: «Обыденное чувство мира похоже на письменный стол с выдвижными ящиками: у всего есть свое место, но все изолировано, и у Бога тоже есть собственная полка – отсек религии». Эти «отсеки» здравомыслия удерживают связанное порознь. Их строгая служба и состоит в том, чтобы поддерживать веру в различие.

У меня есть письменный стол XVIII века с кучей мелких капризных ящичков и отсеков, что норовят расщепить и запереть в тесные клетки мои письма, фотографии, бумаги, книги. Но стоило мне наткнуться на эту цитату, как я жадно и решительно сгребла в охапку все, что лежало на столе, и разметала прямо по полу. Мой экземпляр «Джейн Эйр» с безумицей, запертой на чердаке, рухнул поверх литературного журнала со статьей о литии. Любовные письма от Брюса разметались по старым страховым формам еще с тех времен, когда мои лекарства неустанно подтачивали семейный бюджет. А на мое собственное стихотворение о божественной сущности своего кота с грохотом свалился трактат XVIII века – сочинение френолога и евгеника Орсона Сквайера Фаулера.

В 1990 году я записала в дневнике, что чувствую себя так, словно у меня выскоблили нутро, «вырезали как тыкву». Ту же самую метафору я уже употребляла в одиннадцать лет, задолго до того, как вновь набрела на старые записи и перечитала их. В этом было что‐то шреберовское: и он иной раз ощущал, что его желудок вскрыли и опустошили. В 2001‐м, в год на кветиапине, я писала, что:

должна начать с места старого и скучного – и для автора, и для читателя, – с глубокой тоски, которая больше не может удерживаться в мозге и просачивается в тело: у языка своя «языковая» тоска, у почки своя, почечная, у кожи тоже своя, и каждая живет в собственной ____.

В конце предложения я оставила пустое место, и это был единственный раз, когда я так поступила. И теперь уже не знаю, что именно хотела обозначить этой пустотой. Читается так, словно утечка пересилила чернила. И тоска разложена по ящичкам, как в столе. Я и объяснить не могу, что тогда имела в виду под «автором» и «читателем», хотя, вероятнее всего, бессознательно повторила детский прием: отделила писавшую дневник от той, кто его читает, хотя обе фигуры – это я.

В самые тяжелые моменты я доходила до суицидальных мыслей. И все же у депрессии есть свой голос, который нельзя заглушать, свое место за круглым столом нашего внутреннего триалога. При этом важно помнить: депрессия, как и другие душевные состояния, имеет свойство со временем рассасываться сама собой. Когда совсем худо, делаешь все, лишь бы это прекратить. Но бесконечные лекарства от депрессии легко оборачиваются только одним: бесконечной потребностью в новых препаратах.

Боль депрессии почти всегда включает в себя и боль мира вместе с отчаянным желанием покончить с этой болью раз и навсегда. Помню, однажды, когда мне было особенно тягостно, я наткнулась на заметку о том, что многие пластиковые емкости не идут на переработку из‐за прилипших к ним остатков пищи. С тех пор я стала навязчиво их мыть, представляя себе, как мои недочищенные контейнеры веками гниют на свалке, если я этого не сделаю. Думаю, пункт «Теперь я стала более сочувственной» вполне мог бы присутствовать в стандартной шкале депрессии Гамильтона. Ведь, как всякое безумие, а может, даже в большей степени, чем другие его формы, депрессия есть не что иное, как пересмотр самого факта существования. У каждого человека есть собственное бессмысленное ничто, и оно, увы, располагает куда большим запасом слов о смысле, чем сам смысл.

После двадцати я ловила себя на том, как уверенно сообщаю людям, что больше не нуждаюсь ни в еде, ни во сне. Целый месяц я либо не спала вовсе, либо спала урывками, почти не ела, худела, зато писала стихи, «выжимала» из себя тексты на редакторской работе и, помимо прочего, устраивала в собственной голове радостную, многословную, ослепительно освещенную и бесконечную вечеринку. Заряженная собственной джазовой рифмой, я обходилась малым. Во мне было столько слов и переживаний, сколько я только могла удержать, я стала целой планетой. Не все, правда, было гладко: внутри меня порой стоял визг. Я была маленьким миром, быть может, и не искусно сложенным, зато построенным целиком из самодельных гвоздей и брусьев. Я нисколько не сомневалась, что мне действительно больше не нужны ни еда, ни сон: звучало, в общем, вполне правдоподобно.

В детстве я чувствовала, как пустеет желудок – вместе с прочими штуками из шреберовского набора: еще я ощущала присутствие дьявола. Как часовщик Пинеля, я верила, что могу сдвинуть стрелки силой мысли. В моей семье замечательно умели оставлять меня в покое, давали уйти в себя и оставаться там столько, сколько требуется. И хотя такой цели не было, именно это позволило мне держать свои видения и записи при себе. Я глядела злу в глаза, обдумывала самоубийство, завязывала радостные узлы любви. И никому бы этого не рассказала. Меня не тревожили. Пожалуй, у меня были собственные Гвидо Веберы.

В пятнадцать я сидела в кабинете психиатра, которого назову доктором Л. У него было круглое лицо, смуглая кожа и ледяной непроницаемый взгляд. Я заметила, что многие психиатры будто бы целенаправленно тренируют подобное выражение лица: холодное, готовое отразить любые безумства, если те попытаются проломить его стены. Тогда мне чудилось: это отвращение, теперь думаю – вероятно, еще и капля страха.

Доктор Л. стоял рядом с моими родителями. Казалось, их просто попросили зайти в кабинет, чтобы сообщить что‐то важное. Для них вообще было несвойственно сопровождать меня на приемы к врачу, и они даже не присели. Равнодушным голосом врач объявил родителям, что у меня шизофрения и им стоит готовиться к тому, что я проведу в больнице всю жизнь. Как показал Розенхан: «Один раз шизофреник – навсегда шизофреник». Они что‐то сказали. Он что‐то ответил. Никто из них не посмотрел на меня, и говорили они так, будто меня уже не было – будто я настолько пропала в месте под названием «шизофрения» и столь основательно проклята Крепелином, что успела сделаться частью стула.

Других деталей того мгновения, да и госпитализаций в целом я не помню: слишком многое выжжено из моей памяти электросудорожной терапией. Моя неточность в вопросах госпитализаций раздражает друзей, ведь они знают, как хорошо я умею разыскивать факты. Но я отдаю должное своей утрате памяти. Я признаю тот факт, что многие месяцы существовал кто‐то, кто был мною, и я не знаю, кто этот человек. Не все можно – да и нужно – возвращать. Я уже рассказывала эту историю, но для меня она изменилась после встречи с Бук и Шребером. По крайней мере, они подарили мне семью.

Спустя несколько месяцев после четырнадцатилетия я решила выпить всю упаковку снотворного, чтобы покончить с собой. Это были таблетки отца, которые он принимал от бессонницы. Но и до того я некоторое время употребляла нелегальные вещества. Теперь уже не скажу точно, какие. Я больше не вела дневник с прежним усердием. Несколько дней провела в больнице, и родителей обязали водить меня к психиатру. Так я утратила последние остатки моего одинокого, бурного, но тепло‐бродившего шреберовского существования – того Шребера, о котором не заботился Гвидо Вебер.

Я заразилась здравомыслием, самой идеей здравомыслия. И рванула от нее что было сил. Меня тянуло к доктору Л. и в его учреждение – туда, где живут те, кого я тогда знала лишь по формулировке «с головой плохо». Сама эта фраза сбивала с толку: для моего отца она означала сразу оба типа людей – и настолько диких, что их навсегда запирают в стенах соответствующих учреждений, и вовсе неописуемых вроде нацистов. Вскоре я стала тем самым дикарем: часто не возвращалась домой или возвращалась глубокой ночью и валилась без чувств на диван.

В отрывочных дневниках того времени мой рассказ о передозировке не упоминал депрессию, а если я ее чувствовала, то всегда делала об этом заметки. Родители, писала я, стали «невозможными». Трещины в браке отца с матерью и другие семейные обстоятельства, в которых я теперь уверена, изменили мою жизнь более или менее довольного отшельничества. Особенно это касалось матери, с тринадцати моих лет. Она всегда была сложным человеком, но за следующие четыре года превратилась в ужасную версию самой себя – в кого‐то, кем она не была ни до, ни после. Однажды, вскоре после того, как мне поставили диагноз «астма», она заявила, что не хочет платить, если меня придется госпитализировать из‐за проблем с дыханием. Еще она сказала две вещи настолько жестокие, что я не стану их пересказывать, но такие, которые в том возрасте невозможно пережить.

Я бросила школу за год до предполагаемого выпускного: после нескольких курсов электрошока я не могла разобраться даже в основах географии или математики. И все же до сих пор помню унижение от того, как сидела на алгебре и знала, что разучилась даже умножать. Об этом тоже никто из ответственных за меня не заговорил – о том, что происходит со школьницей, когда к ней раз за разом применяют лечение, известное своим разрушительным влиянием на память и умственные способности.

Оглядываясь на собственную жизнь, я вижу две вещи. Во‐первых, ошеломляющую груду обстоятельств – семья, лекарственные препараты и наркотики, побочные эффекты, контексты, – которые так и не были подняты в рамках того, что считалось моей «помощью». Как говорили кинокритики Джин Сискел и Роджер Эберт, ругая фильмы, «пятиминутный разговор» о случайной встрече с бывшим или о пистолете в чьей‐то сумочке мог бы предотвратить весь последующий сюжет. Моя жизнь была именно таким фильмом. И слова Бук о том, что пациентам дают «таблетки вместо разговора», оказались не просто верны – верны в такой степени, что это едва укладывается в голове, становясь чем‐то вроде самодисциплины или даже философии.

Это – немощь здравомыслия, или, точнее, того его сорта, которым торгует индустрия здравомыслия. В моем случае слабости безумия пересеклись со слабостями такого здравомыслия, что представляет собой обедненное видение человеческой жизни. Это такой разум, что сторонится «заражения» сознанием и его тайнами – тем самым неизвестным миром Дональда Хоффмана, или галлюцинациями Анила Сета, или универсальным Джулио Тонони.

Второе, что мне открывается, – это радость, которая возникала, когда удавалось задержаться в моем внутреннем мире. Как у Шребера в конце «Мемуаров» или по‐буддистски умиротворенной Бук во время ее пятого эпизода и после него. За несколько месяцев до передозировки снотворным я записала на берегу: «Я чувствую себя чудесно, так спокойно и счастливо». Возможно, я сидела в одной из своих укромных бухт. У меня была прививка от заражения здравомыслием, которую почти всю жизнь приходилось заново открывать, – то, что недавно в дневнике я назвала «найти новый способ чувствовать воронку, втяжение ума». В другой раз, посреди множества бед, я записала, что мне нужно уйти в безумие – мою тихую вдохновляющую гавань.

Сохранить эту «прививку» – и научиться действовать через нее – роскошь, доступная немногим. У меня светлая кожа, работа, на которой можно взять отпуск. В контексте этой книги у меня было то, чего не досталось Эльфриде Лозе-Вехтлер и сотням тысяч других: время.

Я писала о том самом «втяжении», о том, как оставаться в собственном уме и играть в нем, когда завела дневник на «межвременье», на будни между взрывами событий. В 2022 году вдруг поняла: после детской педантичности и самоистязаний, если пропущен день, я, как правило, берусь за записи, только когда жизнь летит под откос. Или когда меня берет тоска, например, если застряну в аэропорту или безликом номере отеля. Начав этот дневник межвременья, я попыталась зафиксировать саму повседневность безумия: его токи, мелкую рябь, привычный фоновый шум. Хотелось вернуть юный взгляд: в нем было удовольствие, и любопытство, и зачарованность. И даже когда в нем жила мука, она хотя бы имела значение. Трава, режущая ноги и отсылающая меня прочь, учила простым истинам священного. Я поняла, что живое существо на моей маленькой планете – то, что мурлыкало у меня на кровати, – способно быть сосудом для чего‐то большего меня самой. Разве это ложные прозрения? В конце концов, Шребер ставил истинное зрение выше крепких нервов. Мне хотелось дописаться до того, что нашли в своих мемуарах Бук и Шребер.

Вчера я слышала птиц. Странно, но уже не уверена, были ли это слова или лишь их звонкая колокольная кристальная явленность, сгущенная до предела. Пытаясь добить колонку для Psychology Today, собирала в кулак невозможную сосредоточенность: слова не желали фиксироваться, не складывались в плоть, я шла следом за фразами, отставая на полшага.

Отрывок, дописанный чуть позже:

Что значит идти следом за словами. Впитываю осенние картины, осень как бесконечность сезона: цвета, места, слова; Шарлотсвилл в осени взрывается у меня в голове, бурьян Беллингема, пауки, слова во всей полноте – слова почти как осень: осенить, очень, тень – и это невозможно уместить.

Слова в этом фрагменте рикошетят, но с поразительной, почти балетной плавностью обходят друг друга. Безумная синтаксическая связка. Это не намеренный ход – так вышло. Прежде такая «расхлябанность» в письме меня бы смутила. Колокольная явленность – это то, что я услышала? Или я имела в виду, что услышала саму явленность? Я не уверена, слова «смыкаются» – как книга, закрываясь, – или входят в «крупный план», как в кино. Идти следом за словами – значит проживать всю полноту: когда слова существуют сами по себе – пластичные, многообещающие, – и распадаются. Они разлетаются на анаграммы, меняют местами согласные – как в паре осень и очень. Внутри прячутся вещи: в слово «осень» уже закралась «тень». Осень, осенить – почти попадание, промах на полтона. Картинки: в Шарлотсвилле самые ослепительные осени, какие мне доводилось прожить, а в Беллингеме – сплошь бурьян и сорная трава.

Еще запись:

«Запутаться в потенциале слов до такой степени, что их работа становится и всем, и ничем: смысл разбегается, искрит, наращивает отсылки и в какой‐то момент красиво схлопывается, охватывая все сразу, – ощущение логоса, слова‐разума, возвращающегося к самому себе».

Это тоже пример безумного синтаксиса. Живая раскачанная речь, которая, как говорила Бук в свой пятый эпизод, напоминает музыку, где даже само слово Wort оборачивается пропетым аккордом.

К середине июля я записала первые строки. Как раз, когда в умеренном тихоокеанском климате нет ничего, даже отдаленно напоминающего осень. Весенняя сырость и летнее тепло ведут к густо‐зеленой середине лета; вьюнок и лютик еще не сплелись плотным ковром. Ни в одной из записей не отзывался сезон. Похоже, я просто в другом тексте шагнула в слово осень – туда, где обычно и происходит это «хождение вслед за словами».

В одиннадцать я думала, что дьявол может забрать мою душу, а потом – будто решив, что это сущая мелочь – поймала себя на том, как люблю крохотную китайскую монетку, заказанную по купону на последней странице журнала. Этим июлем я снова споткнулась и пошла следом за словами – почти сразу после того, как между прочим упомянула: сварила варенье. Если дело было в июле, значит, варенье точно было черничным. В этом я уверена.

Быть ведомой безумием значит быть слабой. Быть ведомой здравомыслием значит быть еще слабее. Варенье и коллекционные монеты, такие осязаемые, живые, могут казаться примесями в чистоте моего безумия, но вместе с тем это прививки от его немощи. Потеря равновесия и есть заражение здравомыслием. Возможно, «моральное лечение», «Сотерия» и подобные программы работают еще и потому, что, помимо прочего, возвращают человеку его варенье.

Для меня слово «биполярность» – это миг озарения моей великой странности и великого изумления. Диагностические ярлыки могут служить трамплином, но в роли конечного пункта они смертельно опасны: диалога они не рождают, только обедняют определение человеческого разума. Есть иные определения и иные режимы. «Моральное лечение», «Сотерия», триалог. Магнитофоны, скульптуры, телесные встряски – холод, мята. Всемирная организация здравоохранения перечисляет по миру человечные, но по меркам индустрии незначимые альтернативы помощи: в Швейцарии, Японии, Индии. Их подробный разбор выходит далеко за пределы этой книги. Врачи времен Бук, скажем Карл Юнг, предложили бы ей не подавление опыта, а его распаковку. У нее не было доступа ни к такой помощи, ни вообще к какой‐либо альтернативе тому, что она получила. А сколько еще таких же, как она, не получили ничего подобного?

«Если это дело Божье, оно выстоит», – написал Шребер о своих мемуарах. Книга и впрямь выстояла. И вместе с ней, «в придачу к книге», выстояло и судебное дело. В 2008 году психиатр Кейт Робертсон заметила в British Medical Journal, что апелляция Шребера и судебное решение «прежде всего возвращают веру в возможность человечной психиатрии». Она выбрала слово «возможность» и не пошла дальше. Но уже то, что она прочла это решение как живой документ, говорит о «деле Божьем»: в эпоху, когда пациентов психиатрических лечебниц часто считали людьми, «ущербными» и недостойными даже пищи. Шребер отстоял свое иное, нейроотличное устройство разума и победил. В более чем одном смысле он освободился из Замка Дьявола.

Полагаю, судьям по делу Шребера быстро стало ясно: перед ними не безумец в обычном смысле. Да и Шреберу достался не обычный суд. «Доктор Вебер стоит обеими ногами на почве рационализма, – писала Дрезденская королевская апелляционная палата в 1900 году, – который с порога отвергает возможность сверхъестественных явлений». Стоит вдуматься в оборот «с порога»: он значит «не особенно размышлял». У суда не было веберовской уверенности, и он ничего не отверг «с порога».

Почти три года Шребер добивался освобождения: он и Вебер слали в дрезденский суд доклады и апелляции, в том числе машинописную копию «Мемуаров». Пауль верил, что еще не изданная книга оправдает его в глазах Вебера, Сабины и судей. Несколько раз Шребер выступал лично. Стенограммы нет, но по косвенным упоминаниям становится ясно: он говорил кратко, в русле своих письменных доводов. Были и свидетели его характера, один из них – его шурин, с на редкость «вкусным» именем Карл Юнг. В качестве приложений к «Мемуарам» Шребер поместил отчеты Вебера, свою апелляцию и судебное решение. Как великий воин Зигфрид, он сокрушил своего дракона. При этом он хотел, чтобы читатель видел, какими были его меч и доспехи.

После временного признания недееспособности Шребера в 1895 году Вебер стал добиваться для него постоянного помещения под опеку. Шребер дал отпор, поначалу действуя через другого адвоката. Одним из мотивов Вебера, вероятно, была необычайно высокая плата, которую Шребер вносил за пребывание в Зонненштайне. Из показаний Вебера и других документов ясно, что и Сабина добивалась его сохранения в стенах заведения, стремясь к постоянному контролю над его деньгами. В 1899 году дрезденский суд встал на сторону Вебера и признал Шребера пожизненно недееспособным. Такая форма признания – так называемая опека – юридически приравнивала подопечного к семилетнему ребенку. В марте 1900 года суд отклонил апелляцию Шребера и оставил его статус в силе. Тогда Шребер уволил своего поверенного и стал представлять себя сам.

Эссе Шребера «При каких условиях лицо, признанное безумным, может содержаться в лечебнице вопреки заявленной воле?» вошло в «Мемуары» и вынесено в немецкое название книги. Текст касается его собственного дела, но формулирует самостоятельный юридический довод. Он несложен: если человек, помещенный в лечебницу, хочет уйти и не представляет опасности для себя или других, его обязаны освободить. Шребер предлагает правовую категорию «безвредного безумия», которая должна перевешивать любой диагноз так называемой «научной психиатрии». Вебер поставил Шреберу «паранойю» и утверждал, что она неизлечима. Самого диагноза, по его мнению, достаточно, чтобы держать пациента под опекой. «Нет», – возражает Шребер. Директор приюта – не «полицейский», а, по существу, лишь медицинский советник. Врач может выносить мнения, но не истины в последней инстанции – тут он фактически ставит под вопрос всю идею «научности» подобных суждений.

В своем эссе о недобровольном удержании Шребер сплетает латинские формулы и юридическую аргументацию с извинением за то, что вынужден писать «в полной изоляции от внешнего мира», без привычных источников, то есть в стенах лечебницы. В сноске он добавляет: «Автор этого эссе относит себя к безвредным душевнобольным в описанном выше смысле; о нем говорят, что он одержим религиозными галлюцинациями, тогда как, по его собственному мнению, в них заключена объективная истина, не распознаваемая другими людьми».

Суд фокусировался прежде всего на том, способен ли Шребер жить «в миру», то есть распоряжаться деньгами, вести себя уместно, вернуться к браку. Ему вовсе не было нужно включать в статью свои видения или сам факт принудительного содержания, поскольку текст задумывался для широкой читательской аудитории. Он не был «псевдопациентом», который потом мог бы написать в престижном журнале: «А я пошутил». Видения – и наказание за них – стали неотъемлемой частью его самовидения. Для Шребера истинность его видений – та истинность, что порой укрывается в «как бы» и приблизительности, – была сутью процесса. Для Вебера – тоже, но по иным причинам. Суд, как и Фрейд, колебался между тем, чтобы отвергнуть «безумие» Шребера и принять его. Под поверхностью разбирательства шел трехсторонний спор о здравомыслии, реальности и биологической психиатрии.

В духе добросовестного крепелинианца Вебер настаивал, что в случае Шребера перед нами «заболевание мозга». В прошении от декабря 1899 года он описывает галлюцинаторные фазы и их «ступор», бред преследования, «чудеса». Внутренний переход Шребера он подает как безумие само по себе – «странные представления о мужском и женском теле» – и как позор для его жены Сабины. Доходит и до странного вывода, будто этот переход финансово безответственен. Супруга вроде бы даже жаловалась на расходы Шребера на украшения, ленты и банты. Шребер возражает: это всего лишь безделицы, обычная бижутерия, и стоила она всего несколько марок.

Вебер уверял суд, что Шребер «нисколько не спутан и не поражен в интеллекте», но под этим, по его словам, «человек до краев наполнен патологическими идеями, сплетенными в более‐менее завершенную систему, не поддающуюся опровержению фактами». Он подал страницы с осуждением наглядных проявлений безумия у Шребера (рев, крики к солнцу), а затем заявил, что нынешняя кажущаяся вменяемость делает его еще более безумным. По словам Вебера, если бы Шребер продолжал бредить в полный голос, у суда было бы больше надежд на разрешение этого дела.

Вебер говорит «от лица Сабины», вероятно, не без ее подсказок, и утверждает, что возвращение Шребера в ее жизнь будет для нее унизительным и разрушительным, уничтожит их брак. Затем он порицает Шребера за то, что тот предложил супруге: если жить с ним невозможно, он примет развод. Пауль вовсе не «псевдопациент», но тут он пересекает границу территории Розенхана: «здоровости» больше не существует, остаются лишь поступки, которые, раскрываясь или прячась, через «да» или «нет», прикрывают разъедающую безумность.

Под конец декабря 1900 года Вебер, держа у себя «Мемуары», подает очередной отчет. Претензий у него много: Шребер, по его словам, вел себя прилично за столом в доме Веберов, но во время одного выезда в Дрезден издавал за обедом такие звуки, что на него обернулась служанка. Если его отпустить, он и дальше может реветь, полагает Вебер. Но настоящим «заключительным словом» становится книга Шребера с «беззастенчивыми подробностями самых невозможных ситуаций и событий и употреблением самых оскорбительных бранных слов». Книга, по его мнению, настолько скомпрометирует автора «в глазах публики», что только помешательство могло надоумить кого‐то выпустить ее в печать. Вебер уверяет, что, когда «публика» прочтет эту книгу, Пауля и Сабину не минует позор, а Флексиг, возможно, вообще подаст в суд. При этом он одновременно настаивает, что рукопись столь абсурдна, что ни один издатель ее все равно не возьмет.

В июле 1901 года в «Основаниях для апелляции» Шребер пишет: «Никто не может знать, что происходит в моем уме и теле». Его уверенность в знании о Боге «возвышается над всякой человеческой наукой». Апелляция занимает почти сорок страниц. Значительная часть резюмирует видения и пережитый опыт, о которых уже шла речь в предыдущих главах. Шребер поправляет ошибки во врачебных отчетах, например, замечает, что уже многие годы не считает людей «мимолетно‐импровизированными». Он ссылается на вылазки за пределы Зонненштайна, которые ему наконец разрешили, и на безупречность своего поведения на публике.

Что до «бранных слов», Шребер отвечает, что те, кто предлагает новое понимание религии, как Мартин Лютер, обычно пользуются «пламенной речью». И книга написана «не для флэпперов[61] и старшеклассниц». Шребер и Вебер не сходятся даже на теме женской груди. В «Мемуарах» Пауль описывает «импульсы душной сладострастности», что лежат в женской груди и дарят ему наслаждение по мере изменения тела. Вебер утверждает, что никакого особого сексуального чувства в женской груди нет, никаких импульсов сексуального отклика – лишь, как он выражается, «жировая ткань». Иное мнение – еще одна форма безумия. Здесь эмпирическое знание могло бы пригодиться. Миссис Вебер, возможно, предпочла бы, чтобы ее муж тоже был чуточку «безумным».

Мысль о том, что безумные якобы мудры и видят мир ясно, а нейротипичные глупы и слепы, – еще один ящичек в том самом письменном столе. Я оставляю за собой право быть глупой. Но есть и такая «нейротипичная рациональность», выстроенная на усвоенных допущениях, что она столь же нелепа, сколь самоуверенна, и это – рациональность Вебера. Есть и ясный взгляд, доступный безумным: они видят мир сквозь толщу допущений, и это – взгляд Шребера. Вебер так и не замечает, как ярко противоречит сам себе. Думается, для него все звучало не просто рационально, а как рациональность, которая уже сотню раз торжествовала там, где он выступал экспертом.

Шребер отмахивается от предположения, что публика сочтет его безумцем, если издать «Мемуары». По его мнению, она уже давно считает его таковым. А то, что возвращение больного домой отдалит его от жены, само по себе абсурдно: не забыл ли доктор, что супруги не живут вместе уже восемь лет? Вебер твердит о «реве» Шребера, одновременно называя его обманчиво нормальным. «Если для человека столь высокого ума и деликатных манер, каким его описывает Вебер, такие рев и выкрики редчайшая вещь, – спрашивает Шребер, – есть ли у науки на это сколько‐нибудь удовлетворительное объяснение?» Иначе говоря, раз уж Вебер апеллирует к своей «научной психиатрии», пусть предъявит как минимум саму науку.

Время от времени Пауль приносит вялые извинения: медицинский директор пусть «не принимает ничего на свой счет», поскольку у Шребера «нет ни малейшего намерения его обидеть». Он балансирует между тем, чтобы поправлять Вебера, и тем, чтобы не выводить его из себя. В нем есть щедрость души, которой Веберу недостает, та самая щедрость, что дала Флексигу площадку для ответа прямо в «Мемуарах». Ответы Вебера сводятся к чему‐то вроде: «Знаю, потому что знаю».

Апелляционную коллегию Дрездена составляли пятеро судей: Хардрат, Штайнмец, Фогель, Николай и Пауль. Восхищаюсь ими безмерно, и при этом понятия не имею, кто они. Огонь ковровых бомбардировок Второй мировой войны унес большую часть Дрездена вместе с архивами. Не сохранилось особых мнений, неясно, сочувствовал ли кто‐то из них Веберу и была ли его точка зрения отвергнута. Интересно, были ли у кого‐нибудь из них психически нездоровые близкие или собственные эпизоды? Все, что нам известно об этих пятерых, мы знаем в совокупности только по их аргументации.

Свою резолюцию суд начинает с краткого пересказа доводов Шребера и Вебера. Последний утверждает, что столь безумный человек, как Шребер, утрачивает самоконтроль, а его безумие выступает «внешним воздействием», отнимающим у него же самого свободную волю. Основной объем резюме уделен сочувственному повторению тезисов Шребера. «Доказательств отсутствия у него “свободной воли” Вебер не приводит, – пишут судьи, – и даже проиграв первую апелляцию, Шребер демонстрировал тонкое знание закона». Суд без оговорок подхватывает лексику Пауля, ссылаясь на чудеса, на «ровное спокойствие духа», которое ему приносят видения. Опека, отмечает суд, может применяться лишь ради блага самого подопечного, а не его супруги или ради предотвращения возможных неловкостей вроде рева.

Сразу за резюме следует решение. Эта часть начинается так: «У суда нет сомнений, что апеллянт невменяем». Если Вебер и почувствовал облегчение с этим первым предложением, чувство это быстро улетучилось. Суд мог бы снять со Шребера опеку уже на основании доказанной способности управлять собственной жизнью. Но пятеро судей не ограничиваются этим вопросом, и под «невменяемостью» они имеют в виду вовсе не то, что имел в виду Вебер. В его мире не существовало достойных уважения душевных расстройств, которые тянутся к истине. В мире судей они существовали. И если дрезденский суд осудил безумие Шребера, то вместе с тем он осудил и вялую «нормальность» Вебера.

Суд быстро подтверждает, что Шребер способен управлять своими делами. Он отвергает довод Вебера о том, что «фиксированное» безумие Пауля расшатывает весь его ум и может скомпрометировать его поступки, и тем самым высказывает суждение скорее психиатрического, чем юридического толка. С легкой колкостью суд рассуждает так: как люди знают Вебера в качестве светского человека, не сталкиваясь с его «медицинским» обликом, так же можно знать и Шребера, не сталкиваясь с его безумной стороной. Утверждение Вебера, будто безумие создает «единство духа» – будто не остается ни одной части ума, не затронутой безумием, – относится к современной «научной психиатрии», отмечает суд, однако это лишь теория и она не доказана. Видения Шребера принадлежат не к области «неисправного мозга», а к «области религии».

Судьи вторят доводу Шребера о лицемерии угроз «разрушения брака»: «Как же тогда эти отношения можно ухудшить?» Они журят Вебера за то, что тот так долго не находил времени для встреч со Шребером и просто выпускал его из лечебницы, тем самым вынося теоретические суждения о его поведении при «скудных возможностях» наблюдения. Суд отмечает у Шребера «великую нравственную серьезность и прямоту характера».

В заключении суд пишет, что нельзя возлагать на Шребера ответственность за брань и осуждение Флексига: эти слова принадлежат не Шреберу, а «голосам». Сам он лишь «передает то, что говорили ему голоса чудесных духов». Это поразительное для правовой материи различение переопределяет подразумеваемое «безумие» Пауля. Для судей, как и для него самого, голоса принадлежат реальности, существующей на собственных основаниях.

Это дело, как говорит Цви Лотан, продолжает жить в немецком правосудии. Суд постановил, что человеческий разум нельзя просто пригвоздить к древу теории.

«После 1943 года психиатры, которые обернулись противниками своих пациентов и в 1939–1945 годах доказали, что являются – в буквальном смысле – их “смертельными врагами”, продолжали внушать своим студентам и обществу не что иное, как образ ущербности».

Доротея Бук, выступление перед Всемирной психиатрической ассоциацией, 2007 г.

Доротее Бук так и не довелось написать официальную жалобу с прошением об освобождении из психиатрического учреждения. Да и не смогла бы. Бумаги, подписанные юной девушкой, имели бы еще меньше шансов на успех, чем аргументы Шребера. Она боролась не с директором лечебницы, а с целым государством. Ей не досталась ни одна безоговорочная победа, и в конце жизни она полагала, что психиатрия по‐прежнему в значительной мере остается несостоятельной. Ее жизнь, ее выступления и письма стали ее подлинными свидетельскими показаниями.

Подробности об активизме Доротеи Бук, ее публичных выступлениях и организаторской работе вполне заслуживают отдельной книги, и я надеюсь, что вскоре вслед за этой появится и ее биография. Шребер был человеком замкнутым, он мыслил на бумаге. Бук тоже писала, но при этом она путешествовала, выступала, протягивала руку людям и строила сообщества. Именно она настояла на том, чтобы Томас Бок включил ее случай в свою диссертацию. И именно та самая сила, по словам Фрица Бремера, не давала закончить ни одну встречу и ни один телефонный разговор с ней без того, чтобы она, в самой любезной форме, не «поручила» ему какое‐нибудь новое задание.

В книге Auf der Spur des Morgensterns («По следу утренней звезды») Доротея Бук рассказывает, как слушала по радио программу стихов, написанных шизофрениками из одной венской клиники. После она напишет:

«Я разрыдалась, и это были слезы освобождения, очищающие слезы. Давно я не ощущала такого счастья, подумала я тогда. Осознание того, что я могу быть включена в круг этих людей, что мой опыт воспринят и понят наряду с их опытом, что я способна полностью с ними отождествиться, принесло мне бесконечное облегчение, как будто дыхание моей груди наконец вырвалось на свободу и исцеление действительно свершилось».

Бук испытывала то же чувство принятия и облегчения в долгие знойные дни, когда беседовала с другими пациентами в последнем психиатрическом учреждении, в котором ей довелось находиться. Сохранение этого ощущения стало делом всей ее жизни – ради себя самой и ради тех, кто проходил через подобный опыт.

В 1987 году, когда ей было семьдесят, Доротея стала одной из основательниц Ассоциации против эвтаназии и принудительной стерилизации – организации, которая объединяла семьи жертв и выживших. В 1992 году, в возрасте семидесяти пяти лет, она участвовала в создании Федеральной ассоциации людей с психиатрическим опытом, как она сама говорила, чтобы поддерживать пациентов и противостоять «негативной оценке», исходившей от самой профессии. Спустя два года вместе с Томасом Боком она организовала в Гамбурге Всемирный конгресс по социальной психиатрии, собравший три тысячи человек. Там рядом с профессионалами выступали пациенты и члены их семей, и Бук бросала вызов врачам, требуя медицины, основанной на голосе реальных пациентов. В 2008 году немецкое правительство вручило ей орден «За заслуги перед Федеративной Республикой Германия», хотя за те десятилетия государство так и не сделало почти ничего для признания жертв психиатрических преступлений нацистской эпохи. Шребер когда‐то рискнул вплести свой «безумный» опыт в юридические аргументы, хотя именно это безумие не позволило ему вернуться к адвокатской практике. Доротея Бук делилась своей историей в те времена, когда врачи, отправившие на смерть таких, как она, удостаивались аплодисментов. В 2012 году, в возрасте девяноста пяти лет, она выступала на церемонии памяти жертв программы «Т-4». «Эта задача лежит на нас, выживших, – сказала она тогда, – хранить убитых в наших мыслях и сердцах».

Прошло шестьдесят три года со времени падения нацистского режима в 1945‐м, прежде чем были официально упомянуты жертвы истребительных мер, долгие годы скрываемые и вынесенные за поля истории. Эмиль Крепелин, профессор психиатрии, и поныне почитаемый в немецкой науке, прожил с 1856 по 1926 год и уже тогда требовал «беспощадного вмешательства против наследственной неполноценности, обезвреживания психопатических выродков, включая применение стерилизации».

Этот фрагмент также взят из выступления Доротеи Бук на конгрессе Всемирной психиатрической ассоциации. Среди слушателей, должно быть, сидели и неокрепелинианцы, ерзавшие на своих местах. По крайней мере, мне хочется на это надеяться.

Вместе с Томасом Боком и журналисткой Ингеборгой Эстерер она собрала рассказы участников этих семинаров и издала их в книге под названием Stimmenreich («Богатство голосов»). Название оказалось символичным: книга свидетельствует о широте и многоголосии этой работы. Участники делились собственным опытом психоза, писали стихи, вступали в диалог со своим расстройством, беседовали с врачами о том, каково это – быть пациентом. Они размышляли и о практическом: как превратить переживание психоза в своего рода квалификацию, позволяющую работать в самой этой сфере.

Пациентка по имени Сибиль писала: «Сначала мысль о том, что мне придется работать с психиатрами‐профессионалами, приводила меня в смятение. Честно говоря, я страшно этого боялась. У меня было ощущение, что все, что я могу сказать или предложить, вовсе не воспримут всерьез… Я часто думала: они ведь могут одним щелчком пальца стереть тебя со стола как ленивую муху». Терапевт по имени Рената отвечала: «Конечно, благодаря беседам с пациентами в клинике я и сама догадывалась: встречи внутри учреждений никогда не раскрывают человека во всей его реальности. Важно помнить об этих различиях [между взглядами персонала и пациентов], иначе очень легко возникает ситуация: психиатрические больные чего‐то требуют или чего‐то хотят, а специалисты отвечают: “Но ведь мы все это уже делаем”».

Если же они и не «делали всего этого», то в ходе триалога врачи учились жить со здоровым недоумением перед безумием, какое некогда продемонстрировал суд Шребера. «А что еще, кроме медицинского диагноза, может означать шизофренический психоз? – задается вопросом один из терапевтов, по иронии носящий имя заклятого оппонента Шребера, Гвидо. – Что он делает с самими больными, с их близкими и с нами, терапевтами? Может ли психоз сказать что‐то о наших отношениях с реальностью, с миром, в котором мы живем? Если у того, кто дочитал это, в голове что‐то щелкнет, значит, мне удалось хоть немного передать то, что я сам переживаю, работая с шизофренией».

Сибиль называет взгляд пациентов на психиатрию «перспективой лягушки», тогда как система здравоохранения смотрит на все с высоты самолета – настолько высоко, что отдельного человека и не разглядеть. Но по мере совместной работы, пишет она, «некоторые специалисты поняли, что самолет можно вести ниже и что можно разговаривать друг с другом прямо в полете».

Если Пауль Шребер был адвокатом безумия, то Доротея Бук стала его философом, стремившимся постичь его структуру, духовный и личностный смысл, его требования. В своей работе она выходила далеко за пределы личного опыта. Для Бук поиск смысла в безумии всегда был броней против его обесценивания. Своими размышлениями она делилась со множеством приятелей по переписке. Один из них однажды спросил ее, видит ли она в элементах психоза знаки божественной воли.

«Я не верю, что божественная воля выражает себя в психозе, – ответила Бук. – Но я верю, что психоз открывает возможность узнать саму себя, свое бессознательное, обрести себя. А вот раскрывать данную нам Богом природу, то, что можно назвать “самопознанием”, – это и есть задача всей нашей жизни. И, пожалуй, именно ее можно назвать замыслом Бога о нас, его волей».

Дрезденский суд принял довод Шребера о том, что он публиковал свои откровения ради других людей, ради того, чтобы поделиться необходимыми видениями: для суда это стало лишь доказательством «силы его веры», несмотря на очевидное свидетельство безумия в его книге. Я не думаю, что утверждение Шребера о страдании «ради человечества» было лишь проявлением мании величия. Всякая подлинная вера неизбежно несет в себе потребность в жертве. Альтруизм Бук, как и альтруизм Шребера, обнажал ее уязвимость и выходил далеко за рамки ее общественной деятельности. Бук отчаянно хотела предотвратить войну. В поисках единомышленников она открывала другим свои видения и тем самым делала себя беззащитной. Она предупреждала о климатической катастрофе, которую предчувствовала, но звонок ее сестры в местное ведомство снова обернулся для нее госпитализацией. Бук хорошо знала, чем может закончиться откровенность в таких вещах. Если убрать ярлык «патологии», то в поступках и Бук, и Шребера оставалось лишь одно – бескорыстие.

С тех пор как прочла эссе и показания Шребера, я не раз задумывалась: что могло бы измениться, если бы именно он вел процесс по делам об эвтаназии? Фриц Бауэр и Йоханнес Варло обладали той же пронзительной остротой мысли, что и Шребер. Но он, начиная свое выступление, объявил бы себя безумным. Уверял бы суд, что никто в зале не способен заглянуть в его безумные разум и сердце.

На церемонии памяти жертв программы «Т‐4» Доротея Бук сказала: «Ничто не требуется нам столь срочно, как эмпирическая психиатрия, основанная на нашем собственном опыте». Она имела в виду опыт и свой, и мой, и Шребера. Психические расстройства могут быть мучительными, но вместе с тем и творческими. Тело может влиять на разум, но не управлять им, словно механизмом. Врачи вправе сказать: никто толком не знает, почему разум поступает так или иначе, и вполне нормально, если его проявления кажутся странными в рамках нашей культуры. Сказать, что сознание – великая тайна, способная совершать осмысленную работу, даже если эта работа ранит. Они могут исследовать мечты и надежды. А люди с иным устройством психики могут научиться предчувствовать надвигающиеся трудности и осваивать стратегии преодоления без лекарств так, как это делала Бук со своими соратниками. И сам процесс диагностики можно мысленно пропустить через суд Шребера.

Пора отказаться от использования DSM в психиатрии. Это плод отравленного древа, причем дважды: своими корнями он уходит в крепелинианскую традицию, а в современности формировался людьми, заинтересованными в том, чтобы выявлять все больше «больных».

Во время своего последнего эпизода, находясь в самом разгаре психоза, Доротея Бук писала: «Меня переполняло чувство грядущего освобождения. Я имею в виду прежде всего освобождение от сугубо негативного взгляда на психоз, от нашего обесценивания психиатрией». Это было безумие, но лишь на бумаге: безумие Гвидо Вебера, безумие DSM. Но ведь так быть не должно.

Если бы я попыталась объяснить, что конкретно каждый из тех, чьи имена и голоса звучат на этих страницах, привнес в замысел книги, в мои размышления о нем и в мое сердце, я бы никогда не закончила. Сейчас повсюду в медиа, да и из уст главного врача США, звучат слова о том, что люди страдают от повсеместной изоляции и разобщены. Эта истина мне известна, но знакома мне и другая правда: та, что в сотнях писем, отправленных в пустоту, к незнакомым людям с просьбой помочь мне в этом проекте. Удивительно, сколько из них откликнулось: они думали, писали и звонили в самый разгар рабочего дня, приезжали ко мне сами, когда я едва могла передвигаться, боролись с языковым барьером, терпели мои часовые пояса – только затем, чтобы помочь этому делу. И помогали они не только мне – они помогали Доротее Бук и Паулю Шреберу, следуя завету Доротеи хранить убитых в наших сердцах.

Позвольте мне начать с тех, кто был близок к Доротее Бук: Фриц Бремер, покойный Ганс Кригер, Габриэле Хойер, Александра Польмайер и доктор Томас Бок. Каждый из вас сделал все возможное, чтобы оживить для меня образ женщины, изменившей мою жизнь, хотя я так и не имела счастья встретиться с ней лично. Фриц Бремер добивался издания на английском книги Бук «Auf der Spur des Morgensterns», о чем я давно мечтала, но в глубине души никогда не верила, что это свершится. Многолетняя переписка с Гансом Кригером, который когда‐то вдохновил Бук на написание книги, стала для меня особенно драгоценной после его смерти в 2023 году. Габриэле открыла мне двери в садовый домик Бук, Томас Бок поделился подробностями ее работы в триалоге. А фильм Александры Польмайер, который она столь великодушно прислала, подарил мне первую встречу с живым образом Доротеи.

Лотан беседовал со мной и переписывался, предлагая тонкие прочтения Шребера и беспримерные исследования его жизни. Он также подарил мне возможность подержать в руках книгу, на которой стояла собственноручная надпись Шребера. Руки после этого я, конечно, мыла, но не сразу.

Хочу поблагодарить Хагена Марквардта и сотрудников мемориала Зонненштайна. Время, проведенное с Хагеном и его ассистенткой Розали, оживило передо мной страшным, но необходимым образом повседневную жизнь места, подобного зонненштайнскому центру уничтожения. Камерон Монро из Ассоциации «Тиргартен 4» еще на раннем этапе работы над проектом подарил мне бесценное обобщение этой программы.

В мире науки Анил Сет нашел для меня время, прямо посреди сотни захватывающих проектов, и сделал еще больший подарок – по‐настоящему задумался над моими вопросами. Да будет истина о нашем нейроразнообразии преобразующей. Беседы с Доном Хоффманом и Джулио Тонони продолжают расширять мой горизонт. Переписка с Ваутером Кустерсом о безумии как таковом, как о философском способе существования, оказалась отрезвляющей и переломной, с легким оттенком озорства. Спасибо вам – от спутницы на этом непростом пути.

Для меня лично особенно важно поблагодарить Ральфа Саварезе и Доун Принс-Хьюз – не только за то, что они поддержали мою веру в важность этой истории, но и за то, что поверили в мою способность ее рассказать. Сати Мукерджи оказала мне ту же поддержку, и я благодарю ее и Джеймса Харла за глубокие беседы о современной психиатрии. Моя подруга Нинке Пасси поделилась историей трагической гибели своей голландской прабабушки в программе эвтаназии. Эта утрата и упорство Нинке в стремлении ее осмыслить хранят в себе сочетание горечи и подвига – то самое сочетание, которое я вновь и вновь встречаю в историях о жертвах эвтаназии.

Рядом со мной неизменно был Джон Зигфрид, он поддерживал меня как друг, и у него наготове всегда были бумажные платочки. Спасибо Джону за то, что он был со мной в те моменты, когда «память об убитых в наших сердцах» становилась для моего сердца слишком тяжелой ношей.

В исследованиях последствий евгеники, эвтаназии и трудностей прошлого – равно как и проблем настоящего – психиатрии я вновь и вновь находила бесценной помощь Роберта Уитакера. Хотя мы никогда не переписывались и не встречались, работа Лизы Косгроув оказалась для меня бесценной и я благодарю ее за то, что она делает. Я признательна Лизе Бортолотти за ее размышления о «врачах без расстройств», а также Ричарду Бенталлу за его исследования современной психиатрии и попытки заново осмыслить безумие. Лора Делано помогла мне глубже понять тонкости, связанные с современной психофармакологией, и особенно – малоизученные осложнения, возникающие при отмене лекарств. Питер Стерлинг подарил важное понимание практики психохирургии. А с Патриком Корриганом у меня состоялось немало содержательных и в то же время остроумных бесед о медицинской стигме в отношении психиатрических пациентов.

Значительная часть работы над такой книгой связана с поиском источников, а многие из них почти невозможно достать. Мне нужны были книги крошечных издательств, кое‐что уже снятое с печати, статьи, исчезнувшие из сети, обвинительные документы, стенограммы и многое другое. Отдел доступа к ресурсам и служба комплектования Университета Западного Вашингтона снова и снова делали гораздо больше, чем предписывали им должностные инструкции. Особенно хочу поблагодарить Чарльза Эшера за его помощь с делом Каймовица.

И тем из вас, кто поделился со мной сладкой тайной того, как именно вы думаете, – спасибо. Пусть на странные вопросы находятся серьезные ответы. Я уверена: делясь правдой о том, что происходит в нашем разуме, мы можем помочь освободиться не только себе, но и друг другу.

Мэдлин Линдквист, искусный редактор, не раз спасала меня от самой себя. Спасибо тысячу раз за твою заботу и внимание. Благодарю также Трейси Дейнс и Юкико Томинагу за то, что помогали книге проходить сквозь все этапы производства. Чтобы книга появилась на свет, нужна «целая деревня», и хорошо, если умные и добрые люди готовы стать ее частью. Спасибо вам.

Моя благодарность Джилл Гринберг и Шерил Пиентке за поддержку с самого начала и за мудрое внимательное представительство. Работа с Джеком Шумейкером из Counterpoint стала для меня исполненной мечтой. Я не смогла бы придумать себе более счастливого сотрудничества: вера Джека в эту книгу была для меня опорой в трудные минуты.

Бадли и Кларк. Река Френч-Брод. Ежедневные маленькие красоты.

Брюс Бисли и Джин Ву Бисли – вы мой мир. Брюс, когда я начинала сдавать и бросала в тебя страницы, ты возвращал их, испещренные комментариями, которые всегда давали мне точку опоры. Джин, как так выходит, что стоит тебе сказать: «У тебя все получится», – и я непременно верю? Я люблю вас обоих до безрассудства.

Прозвучит банально, но это правда: работая над этой книгой, я стояла на спинах других людей. Не назову их гигантами, это принизило бы те риски, на которые они шли. Они были людьми, просто хорошими людьми, и ради исследований и рассказа подобных историй им часто приходилось платить гораздо более высокую цену, чем мне. Я думаю о Геце Али, Эрнсте Клее, Томасе Шильтере, о прокурорах вроде Фрица Бауэра и Йоханнеса Варло. О тех, кто, подобно Хагену Марквардту, настаивает на том, чтобы мемориалы оставались открытыми и честными, и берет на себя обязанность разыскивать каждую крупицу истории о тех, кто исчез в ее пучине. И этот список куда длиннее. Всем им я благодарна. Я верю: именно праведники делают возможным существование мира.

Я верю и в то, что читатель книги вроде этой тоже достоин признательности. Мемориал – превращение памяти в нечто зримое и стоящее – это тяжелый труд. Доротея Бук и Пауль Шребер заслуживают куда большего числа страниц, посвященных им, или – в случае Шребера – страниц, которые не превращали бы его в чей‐то теоретический пример. А погибшие заслуживают того, чтобы о них помнили такими, какими они были, и чтобы их истории рассказывали нам о нашем будущем. Я надеюсь, что и сама стану для будущих исследователей и мыслителей еще одной спиной. И надеюсь, что каждый, кто возьмет эту книгу в руки, получит радостное новое знакомство и, может быть, подарит немного любви тому прекрасному вселенскому миру, что живет внутри нас.

Anderson, Alun. “The Great Wonder and Strangeness of the Human Brain.” New Scientist, April 24, 2019. www.newscientist.com/article/mg24232270-600-the-great-wonder-and-strangeness-of-the-human-brain/.

Antonetta, Susanne Paola. “Your Mind Is Beautiful, Whatever It’s Doing.” Psychology Today, October 4, 2022. www.psychologytoday.com/us/blog/mad-woman-out-of-the-attic/202210/your-mind-is-beautiful-whatever-its-doing.

Bentall, Richard P. Madness Explained: Psychosis and Human Nature. Penguin Books, 2003.

Bortolotti, Lisa, ed. Delusions in Context. Palgrave Macmillan, 2018.

Bortolotti, Lisa. “Doctors without ‘Disorders.’” Aristotelian Society Supplementary Volume 94, no. 1 (2020): 163–84.

Buck, Dorothea. On the Trail of the Morning Star: Psychosis as Self-Discovery: Edited by Susanne Antonetta, translated by Eva Lipton. Punctum Books, 2024.

Friedlander, Henry. The Origins of Nazi Genocide: From Euthanasia to the Final Solution. University of North Carolina Press, 1995.

Klerman, Gerald. “The Evolution of a Scientific Nosology.” In Schizophrenia: Science and Practice, edited by John C. Shershow. Harvard University Press, 1978.

Kusters, Wouter. A Philosophy of Madness: The Experience of Psychotic Thinking. Translated by Nancy Forest-Flier. The MIT Press, 2020.

Kusters, Wouter. “On Understanding Madness.” Unpublished. Nazi Persecution of the Mentally and Physically Disabled. Jewish Virtual Library, 2022.

Pearce, Caroline. “Remembering the ‘Unwanted’ Victims: Initiatives to Memorialize the National Socialist Euthanasia Program in Germany.” Holocaust Studies 25, no. 1–2 (2019): 118–40.

Prison Policy Initiative. “Mental Health: Policies and Practices Surrounding Mental Health.” Prison Policy Initiative, last modified October 28, 2024. www.prisonpolicy.org/research/mental_health/.

Proctor, Robert. “Nazi Science and Nazi Medical Ethics: Some Myths and Misconceptions.” Perspectives in Biology and Medicine 43, no. 3 (Spring 2000): 335–46.

Schreber, Daniel Paul. Memoirs of My Nervous Illness. Translated by Ida Macalpine and Richard A. Hunter and introduced by Rosemary Dinnage. New York Review Books, 2000.

Snyder, Sharon L., and David T. Mitchell. Cultural Locations of Disability. The University of Chicago Press, 2006.

Stout, Cassandra. “How Mental Illness Affects Police Shooting Fatalities.” International Bipolar Foundation, 2015.

Strous, Rael D. “Hitler’s Psychiatrists: Healers and Researchers Turned Executioners and Its Relevance Today.” Harvard Review of Psychiatry 14, no. 1 (January 2006): 30–37.

Whitaker, Robert, and Lisa Cosgrove. Psychiatry Under the Influence: Institutional Corruption, Social Injury, and Prescriptions for Reform. Palgrave Macmillan, 2015.

Berndt, Gunter. “Letter to the Editor.” Der Spiegel, issue 21, 1961. Böhm, B. “[Paul Nitsche: Psychiatric Reformer and Main Protagonist of Nazi Euthanasia].” Der Nervenarzt 83, no. 3 (March 1, 2012): 293–302.Brüne, Martin. “On Human Self-Domestication, Psychiatry, and Eugenics.”

Philosophy, Ethics, and Humanities in Medicine 2 (2007): 21. Bryant, Michael S. Confronting the “Good Death”: Nazi Euthanasia on Trial, 1945–1953. University Press of Colorado, 2005.

Charney, Alexander W., Niamh Mullins, You Jeong Park, and Jonathan Xu. “On the Diagnostic and Neurobiological Origins of Bipolar Disorder.” Translational Psychiatry 10 (2020): 118.

Compton, Wilson M., and Samuel B. Guze. “The Neo-Kraepelinian Revolution in Psychiatric Diagnosis.” European Archives of Psychiatry and Clinical Neuroscience 245, no. 4–5 (1995): 196–201.

Engstrom, Eric J. “‘On the Question of Degeneration’ by Emil Kraepelin (1908).” History of Psychiatry 18, no. 3 (2007): 389–404.

Engstrom, Eric J., and Kenneth S. Kendler. “Emil Kraepelin: Icon & Reality.” American Journal of Psychiatry 172, no. 12 (2015): 1190–96.

Fox, Matthew A., and Rael D. Strous. “‘Witness in White’ Medical Ethics Learning Tours on Medicine during the Nazi Era.” Journal of Medical Ethics 47, no. 11 (2021): 770–72.

Harrington, Anne. Mind Fixers: Psychiatry’s Troubled Search for the Biology of Mental Illness. W. W. Norton & Company, 2019.

Joseph, Jay. “Ernst Rüdin: The Founding Father of Psychiatric Genetics.” Mad in America, October 19, 2015. www.madinamerica.com/2015/10/ernst-rudin-the-founding-father-of-psychiatric-genetics/.

Joseph, Jay, and Norbert A. Wetzel. “Ernst Rüdin: Hitler’s Racial Hygiene Mastermind.” Journal of the History of Biology 46 (2013): 1–30.

Kendler, Kenneth S., and Eric J. Engstrom. “Criticisms of Kraepelin’s Psychiatric Nosology: 1896–1927.” American Journal of Psychiatry 175, no. 4 (April 2018): 316–26.

Kraepelin, Emil. Memoirs. Edited by H. Hippius, G. Peters, and D. Ploog. Springer-Verlag Berlin Heidelberg, 1987.

Lifton, Robert Jay. The Nazi Doctors: Medical Killing and the Psychology of Genocide. Basic Books, 2017.

Mildenberger, Florian. “Kraepelin and the ‘Urnings’: Male Homosexuality in Psychiatric Discourse.” History of Psychiatry 18, no. 3 (September 2007): 321–35.

Rotzoll, M., and G. Hohendorf. “Murdering the Sick in the Name of Progress?: The Heidelberg Psychiatrist Carl Schneider as a Brain Researcher and ‘Therapeutic Idealist.’” Der Nervenartz 83 (2012): 311–20.

Shepherd, Michael. “Two Faces of Emil Kraepelin.” British Journal of Psychiatry 167, no. 2 (1995): 174–83.

Strous. “Hitler’s Psychiatrists.”

Strous, Rael D. “Psychiatry During the Nazi Era: Ethical Lessons for the Modern Professional.” Annals of General Psychiatry 6 (2007): 8.

van Praag, Hermann M. “Kraepelin, Biological Psychiatry, and Beyond.” European Archives of Psychiatry and Clinical Neuroscience 258 (2008): 29–32.

Weber, Matthias M. “Ernst Rüdin, 1874–1952: A German Psychiatrist and Geneticist.” American Journal of Medical Genetics 67, no. 4 (1996): 323–31.

Adams, Rosalind. “How a Giant Psychiatric Hospital Company Tried to Spin Us – and Silence Its Staff.” BuzzFeed News, December 27, 2017. www.buzzfeednews.com/article/rosalindadams/how-a-giant-psychiatric-hospital-company-tried-to-spin-us.

Adams, Rosalind. “Lawmakers Sound Alarms on UHS Psychiatric Hospitals.” BuzzFeed News, December 9, 2016. www.buzzfeednews.com/article/rosalindadams/lawmakers-sound-alarms-on-uhs-psychiatric-hospitals.

Adams, Rosalind, and Cora Lewis. “The FBI and Defense Department Are Investigating America’s Biggest Psychiatric Hospital Chain.” BuzzFeed News, May 23, 2017. www.buzzfeednews.com/article/rosalindadams/largest-us-psychiatric-chain-faces-widening-investigation.

Black, Edwin. War Against the Weak: Eugenics and America’s Campaign to Create a Master Race. Dialog Press, 2012.

Earle, Pliny. A Visit to Thirteen Asylums for the Insane in Europe. Dobson, 1841.

Foucault, Michel. Madness and Civilization. Vintage Books, 2013.

Gilbert, Daniel. “Free to Check In but Not to Leave.” Seattle Times, October 6, 2019. www.seattletimes.com/seattle-news/times-watchdog/public-crisis-private-toll-free-to-check-in-but-not-to-leave-washington-mental-health-care/.

Ilberg, G. (1921). Ernst Pienitz 1777–1853. In: Deutsche Irrenärzte. Springer, Berlin, Heidelberg. https://doi.org/10.1007/978-3-662-41440-8_21.

Pinel, Philippe. “Memoir on Madness.” Translated by D. B. Weiner. American Journal of Psychiatry 149, no. 6 (1992): 725–32. doi.org/10.1176/ajp.149.6.725.

Pinel, Philippe. A Treatise on Insanity. Translated by D. D. Davis. Cadell and Davies, 1806.

Sanborn, F.B., ed., Memoirs of Pliny Earle, M.D.: With Extracts from His Diary and Letters, Damrell and Upham, 1898.

Scull, Andrew. Desperate Remedies: Psychiatry’s Turbulent Quest to Cure Mental Illness. Belknap Press, 2022.

Shorter, Edward. A History of Psychiatry: From the Era of Asylum to the Age of Prozac. Wiley, 1998.

Sonnenstein Memorial Foundation. Nazi Euthanasia Crimes in Pirna-Sonnenstein: A Guide to History and Memory.

Whitaker, Robert. Mad in America: Bad Medicine, Bad Science, and the Enduring Mistreatment of the Mentally Ill. Basic Books, 2019.

Anonymous. “Euthanasia.” American Journal of Psychiatry 99, no. 1 (1942): 141–3.

Binding, Karl, and Alfred Hoche. Permitting the Destruction of Life Unworthy of Life. Suzeteo Enterprises, 2012.

Bryant. Confronting the “Good Death.”

Caplan, Arthur L., Glenn McGee, and David Magnus. “What Is Immoral about Eugenics?” British Medical Journal 319, no. 7220 (1999): 1284–85.

Carrel, Alexis. Man, the Unknown. Harper & Brothers, 1939.

Chamberlain, Houston Stewart. Foundations of the Nineteenth Century. John Lane, 1911.

Christianson, Scott. The Last Gasp: The Rise and Fall of the American Gas Chamber. University of California Press, 2010.

Friedlander. The Origins of Nazi Genocide.

Galton, Francis. Essays in Eugenics. Eugenics Education Society, 1909.

Galton, Francis. Kantsaywhere. Unpublished.

Grant, Madison. The Passing of the Great Race; or, The Racial Basis of European History. C. Scribner, 1916.

Kanner, Leo. “Exoneration of the Feebleminded.” American Journal of Psychiatry 99, no. 1 (1942), doi.org/10.1176/ajp.99.1.17.

Kennedy, Foster. “The Problem of Social Control of the Congenital Defective.” American Journal of Psychiatry 99, no. 1 (1942).

Laughlin, Harry H. Eugenical Sterilization in the United States. Psychopathic Laboratory of the Municipal Court of Chicago, 1922.

Levine, Philippa. Eugenics: A Very Short Introduction. Oxford University Press, 2017.

Marsh, Ngaio, and Henry Jellett. The Nursing Home Murder. Geoffrey Bles, 1935.

Popenoe, Paul, and Roswell Hill Johnson. Applied Eugenics. Macmillan, 1918.

Rosen, Christine. Preaching Eugenics: Religious Leaders and the American Eugenics Movement. Oxford University Press, 2004.

van Wagenen, Bleecker. “Preliminary Report of the Committee of the Eugenic Section of the American Breeders’ Association to Study and to Report on the Best Practical Means for Cutting Off the Defective Germ-Plasm in the Human Population.” American Breeder’s Association, 1912.

Whitaker, Robert. Mad in America.

Whitman, James Q. Hitler’s American Model: The United States and the Making of Nazi Race Law. Princeton University Press, 2017.

Buck. On the Trail of the Morning Star.

Buck, Dorothea. Mit meinen herzlichen Grüßen! Paranus im Psychiatrie Verlag, 2016.

Pohlmeier, Alexandra. The Sky and Beyond: On the Trail of Dorothea Buck (Germany, 2008). 90 minutes.

WAAhnsinn: Der Wackersdorf-Film. Directed by Helge Cramer, Uwe Heitkamp, Michael Herl, and Christian Wagner (1986). 94 minutes.

Lothane. In Defense of Schreber.

Schreber. Memoirs of My Nervous Illness.

Aly, Götz, Peter Chroust, and Christian Pross. Cleansing the Fatherland: Nazi Medicine and Racial Hygiene. Translated by Belinda Cooper. Johns Hopkins University Press, 1994.

Böhm, B. “Paul Nitsche: Psychiatric Reformer and Main Protagonist of Nazi Euthanasia.” Der Nervenarzt 83, no. 3 (2012): 293–302.

Bryant. Confronting the “Good Death.”

Buck, Dorothea. Ermutigungen: Ausgewählte Schriften. Anne Fischer Verlag und Paranus Verlag, 2009.

Burleigh, Michael. Death and Deliverance: ‘Euthanasia’ in Germany, c.1900 to 1945. Cambridge University Press, 1994.

Burleigh, Michael. “Psychiatry, German Society, and the Nazi ‘Euthanasia’ Programme.” Social History of Medicine 7, no. 2 (August 1994): 213–28.

Diamond, Eugene F. “Karl Brandt in the Dock.” The Linacre Quarterly 71, no. 4 (2004): 308–15.

Friedlander. The Origins of Nazi Genocide.

Haque et al., cited in Annas, George J., and Michael A. Grodin. The Nazi Doctors and the Nuremberg Code: Human Rights in Human Experimentation. Oxford University Press, 1992.

Haque, Omar S. et al. “Why Did So Many German Doctors Join the Party Early?” International Journal of Law and Psychiatry 35, no. 5–6, 2012, pp. 473–9.

Heidel, G. “Leben und ärztlich-humanistisches Vermächtnis.” Psychiatrie, Neurologie, und medizinische Psychologie 41, no. 11 (1989): 651–659.

Hohendorf, G. et al. “Victims of Nazi Euthanasia, the So-Called «Т-4» Action. First Results of a Project at the German Federal Archives to Disclose Records of Killed Patients.” Der Nervenarzt 73 (2002): 1065–74.

“Innen mit Zucker.” Der Spiegel (November 30, 1965): 1.

Klee, Ernst. Euthanasie im NS-Staat: Die “Vernichtung lebensunwerten Lebens.”: Fischer Taschenbuch Verlag, 1985.

Ley, Astrid. “Der Beginn des NS-Krankenmords in Brandenburg an der Havel: Zur Bedeutung der ‘Brandenburger Probetötung’ für die ‘Aktion T4.” Zeitschrift für Geschichtswissenschaft 58, no. 4 (2010): 321–331.

Lifton. The Nazi Doctors.

Proctor, Robert. “Nazi Science and Nazi Medical Ethics: Some Myths and Misconceptions.” Perspectives in Biology and Medicine 43, no. 3 (2000): 335–46.

Schilter, Thomas. Unmenschliches Ermessen: Die nationalsozialistische ‘Euthanasie’– Tötungsanstalt Pirna-Sonnenstein 1940/41. Gustav Kiepenheuer Verlag, 1999.

Shoah. Directed by Claude Lanzmann (New Yorker Films, 1985). 9 hours, 26 minutes.

Sonnenstein Memorial Foundation. Nazi Euthanasia Crimes in Pirna-Sonnenstein: A Guide to History and Memory.

Strous. “Hitler’s Psychiatrists.”

Evans, Richard J. The Third Reich at War. Penguin, 2008.

Fox and Strous. “‘Witness in White.’ Medical Ethics Learning Tours.” Journal of Medical Ethics 47, no. 11 (2021): 770–772.

Götz, Chroust, and Pross. Cleansing the Fatherland.

Griech-Polelle, Beth. “Image of a Churchman‐Resister: Bishop von Galen, the Euthanasia Project and the Sermons of Summer 1941.” Journal of Contemporary History 36, no. 1 (2001): 41–57.

Gruchman, Wolf. “Letter to the Editor.” Der Spiegel, no. 21 (1961).

Hechler, Andreas. “Diagnoses That Matter: My Great-Grandmother’s Murder as One Deemed ‘Unworthy of Living’ and Its Impact on Our Family.” Translated by Elizabeth C. Hamilton and Leo R. Kalkbrenner. Disability Studies Quarterly 37, no. 2 (Spring 2017).

Holtzwart, Ferdinand. “Letter to the Editor.” Der Spiegel, no. 21 (1961).

Krupinski, Martin. “Werner Heyde: Psychiater und Massenmörder. Eine forensisch-psychiatrische Perspektive.” Der Nervenarzt 90 (2019): 528–34.

Lifton. The Nazi Doctors.

Loewenau, Aleksandra. “The Failure of the West German Judicial System in Serving Justice: The Case of Dr. Horst Schumann.” The Central European Journal of Medicine 130, suppl. 3 (2018): 169–72.

Office of United States Chief of Council for Prosecution of Axis Criminality. “Nazi Conspiracy and Aggression, Office of the United States Chief of Counsel for Prosecution of Axis Criminality (‘Red Series’): Volume 3.” 1947. www.loc.gov/item/2011525363_NT_Nazi_Vol-III/.

Pearce. “Remembering the ‘Unwanted’ Victims.”

Proctor. “Nazi Science and Nazi Medical Ethics.”

Rotzoll and Hohendorf. “Murdering the Sick in the Name of Progress?”

Schilter. Unmenschliches Ermessen.

Seeman, Mary V. “What Happened After T-4?: Starvation of Psychiatric Patients in Nazi Germany.” International Journal of Mental Health 35, no. 4 (2006): 5–10.

Shoah. Directed by Claude Lanzmann.

Smith, Sarah. “Psychiatric Survivor Dialogue with World Psychiatric Association Online.” MindFreedom International, October 1, 2007. mindfreedom.org/campaign/world-psychiatric-association/.

Snyder and Mitchell. Cultural Locations of Disability.

Strous. “Hitler’s Psychiatrists.”

Strous, Rael D. “Nazi Euthanasia of the Mentally Ill at Hadamar.” American Journal of Psychiatry, 163, no. 1 (January 2006).

Wertham, Fredric. The German Euthanasia Program. Hayes Publishing, 1977.

Götz, Chroust, and Pross. Cleansing the Fatherland.

Müller, Daniela. “Expressionism and ‘Female Insanity. ’” Women in German Expressionism: Gender, Sexuality, Activism. Edited by Anke Finger and Julie Shoults. University of Michigan Press, 2023.

Salsbury, Britany L. “Elfriede Lohse-Wachtler: A Feminist View of Weimar Culture.” Woman’s Art Journal 29, no. 2 (Fall – Winter 2008): 23–30.

Sonnenstein Memorial Foundation. Nazi Euthanasia Crimes in Pirna-Sonnenstein: A Guide to History and Memory.

Buck. Ermutigungen.

Douglas, Lawrence. “Film as Witness: Screening Nazi Concentration Camps before the Nuremberg Tribunal.” Yale Law Journal 105, no. 2 (November 1995): 449–81.

El-Hai, Jack. The Nazi and the Psychiatrist: Hermann Göring, Dr. Douglas M. Kelley, and a Fatal Meeting of Minds at the End of WWII. PublicAffairs, 2013.

Götz, Chroust, and Pross. Cleansing the Fatherland.

Kelley, Douglas M. 22 Cells in Nuremberg. Greenberg, 1947.

Lifton. The Nazi Doctors.

“Nuremberg Trial: Landmark Cases.” Court TV, 1995.

Roland, Paul. The Nuremberg Trials: The Nazis and Their Crimes Against Humanity. Chartwell Books, 2010.

McСrae, Niall. “‘A Violent Thunderstorm’: Cardiazol Treatment in British Mental Hospitals.” History of Psychiatry 17, no. 1 (2006): 67–90.

Pinel. A Treatise on Insanity.

Whitaker, Robert. Mad in America.

Beyer, Christof. “Personnel Continuities in the Psychiatry of Lower Saxony After 1945 – Final Report.” Institut für Geschichte, Ethik und Philosophie der Medizin, Medizinische Hochschule Hannover, 2018.

Bryant. Confronting the “Good Death.”

Dittmann, Udo. “Fritz Bauer und die Aufarbeitung der NS-‘Euthanasie.’ Forschungsjournal Soziale Bewegungen 28, no. 4 (2015): 208–229.

Fulbrook, Mary. Reckonings: Legacies of Nazi Persecution and the Quest for Justice. Oxford University Press, 2018.

Götz, Chroust, and Pross. Cleansing the Fatherland.

Grant. The Passing of the Great Race.

“Handvoll Asche.” Der Spiegel (February 19, 1964).

Schilter. Unmenschliches Ermessen.

Steinke, Ronen. Fritz Bauer: The Jewish Prosecutor Who Brought Eichmann and Auschwitz to Trial. Translated by Sinéad Crowe. Indiana University Press, 2020.

Stufflet, Shane Brian. “No ‘Stunde Null’: German Attitudes Toward the Mentally Handicapped and Their Impact on the Postwar Trials of T4 Perpetrators.” PhD diss., University of Florida, 2005. UMI (3188094).

Warlo, Johannes. Interview. Kritische Justiz 48, no. 3 (2015), pp. 340–350.

Adams, Rosalind. “How a Giant Psychiatric Hospital Company Tried to Spin Us.” BuzzFeed News, December 27, 2017.

Adams, Rosalind. “‘What the Fuck Just Happened?’” BuzzFeed News, December 7, 2016. www.buzzfeednews.com/article/rosalindadams/intake.

Adams and Lewis. “The FBI And Defense Department Are Investigating America’s Biggest Psychiatric Hospital Chain.”

American Psychiatric Association. Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders, Fifth Edition. American Psychiatric Publishing, 2013.

Andreasen, Nancy C. Brave New Brain: Conquering Mental Illness in the Era of the Genome. Oxford University Press, 2001.

Andreasen, Nancy C. The Broken Brain: The Biological Revolution in Psychiatry. Harper & Row, 1984.

Bentall, Richard P. “A Proposal to Classify Happiness as a Psychiatric Disorder.” Journal of Medical Ethics 18, no. 2 (1992): 94–98.

Cahalan, Susannah. The Great Pretender: The Undercover Mission That Changed Our Understanding of Madness. Grand Central Publishing, 2019.

Commonwealth of Pa. Ex Rel. Rafferty v. Phila. Psych. Ctr. Justia US Law, March 27, 1973. https://law.justia.com/cases/federal/district-courts/FSupp/356/500/1892611/.

Cosgrove, Lisa, and Sheldon Krimsky. “A Comparison of DSM – IV and DSM–5 Panel Members’ Financial Associations with Industry: A Pernicious Problem Persists.” PLoS Medicine 9, no. 3 (2012): e1001190.

Decker, Hannah S. The Making of DSM – III: A Diagnostic Manual’s Conquest of American Psychiatry. Oxford University Press, 2013.

“Fired Nurse Wins Her Job, Back Pay.” Philadelphia Daily News, March 28, 1973.

Gilbert. “Free to Check in but Not to Leave.”

Gilbert, Daniel. “Woman’s Legal Quest Illuminates the Rights of Hospital Patients Who Want to Leave.” Seattle Times, October 27, 2022. www. seattletimes.com/seattle-news/times-watchdog/one-womans-legal-quest-illuminates-the-rights-of-hospital-patients-who-want-to-leave/.

Guze, Samuel B. “Biological and Behavioral Concepts in Psychiatry.” Psychological Medicine 1, no. 1 (1970): 3–10.

Harrington. Mind Fixers.

Kesey, Ken. One Flew over the Cuckoo’s Nest. Viking, 1962.

Rosenhan, David L. “On Being Sane in Insane Places.” Science 179, no. 4070 (January 19, 1973): 250–58.

Scull, Andrew. “How a Fraudulent Experiment Set Psychiatry Back Decades.” The Spectator, January 25, 2020. www.spectator.co.uk/article/how – a-fraudulent-experiment-set-psychiatry-back-decades/.

Seattle Times Staff. “Public Crisis, Private Toll: The Hidden Cost of the Mental Health Industry’s Expansion.” Seattle Times, January 2, 2020. www.seattletimes.com/ seattle-news/times-watchdog/public-crisis-private-toll-an-investigation-by-the-seattle-times/.

Shorter, Edward. The Rise and Fall of the Age of Psychopharmacology. Oxford Academic Books, 2021.

Shorter, Edward. A History of Psychiatry: From the Era of the Asylum to the Age of Prozac. John Wiley & Sons, 1997.

Spitzer, Robert L. “On Pseudoscience in Science, Logic in Remission, and Psychiatric Diagnosis: A Critique of Rosenhan’s ‘On Being Sane in Insane Places.’” Journal of Abnormal Psychology 84, no. 5 (1975): 442–52.

Whitaker and Cosgrove. Psychiatry Under the Influence.

Advisory Committee on Human Radiation Experiments. Human Radiation Experiments: Roadmap to the Project. U.S. Government Printing Office, 1995.

Delgado, José M. R. Physical Control of the Mind: Toward a Psychocivilized Society. Harper & Row, 1969.

Faria, Miguel A. “Violence, Mental Illness, and the Brain – A Brief History of Psychosurgery: Part 3 – From Deep Brain Stimulation to Amygdalotomy for Violent Behavior, Seizures, and Pathological Aggression in Humans.” Surgical Neurology International 4, no. 91 (2013).

Gallagher, Cornelius E. “The Return of Lobotomy and Psychosurgery.” Congressional Record 118, no. 26 (1972): E1602–1612.

Gold, Jay A. “Kaimowitz v. Department of Mental Health: Involuntary Mental Patient Cannot Give Informed Consent to Experimental Psychosurgery.” Review of Law and Social Change 4, no. 2 (Spring 1974): 207–27.

Harrington. Mind Fixers. Kaimowitz v. Department of Mental Health for the State of Michigan. No. 73-19434-AW (Mich. Cir. Ct., Wayne County, July 10, 1973).

Lane Christopher, “A Decisive Blow to the Serontonin Hypothesis of Depression,” Psychology Today, July 19, 2022. https://www.psychologytoday.com/us/blog/side-effects/202207/decisive-blow-the-serotonin-hypothesis-depression?msockid=26eacb2d3cac690d1957d8cc3d2468ed.

Mark, V. H., W. H. Sweet, and F. R. Ervin. “Role of Brain Disease in Riots and Urban Violence.” Journal of the American Medical Association 201, no. 11 (1967): 895.

Mason, B. J. “New Threat to Blacks: Brain Surgery to Control Behavior.” Ebony Magazine 28, no. 4 (1973): 62–72.

Moan, Charles E., and Robert G. Heath. “Septal Stimulation for the Initiation of Heterosexual Behavior in a Homosexual Male.” Journal of Behavior Therapy and Experimental Psychiatry 3, no. 1 (March 1972): 23–30.

New York Times. “New Drug Hailed as Tranquilizer; 550 Patients Are Calmed by Promazine – No Side Reactions Noted in Test.” New York Times, February 20, 1956: 25.

O’Neal, Christen M., Cordell M. Baker et al. “Dr. Robert G. Heath: A Controversial Figure in the History of Deep Brain Stimulation.” Neurosurgical Focus 43, no. 3 (2017): E12.

Pies, Ronald W. “Debunking the Two Chemical Imbalance Myths, Again.” Psychiatric Times 36, no. 8 (August 2, 2019).

Pies, Ronald W. “Doctor, Is My Mood Disorder Due to a Chemical Imbalance?” Psychiatric Times, August 12, 2011. www.psychiatrictimes.com/view /doctor-my-mood-disorder-due-chemical-imbalance.

Rosenfeld, Albert. “The Psychobiology of Violence.” Life, June 21, 1968.

Rust, Nicole C., and Joseph E. LeDoux. “The Tricky Business of Defining Brain Functions.” Trends in Neurosciences 46, no. 1 (January 2023): 3–4.

Sterling, Peter. “Ethics and Effectiveness of Psychosurgery.” In Controversy in Psychiatry, edited by Brady and Brodie. Saunders, 1981. 126–160.

Szasz, Thomas. “From the Slaughterhouse to the Madhouse.” Psychotherapy: Theory, Research & Practice 8, no. 1 (1971): 64–67.

Whitaker. War Against the Weak.

Whitaker and Cosgrove. Psychiatry Under the Influence.

Zwerdling, Zachary E. “Informed Consent and the Mental Patient: California recognizes a Mental Patient’s Right to Refuse Psychosurgery and Shock Treatment.” Santa Clara Lawyer, 15, no. 3 (Spring 1975): 725–59.

Blakemore, Erin. “German Scientists Will Study Brain Samples of Nazi Victims.” Smithsonian Magazine, May 5, 2017, www.smithsonianmag.com /smart-news/german-scientists-will-use-brain-samples-learn-more-about – nazi-crimes-180963141/.

Bola, John R., and Loren R. Mosher. “Treatment of Acute Psychosis without Neuroleptics: Two-Year Outcomes from the Soteria Project.” Journal of Nervous and Mental Disease 191, no. 4 (April 2003): 219–29.

Bortolotti, Lisa. “Doctors without ‘Disorders.’” Aristotelian Society Supplementary Volume 94, no. 1 (July 2020): 163–84.

Buck. Mit meinen herzlichen Grüßen!

Buck, Dorothea. “Self-Help in Psychiatry.” International Journal of Mental Health 26, no. 4 (1997): 53–60.

Cain, Susan. “Shyness: An Evolutionary Tactic?” Psychology Today, June 27, 2011. www.psychologytoday.com/us/blog/quiet-the-power-of-introverts/201106 /shyness-an-evolutionary-tactic.

Corrigan, Patrick W. “Best Practices: Strategic Stigma Change (SSC): Five Principles for Social Marketing Campaigns to Reduce Stigma.” Psychiatric Services 62, no. 8 (August 2011): 824–26.

Corrigan, Patrick W. Principles and Practice of Psychiatric Rehabilitation: An Empirical Approach. 2nd ed. Guilford Press, 2016.

Corrigan, Patrick W., Dinesh Mittal, and Christina M. Reaves et al. “Mental Health Stigma and Primary Health Care Decisions.” Psychiatry Research 218, no. 1–2 (August 2014): 35–38.

Harrow, M., T. H. Jobe, and R. N. Faull. “Do All Schizophrenia Patients Need Antipsychotic Treatment Continuously Throughout Their Lifetime? A 20-Year Longitudinal Study.” Psychological Medicine 42, no. 10 (2012): 2145–55.

Jarrett, Christian. “What Is Mental Illness?” British Psychological Society, November 5, 2010. www.bps.org.uk/research-digest/what-mental-illness.

Lifespan. “Most Psychiatric Patients Have More Than One Diagnosis.” ScienceDaily. ScienceDaily, 15 January 2008. www.sciencedaily.com/releases/2008/01/080111144052.htm.

Lothane, Henry Zvi. “My Life with Paul Schreber.” International Forum of Psychoanalysis 30, no. 1 (2021): 9–21.

Lothane, Henry Zvi. “Schreber as Interpreter and Thinker.” Schweizer Archiv für Neurologie und Psychiatrie 161, no. 1 (2010): 42–45.

Mosher, Loren R. “Letter of Resignation from the American Psychiatric Association.” Soteria, December 4, 1998.

Mosher, Loren R., and Alma Z. Menn. “Community Residential Treatment for Schizophrenia: Two-Year Follow-Up.” Hospital & Community Psychiatry 29, no. 11 (1978): 715–23.

Mosher, Loren R., and John R. Bola. “Treatment of Acute Psychosis Without Neuroleptics: Two-Year Outcomes from the Soteria Project.” The Journal of Nervous and Mental Disease 191, no. 4, 2003, pp. 219–29.

Mosher, Loren R., Voyce Hendrix and Deborah C. Fort. Soteria: Through Madness to Deliverance. Xlibris Corporation, 2004.

Perry, Amanda, Vanessa Lawrence, and Claire Henderson. “Stigmatisation of Those with Mental Health Conditions in the Acute General Hospital Setting. A Qualitative Framework Synthesis.” Social Science & Medicine 255 (2020): 112974.

Bentall. Madness Explained.

Kingsley, Peter. REALITY. 2020 ed. Catafalque Press, 2020.

Antonetta, Susanne. A Mind Apart: Travels in a Neurodiverse World. Tarcher/Penguin, 2007.

Buck. Mit meinen herzlichen Grüßen!

Buck. On the Trail of the Morning Star.

Robertson, Kate. “Memoirs of My Nervous Illness.” British Medical Journal 337 (2008): a614.

Schreber. Memoirs of My Nervous Illness.

World Health Organization. World Mental Health Report: Transforming Mental Health for All. World Health Organization, June 16, 2022. www.who.int/publications/i/item/9789240049338.

Сюзанна Паола Антонетта – автор множества произведений: документальных, художественных и поэтических. Среди ее наград – New York Times Notable Book, American Book Award, премия Library Journal за лучшую научную книгу и многие другие. Ее статьи публиковались в Psychology Today, The New York Times, Ms., The Huffington Post, The UK Independent, The Hill, Orion и The New Republic, кроме того, она выступала на CNN. Живет в Эшвилле, Северная Каролина. Подробнее об авторе можно узнать на сайте susantonetta.com.

«Моральное лечение» возникло в конце XVIII века и противостояло концепции «физического лечения».

Движения «Гордость безумцев» и «Движение слышащих голоса» объединяют пациентов, которые проходили или проходят лечение от диагностированных им психических заболеваний. Участники отстаивают ценность собственных уникальных особенностей. (Прим. пер.)

Философия сознания – отдельная дисциплина, которая изучает природу сознания, а также соотношение сознания и физической реальности.

Трудная проблема сознания заключается в сложности объяснения того, как физическая система способна порождать субъективный опыт.

Рональд Дэвид Лэйнг (англ. Ronald David Laing) – шотландский психиатр, один из идеологов движения антипсихиатрии. Он рассматривал поведение любого пациента как правомерное выражение личной свободы, а не симптомы заболевания.

Имеется в виду Эрик Энгстром. Американский историк, изучающий политику США. Также с 1998 года входит в рабочую группу, исследующую деятельность Э. Крепелина.

Агиография изучает жития христианских святых, а также представляет собой соответствующий жанр литературы.

Учение о болезнях, которое включает их классификацию, номенклатуру, этиологию (причины) и патогенез (механизмы развития)

Представитель радикального протестантского движения в Англии середины XVII века. Официальное название организации – Религиозное общество Друзей, самоназвание – «Друзья».

Аболиционизм – движение за отмену рабства и освобождение рабов.

Врачи брали на себя роль родителя по отношению к пациентам и принимали решения за них, исходя из собственных представлений об их благе.

Аномия – от франц. anomie – беззаконие, безнормность; др. – греч. ἀ- отрицательная приставка, νόμος – закон. Обширное понятие, включающее в себя в разных аспектах отсутствие четкой системы социальных норм, деморализацию, ослабление связи с обществом.

Клиническая база – это медицинское учреждение с высоким уровнем оснащения, совмещающее научно‐исследовательскую и практическую деятельность.

Попытка государственного переворота в Веймарской республике 1923 года.

Синдром Фостера Кеннеди, не следует путать с болезнью Кеннеди, которая названа в честь Уильяма Р. Кеннеди.

Пауль Эмиль Флексиг (нем. Paul Emil Flechsig) – немецкий военврач, анатом, невролог, психиатр и педагог, доктор медицины, профессор и ректор Лейпцигского университета (1894–1895).

Эмили Элизабет Дикинсон (англ. Emily Elizabeth Dickinson) – американская поэтесса XIX века.

«Зигфрид» (нем. Siegfried) – третья опера Рихарда Вагнера из тетралогии «Кольцо нибелунга». Это сюжет о герое, который воплощает, по словам Вагнера, «олицетворенную свободу».

Стальной серый, или steel gray в оригинале – устойчивое, клишированное обозначение конкретного цвета, а не уникальная описательная характеристика, поэтому автор упомянул о «лености».

Холли-Парк – летний семейный курорт на устье залива Барнегат в Нью-Джерси, расположенный в регионе Пайн-Бэрренс; представлял собой комплекс бунгало у пересекающихся лагун и болотистых отмелей, популярный среди семей для отдыха с конца XIX – начала XX века.

Имеется в виду именно немецкая книга Auf der Spur des Morgensterns: Psychose als Selbstfindung

Omar Sultan Haque, гарвардский историк, магистр теологических исследований, доктор медицины, Ph.D.

Высший партийный функционер, руководивший одной из главных сфер деятельности НСДАП.

Окончательное решение, или окончательное решение еврейского вопроса (нем. Endlösung der Judenfrage), – эвфемизм, означавший план нацистской Германии во время Второй мировой войны для геноцида лиц, которых они считали евреями.

Под псевдонимом Фриц Заваде он 13 лет скрывался после побега из тюрьмы. Однако в конце концов покончил жизнь самоубийством в тюремной камере города Буцбах.

Замок Хартхайм, один из центров насильственной эвтаназии.

«Гекрат» – это сокращение от названия транспортной компании общественного здравоохранения (Gemeinnützige Krankentransport GmbH). «Серый автобус» – это автобус Mercedes-Benz O 3750.

Цыганская ветвь.

Нем. Kraft durch Freude – национал‐социалистическое объединение в нацистской Германии, которое занималось организацией досуга населения Рейха в соответствии с идеологическими установками национал‐социализма.

Одна из западных ветвей цыган.

Был расположен в городе Ораниенбург в Германии.

«Акция Брандта», или «Операция Брандта» – общий термин для обозначения децентрализованных убийств больных людей в лечебницах нацистской Германии.

От лат. Domesticus – домашний.

Альберто Джакометти (1901–1966 гг.) – швейцарский скульптор, живописец и график, один из крупнейших мастеров XX века.

Руководитель Немецкого трудового фронта в нацистской Германии.

Слушания по делу «Армия – Маккарти». Если кратко, армия США и сенатор Джозефа Маккарти обвиняли друг друга в потворстве коммунистам.

От лат. Restitutio – «восстановление, отозвание, возвращение прежних прав и преимуществ».

Кардиазол – препарат, провоцирующий судороги.

Cūra tē ipsum (с лат. – «исцели себя сам») – крылатое выражение, метафорически означающее призыв обратить внимание на собственные недостатки.

Слово заимствовано через латынь, однако имеет древнегреческие корни – др. – греч. ἀλύω («возмущаться»).

В то время как для русского языка слово «цыгане» не устаревшее, gypsies имеет устаревшую коннотацию из‐за происхождения слова от «Egypt», т. к. из‐за смуглой кожи считалось, будто эта народность родом из Египта.

«Приколи хвост ослику» (Pin the Tail on the Donkey) – американская детская игра, в которой игроку с завязанными глазами нужно прикрепить хвост к изображению ослика.

Федеральная земля в центральной части Германии, где как раз и находится Франкфурт‐на-Майне.

Термин из нравственного богословия. Ситуация, при которой две или более нравственные обязанности сталкиваются между собой.

Германский город в земле Северный Рейн-Вестфалия.

Классический учебник по анатомии человека, написанный английским анатомом Генри Грэем в 1850‐х годах.

Используется для выявления и оценки депрессии.

Ошибка первого рода (или ложноположительное заключение) – это ситуация, при которой отвергнута верная нулевая гипотеза. Ошибка второго рода (или ложноотрицательное заключение) – это ситуация, при которой принята неверная нулевая гипотеза.

Джон Доу или Джейн Доу – экземплификант, использующийся в США и Великобритании, когда настоящее имя человека не установлено или намеренно скрывается, в том числе для неопознанного трупа. Также в настоящее время часто используется в англоязычных СМИ для обозначения анонимного, малозначимого или гипотетического персонажа.

Речь про Refrigerator mother theory, или теория холодных матерей. Теория, выдвинутая психологом Бруно Беттельгеймом в 1950‐х годах для объяснения причин развития аутизма. Согласно этой теории, причиной появления аутизма у ребенка является недостаток материнского тепла.

Американское общественно‐политическое телешоу.

The Terminal Man; 1972

National Institutes of Health, NIH

«Turn on, tune in, drop out!» – фраза писателя Тимоти Лири, ставшая лозунгом движения хиппи. Выпадай – подразумевается, из реальности.

Округ Хейт-Эшбери в Сан-Франциско – место, где проходил фестиваль «Лето любви»

Британо‐шведская фармацевтическая компания, зарегистрированная в Великобритании. Входит в десятку крупнейших компаний по объему продаж рецептурных препаратов в мире.

В России психофармакотерапию может назначать только психиатр.

QAnon («кью‐анон») – теория заговора и политическое движение среди американских ультраправых. Последователи убеждены, что Соединенными Штатами (или даже всем миром) правит некая тайная клика сатанистов‐педофилов.

Материал описывает опыт отдельных людей и не предназначен для использования в качестве медицинских рекомендаций. Самостоятельное изменение дозировок рецептурных препаратов опасно и должно выполняться исключительно под наблюдением специалиста. При любых изменениях самочувствия следует обращаться к врачу.

Стела, найденная в 1799 году в Египте возле небольшого города Розетта (теперь Рашид), с выбитыми на ней тремя идентичными по смыслу текстами на разных языках.

Прозвище эмансипированных девушек 1920‐х годов, олицетворявших поколение «ревущих двадцатых».