Долина Серого Пика тянулась с востока на запад от силы пятнадцать дней пешего пути, и ещё восемь с юга на север, от горловины ущелья Бешеной Реки до ледяных стен Северных Зубьев. Для людей, живших внутри Долины, она была целым миром с четырьмя городами, полусотней деревень, ярмарочными трактами и горными перевалами, за которыми начинались Внешние Земли, куда ходили только самоубийцы и отчаявшиеся. Один раз в год Долина замирала, потому что четыре секты практиков открывали набор, и каждый мальчишка от пятнадцати до семнадцати, в чьих каналах теплилась хоть капля ци, тащился по горным тропам к вратам ближайшей секты, зажав в потном кулаке рекомендательное письмо от деревенского старосты.

Мин шёл третий день. Рекомендательного письма у него не было.

Деревня Серого Тумана, где родился Мин лепилась к восточному хребту в полудне ходьбы от ближайшего тракта. Сорок дворов, рисовые террасы на склонах, травяная лавка матери, где пахло сушёной полынью и корнем тысячелетника. Староста, мужик с чрезмерно длинным и вечно красным носом, понятия не имел, как составляются рекомендательные письма, поэтому вместо него выдал Мину затёртую справку с печатью уездного управления, подтверждающую, что «Лу Мин, шестнадцати лет, из деревни Серого Тумана, является лицом мужского пола, не состоящим в розыске».

Мин считал, что это исчерпывающая характеристика для начала карьеры.

К подножию Серого Пика он подошёл за час до рассвета, рассчитывая оказаться хотя бы в первой десятке., но очередь уже начиналась за поворотом тропы и уходила вверх по склону, скрываясь за скальным выступом. Две или три сотни подростков сидели на камнях или лежали прямо на тропе, подложив под головы котомки. Многие пришли ещё с вечера.

Мин занял место в хвосте, уселся на корточки, привалившись спиной к валуну, и принялся разглядывать соседей. Перед ним стоял здоровенный парень на полторы головы выше, с копной рыжих волос, перетянутых ремешком, и такой шириной плеч, что сквозь него можно было разглядеть только небо. Парень то и дело оборачивался, явно желая с кем-нибудь поговорить, и наконец не выдержал.

— Ты давно здесь? — спросил он, глядя на Мина сверху вниз. Раскатистый голос был под стать телу, и от такого, наверное, вздрагивали птицы на деревьях.

— Только подошёл, — выдохнул Мин.

— А я с вечера! — Парень присел рядом, и валун жалобно скрипнул. — Горн, из Верхних Террас. Отец кузнец, мать хочет, чтобы я попал в секту, братья чуть не удавились от зависти, когда деревня собрала денег на дорогу, у них то Ци — во — он помахал фигой перед Мином. — А ты?

— Мин. Из Серого Тумана.

— Э-э-э, — задумчиво протянул верзила. — Не припомню такого. Эт где?

— Три дня на восток. Там, где кончается тракт и начинаются козьи тропы. После этого еще денек.

Горн покачал головой с таким сочувствием, словно узнал о неизлечимой болезни, и присвистнул.

— Три дня! И ты один шёл?

— Козы предлагали составить компанию, но я отказался. Не сошлись характерами.

Горн уставился на него, и, уже через мгновение его широкое лицо расплылось в ухмылке.

— А ты мне нравишься, — заключил он и хлопнул Мина по плечу ладонью, которой можно было глушить рыбу. Мин качнулся, но устоял, а онемевшее плечо запомнил надолго, потому что подозревал, что такие хлопки от Горна станут регулярными.

К рассвету очередь пришла в движение. Мин поднялся вместе со всеми, и склон вскоре вывел его к Первым Вратам Обители Серого Пика, а вблизи они, надо сказать, выглядели еще более впечатляюще.

Массивная арка из потемневшего за столетия камня вырастала из скалы, а между потемневшими блоками рос мох. Сама по себе она выглядела бы обычной горной постройкой, если бы не символы. От основания до замкового камня, по обеим сторонам, в гранит были врезаны изящные, переплетённые меж собой линии начертания. Они уходили друг в друга без видимого начала и конца. Мин остановился. Люди за ним напирали, Горн бормотал что-то о завтраке, а Мин стоял и смотрел на арку, забыв про очередь и про самого Горна.

Он рисовал с четырёх лет. Чем угодно, дай только возможность. То углём на камнях, то палкой на глине, то размятыми ягодами на стенах дома, правда за это получал от матери тряпкой по рукам, но, впрочем, оно того стоило. Он знал, что такое линия, проведённая уверенной рукой, и видел разницу между линией живой и мёртвой. Знаки на арке были живыми. Каждый изгиб и каждое пересечение сходились с такой точностью, что у Мина заныли пальцы, будто весь день он сжимал уголь. Тот, кто создал это, вёл кисть одним дыханием, без единой остановки, вкладывая в гранит мастерство и ци одновременно. Линии гудели, и мин ощущал этот гул кожей, будто бы легкая вибрация проходила от макушки до пят.

Кто-то толкнул его в спину, и Мин шагнул вперёд, в тень арки, унося с собой рисунок, отпечатавшийся на внутренней стороне век.

За Вратами открылся широкий двор, вымощенный серым камнем, с длинным навесом у дальней стены. Под навесом сидели трое в серых одеждах Обители, а перед ними стоял отполированный тысячами прикосновений каменный столб высотой по грудь. Ежегодный набор в секту выглядел весьма буднично. Подростки один за другим выходили из колонны к столбу и клали ладонь на его верхнюю грань. Камень оживал под рукой, сидящие за столом называли цифру, и подростка либо уводили к группе принятых, либо он уходил обратно к Вратам, понурив голову.

Мин наблюдал, потому что умел это делать лучше, чем что-либо другое в жизни, складывая мелкие наблюдения в общую картину, пока остальные просто пялились. Горн рядом разминал пальцы и переминался с ноги на ногу, а Мин делал выводы.

Камень светился по-разному. У большинства претендентов свечение оказывалось тусклым, желтоватым, а цифра, которую объявляли сидящие, колебалась от семи до двенадцати. Тех, у кого было меньше восьми, отсеивали. Одного паренька с гор увели в слезах, и его мать, ожидавшая у ворот, заплакала вместе с ним.

Изредка камень вспыхивал ярче. Крепкая девушка с косой выбила пятнадцать, и за столом одобрительно кивнули. Смуглый подросток из западного городка получил восемнадцать, и его увели отдельно от остальных. Но когда к камню подошёл Син Вэй, шёпот прокатился по толпе волной.

Мин заметил его ещё в очереди. Высокий парень с тонкими чертами лица выделялся шёлковой одеждой такого глубокого синего цвета, какой Мин видел только на ярмарочных прилавках, где цена одного отреза равнялась полугодовому заработку травницы из деревни Серого Тумана. Рядом с Син Вэем шёл провожатый в форме Обители, человек лет сорока с повадками слуги при важном госте. У других претендентов провожатых не было.

— Это Син Вэй, — прошептал Горн, наклонившись к Мину. Для человека его размеров «шёпот» означал, что слышала только ближайшая дюжина человек. — Его дядя, Син Цзинь, один из четырёх старейшин Обители. Говорят, парень культивирует с шести лет по семейной методике.

Син Вэй положил ладонь на камень. Столб вспыхнул чистым бело-голубым светом, от которого подростки в передних рядах прикрыли глаза. Старший из сидящих за столом привстал, его брови приподнялись.

— О-о-о, Двадцать два природных канала, — объявил он, и в его голосе, задубевшем за утро от одинаковых фраз, можно было услышать уважение. — Это отличный врождённый талант, юноша. Ваше имя?

— Син Вэй, — ответил тот лениво, с заученной интонацией.

— Принят во внутренние ученики. Добро пожаловать в Обитель, молодой господин Син.

Парень кивнул и отошёл к провожатому, а толпа загудела, обсуждая двадцать два природных канала. Мин слышал, как подростки вокруг повторяли эту цифру, и в их голосах были лишь зависть и восхищение.

Горн вышел к камню следующим и хлопнул по нему ладонью так, что тот вздрогнул, а из-под руки поднялся ровный золотистый столб яркого свечения.

— Тринадцать каналов. Достойный результат, — объявил старший. — Принят во внешние ученики.

Горн обернулся к Мину с улыбкой во всё лицо и показал кулак. Мин поднял большой палец в ответ.

Потом очередь дошла и до него. Мин подошёл к гладкому столбу, положил ладонь на его поверхность. Камень сохранил тепло сотен чужих рук. Мин закрыл глаза, как велел сидящий за столом, и попытался ни о чём не думать, хоть это и было непросто.

Внутри тела, где-то глубоко, отозвалось слабое тепло, похожее на отсвет угасающего костра. Ци, которую он ощущал с двенадцати лет, лениво шевельнулась в каналах и замерла, будто ей было тяжело двигаться. Мин подождал ещё, но тепло не нарастало.

Он открыл глаза. Столб тлел так тускло, что в дневном свете свечение едва угадывалось. Бледно-жёлтое пятно, похожее на закатный блик в лужице воды.

За столом повисла пауза. Старший практик потёр переносицу двумя пальцами, оглядел столб со скучающей досадой, потому что именно этого он ждал, и был этим раздосадован.

— Шесть каналов. Ниже минимума, — он поднял глаза на Мина. — Порог для внешних учеников, восемь каналов. Мне жаль, юноша.

Мин убрал руку с камня и посмотрел на свою узкую ладонь с длинными пальцами и мозолью на среднем от угольного карандаша. Шесть каналов, и он знал, что результат будет плохим, потому что чувствовал собственное тело, в котором ци текла очень неохотно, словно голодная лошадь. Но «ниже минимума» звучало иначе, чем «плохо». Звучало как навсегда закрытая дверь.

Горн, стоявший у стены среди принятых, подался вперёд, и улыбка сползла с его лица.

— Подождите!

Голос донёсся из-под навеса, с самого края, где сидел сухой старик, которого Мин до этого не замечал, в застиранных серых одеждах без опознавательных нашивок, с пятном въевшейся туши на правой щеке, жившим на этом лице десятилетиями, судя по глубине цвета. На низком столике стояла пиала с остывшим чаем, а рядом лежала кисть и раскрытый футляр с инструментами для начертания.

— Мастер Бо, — старший за столом обернулся. В его голосе мелькнуло лёгкое удивление, потому что и он заметил старика лишь сейчас. — Как неожиданно, что вы здесь.

Старик поднялся, покряхтывая, подошёл к Мину и без церемоний взял его за правое запястье. Жёсткие сухие пальцы старика были в чернильных пятнах, въевшихся в складки кожи так же глубоко, как пятно на щеке. Он перевернул руку Мина ладонью вверх и разглядывал её придирчиво, щуря глаза на каждой трещинке и мозоли.

— Откуда мозоль? — спросил он, ткнув пальцем в утолщение на среднем.

— Рисую.

— Чем?

— Углём, в основном. Иногда палкой на песке. Когда удаётся достать тушь, кистью. Но это по праздникам.

Старик хмыкнул, перехватил левую руку Мина, осмотрел и её. Потом отпустил обе.

— Мне нужен подмастерье в Палату Начертаний, — сказал он, обращаясь к старшему за столом. — Последний сбежал пять месяцев назад, а до него был ещё один, который продержался всего три недели.

— Мастер Бо, — старший произнёс это устало, — подмастерье при Палате не позиция ученика, и ответственность за него будет на вас. Парень, у тебя не будет ни статуса, ни доступа к тренировкам ни…

— Кому это вообще надо! — перебил старик. — Зато будет крыша над головой, три миски каши в день и право пользоваться библиотекой после десятого часа. Мне нужен человек с ровными руками, который хотя бы однажды держал кисть, и который не сбежит через неделю. Этот упорный, судя по мозоли.

Старший вздохнул, повернулся к Мину и заговорил нарочито медленно.

— Юноша, ты понимаешь, что тебе предлагают? Палата Начертаний — мастерская при Обители. Подмастерье растирает пигменты, варит чернила, моет кисти, таскает камни для стел. К самой технике начертания тебя не подпустят, пока мастера не решат, что ты готов, а «пока» может означать годы. Эта работа ниже статуса внешнего ученика.

Мин посмотрел на старика. Тот допивал остывший чай, равнодушно глядя поверх пиалы. Но кисть на столике лежала рядом с раскрытым футляром, и в нём тускло поблёскивали инструменты, о назначении которых Мин мог только догадываться, но которые уже тянули его к себе.

— Мне подойдёт, — сказал Мин.

— Быстро решаешь, — заметил старший.

Мастер Бо допил чай, поставил пиалу вверх дном, подхватил футляр с кистью и зашагал к боковой тропе, не оглянувшись. Мин забрал котомку с земли и пошёл следом.

— Эй! Мин! — крикнул Горн из толпы принятых.

Мин обернулся. Растерянный Горн стоял среди незнакомых подростков, и от его прощального взмаха стоявший рядом худой паренёк покачнулся. Мин поднял руку в ответ, мол, свидимся еще, и пошёл дальше.

Тропа вела вдоль скального склона, в сторону от основных зданий Обители. Мин шёл за мастером Бо, который двигался на удивление быстро для человека его лет, и разглядывал секту. Обитель Серого Пика занимала весь северный склон горы. Террасами, одна над другой, поднимались залы для медитации, тренировочные площадки, общежития учеников, хранилища, аптекарские сады. Каменные лестницы, зелёная черепица четырёхскатных крыш, бумажные фонари на цепях между столбами, готовые к вечернему зажжению. Мин успел насчитать четыре яруса построек, и тут они свернули на боковую дорожку, уводящую вниз по склону.

Палата Начертаний стояла на отшибе. Одноэтажное каменное здание с просевшей черепицей, подпорной стеной в трещинах и штабелем необработанных каменных плит у входа. Мох на крыше сросся в сплошной ковёр, и издалека Палата выглядела больше похожей на заброшенный амбар, чем на мастерскую при секте.

— Палата Начертаний, — сказал мастер Бо, остановившись у двери. — Внутри работает мастер Вэнь Шу, второй начертатель Обители. Он плохо слышит и легко раздражается, когда ему мешают.

Внутри оказалось просторнее, чем обещал внешний вид. Длинный зал с рабочими столами вдоль стен уходил в полумрак, и каждый стол был завален кистями, ступками для растирки, свитками, плошками с засохшей тушью и инструментами, чьё назначение оставалось для Мина загадкой. На стенах висели полки с материалами — связки сухих трав, минеральные кристаллы в холщовых мешочках, стопки рисовой бумаги, каменные плашки для пробных оттисков. Из дальнего угла доносилось мерное шарканье, кто-то работал пестиком в ступке.

— Вэнь Шу! Я нового привёл!

Шарканье прекратилось. Из-за стеллажа выглянул второй старик, ниже ростом и лысый, с пронзительным взглядом и руками, перепачканными синим пигментом до локтей. Он оглядел Мина с головы до ног и поджал губы, будто прикидывал, сколько дней этот протянет.

— До чего же худой. Сколько продержится?

— Посмотрим, — ответил мастер Бо.

— Тот, прежний, продержался недолго. Парень из Каменного Ручья вытерпел два месяца, и то потому, что ему некуда было идти. Потом всё равно сбежал.

— Вот и увидим, — сказал мастер Бо, не глядя на Мина. — Покажи ему каморку. Утром начнёт.

Вэнь Шу пожал плечами и ткнул пальцем в узкую дверь в конце зала. Потом вернулся к своей ступке, и шарканье возобновилось.

Каморка подмастерья была размером с кладовку, в ней помещались кровать с тощим матрацем, стол с масляной лампой и окно в ладонь, через которое пробивался кусочек закатного неба. Голые каменные стены и пустые полки, потому что предыдущий жилец не оставил ничего.

Мин сбросил котомку на постель, сел рядом и достал из тряпицы Чернильницу — тёмный флакон размером с половину ладони, слишком тяжёлый для камня и слишком тёплый для металла, с полустёртыми насечками на боках, что складывались в узор, исчезавший из поля зрения при каждой попытке проследить его целиком. Это было единственное, что осталось от отца.

Лу Цзянь, муж травницы из деревни Серого Тумана, ушёл за перевал, когда Мину было десять, и не вернулся. Тело даже не искали, потому что какой безумец рискнёт ходить туда живым? Мать перестала произносить его имя через полгода, а через год убрала из дома всё, что о нём напоминало, кроме Чернильницы. Её Мин спрятал для себя.

Юноша провёл пальцем по насечкам, тем же движением, которое повторял сотни раз с десяти лет, пытаясь нащупать рисунок, который глаза никак не могли поймать. Поставил флакон на стол, рядом с лампой. Чернильница впитывала последний свет заката, проникавший через окно-бойницу, и казалась в каморке единственной вещью, принадлежавшей лично ему.

За стеной мастер Вэнь Шу мерно шаркал пестиком в ступке, и этот ритм заполнял тишину каморки вместо голосов. Мин откинулся на матрац и заложил руки за голову. Шесть каналов, статус подмастерья и стопка грязных кистей вместо будущего, к которому он шёл три дня пешком. Все до него сбежали, и этот, по словам Вэнь Шу, тоже долго не протянет.

Но символы на Первых Вратах Мин запомнил. Линии были проведены одной рукой без единого колебания, впечатаны в гранит с мастерством, от которого весь воздух у арки казался натянутым. Где-то в этой секте сидел человек, способный создавать такие вещи, и Мин теперь жил под одной с ним крышей.

Он закрыл глаза. Шарканье пестика за стеной баюкало, и Мин заснул, сжимая в руке тёплый флакон отцовской Чернильницы.

Мастер Бо разбудил Мина на рассвете, ткнув его в плечо кончиком кисти, и, не дав умыться, вывел во двор. Штабель необработанных каменных плит у входа, который Мин заметил ещё вчера, оказался не декорацией. Плиты предназначались для стел, на которых мастера высекали защитные печати, и каждую из них нужно было перенести в мастерскую, обтесать с четырёх сторон, отшлифовать, пропитать специальным составом и выставить сушиться на стеллаже. Каждая плита весила столько, что Мин мог поднять её, только упершись коленями и выдохнув весь воздух из лёгких. Мастер Бо показал, как правильно браться, чтобы не сорвать спину, и ушёл пить чай, оставив Мина наедине со штабелем.

К полудню Мин перетаскал восемь плит. Руки дрожали, пальцы распухли, поясницу ломило так, что он мог стоять только привалившись к стене. Мастер Вэнь Шу, проходя мимо, оглядел его работу и сказал: «Медленно». Потом ушёл обратно к своей ступке.

Мин сел на пол, привалился спиной к стеллажу и задрал голову. Потолок Палаты был высоким, с почерневшими деревянными балками, на которых кое-где виднелись следы тех же символов, что и на Первых Вратах, только мельче и бледнее, полустёртые временем. Мин разглядывал их, пока руки не перестали дрожать, потом встал и пошёл за девятой плитой.

К вечеру он перетаскал четырнадцать. Мастер Бо вернулся, пересчитал плиты, хмыкнул и сказал: «Ужин на кухне. Подмастерья едят после внешних учеников. Найдёшь сам, вниз по лестнице и направо. Если заблудишься, иди на запах».

Мин нашёл кухню на втором ярусе, в длинном каменном здании с дощатыми столами и лавками. К тому моменту, когда парень добрался, внешние ученики уже поели и разошлись, и на столах оставались только миски с остатками риса, тарелка с квашеной капустой и половина рыбины, которую, судя по виду, кто-то уже обглодал до хребта. Грузная повариха с красными от пара руками, посмотрела на Мина, потом на его серую одежду без нашивок, и молча указала на отдельный стол в углу, где стояла единственная миска каши и кружка воды. Другие подмастерья видимо уже поужинали, если они вообще были, потому что ни утром, ни в обед Мин их не видел.

Он сел, взял палочки и попробовал кашу. Рисовая жидкая размазня без соли и масла, тёплая вода с крупинками.

— Изысканно, — сказал он вслух, обращаясь к пустому столу.

Повариха фыркнула из-за стойки. Мин съел всю миску до последнего зерна, выпил воду, вернул посуду и пошёл обратно в Палату.

На обратном пути он впервые увидел Обитель в вечернем свете. Бумажные фонари, развешанные между столбами на каждом ярусе, горели мягким желтоватым огнём, и вся гора превратилась в гирлянду, поднимавшуюся от нижних террас к вершине. На тренировочных площадках второго яруса ещё занимались ученики, их силуэты мелькали в фонарном свете, и оттуда доносились глухие удары, окрики наставников и ритмичное хоровое дыхание, с каким выполняют упражнения на каналы. На третьем ярусе, у зала медитации, сидели старшие ученики, их тела окутывала лёгкая дымка ци, видимая даже в темноте. Мин остановился и смотрел на них, пока не почувствовал, как ноет спина, и не вспомнил, что утром его снова ждет работа.

Палата Начертаний стояла ниже всех, вдали от фонарей, в тени скального выступа. Мин добрался до каморки, рухнул на матрац и заснул мгновенно.

На второй день Мастер Вэнь Шу усадил его за длинный стол, поставил перед ним каменную ступку размером с суповую миску, бросил внутрь горсть кристаллов киновари и сказал: «Растирай. Когда станет как пыль, позовёшь». Потом ушёл. Мин взял тяжелый каменный пестик, отполированный тысячами касаний, и начал тереть.

Через час рука онемела. Кристаллы превратились в крупный порошок, до «пыли» было далеко. Мин поменял руку. Через два часа онемела и левая. Порошок стал мельче, но Вэнь Шу, проходя мимо, сунул палец в ступку, растёр крупинки между подушечками, покачал головой и ушёл, не сказав ни слова. Мин продолжил.

К вечеру второго дня он добился результата, который Вэнь Шу назвал «сойдёт». Это было первое слово одобрения за два дня, и Мин запомнил его, потому что подозревал, что следующее придётся ждать долго.

На третий день мастер Бо показал ему, как мыть кисти. Мин решил, что это наконец будет проще, чем камни и ступка. Он никогда так не ошибался. Кисти для начертания делались из ворса горных коз, пропитанного составом на основе духовных трав, и мыть их полагалось в специальном растворе, в строгом порядке: сначала горячим раствором с кассией, потом холодным с мятной эссенцией, потом снова горячим, потом высушить, расправив ворс деревянным гребнем так, чтобы каждый волосок лежал отдельно. На одну кисть уходило четверть часа. Кистей в Палате было больше сорока.

— Вы моете их каждый день? — спросил Мин у мастера Бо, разглядывая стеллаж.

— Ты моешь их каждый день, — поправил мастер Бо.

К концу первой недели Мин знал Палату Начертаний лучше, чем дом матери в Сером Тумане. Знал, где стоит каждая ступка, в каком порядке лежат кисти на сушильной доске, какие травы хранятся на верхней полке, а какие на нижней, и почему связку полыни нельзя класть рядом с мешочком горной слюды. Знал, что мастер Бо пьёт чай шесть раз в день и всегда из одной и той же пиалы с отколотым краем. Что мастер Вэнь Шу работает пестиком в ступке с утра до вечера с перерывами на еду и сон, и что ритм его шарканья меняется в зависимости от материала: быстрый для киновари, медленный для лазурита, рваный для горного хрусталя.

Знал он и то, что к начертанию его не подпускали. Мастера работали за отдельными столами, отгороженными от остальной мастерской ширмами, и когда из-за ширм доносился скрип кисти по бумаге, Мин замирал, прислушиваясь, пытаясь по звуку уловить ритм линии. Мастер Бо замечал это каждый раз и ничего не говорил. Мастер Вэнь Шу однажды поймал Мина за подглядыванием через щель в ширме и треснул его по затылку свёрнутым свитком. Не больно, но доходчиво.

На восьмой день Мин обнаружил библиотеку. Мастер Бо упомянул, что подмастерья имеют право пользоваться ею «после десятого часа», и Мин понял это буквально: ровно в десять вечера он закончил мыть кисти и пошёл искать. Библиотека Обители Серого Пика занимала отдельное здание на третьем ярусе, двухэтажный каменный павильон с массивной дверью и фонарями по обеим сторонам. Смотритель, худой старик с длинными усами и выражением вечного неудовольствия, посмотрел на одежду Мина без нашивок и поджал губы.

— Подмастерье?

— Палата Начертаний, — сказал Мин. — Мастер Бо сказал, что я имею право…

— Первый этаж, — перебил смотритель. — Общедоступные свитки. Выносить нельзя. Переписывать нельзя. Второй этаж закрыт, туда допускаются только внутренние ученики и старше.

Мин кивнул и вошёл. Первый этаж библиотеки оказался залом с рядами деревянных шкафов, забитых свитками и сшитыми тетрадями. Здесь было пусто. В десять вечера нормальные ученики медитировали. Мин шёл вдоль шкафов, читая ярлычки на полках. «Основы циркуляции ци», «Методика раскрытия каналов для начинающих», «Травник Долины Серого Пика», «Описание духовных зверей нижнего яруса», «Боевые техники ступени Пробуждения: вводный курс». Он остановился у секции, обозначенной «Начертание», и обнаружил три свитка. Всего лишь три, в библиотеке целой секты.

Первый назывался «Введение в искусство начертания для непосвящённых» и содержал двадцать страниц текста, из которых шестнадцать были посвящены истории начертания, а четыре собственно начертанию. Мин прочитал его за час. Второй свиток, «Базовые символы защитных печатей первого круга», содержал рисунки двенадцати простейших символов с пояснениями. Мин изучал его два часа, запоминая каждый штрих, угол и пересечение линий. Третий свиток, «О чернилах и их приготовлении», оказался самым полезным: рецепты ученических чернил, список ингредиентов, описание процесса варки, указания по хранению. Мин читал его до тех пор, пока смотритель не пришёл и не выгнал его, объявив, что библиотека вообще-то закрывается в полночь, и в следующий раз, если он его не заметит, закроет здесь до утра.

На обратном пути к Палате Мин шёл по тёмной тропе вдоль скального склона и думал о третьем свитке. Рецепт ученических чернил был прост: горсть духовной травы определённого сорта, щепотка минерального порошка, чистая вода, ци практика для стабилизации. Варить на слабом огне два часа, помешивая деревянной палочкой, пока состав не загустеет. Из этого получались стандартные чернила для начертания, пригодные для печатей первого круга. Простой рецепт, ингредиенты, которые Мин видел каждый день на полках Палаты, процесс, который он мог воспроизвести. У него даже была чернильница!

Вечером девятого дня, когда мастера разошлись по своим комнатам и из-за стены Вэнь Шу доносился храп, Мин сел на кровать, поставил Чернильницу перед собой на стол и уставился на неё.

Мин зачерпнул ложкой ученических чернил из плошки, которую днём незаметно утащил с рабочего стола Вэнь Шу (старик всё равно не замечал, сколько в ней осталось, а если и замечал, то списывал на испарение). Аккуратно перелил в Чернильницу. Чернила коснулись стенок и пропали. Мин наклонил флакон и заглянул внутрь, но там было сухо, будто ничего и не наливали. Он плеснул ещё ложку, побольше, и наблюдал, как жидкость исчезает, едва касаясь тёмной поверхности.

— Понятно, — сказал Мин Чернильнице. — Готовые не годятся. Ты, значит, из разборчивых.

Он попробовал воду. Тот же результат. Попробовал слюну, потому что к этому моменту уже перешёл в стадию отчаянных экспериментов. Без толку. Чернильница поглощала всё подряд и оставалась пустой, как обещания деревенского старосты перед выборами.

Мин сидел над ней до полуночи, перебирая варианты. Потом убрал флакон, лёг и долго смотрел в потолок, прежде чем заснуть.

На десятый день он утащил из Палаты кое-что посерьёзнее. Щепотку духовной травы «тысячелистный корень», тот самый вид из рецепта, щепотку киноварного порошка, который сам же растирал вчера до состояния пыли, и маленький глиняный тигель. Если мастер Бо хватится, Мин собирался сказать, что тигель разбился, а траву съела мышь. Оба объяснения были дрянными, но лучше у него пока ничего не придумалось.

Ночью, когда храп Вэнь Шу за стеной вошёл в ровный ритм, Мин засел за варку. Заложил траву в тигель, добавил порошок, залил водой, поставил на подставку. Свиток из библиотеки описывал стабилизацию ци при варке, но Мин к культивации не приступал, управлять внутренней энергией не умел, а те жалкие крохи, что текли по его шести каналам, были похожи на ручеёк в засуху, которым нельзя было наполнить и напёрсток. Вместо ци он грел тигель на огне масляной лампы, держа его щипцами, и помешивал палочкой, стараясь выдержать время и порядок из рецепта. Через полчаса состав загустел и потемнел, превратившись в мутноватую жижу, которая пахла горелой полынью. Чернила, сваренные без ци, годились разве что для того, чтобы красить забор.

Мин дал составу остыть и перелил в Чернильницу, но жижа исчезла мгновенно, как и всё остальное.

Мин ещё несколько минут сидел, уставившись на пустой флакон, прежде чем мысль, вертевшаяся на краю сознания с самого начала, наконец оформилась. Чернильница отвергала всё, что в неё наливали. Готовые чернила, воду, дрянную варку без ци. Общее у всех попыток было одно — Мин готовил состав снаружи и переливал внутрь. А что, если Чернильница хотела, чтобы варили прямо в ней?

Он достал из свёртка последнюю щепотку тысячелистного корня, последнюю щепотку порошка, насыпал прямо во флакон, добавил несколько капель воды и… замер. Греть-то чем? Свиток говорил «стабилизировать ци», а у Мина ци было, как молока у быка.

Мин обхватил Чернильницу обеими ладонями и попробовал сосредоточиться, как делал это в детстве, когда мать учила его чувствовать лечебные травы, определяя на ощупь, в каких есть «жизнь». Шесть каналов в его теле отозвались далёким, тягучим теплом, еле ощутимым отголоском настоящей ци, и в этот момент Чернильница дёрнулась в его руках.

Дёрнулась так резко, что Мин вздрогнул и едва не выронил флакон. Ощущение было такое, будто кто-то схватил его за ладони изнутри и потянул. По каналам в руках прокатилась волна жара, и те жалкие крохи ци, которые Мин привык ощущать как далёкое тепло, вдруг хлынули наружу через ладони, в стенки Чернильницы, с такой жадностью, будто флакон умирал от голода.

Мин охнул и попытался убрать руки, но не смог. Пальцы свело судорогой, ладони прилипли к тёплой поверхности, и Чернильница тянула, тянула и тянула из него ци, как пиявка тянет кровь, не спрашивая разрешения и не собираясь останавливаться. Жар в каналах нарастал. Мин стиснул зубы, пережидая приступ боли, и обнаружил, что боль отступает, если он не сопротивляется потоку. Чернильница тянула мерно, и когда Мин перестал дёргаться и просто позволил ей брать то, что она хочет, жар сменился терпимым гулом, а судорога отпустила пальцы.

Он просидел так десять минут, прежде чем ноги подогнулись, и пришлось сползти со стула на пол, не отпуская Чернильницу. Через пятнадцать минут перед глазами поплыли чёрные точки. Через двадцать ци внутри кончилась, и Чернильница выпустила его ладони. Мин повалился на спину, раскинув руки, и несколько минут лежал на холодном каменном полу, глядя в потолок и слушая собственное тяжелое дыхание. Потом, с усилием, поднял Чернильницу и заглянул внутрь. Крошечная, тёмная, густая капля размером с рисовое зёрнышко лежала на самом дне, поблёскивая тяжёлым маслянистым глянцем. Мин наклонил флакон, и капля медленно сползла по стенке, оставляя за собой тонкий мерцающий след. Она весила больше, чем полагалось капле такого размера, словно в ней спрессовали что-то плотнее любой жидкости.

Мин вытащил из котомки тонкую щепку, обмакнул кончик и провёл короткую линию на тыльной стороне ладони. Линия вспыхнула ярким голубым светом, и за долю секунды, прежде чем свечение угасло, Мин почувствовал кожей лёгкий разряд. Обычные ученические чернила, которыми работали мастера в Палате, давали тусклый рыжеватый отсвет и рассеивались через минуту. Эта линия была другого порядка.

Мин долго смотрел на след, пока тот не побледнел и не исчез. Потом перевёл взгляд на Чернильницу. Двадцать минут мучений, все шесть каналов выжаты досуха, тело ломило от пустоты, в голове мутилось. Результатом была всего лишь одна капля.

— Ну, — сказал Мин Чернильнице, — по крайней мере, теперь я знаю, что ты ешь. Меня.

Он завернул флакон в тряпицу и спрятал под матрац. С трудом забрался на кровать и вытянулся, разглядывая потолок. Каналы ныли так, словно по ним протащили горячую проволоку. Руки подрагивали. Состояние напоминало то, которое он испытывал в первые дни после камней, когда мышцы отказывались повиноваться, а потом, через пару дней, становились чуть крепче, чем раньше. Если каналы работали по тому же принципу, то ночная варка была для них тем же, чем каменные плиты были для мышц.

На следующее утро Мин проснулся разбитым, с головной болью и ощущением, что каналы провернули наизнанку. Мастер Бо окинул его взглядом и спросил, не заболел ли он.

— Плохо спал, — сказал Мин. — Матрац жёсткий. Мне кажется, он набит камнями.

— Матрац одинаковый у всех подмастерьев последние двадцать лет, — заметил мастер Бо. — До тебя никто не жаловался.

— С вашего позволения, мастер Бо, до меня все сбежали. Может, матрац и есть причина. Если я тоже сбегу, вы будете знать, что послужило причиной.

Уголок рта мастера Бо дрогнул, едва заметно. Мин отметил это и занёс в мысленный список побед, за десять дней ему удалось вызвать у мастера Бо ровно одно выражение, отличное от скуки, и это определённо можно было считать прогрессом.

День прошёл как обычно: камни и ступка до полудня, кисти до вечера. Вечером Мин снова пришёл в библиотеку и перечитал свиток о чернилах. На этот раз он обратил внимание на абзац, который пропустил раньше: «Качество чернил напрямую зависит от стабильности потока ци при варке. Чем ровнее поток, тем однороднее состав. Чем чище ци, тем выше проводимость чернил. Мастера высшего круга используют для варки ци, очищенную многократной циркуляцией, что недоступно начинающим практикам».

Мин перечитал эти строки трижды. Чернильница сама тянула ци из его каналов. Ему не нужно было уметь управлять потоком, Чернильница управляла сама, а его каналы служили шлангом, через который она качала. Двадцать минут под такой нагрузкой были интенсивнее любой медитации, которую описывали в учебниках для новичков, и каналы, прогнавшие через себя весь его жалкий запас ци разом, горели огнём.

В ту ночь он варил снова. Заложил ингредиенты в Чернильницу, обхватил ладонями, позволил ей тянуть. На этот раз он не сопротивлялся с самого начала, и процесс пошёл ровнее. Чернильница гудела в его руках мерной вибрацией, каналы горели, но терпимо, и Мин продержался двадцать пять минут, прежде чем отключиться. Результат был ожидаемым, одна капля на самом донышке.

Две капли за два ночи. На простейшую защитную печать первого круга, судя по свитку, требовалось двадцать-тридцать. Месяц ежедневной варки. Месяц ночей на полу каморки с гудящими каналами и мутью в глазах.

— Месяц, — сказал он потолку. — Я и так спал совсем мало, а теперь буду еще меньше, хотя… если подумать, это даже улучшение.

Он повернулся на бок, закутался в одеяло и закрыл глаза. Каналы ныли, тело ломило. Из-за стены храпел Вэнь Шу, и Мин заснул под этот звук.

Утром, когда он потянулся и прислушался к себе, что-то было иначе. Мин не умел управлять ци, но чувствовал её с двенадцати лет, как чувствуют воду в колодце, не видя, но зная, что она есть. Сегодня «вода» в колодце стояла чуть выше, чем вчера. Совсем немного, на грани ощущения. Но Мин рисовал с четырёх лет и доверял рукам больше, чем словам. Руки сказали ему, что каналы стали чуть полнее, на толщину волоса, и ци наполнила их за ночь чуть плотнее, чем обычно. Он сел на кровати, прижал ладони к коленям и долго сидел, прислушиваясь к собственному телу, пока из-за стены не донёсся голос Вэнь Шу.

— Я надеюсь, ты уже встал, иначе я использую на тебе новую розгу!

Мин поднялся, умылся, натянул серую одежду без нашивок и пошёл таскать камни. Впереди был ещё один день в Палате, ещё три миски пресной каши, ещё сорок кистей для мытья и ещё одна ночная варка, от которой каналы будут гореть до утра. Мин шёл по тропе, утреннее солнце било ему в спину, и тень его ползла по камням впереди, указывая дорогу.

Так прошёл месяц. Мин таскал камни, растирал пигменты, мыл кисти, ел пресную кашу, варил чернила по ночам и засыпал с гудящими каналами. Каждое утро он просыпался чуть сильнее, чем накануне, и каждый вечер Чернильница выпивала из него всё до капли, возвращая его к нулю. Полторы дюжины плотных тяжёлых капель скопилось на дне флакона за тридцать дней, и маслянистый блеск отличал их от любых чернил, виденных Мином в Палате.

Каналы уплотнились. Мин чувствовал разницу каждый день. Ци, которая раньше еле сочилась по шести тощим руслам, теперь текла свободнее, и медленно заполняла их. Если так продолжится, возможно Мин мог бы стать и внешним учеником. Хотя парень не торопился. Мастер Бо не спрашивал, мастер Вэнь Шу не замечал, а статус подмастерья давал главное преимущество — никто не требовал от него ничего, кроме постоянной черновой работы.

Внешние ученики жили по расписанию. Подъём на рассвете, утренняя медитация, завтрак, тренировки до полудня, обед, занятия по технике, вечерняя медитация, отбой. За каждым следили наставники, каждого оценивали, каждого сравнивали с остальными. Подмастерье Палаты Начертаний в это расписание не входил. Мин вставал еще до рассвета, работал до вечера, в перерывах ел, шёл в библиотеку, возвращался, варил, спал. Между этими пунктами оставались щели свободного времени, в которые Мин втискивал то, что считал самым главным. Он учился рисовать символы.

Свитки из библиотеки выносить было нельзя. Смотритель с подозрительным взглядом, проверял руки каждого уходящего, и однажды отобрал у какого-то внешнего ученика листок с переписанной техникой, после чего тот лишился доступа на месяц. Мин не рисковал. Вместо этого он запоминал.

Двенадцать базовых символов защитных печатей первого круга. Каждый состоял из двадцати-тридцати линий, соединённых под точными углами с выверенным нажимом. Мин приходил в библиотеку, открывал свиток, смотрел на символ, закрывал глаза и воспроизводил рисунок в памяти. Потом открывал глаза, сверял с оригиналом, исправлял ошибки и повторял. За две недели он заучил все двенадцать, не прикасаясь кистью к бумаге.

Тренировался он в каморке, по ночам, после варки, когда каналы гудели и тело просило сна. Брал обычные чернила, которые к этому моменту научился варить сам, без ци, по рецепту из свитка, и которые годились только для тренировки, а не для настоящего начертания, макал в них кисть, позаимствованную из сушильной стойки (мастер Бо вёл учёт всех кистей, но одна, с чуть укороченным ворсом, была списана как испорченная и лежала в ящике с браком), и рисовал на каменных плашках для пробных оттисков. Плашки он тоже брал из отбраковки, и за месяц извёл их столько, что стопка в углу его каморки выросла до колена.

Ровные линии ложились на камень с точными углами и выдержанными пропорциями. Годы рисования углём на камнях дали Мину то, чему начертатели тренируются долго и упорно, послушную руку, которая вела линию туда, куда он хотел. Каждый штрих шёл точно по задуманной траектории. Если бы кто-нибудь из мастеров увидел его плашки и не знал, кто их рисовал, он решил бы, что это работа опытного подмастерья с пятилетним стажем.

Проблема была в другом. Символы на плашках были мёртвыми. Линии лежали на поверхности камня, как краска на заборе, и оставались просто рисунком. Для настоящего начертания нужно было вложить ци в каждый штрих, и Мин пока не умел этого делать. Его крохи внутренней энергии, даже после месяца ночных варок, оставались жалкими и неуправляемыми, чтобы направить их в кисть.

Но мёртвые символы давали практику, а практики у Мина было с избытком, как и каменных плит с грязными кистями. На тридцать второй день Вэнь Шу его застал.

Мин заснул за столом каморки, уронив голову на руки, а рядом лежала плашка с незаконченным седьмым символом. Он проснулся от того, что кто-то вытащил плашку из-под его локтя, и увидел Вэнь Шу. Лысый старик стоял у стола, держал плашку на расстоянии вытянутой руки и разглядывал символ, щуря пронзительные глаза.

Мин приготовился к худшему. Списанная кисть и ворованные чернила по отдельности тянули на выговор, а вместе с горой использованных плашек, на изгнание из Палаты.

Вэнь Шу поставил плашку на стол, взял вторую из стопки, третью, четвёртую. Перебрал десяток, разглядывая каждую с одинаковым выражением. Потом посмотрел на Мина.

— Третий символ. Нажим плывёт на изгибе, вот здесь, — он ткнул жёлтым от пигмента пальцем в точку, где линия поворачивала. — Ты давишь сильнее, когда кисть меняет направление. Из-за этого линия утолщается на повороте, а должна быть ровной. Повторяй, пока не исправишь. И не трогай девятый символ, пока не отточишь третий, иначе закрепишь ошибку в мышечной памяти.

Он поставил плашку обратно и ушёл, даже не упомянув ни кисть, ни чернила, ни плашки из отбраковки.

Мин сидел неподвижно ещё минуту, осмысляя произошедшее. Потом взял кисть и начал работать над третьим символом.

Встреча с Горном случилась в тот же день, ближе к вечеру, когда Мин нёс ведро с мятным раствором для мытья кистей от колодца к Палате. Колодец был на втором ярусе, Палата на нижнем, и каждый поход означал подъём по лестнице в сорок ступеней, от которых у Мина уже мозоли появились даже на мозолях. Он одолел двадцатую ступеньку, когда знакомый голос раскатился по склону.

— Мин! Эй, Мин!

Горн стоял на площадке второго яруса, в серой одежде внешнего ученика с нашивкой на рукаве, и махал рукой так энергично, что казалось рука вот-вот оторвётся. За месяц в секте Горн, казалось, стал ещё шире в плечах, если такое было вообще возможно, а загар от тренировок на открытых площадках превратил его лицо в бронзовую маску с белозубой ухмылкой посередине.

Мин поставил ведро на ступеньку, сел рядом и вытянул гудящие ноги. Горн сбежал по лестнице и хлопнул его по плечу, но Мин к этому моменту уже был готов, чуть сместил вес в момент удара, и рука Горна скользнула по плечу, а не впечаталась в него.

— Ты жив! — Горн плюхнулся рядом на ступеньку. — Я тебя не видел целый месяц! Думал, ты тоже сбежал, как те подмастерья, про которых рассказывали.

— Я здесь, — сказал Мин. — Таскаю камни, растираю порошки, мою кисти и таскаю вёдра. Кисти, кстати, козьи. Их сорок штук, и каждую надо мыть в три раствора. Это на случай, если тебе когда-нибудь покажется, что жизнь внешнего ученика тяжела.

Горн расхохотался, покачал головой, вытянул ноги на ступеньку ниже и принялся загибать пальцы, перечисляя.

— У нас тоже не сахар, — сказал он. — Подъём до рассвета, медитация два часа, потом тренировки на площадке и работы, ей мы тоже занимаемся, знаешь ли, до обеда, потом занятия по контролю ци, потом снова работа и медитация перед сном. Наставник Фэн говорит, что если мы не наполним хотя бы десять каналов к концу первого месяца, он лично выбросит нас за Врата.

— И сколько ты уже наполнил?

— Девять из тринадцати, это тяжелее чем кажется — Горн поморщился. — Не хватает одного. Некоторые, уже наполнили одиннадцать, а то и все двенадцать. А Син Вэй, говорят, все свои двадцать два наполнил. Третий уровень Пробуждения. За месяц.

Мин присвистнул. Двадцать два наполненных канала, означали, что ци в теле Син Вэя текла по двадцати двум руслам одновременно, формируя сеть, через которую он мог пропускать во много раз больше энергии, чем Горн с его девятью. Ручей против реки, и никакое упорство эту разницу не компенсировало. Каналы определялись при рождении: сколько «спящих» русел заложено в теле, столько и можно наполнить. У Мина их было шесть, у Горна тринадцать, у Син Вэя двадцать два, и потолок у каждого был свой.

Конечно этот потолок можно было пробить и проложить новые каналы, но только после наполнения уже имеющихся. А еще такое стоило невыносимой боли и ресурсов в виде духовных трав и камней.

— А внутренние ученики? — спросил Мин. — Те, что выше вас?

— О, — Горн закатил глаза, — внутренние живут на четвёртом ярусе, у них отдельные комнаты, свои наставники, доступ к закрытым техникам, и, если верить слухам, им духовные камни выдают каждую неделю. Духовные камни, Мин! У нас в глазах рябит от одного вида, а им выдают горстями. Ходят в белых одеждах вместо серых, и младшие наставники обращаются к ним «старший брат» или «старшая сестра», хотя половине из них по двадцать лет.

— А чем внутренний отличается от внешнего? Только количеством каналов?

— Не только. Внутренний ученик должен достичь как минимум четвёртого уровня Пробуждения и пройти отбор старейшин. Четвёртый уровень, Мин, это когда ты наполнил все свои каналы полностью и начинаешь уплотнять поток, повышать его чистоту. Или и того сложнее, прокладываешь новые. На первом уровне ты просто чувствуешь ци. На втором она течёт по каналам, но вяло, рывками. На третьем поток становится ровным, и ты можешь выводить ци наружу, бить, ставить щит. А на четвёртом, ци начинает циркулировать по контуру без твоего усилия, сама, как кровь по жилам. Говорят, на этом уровне практик может не спать по несколько суток и не уставать.

Мин слушал и запоминал. Библиотечные свитки по культивации описывали примерно то же самое, но сухим языком инструкций. Горн пересказывал наставника Фэна, и в его пересказе ступени культивации звучали как лестница, на каждой ступеньке которой стояла табличка: «Это не для тебя».

— А старейшины?

— Я слышал, что старейшины на пятом ярусе. Туда даже внутренним ходить нельзя без вызова. Четвёрка Старейшин, четыре патриарха Обители, все на ступени Ядра. Это третья ступень культивации, Мин. До Ядра люди культивируют десятками лет. Сначала Пробуждение. Потом Формирование Потока, это когда все каналы замыкаются в единый контур и ци начинает циркулировать постоянно, днём и ночью. А потом уже Ядро, когда вся накопленная энергия сжимается в одну точку внутри тела. Практик на ступени Ядра может одним ударом расколоть скалу. Наставник Фэн говорит, что старейшина Хо, на пике ступени Ядра, и если он захочет, может снести полгоры одним хлопком ладони.

— Одним ударом сдвинуть гору, — повторил Мин, покосившись на каменную плиту, которую он утром полчаса волочил по лестнице. — А я ее таскаю по кусочкам. Видимо, я на правильном пути, просто иду с другого конца.

Горн фыркнул. Они помолчали, глядя на террасы Обители выше по склону. На четвёртом ярусе, где жили внутренние ученики, виднелись крыши павильонов с резными коньками и развевающимися лентами. На пятом, у самой вершины, стояли здания, окутанные лёгким туманом, и даже отсюда Мин чувствовал далёкую плотную вибрацию ци, гул, который проникал в кости.

— Как думаешь, — сказал Горн, понизив голос до своего фирменного «шёпота», — на пятом ярусе кашу тоже без соли дают?

— На пятом ярусе, подозреваю, каша кланяется сама, перед тем как её съедят. А внутренним ученикам, наверное, её подают на нефритовых блюдцах.

— С золотыми палочками, — подхватил Горн.

— И повариха у них улыбается и танцует, пока раскладывает по мискам.

Горн засмеялся, громко, от живота, и два внешних ученика, проходивших мимо по тропе, обернулись на них с неодобрением. Мин дождался, пока смех стихнет.

— Горн, ты не знаешь, на нижних ярусах есть аптекарские сады? На верхних меня вряд ли пропустят.

— Знаю, — Горн кивнул. — Нижний ярус, за кухней, если пройти через задний двор. Там старик один сидит, садовник, имени его никто не знает, все зовут просто «дед Лао». Внешним ученикам туда ходить не запрещено, но и незачем, травы покупают в лавке Обители или получают от наставников. А тебе зачем?

— Мать травница, — сказал Мин. — Скучаю по чему-то знакомому.

Горн посмотрел на него с таким искренним сочувствием, что Мин на мгновение засомневался, не сказал ли он чего-то по-настоящему грустного.

— Ну, если скучаешь, сходи. Только дед Лао странный, имей в виду. Говорят, он разговаривает с растениями.

— Я разговариваю с чернильницей, — сказал Мин. — Мы с дедом Лао поладим.

Горн снова засмеялся, поднялся, хлопнул Мина по плечу (Мин снова увернулся, хотя и не полностью, ладонь скользнула по лопатке и оставила ощущение, будто его потрепал медведь) и побежал вверх по лестнице, на тренировку, перепрыгивая через две ступеньки и распугивая встречных.

Мин подобрал ведро и пошёл вниз, к Палате, прикидывая, как завтра выкроить время для похода в аптекарский сад на нижнем ярусе.

Объявление появилось на доске у Первых Врат вечером того же дня, и Мин увидел его по дороге в библиотеку. Толпа внешних учеников стояла перед деревянным щитом, на котором висел свиток с печатью Обители. Мин протиснулся ближе, встал на цыпочки и прочитал.

«По распоряжению Совета Старейшин Обители Серого Пика. На двадцать восьмой день текущего месяца проводится Начальная Проверка внешних учеников набора этого года. Цель Проверки — оценка прогресса, выявление лучших и отсев тех, кто не достиг минимального порога. Порог: десять наполненных каналов. Ученики, не достигшие порога, будут отчислены из Обители или переведены в статус подмастерьев. Лучшие ученики получат награду: мешочек духовных камней и допуск к закрытому разделу библиотеки. Испытание — Столб Отклика. Явка обязательна.»

Вокруг доски стоял гул голосов. Кто-то обсуждал шансы, кто-то считал каналы на пальцах, кто-то уже паниковал. Мин стоял позади толпы и слушал.

— Десять каналов, а у меня наполнено только девять, — сказал веснушчатый парень слева от Мина. — Осталось три недели, может успею…

— Син Вэй, говорят, на третьем уровне уже, — отозвался его приятель. — Ему эта проверка, как нам каша на завтрак: проглотил и забыл. Первая награда его, к гадалке не ходи. А дядя, старейшина Син Юань, поди уже технику для него отложил из закрытого раздела.

— А если переведут в подмастерья? Это же конец. Подмастерье, это… это же…

Парень не договорил, но его взгляд скользнул по толпе и задержался на Мине, на его серой одежде без нашивок. Мин почувствовал этот взгляд и ответил лёгкой улыбкой. Веснушчатый поспешно отвернулся.

Мин слушал и думал о Горне. Девять каналов. Порог десять, а времени три недели. Горн был упорным, но каналы наполнялись медитацией и ресурсами, которых у внешних учеников из деревень было мало. Духовные камни ускоряли процесс, пилюли для прочистки каналов ускоряли ещё сильнее, но то и другое стоило денег, которых у Горна не было. Он мог рассчитывать только на собственное упорство, и Мин знал по опыту, что упорство решает многое, но не всё.

Он ещё раз перечитал объявление. «Испытание — Столб Отклика». Не просто замер каналов, как при отборе, а что-то другое. Мин не знал, что такое Столб Отклика в режиме испытания, но само название подсказывало, что столб будет не просто считать, а проверять. Это стоило обдумать.

Мин выбрался из толпы и пошёл дальше, к библиотеке. По дороге прокрутил в голове разговор с Горном. Если он не наполнит еще один канал, то его переведут в подмастерья. Мин представил Горна с ведром и тряпкой для мытья кистей и решил, что это зрелище мир культивации не заслужил.

Он вернулся в Палату за полночь, после библиотеки, где в третий раз перечитал свиток «О чернилах и их приготовлении» и обнаружил новую деталь: духовные растения разного возраста давали чернилам разную концентрацию ци. Трёхлетний тысячелистный корень содержал вдвое больше энергии, чем однолетний, а семилетний, который в Долине встречался редко, мог заменить десять однолетних. Мин подумал об аптекарском саде и о деде Лао, который разговаривал с растениями. Завтра он туда сходит, ведь запасы Палаты были конечны, и, рано или поздно, мастер Вэнь может поймать его.

Он сел на кровать и достал Чернильницу. Полторы дюжины густых капель на дне поблёскивали в свете масляной лампы. За стеной мастер Вэнь Шу уже храпел. Мин провёл пальцем по насечкам на боках флакона, поставил его обратно на стол, потом достал списанную кисть, плошку с тренировочными чернилами и каменную плашку.

Третий символ и плывущий нажим на изгибе. Мастер Вэнь Шу сказал «повторяй, пока не исправишь», и Мин собирался повторять. До Проверки оставалось три недели, и за это время мир внешних учеников будет трястись от волнения, а Мин будет мыть кисти, таскать камни, варить чернила и рисовать мёртвые символы на каменных плашках. Но каналы расширялись с каждой варкой, и символы на плашках становились точнее с каждой ночью. Мин обмакнул кисть в тренировочные чернила и провёл первую линию третьего символа.

— Где тысячелистный корень⁈

Крик Вэнь Шу разнёсся по Палате, прошёл сквозь каменные стены и догнал Мина на лестнице между колодцем и вторым ярусом. Ведро стукнулось о край сруба, расплескав воду по обуви. Мин ускорил шаг, вбежал в мастерскую и обнаружил Вэнь Шу перед полкой с сухими травами. Лысый старик тыкал пальцем в пустое место между связкой полыни и мешочком горной слюды, а его макушка покраснела до самого затылка, что случалось с ним, по наблюдениям Мина, ровно дважды в день: когда кто-то трогал его ступку и когда исчезали материалы.

— Здесь лежал тысячелистный корень, — заявил Вэнь Шу, обращаясь к полке с таким возмущением, будто полка была виновата. — Два пучка однолетнего корня. Самый дешёвый, годный разве что для ученических чернил. И его нет.

Мин поставил ведро у порога и сделал озабоченное лицо, что давалось ему легче, чем следовало бы.

— Мыши? — предположил он.

Вэнь Шу развернулся к нему. Пронзительные глаза сощурились.

— Мыши, — повторил он медленно, пробуя слово на вкус. — Мыши, значит. Мыши сожрали духовную траву.

— Мыши едят всё подряд, мастер Вэнь Шу. В деревне Серого Тумана мыши однажды сгрызли запас сушёной полыни у матери. Три связки за ночь. Мать неделю ставила ловушки, пока не переловила.

Старик фыркнул и почесал голую макушку, размазав по ней остатки синего пигмента.

— Чертовы мыши, — пробормотал он, уже остывая. Краснота сползала с макушки к затылку и гасла. — Ну и дела. Чтоб духовные травы жрали, этого ещё не было. Хотя корень однолетний, мусор по сути, но принцип! Где одна мышь, там и десять. Слушай, парень, ты мышей ловить умеешь?

— Ловушки умею делать, — ответил Мин. — Деревянная рамка, пружина из согнутой ветки, приманка. Дайте мне пару дощечек и вечер времени.

Вэнь Шу махнул рукой.

— Делай. Если поймаешь хоть одну, покажи мне, я хочу посмотреть в глаза твари, которая ворует мои материалы.

Мин кивнул и отправился к рабочему столу. По пути он думал, что очень вовремя решил сменить место для пополнения запасов. Последнюю щепотку сушеной духовной травы он извёл на позавчерашнюю варку, и проблема, которую он откладывал несколько дней, подступила вплотную. Ингредиенты кончились. Воровать у мастеров дальше было слишком рискованно, ибо Вэнь Шу хоть и списал пропажу на мышей, но вторая пропажа вызовет вопросы, на которые у мышей ответов нет.

Мину нужен был собственный источник духовных трав, и он уже придумал, где его достать.

Малый Аптекарский сад Обители Серого Пика занимал длинную террасу, ниже Палаты Начертаний и дальше по склону, туда, где скала уступала место жирному горному чернозёму. Мин нашёл его после ужина, когда вечернее солнце окрасило западный хребет рыжим и лиловым, а по террасам Обители потянулись тени. Тропинка, петлявшая между валунами, вывела его к каменной ограде высотой по пояс, за которой начинались грядки.

Сад выглядел так, будто за ним когда-то ухаживала целая артель, а потом все разом бросили и ушли. Длинные ряды грядок тянулись от ограды до подпорной стены, но половина из них заросла сорняками. Между грядками вились узкие дорожки, выложенные плоскими камнями, и трава пробивалась сквозь стыки. Бамбуковые подпорки для вьющихся растений покосились. Глиняные горшки с рассадой стояли вдоль ограды, и в некоторых вместо побегов торчала засохшая ботва. Но на дальнем конце сада, ближе к скале, четыре грядки были прополоты и политы, с ровными рядами зелени, и от них шёл терпкий запах тысячелистника и горной мяты, от которого у Мина защемило в груди. Так пахла лавка матери в Сером Тумане.

Среди этих грядок, на корточках, сидел старик и ковырял землю мотыгой. Мин остановился у ограды и разглядывал его. Горн говорил «древнее Вэнь Шу», и это оказалось преуменьшением. Согнутый дугой дед Лао с изборождённым морщинами лицом и руками в земле по запястья выглядел так, будто был посажен в этот сад одновременно с самыми старыми кустами и пустил корни вместе с ними. Широкополая соломенная шляпа скрывала глаза, и из-под полей свисали седые пряди.

— Малый сад давно закрыт, — сказал старик, не поднимая головы.

— Я не покупатель, — ответил Мин. — Я подмастерье из Палаты Начертаний.

— Знаю. Худой парень мастера Бо, который таскает камни. Я тебя видел на лестнице. Всё равно закрыт.

Мин перелез через ограду и присел на корточки рядом с ближайшей грядкой. Протянул руку к кустику с мелкими тёмными листьями и растёр лист между пальцами. Горький и вяжущий запах поднялся от размятой зелени.

— Горечавка трёхлистная, — сказал Мин. — Двухлетняя, судя по толщине стебля. Мать собирала её на склонах у нашей деревни и добавляла в отвар от лихорадки. Правда, она называла её «козья горечь», потому что козы её не едят.

Дед Лао поднял голову. Из-под шляпы на Мина уставились цепкие выцветшие глаза с желтоватыми белками, совсем не старческие.

— Мать травница?

— Из деревни Серого Тумана, — кивнул Мин. — Лечила всю округу. Каналов у неё ни одного, но какую траву от чего заваривать, она знала лучше любого аптекаря.

Старик хмыкнул и вернулся к мотыге. Некоторое время они молчали, и Мин ждал, разглядывая грядки. Он узнавал растения: тысячелистник, полынь горную, мяту каменную, золотокорень. Обычные лекарственные травы, которые росли по всей Долине. Но здесь, в земле, пропитанной остаточной ци Обители, даже обычные растения набирали в себя крупицы духовной энергии и становились «духовными травами» самого низшего разряда, пригодными для ученических чернил и дешёвых пилюль.

— Сорняков у тебя на полсада, — заметил Мин.

— У меня руки две, а грядок сорок, — ответил дед Лао, не поднимая головы. — Раньше были помощники. Двое учеников приходили за заслуги. Потом Обитель сократила расходы, учеников забрали на тренировки, а мне оставили мотыгу и пожелания. Три года я один.

— Я мог бы приходить по вечерам. Полоть, поливать, собирать. Руки у меня есть, спина целая, с мотыгой обращаться умею.

Дед Лао перестал ковырять землю и посмотрел на Мина с прищуром.

— А взамен? — спросил он.

— Отбраковка, — сказал Мин. — Травы, которые не прошли проверку качества. Те, что вы складываете в компост или выбрасываете. Мне подойдут.

Старик хмыкнул второй раз и чуть приподнял бровь под полями шляпы.

— Отбраковку тебе ишь! Зачем подмастерью начертателей негодные травы?

— Мать учила меня готовить отвары. Хочу попробовать варить что-нибудь полезное для себя, чтобы не болеть. Зимы в Обители, говорят, суровые.

Объяснение было дрянным, Мин это знал. Но дед Лао три года полол сорок грядок в одиночку, и пара рабочих рук перевешивала любые сомнения.

— Ладно, — сказал он. — Завтра после ужина. Начнёшь с двенадцатой грядки, она заросла хуже всех. Мотыгу возьмёшь у стены, перчатки тоже. Отбраковку заберёшь из корзины у компостной ямы, там всегда есть. Только не жалуйся, что травы гнилые или слабые, потому на то она и отбраковка.

Мин поднялся и поклонился. Дед Лао уже не смотрел на него, вернувшись к земле.

Корзина с отбраковкой стояла у дальней стены, рядом с компостной ямой, и выглядела так, будто её не трогали неделю. Мин присел над ней и принялся перебирать содержимое. Большая часть была действительно мусором: подгнившие стебли, пожелтевшие листья, корни, тронутые плесенью. Но среди гнили попадались вещи, от которых Мин замирал и подносил их к носу, вспоминая лавку матери.

Пучок засохших стеблей с мелкими синими цветками. Мать называла их «серебрянка» и добавляла в мазь от ожогов. В мире практиков эта трава не считалась духовной, потому что содержание ци в ней было ничтожным, на грани погрешности. Аптекари Обители отбраковывали её по умолчанию.

Три корешка бледно-рыжего цвета, скрученных спиралью. «Огнецвет» на языке деревенских травниц, ибо настой из него согревал тело в зимние холода. Практики его тоже игнорировали, энергии в нём было меньше, чем в однолетнем тысячелистнике.

Мин собрал серебрянку и огнецвет в отдельный свёрток, завернул в лоскут ткани и спрятал за пазуху. Остальное оставил в корзине. Дед Лао проводил его равнодушным взглядом из-под шляпы и ничего не сказал.

В каморке, за полночь, когда храп Вэнь Шу за стеной вошёл в ровный басовитый ритм, Мин разложил добычу на столе. Серебрянка и огнецвет. Мать никогда не использовала их вместе в своих настоях, это были травы из разных рецептов, для разных целей. Но в свитке «О чернилах и их приготовлении» Мин прочитал, что стандартный рецепт допускает замену ингредиентов при условии совпадения «духовного профиля», то есть характера энергии, которую несёт растение. Тысячелистный корень давал нейтральную, ровную ци. Серебрянка сама по себе не давала почти ничего. Огнецвет содержал следы тепловой ци, слишком слабые для серьёзного применения.

Мин обхватил Чернильницу ладонями, заложил внутрь щепотку измельчённой серебрянки, щепотку огнецвета и крупинку киноварного порошка, который оставался от утренней работы в ступке. Закрыл глаза и позволил Чернильнице тянуть.

Знакомый жар прокатился по каналам. Чернильница жадно загудела в руках. Мин расслабил тело, отпустил контроль и терпел, пока ци текла из него в стенки флакона. Десять минут. Пятнадцать. Двадцать.

На двадцать третьей минуте Чернильница выпустила его ладони, и Мин повалился на пол, распластавшись на холодном камне. Отдышался, перевернулся на бок и поднял флакон к свету масляной лампы.

На дне лежали две капли. Мин моргнул, поднёс Чернильницу ближе и посмотрел снова. Обычная варка из однолетнего тысячелистного корня давала одну каплю за сеанс. Всегда одну. Мин за месяц ежедневных варок убедился в этом много раз подряд. Сейчас на дне лежали две, и их маслянистый блеск отливал рыжиной, которой у чернил из тысячелистника не бывало.

Мин опустил Чернильницу на пол рядом с собой и уставился в потолок. Серебрянка и огнецвет, две бесполезные травы из корзины с отбраковкой, которые практики считали мусором. Вместе, внутри Чернильницы, они дали вдвое больше, чем полноценный тысячелистный корень. Мать, подумал он, была бы довольна. Она всегда говорила, что бесполезных трав не бывает, бывают люди, которые не знают, куда их применить.

Мин аккуратно завернул Чернильницу в тряпицу, спрятал под матрац и лёг. Каналы гудели, и тело ломило от пустоты, но в голове складывалась таблица: какие травы из отбраковки можно комбинировать, какие пропорции пробовать, сколько вариантов проверить за неделю. Сорок грядок деда Лао, и в каждой корзине с отбраковкой ждали комбинации, до которых никто не додумался, потому что никто не варил чернила в артефакте, выпивавшем ци досуха за двадцать минут.

Сейчас у Мина был небольшой флакон с чернилами, в которых концентрация ци была огромной, и еще две капли, которые явно могли провести тепловую ци.

На следующий день после полудня Горн перехватил Мина на лестнице между первым и вторым ярусом. Мин нёс стопку каменных плашек для пробных оттисков, и под их тяжестью ступени казались вдвое длиннее обычного.

— Мин! — Горн скатился по лестниц, перепрыгивая через ступеньки, и остановился перед ним, загородив проход. На широком лице горел возбуждённый румянец. — Ты слышал про Ущелье?

— Я слышу много разного, — ответил Мин, переложив стопку плашек на другое плечо. — Ущелье Бешеной Реки? Ущелье Двух Братьев? В Долине ущелий больше, чем людей.

— Ущелье Тысячи Трав, — выпалил Горн. — За восточным перевалом, полдня пешком от Обители. Там дикие духовные растения, которые растут сами по себе, без грядок и полива. Говорят, качеством они лучше садовых, потому что напитываются ци прямо из горной породы. Внешние ученики ходят туда каждый сезон на сбор. Трое из нашего набора тоже собрались, и старший ученик Лу Фэй согласился вести группу.

— Старший ученик? — Мин приподнял бровь. — внешних первогодок, с территории Обители вообще выпускают?

— Если со старшим, то да. Лу Фэй на пятом уровне Пробуждения, ему доверяют. Ну и Ущелье формально входит в охраняемые угодья Обители, там не должно быть ничего серьёзного. Хотя… — Горн понизил голос до своего фирменного грохочущего шёпота, — говорят, в глубине Ущелья водятся духовные звери первого ранга. Ящерицы. Мелкие, но ядовитые. Если наткнёшься на гнездо, лучше бежать.

— Ящерицы, — повторил Мин. — Звучит безобидно.

— Я серьёзно! — Горн хлопнул кулаком по перилам, и каменные перила вздрогнули. — Мне нужны духовные травы, Мин. До Проверки три недели, и у меня девять наполненных каналов. Если я достану хорошие травы и заварю отвар для прочистки каналов, смогу наполнить десятый до срока. Без трав я не успею. А ты, вроде как, в травах разбираешься.

Мин посмотрел на него. Горн стиснул перила обеими руками, и костяшки побелели. Для сына кузнеца из Верхних Террас отчисление из Обители означало возвращение домой с позором, к братьям, которые завидовали, и к матери, которая копила деньги на его дорогу.

— Горн, я подмастерье. Мне чтобы уйти на день, нужно разрешение мастера Бо.

— Мин, пожалуйста! Мне очень нужен человек, который отличит полезную траву от ядовитой, потому что я в травах разбираюсь примерно так же, как в каллиграфии, то есть никак вообще.

Мин подавил улыбку и кивнул.

— Я поговорю с мастером Бо. Ничего не обещаю.

Разговор с мастером Бо состоялся вечером того же дня, в мастерской, когда остальные разошлись. Палата Начертаний, кроме Бо и Вэнь Шу, числила ещё троих мастеров: Чжан Юна, худого молчаливого человека с вечно красными от бессонницы глазами, который занимался защитными стелами для внешней стены Обители; Тань Мэй, единственную женщину в Палате, сухопарую и вспыльчивую, мастера по боевым свиткам; и Ло Гу, толстого добродушного старика, резавшего ритуальные печати для церемоний. Все трое подчинялись мастеру Бо, первому начертателю Обители, хотя сам Бо никогда не именовал себя так и не носил знаков отличия. Его авторитет держался на одном, все знали, что Бо рисует лучше любого из них, и это знание не требовало нашивок.

Мин застал его за столом, где мастер Бо пил свою пятую за день пиалу чая и просматривал стопку заказов на печати. Заказы приходили из канцелярии Обители: защитные печати для дверей, обновление стел на периметре, свитки для тренировочных залов. Рутинная работа, которая кормила Палату и обеспечивала ей место в бюджете секты.

— Мастер Бо, — начал Мин, остановившись на почтительном расстоянии. — Группа внешних учеников собирается на вылазку в Ущелье Тысячи Трав. Сбор диких духовных растений под присмотром старшего ученика. Я хотел бы присоединиться.

Мастер Бо отпил чай и посмотрел на Мина поверх пиалы. Прикидывал что-то, и Мин видел, как за скучающим лицом щёлкают костяшки счётов.

— Подмастерье Палаты просит день отгула, — сказал он ровным голосом. — За неделю до срока сдачи двенадцати защитных печатей для нового общежития. Вэнь Шу ворчит, что киноварь заканчивается, Тань Мэй требует новые плашки для боевых свитков, а у меня на столе двадцать три заказа и четыре жалобы от канцелярии на задержку. И ты хочешь уйти за травами.

— Травы для Палаты, мастер Бо, — сказал Мин, быстро перебирая варианты в голове. — В Ущелье растёт дикий тысячелистник, и он качественнее садового. Если я принесу достаточно, это покроет расход на ученические чернила на месяц вперёд. Меньше расходов на закупку у аптекарей Обители. Мастер Вэнь как раз жаловался что мыши таскают последние запасы.

Мастер Бо поставил пиалу на стол и побарабанил пальцами по заказам. Чернильные пятна на его пальцах сливались с чернильными пятнами на бумаге.

— Тысячелистник я могу купить в лавке, — сказал Бо. — Дешевле, чем терять рабочий день подмастерья.

Он замолчал. Мин ждал. Бо побарабанил пальцами ещё раз, медленнее, и Мин понял, что торг только начинается.

— Горный шалфей, — произнёс мастер Бо. — Растёт на каменистых уступах, в расщелинах скал, на высоте, куда не добираются обычные сборщики. Листья серебристые, стебель одеревеневший, корень уходит в камень. Не путай с обычным шалфеем, у горного листья мельче и пахнут горечью.

Мин слушал и запоминал, потому что мастер Бо описывал растение так, словно давно его искал.

— Мне нужен горный шалфей для одного состава, — продолжил Бо, — и в лавках Обители его нет, потому что никто не потрудился его собрать. Принесёшь три корня горного шалфея, и я даже позволю тебе отдохнуть после похода. Не принесёшь — отработаешь пропущенный день в двойном размере. Это сделка, подмастерье, а сделки в Палате выполняются.

— Три корня, — повторил Мин. — Горный шалфей, серебристые листья, одеревеневший стебель, на каменистых уступах.

— Именно. И ещё, парень, — мастер Бо допил чай и перевернул пиалу вверх дном, как делал после каждой чашки. — Я отпускаю тебя не потому, что мне жалко твоих выходных. Мне нужен шалфей, и ты единственный в Палате, кому я могу поручить лезть по скалам, не боясь, что он сломает себе шею. Вэнь Шу стар, Чжан Юн не видит дальше своего стола, Тань Мэй скорее ударит скалу, чем полезет на неё, а Ло Гу застрянет в первой же расщелине. Ты молодой и лёгкий. Используй это, пока можешь.

Мин поклонился. Когда он выпрямился, мастер Бо уже склонился над заказами, и на Мина больше не смотрел. Мин тихо вышел из мастерской и пошёл к себе, мимо штабеля каменных плит, мимо сушильной доски с кистями и стеллажа с материалами, где на полке зияло пустое место от пропавшего тысячелистного корня.

Три корня горного шалфея в обмен на день в Ущелье. Мин прикинул: шалфей, судя по описанию, рос в труднодоступных местах, и мастер Бо мог бы послать за ним кого угодно из Обители, попросив канцелярию. Вместо этого он дождался, пока подмастерье сам придёт с просьбой, и превратил одолжение в поручение. Бо получал редкий ингредиент задаром, а Мин получал выходной, за который ещё и отрабатывал двойным усердием. Арифметика сделки была целиком на стороне мастера.

Мин это видел, и запомнил на будущее, потому что рано или поздно ему придётся просить мастера Бо снова.

В каморке он достал Чернильницу и пересчитал запас. Полторы дюжины капель с тысячелистника, плюс две рыжеватые капли от вчерашней варки с серебрянкой и огнецветом. Мин обмакнул тонкую щепку в рыжеватые чернила и провёл пробную линию на каменной плашке. Линия легла ровно и вспыхнула тусклым рыжим огоньком, продержавшимся две секунды, прежде чем угаснуть. Обычные чернила из тысячелистника давали бледно-голубую вспышку длиной в полсекунды. Рыжие чернила горели втрое дольше и ярче.

Мин стёр линию рукавом и убрал плашку. Значит, серебрянка и огнецвет давали Чернильнице вдвое больший выход и тепловой аспект, окрашивающий чернила. Если в Ущелье Тысячи Трав найдутся другие растения, то к Проверке у Мина будет достаточно чернил для настоящей печати.

Он задул масляную лампу и лёг, прижав к себе завёрнутую в тряпицу Чернильницу. За стеной Вэнь Шу перевернулся на другой бок, и храп изменил тональность, перейдя из низкого гудения в свистящее хрипение. Мин подстроил дыхание под этот ритм и закрыл глаза.

Послезавтра он пойдёт в Ущелье. Три корня горного шалфея для мастера Бо и дикие травы для Чернильницы, а заодно Мин присмотрит что-нибудь для Горна, которому до Проверки оставалось все меньше времени.

Лу Фэй остановился на гребне восточного перевала, упёр руки в бока и обвёл взглядом шестерых подростков, выстроившихся за ним по тропе.

— Правила, — сказал он. — Первое: от группы не отходить дальше ста шагов. Второе: если увидите зверя, кричите, а не геройствуйте. Третье: если я говорю «бежим», вы бежите. Вопросы?

Никто не задал ни одного, потому что Лу Фэй был на пятом уровне Пробуждения и мог одним щелчком отправить любого из них кувыркаться по склону. Старший ученик явно согласился вести первогодок ради записи в личном деле и собирался закончить побыстрее.

Горн стоял за плечом Мина и старался выглядеть незаметным, что для человека его габаритов было задачей примерно такой же сложности, как спрятать гору за кустом. Мин оглядел остальных. Четверо внешних учеников: двое братьев-близнецов из западного городка, чьи имена Мин пока не запомнил, потому что они были похожи друг на друга до последней веснушки; крепкая девушка Сяо Лань с коротко стриженными волосами, которая на отборе выбила пятнадцать каналов и с тех пор разговаривала с окружающими через губу; и Дэ Шен.

Дэ Шена Мин заметил ещё на лестнице перед выходом. Худощавый парень с узким лицом, молчаливый до крайности, шёл последним и ни с кем не заговаривал. На вид ему было столько же, сколько остальным, но двигался он инач, без привычной для учеников суеты. Горн шепнул Мину, что у Дэ Шена десять врождённых каналов, э, и что парень попал в секту из какой-то деревни на юге Долины.

Когда Лу Фэй закончил перечислять правила, один из близнецов скосил глаза на Мина и его серую одежду без нашивок.

— А этот кто? Подмастерье?

— Из Палаты Начертаний, — сказал Горн, шагнув вперёд. — Он идёт со мной. Разбирается в травах лучше любого из нас.

Близнец хмыкнул. Его брат переглянулся с ним и пожал плечами. Сяо Лань окинула Мина оценивающим взглядом и ничего не сказала. Дэ Шен посмотрел на него и молча отвернулся.

Мин к этому привык. Подмастерья в Обители занимали место где-то между мебелью и прислугой. Он слышал про еще двоих от поварихи. Один тощий парнишка при Оружейной, который три раза в день носил уголь к горнам и мечтал, чтобы его перевели хоть куда-нибудь, и пожилая женщина при Лечебнице. Среди внешних учеников слово «подмастерье» произносили так, как произносят названия болезней, от которых лучше держаться подальше.

Лу Фэй махнул рукой, и группа двинулась вниз по восточному склону.

Ущелье Тысячи Трав открылось через два часа ходьбы по каменистой тропе, петлявшей между валунами. Сперва Мин услышал глухой рокот воды, отражённый скальными стенами. Потом тропа повернула, и на дне распадка блеснул ручей, вьющийся между покрытыми мхом камнями, а по обоим берегам зеленели заросли, каких Мин не видел даже в саду деда Лао.

Стены ущелья поднимались метров на сорок, выщербленный серый камень с прослойками рыжего кварца, и на каждом уступе из трещин прорастала зелень. Папоротники спускались длинными космами с карнизов. Между камнями у воды распускались мелкие белые цветы, от которых шёл лёгкий запах. Мох покрывал нижнюю часть стен сплошным ковром, и в тени под навесами скал Мин различал россыпи грибов на тонких ножках, фиолетовых и полупрозрачных. Вся долина дышала ци. Он чувствовал её кожей, слабую, ровную вибрацию, похожую на ту, что он ощущал возле арки Первых Врат.

— Рассредоточиваемся, — скомандовал Лу Фэй. — Собираем в пределах видимости. Через два часа сбор у большого камня, вон того, с расщелиной.

Ученики разбрелись по ущелью. Близнецы пошли к ближайшим кустам и принялись обрывать листья горстями, запихивая их в мешки без разбора. Сяо Лань двинулась вдоль ручья, разглядывая берега. Дэ Шен тихо отошёл в сторону. Горн повернулся к Мину и развёл руками.

— Ну?

— Что, ну?

— Какие из них полезные?

Мин присел у ближайшей россыпи и сорвал стебелёк с мелкими листьями, растёр между пальцами. Знакомый вяжущий запах поднялся от зелени, и Мин на мгновение оказался в лавке матери.

— Это каменная мята, дикая, — сказал он. — Гораздо сильнее садовой. Деревенские травницы заваривают её от головной боли, а в Обители из неё делают раствор для промывки каналов. Рви только верхние листья, нижние горчат.

Горн нагнулся и осторожно сорвал пучок верхних листьев, зажав их в кулаке с таким видом, будто держал живого скорпиона.

— А вон те, у камня? С синими цветочками?

Мин подошёл, наклонился, потрогал стебель и понюхал.

— Не трогай. Шипохвост. Название говорит само за себя. Под цветками шипы, и если уколешься, палец опухнет на неделю.

Горн отдёрнул руку. Мин выпрямился и обвёл взглядом ближайшие заросли. Десятки видов, и половину из них он знал по лавке матери, а вторую половину видел в свитках библиотеки. Ущелье росло без присмотра и полива, но земля здесь была пропитана ци горной породы, и каждое растение, от мха до папоротника, несло в себе крупицы духовной энергии. Дикий тысячелистник здесь мог оказаться качественнее садового вдвое, а то и втрое.

Мин работал быстро, переходя от одного куста к другому, срывая листья и корешки точными движениями, раскладывая по свёрткам в зависимости от вида. Горн тащился следом и выполнял его указания с усердием, которое компенсировало полное незнание ботаники. Через полчаса к ним подтянулась Сяо Лань.

— Эй, подмастерье, — сказала она, остановившись за его спиной. — Там дальше по ручью растёт что-то с жёлтыми листьями. Что это?

Мин обернулся и окинул её взглядом.

— Какой формы листья? Круглые, вытянутые, зубчатые?

— Вытянутые. С прожилками.

— Золотокорень, — сказал Мин. — Рви целиком, вместе с корнем. Только аккуратно, корень хрупкий, если сломаешь, вытечет сок, а без сока он бесполезен.

Сяо Лань кивнула и ушла. Через десять минут вернулась с пучком золотокорня, аккуратно вырытого вместе с корневищем. На Мина она посмотрела чуть внимательнее, чем раньше.

Один из близнецов принёс полный мешок листьев.

— Это годится?

Мин заглянул в мешок, вытащил горсть и понюхал.

— Половина годится. Четверть бесполезная. А вот это, — он вытянул длинный стебель с красноватым отливом, — это лихорадочник. Его в мешок с остальным класть нельзя, сок окислит всё, что рядом, и через час получишь кашу вместо сбора. Заверни отдельно в лист лопуха, вон он растёт у стены.

Близнец посмотрел на него с удивлением, переглянулся с братом и пошёл заворачивать лихорадочник.

К середине второго часа Мин обошёл половину ущелья. Мешок для Палаты наполнился диким тысячелистником и каменной мятой. В отдельный свёрток, спрятанный за пазуху, легли другие находки: пучок серебристого мха с верхних уступов, который Мин раньше видел только в описании, три корешка горного лютика с явным тепловым аспектом, несколько стеблей «ледянки», тонкой голубоватой травы, растущей у самой воды и холодной на ощупь.

Горн собирал то, что Мин велел, и уже заполнил свой мешок наполовину. Духовные травы для прочистки каналов, а именно каменная мята и золотокорень в правильной пропорции, по словам наставника Фэна, ускоряли наполнение, и Горн рвал их с таким рвением, будто от каждого стебелька зависела его жизнь. В каком-то смысле так и было.

Мин оставил Горна у россыпи мяты и полез вверх по стене ущелья, к уступу на высоте двадцати шагов. Горный шалфей, э имел серебристые листья, одеревеневший стебель, и корень уходящий в камень. Описание мастера Бо совпадало с тем, что Мин видел на уступе, до последней детали.

Он карабкался, цепляясь за выступы и трещины, и через пять минут добрался до карниза. Три куста горного шалфея росли в расщелине, вцепившись корнями в камень. Мин вытащил нож, обкопал первый куст, расшатал и вытянул вместе с корнем. Земли здесь почти не было, корень уходил в трещину, и Мин провозился с каждым кустом минут по десять, вспотев и ободрав пальцы. Три корня, как он и обещал мастеру Бо.

Парень сунул шалфей за пазуху и осмотрелся с высоты. Ущелье лежало внизу длинной зелёной полосой между скальными стенами, ручей блестел на солнце, фигурки учеников двигались среди зарослей. Дэ Шен стоял поодаль от остальных, на камне у поворота ущелья, и смотрел куда-то вглубь, в ту часть, куда группа ещё не заходила. Мин проследил его взгляд и увидел, что за поворотом заросли становились гуще, стены ущелья сходились, а по камням тянулись полосы подсохшей маслянистой слизи.

Мин спустился, подошёл к Дэ Шену и встал рядом.

— Видишь? — тихо спросил Дэ Шен, кивнув в сторону следов.

Мин кивнул. Бурые полосы на камнях в ширину ладони, подсохшие, но не старые, день-два от силы. Что-то крупное проползло здесь, оставив за собой след слизи.

— Ящерицы? — спросил Мин. — Горн говорил, в глубине ущелья водятся духовные ящерицы первого ранга.

— Ящерицы не оставляют слизи. — Дэ Шен говорил тихо, будто взвешивая каждое слово. — Это след многоножки.

Мин посмотрел на полосу ещё раз. Ширина в ладонь. Если это след тела, то тварь длиной метра в три, а то и больше.

— Лу Фэю надо сказать.

Дэ Шен кивнул. Мин повернулся, чтобы идти за старшим учеником, и в этот момент из-за поворота ущелья донёсся вопль Горна.

Горн забрёл за поворот, потому что увидел куст тысячелистника с корнем толщиной в палец, а старый тысячелистник стоил десяти молодых. Он нагнулся, дёрнул стебель, и камень под его ногами сдвинулся, обнажив нору. Из норы, скрежеща пластинами хитина по камню, выползла горная многоножка.

Мин увидел её, когда выскочил из-за поворота. Тварь была длиной в четыре шага, с плоским сегментированным телом цвета мокрого сланца и десятками коротких лап, которыми она перебирала по камням с шуршащей скоростью. Голова, если это можно было назвать головой, несла две загнутые жвалы, мокрые от той самой бурой слизи. Глаз Мин не разглядел, только два длинных уса, хлеставших воздух из стороны в сторону.

Горн стоял между многоножкой и стеной ущелья, прижавшись спиной к камню. Лицо у него побелело, но кулаки были сжаты, и Мин видел, как по его предплечьям бежит слабое свечение ци.

— Стой, — крикнул ему Мин.

Горн его не услышал, или не захотел. Он рыкнул, оттолкнулся от стены и врезал многоножке кулаком в голову. Удар был сильным, Горн вкладывал в него девять наполненных каналов и кузнечный кулак, который мог расколоть дерево. Кулак впечатался в хитиновую пластину с гулким хрустом, голова многоножки мотнулась в сторону, и Горн заорал, тряся рукой, потому что хитин оказался крепче дерева.

Многоножка дёрнулась, обвила Горна хвостовой частью за ногу и рванула. Горн упал на камни. Жвалы клацнули в ладони от его лица, и он едва успел откатиться, вцепившись в хвост обеими руками, пытаясь оторвать тварь от себя. Многоножка наваливалась на него, сегменты тела скручивались и перебирали десятками лап по его одежде, подтягивая жвалы к горлу.

Мин оглянулся. Лу Фэй был на другом конце ущелья. Близнецы замерли у поворота с белыми лицами. Сяо Лань бежала, но до неё было шагов пятьдесят. Дэ Шен стоял рядом с Мином, готовый к действию, но так и не сумевший принять решения.

Мин в три шага подскочил к ручью, зачерпнул горсть ледяной каменистой грязи со дна, вернулся и швырнул в голову многоножке. Грязь залепила усы. Тварь замерла на полсекунды, мотнув головой, усы бешено задёргались, очищаясь. Полсекунды хватило, чтобы Горн выдернул ногу из захвата и отполз на метр.

Мин схватил со дна ручья камень размером с кулак, отбежал вправо и бросил в стену ущелья над многоножкой. Камень ударился о скалу с гулким звоном. Многоножка развернулась на звук, усы направились к стене, жвалы клацнули по камню, высекая искры. Слепая, понял Мин. Слизь на жвалах, усы-антенны, реакция на вибрацию, все это пронеслось в его голове и помогло сделать вывод. Она не видит, но чувствует движение.

— Горн, — сказал Мин, не повышая голоса, — ползи к ручью. Медленно. Очень медленно.

Горн понял. Он перестал дёргаться и пополз по камням к воде, плавно, как учили на тренировках, гася каждое движение. Мин подобрал второй камень и бросил его в стену дальше, за многоножкой. Она развернулась на звук, уползая от Горна на два корпуса. Дэ Шен, поняв схему, молча подобрал камень и бросил ещё дальше. Многоножка метнулась за третьим ударом, проскрежетала лапами по скале и скрылась в сужении ущелья, преследуя звуки, которые уводили её всё глубже.

Горн лежал наполовину в ручье, тяжело дыша. По его ноге сочилась кровь из длинных параллельных царапин, оставленных лапами многоножки, и левая рука распухла в запястье.

— Можешь встать?

— Могу, — Горн поднялся, покачнулся и ухватился за камень. Лицо у него было серым. Он посмотрел на Мина и сглотнул. — Мин, ты мне жизнь спас.

— Я бросил в неё грязью. Это не совсем то, о чём слагают героические баллады.

— Мне плевать на баллады. Я тебе обязан.

Мин хотел отшутиться, но Горн смотрел на него таким взглядом, будто бы только что видел собственную смерть вблизи, и шутки тут были неуместны.

— Ладно, — сказал Мин. — Сочтёмся.

Лу Фэй прибежал через минуту, оценил ситуацию, обработал ногу Горна мазью из аптечки и объявил сбор. Ущелье считалось безопасным, и появление духовной многоножки такого размера никто не ожидал. Старший ученик выглядел раздражённым и одновременно встревоженным, и Мин заметил, что он часто поглядывает в сужение, куда уползла тварь.

На обратном пути Сяо Лань подошла к Мину.

— Откуда ты знал, что она слепая? — спросила она, глядя на него в упор.

— Так не знал, но догадался. Слизь на жвалах и усы-антенны. У зрячих хищников нет таких длинных усов, им незачем. Я видел похожее описание в свитке о духовных зверях в библиотеке. Там было написано, что горные многоножки реагируют на вибрацию и тепло, а зрение у них рудиментарное.

— Ты читал свиток о духовных зверях? — один из близнецов обернулся. — Зачем подмастерью свитки о зверях?

— Затем, чтобы, когда многоножка полезет из норы, не стоять и не думать, что делать.

Близнец хмыкнул, но на этот раз без прежнего пренебрежения. Его брат молча кивнул. Дэ Шен, шедший позади, поравнялся с Мином и некоторое время шёл рядом, ничего не говоря. Потом сказал:

— Ты сразу понял, что она реагирует на звук.

— Я заметил, как она повернулась, когда камень ударился о стену. Остальное сложилось само.

— Хорошая голова, — сказал Дэ Шен и замолчал. За весь поход он произнёс меньше двадцати слов, и Мин принял два из них как высшую оценку.

Группа поднялась по тропе обратно на гребень восточного перевала и двинулась к Обители по дороге, огибавшей основание Серого Пика. Солнце уже клонилось к западному хребту, и тени растягивались по камням. Горн хромал, но шёл сам, опираясь на палку, которую ему вырезал Дэ Шен. Мешки были полны трав, и настроение в группе, несмотря на встречу с многоножкой, стало легче, чем на выходе.

Мин проверил свою добычу на ходу. Три корня горного шалфея для мастера Бо, завёрнутые в лист лопуха. Свёрток с диким тысячелистником и мятой для Палаты. И за пазухой, в отдельном мешочке, серебристый мох, горный лютик, ледянка, пучок каких-то мелких корешков с кислым запахом, которые Мин не опознал, но собрал про запас. Всё это ждало Чернильницу. Мин мысленно прикинул комбинации, какие хотел бы попробовать горный лютик с тепловым аспектом мог дать результат, похожий на огнецвет, а ледянка, судя по холоду в стебле, несла водяную ци, и если Чернильница примет её, чернила могут получить новый оттенок.

Они обогнули скальный выступ и вышли на тропу, ведущую к Первым Вратам, когда Мин увидел группу людей впереди. Четверо внешних учеников стояли у обочины тропы, и Мин узнал двоих из них по лицам: веснушчатый парень, который обсуждал Проверку у доски объявлений, и его приятель. Оба были избиты. У веснушчатого заплыл левый глаз, и он прижимал руку к рёбрам. Его приятель сидел на камне с рассечённой губой и пустым взглядом. Двое других выглядели получше, но стояли с опущенными головами и сутулились, как люди, которых только что унизили.

Перед ними стоял Син Вэй. За спиной у Син Вэя стоял ещё один внешний ученик, коренастый и широколицый, и держал в руках полотняный мешочек.

Веснушчатый парень протянул Син Вэю горсть бледно-зелёных шариков. Пилюли для прочистки каналов, Мин видел такие в лавке Обители, три штуки стоили месячное жалование подмастерья. Рука парня тряслась.

Син Вэй взял пилюли, пересчитал их на ладони и поморщился. Сытое спокойствие на его лице произвело на Мина впечатление сильнее, чем синяки на лице веснушчатого. Син Вэй собирал дань без усилия и без злости, с лёгкой скукой.

— Четыре, — сказал Син Вэй. — Я говорил шесть.

— У нас больше нет, старший брат Син, — выдавил веснушчатый. — Мы всё отдали, я клянусь… это все, что мы получили!

Син Вэй взмахнул рукой и эхо от звонкой пощечины долетело даже до Мина. Голова парня дёрнулась, и он покачнулся, но устоял.

— До конца недели, — сказал Син Вэй, не повышая голоса. Он ссыпал пилюли в мешочек, который держал коренастый, повернулся и пошёл по тропе вверх, к Обители. Сопровождающие двинулись за ним.

Группа Лу Фэя прошла мимо, стараясь не привлекать внимания. Лу Фэй ускорил шаг и не оглянулся. Близнецы опустили глаза. Сяо Лань стиснула челюсть и смотрела прямо перед собой. Горн сжал кулак на палке так, что та хрустнула, и Мин видел, как он хотел сорваться вперед.

— Не надо, — тихо сказал Мин, коснувшись его локтя.

— Он их бьёт и обирает, — прошептал Горн, и в шёпоте клокотала злость. — Просто так, потому что может.

— Именно поэтому не надо. — Мин не смотрел на Горна. Он смотрел на удаляющуюся спину Син Вэя, на его шёлковую одежду и уверенную походку человека, который знает, что за ним стоит старейшина Обители, и прикидывал, сколько пилюль у Син Вэя набирается за неделю, и сколько учеников в Обители боятся ходить по тропам после заката.

Они дошли до Первых Врат, когда солнце опустилось за западный хребет, и каменная арка с начертательными символами налилась рыжим вечерним светом. Лу Фэй распустил группу. Ученики разбрелись к общежитиям, унося полные мешки трав. Горн, хромая, поднялся на второй ярус и обернулся у лестницы.

— Мин! Спасибо.

Мин поднял руку. Горн скрылся за поворотом, и стук его палки по камню затихал, пока не растворился в вечерних звуках Обители.

В каморке Мин разложил добычу на столе. Три корня горного шалфея, мешок трав для Палаты, мешочек диких растений для Чернильницы. Он развернул мешочек и пересчитал: серебристый мох, три корешка горного лютика, пять стеблей ледянки, неопознанные кислые корешки, пучок дикой серебрянки, найденной на каменистом уступе. Каждое растение несло свой аспект ци, и Мин аккуратно завернул их по отдельности.

Потом достал Чернильницу, поставил на стол и посмотрел на неё. Тёмный флакон поблёскивал в свете масляной лампы.

— Ну что, — сказал Мин, — на выбор сегодня у нас шесть блюд. Посмотрим, какое тебе понравится.

За стеной мастер Вэнь Шу перевернулся на бок, и храп сменил тональность, перейдя из баса в дребезжащий свист, это означало, что завтра будет лишних десять минут чтобы поспать. За месяц с небольшим юноша прекрасно научился определять по звуку храпа мастера, как долго он проспит.

Мин обхватил Чернильницу ладонями, заложил щепотку горного лютика и крупинку киноварного порошка, закрыл глаза и позволил ей тянуть…

Мастер Бо принял корни горного шалфея так, как принимал всё на свете, без какого бы то ни было выражения. Взял свёрток, развернул, поднёс корень к носу, понюхал, перевернул, осмотрел срез и положил на стол рядом с пиалой, потом проделал то же со вторым и третьим. Мин стоял у порога и ждал, пока мастер закончит ритуал.

— Срез чистый, — сказал Бо. — Ты выкапывал ножом?

— Ножом и пальцами. Корень уходил в расщелину, пришлось разгребать камни.

Бо хмыкнул и убрал шалфей в ящик стола, тот самый, который запирался на засов и в который Мин ни разу не заглядывал.

— Долг закрыт, — сказал он. — Завтра плиты для южной стены.

Мин поклонился и вышел. За дверью Палаты солнце красило штабель необработанных плит рыжим, и Мин подумал, что этот штабель, кажется, вырос за время его отсутствия, словно камни размножались по ночам, как какая-нибудь плесень.

В первые дни после Ущелья каморка Мина перестала быть просто каморкой и превратилась в лабораторию. Стол, на котором раньше помещались только лампа и кисть, оказался завален свёртками из лоскутов ткани, каждый подписан угольком: «лютик г.», «ледянка», «мох сер.», «корешки кисл.», «серебр.», «огнецв.». Шесть пустых глиняных плошек, вымытых и высушенных, стояли в ряд у стены, и в каждую Мин собирался перелить результат ночных варок, если результат будет.

За день он успевал столько, что к вечеру ноги подкашивались на лестнице. С рассвета до полудня камни и ступка в Палате. После обеда, кисти и бумага по заказам мастеров. Перед ужином, сорок ступеней вниз к саду деда Лао, где Мин полол двенадцатую грядку, потом тринадцатую, потом четырнадцатую, продвигаясь по саду с упрямством, которое старик комментировал одним и тем же жестом, подъёмом бровей под полями шляпы. После сада Мин забирал из корзины у компостной ямы то, что считал полезным, совал за пазуху и шёл в библиотеку, где сидел до закрытия. Возвращался в каморку, раскладывал травы, доставал Чернильницу.

И варил, когда стены каморки остывали от дневного жара.

Первой комбинацией после Ущелья стал горный лютик с киноварью. Мин обхватил Чернильницу, заложил щепотку измельчённых корешков и крупинку порошка, закрыл глаза и позволил ей тянуть. Двадцать две минуты рывков по каналам, жара и гула в ладонях, потом пальцы разжались сами, и Мин сполз со стула на холодный камень, привалившись спиной к стене. На дне флакона лежали две густые янтарные капли с глубокой рыжиной, темнее, чем чернила из серебрянки с огнецветом. Мин обмакнул щепку, провёл линию на тыльной стороне ладони, и кожу обдало сухим коротким жаром, ярче, чем от прежней комбинации, так что Мин пометил плошку угольком: «тепло».

Вторая комбинация на следующую ночь. Ледянка, пять голубоватых стеблей, холодных на ощупь даже в сухом виде, и щепотка минерального порошка. Чернильница проглотила ингредиенты вместе с двадцатью минутами ци и вернула три капли. Три, а не две, и это Мин запомнил, потому что ледянка стоила меньше, чем горный лютик, а Чернильница давала больше. Капли переливались бледной голубизной, и когда Мин провёл пробную линию, по коже прошёл покалывающий озноб, водяной аспект, который Мин пометил на плошке одним словом: «вода».

Третьей ночью в дело пошли кислые корешки, которые Мин собрал в Ущелье, не опознав, но рассудив, что Чернильница рассудит лучше. Он заложил щепотку, добавил киноварь и начал процесс. Чернильница гудела иначе, низкой вибрацией, которая отдавалась в запястьях. На выходе две тяжёлые вязкие капли мутно-бурого цвета. Пробная линия вспыхнула коротким коричневатым светом и оставила на плашке мелкую трещину, камень в этом месте рассыпался, как от десяти лет старения. Мин разглядывал трещину, потом пометил плошку: «земля».

На четвертую ночь в дело пошел Серебристый мох с верхних уступов Ущелья, высушенный на подоконнике и растёртый в пыль. Мин заложил его в Чернильницу вместе с последней крупинкой лазуритового порошка, который он выскреб из ступки Вэнь Шу после вечерней работы. Чернильница взяла всё, выпила ци за девятнадцать минут и вернула одну каплю, всего одну, но она светилась в темноте бледным серебром, и когда Мин провёл пробную линию, та не вспыхнула, а замерцала, ровным тихим свечением, которое держалось двенадцать секунд, прежде чем угаснуть. Обычные ученические чернила давали вспышку в полсекунды. Серебряная капля горела в двадцать четыре раза дольше, и свет от неё ложился на стену каморки мягкими мерцающими бликами. Мин не знал, какой это аспект. Поставил на плошке вопрос: «свет?».

К концу первой недели после Ущелья Мин свёл добычу в ряд. Плошка с базовыми чернилами из тысячелистника, на два с лишним десятка капель, накопленных за полтора месяца ночных варок. Четыре маленькие плошки с аспектными чернилами, по несколько капель в каждой: тепловые, водяные, земляные и серебряные. Мин разглядывал их при свете масляной лампы и думал, что ни один начертатель Палаты, включая мастера Бо, не работал с чернилами, несущими элементальный аспект. Стандартные чернила для начертания были нейтральными по определению, и в свитке «О чернилах» об аспектах говорилось одной строкой: «Присутствие стихийной ци в составе возможно, но нестабильно и требует мастерства ступени Ядра для контроля». Мин контролировал аспект без мастерства ступени Ядра, потому что не контролировал ничего, Чернильница делала всё сама. Он просто закладывал правильные травы и позволял артефакту работать.

Каналы менялись, и Мин чувствовал это с каждым утром, а на девятый день после Ущелья перемена стала настолько очевидной, что не заметить её мог только мертвец. Ци, которая раньше еле сочилась по шести тощим руслам, набрала плотность. После ночной варки Мин сидел на кровати, положив ладони на колени, и слушал собственное тело. Каналы гудели ровным упругим теплом, тем же низким гулом, каким гудела Чернильница при варке. Ци заполняла их плотнее, чем когда-либо, и утренний уровень стоял выше вчерашнего.

Полтора месяца ночных варок, выжимавших его досуха и прогонявших весь запас ци через раскалённый тоннель Чернильницы, расширили каналы так, как годы обычной медитации не расширили бы. Он закладывал травы и терпел, пока артефакт пожирал его внутреннюю энергию до последней крохи, и каналы, вынужденные пропускать через себя такой поток, разрабатывались под нагрузкой.

Тело откликалось на эти перемены быстрее, чем Мин ожидал. Каменные плиты, которые в первую неделю Мин поднимал, упираясь коленями и выдыхая весь воздух, теперь давались легче. Ступени между ярусами перестали быть пыткой, Мин одолевал сорок штук, не задыхаясь. Руки, перетаскавшие за полтора месяца сотню с лишним каменных заготовок, окрепли, и мозоли на ладонях легли вторым слоем поверх мозолей от кисти.

Мастер Бо тоже заметил перемену. Мин перетаскивал плиту для южной стены, когда Бо вышел из Палаты с пиалой в руке и остановился у двери. Мин поставил плиту на стеллаж, выпрямился и перехватил взгляд мастера. Бо смотрел на него из-под прикрытых век, и глаза его двигались сверху вниз, от плеч к рукам, от рук к ногам, с выражением оценщика, прикидывающего цену товара, который вчера стоил дешевле. Бо допил чай, перевернул пиалу вверх дном и вернулся в мастерскую, не сказав ни слова.

Символы тоже росли, и быстрее, чем каналы. По ночам, после варки, когда каналы ныли и глаза слипались, Мин садился за стол, брал списанную кисть и рисовал. Двенадцать базовых символов защитных печатей, вызубренных наизусть за первый месяц перестали быть проблемой, каждый штрих ложился точно, углы выверены, нажим ровный. Вэнь Шу, заглянувший однажды во время обхода, забрал плашку, покрутил в руках и вернул, буркнув: «Нажим выправил. Теперь третий символ чистый». Мин поклонился. Вэнь Шу хмыкнул и ушёл к себе.

Но всё это были красивые ровные мёртвые линии, потому что Мин по-прежнему не умел вкладывать ци в кисть. Чтобы линия стала живой, нужно было пропустить внутреннюю энергию через руку в ворс кисти и дальше, сквозь чернила в камень, одним непрерывным движением. Мин пробовал вечерами, зажимал кисть и гнал тонкую нить ци из каналов руки в пальцы. Получалось плохо. Нить рвалась на полпути и утекала мимо кисти в воздух.

На двенадцатый день после Ущелья Мин решил, что пора перестать тренироваться всухую.

Он дождался полуночи, когда за стеной установился ровный басовитый храп, перешедший через десять минут в свистящий выдох. По этому звуку Мин знал, что Вэнь Шу повернулся на правый бок и не проснётся минимум два часа.

Мин достал Чернильницу, отлил на дно чистой плошки несколько базовых капель, без аспекта, тех самых, что копил полтора месяца. Взял списанную кисть, обмакнул кончик ворса в чернила. Плошку с аспектными он не трогал, слишком мало и слишком ценно. Для первого раза хватит базовых.

Чистая каменная плашка лежала перед ним на столе, и Мин выбрал для неё первый символ.

Первый из двенадцати. Самый простой, самый старый, описанный в свитке как «круг замыкания», потому что его единственная функция заключалась в том, чтобы закольцевать поток ци, пущенный через печать, вернуть его к началу и запустить снова. Сам по себе «круг замыкания» был бесполезен в бою, ни щита, ни удара. Он был фундаментом, на который ложились все остальные символы, как камни кладки ложатся на первый ряд. Защитные печати работали потому, что ци, вложенная начертателем, циркулировала внутри символьной сети, и чем ровнее была циркуляция, тем дольше держалась печать и тем мощнее был отклик. «Круг замыкания» запускал эту циркуляцию. Без него остальные одиннадцать символов оставались набором красивых линий.

Двадцать четыре штриха составляли этот символ, и Мин знал их все, провёл сотни раз на тренировочных плашках. Разница была в том, что сейчас на кисти лежали чернила, которые выпили из него полтора месяца ночей.

Он поднёс кисть к камню, закрыл глаза на секунду и попытался почувствовать нить ци в правой руке. Тепло отозвалось в каналах предплечья, слабое и неуверенное, но Мин не стал ждать, пока оно окрепнет. Открыл глаза и провёл первый штрих.

Кисть коснулась камня, и чернила впитались в поверхность мгновенно, ушли в камень без остатка. Линия вспыхнула тусклым голубым светом, который Мин видел при пробах, но на этот раз свет не угас. Он держался, пульсируя, пока Мин вёл второй штрих, третий, четвёртый. Линии ложились поверх предыдущих, входя под выверенным углом, и свечение нарастало с каждым пересечением. Мин вёл кисть той же рукой, которая рисовала углём на камнях с четырёх лет, и рука знала, что делать. Нить ци из каналов, тонкая и неровная, сочилась в кисть, и чернила принимали её, усиливая в десятки раз.

На двенадцатом штрихе плашка загудела. Вибрация, прошла через стол в локти Мина и поднялась по рукам к плечам. Голубое свечение набрало густоту, и тени на стенах каморки задрожали.

На восемнадцатом штрихе Мин почувствовал, что кисть ведёт его. Ци из чернил текла по линиям символа, возвращаясь к первому штриху и уходя на второй круг, как вода в мельничном колесе, и каждый оборот усиливал поток. «Круг замыкания» работал. Ци, вложенная Мином, была ничтожной, шесть тощих даже не наполненных каналов выдавили из себя крохи, но чернила из Чернильницы несли в себе сверхконцентрат, выжатый из множества варок, и эта концентрация компенсировала всё.

Когда Мин провёл последний, двадцать четвёртый штрих и замкнул контур, плашка вспыхнула. Плотный бело-голубой свет ударил в потолок каморки, и Мин отдёрнул руку, зажмурившись. Вибрация прошла через стол и пол, толкнулась в стены, и за перегородкой Вэнь Шу всхрапнул громче обычного, перевернулся, пробормотал что-то невнятное и затих. Мин замер, не дыша, и стал ждать.

Свечение ослабло через десять секунд, перейдя из обжигающего в ровное. Мин открыл глаза и посмотрел на плашку.

«Круг замыкания» горел на камне чистым голубым огнём, и линии символа пульсировали в мерном ритме. Мин видел работу мастеров Палаты, наблюдал через щели в ширмах, как Вэнь Шу рисовал защитные печати второго круга на стелах для периметра Обители. Стелы Вэнь Шу светились минуту, потом тускнели и застывали, впечатав символы в камень. Одиночный «круг замыкания» на плашке Мина горел уже тридцать секунд и тускнеть не собирался.

Мин подождал ещё минуту. Ровное самоподдерживающееся свечение держалось, ци внутри символа циркулировала по контуру, и оборот подпитывал следующий оборот, потому что чернила из Чернильницы отдавали энергию слой за слоем. Обычные ученические чернила выгорали за секунду. Эти могли гореть минутами.

Мин протянул руку и коснулся края плашки. По пальцам прошла волна тепла, и внизу живота, там, где Мин привык чувствовать далёкий отголосок ци, что-то коротко щёлкнуло, и первый из шести каналов наполнился до краёв.

Мин замер с вытянутой рукой. Ощущение было таким отчётливым, что он не мог его спутать ни с чем. Канал, по которому ци текла с двенадцати лет тонкой ленивой струйкой, вдруг оказался полон до краёв. Полтора месяца ночных варок расширили русло, и теперь ци, восстановившаяся за день, хлынула в подготовленный канал и заполнила его целиком.

Второй щелчок пришёл через минуту. Мин сидел неподвижно, прислушиваясь к собственному телу, и второй канал наполнился так же ровно, как первый, ци перетекала из полного русла в соседнее. Два канала из шести. Третий начал наполняться, но медленнее, и Мин понял, что для полного заполнения ему нужно время, потому что ци в теле было ограниченное количество.

Он опустил руку и смотрел на горящую плашку, пока свечение не начало тускнеть. «Круг замыкания», простейший из двенадцати базовых символов, нарисованный подмастерьем с шестью каналами, пульсировал с мощностью, которую Мин видел только у работ мастера Бо, первого начертателя Обители. Причина была в чернилах. Капли концентрата сделали за Мина то, чего его жалкие шесть каналов сделать бы не смогли, ведь в каждой капле содержалось столько ци, сколько обычный начертатель вкладывал в десяток печатей.

Плашка погасла через четыре минуты. Символ застыл в камне тёмно-синими линиями, и плашка стала тёплой на ощупь. Мин завернул её в тряпицу и спрятал под матрац, рядом с Чернильницей.

— Спасибо за ужин, — сказал он Чернильнице. — Сегодня наконец ты решила угостить меня за все те ночи.

Он лёг на спину и закрыл глаза. Два канала заполнены, третий наполнялся на ходу, и варки расширили русла, а символ, замкнувший циркуляцию ци в теле, подтолкнул процесс, который назревал уже второй месяц. Каналы были готовы, ци было достаточно, оставалось только дать ей время.

За две недели все шесть каналов заполнились. Мин чувствовал каждый, как чувствуют пальцы на руке, отчётливо и по отдельности. Шесть русел, по которым ци текла ровным потоком, наполняя тело упругим плотным теплом. Он просыпался за минуту до того, как Вэнь Шу начинал ворчать за стеной. Камни, которые в первую неделю волочил по лестнице, теперь нёс на плече, одной рукой придерживая край. Кисть в руке стала продолжением пальцев, и линии на тренировочных плашках ложились с лёгкостью, которой не было месяц назад.

Мин считал дни и прикидывал, где он стоит по меркам Обители. Горн говорил, что первый уровень Пробуждения, это когда ты чувствуешь ци. Второй, когда она течёт по каналам ровно, без рывков. По этой мерке Мин дотянул до второго уровня, и шесть заполненных каналов давали ему пропускную способность, вполне достаточную для подмастерья, который таскает камни и варит чернила по ночам.

Но шесть каналов были потолком. Мин это знал с дня отбора, и знание никуда не делось. Потолок означал, что дальше расти некуда, если только не пробить новый канал, проложить седьмой путь там, где его от рождения нет. Горн рассказывал, что пробивание каналов, это когда практик направляет концентрированный поток ци в закрытый участок тела и буквально проламывает русло сквозь плоть. Процесс длится часами, сопровождается болью, от которой теряют сознание, и требует ресурсов: духовных камней, пилюль, помощи наставника.

Мин попробовал однажды, поздно вечером. Сел на кровати, сосредоточился, нащупал точку на правом предплечье, где шесть каналов заканчивались и начиналась глухая, плотная ткань без русел, и направил туда всю ци, какую смог собрать.

Боль обрушилась мгновенно. Будто раскалённый прут, воткнутый в предплечье и провёрнутый на четверть оборота. Мин стиснул зубы так, что скулы свело, выгнулся на кровати и вцепился пальцами в край матраца. Тело отвергало попытку пробить новый канал всеми нервами разом, и Мин продержался четыре секунды, прежде чем отпустил поток и рухнул на спину, тяжело дыша.

Предплечье пульсировало жаром ещё минуту после попытки. Четыре секунды, и результат был нулевым, канал даже не шевельнулся. Мин полежал, дожидаясь, пока руки перестанут трясти, и сел. Вывод был очевиден: голой волей и шестью каналами этот барьер не взять. Для прокладки понадобятся вещества, которые размягчают ткань и притупляют боль, иначе практик не продержится дольше четырёх секунд.

В библиотеке Мин провёл два вечера, перебирая свитки секции «Культивация». Первый вечер ушёл на «Методику раскрытия каналов для начинающих», длинный и скучный текст, написанный казённым языком. Мин продрался через двадцать страниц инструкций по дыханию и визуализации, прежде чем нашёл раздел о пробивании.

«Прокладка нового канала за пределами природного лимита требует выполнения трёх условий: полного заполнения имеющихся русел, достаточного объёма ци для формирования направленного потока, и подготовки тканей тела к прохождению энергии. Последнее условие наиболее затратно. Без предварительной подготовки ткань сопротивляется потоку, создавая болевой импульс, который в большинстве случаев вынуждает практика прервать процесс до завершения прокладки. Для снижения сопротивления применяют составы на основе духовных компонентов, способных временно повысить проницаемость тканей и подавить болевой отклик нервных узлов.»

Мин перечитал абзац дважды. «Подавить болевой отклик нервных узлов.» Это означало, что боль при пробивании шла не от самого канала, а от нервов вокруг него, реагирующих на вторжение ци. Если притупить реакцию нервов, практик мог терпеть дольше, а значит, пробить дальше.

Он пролистал свиток до конца. Список рекомендуемых составов: пилюли для прочистки каналов (дорого), отвар из корня ледяного лотоса (очень дорого), экстракт семи трав Серединных Земель (согласно легендам, невыполнимо). Ни один из вариантов Мину не подходил.

Мин отложил свиток, уставился на стеллаж и перебирал в голове то, что прочитал. «Повысить проницаемость тканей и подавить болевой отклик нервных узлов.» Две функции, которые в списке свитка выполняли дорогие пилюли. Но свиток описывал стандартный подход для учеников, у которых были наставники и бюджет секты. Мин не был учеником, и бюджет его состоял из корзины с отбраковкой и Чернильницы.

Парень поднялся, прошёл к секции «Духовные звери» и снял с полки единственный свиток, который помнил по первому визиту. «Описание духовных зверей нижнего яруса Долины Серого Пика». Горные ящерицы, каменные жабы, пещерные летучие мыши. Мин пролистывал страницы, пока не дошёл до раздела, который искал.

«Горная многоножка (Scolopendra saxicola spiritualis). Обитает в расщелинах скал, предпочитает влажные ущелья с высоким содержанием ци в породе. Длина до четырёх-пяти шагов. Хитиновый панцирь высокой прочности. Зрение рудиментарное, ориентируется по вибрации и теплу. Жвалы выделяют секрет бурого цвета, содержащий парализующий компонент: при попадании на кожу жертвы нервные окончания в зоне контакта теряют чувствительность на срок от одного до трёх часов, что позволяет многоножке обездвижить добычу перед поглощением. Секрет также обладает свойством размягчать органическую ткань в зоне контакта, облегчая…»

Мин остановился и перечитал абзац дважды. Вот почему ему показалось, что он где-то уже читал это. «Нервные окончания в зоне контакта теряют чувствительность.» «Размягчать органическую ткань.»

Он медленно опустил свиток и уставился на стену перед собой. Секрет жвал многоножки подавлял реакцию нервов и размягчал ткань. Те самые две функции, которые свиток о культивации описывал как необходимые для пробивания каналов. Дорогие пилюли и экстракты делали то же самое дорогими ингредиентами, а многоножка делала это ядом, которым она обездвиживала добычу.

Мин вспомнил бурые полосы подсохшей слизи на камнях Ущелья. Тварь, которая едва не сожрала Горна, оставляла след секрета повсюду, где ползла. Ущелье Тысячи Трав было в полудне ходьбы от Обители. Многоножка, судя по описанию, селилась в расщелинах и не уходила далеко от норы.

Мин закрыл свиток и убрал на полку. Сел обратно за стол, положил ладони на колени и выстроил в голове цепочку. Секрет многоножки может помочь, но если ошибиться с пропорциями можно и навредить себе. Обработать, возможно развести, проверить на себе малую дозу. Если подействует, нанести на зону пробивания, дождаться онемения и направить ци. Боль будет, но терпимая. Ткань размягчится, и шанс пробить канал вырастет.

Оставалось два вопроса. Как собрать секрет, не будучи съеденным, и как попасть в Ущелье ещё раз, если мастер Бо уже получил свой шалфей и причин для отгула не осталось.

Мин кивнул сам себе, оба вопроса были решаемы, но не сегодня.

Он потянулся за свитком о травах, собираясь перечитать рецепты обезболивающих мазей, которые мать варила в Сером Тумане, и в этот момент масляная лампа на его столе дрогнула, отбросив длинную тень на стену, и прямо перед лицом Мина из темноты между стеллажами выступило лицо.

Мин дёрнулся назад, ударившись лопатками о спинку стула. В тусклом свете лампы на него смотрела костлявая физиономия с глубокими тенями в глазницах, длинным носом и разинутым ртом, из которого торчали два кривых передних зуба. На долю секунды Мин был совершенно уверен, что перед ним голодный дух из страшных историй, которыми пугали детей в деревне Серого Тумана.

Потом физиономия моргнула. Дух оказался смотрителем библиотеки, тем самым худым стариком с длинными усами и выражением вечного недовольства. Он стоял с фонарём в опущенной руке, отчего свет бил снизу вверх, превращая и без того неприветливое лицо в картину из ночных кошмаров.

— Полночь, — проскрипел смотритель. — Библиотека закрывается.

Мин выдохнул, и сердце колотилось у него где-то в горле.

— Вы всегда так подкрадываетесь к читателям? — спросил он, выравнивая дыхание. — Или только к тем, кого хотите убить от испуга? Мне показалось, что за мной пришёл демон.

Смотритель поджал губы, фонарь качнулся в его руке, и тени на костлявом лице перетекли из жутких в просто неприятные.

— Я подходил нормальным шагом. У тебя уши заложены от чтения, парень. Убирай свитки на место и выметайся, я запираю.

Мин сложил свитки обратно на полки, поклонился смотрителю, который ответил скрипучим ворчанием, и вышел в ночь. Каменная тропа от библиотеки вела вниз, к нижним ярусам, и фонари над головой покачивались от горного ветра, бросая жёлтые блики на ступени. Мин спускался, засунув руки в рукава, и думал.

Три недели с момента объявления прошли. Завтра утром на площади перед Первыми Вратами состоится Начальная Проверка внешних учеников. К Столбу Отклика допустят лишь тех, кто наполнил десять каналов, остальных же либо исключат, либо сделают подмастерьями.

Мин сам не участвовал, подмастерьям Проверка не грозила и не касалась, но он думал о Горне и его девяти каналах из тринадцати. Три недели назад Горну не хватало одного, и все три недели Мин видел его только мельком, на лестницах между ярусами, измотанного, с тёмными кругами под глазами, медитирующего на каждом привале. Один раз Горн крикнул ему через двор: «Мин, я на девяти с половиной! Половина считается?» Мин показал ему большой палец и пошёл дальше, потому что ведро с мятным раствором выдыхается если долго держать его на воздухе.

Половина не считалась, и оба они это знали.

В Палате Начертаний уже было темно. Мин прошёл к каморке, сел на кровать и достал Чернильницу. Тёмный флакон лёг в ладонь, и полустёртые насечки на боках мерцнули в свете лампы, ускользая от взгляда.

Завтра Проверка, и Мин надеялся, что кузнечное упрямство Горна стоило больше, чем оставшаяся половина канала.

Маркерные стелы весили каждая по семь килограмм, и Мин тащил их по четыре штуки, уложив стопкой на широкую деревянную доску, которую прижимал к плечу, придерживая свободной рукой. Мастер Бо велел доставить восемь стел к площади перед Первыми Вратами до начала Проверки, и Мин поднимался по лестнице на второй ярус, когда утреннее солнце ударило ему в лицо из-за восточного хребта. Площадь уже гудела голосами. Внешние ученики набора этого года выстраивались в колонну, и Мин насчитал больше семи десятков серых одежд с нашивками, прежде чем опустил стелы у края площадки и выпрямил затёкшую спину.

Столб Отклика стоял в центре, тот самый гладкий каменный столб по грудь высотой, отполированный сотнями ладоней. Но вокруг него кое-что изменилось. По каменным плитам площади был выложен круг шириной в десять шагов, и в этот круг были вделаны плоские базальтовые пластины, покрытые символами начертания. Мин замер, забыв о стелах.

Он узнал четыре из двенадцати выученных символов. «Круг замыкания» на внешнем обводе, который он недавно нарисовал на плашке в каморке. Рядом с ним, через равные промежутки, «знак усиления», утраивавший плотность потока внутри контура. И ещё два символа, которых не было в базовых свитках библиотеки, но Мин видел похожие на балках потолка Палаты, давящие печати, создававшие сопротивление внутри замкнутого пространства. Кто-то из мастеров Обители выложил вокруг Столба формацию, превращавшую обычный замер каналов в испытание на прочность.

Мин перевёл взгляд на помост у дальнего края площади. Там, под навесом, сидели наставники, и среди них, в кресле с подлокотниками из горного ясеня, старейшина Хо, которого Мин прежде видел только издалека, с нижних ярусов, когда тот стоял на балконе пятого яруса, окутанный лёгкой дымкой ци. Невысокий коренастый мужчина лет шестидесяти на вид, с коротко стриженными седыми волосами и квадратным лицом, расчерченным глубокими вертикальными морщинами, он сидел неподвижно, положив руки на колени, и от него исходило давление, которое Мин ощущал даже отсюда, с края площади, тяжёлая ровная вибрация, похожая на гул земли перед обвалом.

Старейшина на Проверке первогодок. Мин прикинул, что это означает, и не пришёл ни к одному хорошему ответу. Обычно Проверку вели наставники, и присутствие патриарха ступени Ядра на экзамене учеников Пробуждения было всё равно что выстрел из пушки по воробьям.

Мин отнёс стелы к назначенным точкам, расставил по разметке, которую ему показал один из служителей, и отступил к задним рядам, где стояла прислуга, носильщики и двое подмастерьев из Оружейной. Оба были тощими, как жерди, и смотрели на происходящее с тоскливым безразличием людей, которым никогда не встать к Столбу в качестве испытуемых.

Горн нашёл его сам. Протиснулся сквозь строй, игнорируя окрики наставника, и остановился перед Мином, загородив ему обзор.

— Десять, — выдохнул Горн. Глаза у него были красные, под ними залегли тени. — Я наполнил десятый позавчера ночью. Еле успел, Мин., Медитировал до рассвета, мята с золотокорнем помогла, но еле-еле. Канал тонкий, рыхлый, сам чувствую, что держится на честном слове.

— Десять есть десять, — сказал Мин, пожав плечами.

— Ага. Только я слышал, Столб сегодня работает по-другому. Не просто считает, а давит.

Мин кивнул и посмотрел на формацию вокруг Столба.

— Давящие печати в контуре. Я вижу символы. Столб пошлёт обратную волну по каналам после того, как считает. Если наполнение плотное, канал выдержит. Если рыхлое, волна его опустошит.

Горн побледнел и сглотнул.

— Откуда ты знаешь?

— Символы на плитах. Я учился их читать.

— Зачем подмастерью читать символы?

— Затем, чтобы знать, когда тебе стоит волноваться, а когда нет.

— И сейчас?

Мин посмотрел ему в глаза.

— Сейчас стоит. Но не паникуй. Встань в строй и жди, я посмотрю, как проходят первые.

Горн сглотнул, кивнул и вернулся в колонну. Мин проводил его взглядом и занял позицию у стелы, откуда видел и Столб, и лица учеников, и помост с наставниками.

Наставник Фэн вышел перед строем. Худощавый мужчина лет сорока, с жилистыми руками и голосом, который разносился по площади без усилия, как звук гонга по горной долине. Он обвёл учеников взглядом и заговорил.

— Проверка определит, кто останется в Обители, а кто нет. Столб Отклика сегодня работает в режиме испытания. Он считает ваши каналы и посылает обратную волну ци. Волна пройдёт через каждый наполненный канал. Если вы укрепили наполнение, каналы выстоят. Если торопились и заполняли рыхло, волна вытолкнет ци обратно, и канал схлопнется. Итоговый результат, это число каналов, которые устояли после давления. Минимум для прохождения — десять устоявших каналов.

По строю прошёл ропот. Наставник Фэн поднял руку, и ропот стих.

— Подходите по одному. Кладёте ладонь на Столб, стоите до конца цикла. Руку не убирать, пока Столб не отпустит. Начинаем.

Первый ученик шагнул к Столбу, крепкий широкоплечий парень с одиннадцатью каналами, судя по отборочному результату. Он положил ладонь на камень, и Столб засветился ровным золотистым светом. Считывание длилось секунд пять, свечение пульсировало, прощупывая каналы. Потом свет изменился, из золотистого перешёл в белый, и по формации на полу побежали линии, как рябь по воде. Обратная волна. Парень дёрнулся, стиснул зубы, мышцы на его шее вздулись, и парень зажался всем телом, напрягая каждую жилу, пытаясь удержать ци внутри. Через три секунды Столб погас. Парень убрал руку и покачнулся.

— Исходное, одиннадцать. Итоговое, десять, — объявил наставник у помоста. — Прошёл.

Парень выдохнул и отступил. Один канал схлопнулся под давлением, но десять устояли. Мин запомнил его позу, зажатые плечи и стиснутую челюсть, тело, сведённое в судорогу сопротивления. Процесс явно не из легких.

Второй прошёл с тем же результатом. Третий потерял два канала из двенадцати. Четвёртая, худенькая девушка с десятью каналами, потеряла один и не прошла. Она отходила от Столба, прижимая руку к груди, сгибаясь и обхватив себя за рёбра. Схлопнувшийся канал оставил в её теле ноющую пустоту, и дорожки слёз на её щеках она уже не пыталась сдержать. Пятый ученик потерял три из тринадцати и прошёл, но уходил от Столба, шатаясь, с лицом человека, которого только что избили средь бела дня.

Горн, стоявший в строю, повернулся к соседу и шепнул что-то. Сосед ответил, и Горн нахмурился. Мин по губам прочитал два слова, «купили пилюли». Кто-то из учеников покупал пилюли для ускоренного наполнения каналов, торопясь набрать десять к сроку. Пилюли заполняли каналы быстро, но рыхло, без той плотности, которую давала терпеливая ежедневная медитация. Под давлением Столба такое наполнение рассыпалось, как мокрый песок.

К десятому ученику Мин заметил закономерность, которую искал. Те, кто при ударе волны зажимался, стискивал мышцы и пытался удержать ци силой воли, теряли больше. Волна ломала зажатые каналы, как палку, упёртую в камень, и чем жёстче опора, тем громче хруст. Но двое из первой десятки прошли без потерь, и Мин разглядел разницу. Один из них, долговязый парень с южного побережья, в момент удара закрыл глаза и расслабил плечи. Его тело качнулось, как ивовая ветка под ветром, и волна прошла сквозь него, не встретив жёсткого сопротивления. Каналы спружинили и вернулись в прежнюю форму.

Мин узнал это ощущение. Первые ночи с Чернильницей, когда артефакт тянул из него ци, Мин сопротивлялся и дёргался, пытаясь удержать поток. Каналы горели от напряжения. Потом он перестал бороться, отпустил контроль и позволил Чернильнице брать, что ей нужно. Боль отступила, каналы выдержали, потому что гибкое русло пропускает поток, а зажатое рвётся.

Проверка продолжалась. Ученики выходили к Столбу по одному, и наставник у помоста объявлял результаты. Большинство теряли один-два канала. Кто-то проходил впритык, кто-то нет, и тех, кто не прошёл, уводили к стене, откуда доносились приглушённые голоса.

Потом к Столбу вышел невысокий мальчишка с выпирающими ключицами, которого Мин видел в задних рядах колонны. Он положил ладонь на камень, и Столб засветился тускло, едва заметно в утреннем солнце. Мин по яркости свечения уже научился прикидывать число каналов, и тусклый жёлтый огонёк означал восемь-девять.

Обратная волна ударила, и мальчишку швырнуло. Его ладонь оторвалась от камня, тело отлетело на пять шагов назад, он ударился спиной о плиты площади и остался лежать, скрючившись, обхватив руками живот. Двое служителей кинулись к нему. Наставник Фэн подошёл, присел рядом, проверил пульс и обернулся к помосту.

— Восемь каналов. Ци в контуре недостаточно для резонанса со Столбом. Формация отторгла его.

Старейшина Хо на помосте не шевельнулся. Наставник Фэн выпрямился и обратился к строю, и в его голосе Мин услышал нечто похожее на предупреждение.

— Столб Отклика требует минимального объёма ци для установления резонансной связи. Если ваш контур не может поддержать эту связь, Столб вас отвергнет. Чем меньше каналов, тем сильнее отдача. Минимум десять означает не красивую цифру на бумаге, а порог, при котором Столб в состоянии с вами работать.

Мальчишку подняли и увели. Мин смотрел ему вслед и думал. Восемь каналов, и Столб его вышвырнул. У Мина шесть. Наставник сказал «объём ци в контуре», не «число каналов». Количество каналов определяло ширину русла, а объём ци определяла плотность наполнения. Мальчишка с восемью рыхлыми каналами не набрал объёма. Что, если шесть каналов, забитых до отказа, давали больший объём, чем десять полупустых?

Мысль проскользнула и осела в голове. Мин убрал её подальше и сосредоточился на площади, потому что до очереди Горна оставалось человек пятнадцать.

Син Вэй прошёл Проверку, когда очередь дошла до внутренних учеников, допущенных к испытанию для подтверждения статуса. Он вышел к Столбу в белой одежде с синей каймой, положил ладонь на камень, и Столб вспыхнул бело-голубым. Обратная волна прошла, Син Вэй даже не покачнулся. Двадцать два канала из двадцати двух. Площадь зашумела, и наставник у помоста подтвердил статус с уважительным кивком.

Син Вэй развернулся и ушёл к помосту, где старейшина Хо впервые за всё утро чуть наклонил голову. Мин следил за ним и обращал внимание на другое. Когда Столб считывал учеников с десятью-двенадцатью каналами, свечение было размытым, с провалами яркости. Каналы были наполнены неравномерно, где-то плотнее, где-то жиже, и свет это выдавал. У Син Вэя свечение было сплошным, ровным. Но даже у него Мин не увидел того, что ощущал в собственном теле каждое утро после варки, абсолютно однородного упругого давления во всех шести каналах. Чернильница вычистила их до дна и он смог набить их до отказа.

Очередь Горна приближалась и парень готовился терпеть, судя по напряженной позе. Каждая жила в его теле кричала «Упрись и держи».

Мин выскользнул из задних рядов и двинулся вдоль стены, обходя площадь по краю, где стояли носильщики и прислуга. Никто не обращал на него внимания, подмастерье в серой одежде без нашивок был частью пейзажа. Он добрался до места, где колонна учеников поворачивала к Столбу, и встал у выступа стены.

Горн шагнул из строя. Мин перехватил его за рукав.

Горн обернулся. Лицо белое, скулы каменные.

— Не зажимайся, — сказал Мин негромко. — Когда пойдёт давление, расслабь тело. Всё тело. Не сопротивляйся волне, пропусти её через себя.

— Что? — Горн уставился на него.

— Те, кто зажимается, теряют больше. Я весь день смотрел. Волна ломает жёсткое и обтекает мягкое. Опусти плечи, разожми кулаки, дыши ровно. Доверься мне.

Горн смотрел ему в глаза пару секунд. Потом медленно разжал кулаки, и Мин увидел красные полумесяцы от ногтей на его ладонях.

— Ладно, — сказал Горн.

Он повернулся и пошёл к Столбу. Мин отступил обратно к стене.

Горн положил ладонь на камень. Столб засветился ровным золотистым светом, плотнее, чем у большинства, но без той яркости, которая отличала Син Вэя. Десять каналов. Свет пульсировал пять секунд, потом перешёл в белый, и формация на полу ожила, пустив рябь по базальтовым пластинам.

Обратная волна ударила. Горн закрыл глаза, и напряжение стекло с его плеч. Тело Горна качнулось, ноги подогнулись на мгновение, а потом он выпрямился и стоял, покачиваясь, но стоял, и его рука лежала на Столбе, пока свечение не угасло.

— Исходное, десять. Итоговое, десять, — объявил наставник у помоста, и в его голосе мелькнуло удивление. — Прошёл.

Наставник Фэн повернул голову и посмотрел на Горна внимательнее, чем на остальных. У большинства с десятью каналами хотя бы один сминался. Этот ученик удержал все десять.

Горн открыл глаза, убрал руку со Столба и выдохнул так, что Мин услышал через полплощади. Потом обернулся и нашёл взглядом Мина у стены. Мин едва заметно кивнул и отступил в тень, прежде чем кто-нибудь проследил за взглядом Горна.

Проверка закончилась уже за полдень. Учеников увели, наставники поднялись на верхние ярусы, старейшина Хо исчез так же незаметно, как появился. Площадь опустела, и на ней остались Столб Отклика в кольце базальтовых пластин, маркерные стелы и мусор от утренней толпы.

Мастер Бо появился на краю площади с пиалой в руке.

— Стелы обратно в Палату, — сказал он Мину. — Столб Отклика туда же, его хранят у нас между проверками. Пластины формации оставь, их заберут завтра.

— Столб? — Мин окинул взглядом каменный цилиндр. — Он тяжёлый.

— Для этого здесь подмастерья. — Мастер Бо кивнул в сторону двоих парней из Оружейной, которые стояли у стены и выглядели так, будто порыв ветра мог бы их опрокинуть.

Мин посмотрел на них. Оба были на голову ниже его и вдвое уже в плечах. Один кашлянул в кулак. Второй отвёл глаза.

— Я справлюсь сам, — сказал Мин.

Оба подмастерья из Оружейной посмотрели на него с благодарностью, граничившей с преклонением. Мастер Бо пожал плечами, допил чай, перевернул пиалу вверх дном и ушёл.

Мин перенёс стелы за два захода. Площадь к тому времени совсем опустела. Ветер гнал по плитам пыль и обрывки бумажных лент, а солнце клонилось к западному хребту. Мин вернулся к Столбу и остановился перед ним.

Каменный цилиндр стоял посреди кольца из базальтовых пластин, и давящие печати на них ещё слабо мерцали остаточной ци. Мин вспомнил слова наставника Фэна, «Если ваш контур не может поддержать резонансную связь, Столб вас отвергнет». Мальчишку с восемью каналами вышвырнуло на пять шагов. У Мина было шесть.

Он огляделся. Площадь была пуста, ни души на лестницах, ни тени у стен, только ветер гонял пыль между пластинами формации.

Мин положил ладонь на камень, и Столб ожил мгновенно. Тёплая волна прокатилась по руке, вошла в каналы предплечья и разлилась по телу, считывая русла одно за другим. Мин почувствовал, как чужая ци проходит по его шести каналам, прощупывая стенки, замеряя плотность. Свечение под его ладонью было тусклым, шесть каналов давали слабый свет, и на расстоянии это выглядело бы жалко, но Мин ощущал другое, ци внутри каналов стояла плотной тугой стеной, и Столб прощупывал её, перебирая, как прощупывают толстый канат. Потом внезапно пришла обратная волна.

Мин не зажимался. Он закрыл глаза и сделал то, что делал каждую ночь, когда Чернильница тянула из него ци до последней капли, расслабил тело и опустил плечи, позволив волне войти. Давление Столба прошло по каналам, толкнулось в стенки и откатилось, не найдя слабого места. Шесть каналов, вычищенных и набитых двумя месяцами ночных варок, спружинили и вернулись в форму.

Удар был слабее, чем Мин ожидал. Гораздо слабее. Горн после волны покачнулся, а Мин даже не шагнул назад. Каналы приняли давление и отдали его обратно Столбу, и тот погас.

Мин убрал руку и посмотрел на ладонь. Длинные пальцы с мозолью от кисти, чернильные пятна в складках кожи, всё то же. Шесть каналов, ни одним больше. Но Столб Отклика принял его контур без отторжения. Мальчишку с восемью рыхлыми каналами вышвырнуло, а Мина с шестью плотными Столб пропустил.

Он вспомнил размытое неравномерное свечение учеников с десятью-двенадцатью каналами, провалы яркости, мерцающие пустоты в контуре. Его собственное свечение было тусклым, но ровным, и Столб измерил не число русел, а объём ци в контуре. Шесть до отказа набитых каналов вмещали столько же, сколько десять, заполненных на три четверти.

Мин усмехнулся и обхватил Столб обеими руками. Каменный цилиндр был тяжёлым, но два месяца каменных плит и ночных варок сделали своё дело. Мин приподнял Столб, упёрся коленом в основание, качнул на себя и перехватил поудобнее. Тело выдержало. Он понёс Столб к лестнице, ведущей на нижний ярус, к Палате.

У доски объявлений возле Первых Врат толпились ученики. Мин заметил их, когда поднялся от Палаты за последней партией стел, которые оставил у площади. Толпа была гуще, чем в день объявления о Проверке, и голоса звучали громче, с той возбуждённой интонацией, которая отличает новость от рутины.

Мин протиснулся ближе и прочитал свиток с печатью Совета Старейшин. Через месяц, в первый день осеннего месяца, Обитель Серого Пика принимала Совместное Испытание Четырёх Сект Долины. Запретная Зона, область на стыке территорий всех четырёх сект, открывалась для команд внешних учеников, прошедших Проверку. Павильон Тихих Вод, Кузня Огненного Гребня, Орден Железной Лозы посылали своих, и Обитель посылала своих. Каждая мастерская Обители могла направить одного подмастерья для сопровождения команды, от сбора материалов до обслуживания снаряжения. Список участников утверждался старейшинами в течение двух недель.

Мин перечитал последнюю часть дважды. Одного подмастерья от каждой мастерской. Палата Начертаний была мастерской. У Палаты Начертаний был один подмастерье.

Он стоял у доски и перебирал в голове то, что знал о Запретной Зоне из библиотечных свитков. Область с повышенной концентрацией ци, духовные звери второго ранга, редкие растения, которых нет ни в Ущелье, ни в саду деда Лао. Мин подумал о Чернильнице и о том, какие комбинации можно попробовать с дикими духовными травами из Запретной Зоны, и в животе шевельнулся знакомый голод, который заставлял его каждую ночь сидеть над флаконом, пока каналы не гудели от пустоты. Месяц на подготовку. Список того, что нужно успеть, оказался длинным.

Он уже отходил от доски, когда заметил коренастого парня, стоявшего чуть в стороне от толпы, у стены. Лакей Син Вэя, тот самый, который держал мешочек с пилюлями на тропе после Ущелья. Он стоял со скрещёнными руками и негромко «поздравлял» учеников, прошедших Проверку.

Мин остановился у стелы и смотрел. Два внешних ученика подошли к коренастому, один за другим. Короткий разговор, несколько слов, кивок. Каждый достал из-за пазухи маленький полотняный мешочек и передал лакею. Тот принял оба, не пересчитывая, спрятал в рукав и продолжил стоять. Всё на виду, в десяти шагах от доски объявлений, среди толпы. Никто не возразил. Никто даже не посмотрел в их сторону.

Наставников на площади не было. Мин не знал, не видели они то, что творится, или не хотели видеть, и обе версии ему одинаково не нравились.

Он запомнил лица обоих учеников, запомнил лакея, его позу у стены и время. Потом подобрал последнюю стелу, взвалил на плечо и пошёл вниз, к Палате Начертаний.

Дед Лао выдернул из грядки сорняк, стряхнул землю с корней и бросил в ведро, не глядя. Мин полол соседний ряд. Они работали молча уже полчаса, и Мин ждал подходящего момента третий вечер подряд.

— Дед Лао, — сказал он, выдирая очередной корешок пырея, — а горная арника у вас растёт?

Старик перестал ковырять землю и поднял голову. Из-под соломенной шляпы на Мина уставился знакомый прищур.

— Горная арника, — повторил он. — Знаешь, что это?

— Мать добавляла её в мазь от застарелых ушибов. Жёлтые цветки, мохнатый стебель, растёт на каменистых склонах выше тысячи шагов. В свитке «О чернилах» сказано, что настой арники стабилизирует минеральные пигменты при длительном хранении. Мастер Вэнь Шу жаловался на прошлой неделе, что киноварная паста расслаивается через два дня после замеса. Если добавить вытяжку арники на этапе перетирания, паста продержится неделю.

Дед Лао хмыкнул и вернулся к мотыге. Мин полол и ждал. Дед Лао отвечал, когда созревал ответ, и торопить его было занятием настолько же перспективным, как полоть камни.

— Арника у меня была, — сказал старик. — Шесть кустов, на дальней грядке, у стены. Пересадил из Ущелья четыре года назад. Три прижились, три сдохли. Потом Обитель урезала бюджет, помощников забрали, и я перестал за ними ходить. Вымерзли прошлой зимой.

— А в Ущелье она по-прежнему растёт?

— Откуда мне знать? Я туда три года не спускался, колени не те. Но если растёт, то на верхних уступах, ближе к северной стене. Она любит тень и влагу.

Мин кивнул и продолжил полоть, стараясь не менять ритма движений. Арника была лишь половиной замысла, и вторую половину он собирался доставить мастеру Бо утром.

Мастер Бо пил свою первую пиалу чая, когда Мин появился на пороге мастерской. Мин подождал, пока мастер допьёт. Перебивать Бо во время чая не решался даже Вэнь Шу.

— Мастер Бо, — начал Мин, когда пиала легла на стол вверх дном, — мастер Вэнь Шу вчера снова ругался на киноварную пасту. Говорит, расслаивается быстрее, чем он успевает пустить в дело.

— Вэнь Шу ругается на всё, — заметил Бо. — Вчера он ругался на пасту, позавчера на мышей, до этого на погоду. Если послушать Вэнь Шу, так мир создан криво.

— Я нашёл в свитке упоминание о горной арнике. Вытяжка из корня стабилизирует минеральные составы при хранении. Дед Лао говорит, у него были кусты арники, но вымерзли. Если пересадить свежие из Ущелья, через сезон у Палаты будет собственный источник. Закупки у аптекарей сократятся.

Мастер Бо побарабанил пальцами по столу и посмотрел на Мина поверх пиалы.

— Ты уже ходил в Ущелье. Я дал тебе день. Теперь хочешь ещё один? Наглости тебе не занимать!

— Полдня, — поправил Мин. — Выйду до рассвета, вернусь к обеду. Стелы для южной стены я дотащу вечером. Арнику передам деду Лао для пересадки, и мастер Вэнь Шу перестанет ругаться на пасту. По крайней мере, на эту конкретную пасту.

Уголок рта мастера Бо дрогнул. За два месяца в Палате Мин выучил каждую складку на этом лице, и эта конкретная означала, что торг перешёл в стадию «какова цена».

— Арника для деда Лао, — сказал Бо. — А для Палаты?

— Дикий тысячелистник, мята, лютик горный, всё, что найду. Плюс дед Лао обещал выделить Палате три связки золотокорня из нового урожая, если я пересажу арнику. Ему нужны рабочие руки, а золотокорня хватает.

Мастер Бо поднял пиалу, осмотрел её дно и поставил обратно, что означало: предложение рассматривается.

— Три связки золотокорня. Лао обещал?

— Вчера вечером, при мне. Могу подтвердить.

Бо помолчал. Мин стоял ровно, не торопил, потому что мастера Бо торопить было ещё бессмысленнее, чем деда Лао.

— Полдня, — сказал Бо. — Арнику отнесёшь Лао. Тысячелистник и мяту сюда. Золотокорень я заберу у Лао сам. И ты дотащишь стелы до заката, иначе не поспеешь, когда придут новые. У нас заказ из Северного города.

— Понял, мастер Бо.

Мин поклонился и вышел. За дверью позволил себе полсекунды ухмылки, прежде чем повернуть к каморке за снаряжением. Каждый в цепочке получал своё: дед Лао — арнику и рабочие руки, Бо — бесплатный золотокорень и заткнутого Вэнь Шу. А Мин — полдня в Ущелье, где он сможет получить яд многоножки.

К Ущелью Тысячи Трав Мин спустился, когда утренний свет только добрался до верхних уступов, а дно ещё лежало в тени. В заплечном мешке лежали два пустых керамических флакона с притёртыми пробками, выпрошенных у деда Лао под предлогом сбора росы для полива, моток конопляной верёвки, нож, связка сухих веток.

Первый час Мин провёл по плану, собрал арнику на верхних уступах северной стены, аккуратно обкопав корни и завернув каждый куст в мокрую тряпицу. Нарвал дикого тысячелистника и мяты для Палаты. Нашёл три пучка серебрянки для Чернильницы и спрятал за пазуху.

Потом пошёл вглубь, туда, где стены ущелья сходились и заросли становились гуще. Бурые полосы подсохшей слизи на камнях он увидел за поворотом, у того самого сужения, куда многоножка уползла в прошлый раз. Мин присел на корточки и потрогал ближайшую полосу кончиком пальца. Слизь подсохла не до конца, палец слегка прилип. Тварь выходила из норы недавно.

Мин выпрямился и огляделся. Каменный коридор шириной в четыре шага, нависающие карнизы, россыпь валунов на дне. Нора дальше, за изгибом, где трещина в скале расширялась до чёрного провала. Ручей здесь превращался в тонкий поток, и камни вокруг были мокрыми от брызг.

Мин достал верёвку и прикинул расстояние. В прошлый раз он уводил многоножку, швыряя камни в стену и создавая ложную вибрацию. Сегодня нужно было обратное, привлечь, удержать на месте и сцедить секрет жвал, не оказавшись при этом в радиусе досягаемости хитиновых лап.

Он работал полчаса. Обвязал верёвку вокруг двух валунов, создав натянутый контур на высоте колена, шагах в пяти от входа в трещину. Концы закрепил за каменные выступы. Между валунами положил плашку с «кругом замыкания» вверх. Набрал сухих веток, сложил в середину, и чиркнул кресалом. Ветки занялись медленным дымным пламенем, и Мин отступил за валун по другую сторону натянутой верёвки.

Огонь давал тепло. Плашка при запуске давала вибрацию, мерную дрожь, которую Мин чувствовал кожей, когда рисовал символ в каморке. Он присел за валуном, достал кисть и флакон с базовыми чернилами из Чернильницы, провёл короткую запускающую линию на краю плашки, и та ожила голубой пульсацией. Камень под ней загудел. Круг замыкания загудел, и вибрация расходилась по каменному дну ущелья. Многоножка, если она чувствовала сотрясение, сейчас получала сигнал, у входа в нору кто-то крупный и тёплый топчется на месте.

Мин подобрал оба керамических флакона, приготовил нож и сел за валуном ждать.

Прошло десять минут. Костерок прогорел до углей, но нагретые камни ещё отдавали тепло. Плашка гудела. Мин сидел неподвижно, контролируя дыхание, чтобы его тело оставалось холоднее камней вокруг.

Вскоре он наконец услышал скрежет хитина. Царапающий ритмичный звук из трещины, десятки коротких лап перебирали по породе.

Многоножка выползла головой вперёд. Тварь была крупнее, чем Мин запомнил, пять шагов от жвал до хвоста, плоское сегментированное тело цвета мокрого сланца, хитиновые пластины каждая с ладонь взрослого мужчины. Усы-антенны хлестали воздух, нащупывая источник вибрации. Загнутые жвалы, мокрые от бурой слизи, клацнули дважды, пробуя пустоту.

Многоножка двинулась к плашке. Тепло от прогоревшего костра и гул символа тянули её вперёд, и тварь ползла уверенным охотничьим ходом. Она переползла через натянутую верёвку, не обратив на неё внимания, и замерла над плашкой. Жвалы клацнули по камню, высекая искры. Усы задёргались, ощупывая источник гула. Добычи не было, но вибрация и тепло говорили обратное, и тварь не уходила.

Мин выскочил из-за валуна. Два месяца каменных плит, ночных варок и сорока ступеней между ярусами сделали его быстрее, чем в день прибытия. Мин обежал тварь сбоку, схватил свободный конец верёвки и рванул. Петля, пропущенная под брюхом многоножки между вторым и третьим сегментом, затянулась, и верёвка, привязанная к валунам, натянулась двумя поводьями.

Многоножка взвизгнула хитиновым скрежетом и рванулась к норе. Верёвка выдержала. Конопляное волокно впилось в стык между пластинами, и тварь замерла, скрученная в полукольцо, молотя лапами по камню. Усы бешено хлестали воздух, жвалы клацали, и с каждым щелчком из них выдавливались капли бурого секрета, стекавшие по хитину.

Мин подступил сбоку, к голове, с керамическим флаконом в одной руке и ножом в другой. Жвалы развернулись на его тепло. Мин отскочил, подождал, пока усы хлестнут мимо, и рванул обратно. Подставил горлышко флакона под правый жвал и надавил кончиком ножа на бороздку у основания, где хитиновая пластина соединялась с мягкой тканью.

Густая тёплая слизь потекла по ножу во флакон. Резкий кислый запах ударил в нос так, что глаза заслезились. Мин заполнил флакон на треть, прежде чем многоножка дёрнулась и камни под валуном сдвинулись на палец. Он отпрыгнул, сменил флакон на второй и подступил с другой стороны.

Левый жвал оказался щедрее. Мин давил на бороздку ровно, и секрет сочился непрерывной струёй, заполняя керамику. Многоножка скрежетала и билась, верёвка трещала от натяжения, и Мин видел, как волокна лопаются одно за другим.

Он заполнил второй флакон наполовину, когда верёвка лопнула.

Конопляные нити разлетелись в стороны, и многоножку отбросило от валунов. Тварь перекатилась через камни, взвизгнула, развернулась и ринулась к норе так, что хвостовые сегменты хлестнули по стене ущелья, выбив каменную крошку. Через три секунды она исчезла в трещине, и скрежет лап затих в глубине.

Мин стоял посреди ущелья с двумя флаконами в руках. Сердце колотилось у горла, пальцы были перепачканы бурой слизью, запястья подрагивали.

Один флакон на треть, второй наполовину.

— Спасибо за угощение, — сказал Мин трещине в скале. — Буду рад зайти ещё.

Из трещины не донеслось ни звука. Мин заткнул оба флакона притёртыми пробками и убрал в мешок.

После этого парень отступил от норы на сотню шагов, к широкому месту ущелья, где ручей разливался мелким бродом между плоскими камнями. Сел на валун у воды и достал из мешка глиняную плошку, деревянную палочку и один из флаконов.

В свитке о духовных зверях говорилось, что секрет жвал при попадании на кожу вызывает потерю чувствительности на срок от часа до трёх. Мин не собирался проверять полную дозу, потому что разница между «потерей чувствительности» и «параличом конечности» могла уместиться в одной лишней капле.

Он вытащил пробку и капнул в плошку одну каплю яда. Добавил три капли воды из ручья, размешал палочкой. Бурая жидкость разошлась мутной взвесью. Мин поднёс плошку к носу: кислый запах стал слабее, но не исчез. Разведение примерно один к трём.

Мин закатал правый рукав до локтя. На предплечье, там, где шесть каналов заканчивались и начиналась глухая зона без русел, кожа была гладкой и чистой. Мин помнил последнюю попытку пробить канал. Ощущение будто раскалённый прут воткнули в предплечье. Повторять это он не хотел.

А потому обмакнул палочку в разведённый яд и нанёс на предплечье полоску длиной в два пальца, точно по линии, где заканчивался шестой канал. Бурая взвесь легла на кожу и впиталась за несколько секунд.

Мин считал удары сердца. На двадцатом по коже побежали мурашки. На тридцатом участок под полоской начал неметь, будто на предплечье опустили кусок льда. К пятидесятому удару Мин ткнул кончиком ножа в обработанную зону, и кожа ощутила давление, но боли не было. Онемение проникало под кожу, в мышцы, глубже, к тому слою, где пролегали каналы.

Мин убрал плошку и палочку. Положил правую ладонь на колено, прикрыл глаза и потянулся внутрь, к шести заполненным каналам, гудевшим ровным упругим теплом. Собрал ци из всех шести русел в один направленный поток и погнал его к правому предплечью, в ту самую глухую зону, которая три недели назад вышвырнула его обратно за четыре секунды.

Поток ци вошёл в онемевшую зону и упёрся в барьер. Мин стиснул зубы. Боль пришла, но издалека, приглушённая, будто крик с другого берега реки. Яд работал. Нервы спали, и болевой отклик, сбивший Мина в прошлый раз пробивался сквозь онемение как сквозь толстую стёганую ткань.

Мин давил. Ци шла в барьер плотной струёй, и ткань под кожей сопротивлялась иначе, чем в прошлый раз, мягче, будто яд размягчил её изнутри. Мин сузил поток до тонкой горячей иглы и ввинтил в самую плотную точку сопротивления.

Пот залил глаза на исходе первой минуты, и Мин моргал, не разжимая зубов. Онемение держало, но сквозь него просачивался жар, от которого мышцы на предплечье дёргались мелкой судорогой. На третьей минуте Мин услышал собственное тяжёлое рваное дыхание и заставил себя выровнять его. Ци толкалась в барьер ритмичными волнами, и с каждой волной точка сопротивления проседала глубже.

Давай же! — промычал он.

На четвёртой минуте колени подрагивали. Мин упёрся левой рукой в камень и сосредоточил всё внимание на игле ци. Барьер трещал, и Мин чувствовал это всем телом, дрожь в ткани, которая вот-вот уступит.

На пятой боль прорвалась сквозь онемение и хлестнула по нервам. Мин выгнулся и прикусил внутреннюю сторону щеки до крови. Во рту стало солоно. Игла ци ввинчивалась в последний слой сопротивления, и Мин гнал её дальше, потому что терпеть всё это зря он отказывался.

На шестой минуте он почти кричал, и зубы, сжатые на прокушенной щеке, не давали крику вырваться. Тело тряслось, каждая жила на правой руке вздулась, и под кожей предплечья пульсировало голубоватое свечение ци, загнанной в тупик.

На седьмой барьер наконец лопнул. Внутри предплечья будто проткнули плёнку, и ци хлынула в пустоту за ней, заполняя канал, которого секунду назад не существовало. Свежее русло, проложенное сквозь живую ткань направленным потоком и ядом горной многоножки. Ци растекалась по новому каналу, обжигая сырые стенки, и прицельная боль, бившая в одну точку, разлилась гудящей волной по всему предплечью.

Мин соскользнул с валуна и упал на камни. Перевернулся на спину, раскинул руки, и несколько минут лежал так, глядя в небо. Узкая синяя полоса между скальных стен, одинокое облако, медленно ползущее по ней. Мин смотрел на это облако, пока сердце не перестало колотить в рёбра.

Семь каналов, на один больше, чем при рождении.

Мин поднял правую руку и растопырил пальцы. Солнечный свет пробился сквозь них, и тени легли на лицо полосатым узором. В правом предплечье, рядом с шестью знакомыми руслами, пульсировал седьмой канал, ещё сырой и узкий. Он смог, сделал это!

Мин рассмеялся. Хриплый короткий смех отразился от стен ущелья и ушёл вверх, к синей полоске неба.

Шорох он услышал не сразу. Мин лежал на камнях, и каждая мышца в теле гудела от пустоты, отчего звук добрался до сознания с опозданием. Шелест ткани. Мелкие камешки, осыпавшиеся по склону.

Мин перекатился на бок и сел рывком, который отозвался гудящей болью в правом предплечье. Левая рука потянулась к ножу на поясе.

На уступе, метрах в пятнадцати над ним, стояла девушка.

Бирюзовая одежда выделялась на серой скале яркой каплей. Мин окинул её взглядом, невысокая, с волосами, собранными в высокий узел и заколотыми бамбуковой шпилькой, на поясной ленте вышитый знак, который Мин видел в библиотечных свитках. Волна, заключённая в круг, символ, который мог носить лишь ученик Павильона Тихих Вод.

Девушка смотрела на него сверху вниз и не отводила взгляда. Мин не знал, сколько она простояла на уступе, видела ли плошку с ядом, нанесение на предплечье, само пробивание. Если видела, то перед ней сидел подмастерье, который только что проложил канал самодельным способом, и это было знание, способное принести Мину много неприятностей.

Он убрал руку от ножа и поднялся на ноги, стараясь не шататься. Получалось плохо.

Девушка спустилась по уступам, привычно перепрыгивая с камня на камень, и через полминуты стояла на дне ущелья, у ручья, в десяти шагах от Мина.

— Ты из Обители Серого Пика, верно? — спросила она.

— Подмастерье Палаты Начертаний, — ответил Мин с положенной вежливостью. — А вы далековато от Павильона Тихих Вод. Перевал в другой стороне.

— Я прибыла с передовой группой для координации Совместного Испытания, — сказала она. — Отстала от делегации, чтобы собрать горные травы. У нас собственные составы, и некоторые ингредиенты в саду Павильона не растут.

Она держала в левой руке свёрток из тонкой ткани, из которого торчали стебли. Мин скользнул взглядом по свёртку: горный лютик, ледянка, пучок каменной мяты. И ещё один стебель с рваным краем среза.

— Золотокорень? — спросил Мин, кивнув на свёрток.

Девушка чуть опустила взгляд к своим травам.

— Верно.

— Вы срезали его слишком высоко, — сказал Мин. — Видите рваный край? Нож прошёл выше первого узла. Основной сок золотокорня скапливается между корнем и первым узлом, в утолщении стебля. Если резать выше, в стебле остаётся треть полезного вещества. Через час срез окислится, и стебель станет бесполезным.

Девушка посмотрела на золотокорень в своей руке, потом на Мина. Брови её чуть приподнялись.

— Ты неплохо знаешь травы для подмастерья из Палаты Начертаний.

— Мать травница, — сказал Мин. — Единственное наследство, которое не помещается во флакон.

Он нагнулся к россыпи зелени у ручья, вытянул из земли стебель золотокорня с целым корневищем, срезал ножом ровно под первым узлом и протянул ей.

— Этот срезан правильно.

Девушка приняла стебель, осмотрела срез, провела пальцем по утолщению и убрала в свёрток. Потом посмотрела на Мина, и Мин выдержал этот взгляд. Она не спрашивала о канале, о яде на предплечье, о том, почему подмастерье лежал на камнях с окровавленным подбородком. Но вопросы у неё были, Мин это видел, и она решила оставить их при себе.

— Шань Яо, — сказала она. — Из Павильона Тихих Вод. Внутренняя ученица.

Подумать только. Внутренняя ученица? Выходит и каналов у нее не меньше двадцати. То, что она представилась ему говорила о многом.

— Мин, — кивнул он. — Из деревни Серого Тумана.

Девушка коротко кивнула, развернулась и пошла вверх по тропе, к перевалу.

Мин смотрел ей вслед. Бирюзовая ткань мелькала между валунами, поднимаясь всё выше, пока не исчезла за изгибом тропы.

Он опустил взгляд на правое предплечье. Онемение почти прошло, и по коже расползалось пятно красноты на месте нанесённого яда. Седьмой канал пульсировал ровным теплом. Мин сжал и разжал кулак. Ци прошла по семи руслам вместо шести, и разница ощущалась так, будто в ладони прибавилось полпальца: мелочь, но потолок треснул.

Он собрал плашки, верёвку, флаконы с ядом, закинул мешок на плечо, перепроверил свёрток с арникой для деда Лао и двинулся обратно по ущелью, к тропе на восточный перевал.

До Обители оставалось два часа ходьбы. Мин шёл быстро, ведь стелы для южной стены ждали его к закату, а мастер Бо обещал двойную норму за опоздание. Вечером он отнесёт арнику деду Лао, сдаст травы в Палату, дотащит камни, ляжет на кровать, достанет Чернильницу. Сегодня по каналам потечёт больше ци, потому что русел стало семь, и Чернильница получит больше, может и капель на дне будет больше?

А девушка в бирюзовом и вопрос о том, сколько она видела, могли подождать до завтра. У мастера Бо терпение заканчивалось на закате.

Стелы Мин дотащил до заката. Арнику отнёс деду Лао, который принял шесть кустов с такой осторожностью, будто ему вручили новорождённых, и тут же засеменил к дальней грядке, забыв попрощаться. Травы для Палаты Мин разложил на стеллаже, подписал каждый свёрток угольком и убрал на полку, где мастер Бо мог найти их утром, не задавая лишних вопросов. Серебрянку и горный лютик для Чернильницы спрятал в каморке, за стопкой использованных плашек.

Вечером, после последней миски каши, Мин сел на кровать и достал оба керамических флакона с ядом многоножки. Правое предплечье ещё ныло от утреннего пробивания, и новый седьмой канал гудел тупой пульсирующей болью при каждом движении кисти. Мин согнул и разогнул пальцы, прислушиваясь к себе. Семь русел вместо шести, и ци текла по ним плотнее, чем утром, будто свежий канал расширялся от каждого оборота.

Мин капнул яд в плошку и за полчаса перепробовал четыре разведения на тыльной стороне левой ладони, записывая результаты угольком на стенке плашки. Одна к четырём оказалась лучшей, глубокое онемение за тридцать ударов сердца и пятнадцать минут действия. Мин заткнул флаконы и убрал под матрац.

Он читал в свитке «Методика раскрытия каналов», что каждый последующий канал пробивать тяжелее предыдущего. Ткань уплотнялась, сопротивление росло, и если для седьмого хватило семи минут с ядом, то восьмой мог потребовать все пятнадцать, а девятый и того больше. Вот почему практикам с двадцатью врождёнными каналами жилось легче, им не нужно было прокладывать, хватало заполнить имеющееся. Мин с его шестью от рождения обречён был пробивать каждый новый канал через боль и вещества, которые любой нормальный человек на кожу бы не нанёс.

Он усмехнулся, завернул Чернильницу в тряпицу и начал ночную варку. Серебрянка, горный лютик, крупинка киноварного порошка. Чернильница загудела в ладонях, потянула ци из семи каналов вместо шести, и Мин сразу почувствовал разницу. Поток шёл гуще, и Чернильница работала жаднее, выкачивая запас до дна за восемнадцать минут вместо обычных двадцати. Когда Мин откинулся на спину и поднял флакон к лампе, на дне лежали три капли.

Три! До сих пор максимумом были две, и те от удачной комбинации. Теперь же у него даже оставалась ци после этого, и он мог продолжать. Мин перелил их в плошку с тепловыми чернилами, где уже скопилось около десятка капель янтарного цвета, и подержал на свету. Густые маслянистые чернила с рыжим отливом переливались в пламени масляной лампы.

Потом Мин достал плашку с «кругом замыкания», ту самую, которую утром использовал для вибрации в ловушке. Символ ещё мерцал остаточным свечением, еле заметным. Мин положил ладонь на плашку, прикрыл глаза и направил ци. Знакомое тепло потекло от ладони в камень, и «круг замыкания» ожил, засияв голубым. Ци вошла в контур, обошла его и вернулась к ладони, чуть ослабев на обороте, потом снова в контур, снова обратно. Циркуляция, которая для обычных учеников была нормой, но для Мина — тем еще испытанием.

Он держал ладонь на плашке, пока новый седьмой канал не наполнился до краёв. Ощущение пришло постепенно, будто в правом предплечье медленно надували кожаный мешок с тёплой водой, и через десять минут мешок стал тугим и перестал укрепляться.

Семь каналов, все заполнены. Второй уровень Пробуждения. Горн с его десятью добился того же результата за месяц ежедневных медитаций под присмотром наставника. Но у Горна от рождения тринадцать русел, и ему пока не потребуется пробивать новые, а может и вообще, если он решит, что этого достаточно.

Мин с семью всё ещё был далёк от внешних учеников. Мальчишки с десятью каналами уже выводили ци наружу, дрались на тренировочных площадках, отрабатывали удары и щиты. Мин с семью мог только гонять поток внутри тела… хотя, если подумать, не только.

Мин убрал плашку и уставился на плошку с тепловыми чернилами, на кисть рядом. Талисман! Почему он не додумался до этого раньше?

Стела требовала десятков капель, и рисовать приходилось на камне, который пожирал чернила, как Чернильница пожирала ци. Но талисман, бумажный, и он расходовал в разы меньше. Три-четыре капли на простейший знак. В свитке «Введение в искусство начертания» описывались боевые талисманы первого круга, и самый простой из них, «щит отторжения», требовал всего два символа. «Круг замыкания» для запуска циркуляции и «знак отторжения» для направления силы наружу. Оба символа Мин рисовал сотни раз на тренировочных плашках. Оба знал наизусть. Вместе они создавали одноразовый щит, который при активации выбрасывал ци наружу, отталкивая удар. А если нарисовать тепловыми чернилами, щит должен ещё и обжигать.

Осталось найти бумагу, которой у Мина не было.

Мин дождался, пока за стеной храп Вэнь Шу перейдёт в ровный свист, означавший глубокую фазу сна. Вэнь Шу в этой фазе мог проспать обвал крыши, это Мин проверял дважды, когда ронял ступку.

Он выскользнул из каморки, прошёл через тёмную мастерскую и остановился у стеллажа с материалами. На верхней полке лежали стопки рисовой бумаги и рулоны пергамента, которые мастера использовали для заказных свитков. Пергамент стоил денег, и мастер Бо вёл ему учёт, как и всему остальному в Палате.

Мин взял два листа из середины стопки, и вернулся в каморку, притворив дверь без единого скрипа. Сердце колотилось. Воровать у мастеров было рискованнее, чем доить многоножку, потому что многоножка не ведёт бухгалтерии.

— Зато не кусается, — пробормотал Мин, расправляя пергамент на столе.

Потом лёг и закрыл глаза. Ему нужно было отдохнуть после варки и укрепления седьмого канала, а для талисмана лучше быть отдохнувшим. Мин заснул, и на этот раз обошёлся без разговоров с Чернильницей.

Он проснулся за час до рассвета, когда за стеной ещё стояла тишина. Вэнь Шу спал, судя по ритмичному шуршанию, повернувшись лицом к стене, это означало ещё минимум полчаса до первого кряхтения.

Мин умылся ледяной водой, прогоняя остатки сна, после чего сел за стол, отелил от пергамента линию для талисмана, и достал плошку с тепловыми чернилами. Он обмакнул кончик кисти в янтарную густоту и поднёс к бумаге.

Первый символ. «Круг замыкания». Двадцать четыре штриха, и Мин знал каждый из них мышечной памятью, натренированной сотнями повторений на камне. Он провёл первую линию, и чернила впитались в пергамент мгновенно, уйдя в волокна с жадностью, от которой кисть дёрнулась. Мин выровнял нажим и повёл дальше. Тепловые чернила ложились на бумагу иначе, чем на камень, мягче и как будто быстрее, уже к пятому штриху линии начали мерцать тусклым рыжим огоньком.

Мин потянул нить ци из каналов, направил её в кисть, и мерцание усилилось. Давай же! Двенадцатый штрих, шестнадцатый, двадцатый, каждый ложился точно, без дрожи, без поправок. На двадцать четвёртом контур замкнулся, и «круг замыкания» вспыхнул на пергаменте ровным рыжим свечением.

Второй символ. «Знак отторжения». Восемнадцать штрихов, более сложная геометрия с тремя точками пересечения, где нажим должен быть идеальным, иначе ци застрянет на повороте. Мин видел этот символ на стелах Палаты, рисовал на плашках, мог воспроизвести с закрытыми глазами. Он вписал «знак отторжения» внутрь «круга замыкания», и когда последний штрих соединил оба символа в единую сеть, пергамент засиял.

Мин отдёрнул руку и зажмурился. Свет был ярче, чем от плашки в каморке, и рыжий отлив тепловых чернил окрасил стены в цвет закатного солнца. По пальцам прокатилась волна сухого жара, и Мин почувствовал, как ци внутри символьной сети на бумаге закольцовывается и набирает обороты, подпитываемая концентратом из Чернильницы. Пергамент дрожал в его руках мелкой вибрацией. Получилось! Он смог!

Свечение продержалось секунд пять и перешло в ровное тусклое мерцание, знак того, что ци стабилизировалась внутри контура и ждала команды на активацию. Мин осторожно положил пергамент на стол и уставился на него, боясь моргнуть. Два символа. Первый талисман в его жизни.

— Ну, здравствуй, — сказал Мин талисману.

Из-за стены послышалось кряхтение, шарканье и скрип кровати. Вэнь Шу просыпался. Мин торопливо убрал талисман, спрятал чернила и кисть и вышел из каморки, столкнувшись с мастером на пороге.

— Ты уже на ногах? — Вэнь Шу прищурился на него с подозрением. Лысая макушка была помята подушкой, а на левой щеке отпечаталась складка от ткани.

— Мыши разбудили, мастер Вэнь Шу.

Старик вздрогнул и покосился на ловушки у стены. Деревянные рамки, которые Мин смастерил многим ранее по обещанию, стояли вдоль плинтуса, и в одной из них, лежала дохлая мышь, маленькая, серая, с вытаращенными чёрными бусинами глаз.

— Ну наконец-то! — Вэнь Шу подошёл к ловушке, присел на корточки и уставился на мышь. — Вот значит ты какая, паразитка. Вот кто жрал мой тысячелистник. Подумать только, до чего обнаглела!

— Я могу её выбросить, мастер Вэнь Шу.

— Не трогай! Я хочу показать её Бо. Пусть посмотрит и убедится, что мыши в Палате, это не выдумки старого Вэнь Шу, а факт! Я ему три раза говорил, что слышу шуршание по ночам, а он отвечал, что это у меня в суставах хрустит. Ишь суставы, Бо, полюбуйся! Пора заводить кота!

Старик подхватил ловушку с мышью и, кряхтя от удовольствия, понёс к двери мастерской. Мин смотрел ему вслед и прикидывал, что список обвинений, предъявляемых мышам Палаты Начертаний, только что пополнился ещё одним пунктом, и дай мастер Вэнь Шу волю, он бы вывесил портрет этой мыши на доске объявлений рядом с Первыми Вратами, как главного врага Обители.

После обеда Мин задержался на кухне. В этот день подмастерьям полагалась лепёшка из муки, замешанной на отваре духовных трав. Повариха выложила её перед Мином на стол с выражением лица, которое обычно приберегают для подачи ядовитых грибов.

Мин откусил. Вкус напоминал горелую полынь, перемешанную с мелом и сдобренную чем-то настолько горьким, что глаза заслезились. Он прожевал, проглотил и замер. По телу прошла волна тепла, каналы загудели, и усталость, копившаяся со вчерашнего дня, отступила, будто кто-то вытащил из мышц невидимые гвозди.

— Вкуснотища, — сказал Мин поварихе, хотя лицо его явно говорило об обратном.

Та фыркнула и отвернулась к котлу.

Мин доел лепёшку до крошки, запил водой и отметил про себя, что ци в каналах и правда прибавилось, совсем немного, но после вчерашнего пробивания каждая крупица была на вес камня. Надо будет узнать у деда Лао, из каких трав замешивают эту дрянь, и можно ли достать ингредиенты отдельно.

Мастер Бо перехватил его на пороге Палаты.

— Стела для дальней тренировочной площадки, — сказал он, кивнув на каменную плиту у стены. — «Круг рассеивания» с двойным контуром отвода. Вэнь Шу закончил сегодня утром. Площадка на втором ярусе, за Оружейной, там ученики тренируют ци-удары, и от их упражнений уже дважды треснула подпорная стена. Стела будет гасить избыточную вибрацию.

Мин подошёл к плите и присмотрелся. На отшлифованной поверхности были вырезаны символы, и Мин узнал «круг замыкания» по внешнему краю, а внутри, переплетённый двойной контур из линий, рассеивавших энергию в стороны от центра. Работа Вэнь Шу. Линии были ровными, но Мин заметил лёгкое утолщение на изгибе третьего символа, тот самый дефект, на который Вэнь Шу когда-то указал ему на тренировочных плашках. Мастер так и не исправил его в собственной работе.

Мин хмыкнул, подхватил стелу обеими руками и поднял. Камень весил килограммов двадцать пять, и в первую неделю в Палате такая ноша согнула бы его пополам. Сейчас стела легла на плечо привычным грузом, и Мин пошёл к лестнице, перехватывая её одной рукой на поворотах.

Дорога до дальней тренировочной заняла пятнадцать минут подъёма через второй ярус, мимо Оружейной, мимо складов, вверх по узкой каменной тропе, огибавшей скальный выступ. Площадка открылась за поворотом, широкое ровное пространство, вымощенное гранитными плитами, с подпорной стеной по дальнему краю и россыпью валунов разного размера, обмотанных верёвкой. На валунах виднелись вмятины и сколы от ударов.

На площадке был всего один человек.

Горн стоял перед самым крупным валуном, обтянутым пеньковой верёвкой, и бил его кулаком. Удар, шаг назад, удар. Камень вздрагивал от каждого попадания, и на поверхности оставались неглубокие вмятины. Костяшки правой руки Горна были разбиты в кровь, пеньковая обмотка в месте ударов потемнела от красных пятен.

Мин поставил стелу у стены и подошёл.

— Горн.

Парень не обернулся. Ударил ещё раз, с выдохом, вложив в удар плечо и бедро, и камень хрустнул, выбив каменную крошку.

— Задание наставника Фэна, — сказал Горн, не оборачиваясь. — Расколоть валун ци-ударом. Вложить ци в кулак и выпустить одним выбросом. Холодный удар, ибо эмоции мешают концентрации. Нужно выпустить силу наружу.

— И как?

— Паршиво. — Горн ударил снова и зашипел, тряхнув рукой. — Вместо ци вкладываю злость, а наставник говорит, злость запирает поток. Ци должна течь свободно, как вода сквозь пальцы.

Он наконец повернулся к Мину, и парень увидел его лицо.

Левый глаз заплыл лиловым отёком, на скуле краснела ссадина, и разбитая нижняя губа покрылась запёкшейся коркой. Кто-то поработал над Горном основательно.

— Кто? — спросил Мин. Голос вышел ровным, но Горн, видимо, расслышал в нём что-то, потому что отвёл взгляд.

— Пэй Лун, — сказал Горн. — Прихвостень Син Вэя. У гаденыша третий уровень Пробуждения, двенадцать каналов. Он с ещё тремя такими же обходит первогодок после ужина и собирает «благодарность» для старшего брата Сина, духовные камни, пилюли, всё что есть. Я видел, как они трясли Сунь Хэ, того тихого парня из южной деревни. У него камней нет вообще, и они за это ему врезали. Я… не удержался. Пошёл к ним и сказал, чтобы отвалили от парня.

— И?

— И Пэй Лун объяснил мне, что десять каналов на втором уровне против двенадцати на третьем, это как кулак против стены. Он бьёт с ци, Мин! Выводит наружу, вкладывает в удар. Я даже замахнуться не успел, он мне два раза зарядил, и я уже на земле лежал.

Горн сплюнул на камни и вытер рот тыльной стороной ладони.

— А теперь Пэй Лун записал меня в должники. Говорит, раз я такой дерзкий, буду отдавать по две пилюли в неделю. Мин, я копил камни два месяца! Выполнял поручения, таскал грузы, убирал тренировочные залы за старшими, и Пэй Лун забрал всё за десять секунд. Там четыре духовных камня было. Четыре! Я на них хотел купить травы для подготовки к Испытанию.

Мин слушал, не перебивая, и Горн, видимо, принял молчание за разрешение продолжать.

— И он такой не один, — продолжил Горн, и его голос дрогнул от злости. — Среди первогодок целая шайка, человек шесть-семь, которые подмазались к внутренним ученикам и теперь работают сборщиками. Кто не платит, того бьют. Наставники то ли не видят, то ли не хотят видеть. А жаловаться бесполезно, потому что за Пэй Луном стоит Син Вэй, а за Син Вэем стоит старейшина Син Юань. Кому жаловаться? Небу?

Горн ударил валун последний раз, плюнул на разбитый кулак и пошёл к выходу с площадки. На пороге обернулся.

— Мне ещё к колодцу надо и в Оружейную, задание до вечера. Спасибо, что притащил стелу, Мин. И извини за… за нытьё. Просто достало.

Он ушёл, и стук его тяжёлых шагов затихал по каменной тропе.

Мин стоял на площадке один. Солнце клонилось к западному хребту, и длинные тени от валунов ползли по гранитным плитам. Самый крупный валун, тот, который бил Горн, стоял рядом с вмятинами и кровавыми пятнами.

Мин смотрел на камень. Перед глазами стоял Пэй Лун и Син Вэй, люди были одного покроя. Четыре духовных камня, которые Горн копил два с лишним месяца. Сунь Хэ, которого били за пустые карманы. И он сам, дважды видевший, как это происходит.

В груди было холодно и ясно. Злость выгорела где-то по дороге, и на её месте осталось понимание, что именно он собирается сделать. Когда и как, пока неясно. Но «что» уже оформилось.

Он повернулся к валуну, сжал правый кулак и вложил в него всё, чему научился за два месяца в Палате. Семь каналов собрали ци в один поток, поток сузился до точки в костяшках, и Мин ударил.

Он ударил холодной ясностью, той самой, что сидела в груди с момента, когда Горн повернулся к нему разбитым лицом. Ударил так же, как рисовал символы, одним выверенным движением, в котором каждый угол и каждая точка нажима стояли на своём месте. Кулак вошёл в камень, и камень лопнул. Трещина прошла от точки удара до основания, пеньковая верёвка разъехалась, и валун развалился на две половины, которые разъехались по плитам и замерли.

Мин опустил руку. Костяшки саднили, и по среднему пальцу ползла тонкая полоска крови. Он посмотрел на разбитый камень, потом на свой кулак.

— Ну вот, — сказал он вслух, — а Горн говорил, паршиво.

К закату Мин закончил с камнями и ступкой, вымыл последнюю кисть и вышел на тропу перед Палатой. Обычно в это время Обитель затихала, ученики расходились по общежитиям, наставники поднимались на верхние ярусы, и только фонари раскачивались на цепях между столбами, бросая жёлтые блики на каменные ступени.

Сегодня было иначе. На главной лестнице, ведущей от Первых Врат к площади второго яруса, горели дополнительные фонари, красные с золотой каймой, каких Мин в Обители раньше не видел. У подножия лестницы стояли двое служителей в парадных серых одеждах, и по тропе от Врат поднималась процессия.

Впереди шли трое взрослых практиков в одеждах того же бирюзового цвета, который Мин видел в Ущелье. Две женщины и один мужчина. Женщина постарше, высокая, с седой прядью в чёрных волосах и прямой спиной, двигалась первой, и от неё исходило ровное плотное давление ци, тяжелее, чем у наставника Фэна. Рядом шла вторая, моложе, с мягкими чертами лица, и мужчина, сухощавый, с короткой бородкой, замыкал тройку.

За ними, двумя рядами, шли ученики. Мин насчитал пятнадцать человек, в основном девушки и юноши чуть старше него, все в бирюзовом, с поясными лентами и вышитым знаком волны в круге. Пятеро из них выделялись белой окантовкой рукавов. Среди них, во втором ряду, шла Шань Яо, и, судя по тому, что она представилась внутренней ученицей, белая окантовка служила именно этим отличием.

Мин разглядывал процессию и подмечал детали. Ученики Павильона двигались иначе, чем ученики Обители. Горн и его товарищи по набору шагали тяжело, ставя ногу всей стопой, как учили на тренировках наставника Фэна, вбивая вес в камень. Эти шли мягко, едва касаясь ступеней, и Мин не слышал стука подошв, хотя по лестнице поднималось полтора десятка человек. Ци от старшей наставницы ощущалась совсем не так, как давление старейшины Хо, виденное на Проверке. Хо давил, будто гора навалилась на плечи. Наставница Лин не давила, а обволакивала, и Мин поймал себя на том, что ему вдруг захотелось отвести взгляд и подумать о чём-то другом, хотя никакой причины для этого не было. Ментальное воздействие? Или просто фактура ци, заточенной под духовные техники, ощущалась иначе, чем боевая? Мин запомнил это ощущение.

На площади второго яруса делегацию встречал наставник Фэн в сопровождении двоих старших учеников. Он поклонился женщине, и та ответила коротким кивком.

— Наставник Лин, Павильон Тихих Вод рад приветствовать Обитель Серого Пика, — сказала женщина с седой прядью. — Прошу прощения за задержку. Мы заезжали в Лунмэнь за материалами для духовных составов, и дорога через перевал заняла на день больше, чем рассчитывали.

— Наставница Шу, мы ждали вас, — ответил Фэн с учтивым поклоном. — Комнаты готовы на третьем ярусе, гостевое крыло. Для учеников выделены места в западном общежитии.

Мин стоял на нижней тропе, у штабеля каменных плит перед Палатой, и наблюдал, как делегация Павильона Тихих Вод поднималась по лестнице.

Шань Яо шла во втором ряду, между двумя другими внутренними учениками. На мгновение, поднимаясь по ступеням, она повернула голову и посмотрела вниз, туда, где тропа вела к нижнему ярусу и Палате Начертаний.

Их взгляды пересеклись на одну секунду, через два яруса и сотню шагов лестницы. Шань Яо отвернулась и пошла дальше, и бирюзовая процессия скрылась за поворотом.

Мин подобрал последнюю плиту со штабеля, взвалил на плечо и понёс в Палату.

Дождь начался после ужина, когда Мин отнёс мастеру Бо последнюю стопку плашек и вышел на тропу перед Палатой. Мелкий и частый, он сеялся из низких облаков, затянувших ущелье между хребтами, и через десять минут каменные ступени Обители стали скользкими, вода бежала по ним к нижним ярусам. Фонари на цепях расплывались жёлтыми пятнами.

Обычно в это время Мин шёл в библиотеку. Смотритель уже привык к его появлению и перестал ворчать, только ставил масляную лампу на дальний стол и уходил к себе, оставляя Мина наедине со свитками. Сегодня Мин повернул в другую сторону.

Он три дня наблюдал за Пэй Луном. Считал маршруты, запоминал время, отмечал, с кем тот ходит. Пэй Лун перемещался по Обители с предсказуемостью, которую Мин находил почти оскорбительной, ибо человек, промышляющий вымогательством, мог бы хотя бы менять тропы. Каждый вечер после ужина Пэй Лун спускался с третьего яруса по западной лестнице, обходил общежития первогодок и собирал «благодарность», а потом поднимался обратно через боковую дорожку, огибавшую Оружейную. Как понял Мин, он должен был обойти всех за неделю, а потом передать все Син Вэю.

Двое сопровождали его постоянно, Гань Хуа и Ма Чжэ, оба на втором уровне Пробуждения, по одиннадцать каналов у каждого. Мин знал их по лицам и по походке, потому что один волочил правую ногу после старой тренировочной травмы, а второй шагал вразвалку, расталкивая воздух плечами.

Дождь был подарком. Мин натянул капюшон, замотал лицо полоской ткани, оторванной от старой тренировочной обмотки, и двинулся вверх по западному склону, держась тёмной стороны лестницы, где фонари не доставали до камней.

Он увидел их на втором ярусе, у поворота к общежитиям. Коренастый Пэй Лун шёл первым, в накидке, на которую дождь ложился блестящей плёнкой. Двое его прихвостней держались на полшага позади. У порога первого общежития Пэй Лун остановился, заглянул внутрь и покачал головой. Видимо, первогодки попрятались, решив, что дождливый вечер избавит их от визита. Пэй Лун сплюнул на порог и двинулся дальше, к следующему корпусу.

Мин шёл за ними на расстоянии тридцати шагов. Два месяца таскания стел научили его ступать по камням бесшумно, а дождь заглушал остальное.

Пэй Лун обошёл второе общежитие и свернул на боковую дорожку. Мин знал, что следующие десять минут они будут подниматься по узкой тропе между Оружейной и складским двором, где по вечерам никого не бывало, потому что горны Оружейной гасили на закате и мастера уходили в свои комнаты. Складской двор за каменной стеной и вовсе запирали на ночь, оставляя только единственный фонарь у ворот, который в дождь превращался в мутное рыжее пятно, едва различимое с десяти шагов.

Мин ускорил шаг. Обогнал троицу по параллельной тропе, которой ходил каждое утро к колодцу за водой для Палаты, и вышел на дорожку перед ними, у поворота за складским двором. Встал посреди тропы и замер, пока туман полз по камням вокруг его ног.

Пэй Лун вывернул из-за угла и остановился. Двое за его спиной замерли тоже. На тропе перед ними стоял невысокий человек в мокрой серой одежде, с замотанным лицом, из-под повязки торчали только глаза. Худые руки выглядывали из закатанных рукавов, на поясе не было ни оружия, ни знаков отличия.

Пэй Лун оглядел его с ног до головы. Усмехнулся, и капля дождя скатилась по его подбородку.

— Ты кто, оборванец? — спросил он. — Заблудился в тумане?

Мин молчал, стоял неподвижно и смотрел на Пэй Луна сквозь щель в повязке, не произнося ни слова.

— Глухой? — Пэй Лун переступил с ноги на ногу и склонил голову набок. — Или немой? Ладно. Гань Хуа, объясни этому пугалу, что здесь ходят только люди старшего брата Сина. Пусть проваливает, пока цел.

Гань Хуа, тот, что шагал вразвалку, вышел вперёд. Широкоскулый парень с мясистым носом и руками, привыкшими бить без предупреждения. По его правому кулаку разлилось тусклое свечение ци, одиннадцать каналов на втором уровне Пробуждения вложили в удар всё, что имели. Гань Хуа шагнул и ударил прямым в лицо, без лишних слов, потому что людей вроде этого «оборванца» он бил каждый вечер и привык, что они падают с первого раза.

Мин поднял руку и подставил ее под кулак.

Удар пришёлся в середину ладони, где под кожей проходили семь каналов, расширенных и уплотнённых десятками ночных варок. Мин направил всю ци в точку контакта и сжал поток так, что рука стала твёрже камня.

Кулак Гань Хуа впечатался в ладонь Мина и остановился, свечение ци вокруг костяшек мигнуло и рассыпалось, а из сустава донёсся хруст.

Звук был глухим и коротким, как хруст сломанной палки под сапогом. Гань Хуа ещё не понял, что произошло, а Мин уже перехватил его запястье левой рукой, провернул предплечье вниз и наружу, и дёрнул. Локтевой сустав выгнулся в обратную сторону с мокрым хрящевым треском, и Гань Хуа заорал так, что голос его перешёл в поросячий визг. Мин отпустил руку, и парень рухнул на колени, прижимая сломанный локоть к груди.

Ма Чжэ, второй прихвостень, отшатнулся назад и вцепился пальцами в свой пояс. Лицо у него стало серым.

Пэй Лун не побежал, он сощурился, оглядел корчившегося Гань Хуа, потом фигуру в повязке, которая стояла на прежнем месте и опустила руки вдоль тела, будто ничего не случилось.

— Одиннадцать каналов, второй уровень, и кулак его даже не сдвинул, — процедил Пэй Лун. — Ладно, оборванец. Ты, видать, не так прост, как кажешься.

Мин все также не сказал ни слова.

По правой руке Пэй Луна разлилось плотное свечение, гуще и ярче, чем у Гань Хуа, и ци потекла к пальцам, вытягиваясь за пределы ладони тонким мерцающим лезвием длиной в ладонь. Ци-клинок. Двенадцать каналов Пэй Луна подпитывали лезвие потоком, и воздух вокруг его руки затрещал, разгоняя капли дождя в стороны.

— Посмотрим, как ты справишься с этим, — сказал Пэй Лун и шагнул вперёд, полоснув лезвием по диагонали.

Мин сунул правую руку за пазуху, вытащил свёрнутый пергамент и вложил ци в талисман так, как вкладывал в кисть при рисовании, тонкой направленной нитью. Символьная сеть на пергаменте вспыхнула рыжим, разгораясь от первого штриха к последнему за долю секунды. «Круг замыкания» и «знак отторжения» в тепловых чернилах из Чернильницы проснулись, и ци, запечатанная в концентрате, высвободилась разом.

Волна сверхплотного жара ударила из пергамента вперёд, в грудь Пэй Луну, и всё, что было между ними, вспыхнуло мгновенным маревом. Капли дождя, летевшие в зону между Мином и Пэй Луном, испарились, не долетев до земли. Ци-клинок, тянувшийся от правой руки Пэй Луна, рассыпался, как соломинка в печи, едва коснувшись щита.

Жар добрался до Пэй Луна и ударил в лицо и грудь, парень отлетел назад на два шага, споткнулся о мокрый камень и рухнул на спину. Крик, который вырвался из его горла, перешёл в булькающий вой. Волосы вспыхнули рыжими язычками и скрутились в чёрные комки, запах палёной плоти забил капли дождя. Брови исчезли, кожа на лбу и скулах покраснела и вздулась волдырями, а одежда на груди задымилась, прожжённая в нескольких местах.

Ма Чжэ попятился, и лицо его исказилось от ужаса, потому что он видел, как ци-клинок Пэй Луна, третьего уровня Пробуждения, рассыпался от одного удара о какой-то паршивый талисман.

— Это… это же… — Ма Чжэ сглотнул и обернулся к Гань Хуа, который всё ещё стоял на коленях, качаясь и зажимая сломанную руку. — Это талисман ступени Формирования Потока, не меньше! С такой плотностью ци работают только мастера-начертатели!

Гань Хуа не ответил, потому что от боли в локте у него потемнело в глазах. Ма Чжэ схватил его за шиворот, рванул на ноги и поволок по тропе, не оглядываясь. Через несколько секунд шлёпанье их шагов по мокрым камням растворилось в шуме дождя, и на тропе за складским двором остались только Мин и Пэй Лун.

Пэй Лун лежал на спине, зажимая лицо ладонями. Между пальцами сочилась сукровица, перемешанная с дождевой водой, и обожжённая кожа на лбу уже покрылась белёсой коркой. Он хрипел и дёргался, пытаясь перевернуться на бок, но ноги скользили по мокрому камню.

Мин подошёл и присел перед ним на корточки. Отцепил от его пояса кожаную сумку, раскрыл горловину и заглянул внутрь. В мутном свете далёкого фонаря тускло блеснули круглые белые духовные камни, каждый размером с косточку абрикоса, и Мин насчитал больше двадцати штук. Рядом с ними лежали полотняные мешочки, набитые мелкими горошинами пилюль для прочистки каналов, и Мин прикинул на глаз, что пилюль хватило бы на десяток учеников. Мин затянул горловину и убрал сумку за пазуху.

Пэй Лун убрал руку от лица и уставился на него сквозь мутную плёнку слёз. Обожжённое лицо без бровей и с обугленными остатками волос на висках выглядело как маска какого-нибудь шута, которой пугают детей.

— Ты мертвец, — прохрипел он. — Не знаю, кто ты, но старший брат Вэй тебя найдёт. Слышишь? Син Вэй убьёт тебя. Он убьёт тебя, как только узнает.

Мин собрал ци из семи каналов в указательный и средний пальцы правой руки, уплотнив поток в тонкое острие, и без замаха ткнул Пэй Луна в солнечное сплетение. Удар был точечным. Именно так он ударил тогда по валуну, когда тот раскололся, только на этот раз он направил Ци на куда меньшую площадь, всегда на две подушечки пальцев. Пальцы прошли сквозь обожжённую ткань одежды и впечатались в мышцу, а остриё ци пробило глубже, к узлу, где сходились два центральных меридиана нижнего контура.

Тело Пэй Луна дёрнулось. Он выгнулся дугой, захлёбываясь воздухом, и Мин почувствовал, как под его пальцами лопнула невидимая нить. Один из ключевых каналов, связывавших нижний контур с верхним, разорвался от направленного удара, и ци, циркулировавшая по двенадцати руслам Пэй Луна, споткнулась, потеряв маршрут. Поток прервался, и по телу Пэй Луна прокатилась судорога, от которой его зубы клацнули.

Мин убрал руку и вытер пальцы о собственный рукав. Наклонился к лицу Пэй Луна, и тот дышал рвано, глядя на него расширенными зрачками, в которых плескался дождь.

— Передай старшему брату Сину, — сказал Мин хриплым, нарочито изменённым голосом, в котором ни один человек, знавший его по Палате, не узнал бы подмастерья с ровными руками и лёгкой ухмылкой, — что пошлины выросли.

Он поднялся и шагнул в дождь. Туман сомкнулся за его спиной, как вода за камнем, и через пять шагов фигура в повязке исчезла, растворившись между складским двором и стеной Оружейной. Пэй Лун остался лежать на мокрых камнях, зажимая живот обеими руками, и его всхлипывающий хрип никто не слышал, потому что дождь заливал тропу, и ни один ученик в здравом уме не пошёл бы гулять в такую ночь.

Мин спустился к дальней лестнице, снял повязку с лица, свернул и спрятал в карман. Дождь хлестал вовсю, и серая одежда промокла до нитки, но это было даже кстати, ибо промокший подмастерье, возвращающийся от колодца или из сада деда Лао, не вызывал вопросов ни у кого.

У входа в общежитие первогодок он замедлил шаг. Слева от двери, под навесом, стояла деревянная скамья, на которой ученики оставляли обувь перед входом. Горн каждое утро садился на эту скамью, чтобы перемотать тренировочные обмотки на ногах, потому что кровать была слишком узкой, а сгибаться в комнате, набитой шестью койками, ему мешали собственные колени. Мин видел это дважды, проходя мимо на рассвете с ведром воды.

Он достал из сумки четыре духовных камня. Ровно столько, сколько Пэй Лун забрал у Горна, по словам парня. Остальные камни и пилюли Мин оставил при себе. Завернул четыре камня в лоскут ткани, которым прикрывал лицо, и положил свёрток под скамью, в щель между досками и каменной стеной, куда не заливало дождём, но откуда Горн заметит его утром, когда сядет мотать обмотки.

Мин выпрямился и пошёл дальше, к Палате. Дождь колотил по капюшону, и каждый шаг вниз по лестнице отдавался гулким звуком, который тонул в шуме воды.

В каморке Мин стянул мокрую одежду, бросил на спинку стула и сел на кровать. Достал сумку Пэй Луна и талисман. Разложил на столе рядом с масляной лампой.

Сумку он раскрыл и пересчитал содержимое. Семнадцать духовных камней, после того как четыре он оставил Горну. Два полотняных мешочка с пилюлями для прочистки каналов, по ощущениям, штук по пятнадцать в каждом.

Потом Мин взял талисман, и то, что он увидел, заставило его задержать дыхание.

Пергамент был полностью целым. Обугленные края потемнели, и по поверхности прошли бурые разводы от жара, но символьная сеть сохранилась. «Круг замыкания» и «знак отторжения» тускло мерцали в свете лампы, и Мин, поднеся пергамент к лицу, ощутил остаточное тепло, идущее от линий. Ци внутри контура не выгорела до конца. Талисман сработал, выбросил волну, опалил Пэй Луна так, что сожрал его ци-клинок и оставил ожоги, но при этом потратил лишь часть заряда. Остаток держался в чернилах, медленно угасая, и Мин дважды перевернул пергамент, убеждаясь, что глаза его не обманывают.

Мин перечитал в памяти всё, что знал о талисманах. Библиотечный свиток говорил однозначно, бумажный носитель разрушается при первой активации, потому что ци проходит один цикл и сжигает волокна. Так работали обычные чернила. Но чернила из Чернильницы были настолько плотными, что первая активация сожгла только верхний слой, а нижний остался. Мин провёл пальцем по линиям «круга замыкания» и почувствовал покалывание, остатки заряда, которого хватило бы на второй выброс.

Два использования с одного пергамента. Ни один свиток в библиотеке Обители не описывал подобного. Мин аккуратно завернул талисман в сухую тряпицу и спрятал под матрац, рядом с Чернильницей.

Он откинулся на спину и некоторое время разглядывал потолок. За стеной Вэнь Шу давно храпел, и монотонный гул его сна мешался с шумом дождя за окном-бойницей.

Семнадцать духовных камней лежали в сумке, и Мин прикинул, что Горн, узнав об этом, сказал бы «раздай ребятам, которых обирали». Горн был хорошим человеком. Именно поэтому Пэй Лун смог забрать у него камни.

Мин ничего раздавать не собирался, но не потому что был плохим, причина была куда проще. Если раздать камни слабым ученикам, то завтра придёт следующий Пэй Лун, потому что камни у тех, кто не может себя защитить, всё равно что зерно перед мышами. Пока ученик слаб, его грабят, и неважно, сколько раз ему вернут награбленное.

Мин был подмастерьем с семью каналами, одним талисманом и полутора флаконами яда многоножки. Запас чернил был совсем мал, а Совместное Испытание назначено через три с небольшим недели. Син Вэй с двадцатью двумя каналами на третьем уровне Пробуждения и дядей-старейшиной на ступени Ядра мог раздавить и Мина, и Горна одним щелчком пальцев, и десять добрых каналов Горна не заменяли этой разницы в силе. Если Мин раздаст камни сейчас, то через месяц они оба окажутся калеками.

Камни нужны были Мину, чтобы пробить потолок. Восьмой канал ждал его, и девятый за ним, и каждый следующий требовал всё больше ресурсов, всё больше варок и ночей без сна. Без духовных камней процесс займёт очень много времени. С камнями, если Чернильница примет их, сроки могут сократиться.

Мин сел на кровати, потому что сон мог подождать, а проверить одну догадку хотелось прямо сейчас. Он достал Чернильницу и поставил перед собой на стол. Тёмный флакон с полустёртыми насечками привычно лёг в ладонь. Из свёртка с травами Мин вытащил кислые корешки, заложил их внутрь, добавил крупинку киноварного порошка, оставшегося от утренней работы в ступке. Потом замер, посматривая на сумку с камнями.

Мин взял из сумки один камень и покатал между пальцами. Гладкая прохладная поверхность размером с абрикосовую косточку отливала лёгким голубоватым свечением изнутри, и ци ощущалась сквозь кожу, ровная и плотная.

Он опустил камень в Чернильницу, поверх трав и порошка, обхватил флакон ладонями и позволил Чернильнице тянуть.

Рывок оказался таким, что у Мина потемнело в глазах. Чернильница дёрнулась в его руках, загудела низким гулом, от которого задрожал стол, и принялась высасывать ци из всех семи каналов с удвоенной жадностью. Мин стиснул зубы и вцепился в флакон. Обычная варка тянула двадцать минут, а сейчас Чернильница работала втрое быстрее, пожирая вместе с ци Мина и сам духовный камень.

Мин чувствовал, как камень тает. Через его каналы проходило эхо чужой холодной ци, которая мешалась с его собственной и уходила в стенки Чернильницы, флакон раскалился так, что ладони обожгло.

На двенадцатой минуте Чернильница отпустила его. Мин рухнул на спину, ударившись затылком о стену, и несколько секунд лежал, хватая ртом воздух. Каналы гудели пустотой, и тело тряслось мелкой дрожью. За стеной Вэнь Шу всхрапнул особенно громко и перевернулся, заскрипев кроватью. Мин с усилием поднял Чернильницу и поднёс к свету лампы.

На дне лежали семь густых маслянистых капель с глубоким коричневым отливом, похожим на цвет жирного чернозёма после дождя. Мин наклонил флакон, и капли медленно сползли по стенке, оставляя за собой тёмный мерцающий след. Коричневые чернила несли в себе тяжёлый давящий аспект земли.

Семь капель за одну варку, тогда как максимум до сих пор составлял три, и то после пробивания седьмого канала. Один духовный камень дал намного больше, и Мин сидел на кровати, держа Чернильницу в трясущихся руках, и перебирал в голове арифметику, которая менялась на ходу.

Принцип лежал на поверхности, чем больше ци проходило через Чернильницу за варку, тем больше капель она выдавала, а духовный камень увеличивал объём потока в разы.

Шестнадцать камней осталось в сумке. Если каждый даёт семь капель чернил… Мин никогда в жизни не держал в руках столько концентрированных чернил. Ведь можно нарисовать десяток талисманов, каждый из которых, судя по сегодняшнему вечеру, бил на уровне, от которого шестёрки Пэй Луна бежали с криком про ступень Формирования Потока.

Мин поставил Чернильницу на стол, залил земляные чернила в нужный флакон, где уже было несколько капель, накрыл крышкой и спрятал на полку, за стопку использованных плашек. Камни убрал обратно в сумку и засунул под матрац, к флаконам с ядом.

Потом лёг и закрыл глаза. Дождь за окном не утихал, и капли били по карнизу ровным ритмом, похожим на шарканье пестика Вэнь Шу в ступке. Тело гудело от пустоты, каналы ныли, и правая рука, принявшая на себя ци-кулак Гань Хуа, подрагивала мелкой судорогой.

Мин повернулся на бок и уставился на тёмную стену каморки, потому что разбитое лицо Горна стояло перед ним до сих пор. Четыре камня лежали под скамьёй у общежития. Утром Горн сядет мотать обмотки, нащупает свёрток, развернёт и увидит камни. Но это еще полбеды. А вот когда утром все узнают, что кто-то избил Пэй Луна…

Впрочем, Мин разберётся с этим утром. До утра оставалось четыре часа сна, и Мин собирался использовать каждый, потому что завтра мастер Бо не примет «плохо спал» как оправдание второй раз подряд.

Утренние новости в Обители Серого Пика разносились быстро, и к завтраку о Пэй Луне знал каждый первогодка на нижних ярусах.

Подробности менялись от рассказчика к рассказчику. Кто-то говорил, что ночью на боковой тропе Пэй Луна подстерегли двое в масках, а кто-то клялся, что нападавший был один, но с талисманом в руке. Одно оставалось неизменным во всех версиях, Пэй Лун лежал в лечебнице Обители с обожжённым лицом, без бровей и волос, с двумя разбитыми каналами. Его культивация откатилась с третьего уровня Пробуждения обратно на второй, и пожилая лекарка, осматривавшая его утром, покачала головой и сказала, что меридиан в нижнем контуре лопнул так, будто в него вбили гвоздь. Наставник Фэн дал Пэй Луну месяц на восстановление, а если не залечит каналы к сроку, его переведут в подмастерья или вовсе исключат.

Новость была сладкой для каждого, у кого Пэй Лун отбирал духовные камни и пилюли за последние два месяца. На кухне, где подмастерья ели после внешних учеников, Мин слышал обрывки разговоров через тонкую перегородку.

— Видел его лицо? Красное как свёкла, и волдыри по всему лбу!

— А брови! Бровей вообще нет! Лысый, как колено старейшины Хо!

— Тише ты, услышит кто-нибудь…

— Да плевать! Пусть слышат! У меня этот Пэй Лун три камня забрал на прошлой неделе, и ещё пилюлю, на которую я месяц копил!

— А камни вернули?

— Какое там. Сумку забрали вместе с Пэй Луном. У того, кто его отделал, видать, своих камней мало.

— Ходят слухи, что у нападавшего был талисман ступени Формирования Потока. Настоящий боевой талисман! Ци-клинок Пэй Луна рассыпался, коснувшись его.

— Откуда у кого-то в Обители талисман ступени Формирования? Это же старшие мастера рисуют, такой штукой и наставника можно удивить!

Мин доел кашу и вышел из кухни, оставив миску на стойке. Повариха проводила его равнодушным взглядом.

К обеду наставник Фэн провёл короткое расследование. Допросил Пэй Луна и обоих его подручных, у Гань Хуа левая рука висела на перевязи. Ма Чжэ описал нападавшего как «невысокого в маске, вооружённого талисманом мастерского уровня». Гань Хуа мычал от боли и мало что добавил. Пэй Лун назвал нападавшего «мертвецом» и потребовал, чтобы Обитель нашла и наказала виновного. Наставник Фэн выслушал и записал показания на свиток, после чего сообщил, что дело будет передано старшим наставникам.

На этом расследование закончилось. Правила Обители поощряли соперничество между учениками, если оно не приводило к гибели, а Пэй Лун был жив, хоть и покалечен. Формально, нападение на тропе ничем не отличалось от тренировочного поединка, который вышел из-под контроля, и наставники не собирались тратить на него больше одного свитка.

Среди учеников начали ходить разговоры про «мастера в маске», и версии множились с каждым часом. Кто-то считал его странствующим начертателем, кто-то был уверен, что это тайный ученик старейшины Хо. Мин слушал мимоходом и находил некоторые версии весьма остроумными.

Горн проснулся затемно, когда пятеро его соседей по комнате ещё храпели вразнобой. Он свесил ноги с кровати и побрёл к выходу, нащупывая в темноте обмотки. На узкой койке его колени торчали за край, спина затекала, и единственным спасением была скамья у входа, где можно было вытянуть ноги и спокойно замотать их, не рискуя заехать локтем соседу в ухо.

Он сел на скамью и наклонился за обмоткой, когда заметил свёрток. Лоскут грязноватой ткани, втиснутый в щель между досками и каменной стеной. Горн оглянулся по сторонам, вытащил свёрток и развернул.

Четыре белых духовных камня с голубоватым свечением лежали на ткани.

Горн закрыл свёрток ладонью и сунул за пазуху. Сердце колотилось так, что отдавало в висках. Четыре камня, ровно столько, сколько у него забрал Пэй Лун. Он посидел на скамье, глядя на рассветное небо, потом быстро намотал обмотки и ушёл обратно в общежитие, на ходу запихивая свёрток под матрац.

За завтраком он слушал общий гул про Пэй Луна и молчал. Камни никому не вернули, об этом говорили все, кого обирали. Сумка Пэй Луна пропала вместе с недельной данью, и только у Горна оказались четыре камня, которые кто-то вернул.

Син Вэй узнал о случившемся от служителя, который принёс ему утренний чай. Его комната отличалась от общежития первогодок примерно так же, как дворец от хлева, низкий стол из горного ясеня стоял у окна на всю стену, а рядом с циновкой для медитации высился стеллаж со свитками.

Син Вэй выслушал и отпил чай, не меняясь в лице.

— Два канала разбито? — спросил он.

— Так точно, молодой господин. Лекарка говорит, нижний меридиан лопнул от направленного удара. Месяц на восстановление, если залечится. Если нет…

— Понятно. Можешь идти.

Служитель поклонился и вышел, а Син Вэй допил чай и провёл пальцем по краю пиалы. Пэй Лун оказался бесполезным. Два месяца Син Вэй терпел его хвастовство и грубую работу, потому что парень приносил камни и не задавал лишних вопросов. Теперь же от него не было никакого проку, искалеченный сборщик привлекал внимание, а внимание Син Вэю было ни к чему.

Гораздо интереснее был тот, кто это сделал. Талисман ступени Формирования Потока, если верить описанию Ма Чжэ. В Обители таких талисманов не продавали, а мастера Палаты Начертаний рисовали их только по заказу старейшин. Значит, нападавший либо принёс его извне, либо имел связи, о которых стоило узнать.

— Лян, — позвал Син Вэй.

Из-за ширмы вышел худощавый парень с бегающими глазами и тонкими, как у девицы, пальцами. Лян Цзи, один из тех, кого Син Вэй держал при себе для мелких поручений.

— Передай ребятам, пусть смотрят в оба. Мне нужно знать, кто в Обители пользуется боевыми талисманами или покупал их в последнее время. Но чтобы тихо, без лишнего шума.

Лян Цзи кивнул и юркнул за дверь, а Син Вэй повернулся к окну. Пэй Лун и его камни были мелочью. Среди внутренних учеников Обители, помимо самого Син Вэя, лишь Тань Юй не ушёл в уединение. Остальные семеро уже больше полугода сидели в личных пещерах на верхних ярусах, запершись за каменными дверьми ради прорыва, и выйдут оттуда ещё нескоро.

А значит, на Совместное Испытание от Обители поедут он и Тань Юй, плюс лучшие из внешних. Син Вэю нужно было показать себя перед делегациями других сект, это поручение дяди, старейшины Син Юаня. Произвести правильное впечатление, напомнить, что Обитель Серого Пика, старейшая секта Долины, по-прежнему растит лучших учеников. Всё остальное, включая «мастера в маске», могло подождать.

Мастер Бо пил свою третью пиалу чая, когда Мин вошёл в мастерскую и поставил ведро с водой у стеллажа.

— Сегодня быстрее, чем вчера, — заметил Бо, не поднимая глаз от пиалы. — И позавчера тоже. Стелы для Оружейной дотащил за половину обычного времени. Повариха, может, кашу сменила? Духовных трав добавила?

— Привык, — сказал Мин.

— Привык, — повторил Бо. Поднял пиалу, отпил и поставил обратно. Потом посмотрел на ноги Мина, и взгляд его задержался на рыжей маслянистой глине, налипшей на правый сапог.

— У колодца, что ли, оступился? — спросил Бо.

— Темно было, — ответил Мин. — Дождь.

— Поздновато ты там был.

Бо допил чай и перевернул пиалу вверх дном. Мин ждал.

— Завтра на рассвете пойдёшь в Лунмэнь, — сказал Бо. — Вэнь Шу извёл последний лазурит, а поставщик, который возил нам порошок, задрал цену вдвое и ушёл к Кузне Огненного Гребня. Нужно найти нового торговца на городском рынке и купить два мешочка лазуритового порошка и мешочек сухой кассии. Ещё нужна связка серебряной слюды. Деньги возьмёшь у меня утром. Список я напишу.

— В Лунмэнь? — переспросил Мин, и что-то в его голосе заставило Бо поднять бровь.

— Ты что, ни разу в городе не был?

— Три дня шёл до Обители из деревни Серого Тумана. Город был в другой стороне.

— Ну так завтра наверстаешь. Только не трать там полдня на ярмарочные сладости, как предыдущий подмастерье. Тот вернулся без лазурита, зато с полным брюхом засахаренных каштанов и животом, который болел неделю.

— Я учту его опыт, мастер Бо.

Бо хмыкнул и ушёл к рабочему столу. Мин подхватил ведро и понёс к ступке Вэнь Шу, а в голове уже складывалась карта Лунмэня, о которой Горн рассказывал в прошлые недели, с рынком, лавками для практиков и трактатами, которых не найти в библиотеке секты.

Горн нашёл Мина после обеда, когда тот домывал последнюю кисть на сушильной стойке. Рыжий верзила ввалился в Палату Начертаний с таким шумом, что Вэнь Шу за ширмой выругался и уронил что-то тяжелое. Горн не обратил внимания. В руках он нёс завёрнутый в ткань свёрток, от которого шёл запах, заставивший Мина положить кисть и повернуться.

— Мин! — Горн сиял, как начищенный котёл. — Бросай свои кисти, я жрать принёс!

— Тут мастерская, а не кухня, — донеслось из-за ширмы. — Убирайтесь оба, пока я не запустил в тебя ступкой, громила!

Горн подхватил Мина за рукав и потащил к выходу, на ходу разворачивая свёрток. Внутри оказались два жареных куриных окорока и лепёшка с кунжутом, а рядом с ними в листьях лежали рисовые шарики с мясной начинкой, от которых шёл пар.

— Откуда? — спросил Мин, разглядывая окорок с таким вниманием, с каким обычно разглядывал символы на стелах.

— Из Лунмэня! Внешним ученикам позволено ходить туда, оказывается. Только вчера узнал. А в городе, Мин, там такое… — Горн закатил глаза и причмокнул. — Там целая улица жратвы! Я думал, умру от запахов, пока дошёл до аптеки.

Они поднялись по узкой тропе за Палатой, туда, где скала выступала широким карнизом над обрывом, и сели, свесив ноги. Внизу расстилалась Долина, залитая вечерним солнцем. Далеко на западе, у подножия пологого склона, виднелся Лунмэнь, россыпь крыш за каменной стеной, перечёркнутая тёмной полосой главного тракта.

Мин впился зубами в окорок. Жареная курятина с хрустящей кожей и перечной подливой оказалась настолько вкуснее каши, что Мин на секунду закрыл глаза и ничего не сказал, потому что рот был занят.

— Ну? — Горн толкнул его локтем. — Вкусно?

— Горн, если ты будешь приносить мне такое каждую неделю, я нарисую тебе защитную печать на спину. Бесплатно.

— Ха! На спину? Зачем мне печать на спине?

— Чтобы когда тебя в следующий раз ударят сзади, ты хотя бы услышал, как у нападавшего ломаются пальцы.

Горн заржал так, что рисовый шарик выпал у него из руки и покатился по камню. Он поймал его у самого края обрыва и запихал в рот целиком, после чего минуту жевал, раздувая щёки, как бурундук.

— Погоди-погоди! Ты разве умеешь?

Мин лишь пожал плечами, глядя куда-то вдаль, чем заставил парня задуматься.

— Слушай, — сказал наконец Горн, — а ты слышал про Пэй Луна?

— Слышал, — кивнул Мин. — Вся Обитель слышала. Говорят, его какой-то мастер в маске отделал боевым талисманом. Бедняга. Мне его почти жалко.

— Почти? — Горн покосился на него.

— Ну, процентов на пять. Остальные девяносто пять заняты этим окороком.

Горн хмыкнул и помолчал, обгладывая кость. Потом сказал, глядя на Долину внизу.

— Мин, а ты помнишь, как ты меня из-под многоножки вытащил? В Ущелье?

— Об этом подвиге сложат легенды!

— Брось, я серьёзно. Я тебе тогда сказал, что обязан, и я не забыл. — Горн повернулся к нему, и рыжие волосы упали ему на лоб. — Ты тогда сообразил за секунду, что она слепая, и увёл её камнями. Никто больше не шевельнулся, ни близнецы, ни Лу Фэй. Только ты.

— И Дэ Шен, — поправил Мин.

— Ладно, и Дэ Шен. Но он подключился, когда ты уже всё придумал. — Горн помолчал. — Я хотел сказать спасибо. Нормально, без шуток.

— Если после такого я буду есть эту потрясающую курицу, то тебе стоит почаще попадать в плен к многоножке.

Горн фыркнул и швырнул в него обглоданной костью, которую Мин поймал на лету и бросил вниз с обрыва. Кость исчезла в зарослях на склоне.

— А ещё, — Горн понизил голос и подвинулся ближе, — помнишь валун на дальней тренировочной площадке? Тот, который я колотил кулаком?

— Помню. Ты на нём кровью расписался.

— Так вот, его кто-то расколол. Напополам, Мин! Чистый разлом от центра к основанию! Наставник Фэн утром осматривал и сказал, что это проникающий удар ци. Когда поток собирают в точку и бьют вовнутрь, разрушая камень изнутри. Это тебе не ци-клинок, это куда сложнее! На третьем уровне почти все предпочитают клинок, он проще, а проникающий удар мало кто осваивает. Фэн сказал, что среди нынешних первогодок он вообще не знает никого, кто бы это мог.

— Может, кто-то из старших? — равнодушно предположил Мин, откусывая лепёшку.

— Старшие тренируются на верхних ярусах, им нижние валуны без надобности. — Горн почесал затылок. — Странное дело. Кто-то расколол валун проникающим ударом, а вскоре кто-то искалечил Пэй Луна. Думаю его каналы разорвали проникающим ударом.

— Совпадение, — сказал Мин с набитым ртом.

— Ага. Совпадение. — Горн смотрел на него долгую секунду, и что-то в этом взгляде говорило, что Горн хотел спросить, но не решился. Потом мотнул головой и переключился на другое.

— Ладно, забудь. Слушай, раз ты завтра в Лунмэнь идёшь…

— Откуда ты знаешь? — Мин поднял бровь.

— Повариха сказала. Она всё знает.

— Повариха знает о моих делах больше, чем я сам. Это пугает.

— Так вот, в Лунмэне, когда управишься с делами Палаты, загляни на восточный рынок. Там есть переулок за лавкой горшечника, и в нём старик Юй торгует всякой всячиной для практиков. Битые духовные камни, списанные свитки из разных сект, всё подряд. Но самое интересное, у него бывают трактаты по технике, которых в нашей библиотеке нет. Я видел у него свиток по усилению ци-потока через дыхание, так что если есть лишние монеты, обязательно загляни.

Мин запомнил и переулок за горшечником, и старика Юя.

Они сидели на карнизе, пока солнце не коснулось западного хребта. Горн болтал про наставника Фэна и его новое задание, про учеников из Павильона Тихих Вод, с которыми приходится делить тренировочные площадки. Мин слушал, подбрасывая замечания, и ветер нёс от Лунмэня запах дыма и жареного мяса, который обещал завтрашний день.

Вечером, когда Палата опустела, Мин закрыл дверь каморки и разложил на столе оставшийся пергамент. Полтора листа, из которых можно было вырезать заготовки для трёх талисманов.

Первый он нарисовал тепловыми чернилами, повторив проверенную комбинацию, «круг замыкания» и «знак отторжения». Рыжие линии легли на пергамент, и к двадцать четвёртому штриху «круга» Мин уже чувствовал, как ци закольцовывается внутри контура. «Знак отторжения» вписался в центр, замыкающий штрих соединил оба символа, и пергамент вспыхнул тусклым рыжим мерцанием, которое вскоре угасло до ровного тепла.

Мин отложил готовый талисман, вырезал вторую заготовку и на этот раз потянулся к другой плошке. Бурые земляные чернила из кислых корешков и киновари ждали его. С тяжёлым давящим аспектом, который Мин ощутил ещё при первой пробе, когда линия на плашке оставила мелкую трещину в камне. Он обмакнул кисть и задумался над выбором второго символа.

Мин провёл двадцать четыре штриха «круга замыкания», и коричневые линии впитались в пергамент тяжелее, чем тепловые, будто чернила тянули бумагу вниз. Контур замкнулся, и по пергаменту прошла низкая вибрация, глубже и плотнее, чем у теплового талисмана.

Вторым символом Мин выбрал «давление». Он видел его на стелах Палаты, в защитных печатях для подпорных стен, где символ создавал направленную силу, прижимавшую конструкцию к основанию. В сочетании с «кругом замыкания» и земляными чернилами «давление» должно было, по мысли Мина, создать волну тяжёлой давящей ци, которая крушила структуру изнутри, как та самая трещина на каменной плашке, только в масштабе талисмана.

Восемнадцать штрихов «давления» Мин рисовал медленнее, потому что рисовал этот символ на пергаменте впервые, и земляные чернила вели себя капризнее тепловых, застывали быстрее и требовали более сильного нажима. На четырнадцатом штрихе кисть дрогнула, и Мин остановился, выровнял дыхание и продолжил. Ещё четыре штриха, и на восемнадцатом контур замкнулся, а пергамент загудел так, что плошка с чернилами подпрыгнула на столе.

Мин отдёрнул руку. Тусклое, едва заметное коричневое свечение легло на пергамент, и Мин поднял талисман, ощутив в ладони вес, которого у обычной бумаги быть не могло, будто символы впитали в себя кусок каменной породы.

Что земляной талисман сделает при активации, Мин пока не знал, потому что тратить заряд на проверку было бы расточительством, достойным того подмастерья, который просадил бюджет на засахаренные каштаны.

Третий талисман Мин нарисовал снова тепловыми, «круг замыкания» и «знак отторжения», проверенная комбинация. Рыжие чернила легли гладко, и через десять минут на столе лежал второй тепловой щит, мерцавший знакомым рыжим теплом.

Мин разложил перед собой все талисманы в ряд. Два свежих тепловых щита с полным зарядом лежали рядом с новым земляным, чей эффект ему ещё предстояло выяснить. Отдельно, в тряпице, ждал тот самый, первый, с остатком заряда от вчерашнего вечера. Если концентрат из Чернильницы и правда давал каждому талисману по два использования, то у Мина на руках было семь выбросов, и даже одного хватило, чтобы искалечить Пэй Луна третьего уровня.

Мин убрал талисманы под матрац и вымыл руки в тазу. Завтра мастер Бо выдаст ему деньги и список, и Мин спустится по тракту к Лунмэню, где его ждали рынок и старик Юй с его свитками.

Он закрыл глаза, и перед ним стоял вечерний вид с карниза, россыпь крыш за каменной стеной и тёмная полоса тракта, ведущая вниз, к подножию горы.

Тракт к Лунмэню петлял по восточному склону, прижимаясь к скальной стене, и Мин спускался по нему, зажав под мышкой холщовую сумку с деньгами мастера Бо и списком, написанным таким мелким почерком, будто Бо платил за каждый миллиметр бумаги. Два мешочка лазуритового порошка, мешочек сухой кассии, связка серебряной слюды. Рядом со списком Бо приписал «Без каштанов» и подчеркнул дважды.

Город открылся за поворотом тропы, когда утренний туман ещё не рассеялся до конца. Обнесённый каменной стеной высотой в три человеческих роста, Лунмэнь лежал в ложбине между двумя отрогами Серого Пика, и над воротами висела потемневшая от времени табличка. Мин разглядывал город сверху, и черепичные крыши теснились вдоль узких улиц, а кое-где из этой массы выступали двух- и трёхэтажные здания с загнутыми карнизами и резными деревянными балконами. Рядом с ними лепились глинобитные мазанки попроще, с плоскими крышами и бельём на верёвках, и граница между богатым кварталом и бедным проходила так резко, что казалось, город собрали из двух разных мест.

У ворот стояла очередь из крестьян с тележками и торговцев с мулами, а среди них Мин отличил нескольких бродячих практиков по одежде и повадкам. Сухой мужчина лет тридцати с косым шрамом через переносицу стоял, прислонив к плечу длинный свёрток, и от него исходило ровное давление ци, плотнее, чем у любого первогодки в Обители. Женщина в потрёпанном дорожном плаще сидела на камне и жевала сухарь, положив на колени ножны с мечом, по которому пробегали едва заметные блики. Летающий меч стоил столько, сколько деревня Серого Тумана не заработала бы за десять лет, и Мин задержал на ножнах взгляд, прикидывая, какие символы начертания могли удерживать потоковую формацию на клинке такой длины.

Стража у ворот проверяла документы и пропускала за медную монету, и Мин, заплатив за жетон, прошёл внутрь.

Лунмэнь пах жареным маслом и навозом, а горный ветер задувал в щели между домами и гнал по мостовой пыль вперемешку с соломой. Главная улица тянулась от ворот к рыночной площади, и Мин пошёл по ней, лавируя между тележками. Горн говорил, что в городе целая улица жратвы, и Горн не соврал, лотки с лепёшками и жареной лапшой тянулись вдоль левой стороны, а запахи били в нос так плотно, что Мин на секунду забыл про лазурит. Потом вспомнил, и кошелёк мастера Бо отрезвил его вернее, чем ведро ледяной воды.

Лавку минералов он нашёл за рыночной площадью, в тупике между горшечной мастерской и складом солёной рыбы. Рябой торговец с жёлтыми от табака пальцами выложил перед ним образцы лазуритового порошка, и Мин проверил каждый, растерев крупинки между пальцами. Третий образец отливал глубокой синевой и пах минералом, а не мелом, и Мин взял два мешочка, сторговав четверть цены, потому что рябой не ожидал, что подмастерье из секты умеет отличать разбавленный порошок от чистого. Сухую кассию он купил в аптеке через два дома, а серебряную слюду нашёл у старика-жестянщика на углу, который торговал из корзины и согласился скинуть цену за три связки вместо одной.

К полудню Мин закончил с поручением Бо и спрятал покупки в сумку. Деньги мастера он потратил до последней медной монеты, и список с пометкой «Без каштанов» можно было выбрасывать. Теперь начиналась его собственная часть дня.

Переулок за лавкой горшечника Мин нашёл по описанию Горна, узкий проход между двумя глухими стенами, упиравшийся в дощатую дверь с облупившейся краской. За дверью оказалась тесная комната с прилавком, за которым сидел древний старик с жидкой бородкой и глазами, утонувшими в морщинах так глубоко, что казалось, он подглядывает из колодца. На прилавке и полках за ним лежали свитки вперемешку с битыми духовными камнями, а рядом теснились помутневшие от времени артефакты и связки сухих трав.

Мин провёл в лавке старика Юя полчаса, перебирая товар. Свитки по технике оказались списками с общедоступных трактатов, которые Мин уже читал в библиотеке Обители. Артефакты были интересны, но бесполезны, треснувший нефритовый жетон с остатками защитной формации и полудохлый компас для поиска духовных жил, ни тот, ни другой не стоили внимания. Медная пластина с нечитаемым от коррозии символом привлекла его на минуту, но и она оказалась пустышкой. Денег у Мина не было даже на самый дешёвый свиток, собственно поэтому он и здесь, но извлекать пользу из чужих прилавков без покупки он умел давно, просто рассматривая и запоминая.

— Скажи, почтенный, — обратился он к старику, который всё это время разглядывал его с терпеливым равнодушием торговца, привыкшего к покупателям без денег, — а где в Лунмэне можно найти начертательные талисманы?

Старик хмыкнул, почесал бородку, прикидывая, заслуживает ли вопрос ответа, и его выцветшие глаза задержались на руках Мина, на мозоли от карандаша.

— Талисманы, значит. Серьёзная вещь, парень. Настоящие боевые талисманы делают мастера при сектах, и наружу они попадают редко. Бродячих начертателей в наших краях раз-два и обчёлся, а те, что забредают, продают дрянь по цене золота.

— И все же, должно быть место где такое продают?

Старик Юй приподнял бровь, и в глубине его морщин мелькнул интерес, который он не потрудился спрятать.

— Хм… может и продают. — Он пожевал губами и наклонился через прилавок. — Каждый десятый день месяца в подвале чайной «Три Журавля» на южной окраине проходят закрытые торги. Мелочь, конечно, Лунмэнь тебе не столица, но там иногда мелькают занятные вещицы. Редкие материалы и артефакты, а если повезёт, даже талисманы. Сегодня как раз десятый день, к вечеру начнут.

— Чайная «Три Журавля» на южной окраине, — повторил Мин.

— Только имей в виду, туда не пускают кого попало. Нужно либо приглашение, либо товар на продажу. — Старик прищурился. — Ты ведь не покупатель, парень. Я вижу.

Мин поклонился и вышел из лавки, оставив старика Юя наедине с его битыми камнями и философскими наблюдениями.

До вечера оставалось несколько часов, и Мин потратил их с толком. На рынке он нашёл лоток с дешёвыми деревянными масками, которые продавали к осеннему празднику урожая. Резные рожи духов-хранителей стояли в ряд с комическими лисами и безликими овалами для ряженых, и Мин выбрал простую маску из тёмного ореха, с широкими скулами, которая закрывала лицо от лба до подбородка. Две монеты из собственных скудных сбережений.

Бурый выцветший плащ с капюшоном и заплатой на правом плече он купил на барахолке за стеной кузнечного ряда, у тётки, торговавшей подержанной одеждой. Плащ плохо пах, но сидел свободно и скрывал фигуру. Мин накинул его и поднял капюшон, после чего посмотрел на своё отражение в мутной воде бочки. Из-под капюшона и маски на него глянуло нечто среднее между бродячим монахом и огородным пугалом. Сойдёт.

Последним штрихом стал горький корень «дикого хрена», который Мин купил в аптеке за медяк. Травницы в деревне Серого Тумана давали его при простуде, и побочным действием корня была сильная хрипота, державшаяся несколько часов. Мин надкусил корешок и прожевал горькую мякоть, поморщившись от вяжущего вкуса. Через минуту горло саднило, а голос стал сиплым и низким.

— Старый, но мудрый, — сказал Мин сам себе первое что пришло в голову. Из-под маски вышел надтреснутый скрежет, который мог принадлежать кому угодно, от больного старика до простуженного бандита, и Мин кивнул сам себе, направившись к южной окраине.

Чайная «Три Журавля» оказалась приземистым каменным зданием с покосившейся вывеской, на которой журавли были нарисованы с таким вольным отношением к анатомии, что больше напоминали гусей с вывихнутыми шеями. Фасад выходил на тихую улочку рядом с городской стеной, и у входа горел единственный бумажный фонарь, жёлтый в сумерках, а рядом с дверью стояли двое.

Крупные охранники с широкими поясами, на которых висели дубинки и кожаные мешочки, оба на втором уровне Пробуждения, если судить по плотности ци, которая сочилась от них. Левый, со шрамом на лбу, оглядел подошедшего Мина с ног до головы и скривился.

— Куда, дед? — спросил он, загородив проход рукой. — Чайная закрыта на частное мероприятие.

Мин остановился, опираясь на палку, которую подобрал по дороге, и ссутулил плечи под плащом так, что потерял добрых пять сантиметров роста.

— Я пришёл на торги, — прохрипел он изменённым голосом.

Второй охранник, помоложе, с мясистым носом и бычьей шеей, фыркнул и переглянулся с напарником, после чего оглядел Мина с ног до головы, задержавшись на заплатанном плаще и деревянной маске.

— Ты? На торги? От тебя разит первым Пробуждением, дедуля. Тебе на городской рынок, там тыквы продают.

— Невежды, — прошипел Мин и полез за пазуху, отчего оба охранника напряглись, и левый потянулся к дубинке. Мин вытащил из-под плаща пергамент и помахал перед их носами. Рыжие линии «круга замыкания» и «знака отторжения» тускло мерцали в свете фонаря, и от пергамента шло сухое тепло, которое оба охранника ощутили сразу, потому что на втором Пробуждении чувствительность к ци уже позволяла отличить горячий камень от холодного.

— Это… талисман? — Левый наклонился ближе, и глаза у него расширились. Плотность ци в пергаменте была гораздо выше всего, что охранник видел.

— Я странствующий начертатель, мальчишка! — Мин повысил голос до хриплого каркающего крика и ткнул палкой в грудь второму, который от неожиданности отшатнулся. — Двадцать лет я варю чернила, и меня не пускают на провинциальные торги! Может, мне ещё станцевать у порога, чтобы два дармоеда убедились, что я достоин?

Левый охранник поднял обе руки ладонями вперёд, и лицо его вытянулось, когда он торопливо заговорил.

— Почтенный, мы не хотели обидеть. Просто порядок, вы же понимаете…

— Я понимаю, что у вас глаза в заднице! — рявкнул Мин, и хрипота в его голосе добавила заявлению зловещей убедительности. — Или вы думаете, что мастер-начертатель обязан ходить в шелках и благоухать сандалом? Мастерство и внешность между собой никак не связаны!

Второй побледнел и покосился на талисман, потому что ци в пергаменте была настоящей, и никакой жулик с рынка не смог бы подделать такую плотность.

— Прошу, почтенный мастер, — левый посторонился и указал на дверь. — Простите за неудобство. Вход по лестнице вниз, направо.

Мин спрятал талисман и поправил маску, после чего прошёл мимо, стуча палкой по каменным ступеням. За его спиной второй охранник шёпотом спросил у левого, откуда у этого деда талисман с такой ци, и левый ответил ему затрещиной.

Подвал чайной «Три Журавля» был просторнее, чем обещал фасад. Низкие потолки поддерживались деревянными балками, вдоль стен стояли лавки, а в центре располагался помост с каменной стойкой, за которой сидел мужчина с аккуратной бородкой и скучающим выражением лица. Рядом с ним лежали весы с лупой на костяной ручке и стопка чистых бирок для лотов. Народу пока было немного, десятка два покупателей расселись по лавкам, и большинство выглядели зажиточными горожанами или мелкими торговцами, хотя в дальнем углу Мин заметил двух практиков в дорожных одеждах, от которых тянуло ци посильнее, чем от охранников у входа.

Мин подошёл к стойке оценщика, положил перед ним три пергамента и хрипнул «На торги».

Оценщик поднял глаза и окинул его взглядом, каким сытый кот оглядывает дохлую мышь, принесённую на порог. Аккуратные пальцы подхватили первый пергамент, потом второй и третий. Два тепловых с рыжими линиями и один земляной с бурыми. Оценщик повертел их и поднёс к глазам, после чего поморщился.

— Дешёвый пергамент, — констатировал он. — Кривоватые символы на тринадцатом штрихе. Ци внутри много, но это ещё ничего не значит, накачать пергамент может любой дурак с горстью духовных камней.

— Кривоватые? — Мин наклонил голову.

— Я видел талисманы мастеров из Кузни Огненного Гребня, — оценщик откинулся на спинку стула. — Вот там работа. А это… ну, ци плотная, признаю. Но сделано грубо. Откуда мне знать, что это вообще работает?

— Вы утверждаете, что мои талисманы негодны, — Мин сохранял сиплое спокойствие, и под маской его губы растянулись в улыбке, которую никто не видел. — Раз так, я готов продемонстрировать. Однако если товар окажется достойным, вы возместите использованный заряд.

Оценщик хмыкнул, а к стойке подтянулись ещё двое, его помощники или младшие оценщики. Толстый и рыхлый кивнул на Мина, что-то шепнул тощему, и оба ухмыльнулись.

— Пожалуйста, — оценщик указал на серую базальтовую плиту толщиной в два пальца, стоявшую у стены на специальной подставке. — Если ваш талисман хотя бы поцарапает её, я лично оплачу использование в двойном размере от конечной продажной цены. Серьёзно. Но если нет, я заберу все талисманы, как тебе такое, старик?

Он улыбнулся, и толстый помощник хихикнул, а Мин взял земляной талисман и повернулся к плите. Бурые линии «круга замыкания» и «давления» тускло мерцали на пергаменте, Мин рисовал этот символ впервые на пергаменте и до сих пор не видел его в действии. Каменная плашка в каморке треснула от одной линии земляных чернил, а здесь был полноценный талисман с двойной формулой, и отличнее повода проверить его сложно было представить.

Мин приложил пергамент к плите и вложил нить ци. Тяжёлый гул прокатился по подвалу, стаканы на стойке оценщика подпрыгнули, и коричневое свечение вспыхнуло на поверхности базальта, впиталось в камень и ушло вглубь. Плита издала звук, от которого разом замолчали все разговоры в зале, сухой протяжный треск разломил базальт от центра к краям, и два куска тяжёлой каменной плиты разъехались в стороны, обнажив разлом с ровными краями. Каменная крошка посыпалась на пол, и по подвалу прокатилась волна ци, от которой фонари на балках качнулись.

Мин посмотрел на пергамент в своей руке. Края потемнели, бурые линии символов потускнели, но пергамент держался, и мерцание в контуре не угасло, второй заряд остался, как и в тепловом, использованном на Пэй Луне. Даже Мин не ожидал такого, земляной аспект давления расколол плиту на две половины, и от обнажённого разлома ещё шёл жар.

Он повернулся к оценщику, и картина перед ним стоила каждой капли чернил, потраченных на этот талисман. Оценщик вцепился в край стойки, и его аккуратная бородка подрагивала. Толстый помощник побледнел так, что веснушки на его щеках стали видны по отдельности, а тощий стоял с открытым ртом.

— Ба… базальтовая тестовая плита, — выдавил оценщик. — Её привезли из каменоломен Западного хребта. На ней проверяли артефакты третьего ранга, и ни один не оставил трещины.

— А мой талисман расколол её пополам, — прохрипел Мин. — Стихийный, многозарядный. Думаю, ваше предложение о двойной оплате по-прежнему в силе?

— Почтенный мастер! — Толстый помощник поклонился так резко, что чуть не стукнулся лбом о стойку. — Мы были невежественны, простите нашу глупость! Маскировка сбила нас с толку, мы и подумать не могли…

— Многозарядный стихийный талисман, — оценщик сглотнул и отодвинулся от двух оставшихся тепловых пергаментов на полшага. — С давящим аспектом. Это работа уровня мастера на ступени Ядра, не ниже.

Мин промолчал, скрестив руки на груди, и лицо оценщика позеленело, когда до него дошло, что он только что пообещал оплатить использованный заряд в двойном размере от конечной продажной цены. Он открыл рот, подбирая слова для торга, и в этот момент из-за перегородки вышел пожилой человек с седыми висками и внимательным взглядом. Он окинул сцену, обломки плиты на полу и фигуру в маске с почерневшим пергаментом, после чего подошёл к стойке.

— Ван Ли, — обратился он к оценщику ровным тяжёлым голосом, — ты опять спорил с продавцом перед демонстрацией?

— Главный оценщик Чжоу, я просто…

Увесистая ладонь Чжоу приземлилась на затылок Ван Ли, от чего тот клацнул зубами и втянул голову в плечи, а Чжоу даже не потрудился понизить голос.

— Мы зарабатываем с продаж, осёл. Чем выше цена лота, тем больше наш процент. А ты ставишь двойную оплату за демонстрацию мастерских талисманов, от которых каменные плиты раскалываются надвое? Ты вообще головой думаешь или она у тебя для причёски?

Чжоу повернулся к Мину, поклонился с коротким неподдельным уважением и заговорил совсем другим тоном, чем обращался к Ван Ли.

— Почтенный мастер, прошу простить невежество моего помощника. Позвольте мне оценить ваш товар.

Он взял оба тепловых талисмана и осмотрел их, поднёс к лупе и провёл пальцем по линиям контура. На секунду его лицо изменилось, когда он ощутил плотность ци внутри, и Мин по этому движению бровей прочитал удивление, которое Чжоу не потрудился спрятать. Потом главный оценщик положил рядом земляной с обугленными краями.

— Два тепловых с двойным зарядом и элементальным аспектом, — сказал он. — Начальная цена каждого, восемь духовных камней. Земляной с одним оставшимся зарядом, четыре камня. Долг Ван Ли по условию его же пари, двойная цена от конечной продажи земляного лота, будет выплачен вам по завершении торгов.

Ван Ли крякнул, и у него дёрнулся уголок рта. Двойная цена от продажи означала, что чем дороже земляной уйдёт с торгов, тем больше Ван Ли заплатит из собственного кармана. Прекрасная мотивация для оценщика, чтобы занизить стартовую ставку, и Мин оценил предусмотрительность Чжоу, который назначил цену сам.

— Ваша доля от каждого лота составит восемьдесят процентов конечной суммы, — продолжил Чжоу, выписывая бирки. — Расчёт по завершении торгов. Устраивает?

Мин стоял неподвижно и молчал, потому что если бы заговорил, голос мог его выдать, и вовсе не из-за горького корня. Двадцать камней стартовой цены за три талисмана, плюс двойная компенсация от Ван Ли сверху.

— Устраивает, — хрипнул он.

— Благодарю вас, почтенный мастер, что посетили наши скромные торги, — Чжоу поклонился. — Надеемся увидеть вас снова. Мы открыты каждый десятый день месяца.

Мин кивнул и отошёл от стойки, оставив Ван Ли тереть затылок и подсчитывать будущие убытки. Подвал тем временем заполнялся, по лестнице спускались покупатели, рассаживались по лавкам, переговариваясь вполголоса, и пара служителей раскладывала на помосте первые лоты. Мин выбрал место в правом ряду, ближе к стене, откуда просматривался весь зал, и сел, натянув капюшон пониже.

Он оглядывал зал, запоминая лица, когда его взгляд зацепился за дальний угол, и под маской Мин перестал дышать, хотя снаружи это никак не отразилось.

В тени крайней лавки, у самой стены, сидела девушка в неброской дорожной накидке, из-под капюшона которой выбивалась прядь тёмных волос, заколотых знакомой бамбуковой шпилькой. На поясе, полускрытом складками ткани, Мин различил бирюзовый шнурок и вышитый знак, волну, заключённую в круг. Шань Яо из Павильона Тихих Вод сидела в трёх десятках шагов от него и рассматривала список лотов, который ей протянул служитель.

Она не замечала его, и не должна была узнать, деревянная маска и бурый плащ превращали Мина в кого угодно, кроме подмастерья с ровными руками и лёгкой ухмылкой. Внутренняя ученица Павильона Тихих Вод на подпольном аукционе в захолустном городке, и Мин убрал этот факт на дальнюю полку памяти, рядом с вопросом о том, сколько она видела в ущелье.

Служитель поднялся на помост и трижды ударил деревянным молотком по медному гонгу, и Мин откинулся на спинку лавки, скрестив руки на груди под широким плащом, потому что аукцион начался.

Первым лотом оказался треснувший нефритовый медальон с остатками защитной формации, и Чжоу описал его парой скудных слов, после чего назвал стартовую цену в два духовных камня. Медальон ушёл за три, к рукастому мужику в кожаном фартуке, который по виду мог оказаться кузнецом или мясником, и разница между этими профессиями в Лунмэне, судя по всему, была невелика.

Мин наблюдал и считал. Связка сухих корней золотокорня ушла за два камня, мутный кристалл с остаточной ци за четыре, а флакон пилюль для прочистки каналов за целых пять. Для людей в этом подвале десять духовных камней составляли сумму, ради которой стоило прийти в сумерках, обойти охрану и просидеть два часа на жёсткой лавке. Мин прикинул, что недельный сбор Пэй Луна с первогодок Обители составлял чуть больше, и подумал, что Пэй Лун при всей его наглости оказался довольно скромным поборником по меркам Долины.

Шань Яо сидела неподвижно, и ни один из первых лотов не вызвал у неё интереса. Капюшон скрывал лицо, но выпрямленная спина и расправленные плечи выдавали ученицу, которую с детства учили сидеть ровно. Среди сутулых горожан и вразвалку рассевшихся наёмников она выделялась слишком очевидно, и Мин подивился, что никто ещё не обратил на это внимание. Впрочем, здесь каждый старался не смотреть на соседей, и Мин считал это разумным.

— Лот седьмой, — объявил Чжоу, и его голос перекрыл шёпот в зале. — Тепловой боевой талисман. Элементальный аспект, двойной заряд.

Он поднял пергамент с рыжими линиями, и Мин увидел свою работу со стороны. «Круг замыкания» и «знак отторжения», выведенные тепловыми чернилами из Чернильницы, тускло мерцали в свете фонарей, и по подвалу прошёл шёпот.

— Минуту, — раздался голос с задних рядов. Жилистый наёмник с повязкой на левой руке привстал с лавки. — Двойной заряд на бумаге? Бумага сгорит после первой вспышки, старик. Мы тут, знаешь ли, тоже не вчера родились.

— Ну да, — поддержал его сосед, широкоплечий мужик с серьгой в ухе. — Многозарядные талисманы рисуют на каменных плашках, и стоят они раз в двадцать дороже. С каких пор пергамент выдерживает два использования?

Чжоу махнул рукой, указав в угол зала, туда, где на подставке лежали два куска расколотой базальтовой плиты, и несколько голов повернулись.

— Это результат одного заряда земляного талисмана от того же мастера, — сказал Чжоу. — Базальтовая тестовая плита из каменоломен Западного хребта, на которой проверяли артефакты третьего ранга. Ни один из них не оставил на ней и трещины, а талисман расколол её пополам, и после этого на пергаменте остался второй заряд. Он, кстати, уйдет вполовину дешевле!

В зале перестали разговаривать. Наёмник с повязкой сел обратно и уставился на обломки, а его сосед с серьгой перестал ухмыляться. Мин откинулся на спинку лавки и улыбнулся под маской.

— Стартовая цена, восемь духовных камней, — сказал Чжоу. — Шаг торгов, один камень.

— Восемь, — сказал наёмник с повязкой.

— Девять, — отозвался круглолицый потный торговец из среднего ряда.

— Десять, — наёмник поднял руку.

Торговец поколебался, и Мин видел, как он шевелит губами, подсчитывая запас в кошельке. Десять камней составляли месячный доход мелкого торговца в Лунмэне, и каждый следующий камень давался тяжелее. Наёмник это тоже видел и ждал, а от него сочилась ци третьего уровня Пробуждения, и в узком подвале это давление ощущалось неприятной тяжестью.

— Одиннадцать, — произнёс женский голос из дальнего угла.

Головы повернулись. Шань Яо подняла руку, не встав с лавки, и произнесла цифру негромко, но так отчётливо, что каждый услышал ее. Наёмник развернулся к ней, и лицо у него потемнело.

— Послушай, девочка, — начал он, и ци вокруг его плеч сгустилась видимым маревом, давя на ближайшие ряды. Торговец рядом побледнел и отодвинулся. — Ты уверена, что хочешь торговаться со мной?

Шань Яо даже не взглянула на него. Она чуть приоткрыла собственную ци, ровный плотный поток, который перекрыл давление наёмника так же легко, как горная река перекрывает ручей. Бирюзовое мерцание скользнуло по краю её капюшона, и наёмник осёкся на полуслове. Лицо его вытянулось от угрозы к растерянности, и он резко сел на лавку, втянув голову в плечи. Наёмник третьего Пробуждения мог давить на торговцев, но против внутренней ученицы одной из четырёх сект Долины его ци ничего не стоила.

— Одиннадцать камней раз, — сказал Чжоу. — Одиннадцать, два. Продано.

Служитель подошёл к Шань Яо с пергаментом, и она приняла его двумя руками, осторожно, по краям, не касаясь линий. Мин смотрел, как его первый проданный талисман уходит к девушке из Павильона Тихих Вод, и думал, что из всех покупателей в этом подвале только она могла по-настоящему оценить качество чернил.

— Лот восьмой, — продолжил Чжоу. — Второй тепловой талисман. Тот же мастер, тот же аспект, двойной заряд. Стартовая цена, восемь камней.

Торги на второй пошли быстрее, потому что после демонстрации с плитой и выхода Шань Яо желающих прибавилось. Круглолицый торговец, упустивший первый, вцепился во второй и дотянул ставку до двенадцати, перебив наёмника с серьгой на последнем шаге. Торговец побагровел от усилия, но когда служитель передал ему пергамент, пальцы его тряслись от удовольствия, а не от натуги, и он спрятал талисман за пазуху с бережностью, которой позавидовала бы мать младенца.

— Лот девятый, — объявил Чжоу. — Земляной талисман с аспектом давления. Один оставшийся заряд. Стартовая цена, четыре камня.

Земляной ушёл за шесть, к наёмнику, тот все же смог урвать талисман, пусть и наполовину израсходованный. Однако, Мин уже не следил за ним, потому что его взгляд переместился к стойке, где Ван Ли облокотился на край и позеленел до оттенка, который Мин до этого видел только у духовных трав с «тошнотворным» аспектом. По условиям пари, которое Ван Ли сам же и предложил, ему предстояло выплатить двойную цену конечной продажи земляного талисмана. Шесть камней за лот, двенадцать из кармана оценщика. Мин представил, сколько пиал чая и мисок лапши Ван Ли мог бы купить на эти деньги, и усмехнулся, а Чжоу бросил на помощника взгляд, от которого тому стало ещё хуже.

В тесной задней комнате с низким потолком и единственным столом Чжоу разложил камни, и Мин сидел напротив, по-прежнему в маске и плаще, наблюдая, как главный оценщик отсчитывает его долю.

— Первый тепловой, продан за одиннадцать, — Чжоу откладывал камни в сторону Мина. — Ваша доля, девять камней. Второй тепловой, продан за двенадцать, ваша доля, десять. Земляной, продан за шесть, ваша доля, пять.

Двадцать четыре духовных камня легли перед Мином ровной горкой, каждый с голубоватым свечением изнутри. Чжоу кивнул служителю, и тот привёл Ван Ли, который вошёл с видом приговорённого.

— Двойная цена от конечной продажи земляного, — сказал Чжоу. — Двенадцать камней, Ван Ли. Плати.

Оценщик порылся за пазухой и принялся выкладывать камни на стол по одному, двигая каждый так медленно, будто прощался с самым дорогим в своей жизни. Когда двенадцатый лёг на стол, Ван Ли издал звук, похожий на сдавленный вой, и Мин подумал, что в следующий раз этот оценщик трижды подумает, прежде чем ставить своё жалованье против «старика в маске».

Мин сгрёб все тридцать шесть камней в мешочек и затянул горловину. Тридцать шесть за один вечер, и это без учёта шестнадцати, полученных от бедолаги Пэй Луна. Пятьдесят два камня, и для подмастерья из внешнего двора, которому платили три миски каши в день, эта сумма была целым состоянием. Для Син Вэя с его еженедельной выдачей от дяди-старейшины, капля в море, но даже капли формировали поток, а поток раскрывал каналы.

— Ещё одно, — прохрипел Мин. — Мне нужно обменять два камня на серебро.

— В Лунмэне камни считаются низкосортными, — ответил Чжоу. — По составу они бледнее, чем те, что добывают в Серединных Землях, и плотность ци в них ниже. Даже в Обителях Долины эти камни используют для базовой культивации, а серьёзные техники требуют среднего сорта, который здесь почти не увидишь. Но для городского обмена годятся, один камень за десять серебряных.

Мин отсчитал два камня и получил двадцать серебряных монет. Он спрятал серебро в отдельный карман, кивнул Чжоу и вышел через боковую дверь, которую служитель отпер для него.

У входа в чайную, под жёлтым фонарём, Мин увидел Шань Яо. Она стояла, чуть сдвинув капюшон, и держала перед собой тепловой талисман, поднеся пергамент к свету. Рыжие линии мерцали в отблесках фонаря, и Мин, проходя мимо, услышал, как она бормочет вполголоса.

— Поразительная плотность теплового аспекта… Концентрат.

Мин не замедлил шаг, деревянная маска и бурый плащ делали его невидимым, и десятки людей прошли мимо неё за этот вечер. Шань Яо не подняла головы, поглощённая разглядыванием символов, и Мин свернул за угол, оставив её наедине с талисманом, который она купила за одиннадцать камней. Она назвала чернила «концентратом», и Мин мысленно отметил, что внутренняя ученица Павильона Тихих Вод разбиралась в начертании лучше, чем он предполагал.

Рынок ещё работал, потому что в Лунмэне торговали дотемна, и Мин, сбросив маску и плащ и свернув их в сумку, отправился тратить заработанное. Серебряные монеты ушли первыми, на них он купил то, чего Палата Начертаний не могла ему дать. Хорошая рисовая бумага плотного плетения обошлась в три серебряных за лист, и он взял пять листов. Минеральные порошки для базовых чернил и четыре глиняные плошки для смешивания стоили ещё пять серебряных.

Духовные камни требовали другого рынка, и Мин нашёл его в переулке за аптекой, где торговцы с лотками предлагали товар для практиков. Здесь цены кусались иначе.

Первым делом он купил два пучка инистого корня за пять камней. Тёмные стебли с серебристым налётом на листьях несли в себе ледяной аспект, и при варке в Чернильнице из них должны были получиться чернила, замораживающие всё, к чему прикоснутся. Ледяные печати Мин пока не рисовал, но свитки в библиотеке описывали «знак оцепенения», который при ледяном аспекте мог бы усилиться в разы, и одна мысль об этом заставляла Мина перебирать в голове комбинации символов.

Рядом с инистым корнем на лотке лежали связки лунной лозы, длинных стеблей с голубоватыми прожилками и влажной на ощупь кожицей, от которой пальцы становились мокрыми. Текучий мягкий водяной аспект лунной лозы отличался от ледяного так же, как река отличается от ледника, и годился для защитных печатей, гасивших удары, поглощая их энергию. Четыре камня за связку, и Мин положил лозу в сумку рядом с инистым корнем.

Красный шип обошёлся дороже всего, шесть камней за пучок рыжих стеблей с сухими трескающимися листьями, от которых шло жаркое тепло, обжигавшее ладонь даже через обёртку. Мин объяснил бы Горну разницу между тепловым и огненным аспектом так, что серебрянка с горным лютиком, из которых он варил тепловые чернила, давала мягкий жар, пригодный для щитов и отталкивания. Красный шип давал концентрированное пламя, способное прожечь каменную кладку. Тепло могло обжечь, но огонь сжигал, и для будущих атакующих талисманов эта разница решала всё.

Отдельно Мин купил кисть из волоса горного соболя за три камня, ведь кисть из Палаты, списанную мастером Вэнь Шу, он стыдился использовать для серьёзной работы. Четыре стеклянных флакона с притёртыми пробками для хранения чернил обошлись в два камня, и казались мелочью, но ценные чернила лучше хранить в защищенном стекле, где они точно сохранят свои свойства дольше.

Двадцать камней ушло на все покупки, и Мин стоял перед последним лотком, прикидывая, стоит ли тратить ещё, когда ледяной сквозняк лизнул ему пальцы. Источником холода оказался глиняный горшок на краю соседнего лотка, обмотанный тряпками, и от него шёл видимый белёсый парок, стелившийся по дереву и оседавший инеем. Из земли торчал тонкий стебель с заострёнными лепестками мутно-голубого цвета, и Мин протянул руку, ощутив холод за пару шагов от горшка, густой настолько, что кончики пальцев онемели.

— Морозная игла, — сказал торговец, заметив его интерес. — Растёт на северных склонах, выше снеговой линии, там, где скала промерзает до самых корней. Редкая штука, мало кто берёт, потому что применение узкое. Алхимики добавляют экстракт лепестков в охлаждающие мази, а лекари используют при ожогах. Говорят, пара капель сока полностью обезболивает участок тела на час, замораживает нервы так, что хоть иглу втыкай.

Замораживает нервы. Мин посмотрел на цветок и подумал о предплечье, о седьмом канале, о боли, с которой он пробивал его ядом многоножки в ущелье. Яд оставался во флаконах под матрацем, но запас невелик, к тому же пропорции могли отличаться от канала к каналу, а после этого придётся снова лезть в ущелье и доить тварь, рискуя быть сожранным. Морозная игла решала ту же задачу иначе, глубокое обезболивание и расслабление тканей, ровно то, что нужно для пробивания канала, и без побочных эффектов яда, от которого кожа покрывалась волдырями. Яд многоножки обжигал грубо и неконтролируемо, а цветок давал чистый холод, с которым можно было работать точно.

— Сколько? — спросил Мин.

— Восемь камней, — торговец развёл руками. — Дорого, знаю. Но попробуй найди второй такой в Лунмэне.

Мин торговаться не стал, потому что торговец был прав, отсчитал камни, забрал горшок, обмотав тряпками ещё в один слой, чтобы холод не обжёг руки, и уложил в сумку.

Тридцать камней потрачено. Мин мысленно подсчитал убыль, и внутренний голос, подозрительно похожий на ворчание мастера Бо, заметил, что подмастерье, который утром таскал стелы за три миски каши, за один вечер просадил сумму, которую внешний ученик копил бы полгода, если не больше. Голос был прав, но инистый корень и красный шип дадут десятки капель новых чернил, бумага превратит капли в талисманы, а морозная игла откроет ему восьмой канал без ядовитых ожогов и многоножек. Вложение, а не расточительство, и внутренний голос мастера Бо промолчал, видимо, признав аргумент.

Солнце уже село за западный хребет, и Мин зашагал обратно по тракту, поднимаясь к Обители. Темнело быстро, фонари на столбах вдоль тракта зажигались один за другим, и Мин шёл, перебирая в голове вечер. Тридцать шесть камней за три талисмана, на которые он потратил не так много чернил и кропотливую работу. Цена могла расти, если он улучшит качество символов и перейдёт от базовых комбинаций к сложным формулам, а каждый десятый день месяца Чжоу открывал подвал «Трёх Журавлей». К следующим торгам Мин мог бы подготовить пять-шесть талисманов, если хватит чернил, а чернила будут, потому что принцип парень уже понимал.

Он улыбнулся в темноте, закинул сумку поудобнее и прибавил шаг, потому что мастер Бо не примет опоздание, сколько не оправдывайся, не говоря уже о том, что утром его ждали стелы для восточной стены.

Низкая дверь Палаты Начертаний скрипнула под плечом, когда Мин протиснулся внутрь, опустил сумку на угол рабочего стола и принялся выкладывать покупки одну за другой. Два мешочка лазуритового порошка легли первыми. Следом Мин положил на стол связку серебряной слюды и мешок сухой кассии, а из глубины сумки вытряхнул мелкие свёртки с мелочью, ради которой мастер Вэнь Шу в прошлый раз пять дней ворчал так, будто у него вырвали зуб. Список Мин расправил на столе, поверх списка выложил остатки денег в медной чашечке и отошёл на шаг.

Мастер Бо поднял глаза от свитка, разложенного на коленях, и прошёлся взглядом по товару. Один из мешочков с лазуритом старик молча взял со стола, развязал горловину и растёр щепотку порошка между пальцами. Поднёс к носу, хмыкнул.

— Чистый, — сказал он. — Где взял?

— В лавке за рыночной площадью, у рябого торговца.

— Знаю рябого. Он мелом разбавляет. Как ты отличил?

— Мел пахнет мелом, — пожал плечами Мин.

— Вэнь Шу обрадуется. — Бо скатал свиток и сунул за пазуху, а мешочек с лазуритом убрал в ящик стола. — У него вчера кисть в новую стелу упёрлась, а краски не хватило. Ругался так, что чуть не проломил стеллаж. Ладно, иди спать, завтра ни свет ни заря понесёшь стелы на второй ярус, Вэнь Шу вчера закончил кладку для тренировочной площадки.

Мин кивнул, повернулся к выходу, и тут Бо негромко добавил в спину, не поднимая головы от своего свитка.

— Мешок у тебя тяжелее, чем был утром.

— Бумага, мастер. — Мин остановился у двери, не оборачиваясь. — Я немного подкопил и купил.

— Хорошее дело. Плохой начертатель жалеет на бумагу, а хороший, на всё остальное.

Дверь закрылась за Мином, и шаги его стихли в узком коридоре, ведущем к каморке.

В каморке Мин задвинул деревянный засов, сбросил сумку на кровать и принялся раскладывать добычу. Глиняные плошки для смешивания выстроились в ряд вдоль стены. Рядом с ними Мин поставил стеклянные флакончики с притёртыми пробками и отдельно положил в сухую тряпицу новую кисть из волоса горного соболя. Бумагу он убрал под матрац, туда же спрятал морозную иглу в горшке, предварительно обмотав его ещё одним слоем тряпок, чтобы холод не перебрасывался на доски пола.

Инистый корень он не стал прятать. Тёмные стебли с серебристым налётом на листьях легли перед Мином на стол, и холод от них пробирался сквозь обёртку даже при комнатной температуре. Рядом Мин поставил новую глиняную плошку, масляную лампу и Чернильницу, которую размотал из тряпицы в последнюю очередь. Тёмный флакон поймал свет лампы и заиграл теми неуловимыми насечками, которые Мин уже два месяца пытался разглядеть и до сих пор не мог.

— Ну, — сказал Мин флакону, — посмотрим, нравится ли тебе лёд.

Мин отщипнул от корня небольшой кусок и размял его между пальцами. Стебель хрустнул, влажная мякоть выступила сквозь пальцы, и по ладони пошли мурашки. В Чернильницу Мин заложил этот кусок, добавил щепотку каменной соли, прихваченной у Вэнь Шу из ступки, духовный камень, после чего обхватил флакон ладонями и закрыл глаза.

Чернильница дёрнулась в руках так, что Мин чуть не выронил её. Рывок вышел таким жадным, каких не случалось ни на одной прежней варке. Все семь каналов его тела отозвались отчаянным гулом, и ци хлынула в стенки флакона с напором, от которого в ладонях заныли сухожилия. Корень Чернильнице понравился, и понравился настолько, что она тянула в полтора раза плотнее обычного, и Мин стиснул челюсти от натуги.

К концу первой минуты кожа на ладонях уже остывала, а через короткое время холод полез в предплечья. Мин открыл глаза. Из горловины Чернильницы стелился тонкий белёсый парок, похожий на тот, что шёл от горшка с морозной иглой на рынке Лунмэня. Соседняя плошка подёрнулась сначала мельчайшей росой, а через миг плотной коркой инея, и её донышко крепко приварилось к доскам стола.

— Ты бы полегче, — прохрипел Мин.

Чернильница его не слушала и продолжала тянуть ци из рук вместе со стеблями корня, а вокруг рук Мина сгущался пар и оседал на коже холодным налётом. Жёлтый язычок масляной лампы затрепетал, сжался до размера горошины, и синеватый фитилёк погас с коротким шипением. Каморка ушла в серый сумрак, сочившийся через окно-бойницу.

Мин с усилием разлепил пальцы, потому что ладони приварились к флакону, как плошка к столу, и каждая попытка отнять руки отдавалась болью в суставах. Он подождал, пока Чернильница не насытилась и не выпустила его сама, и только тогда увидел, что стена позади, та, что отделяла его каморку от комнаты Вэнь Шу, уже блестит тонкой изморозью. Белёсый узор расползался по камню в паутинку, и отдельные крупицы инея осыпались на пол с сухим потрескиванием.

Мин нашарил на столе тряпицу и торопливо замотал Чернильницу по всей высоте, в три слоя, прижав свёрток к груди, и холод ушёл в ткань. Пар над столом начал оседать, и в каморке уже можно было дышать, не сводя челюстей судорогой. Мин наклонился к флакону и заглянул в горловину через узкую щель в ткани.

На дне Чернильницы скопилось куда больше капель, чем давали когда-либо тысячелистник или серебрянка с огнецветом. Мутная голубизна отливала серебристым отблеском, и капли шевелились в такт дыханию Мина вязким маслянистым слоем.

Мин осторожно перелил чернила в одну из новых глиняных плошек, а когда та не вместила весь объём, добавил вторую. Прикинул запас и ухмыльнулся в темноте, потому что такого хватит на несколько ледяных печатей. Флакон он прижал к груди и сидел ещё долго, пока руки не отошли от онемения.

Стена над его головой продолжала сверкать. Изморозь держалась плотно, будто приросла к камню, и Мин с тоской подумал о Вэнь Шу, который утром обязательно проснётся раньше его.

За стеной раздался сиплый кашель, сменившийся грохотом опрокинутой табуретки и раскатистым хрипом, в котором угадывались слова «чёртова гора», «сырость» и что-то ещё непечатное. Мин поднял голову от подушки и понял, что проспал часа два, не больше. Плошки с чернилами он ещё вчера убрал в сундук, Чернильницу под матрац, и каморка казалась пустой, хотя стена по-прежнему поблёскивала.

— Мин! — рявкнул Вэнь Шу за перегородкой так, что известь в щелях осыпалась серой пылью. — Вставай, лохматая твоя голова! Иди сюда!

Мин выкатился из-под одеяла, натянул рубаху через голову и вышел в коридор. Вэнь Шу стоял на пороге своей комнаты в подоткнутой за пояс рубахе, с босыми ногами, синеющими от холода, и тыкал пальцем в стену у своей кровати.

— Смотри! — Голос у начертателя был таким, будто ему на ногу уронили наковальню. — Смотри, что творится! Всю ночь, всю ночь я спал, как в погребе! Сырость такая, что у меня кисти в лотке слипаются! А стена! Стена, погляди!

По кладке с его стороны ползла тёмная влажная полоса, где изморозь растаяла и ушла в камень мокрым пятном, оставив потёки и выступы. Пол под стеной блестел от талой воды, которую Вэнь Шу уже успел разнести босыми пятками по всему коридору.

— Горы, будь они прокляты, — прорычал Вэнь Шу. — Каждую осень то же самое. Камень ведь как губка, тянет влагу с земли, и всё, прощай тёплые ноги. Ты чем дышишь ночью, а? Через рот? Пасть нараспашку и пыхтишь, как кузнечный мех?

— Закрыт рот был, мастер, — ответил Мин, стараясь не дать голосу дрогнуть. — И одеяло на голову.

— Одеяло на голову его спасает! — Вэнь Шу всплеснул руками. — А меня никто не спасает, потому что я сплю, как порядочный человек, лицом вверх! Бери ведро извёстки да молоток, паклю в кладовке отыщешь! Замажь мне все щели в кладке по этой стене, слышишь? Снизу доверху, до самого потолка. Если к обеду не закончишь, я тебе уши завяжу на затылке бантиком.

— Слышу, мастер.

— И тряпкой пройдись, пол вытри. Я в такой воде ещё с вечера не ходил, это всё ты натворил своим дыханием.

Мин кивнул и молча отправился за ведром. За спиной ещё долго гремело, и Вэнь Шу поносил на чём свет стоит горную сырость вместе с неведомыми начальниками, которые позволили построить Палату на северном склоне, где камень стыл круглые сутки.

С двора Мин приволок ведро извёстки, в углу кладовой отыскал паклю, молоток уже висел на своём крюке. Работу он начал от пола, простукивая кладку на предмет пустых щелей, и стена отзывалась гулким стуком в семи местах, где между блоками лежала старая трещина. Устроившись на корточках, Мин тыкал паклей в расщелины и промазывал сверху известью, а в голове уже складывалась картина заднего двора Палаты, где стена сарая отделяла его от чужих комнат. Следующую ледяную варку разумнее провести там.

Четвёртую щель Мин уже заканчивал, когда в коридоре возникла тень. Мастер Бо прошёл мимо, но у стены Вэнь Шу остановился. Взгляд старика задержался на потёках и лишь затем переместился на Мина, сидевшего на корточках с перепачканными руками. Бо подошёл ближе, приложил палец к мокрому пятну на камне. Потёр кончиком большого пальца, поднёс к носу.

Мин остановил паклю на половине движения, и несколько мгновений в коридоре не раздавалось ни звука. Бо убрал палец, вытер о край своей рубахи, между делом окинул Мина долгим взглядом. И пошёл дальше по коридору в сторону двора, ни слова не уронив, ни брови не поднявши.

Мин выдохнул, опустился на пятки. Какое-то время он смотрел старику вслед, а потом снова взялся за паклю, стараясь не думать о разнице между двумя пальцами, ткнувшими в эту стену. Один был тёплым и сухим, палец Вэнь Шу час назад — мокрым и синим. Один человек почуял влажную извёстку, второй сквозь неё увидел иней.

К обеду Мин закончил замазывать кладку, отнёс пустое ведро во двор, промыл лицо и руки у колодца и пошёл за стелами, которые предстояло доставить на второй ярус. Две плиты, каждая в локоть шириной и в пояс высотой, с нанесёнными Вэнь Шу «кругом замыкания» и «знаком поглощения». Тренировочная площадка стояла со старыми стелами почти полмесяца, и прежние, по словам мастера, «пропускали ци сквозь себя, как решето пропускает горох».

Мин закрепил плиты на плечевой раме и поднялся по широкой каменной лестнице. На втором ярусе его встретил шум, который Мин сначала принял за обычную суету учеников, а потом, выйдя из арки, остановился.

На площадке собрались две группы. Внешние ученики Обители в серых рубахах выстроились с одного края, а напротив них, на расчищенной полосе, стояли люди в бирюзовых поясах Павильона Тихих Вод.

Наставник Фэн стоял в стороне с одним из старших Павильона, и оба наблюдали за парами учеников, разбившимися посреди площадки. В первом ряду Мин увидел Горна, чья рыжая грива торчала над всеми остальными ярким пятном. Горн заметил Мина и махнул рукой.

Мин занёс стелы к дальней стене, где стояла сушильная подставка, и принялся разгружаться, краем глаза следя за площадкой.

Один из учеников Павильона, оказался высоким парнем в длинной бирюзовой тунике, с прямой осанкой и гладко зачёсанными назад волосами. Лицо его ничего не выражало, только тяжёлые веки оставались полуприкрытыми, отчего взгляд казался сонным и чужим. Наставник Тихих Вод назвал его Лю Мэнем. Рядом с Лю Мэнем вертелся парень поменьше ростом, но пошире в плечах, с круглой стриженой башкой и блестящими глазами, в которых плясало что-то задорное и нехорошее одновременно. Лю Мэнь звал его Гон Фэем.

— Следующая пара! — объявил наставник, и голос у него оказался, лишённым каких бы то ни было эмоций. — Тренируемся держать ментальный щит под давлением. Три подхода.

— Эй, эй! — Гон Фэй хлопнул в ладоши и заржал. — Вот этот, в сером, вперёд! Ты, ты, лохматый! Иди сюда, будем из тебя делать практика!

На середину площадки вышел внешний ученик Обители, паренёк с испуганным лицом и плохо сидящим поясом. Напротив него встал один из учеников Павильона, тот самый Лю Мэнь, который снял тунику и остался в тонкой рубахе, открывавшей жилистые руки.

— Держи щит, — коротко сказал Лю Мэнь и поднял раскрытую ладонь.

Парень из Обители зажмурился и свёл пальцы, перед ним мутно засветилась тонкая плёнка ци, которую он держал из последних сил. В ту же секунду воздух на площадке сгустился. Давление пошло от руки Лю Мэня, и Мин ощутил его даже с другого конца, словно кто-то надел ему на грудь и голову плотную шерстяную повязку. Ученик Обители пошатнулся. Тонкий щит вспыхнул и погас, сам парень рухнул на колени, хватая ртом воздух, и из носа у него сорвалась капля крови.

— Держишь плохо, — произнёс Лю Мэнь со скукой и опустил руку.

— У вас в Обители даже первогодки не держат ментального щита! — Гон Фэй расхохотался и ткнул пальцем в сторону упавшего парня. — Чему вас тут учат? Свинарник строить? Сваи забивать? Я думал, Обитель старейшая секта Долины, мне дядя рассказывал, а тут смотрю, серая рубаха отсыревшая и мозги такие же!

Серые рубахи по краю площадки подобрались ближе друг к другу, а у ближайшего к Мину парня побелели суставы на тыльной стороне ладони, потому что пальцы вцепились в собственный пояс.

Наставник Фэн стоял в стороне, старший Павильона рядом с ним, и ни один не произнёс ни слова. Формально перед всеми шла «совместная тренировка», которую оба преподавателя лично санкционировали неделю назад, и Лю Мэнь не делал ничего противоречащего правилам. Давление ощутимо превышало учебную норму, но доказать это снаружи было невозможно, и оба наставника это знали.

— Следующий! — снова объявил Лю Мэнь.

Следующим вышел кряжистый парень из Обители, повыше и шире первого, с плотной шеей и упрямым подбородком. Мин узнал его, это был один из тех, кто стоял с Горном в очереди на приём и выбил тогда четырнадцать каналов. Парень встал напротив Лю Мэня, свёл ладони и натянул щит, который на этот раз получился плотнее.

Лю Мэнь поднял руку, и давление пришло снова. Над площадкой копилось плотное облако, волна за волной. Кряжистый парень держался, челюсти у него ходили, его щит мерцал, но не рвался. Лю Мэнь смотрел всё так же спокойно и, ровно держа лицо, добавил поверх волны ещё одну, приподняв кисть на палец выше.

Щит кряжистого парня лопнул с сухим хлопком. Парня отбросило на шаг назад, он удержался на ногах, но из обоих ноздрей у него потекла кровь.

— Ой-ой-ой, — пропел Гон Фэй, — а этот покрепче был! Целых полторы секунды держал! Обитель, Обитель, на вас вся Долина надеется! Если Совместное Испытание начнётся завтра, вас там всех сложат, как дрова, и отправят домой учить основы!

Лю Мэнь опустил руку, повернулся к наставнику и склонил голову в кратком формальном поклоне. По уголку его губ прошло едва заметное движение, в котором читалось лёгкое презрение к происходящему.

— Тренировка идёт в соответствии с программой, — произнёс он. — Ваши ученики растут. Следующая пара?

Мин поставил последнюю стелу в сушильную подставку и выпрямился, чувствуя, как под рёбрами собирается тугой гнев. Правил Лю Мэнь не нарушал, его действия технически укладывались в «учебную норму» настолько, насколько эту норму можно было растянуть, и каждый вышедший против него ученик Обители смотрелся в итоге куда слабее, чем был. Гон Фэй крутился рядом и добивал языком там, где брат не добивал ци.

Горн дождался, пока Мин освободит плечи от рамы, подошёл и встал рядом, скрестив руки на груди. Лицо у него было таким, будто он жевал лимон.

— Видел? — буркнул Горн вполголоса.

— Видел, — отозвался Мин.

— Второй раз на этой неделе. Позавчера Лю Мэнь у Дэ Шена щит снёс за один удар. Позавчера! У Дэ Шена, который среди нас один из лучших!

— Наставник Фэн молчит?

— Что он скажет? Старший Павильона сам тут, с Фэном рядом. Они это дело сами так обставили, что не докопаешься. «Совместная тренировка», видишь ли. В рамках подготовки к Испытанию.

Мин смотрел на Лю Мэня, который уже звал следующую пару. На спокойное лицо с полуприкрытыми веками, на тонкие руки с пальцами длиной с карандаш, на бирюзовый пояс. Он откладывал всё это у себя в голове, потому что наблюдать и складывать наблюдения в картину умел лучше, чем что-либо другое. Гон Фэй на заднем плане заливался смехом, и на его круглом лице прыгали блики от полуденного солнца, и его Мин тоже отправил в ту же копилку.

— Я пойду, — сказал он Горну. — У меня ещё две стелы в Палате. Потом поговорим.

Ночью, когда за стеной у Вэнь Шу стало тихо и в коридоре перестал скрипеть сундук дневального, Мин сел на кровать и выложил перед собой горшок с морозной иглой. Тонкий стебель с голубоватыми лепестками торчал над глиной, и холод от растения расходился по каморке ровными волнами, от которых на столе осела тонкая пелена росы.

Мин взял острый конец новой кисти и осторожно надрезал лепесток. Несколько капель сока упали на внутреннюю сторону его запястья. Холод впитался в кожу быстрее воды. Опустился под мышцы и пополз по предплечью так плавно, что Мин даже не успел вздрогнуть. Рука будто постепенно переставала ему принадлежать, и уходила он одним скользящим движением.

С ядом всё шло иначе. Яд многоножки жёг на коже, как плевок угля, и кожа под ним вздувалась волдырями, которые лопались и сочились, отчего Мин неделю ходил с перебинтованным предплечьем, мажа ожоги материнской мазью. От яда боль грызла каналы, раздирая стенки меридианов в попытке найти выход, и Мин терпел до слёз в углах глаз, потому что иначе седьмой канал было не открыть. Цветок морозной иглы делал свою работу чисто, и под его соком рука Мина просто переставала чувствовать.

Когда предплечье онемело до локтя, Мин устроился поудобнее и прикрыл глаза, уходя вниманием внутрь тела. Восьмой канал лежал прямо за седьмым, глубже к плечу. Мин нащупал его внутренним зрением как тонкую запертую жилу, по которой ци не ходила с рождения, и направил туда сжатую струю ци из собственных каналов, которой он учился управлять благодаря Чернильнице.

Восьмой канал поддался его нажиму сразу, и тонкая пробка внутри жилы истончилась и разошлась с сухим треском, а ци хлынула в новое русло. Мин ощутил только слабый тычок изнутри, словно кто-то несильно щёлкнул по предплечью с обратной стороны, а кровь из носа даже не пошла, и виски остались ясными. Канал открылся так тихо, будто его никто и не запирал.

Мин посидел в тишине, прислушиваясь к новому потоку. Ци разошлась от локтя к плечу, очертив тело ещё одной едва видимой линией. Он прикинул разницу между тем, как мучался с седьмым каналом, катаясь по полу от жжения, и тем, что произошло сейчас, и понял, что один цветок с рынка стоил всех флаконов яда, какие он накопил за вылазку в Ущелье. Пока чувствительность возвращалась в руку мелкими покалываниями, Мин думал уже о другом.

Проникающий удар, которым он расколол валун, и тот же удар, которым он пробил канал Пэй Луну в темноте под дождём. Ни один первогодка с семью каналами не должен был уметь таких вещей. Тонкое остриё ци, собранное в подушечки двух пальцев, пробивало камень и человеческое тело, а не расплывалось облаком, как у всех, кто только учился толкать ци наружу.

Мин смотрел на свою ладонь, шевелил пальцами и думал. Что он делал? Сжимал ци в узкое остриё и прикладывал к цели тем нажимом, которым кисть ставится на пергамент в самом начале линии. Этот нажим должен был пробить верхний слой волокна и уйти внутрь, но удержаться от расплывания, чтобы штрих не смазался.

Чернила проникали в пергамент с одной точки, снизу вверх, тонкой струйкой. По тому же принципу они уходили в камень, когда Мин рисовал на каменной плашке, а остриё кисти находило мельчайшие поры и оставляло за собой линию. Собранная в подушечки пальцев ци работала по той же схеме, входя в цель узким остриём и мгновенно уходя в глубину материала.

В этом ударе не было никакого прозрения, Мин лишь перенёс в ци то, что руки умели у него с четырёх лет, с того дня, когда мать впервые дала ему уголёк и кусок обкатанного речного камня. Мин медленно выдохнул и откинулся затылком к холодной стене, глядя через окно-бойницу на звёзды и тонкую полоску зари, уже подсвечивавшую восточный край неба. До рассвета оставалось часа три, и у него было ровно столько времени, чтобы ещё раз накормить Чернильницу.

Из-под матраца Мин вытянул свёрток с лунной лозой, следом красный шип, достал из мешочка ещё один камень и снова обхватил Чернильницу ладонями. Каналов у него стало восемь, и флакон отозвался им новой глубиной, тянул ровнее и делил нагрузку на все восемь, так что каждый отдавал понемногу. На третьей варке за ночь Мин уронил голову на стол, проспал до первого луча и проснулся от грохота в коридоре. Но плошки с новыми чернилами уже стояли у него в сундуке, прикрытые тряпицей, и хватало этого запаса, чтобы как следует подготовиться к испытанию в запретной зоне.

В это же время, на другом конце Палаты, в маленькой глухой комнате мастер Бо сидел за низким столом. Перед ним на столе лежала каменная плашка, и пальцы старика медленно двигались по её ребру, нащупывая один и тот же скол.

Бо Ханю, первому начертателю Обители Серого Пика, исполнилось тридцать два в тот год, когда он замкнул последний меридиан и вошёл в начальную стадию Ядра. Для секты такой ступени Обитель не видела среди своих мастеров уже сорок лет, а среди начертателей вообще никогда, потому что начертатели сильны в линии и слабы в культивации. Ци, которую они вкладывают в свитки, уходит в работу, а не в собственное тело, и большинство умирает на ступени Формирования Потока, так и не дотянувшись до Ядра. Бо Хань дотянулся. Ему это стоило жадности, жадности такого сорта, что он сам временами пугался её размера.

Он был жадным до всего. До чистого лазурита и до правильной кисти, до травяного отвара Вэнь Шу, который старик варил по рецепту, известному только ему, до любого свитка, попадавшего в его руки, до знаний, которые мог украсть у других начертателей под предлогом мирной беседы. И до силы, до силы больше всего на свете. В памяти у него до сих пор жила деревня в предгорьях, где он родился, и отцовский сарай, где по углам стояла вода, и тот день, в двенадцать лет, когда он увидел в городе практика на ступени Пробуждения, убравшего с дороги упавшее после шторма дерево одним движением руки. В тот день Бо Хань решил, что сила стоит всего, и с тех пор не отступал ни на шаг от этого решения.

Начертание оказалось для него дверью. В девятнадцать он наконец выучил первый базовый символ настолько, чтобы провести его ровно, хотя учителя называли его поздним и бесперспективным. В двадцать пять он обошёл первого начертателя Обители того времени, показав стелу, на которой «круг замыкания» светился в полтора раза дольше. В тридцать два он сломал порог Ядра, впервые в жизни почувствовав, как внутри тела уплотняется точка, в которой вся его ци сжимается до размеров горошины. Он плакал в ту ночь один, у себя в комнате, и слёзы были от того, что он наконец-то получил желаемое всей жизни.

С тех пор прошло много десятилетий. Бо постарел, поседел, оброс чернильными пятнами на пальцах, которые не отмывались ни щёлоком, ни уксусом. Начальная стадия Ядра оказалась потолком, и упёрся он в этот потолок куда прежде срока, на который сам рассчитывал. В его возрасте пробиваться на среднюю ступень значило ломать тело, уже утратившее гибкость молодости, и каждая попытка медитации под полной концентрацией отзывалась теперь приливом сухой боли под рёбрами вместо прежнего чистого тока ци. Но жадность никуда не делась и продолжала жить в нём хроническим недугом, требуя пути, которого Бо пока не видел.

Плашка перед ним была обыкновенная. Квадратный кусок выщербленной по углу обожжённой глины, из тех, что брали в сушильную стойку Палаты для проверки свежей работы перед стелой. На плашке был нарисован «круг замыкания». Линии шли ровно, штрих в штрих, нажим в нужных точках усиливался, и углы пересечения укладывались точно в двадцать четыре касания, как и полагалось канону.

Чернила были мёртвые, тренировочные. Рисунок, если запустить через него ци, вспыхнул бы на полсекунды и погас, ничего толком не сделав. Бо Хань провёл пальцем по линии, не касаясь поверхности, и губы у него дрогнули.

Руку, которая это нарисовала, он знал. Два месяца смотрел, как эта рука моет кисти в лохани, растирает пигмент в ступке, поднимает ведро за скобу. Худая ладонь с длинными пальцами, мозоль на среднем от угольного карандаша. Он тогда, у каменного столба, взял эту ладонь и понял, что подмастерье из него получится терпимый, но большего ждать не стоит, и теперь, держа в пальцах эту плашку, Бо Хань понимал, что тогда ошибся.

Он перевернул плашку и посмотрел на обратную сторону. В углу Мин проставил отдельный штрих, тончайшую безупречно-чистую вертикальную линию, и нажим на ней стекал от середины к обоим концам. Такую линию провёл бы начертатель, отработавший руку лет тридцать. Мин поставил её, скорее всего, чтобы просто проверить новую кисть.

Бо Хань держал плашку в руках и долго смотрел на этот штрих. В девятнадцать он сам не умел так провести. В двадцать пять, когда обошёл первого начертателя Обители, его «круг замыкания» был ровным, но угловатым, с мелкими дрожаниями в точках пересечения, которые он потом годами вытравливал из рук. Рисунок перед ним был чище, чем его собственный в двадцать пять.

Внутри у старика кольнуло знакомым ощущением, которое Бо Хань всю жизнь называл своим «маленьким голодом». Тонкий укол в рёбра, под которым мерцала мысль, что перед ним лежит что-то, чего у него нет и никогда не было.

Он сидел и смотрел на плашку, пока масляная лампа не начала подмигивать. Потом аккуратно завернул плашку в сухую тряпицу и опустил в нижний ящик стола. Ключ в замке повернулся с сухим щелчком. Бо Хань убрал его за отворот рубахи, а потом провёл ладонью по глазам, будто стирая остатки чужого сна.

— Ну посмотрим, — сказал он негромко в пустой комнате. — Посмотрим, мальчик. — Масляная лампа на столе горела ровно, и чернильные пятна на пальцах старика казались в её свете особенно тёмными.

Мин поставил каменную плиту на стеллаж с глухим стуком, потёр плечо, и в эту минуту со второго яруса донёсся знакомый шум. Хлопки ударов, скрип подошв по граниту, ритмичные выдохи со звоном ци, и голос наставника Фэна, резавший утренний воздух отрывистыми командами. Тренировочная площадка дальнего крыла работала с рассвета, и все последние дни оттуда доносились одинаковые звуки, только к привычному добавилось кое-что новое.

Мин подхватил ведро и двинулся по узкой тропе, огибавшей скальный выступ. Отсюда, со стороны хозяйственного прохода за Палатой, открывался вид на площадку сверху и чуть сбоку, и Мин мог наблюдать из-за каменного козырька. Он поставил ведро и присел у выступа.

На площадке занимались полтора десятка внешних учеников Обители под надзором наставника Фэна. Рядом с ними, на гостевой стороне, стояли пятеро в голубовато-серых одеждах Павильона Тихих Вод с вышитой волной на левом плече. Совместные тренировки начались несколько дней назад, когда делегация Павильона прибыла в Обитель для подготовки к Совместному Испытанию. Старейшины договорились, что молодые практики обеих сект будут тренироваться вместе и привыкать к чужим стилям перед Запретной Зоной. Звучало разумно, но на деле было совсем иначе. Мин присматривался уже третий день и замечал то, чего не видели внизу.

Сейчас в боевом круге стоял Чжоу Цан, крепкий внешний ученик с одиннадцатью каналами, которого Мин знал по общежитию Горна. Напротив него, в свободной стойке с опущенными руками, стоял Лю Мэнь из Павильона Тихих Вод, невысокий парень с мягкими чертами лица и рассеянным взглядом. Взгляд этот казался бы безобидным, если бы Мин не следил за тем, что происходит за его спиной.

— Начали! — рявкнул наставник Фэн.

Чжоу Цан вложил ци в кулак и атаковал. Лю Мэнь отступил на полшага, уклонился и мягко отвёл удар ладонью. Плавные текучие движения в манере Павильона заставляли Чжоу Цана теряться, промахиваясь раз за разом. Лю Мэнь не нападал в ответ, только уклонялся и перенаправлял, а Чжоу Цан с каждым промахом двигался всё тяжелее и путался в ногах. Через минуту он уже шатался и дышал ртом.

— Стоп! — наставник Фэн хлопнул в ладоши. — Чжоу Цан, ты что, спишь на ходу? Двигаешься будто по колено в навозе!

Чжоу Цан вытер лоб рукавом и промолчал. На скулах проступили красные пятна, и парень уставился в каменную плиту под ногами.

Мин переместил внимание на правый край площадки, туда, где на подпорной стенке сидел Гон Фэй, второй ученик Павильона. Парень с высоким лбом и привычкой щурить левый глаз сидел на стене по-степному, и следил за тренировкой с ленивой улыбкой. Со стороны ничего особенного, зритель отдыхает.

Но Мин, сидевший выше и сбоку, подмечал другое. Когда Чжоу Цан начал атаку, Гон Фэй чуть наклонил голову вперёд, и по его вискам прокатилась лёгкая дрожь напряжения. Мин уловил это даже с расстояния, тонкий направленный импульс ци, идущий от Гон Фэя к площадке. Импульс был слабым, почти неуловимым, замаскированным под фоновую рябь от тренировочных ударов, однако бил точно в Чжоу Цана, и всякий раз, когда ученик Обители замахивался, давление усиливалось на долю мгновения.

Чжоу Цан думал, что не может справиться с одним Лю Мэнем. На самом деле против него работали двое.

Мин просидел на козырьке ещё десять минут. Раз за разом против них выходили ученики обители, и схема не менялась. Лю Мэнь стоял в центре, уклонялся, перенаправлял, и всякий раз выглядел так, будто усилий прикладывал не больше, чем при утренней разминке. Гон Фэй сидел на своём привычном месте у подпорки и давил. Разница в поведении учеников Обители после спарринга бросалась в глаза, они уходили с опущенными плечами и тупой головной болью, в которой никто не распознавал чужую работу.

Наставник Фэн мерил шагами строй и мрачнел с каждым кругом. Его ученики проигрывали вежливому парню из Павильона один за другим, и причину наставник искал в них, а не в противнике.

— Отвратительно! — бросил Фэн после третьего поединка и ткнул пальцем в ближайшего ученика. — Ты, тощий! У тебя ноги заплетались через удар, тебя на ярмарке бабы засмеют! Ли Сян, четыре замаха и ни одного попадания, тебе бы дрова колоть, а не ци направлять! Если так пойдёт дальше, отправлю на Испытание кухонных подмастерьев, от них хоть кашу ждать можно.

Ученики молчали. Лю Мэнь стоял в стороне и спокойно пил воду из фляги. Гон Фэй у подпорки потянулся и зевнул.

Наставник Павильона, сухопарый мужчина средних лет по имени Чэнь Гуан, наблюдал за происходящим с неподвижным лицом. Мин не мог определить, знал ли он о трюке своих учеников. Если знал и не вмешивался, значит, одобрял. Если не знал, значит, его ученики были хитрее наставника, и от этого варианта Мину становилось ещё интереснее.

Мин забрал ведро и пошёл обратно к Палате. Схему он видел, оставалось понять, на чём она держится.

В библиотеке было пусто, смотритель кивнул, не отрываясь от свитка, и Мин прошёл к знакомым полкам. Секция «Начертание» по-прежнему содержала три свитка, которые Мин выучил наизусть, но сегодня ему нужно было другое.

Он нашёл искомое на дальней полке первого этажа, в разделе «Общие сведения». Тонкая сшитая тетрадь с жёлтой обложкой называлась «Общее описание духовных школ Долины». Автор не указан, и, судя по потёртости обложки, тетрадь читали нечасто. Мин сел за стол и раскрыл её.

Четыре секты Долины, четыре подхода к культивации. Обитель Серого Пика с упором на физическую закалку, Кузня Огненного Гребня с мастерами артефактов и алхимии, Орден Железной Лозы с грубой силой и телесными техниками. Павильон Тихих Вод…

Мин замедлился на этой странице. Описание было общим и обтекаемым, как и следовало ожидать. Секты не делились друг с другом техниками, а свиток для общедоступной библиотеки и вовсе писали так, чтобы читатель узнал побольше слов и поменьше сути. Всё же кое-что полезное Мин выцепил.

«Павильон Тихих Вод практикует духовные техники, воздействующие на восприятие и сознание противника. Основой школы является направленное ци-давление, при котором практик пропускает поток ци через каналы головы и проецирует его вовне, это воздействует на нервные узлы цели. Подобная техника требует развитых верхних меридианов и тонкого контроля, недоступного большинству практиков иных школ».

Мин перечитал абзац дважды. Направленный поток через каналы головы, воздействие на нервные узлы. По сути, то, что Гон Фэй проделывал с площадки, было ментальным давлением, невидимой атакой без синяков, зато с головной болью и ощущением собственной никчёмности.

Лю Мэнь, судя по всему, работал сходным образом, но вблизи. Касание его ладони сбивало противнику слаженность движений. Двойное воздействие, одно открытое, одно скрытое, и ученик Обители думал, что его побеждает один человек, хотя на деле проигрывал двоим.

Он закрыл тетрадь, вернул на полку и вышел из библиотеки. Луна уже поднялась над восточным хребтом, и её свет лежал на ступенях длинными полосами.

В каморке Мин зажёг масляную лампу и достал из-за стопки плашек знакомый свёрток. Плошка с базовыми чернилами стояла на нижней полке под тряпицей. Мин снял крышку и прикинул остаток. Базовых, без аспекта, хватало на один, от силы два талисмана. Аспектные он тратить не собирался, для задуманного стихийная окраска была лишней и могла его рассекретить.

Мин отрезал от пергамента небольшой прямоугольник, чуть больше ладони, расправил на столе и обмакнул кисть в базовые чернила. Первый символ, «круг замыкания», двадцать четыре штриха, привычные мышцам. Линии легли ровно, чернила впитались в пергамент, и контур засветился тусклым голубоватым мерцанием.

Второй символ был сложнее. «Знак отражения» Мин рисовал впервые на пергаменте, хотя отработал его на тренировочных плашках после прочтения библиотечного свитка. Восемнадцать штрихов с двумя зеркальными точками пересечения, в которых поток ци менял направление на противоположное. Принцип был прост, и именно поэтому символ редко применяли в бою. Входящий поток разворачивался и уходил обратно к источнику. Против физического удара бесполезно, ци-кулак не развернёшь отражением. Но против направленного ментального давления, где поток шёл узким лучом от одного практика к другому, отражение работало в полную силу.

Мин вписал «знак отражения» внутрь «круга замыкания» и соединил оба контура в единую сеть. Последний штрих сомкнулся, и пергамент вздрогнул в его пальцах тихой пульсацией. Талисман получился маленьким и плоским, его легко можно было спрятать за отворотом одежды или во внутреннем кармане.

Мин поднял пергамент к свету лампы. Голубоватые линии мерцали, ци циркулировала по контуру в ожидании внешнего импульса. Если кто-нибудь направит ментальное давление на носителя этого талисмана, «знак отражения» перехватит поток и вернёт его отправителю. Мин не знал наверняка, насколько мощной будет отдача, но подозревал, что ученик Павильона, не ожидающий атаку, получит ее сполна.

— Ну вот, — сказал Мин пергаменту, — ты не жжёшь и не давишь. Просто возвращаешь чужое. Самый вежливый талисман из всех, что я рисовал.

Он завернул его в тряпицу и положил рядом с лампой. За стеной Вэнь Шу уже начинал свой ночной концерт, первый басовый аккорд храпа перешёл в протяжный свистящий выдох, означавший поворот на правый бок и глубокую фазу сна.

Утром Мин перехватил Дэ Шена на лестнице между первым и вторым ярусом, за четверть часа до тренировки. Молчаливый и собранный Дэ Шен шёл к площадке с перевязанными запястьями и тёмными кругами под глазами. Последние дни вымотали его, Мин это читал по тому, как парень ставил ноги на ступени, тяжелее обычного.

— Дэ Шен.

Парень остановился и обернулся. Он узнал Мина, поскольку помнил их тандем в противостоянии многоножке.

— Горн говорил, у тебя голова после тренировок раскалывается, — Мин подошёл ближе. — Я тут кое-что нашёл, оберег от головной боли. Носи на груди, а перед боем влей в него немного ци, это поможет прояснить сознание.

Он протянул свёрнутый в тряпицу пергамент. Дэ Шен развернул ткань, изучил линии символов и поднял на Мина цепкий взгляд.

— Оберег? — повторил он.

— От головной боли, — подтвердил Мин с серьёзным лицом.

— Ты очень заботлив, спасибо…

Дэ Шен помедлил, убрал талисман за отворот одежды и коротко поклонился. Мин ответил таким же лёгким наклоном.

— Ну надо же, какая картина! — раздалось сверху.

Гон Фэй спускался по лестнице, и его фигура перекрыла утренний свет. Лю Мэнь шёл следом.

— В Обители Серого Пика даже ученики прогибаются перед подмастерьями? — Гон Фэй прищурился и растянул губы. — Я слышал, что у вас тут стандарты невысоки, но такого… Может, вы ещё и ноги им моете? Рис подносите? Сандалии зубами расшнуровываете?

— Может, ты закроешь рот и дойдёшь до площадки, — ответил Дэ Шен не скрывая презрения.

Гон Фэй хмыкнул, переступил через последнюю ступень и прошёл мимо, задев Мина плечом. Лю Мэнь скользнул следом, не поднимая глаз. Мин проводил обоих взглядом, молча кивнул Дэ Шену и двинулся вниз, к Палате.

С козырька площадка просматривалась целиком. Мин устроился на старом месте, поставил ведро рядом для вида и стал смотреть.

Тренировка шла по вчерашнему сценарию. Первым вышел Тань Ин, продержался меньше минуты и отлетел от Лю Мэня с ладонями на висках. Тонкая струйка крови потекла из левой ноздри, и наставник Фэн рявкнул на него так, что эхо отскочило от подпорной стены. Парень убрался в строй, пряча лицо.

Следующим вышел Вэй Шань, рослый ученик на третьем уровне Пробуждения. Продержался дольше, кидал ци-удары, промахивался, терял равновесие и наконец упал на колено с ладонью на затылке. Кровь капала с его подбородка на гранитные плиты. Невозмутимый Лю Мэнь стоял напротив и пил воду из фляги.

Мин скосил взгляд на Гон Фэя. Тот сидел на том же месте и в той же позе, со щекой на кулаке и прищуренным глазом. Только сегодня его виски поблёскивали от пота, и по шее ходили жилы. Давил он сильнее вчерашнего, наслаждаясь эффектом. Мин ловил его едва заметную усмешку всякий раз, когда очередной ученик Обители падал с кровью из носа. Лю Мэнь на расстоянии вытянутой руки вёл себя сдержаннее, но тоже работал жёстче, ментальное давление шло по двум каналам одновременно, от Лю Мэня в контакте и от Гон Фэя сбоку, и двойной поток сбивал ученикам Обители управление телом так, что даже крепкие парни путались в ногах после первого обмена ударами.

Остальные ученики Павильона стояли поодаль с показным равнодушием. Другие группы спаррингов шли более менее ровно, но эта отличалась полной безоговорочной победой Павильона, отчего остальные ученики нет-нет, да посматривали в их сторону.

— Дэ Шен! — вызвал наставник Фэн.

Мин подался вперёд на каменном козырьке и не отводил взгляда от площадки.

Дэ Шен вышел из строя и встал напротив Лю Мэня. Он коснулся груди левой рукой, словно бы поправил одежду, и Мин знал, что под тканью пальцы нащупали плоский пергамент. Тонкая нить ци скользнула от ладони Дэ Шена в талисман. Линии «круга замыкания» проснулись, и ци пошла по контуру.

Парень опустил руку, принял стойку, и его лицо застыло в привычной невозмутимой маске.

— Начали! — скомандовал наставник Фэн.

Мин уловил всё разом. Лю Мэнь шагнул вперёд и повёл ладонью, и ментальная волна ударила в ближнем контакте. Гон Фэй на подпорке наклонил голову, и по его вискам прокатилась привычная дрожь, давление пошло вторым потоком, сбоку, мощнее, чем на предыдущих противниках, потому что оба ученика Павильона работали на проламывание, в Обители никто до этого не держал удара.

Ментальная волна вошла в Дэ Шена, и Мин поймал это ци-ощущением, ставшим острее после восьмого канала и бесчисленных ночных варок. «Знак отражения» на пергаменте подхватил входящий поток, развернул его на зеркальных точках пересечения и выбросил обратно по тому же вектору. Оба потока, от Лю Мэня и от Гон Фэя, вернулись к источникам с той же плотностью, с какой были посланы, и ударили в головы обоих учеников Павильона одновременно.

Лю Мэнь дёрнулся, будто его ударили в лоб невидимым кулаком. Из обеих ноздрей хлынула кровь, и он отлетел на два шага назад, запнулся о собственные ноги и рухнул на спину. Гон Фэй взвыл, и руки метнулись к вискам. Он скатился с подпорки на бок и обеими ладонями зажал голову, и тонкий красный ручеёк побежал у него из левого уха.

На площадке разом стихли все звуки, и в наступившей тишине были слышны только стоны Гон Фэя и хриплое дыхание Лю Мэня на полу.

Дэ Шен стоял на месте с руками вдоль тела. Он моргнул, перевёл взгляд с лежащего Лю Мэня на корчащегося Гон Фэя и моргнул ещё раз, не до конца понимая, что произошло.

Наставник Фэн замер с поднятой рукой. Наставник Чэнь Гуан повернулся от дальней стены, и на его неподвижном лице впервые за все дни тренировок проступило выражение, от которого Лю Мэнь на полу отполз на локоть.

Парень поднялся с рукавом, прижатым к носу. Лицо его побелело, глаза бегали. По подбородку текла кровь, и голубовато-серая одежда Павильона потемнела на груди.

— Наставник Чэнь, — сказал Фэн, и в его голосе не было вопроса. — Объясните мне, почему ваш ученик, который якобы отдыхал в сторонке, сейчас валяется с кровотечением из уха. Он ведь не участвовал в поединке, верно?

Чэнь Гуан перевёл взгляд с Гон Фэя на Лю Мэня. Его губы сжались в белую линию, и когда он заговорил, голос звучал тихо.

— Лю Мэнь. Гон Фэй. Встать.

Гон Фэй поднялся, покачиваясь. Из уха по-прежнему сочилось, и прищуренный глаз дёргался мелким тиком. Лю Мэнь встал рядом с окровавленным рукавом и затравленным взглядом.

Чэнь Гуан обвёл обоих глазами, и Лю Мэнь втянул голову в плечи.

— Значит, вы вдвоём работали против одиночных противников, — сказал Чэнь Гуан. — На совместной тренировке, на глазах у наставников обеих сторон. Какой позор.

Ни Лю Мэнь, ни Гон Фэй не ответили.

— Вы опозорили Павильон Тихих Вод, — продолжил Чэнь Гуан. — Наша школа основана на дисциплине ума, а не на жульничестве за спиной союзников. За это вы оба будете чистить отхожие места Обители вплоть до начала Испытания, чтобы хоть как-то загладить вину перед ними. Ежедневно. А если услышу хоть слово жалобы, отправлю вас обратно в Павильон, и пусть старейшина Шэнь сама решает, показывать ли ваши позорные рожи на Испытании.

Лю Мэнь побледнел настолько, что кровь на его подбородке стала единственным цветом на лице. Гон Фэй открыл рот, поймал взгляд Чэнь Гуана и закрыл обратно.

Остальные ученики Павильона стояли поодаль и старательно делали вид, что понятия не имеют, чем занимались эти двое, и вообще видят их впервые в жизни.

На стороне Обители происходило обратное. Тань Ин, у которого полчаса назад шла кровь из носа, расправил плечи и ухмылялся во всё лицо. Вэй Шань хлопнул Ли Сяна по спине, и оба скалились так, что Мину стало ясно, к обеду история обрастёт подробностями, которых никогда не было. Кто-то толкнул Дэ Шена в плечо, кто-то крикнул «ну ты даешь, брат!», и Дэ Шен стоял посреди этого шума с озадаченной полуулыбкой и молча отвечал на рукопожатия.

Мин забрал своё ведро и слез с выступа.

После ужина Дэ Шен нашёл его на тропе за Палатой Начертаний, в том самом месте, где Мин обычно сидел с Горном над обрывом. Мин услышал его тихие ровные шаги и обернулся.

— Мин, — Дэ Шен остановился рядом. Он помолчал, и пальцы его левой руки коснулись груди, там, где под одеждой лежал пергамент. — Я хотел сказать, тот оберег, что ты…

— Какой оберег? — Мин пожал плечами, прервав его. — Я подмастерье, Дэ Шен. Мне даже кисть в руки не дают, только ступку и тряпку. Какие уж тут обереги.

Дэ Шен выдержал его взгляд, и в обычно непроницаемом лице парня промелькнула тень понимания. Он медленно кивнул.

— Понял, — сказал он негромко. — Но я все равно у тебя в долгу.

— Мне ничего не должен человек, которому я ничего не давал.

Уголок рта Дэ Шена дрогнул, и Мин впервые увидел на его лице скупую, но живую улыбку.

— Завтра совместные полевые учения, — Дэ Шен сменил тему. — Обитель и Павильон небольшой группой будут проводить разведку маршрута к Запретной Зоне, проверка местности, так сказать. Наставники берут по десятку учеников от каждой стороны и нескольких подмастерьев для сбора образцов. Я буду в группе.

— Полезно знать, — сказал Мин.

— Подумал, тебе пригодится. — Дэ Шен поднял руку коротким жестом прощания и ушёл по тропе вверх, к общежитиям.

Мин смотрел ему вслед и позволил взгляду скользнуть левее, на крышу каменного склада, примыкавшего к подпорной стене второго яруса. В вечерних сумерках тёмная фигура на краю крыши была почти неразличимой, и кто-нибудь другой принял бы её за тень от скального выступа. Но Мин различил знакомый силуэт с прямой спиной и слабый отблеск бамбуковой шпильки в волосах.

Шань Яо из Павильона Тихих Вод сидела на крыше и смотрела в ту сторону, куда ушёл Дэ Шен. Ученик Обители, который внезапно устоял там, где падали все, заинтересовал её достаточно, чтобы следить за ним после тренировки.

Мин отвернулся и двинулся к Палате, не ускоряя шаг. Шань Яо следила за Дэ Шеном, а Мин краем глаза отметил Шань Яо, и вопрос, подозревала ли она что он как-то связан с победой ученика Обители, мог подождать до завтра.

В Палате Начертаний горел свет. Мастер Бо сидел за своим столом с неизменной пиалой, и когда Мин вошёл, смерил его взглядом сверху донизу, как смерил бы заготовку для стелы.

— Завтра полевые учения, — Бо опустил пиалу. — Ты пойдешь вместе с группой учеников.

— Я?

— Мне нужны образцы грунта из предгорий Запретной Зоны. Почва там насыщена остаточной ци, и перед Испытанием я хочу проверить, как она влияет на сцепление защитных печатей. Возьмёшь десять проб из разных точек маршрута, каждую в отдельном мешочке, подпишешь место и глубину. Если попадётся камень с прожилками лазурита, тащи, не раздумывая.

— Понял, мастер Бо.

— Там будут ещё подмастерья от Оружейной, Аптекарской палаты и кухни. Десяток бездельников, которые понесут припасы и будут мешаться под ногами. Постарайся не посрамить Палату, — Бо допил чай и перевернул пиалу вверх дном. — Мы тут хоть и стоим ниже всех на горе, но камни таскаем не хуже прочих.

Мин поклонился и вышел. В каморке он зажёг лампу, сел за стол и достал плошки с чернилами. Запас аспектных был невелик, он потратил часть на талисманы для аукциона. Базовых после сегодняшнего талисмана для Дэ Шена оставалось совсем мало.

Он прикинул, что ему понадобится в разведке. Маршрут к Запретной Зоне шёл через предгорья, и в свитке о духовных зверях описывались твари второго ранга, обитавшие на подступах к Зоне. Соваться в предгорья с голыми руками было бы глупо, а идти с талисманами было бы глупо вдвойне, потому что любой обнаруженный талисман в руках подмастерья вызвал бы вопросы, на которые Мин не хотел отвечать. Значит, талисманы должны быть незаметными и спрятанными так, чтобы их не нашёл даже Вэнь Шу с его привычкой совать нос куда не просят.

Мин достал пергамент, отрезал три прямоугольника и разложил на столе, после чего обмакнул кисть, потому что ночь была длинной, а чернил хватало ровно на то, чтобы использовать каждую каплю с толком.

Мин проснулся затемно, когда за стеной было тихо и даже Вэнь Шу не начинал свой утренний концерт. Он сел на кровати, зажёг лампу и достал из-под матраца три пергаментных прямоугольника, каждый размером с палец. Ночная работа обошлась ему в последние базовые чернила, и теперь плошка на полке была пуста. Три талисмана лежали у него в ладони, и Мин очень надеялся, что ни один из них не понадобится, потому что каждая израсходованная капля чернил означала ещё одну ночь варки.

Он распределил пергаменты по внутренним карманам. Один за левый отворот, ближе к рёбрам, второй в нагрудный карман, третий во внутренний шов рукава. Плоские пергаменты прилегали к телу и не прощупывались сквозь ткань. Мин проверил каждый на ощупь и подвигался, следя за посадкой. Ни одна складка не топорщилась.

Сумку он собрал ещё с вечера. Полотняные мешочки для проб грунта, угольный карандаш для пометок, нож и фляга. Всё, что ожидалось от подмастерья, идущего в поле за образцами для мастера Бо.

Мин потушил лампу и вышел из каморки, когда первая полоска рассвета только начинала резать горизонт над восточным хребтом.

Тропа к месту сбора вела мимо хозяйственных построек нижнего яруса, и Мин знал этот путь с закрытыми глазами, потому что ходил по нему каждое утро к штабелю плит. Но сегодня к привычным запахам утренней Обители примешивался тяжёлый кислый дух, от которого Мин замедлил шаг и повернул голову.

У каменного строения с покосившейся дверью и надписью, которую вежливость не позволяла произносить вслух, стояли два человека в грязных голубовато-серых одеждах. Гон Фэй и Лю Мэнь, каждый с деревянным ведром в руках, выглядели так, будто их вытащили со дна болота и забыли просушить. Одежда потемнела от влаги, волосы Лю Мэня слиплись в мокрые сосульки, а Гон Фэй держал ведро на вытянутой руке, отворачивая лицо.

Мин собирался пройти мимо, но Гон Фэй его увидел и шагнул наперерез.

— Стой, — парень поставил ведро с грязной водой на камни. Прищуренный глаз дёрнулся. — Я тебя помню. Ты тот подмастерье, который шептался с тем парнем перед тренировкой. С тем самым, который нас подставил.

— Интересная у тебя память, — ответил Мин, не останавливаясь. — Жаль, что она работает только задним числом.

— Ты что сказал? — Гон Фэй перехватил его за плечо и развернул к себе. Он был выше Мина на полголовы, и от его одежды несло так, что глаза слезились. — Из-за тебя и твоего дружка мы теперь должны каждое утро ползать по этой яме, как черви! Я тебе сейчас объясню, как в Обители обращаются с чужими гостями!

— А я-то думал, что в Павильоне Тихих Вод учат дисциплине ума, — Мин смотрел на него снизу вверх. — Но, видимо, обучение сводится к чистке отхожих мест. Тоже полезный навык, спору нет.

Гон Фэй побагровел, и ци уплотнилась в его каналах. Он замахнулся правой рукой для удара и открылся. Замах вышел широким, с уведённым назад локтём и распахнутым корпусом, Мин увидел то, что видел в каждом кривом штрихе на тренировочной плашке.

Внешний ученик вряд ли рассчитывал, что подмастерье обладает хотя бы крохой ци, а потому и потерял бдительность. Мин этим воспользовался.

Собранная в подушечки пальцев ци вошла Гон Фэю в грудь тем же проникающим остриём, которым Мин расколол валун на площадке и пробил канал Пэй Луну под дождём, тем тонким нажимом, каким кисть входит в пергамент. Гон Фэя сняло с ног, он отлетел назад, опрокинулся через ведро Лю Мэня и сел прямо в него, погрузившись задницей в коричневую жижу. Ведро хрустнуло, но выдержало. Грязная вода выплеснулась на камни и на штаны Гон Фэя. По нижнему ярусу поплыл густой аромат, от которого даже утренние птицы над крышами замолчали.

Лю Мэнь застыл с тряпкой в руках. Его глаза метнулись от сидящего в ведре Гон Фэя к Мину и обратно, и на побледневшем лице мелькнула злость. Он бросил тряпку и шагнул к Мину.

Мин нагнулся, подхватил ведро Гон Фэя, полное грязной воды после утренней уборки, раскачал его и швырнул. Лю Мэнь машинально поймал летящее в грудь ведро. Вода плеснула ему в лицо, заливая волосы и попадая в рот, и Лю Мэнь согнулся пополам, выронив ведро. Он рухнул на колени. Его вывернуло прямо на камни, и звук был таким, что Мин отвернулся из сострадания.

— Приятного завтрака, — сказал он и пошёл по тропе к месту сбора, оставив за спиной кашляющего Лю Мэня и мокрого Гон Фэя в ведре.

У Первых Врат уже собралась целая группа. Наставник Фэн стоял у арки, сверяясь со списком, а рядом с ним наставник Чэнь Гуан, державший свёрнутую карту маршрута. Ученики обеих сект выстроились в два ряда, и Мин окинул их взглядом, пока подходил.

От Обители набралось семеро. Горн торчал над остальными и при виде Мина расплылся в ухмылке. Рядом с ним возвышался широкоплечий первогодка из Лунмэня по имени Ли Сян. Остальные пятеро были старших годов, на четвертом уровне Пробуждения, и Мин знал их только в лицо.

От Павильона пришли шестеро. Среди голубовато-серых одежд Мин сразу выделил одну фигуру, стоявшую чуть в стороне от общего строя. Шань Яо носила дорожную накидку поверх одежды Павильона, волосы она собрала бамбуковой шпилькой, а на поясе висел короткий меч. Настороженные ученики Павильона держались рядом друг с другом, ещё не оправившись после публичного позора товарищей.

Подмастерьев набралось с десяток. Толстый парень из Аптекарской палаты покраснел от подъёма по лестнице. Двое из Оружейной по-прежнему походили на пугала. Парень с кухни тащил на спине корзину с припасами и уже вспотел, хотя солнце ещё не взошло. Все они переминались с ноги на ногу и смотрели на маршрут с тоской.

Горн перехватил Мина у строя и тут же потащил за рукав в сторону.

— Мин! Ты тоже идёшь? Здорово! А я уж думал, что буду единственным нормальным человеком в этой толпе, — он понизил голос до своего фирменного грохочущего шёпота. — Слушай, ты видел, кто пришёл от Павильона?

— Видел.

— Шань Яо! Она внутренняя ученица, Мин, внутренняя! Такие вообще не должны ходить на подобные… штуки. А ещё, ты знаешь, чья она дочь?

— Просвети меня, о мудрый Горн, — улыбнулся Мин.

— Старейшины Шэнь из Павильона Тихих Вод. Той самой, которая входит в Совет Четырёх и которой боится половина Долины. Её единственная дочь идёт с нами на разведку маршрута, и я понятия не имею, зачем ей это нужно.

Мин промолчал и посмотрел на Шань Яо. Девушка стояла, сложив руки перед собой, и глядела на горы, на гребень восточного перевала, за которым начинались предгорья Запретной Зоны. Спокойное лицо, но тот же цепкий интерес в глазах, который Мин уже ловил на аукционе и после тренировки. Шань Яо искала что-то, и Мин подозревал, что это «что-то» каким-то образом связано с ним.

— Выдвигаемся! — объявил наставник Фэн. — Маршрут до границы Запретной Зоны и обратно. Ученики держатся группой, подмастерья выполняют свои задания и не отстают. Если кто-то заблудится, кричите, я пришлю за вами Горна, его слышно через два хребта.

— Наставник Фэн, это была шутка или приказ? — уточнил Горн.

— Это был намёк на то, что ты слишком громко дышишь. Вперёд!

Маршрут к Запретной Зоне начинался от восточного перевала и уходил вглубь горного массива по тропе, петлявшей между скальными выходами и поросшими мхом валунами. Подъём не отличался от обычного горного похода. Тропа была натоптанной, вдоль неё попадались каменные метки Обители, и наставники вели группу уверенно, сверяясь с картой на каждом повороте.

Мин шёл в хвосте колонны, рядом с подмастерьями, и регулярно останавливался, доставал нож, копал неглубокую ямку, набирал горсть грунта в мешочек и ставил пометку угольным карандашом. Мастер Бо просил десять проб, и Мин собирался набрать пятнадцать, потому что знал, что мастер выбросит половину и скажет, что это никуда не годится.

Толстый подмастерье из Аптекарской палаты спросил, зачем он копает землю так часто.

— Мастер Бо хочет проверить, как грунт с остаточной ци влияет на сцепление защитных печатей, — ответил Мин.

— А-а, — парень кивнул и тут же потерял интерес. Он нёс корзину с лечебными травами, которую ему всучил аптекарь Обители, и за весь подъём не собрал ни одного образца, потому что нужные растения росли на склонах, а лезть на склон ему было лень.

После перевала пейзаж изменился. Тропа сузилась, каменные метки стали реже, а воздух загустел от ци, которая сочилась из горной породы. Мин чувствовал её кожей равномерным фоном, от которого каналы начинали гудеть на низкой ноте. Духовные растения по обочинам тропы попадались чаще, и Мин, не привлекая внимания, срывал и совал в карман те, которые узнавал по материнским урокам. Подмастерье из Аптекарской даже не заметил, что Мин собирает травы прямо у него под носом.

На пологом склоне перед спуском в долину группа остановилась на привал. Наставник Фэн расстелил карту на камне и показал ученикам, где проходит граница Запретной Зоны.

— Вот здесь заканчивается наша территория, — он ткнул пальцем в карту. — Дальше начинаются угодья, которые не принадлежат ни одной секте. На Испытании команды будут входить вот отсюда, через Западный разлом, и двигаться к центру. Сегодня мы дойдём до границы, осмотрим подходы и вернёмся до заката. В Зону не заходим, это понятно?

Ученики закивали, и даже подмастерья в хвосте колонны подтянулись.

— Мне послышалось, что кто-то из подмастерьев не кивнул, — добавил Фэн, обернувшись к хвосту колонны. — Повторяю для тех, кто занят мешочками с грязью. В Зону не заходить, от группы не отставать, и если увидите духовного зверя, не пытайтесь его погладить.

Первая проблема возникла на спуске в долину, когда тропа вывела группу к заросшему оврагу. Овраг перегораживал путь от стены до стены, и единственный проход через него вёл напрямик, сквозь плотные кусты с мясистыми листьями в мелких жёлтых каплях.

Наставник Фэн остановился у края, присмотрелся к кустам и повернулся к ученикам.

— Кто-нибудь знает, что это за растение?

Ученики переглянулись. Один из старших, парень на четвертом уровне Пробуждения, подошёл ближе и потянулся к ветке.

— Похоже на обычную кусточницу, наставник, я видел такую у…

— Не трогай! — голос раздался из хвоста колонны, и все обернулись.

Мин стоял с мешочком грунта в одной руке и ножом в другой.

— Это желчелист, — сказал он. — Моя мать заставляла учить ядовитые растения наизусть, потому что в нашей деревне от этой дряни каждую осень дохли козы. Жёлтые капли на листьях, это ядовитая смола, она впитывается через кожу и вызывает паралич. Козе хватает одного листа, чтобы упасть и не встать, а человеку, полагаю, хватит двух.

Старший ученик отдёрнул руку и попятился, пряча ладонь за спину.

— А ты откуда знаешь, подмастерье? — спросил он.

— Моя мать, травница из деревни Серого Тумана. Она лечила весь восточный склон, и «что не трогать руками» было первым, чему она учила.

Наставник Фэн подошёл к кустам, осмотрел листья, не касаясь, и кивнул.

— Подмастерье прав. Обходим овраг по верхнему гребню, это добавит к пути полчаса, но руки и ноги целее будут.

Группа свернула на гребень. Мин шёл рядом с Горном, и тот покачивал головой, от чего его рыжая копна волос мотылялась из стороны в сторону.

— Мин, ну ты даёшь. Откуда ты вообще всё это знаешь?

— Горн, в деревне Серого Тумана два развлечения, рисовать и пытаться не умереть. Я преуспел в обоих.

Вторая проблема случилась на подходе к границе Зоны. Тропа вывела группу на каменистый склон, усыпанный обломками скалы, и из расщелины между двумя валунами раздалось низкое ворчание, от которого мелкие камни под ногами затряслись.

Наставник Фэн вскинул руку, и колонна остановилась. Из расщелины выбралась горная ящерица второго ранга, в полтора человеческих роста длиной, с бронированной чешуёй и парой коротких рогов на плоской голове. Жёлтые глаза с вертикальными зрачками обшарили группу, и ящерица зашипела, растопырив шипы на загривке.

— Всем стоять, — сказал Фэн. — Это рогач. На группу он не полезет, но если испугается, плюнет кислотой. Кто-нибудь из старших, выйдите и оттесните его в сторону, нам нужно пройти.

Два старших ученика шагнули вперёд и начали выстраивать давящее поле из ци, пытаясь заставить ящерицу отступить в расщелину. Зверь зашипел громче и вздыбил загривок, явно не собираясь уступать.

Шань Яо вышла из строя и опустила руку к поясу, где висел короткий меч, но не вытащила его. Вместо этого она развела руки в стороны, и воздух вокруг неё сгустился, пропитавшись влагой, которая появилась из ниоткуда. Текучая ци Шань Яо отличалась от всего, что Мин чувствовал прежде, и между её ладонями возникла вытянутая полоса прозрачной воды. Вода закрутилась и уплотнилась, и Шань Яо послала её одним движением запястья.

Ци-клинок из уплотнённой воды прошёл сквозь воздух с тихим свистом и вошёл ящерице точно в сочленение между головной бронёй и шейной чешуёй. Зверь захрипел и рухнул набок, выбив облако пыли из-под камней.

Наставник Чэнь Гуан кивнул, и даже наставник Фэн, не склонный хвалить чужих учеников, задержал на ней взгляд и бросил «хорошая работа».

Шань Яо убрала руки и вернулась в строй, не оглядываясь на тушу. Горн толкнул Мина локтем.

— Видел⁈ — прошипел он. — Водяной клинок, ступень Формирования Потока! Она уже на Формировании, Мин, ей от силы наших лет, а она уже там!

— Я заметил, — ответил Мин, и это было преуменьшение. Он заметил гораздо больше, чем водяной клинок. Он заметил, как ци Шань Яо двигалась плавно, а не рывками, и как вода уплотнялась в точке между ладонями, и как она выбрала единственное слабое место в броне ящерицы.

Группа обогнула тушу и вышла на последний участок перед границей Зоны. Каменистый склон переходил в пологую долину, и на дальнем её краю, за грядой выветренных скал, начиналась Запретная Зона. Мин видел её по изменению растительности, там, где кончались обычные горные кусты, начинались деревья с тёмной корой и густыми кронами такого глубокого зелёного цвета, что казалось, будто листья нарисованы тепловыми чернилами. Ци за границей была плотнее, и Мин чувствовал её восемью каналами ровным давлением, от которого каналы напрягались.

Он присел у скалы и набрал последнюю пробу грунта. Маслянистая земля с голубоватыми прожилками покалывала пальцы от остаточной ци. Мастер Бо будет доволен.

Мин поднял голову и обнаружил, что Шань Яо стоит в четырёх шагах от него и смотрит.

— Ты всегда так внимательно смотришь на землю? — спросила она ровным голосом.

— Мастер Бо просил собрать образцы грунта для исследования печатей, — ответил Мин, встал и отряхнул колени.

— Я видела, как ты собирал травы на склоне. Аптекарский подмастерье прошёл мимо и не заметил, а ты остановился и сорвал пучок себе в карман. Любопытно для человека, чья работа, таскать камни для Палаты.

Мин посмотрел на неё и прикинул, сколько она видела за сегодня и за всё предыдущее время. Ущелье Тысячи Трав и аукцион точно попали ей на глаза, а возможно, и разговор с Дэ Шеном на тропе.

— Я вырос в лавке, где пахло сушёной полынью, и хватаю растения по привычке. Дурная привычка, согласен, но зато козы от меня в восторге.

Шань Яо не улыбнулась, хотя Мин считал шутку отличной. Она смотрела на него спокойным взглядом, и в её глазах Мин читал интерес, что был куда опаснее простого подозрения.

— Козы, — повторила она. — Любопытно.

Девушка повернулась и пошла обратно к строю, и Мин смотрел ей вслед, пока Горн не подкатил к нему через полминуты с выпученными глазами.

— Мин, — прошептал Горн, и от его шёпота подпрыгнул ученик, стоящий в десяти шагах. — Она с тобой заговорила. Шань Яо, дочь старейшины, ученица на ступени Формирования Потока, которая за весь поход не сказала ни слова даже наставникам, подошла к тебе и заговорила. Ты хоть понимаешь, что это значит?

— Это значит, что ей понравился мой мешочек с грунтом, Горн. Некоторые девушки любят мужчин с мешочками. Если ты понимаешь о чем я.

— Мин, я серьёзно!

— И я серьёзно. Идём, наставник Фэн уже собирает колонну, и если мы опоздаем, он отправит нас чистить отхожие места вместе с Гон Фэем, а там, поверь мне, уже тесно.

Горн хотел возразить, но Мин уже шагнул к тропе, и через минуту оба заняли свои места в колонне.

Обратный путь занял остаток дня. Группа вернулась к Первым Вратам перед закатом, когда вечерний свет заливал каменную арку с символами начертания, и Мин по привычке задержал на них взгляд. Наставник Фэн распустил колонну, ученики разбрелись к общежитиям, а подмастерья поплелись к своим палатам. Толстый парень из Аптекарской нёс всё ту же корзину, по-прежнему пустую.

Мин стоял у Врат с полной сумкой. В ней лежали пятнадцать проб грунта с угольными пометками, а по карманам разошлись пучки трав для Чернильницы. Ни один талисман Мин так и не потратил. Маршрут к Запретной Зоне отпечатался в его памяти вместе с каждым поворотом и каждой расщелиной, где мог прятаться зверь.

Горн попрощался с ним на лестнице и утопал в общежитие, гремя по ступеням сапогами. Мин спустился к Палате, отдал мастеру Бо мешочки с грунтом, получил в ответ хмык и едва заметный кивок, и ушёл в каморку.

Он сел на кровать, достал травы, разложил на столе и посмотрел на пустую плошку из-под базовых чернил, потом на Чернильницу, поблёскивавшую в свете лампы. Мышцы гудели от дневной нагрузки, тело просило сна, но в голове уже складывалась арифметика новых варок. Он точно хотел быть готов к Запретной Зоне, потому что что-то глубоко внутри ему подсказывало, что путешествие будет весьма опасным.

Оставшиеся до Испытания дни Мин провёл в каморке, выходя только на дневную работу и вечернюю кашу. Мастер Бо нагрузил его стелами для перестройки тренировочной площадки, и до заката Мин таскал камни и растирал порошки под окриками Вэнь Шу, а после захода солнца запирался на засов и при свете лампы садился к столу, где его ждала Чернильница рядом с плошками чернил и стопкой рисовой бумаги из Лунмэня.

Варки шли каждую ночь. Мин закладывал в Чернильницу серебрянку с горным лютиком вместе с духовным камнем и позволял артефакту тянуть, пережидая знакомый жар в каналах. Тепловые чернила с янтарным отливом заполняли флакон за флаконом. Следом шла варка с кислыми корешками и киноварью, от которой каморка пропитывалась запахом сырой глины, и на дне плошки оседали коричневые капли земляного аспекта. Инистый корень из Лунмэня дал густые голубоватые ледяные чернила, холодные на ощупь даже сквозь стекло. Их Мин делал снаружи, помня свой предыдущий опыт. Красный шип, запечатанный в отдельной обёртке, Мин оставил напоследок, потому что этот ингредиент отличался от всех предыдущих.

Когда он вскрыл обёртку и заложил в Чернильницу рыжие стебли красного шипа вместе с духовным камнем, флакон раскалился так, что Мин отдёрнул ладони и продолжил работу, обмотав руки полотенцем. Огненный аспект шипа оказался грубее и злее теплового, и Чернильница переваривала его дольше обычного, вибрируя глухим гулом. Тёмно-багровые капли оседали на дне и покалывали кончики пальцев сквозь стенку флакона. Мин перелил их в отдельную плошку и отметил, что огненные чернила были горячее тепловых и грубее по фактуре, и если тепловые обжигали кожу, то огненные прожигали.

На серебряные ушла последняя ночь варок. Мох для них Мин собрал на задворках Палаты, где каменная стена обросла ковром за столетия, а лазуритовый порошок отсыпал из мешочка, купленного для мастера Бо, ровно столько, сколько помещалось на кончике ногтя. Совесть кольнула, но Мин решил, что из двух мешочков порошка Палата одной щепотки не заметит. Чернильница приняла мох и лазурит спокойнее красного шипа, загудела мягко, и на дне осели густые капли с тусклым серебристым мерцанием. Серебряных вышло немного, и он перелил всё в один флакон и тщательно закупорил.

После варок начиналась работа с кистью. Мин разрезал бумагу на ровные прямоугольники и раскладывал по столу, придавливая углы каменными обрезками. Кисть из волоса горного соболя легла в пальцы, и он начал рисовать.

Первыми шли знакомые комбинации. «Круг замыкания» плюс «знак отторжения» тепловыми чернилами, тот самый талисман, который свалил Пэй Луна и принёс немало камней на аукционе. Рыжие линии ложились на пергамент, вспыхивая на пересечениях, и Мин замыкал контур привычным движением, от которого в каморке становилось теплее. Тепловых талисманов он нарисовал несколько штук и разложил сушиться на полке за стопкой плашек.

Земляные талисманы давления делались тяжелее. «Круг замыкания» плюс «знак давления» коричневыми чернилами, и бумага под кистью прогибалась от веса линий, пока контур не замыкался и давящая тяжесть не уходила внутрь символа. Мин помнил, как на аукционе земляной талисман расколол базальтовую тестовую плиту, и представил, что случится с человеком, стоящим перед ним в момент срабатывания. Лучше бы не пригодились, подумал он и нарисовал ещё один.

Ледяных Мин сделал пару. «Круг замыкания» плюс «знак оцепенения» голубоватыми чернилами из инеистого корня. Пока кисть вела последний штрих, воздух вокруг пергамента сгустился и покрылся изморозью, и Мин убрал руку, ощутив, как мёрзнут кончики пальцев. Оцепенение с ледяным аспектом замораживало поток ци в каналах противника, превращая внутреннюю энергию в густой кисель, сквозь который ци ползла едва-едва. Мин завернул ледяные талисманы в отдельную тряпицу, чтобы холод не перебросился на соседние пергаменты.

Ещё пару талисманов отражения. «Круг замыкания» со «знаком отражения» базовыми чернилами, потому что отражению аспект не требовался, оно возвращало атаку в первозданном виде, каким бы элементом ни бил противник. Мин видел, как работает отражение на тренировке, когда Дэ Шен вернул ментальную волну Гон Фэю и Лю Мэню, и эффект превзошёл ожидания. Оставалось надеяться, что в Запретной Зоне ментальными волнами дело не ограничится.

Два чистых пергамента Мин разложил на столе отдельно, оставив их напоследок.

Для огненного он обмакнул кисть в плошку с багровыми чернилами из красного шипа и поднёс к пергаменту. «Круг замыкания» лёг на бумагу тёмными штрихами, за которыми тянулся ощутимый жар. Вторым символом Мин выбрал «знак поглощения», двадцать штрихов, отработанных на плашках десятки раз, но ни разу не ложившихся на талисман. Поглощение тянуло входящую ци внутрь формации, а замыкание не давало ей рассеяться. Но с огненными чернилами, Мин догадывался, результат выйдет иной.

Кисть повела последний штрих, и пергамент вспыхнул тёмно-багровым свечением, от которого тени на стенах каморки заметались. Жар ударил Мину в лицо, и он отдёрнул руку, пережидая вспышку. Когда свечение утихло, на пергаменте горели линии цвета углей в топке, а воздух над ними дрожал и плавился. Если кто-то ударит по талисману ци-техникой, поглощение втянет атаку внутрь, огненный аспект преобразует её в пламя, а контур замыкания выплюнет всё обратно в атакующего.

Убрав огненный пергамент в отдельную обёртку, Мин задержал взгляд на оставшемся чистом листе. Серебряные чернила густо блестели во флаконе, и он не знал, что получится. Это был аспект, который Мин нн смог распознать. Мин читал о серебряных чернилах только упоминание, в единственном абзаце, где говорилось, что древние мастера использовали лазуритовую основу для «печатей скрытого назначения», и что «свойства лазуритовых чернил проявляются в полной мере лишь при контакте с внешней формацией». Он перечитывал этот абзац трижды и так и не понял, что именно имелось в виду.

Он обмакнул кисть в серебряные и начал рисовать. «Круг замыкания» лёг знакомым контуром. Следом Мин нанёс «знак сокрытия», двадцать два штриха, маскирующих формацию от восприятия ци. Линии замыкания засияли бледным серебром, а штрихи сокрытия легли поверх, переплетаясь с контуром и растворяясь в нём, пока весь рисунок не стал почти невидимым. Готовый талисман лежал на столе тусклым пергаментом без всякого свечения и тепла, и символы на нём угадывались лишь под определённым углом к лампе. Мин покрутил его в пальцах, поднёс к глазам и не ощутил ровным счётом ничего. Серебряные чернила ушли на него целиком, и флакон остался пуст.

Мин пожал плечами, завернул серебряный талисман в отдельный лоскут и убрал в нагрудный карман, решив, что разберётся позже. Если талисман вообще работал, то работал каким-то образом, о котором Мин пока не догадывался, в противном случае на него ушли все серебряные чернила, и жалеть об этом было поздно.

Он поднял голову от стола и окинул взглядом каморку. На столе остались плошки с чернилами и стопки высушенных талисманов, завёрнутых в тряпицы по аспектам, а под ногами хрустели обрезки бумаги, и в воздухе мешались холод варок с земляной горечью. Лампа догорала, кашляя от сквозняка под дверью, и небо за мутным оконцем уже серело.

Помимо варок и кисти, Мин готовился к Испытанию и через книги. Библиотечные свитки о Запретной Зоне были скудны, но и из них складывалась картина, от которой у разумного человека пропадало желание туда соваться. Обширная территория в центре Долины, отрезанная горным кольцом и древней формацией-барьером, который давил на каналы каждого, кто пытался войти. Официальная версия гласила, что ци горной породы достигала опасной густоты, духовные звери плодились там бесконтрольно, а сама земля грозила оползнями и прорывами ци наружу, не говоря уже о туманах, сбивавших восприятие настолько, что практики теряли дорогу за считаные часы. Вне Испытания вход туда запрещён всем ниже ступени Ядра.

Мин перечитывал эти строки и думал о матери, которая учила его различать ядовитые растения, когда он ещё не знал ни одной буквы. «Выживание начинается с подготовки», говорила она, когда четырёхлетний Мин тянулся к красивым ягодам на склоне. В деревне Серого Тумана дети учились отличать съедобное от смертельного с того возраста, в каком городские дети учились считать медяки. Запретная Зона обещала быть опаснее восточного склона, но принцип оставался прежним. Знай, что тебя убьёт, и держись подальше, а если не получается, имей при себе средство, которое позволит уйти живым.

Талисманы таким средством и были. Мин пересчитал их в последний раз и распределил по внутренним карманам и швам одежды, проверив каждый на ощупь.

За двое суток до Испытания Мин достал из-под матраца глиняный горшок с морозной иглой, тряпки вокруг него заледенели до хруста, а сам горшок покрылся изморозью. Развернув обмотки, он поставил горшок на стол и посмотрел на стебель с мутно-голубыми лепестками, от которого шёл видимый белёсый парок. Холод забирался в пальцы и полз выше, к запястьям.

Девятый канал Мин пробил ранее, выдержав долгое давление ци, от которого прокусил губу до крови. Девять каналов работали стабильно, и ци текла по ним плотнее прежнего. Десятый ждал его сейчас, и Мин знал, что будет тяжелее всего.

Десятый канал пролегал рядом с сердцем. Мин нащупал его ци-восприятием, глухое уплотнение ткани слева от грудины, обходило сердце по дуге. Пробивать здесь означало вести поток ци в опасной близости от органа, который не терпит вмешательства, и любая ошибка в направлении грозила тем, что сердце остановится.

Мин срезал последние лепестки морозной иглы ножом, выжал сок в глиняную плошку, и голубоватая жидкость заполнила дно, источая холод, обжигавший глаза. Разбавив сок тремя каплями воды, он размешал щепкой, обмакнул полотняный лоскут и приложил к груди слева, прижав ладонью, после чего начал считать удары сердца.

Онемение накрыло мгновенно, и яд многоножки против морозной иглы показался тёплым компрессом. К тридцатому удару грудина перестала ощущать прикосновение ткани, к пятидесятому Мин потерял чувствительность в рёбрах, и холод проник глубже, к стенкам каналов и к тому плотному барьеру, за которым пряталось десятое русло. Он убрал лоскут и вылил оставшийся сок прямо на кожу, ибо читал, что каналы у сердца самые капризные.

Холод ушёл внутрь, и Мин закрыл глаза, собрал ци из девяти каналов в направленную иглу, чтобы наконец погнать ее к грудине.

Боль ударила сразу. Морозная игла притупила нервы, но вокруг сердечной мышцы нервных узлов было столько, что никакой холод не мог заглушить их полностью. Мин ощутил, как горячий прут входит в грудь, проворачиваясь на каждом обороте, и тело выгнулось на кровати. Он стиснул зубы и продолжал давить, потому что остановиться на полпути у сердца было опаснее, чем продолжать.

Сердце заколотилось в рёбра, и Мин чувствовал каждый удар, ци-игла вибрировала в такт, грозя соскользнуть с траектории при любом лишнем сокращении мышцы. Он сузил поток до предела и ввинчивал его в барьер, пока пот заливал глаза, а из прикушенной губы текла кровь.

Боль прорвалась через онемение и хлестнула по всей груди, от ключицы до нижних рёбер. Мин замычал, сглатывая крик, и ногти впились в ладони с такой силой, что левая рука онемела. Ци толкалась в последний слой ткани, барьер прогибался и трещал, но не лопался. Мин перестал дышать и ударил всем, что оставалось.

Барьер лопнул, и ци хлынула в свежее русло у самой сердечной мышцы. Десятый канал раскрылся, обжигая сырые стенки горячим потоком, и боль из прицельной иглы разлилась волной по всей грудной клетке. Мин упал на спину, хватая ртом воздух, и долго лежал, пока сердце не перестало биться вразнобой.

Потом он сел и достал из-под матраца три духовных камня, обхватил их ладонями и направил чужую холодную ци из камней в пустой десятый канал. Камни таяли в руках, отдавая запасённую энергию, и свежее русло наполнялось, расширяясь от давления, пока не встало в один ряд с остальными девятью. Три камня ушли целиком, раскрошившись в пальцах серой россыпью, Мин ссыпал остатки на пол.

Десять каналов, все заполнены, и ци гудела в теле ровным потоком, какого Мин не ощущал никогда прежде. Он встал с кровати, и тело повело в сторону. Упёршись рукой в стену и выровняв равновесие, он сплюнул. Тёмный сгусток упал на каменный пол, и Мин задержал на нём взгляд. Чёрная кровь с бурыми прожилками, выброшенная из каналов вместе с остатками примесей, накопившихся за месяцы ночных варок и пробиваний каналов. Тело очищалось, и Мин чувствовал это всей кожей по плотному гулу ци, текущей по десяти руслам одновременно.

Он сжал и разжал кулак, ци прошла по десяти каналам и вернулась к ладони послушным потоком. Порог проверки внешнего ученика, те самые десять каналов, ради которых Горн медитировал и едва не вылетел на Проверке, Мин достиг в каморке, ночами, с помощью яда и морозного цветка, полагаясь на артефакт, о котором в Обители никто не знал.

Он вытер губу рукавом и выбросил крошку от камней за окно, а потом лёг на спину и закрыл глаза, потому что утром его ждали стелы для мастера Бо, а послезавтра Запретная Зона.

В утро Испытания Мин вышел из Палаты засветло, под облачным небом и северным ветром, с сумкой на плече и талисманами, распределёнными по карманам и швам так, что ни один не прощупывался снаружи. Он поднялся по лестнице к площади перед Первыми Вратами.

Площадь уже гудела голосами. Мин насчитал около трёх десятков учеников в двух группах, разделённых пустым пространством посередине. Серые одежды Обители стояли слева, голубовато-серые Павильона Тихих Вод справа. По полтора десятка с каждой стороны, и Мин видел среди серых знакомые лица. Горн возвышался над всеми, рыжая копна волос мотылялась на ветру, рядом с ним стоял невозмутимый Дэ Шен с прямой спиной. Наставник Фэн расхаживал перед строем Обители, а на дальнем фланге Мин заметил двух внутренних учеников в белых одеждах, от которых сочилась ци, ощутимая даже на расстоянии. Первым стоял Тань Юй, худощавый парень с длинным лицом и ленивым прищуром, о котором Горн рассказывал, что тот способен разрубить каменную стену одним ци-ударом. Рядом с ним стоял Син Вэй.

Мин скользнул взглядом по сухощавой фигуре в белом шёлке и отвёл глаза. Син Вэй стоял чуть поодаль от остальных, скрестив руки на груди, и лицо его не выражало ровно ничего, что могло бы подсказать, о чём он думает. Рядом маячил Лян Цзи, щуплый парень с бегающими глазами, тот самый, которого Син Вэй посылал выяснять, кто пользуется боевыми талисманами. Мин запомнил их обоих и двинулся к хвосту, где кучкой стояли подмастерья с корзинами и мешками.

Со стороны Павильона Мин узнал наставника Чэнь Гуана и Шань Яо в бирюзовом поясе, а у самого края к строю пристроились Гон Фэй с Лю Мэнем. Оба выглядели так, будто чистка отхожих мест не пошла им на пользу, Лю Мэнь осунулся, а у Гон Фэя прищуренный глаз дёргался чаще прежнего.

Наставник Фэн вышел на середину площади и поднял руку, голоса стихли.

— Слушайте внимательно, потому что повторять я не собираюсь, — сказал он. — Совместное Испытание проводится раз в год. Обитель Серого Пика и Павильон Тихих Вод входят в Зону с запада. Кузня Огненного Гребня и Орден Железной Лозы заходят с восточной стороны. Мы с Павильоном на этом Испытании союзники, те двое, соперники. Запомните это, особенно когда окажетесь в тумане, и одежда любого цвета покажется вам чужой.

Фэн прошёлся вдоль строя, и его голос звучал жёстче обычного.

— Запретная Зона делится на три кольца. Внешнее, Пограничье, предгорья с лесом и духовными зверями первого-второго ранга. Большинство из вас проведёт там основную часть Испытания, и если повезёт, вернётся с целой шкурой. Среднее кольцо, Туманная Пуща, начинается за Пограничьем. Там ци сгущается в видимый туман, который давит на каналы и сбивает с пути. Звери второго-третьего ранга и древние руины с обелисками, ради которых вы туда полезете, а ловушек там в придачу с избытком. Внутреннее кольцо, Павильон Предков, центр Зоны. Туда вам соваться не нужно, барьер вокруг Павильона пропускает только практиков на ступени Ядра, и даже старейшины заходят туда с осторожностью. Всё, что вам нужно знать о Внутреннем кольце, что оно существует и что вам там делать нечего, если хотите жить!

Мин слушал и мысленно накладывал слова Фэна на карту, составленную из библиотечных свитков и собственных наблюдений с тропы разведки.

— Цель Испытания, Знаки Отклика, — продолжил Фэн. — По территории Среднего кольца разбросаны каменные обелиски с древними формациями. Прикладываете ци, обелиск выдаёт жетон. Камешек со светящимся символом, который привязывается к вашей ци. Обелисков на всю Зону, по нашим данным, около трёх-четырёх десятков, и большая часть находится в местах, куда разумный человек по доброй воле не полезет. Рядом с гнёздами зверей или внутри развалин за ловушками древних формаций. Чем глубже обелиск, тем выше ранг жетона и тем больше награда. По итогам подсчитываются количество и ранг собранных Знаков, и лучшие ученики получат от сект духовные камни и доступ к закрытым техникам, а лучшие из лучших ещё и редкие артефакты.

Горн подался вперёд, и глаза его загорелись, Мин заметил, что даже Дэ Шен чуть повернул голову в предвкушении.

— И самое приятное, — Фэн скривил губы. — Знаки можно отбирать. Если вы победите чужого ученика в поединке и он потеряет сознание или сдастся, можете забрать его жетон и перепривязать на себя. Формально калечить и убивать запрещено. Но в тумане, где я не вижу, правила, скажем так, трактуются шире обычного. Имейте это в виду, когда встретите учеников Кузни, те ребята трактуют правила шире всех.

Наставник Чэнь Гуан кивнул из-за спин учеников Павильона, подтверждая.

— Наставники остаются в лагере у Пограничья, — добавил Фэн. — Мы не вмешиваемся, если нет прямой угрозы жизни. Ученики действуют самостоятельно. Подмастерья сопровождают группу занимаются сбором припасов и хозяйственными нуждами. При разделении группы, делятся и подмастерья. Вопросы?

Никто не задал ни одного, и Фэн отступил назад, скрестив руки на груди и окинув оба строя последним взглядом.

Рядом с Мином стоял парень из Оружейной палаты с плоским лицом и мешком за спиной, который поёжился и толкнул Мина локтем.

— Слушай, а ты чего так внимательно впитываешь? — он усмехнулся, понизив голос. — Наше дело корзины таскать да за учениками подбирать. Нам жетоны не светят, и слава тоже. Зато, я слышал, на Испытаниях подмастерья дохнут чаще учеников, потому что зверям плевать, какая у тебя нашивка на рукаве, а каналов у нас с тобой, ну, сам понимаешь. Спасать нас никто не будет. Выходит, на верную смерть послали, просто пока с отсрочкой.

Мин посмотрел на него и пожал плечами.

— Странно, а я-то думал, приговор это когда мастер среди ночи будит тебя и велит замазать стены потому что ему холодно. А тут горная тропа и свежий воздух. Считай, передышка.

Парень из Оружейной уставился на него и хмыкнул, не зная, смеяться или сочувствовать.

— Ладно. Но если что, я побегу первым. И тебе советую.

— Бегай. А я после подберу твой мешок, когда ты его бросишь. Мастер Бо любит бесплатные вещи.

Наставник Фэн махнул рукой, и обе колонны пришли в движение. Серые и голубые одежды смешались на тропе, ведущей к восточному перевалу. Мин шагал в хвосте, рядом с подмастерьями, иногда перебрасывая сумку с плеча на плечо.

За перевалом, в полудне ходьбы, начиналось Пограничье, а за Пограничьем в тумане ждали обелиски с духовными зверями и ученики других двух сект, у которых своё, особое понятие о правилах. Мин шагал, и талисманы в карманах грели тело невесомым теплом, а серебряного пергамента в нагрудном кармане он не чувствовал совсем, будто его не было.

Колонна вышла из последнего поворота тропы на пологий склон. Впереди открывалась горловина ущелья. по обе стороны узкого прохода высились два скальных клыка в десяток человеческих ростов каждый, между ними дрожала рябь, точно марево над раскалённым камнем. Из глубины сочилась тяжёлая ци ровным потоком, и Мин ощутил её каналами ещё на подходе.

Наставник Фэн вбил древко знамени в расщелину между камнями и обернулся к строю. Неподалёку Чэнь Гуан уже расстелил карту на плоском валуне и придавил углы булыжниками.

— Лагерь здесь, — сказал Фэн. — Дальше наставники не идут. Повторяю для тех, кто успел забыть за время перехода, а я уверен, что таких половина. Подмастерья сопровождают группы по Пограничью, собирают припасы, после возвращаются сюда. Мы не отправляем подмастерьев на смерть, хотя Пограничье для них тоже опасно, так что не расслабляйтесь. Ученики после Пограничья идут дальше сами. Группы по три-четыре человека, к каждой один подмастерье.

Фэн прошёлся вдоль строя и принялся тыкать пальцем в учеников. Голос его отскакивал от скальных стен.

— Первая группа, Тань Юй старший. Тань Юй, Вэй Шань, Ли Сян. Подмастерье от Оружейной. Вторая группа, Горн, Дэ Шен, Цао Жэнь, подмастерье от Палаты Начертаний…

Мин поймал взгляд Горна. Рыжий верзила показал ему кулак и ухмыльнулся во весь рот. Цао Жэнь, коренастый второгодка с тяжёлыми борцовскими руками, встал рядом с Дэ Шеном.

Фэн распределил остальные группы. Мин заметил, что внутренних учеников в списках не оказалось. Син Вэй стоял в стороне с Лян Цзи, и оба не обращали на выкрикиваемые имена никакого внимания. Шань Яо тоже держалась отдельно, с двумя учениками Павильона, которых Мин не знал по именам.

— Внутренние ученики действуют по собственному плану, — Фэн перехватил чей-то взгляд. — У них свои задачи, и вам до них дела нет. Ваше дело — жетоны и целая шкура. Желательно одновременно.

Чэнь Гуан поднялся от карты и произнёс несколько слов ученикам Павильона всё тем же ровным голосом. Группы Павильона разбились по своим группам. Среди голубовато-серых одежд Мин различил Гон Фэя с Лю Мэнем, попавших в одну пару с двумя другими учениками.

— Выдвигаемся через горловину поочерёдно, — скомандовал Фэн. — Расстояние между группами — тридцать шагов. Первая группа, вперёд.

Горловина тянулась на полсотни шагов, и каждый из них давался тяжелее предыдущего. Скальные стены сужались до прохода шириной в двух человек. Рябь между клыками сгустилась в ощутимую плёнку, через которую Мин прошёл, точно через невидимую занавесь. По ту сторону воздух изменился.

Плотное давление ци легло на тело разом и заполнило лёгкие при каждом вдохе. Мин ощутил, как его каналы загудели в ответ на поток, и застыл на полшага, прислушиваясь к себе. Каналы, расширенные Чернильницей и ночными варками, пропускали чужую ци свободно. Давление, которое должно было сжимать его изнутри, прошло насквозь и рассеялось в теле ровным фоном. Мин ожидал удара, а получил лёгкий толчок.

Впереди толстый подмастерье из Аптекарской побледнел и согнулся у скальной стены, хватая ртом воздух. Парень из Оружейной с плоским лицом прижал ладонь к груди и покачнулся. Остальные подмастерья шли с перекошенными лицами, у одного из кухни подкосились ноги.

Мин нарочито сгорбил плечи и замедлил шаг, тяжело задышал через рот. Каналы гудели ровно, давление ложилось на них спокойным саваном, очень схоже с тем, когда Чернильница тянула ци с такой силой, что ладони прилипали к ней. Но он подмастерье со знаком Палаты Начертаний, а подмастерьям полагается страдать.

Горн обернулся, нахмурился при виде сгорбленного Мина и замедлил шаг.

— Держишься?

— Еле-еле, — выдавил Мин и для убедительности сощурился. — Иди вперёд, я не отстану.

Горн кивнул и двинулся дальше, его широкая спина мелькнула за скальным выступом. Дэ Шен скользнул мимо Мина и бросил короткий взгляд с тенью сомнения. Цао Жэнь прошёл последним, молча кивнул, его сапоги загрохотали по камню.

За горловиной ущелье расширилось в долину, заросшую лесом, какого Мин в жизни не видел. Деревья вымахали втрое выше обычных горных сосен, толстые стволы укрывал мох, от которого по пальцам бежало покалывание ци. Подлесок стоял стеной. Папоротники переплетались с кустарником, чьи листья отливали тёмной зеленью. Свет пробивался сквозь кроны тусклыми пятнами, и в этом полумраке всё казалось крупнее и старше, чем по ту сторону.

Группы растянулись по дороге, каждая держалась на расстоянии окрика от соседей. Подмастерья тащили корзины и мешки. Мин шёл рядом со сгорбленной спиной, а сам вертел головой и запоминал растения по обочинам.

Мох пах сырой землёй и древесной смолой. Мин потрогал его кончиками пальцев и ощутил, как ци пульсирует под ворсинками. Пригодится ли для чернил, пока сказать было трудно, но сорвать кусок и сунуть в карман он не постеснялся. Следом Мин заметил пучок синеватых стеблей у корней дерева, напоминавших инистый корень, только толще и жёстче. Он присел, будто затягивал обмотку, оборвал два стебля и упрятал их за отворот куртки.

Подмастерье из Аптекарской плёлся рядом с пустой корзиной и ничего не собирал, потому что дышал так, будто поднимался на четвёртый ярус Обители бегом.

— Ты как вообще? — парень утёр пот со лба.

— Терпимо. Голова немного гудит.

— Немного! У меня череп раскалывается, будто мне на голову сел бык. Зачем я сюда пошёл, скажи мне на милость? Мог бы сейчас сидеть в Аптекарской и перебирать сухие корешки, а не тащиться по этому лесу, где каждый вдох обходится в полканала ци.

— Потому что это распоряжение мастера? — пожал плечами Мин, и получил злобное фырканье в ответ.

Он сочувственно покивал и двинулся дальше, оставив парня жаловаться кустам. На очередном повороте парень заметил у обрыва кочку, из которой торчали стебли с крупными фиолетовыми прожилками. Мин остановился и потянул за ближайший. Корень вышел из рыхлой земли легко, по разлому потёк маслянистый фиолетовый сок. Мин поднёс находку к груди, Чернильница под одеждой отозвалась мгновенно. Слабый жар прошёл по рёбрам, артефакт загудел так, что Мин поспешно прижал его ладонью через ткань. Чернильница отзывалась на сырьё, которое ей нравилось, и этот корень ей полюбился настолько, что артефакт дёрнулся, точно голодный пёс к миске.

Мин оторвал ещё два корня, обмотал тряпицей и убрал в глубину сумки, под мешочки с провиантом. Лиловый сок оставил на пальцах жирный след. Мин вытер руку о штанину и запомнил место.

Тропа вывела группу на каменистый гребень. Отсюда открывался вид на Пограничье. Лес уходил за горизонт тёмной массой, над кронами в нескольких местах поднимались скальные выходы, торчащие из зелени обломками зубов. Дальше, за лесом, горизонт затягивала мутная дымка.

Мин перевёл взгляд влево, туда, где тропа раздваивалась. Син Вэй с Лян Цзи уходили по левому ответвлению. Оба двигались быстро, густая ци Пограничья их не трогала, и Син Вэй шагал уверенно, не сводя глаз с далёкой дымки. За ними, на другой развилке, мелькнула бирюзовая накидка Шань Яо, и девушка исчезла среди деревьев вместе со спутниками. Внутренние ученики преследовали собственные цели, и остальным до них не было дела.

Син Вэй остановился у подножия скалы, когда шум лагеря и голоса окончательно растворились в лесных звуках. Лян Цзи встал в полушаге позади, его бегающий взгляд зашарил по ближайшим деревьям.

— Тихо, — сказал Лян Цзи. — Ни одной группы рядом.

Син Вэй кивнул и достал из-за пазухи плоский металлический диск размером с ладонь. По ободу тянулась потемневшая от времени резьба, а в центре подрагивала тонкая стрелка. Стрелка повернулась и застыла остриём на северо-запад, в глубину Среднего кольца.

Дядя вручил ему этот компас накануне вечером в своих покоях, и голос старейшины Син Юаня звучал жёстче обычного. Жетоны Испытания были мелочью, наградами для внешних учеников, которые дрались за горстку духовных камней. Син Вэю требовалось другое. В руинах Среднего кольца, запертых за древними формациями, лежали артефакты, способные помочь ему сформировать ядро, когда придёт срок. Качество ядра определяло потолок культиватора на десятилетия вперёд, и дядя не собирался оставлять это на волю случая.

— Молодой господин, — Лян Цзи подал голос. — Куда нам идти?

— На северо-запад, к руинам с резьбой тигра, — Син Вэй убрал компас за пазуху. — Дядя описал место. Каменная кладка, над входом резьба тигра, вход запечатан формацией третьего порядка. Ключ у меня есть. Если повезёт, доберёмся на следующий день.

Лян Цзи сглотнул, но кивнул, и оба двинулись по склону в лес, который с каждым шагом становился гуще. Ци давила тяжелее, деревья стояли теснее, тени между стволами шевелились, когда ветер раскачивал кроны.

Обезьяны появились, когда лес вокруг стал непролазным. В ветвях мелькнула серая тень, за ней другая, и треск ломаемых сучьев рассыпался по верхушкам деревьев. Стая древесных обезьян второго ранга. Полтора десятка тварей с длинными жилистыми лапами и оскаленными клыками, обложила их сверху, перепрыгивая с ветки на ветку. Шерсть тварей поблёскивала серебром от ци, пропитавшей их тела, а глаза горели жёлтым огнём.

Лян Цзи попятился и рванул ладонь к поясу. Син Вэй даже не замедлил шаг.

Первая обезьяна прыгнула сверху с растопыренными когтями. Син Вэй махнул правой рукой, и ци-клинок, выросший из его ладони, полоснул тварь по диагонали, от плеча до бедра. Рассечённое тело шлёпнулось на землю и разбрызгало алую кровь. Вторая обезьяна метнулась сбоку. Син Вэй отмахнулся от неё обратным движением, ци-лезвие свистнуло и перерубило ей горло. Лян Цзи пригнулся, над головой пронеслась третья тварь, а Син Вэй снёс её ещё в воздухе коротким рубящим ударом.

Стая отхлынула и рассыпалась по веткам, их визг заполнил лес. Мёртвые собратья на земле раззадорили живых, и обезьяны сбились в кучу на толстой горизонтальной ветке.

Вожак стаи, крупнее остальных вдвое, с массивной грудной клеткой и шрамами на морде, спрыгнул на нижнюю ветку и зарычал так, что кора на соседних стволах пошла трещинами. Ци вожака пульсировала втрое плотнее, чем у остальной стаи, и Лян Цзи отступил на шаг под этим давлением.

Син Вэй остановился и убрал ци-клинок. Вожак оскалился и прыгнул вниз, целя когтями ему в горло, а стая за его спиной ринулась следом.

Син Вэй поднял правую ладонь и сомкнул пальцы. Двадцать два канала, заполненных до краёв, отозвались одновременно, ци хлынула по верхним меридианам к руке, сжалась в точку посередине ладони. На коже проступил золотистый рисунок в виде оскаленной тигриной морды размером с кулак. Линии горели, от ладони шёл жар, воздух между пальцами пошёл рябью.

— Печать Золотистого Тигра, — произнёс Син Вэй, и ладонь ударила вперёд, навстречу летящему вожаку.

Ци-тигр вырвался из ладони. Золотистый сгусток в очертаниях прыгающего зверя вошёл в грудную клетку вожака и взорвался внутри. Тело обезьяны раздулось на долю вдоха, по шерсти побежали огненные трещины, тварь разлетелась на куски с мокрым грохотом. Ошмётки крови и органов осыпали ближайшие стволы, а волна от удара смела с ветки четырёх обезьян из стаи и швырнула их о деревья ломая кости.

Оставшиеся твари завизжали и разбежались по верхушкам деревьев, сгинули в кронах. Тишина вернулась на поляну, и только пятна на стволах напоминали о том, что здесь произошло.

Лян Цзи стоял с раскрытым ртом, а когда понял, что смотрит на господина слишком долго, захлопнул его и принялся стряхивать с рукава чужую кровь. Син Вэй опустил руку. Золотистые линии на ладони потускнели и ушли под кожу.

— Идем, — сказал он и шагнул через останки вожака, даже не взглянув вниз.

Печать Золотистого Тигра, семейная техника клана Син, передавалась по мужской линии. Для её создания требовалось одновременно раскрыть все верхние каналы, чтобы придать ци нужную форму. Дядя освоил её в двадцать, Син Вэй сумел в семнадцать. На ступени Пробуждения Печать убивала зверей второго ранга одним ударом, а к Формированию Потока, по словам дяди, она пробивала защитные формации средней сложности.

Гон Фэй присел за поваленным стволом, раздвинул папоротник и посмотрел вниз, на тропу. Четвёрка Обители стояла на гребне, и рыжий громила Горн торчал над кустарником ярким пятном. Рядом Дэ Шен, за ним коренастый Цао Жэнь, а в хвосте, сгорбившись под сумкой, плёлся тот самый подмастерье в серой одежде, которому Гон Фэй собирался устроить прощальный ужин.

Лю Мэнь пристроился рядом, его бледное лицо покрылось мелкими каплями пота, а пальцы вцепились в собственный пояс.

— Они остановились. Давай уйдём, пока нас не заметили.

— Заткнись, — Гон Фэй облизнул губы и подался вперёд. — Споры сработали, тварей тянет по следу. Слышишь?

Лю Мэнь замер. Из подлеска, ниже по склону, пробивалось хриплое ворчание, перемежавшееся тяжёлым хрустом валежника под лапами. Треск усиливался, и среди стволов замелькали грузные силуэты с покатыми спинами.

— Вон они, — Гон Фэй ощерился и подался ближе, прижимая ветку папоротника к земле.

— Ты рехнулся. Если тварь нас почует…

— Не почует. Споры на них, а не на нас. Ветер дует от нас к тропе, оттуда наверх. Хочу увидеть рожу этого Дэ Шена, когда гиена вгрызется ему в горло. И подмастерья этого. Особенно его! С каким жалобным лицом он будет смотреть смерти в глаза.

Лю Мэнь сглотнул и промолчал. По его лбу ползла капля пота, скатилась по скуле и упала на воротник тёмным пятном.

Внизу, среди деревьев, первая тварь вывалилась из подлеска, и земля загудела от её шагов.

Горн среагировал мгновенно. Приземистая гиена с костяными наростами по хребту рванула к нему с левого фланга, и Горн шагнул навстречу, выставив обе ладони. Ци хлынула по каналам и собралась в мерцающий полог перед его грудью, грубый щит из базовых техник Обители Серого Пика. Тварь ударила в щит всем весом, и Горна отнесло на два шага назад, сапоги проскрежетали по камням. Щит выдержал. Гиена отскочила, мотнула оглушённой головой и припала к земле, разевая пасть с рядами жёлтых зубов.

— Давай, скотина! — Горн перенёс вес на переднюю ногу и выстрелил прямым кулаком в голову зверя, плечо и бедро пошли за рукой. Кулачный бой был его стихией, Обитель Серого Пика ставила на закалку тела, и на тренировочной площадке Горн был одним из самых тяжеловесных, ци в моменте контакта удваивала его силу. Тварь приняла удар в скуловой нарост и откатилась вбок, взвизгнув от боли.

Справа вторая гиена прыгнула, целя когтями в Дэ Шена. Он ушёл вбок плавным скользящим шагом и ударил ребром ладони в шею зверя, туда, где между костяными пластинами проглядывала тёмная кожа. Удар вошёл точно, тварь хрипнула и завалилась на бок. Цао Жэнь подхватил с земли валун размером с тыкву и обрушил его на голову зверя сверху двумя руками, с резким выдохом из глубины живота. Тварь дёрнулась и обмякла, а Цао отступил, стряхивая с рук кровавые брызги.

— Третья! — крикнул Горн, удерживая свою гиену на расстоянии ци-ударами по морде. — Где третья?

Третья гиена стояла прямо перед Мином, самая крупная из трёх, со шрамом через всю морду и рваным ухом. Мутные жёлтые глаза смотрели на Мина с голодным прищуром.

— Ну конечно, — сказал Мин, не отводя взгляда от пасти. — Ученики могли бы поровну разобрать противников, но нет, подмастерью оставили самую крупную. Спасибо, ребята, я ценю вашу щедрость.

Его пальцы метнулись к нагрудному карману и нащупали плоский край пергамента. Одного выброса хватит, чтобы обжечь зверя, Мин знал это по Пэй Луну, чьё лицо до сих пор покрывала корка от одного единственного срабатывания.

Гиена переступила лапами и прижалась к камням, готовясь к прыжку. Мин уже вытягивал пергамент, когда его взгляд скользнул левее, к подлеску, и зацепился за то, чего мгновение назад не замечал.

В полусотне шагов по склону, за поваленным стволом, прятались двое. Гон Фэй сидел в папоротнике и смотрел, прищуренный глаз, который Мин узнал бы через три горных хребта, скользил по полю битвы. Рядом, вжимаясь в землю, скрючился Лю Мэнь.

Зачем двум ученикам Павильона прятаться в кустах, когда их четвёрку атакуют звери? Мин понял и опустил взгляд на собственный рукав.

Тонкий налёт, который невозможно было разглядеть в полумраке леса, но здесь, на открытом гребне, рассеянный свет ложился на ткань, и Мин увидел. Мелкие пылинки покрывали левый рукав от плеча до локтя, набившись в каждую складку. Мин поднёс рукав к лицу и вдохнул, на этот раз намеренно, пропуская воздух через нос так, как мать учила его определять лекарственные травы.

Едва уловимый запах, который нормальный человек не отличил бы от запаха мокрой земли. Но Мин был сыном травницы. Мать рассказывала о пещерной гнили, когда учила его различать грибковые споры в подвалах травяной лавки, ведь от них портились запасы, а ещё пещерную гниль намеренно раскидывали охотники вокруг засидок, чтобы выманить хищников на определённое место, ибо споры эти привлекали плотоядных зверей и сводили их с ума от голода. Фермеры Долины применяли разведённую гниль для ловушек на горных лис.

Мин убрал руку от талисмана. Гиена перед ним переступила и зарычала, наращивая давление, но ещё не прыгая. Споры были на его одежде, и пока он носил эту ткань на себе, каждый зверь в округе будет пытаться его сожрать. Талисман убьёт одну тварь, но запах приведёт следующую.

Гиена прыгнула, и Мин нырнул вниз и влево. Тварь пролетела над ним, когти чиркнули по ткани на спине и располосовали куртку от лопатки до поясницы. В падении Мин вложил ци в пальцы и рванул собственный рукав от плеча. Ткань треснула и оторвалась цельным куском, Мин перехватил его на лету и, не останавливаясь, рванул по склону, прямо к поваленному стволу, за которым прятались двое.

Лю Мэнь дёрнулся, когда Мин вылетел из-за поворота склона. Подмастерье в разодранной куртке нёсся по склону напрямик через папоротник, и в руке у него болтался оторванный рукав. Лю Мэнь вскочил, побелев до самых губ и метнулся в сторону, продираясь сквозь кусты, ломая ветки и не оглядываясь. Его грохот затих в подлеске через несколько мгновений.

Гон Фэй среагировал позже. Он поднялся, расставил ноги и выставил перед собой ладонь с мерцанием ци, готовясь ударить, но Мин уже был рядом. Подмастерье нырнул под его вытянутую руку, ввинтился в подкат, ударив Гон Фэя пятками по лодыжкам. Парень из Павильона рухнул на спину, и Мин оказался над ним. Левая рука сунула оторванный рукав Гон Фэю за воротник, втолкнув ткань глубоко между лопатками, после чего Мин откатился в сторону, вскочил на ноги и отпрыгнул на пять шагов.

Гон Фэй перевернулся на четвереньки, потянулся за воротник, пытаясь нащупать ткань, но Мин запихал её слишком глубоко, край застрял в складках одежды.

— Ты… — начал он, и прищуренный глаз распахнулся впервые за всё время, которое Мин его знал.

Гиена со шрамом выломилась из папоротника в трёх шагах от Гон Фэя. Ноздри зверя раздулись, мутные глаза нашли цель, и тварь бросилась вперёд. Гон Фэй взвыл и вскинул руку с выбросом ци, но не успел атаковать, гиена оборвала жест, вцепившись в бедро. Зубы пропороли ткань с мышцей и вошли в кость с хрустом, от которого Мин отвернулся.

Лакированный футляр на поясе Гон Фэя треснул под лапой зверя и развалился. Серый порошок высыпался на землю густым облаком, мгновенно пропитав воздух концентрированной кислятиной, от которой у Мина защипало глаза даже на расстоянии. Вторая гиена, та, которую Горн удерживал ци-ударами на гребне, мотнула головой и замерла, повернув морду к склону. Ноздри раздулись, и тварь ринулась через кусты, ломая молодые деревца на ходу. Она ударила Гон Фэя сбоку, вместе с первой гиеной, и обе навалились на парня, раздирая одежду вместе с плотью. Крик Гон Фэя перешёл в булькающий хрип и оборвался.

Мин уже бежал обратно к гребню, где Горн стоял с окровавленными кулаками и вертел головой.

— Мин! Что там за…

— Бежим! Вниз, к обрывам.

Горн посмотрел на подлесок, откуда доносились влажные рвущие звуки, и его лицо побелело. Дэ Шен уже двигался к спуску, подхватив сумку с припасами. Горн рванул за ним через камни. Мин не отставал и на ходу перекладывал содержимое.

На третьем повороте спуска Мин нагнал Горна и выхватил у него из рук холщовую сумку.

— Эй!

Мин быстро переложил все в свою, и, размахнувшись, швырнул сумку в заросли, та пролетела добрых двадцать шагов и повисла на ветке, раскачиваясь. Мин бежал последним и тщательно осмотрел всю группу.

— Зачем⁈ — Горн обернулся на ходу.

— На твоей сумке были споры. Пещерная гниль, приманка для хищников. Нас обсыпали ей, пока мы шли по тропе.

— Кто⁈

Мин не ответил. Они бежали по скальным выступам, цепляясь за корни деревьев и перепрыгивая через расщелины, звуки с гребня глохли за каждым поворотом. Через несколько минут лес над ними затих.

На уступе, где склон переходил в узкую ложбину между двумя каменными рёбрами, группа остановилась. Горн упёрся ладонями в колени и дышал так, что Мин ощущал потоки воздуха на расстоянии вытянутой руки. Дэ Шен прислонился к скале и осматривал подлесок, а его правая рука держала камень, подобранный на бегу.

— Ученик Павильона, — Дэ Шен не повысил голоса. — Тот, который сидел в кустах. Это был Гон Фэй.

— И споры были от него, — Мин кивнул.

— Откуда ты знал, что это за пыль? — Горн выпрямился и уставился на Мина, утирая пот рукавом.

— Пещерную гниль у нас в деревне кидали в ямы, чтобы ловить горных лис. Запах едва различим для людей, но хищников он сводит с ума.

Горн переводил взгляд с Мина на подлесок и обратно, лицо его менялось от замешательства к пониманию. Потом он тяжело опустился на камень и закрыл глаза.

Цао Жэнь стоял чуть в стороне, его руки были перепачканы кровью от той гиены, которую он добил валуном, а широкое лицо застыло в тяжёлой хмури. Он смотрел на Мина исподлобья.

— Тот парень, — Цао Жэнь не отводил взгляда. — Он погиб.

— Верно.

— Ты… отправил зверя на него, — в голосе парня отчетливо слышалось обвинение.

— А он отправил зверей на нас, — Мин не отвёл взгляда с лица Цао Жэня, и голос его остался хладнокровным. — Те споры сидели на моей одежде и на сумке Горна. Гиены шли по их запаху прямо к нам. Он принёс с собой целый футляр пещерной гнили и рассыпал по ветру, пока мы шли. Когда я заметил его в кустах, он ждал, чтобы увидеть, как нас будут рвать на части.

Цао Жэнь молчал, глядя в землю под ногами.

— Скажи, — Мин чуть наклонил голову, — ты бы предпочёл, чтобы гиены сожрали нас вместо него?

Второгодка стоял с опущенными руками. В какой-то момент он хмыкнул, отвернулся, и пошёл вниз по ложбине, не оглядываясь. Горн проводил его взглядом и повернулся к Мину.

— Он придёт в себя, — Горн положил Мину руку на плечо. — Не всем дано понять, что в схватке за жизнь, выживший только один.

Мин кивнул и посмотрел на Дэ Шэна, во взгляде которого не было ни капли осуждения.

— Идём. Нам нужно добраться до границы Среднего кольца до темноты.

Шань Яо вела свою группу через лес Среднего кольца уже половину дня, и с каждым шагом ци вокруг густела, становясь в разы плотнее. Ложилась на кожу влажной тяжестью, от которой одежда липла к телу. Туман стелился по земле бледными языками, скрывая корни деревьев и россыпи камней, и ноги проваливались в сырой мох по щиколотку.

Лин Шу, невысокая девушка с тугой косой, шла по правую руку от Шань Яо и каждые несколько шагов сверялась с полоской жёлтого шёлка, на которой мерцали тонкие направляющие линии. Ци-компас, подготовленный наставницей перед выходом, указывал на северо-запад, туда, где должны были стоять руины.

По левую сторону держался Цю Хан, молчаливый ученик на третьем уровне Пробуждения, и его присутствие успокаивало Лин Шу, которая то и дело вздрагивала от шорохов в тумане.

— Мы правильно идём, — Лин Шу подняла полоску шёлка. — Но до руин ещё далеко, может целый день ходьбы.

Шань Яо кивнула и посмотрела вперёд, в ту сторону, где между стволами клубился сгусток тумана гуще обычного. Мать говорила ей о Нефритовом Зеркале незадолго до отъезда. Разговор шёл в личных покоях старейшины Шэнь, на верхнем ярусе Павильона Тихих Вод, и мать не повышала тона, но складка между её бровей выдавала, что речь идёт о судьбе клана.

«В Запретной Зоне, ближе к внутреннему барьеру, стоят руины, которые мы называем Храмом Водяного Змея. Над входом каменная кладка с резьбой, несколько фигур, и среди них — змей, обвивший столб. Внутри, за формацией второго порядка, хранится артефакт, Нефритовое Зеркало, усиливающее техники водной ци. Для нашей школы оно бесценно. Мой учитель искал его двадцать лет и не нашёл, потому что руины меняют расположение в тумане после каждого сезона, и формация пропускает внутрь только практиков ниже ступени Ядра. Именно поэтому я посылаю тебя, а не иду сама. Но будь осторожна, я подозреваю что там целый комплекс храмов и он связан с другими».

Шань Яо запомнила каждое слово. Мать редко просила о чём-то напрямую, и просьба, облечённая в форму поручения, весила тяжелее приказа. Нефритовое Зеркало принадлежало Павильону Тихих Вод по праву наследства, ибо Храм Водяного Змея был возведён основателем их школы задолго до того, как Запретная Зона закрылась для смертных. Каждое поколение Павильона пыталось вернуть артефакт. Ни одному это не удалось.

Шань Яо тяжело выдохнула ускорила шаг. Она была лучшей из последних пяти наборов во всем Павильоне, и не могла вернуться с неудачей.

Густое марево встало перед ними стеной, когда тропа вывела группу Мина к краю обрыва. Земля обрывалась резко, и камни из-под ног скатывались вниз, исчезая в молочной мути задолго до дна. Мин подошёл к краю и посмотрел. Обрыв уходил далеко, дна не было видно, а из тумана несло таким плотным давлением ци, что все десять каналов загудели в резонансе.

Слева, вдоль обрыва, тянулся каменный перешеек шириной в четыре шага, ведущий через пропасть к противоположному склону, где темнели кроны деревьев Среднего кольца. Туман клубился под перешейком и переливался через край мутными волнами, оседая на камнях росой.

— Вот оно, — Горн остановился на краю и присвистнул. — Среднее кольцо. Дальше подмастерьям нельзя, верно?

Мин скинул с плеча сумку и начал вынимать припасы. Мешочки с провиантом, связка верёвки, аптечка с мазями, которую собрал толстый подмастерье из Аптекарской палаты перед выходом, четыре фляги воды, упакованные в холщовый чехол. Всё это он разложил у ног Горна.

— Это ваше, — Мин кивнул на припасы. — Дальше мне нужно обратно в лагерь, так говорили наставники. Подмастерья сопровождают до Пограничья, а в Среднее кольцо не суются.

Горн открыл рот, собираясь возразить, ведь видел, что Мин может за себя постоять, но Дэ Шен придержал его за локоть.

— Он прав. За перешейком духовные звери третьего ранга и формации, для которых нужна ступень даже выше нашей. Подмастерье там не выживет.

Мин посмотрел на Дэ Шена и ничего не сказал, потому что они оба знали, что фраза «подмастерье там не выживет» относилась к обычному подмастерью, а Мин обычным не был. Но роль требовала соблюдения, и Мин соблюдал.

Цао Жэнь подобрал одну из фляг и забросил в свою сумку. Его рука вскинулась вправо.

— Смотрите.

За скальным выступом, у самого начала перешейка, из земли торчал каменный обелиск высотой по пояс. На тёмном базальтовом столбе темнели формационные линии, и Мин узнал по крайней мере один из них. По внешнему обводу шёл «круг замыкания», а внутри вплетались в сложную сеть несколько незнакомых символов. Обелиск гудел ровной вибрацией, и от него по земле расходились бледные дуги свечения.

— Жетон! — Горн метнулся к обелиску и вытянул ладонь, но Цао Жэнь перехватил его за плечо.

— Погоди, — второгодка выступил вперёд, загородив Горну дорогу, и его коренастая фигура встала между рыжим верзилой и камнем. — Я увидел его первым.

— Ты увидел? — Горн нахмурился, и рука его напряглась под хваткой Цао Жэня. — И что с того? Без Мина нас бы сожрали гиены на тропе! Он заслуживает жетон куда больше, чем мы!

— Подмастерью жетоны ни к чему, — Цао Жэнь не отступил, плотное тело перегородило путь. — Жетоны собирают ученики, к тому же я второгодка, мне они нужнее. Правила ясны. Ты первогодка, я старше, значит ты должен проявить уважение!

— Да плевать мне на старшинство! Мин…

— Горн, — позвал Мин.

Горн обернулся. Мин опирался на сумку с припасами и пожимал плечами.

— Он прав. Мне жетон не сдался, я подмастерье, к тому же будет странно, если я вернусь с жетонами. Незачем гневить наставников. Разберитесь между собой, пока…

Мин не успел договорить. Из густого белёсого марева за перешейком, донёсся глухой рокот, от которого камни под ногами завибрировали, а вода во флягах заплескалась. Рокот нарастал, перешёл в тяжёлый ритмичный грохот, и по перешейку побежали трещины, от которых каменная крошка посыпалась в пропасть.

Из марева вывалился вепрь, духовный зверь третьего ранга, который по всем известным свиткам жил в глубине Среднего кольца, у самой границы внутреннего барьера. Тварь размером с повозку шла на толстых ногах, массивный лоб склонялся к земле, и два загнутых клыка в локоть длиной торчали вперёд. Шкура бурого отлива лоснилась под коркой грязи и засохшей кровью от прежних схваток. Налитые глаза нашли группу на краю обрыва, и вепрь заревел, ударил копытом по камню и ринулся по перешейку, опустив голову.

Перешеек содрогнулся. Туша зверя пронеслась по каменному мосту, выбивая из-под копыт каменную крошку, вепрь набирал скорость на глазах, щетина встала дыбом, а ци пульсировала вокруг головы золотистым ореолом, уплотняя лобовую кость до твёрдости стали.

Обелиск стоял прямо на пути зверя, и Цао Жэнь обернулся на звук слишком поздно, чтобы поднять руки. Вепрь врезался в обелиск на полном ходу. Базальтовый столб взорвался каменными осколками, формационные линии вспыхнули и погасли, а ударная волна отбросила Цао Жэня в сторону, прямо к краю обрыва. Коренастое тело Цао Жэня пролетело над пропастью и исчезло в тумане, и густое марево проглотило крик второгодки на полуноте.

Горн прыгнул в сторону, перекатился по камням и врезался спиной в скальный выступ. Дэ Шен отскочил на три шага и прижался к скале. Обломки обелиска осыпали тропу каменным градом, и один кусок ударил Горна в плечо, но тот даже не заметил, потому что вепрь, пролетев через обелиск, развернулся на задних ногах, разнося копытами камень, и нашёл следующую цель.

Мин стоял у края обрыва. Между ним и вепрем оставалось шагов двадцать, и зверь уже опустил голову, набирая разгон.

Мин выхватил из-за отворота куртки первый попавшийся талисман, «круг замыкания» и «знак отторжения», начертанный тепловыми чернилами. Ци прошла по контуру тонкой нитью, так же легко, как ложилась на кисть при начертании.

Пергамент вспыхнул оранжевым. «Круг замыкания» разогнал ци по контуру, «знак отторжения» выбросил её наружу плотной тепловой волной, и щит встал перед Мином в тот момент, когда вепрь ударил.

Удар пришёлся в центр щита. Щетина вепря вспыхнула пламенем, кожа на морде задымилась и пошла пузырями. Глаза вепря лопнули от жара, и тварь заревела так, что у Мина заложило уши. Огонь пожирал шерсть и кожу, перебрасываясь с морды на загривок, и горящий вепрь врезался в щит всей массой.

Щит, конечно, выдержал. Но удар столь массивного существа даже Горн не смог бы выдержать. Мина снесло назад, каменный край обрыва хрустнул под его ногами, и ушёл из-под подошв в пустоту.

Мин полетел вниз. Горящая туша вепря перевалилась через край следом за ним, и оба исчезли в белёсом тумане, который сомкнулся над ними и погасил рёв, а вместе с ним и огонь.

— МИИИН!!!

Крик Горна раскатился над обрывом и ушёл вниз, в марево, отражаясь от скальных стен, эхо возвращало его снова и снова, пока голос не растворился в тумане.

Горн стоял на краю обрыва и орал в туман, не слыша собственного голоса. Эхо возвращалось обрывками и тонуло в густом молочном мареве. Он развернулся, схватил с земли обломок обелиска размером с кулак и швырнул вниз, в пропасть. Камень ушёл в туман и пропал беззвучно, проглоченный маревом на первой же четверти спуска.

— МИН! — проревел Горн ещё раз и ринулся к ближайшей сосне.

Кулак врезался в чёрную кору, она лопнула, из-под пальцев Горна брызнули щепки со смолистыми каплями, костяшки окрасились красным. Он ударил второй раз, третий, дерево содрогнулось до самой кроны, и с веток посыпалась хвоя. Горн упёрся лбом в ствол и зарычал сквозь зубы.

— Я за ним. Спущусь по склону, найду тропу, я его вытащу, слышишь?

Дэ Шен оттолкнулся от скальной стены и в три длинных шага оказался рядом. Он перехватил Горна поперёк груди, дёрнул назад от дерева, поставил ногу за его пятку и повалил в корни, прижав предплечьем к земле. Горн был тяжелее и попытался скинуть, но захват держал крепко.

— Пусти, — прохрипел Горн.

— Нет.

— Пусти, я сказал!

Дэ Шен надавил плечом и удержал его ещё на удар сердца, глядя в покрасневшие глаза рыжего верзилы.

— Посмотри вниз, Горн. Туман глотает камень. Ты туда спустишься и даже своей руки не увидишь. Ты первогодка. В Среднем кольце ходят твари третьего ранга. Ты хочешь помочь ему или хочешь лечь рядом?

Горн всхрипел, и плечи его обмякли. Он закрыл глаза. Туман внизу за это время стал на оттенок гуще, прежде чем Дэ Шен отпустил локоть и встал.

Горн сел, утёрся тылом ладони, размазав кровь из разбитых костяшек по щеке, и посмотрел в белое пятно.

— Он помог мне тогда, на проверке, — сказал Горн тихо, и ветер понёс обрывки его слов к пропасти. — Я тебе говорил? У меня десятый канал держался на одной слюне, я бы точно не прошёл. Он мне сказал, что давление надо через себя пропускать ровной волной, тогда зажатое не ломается. Я запомнил и сделал так. Если бы он не сказал, я бы сейчас горшки таскал по коридорам.

Дэ Шен опустился на корточки, поднял с тропы кусок обелиска поменьше и повертел в руках. Каменные грани были ещё тёплыми на ощупь, внутри дремал угасающий отклик той ци, которая держала формацию до удара вепря.

— Мне он тоже кое-что дал, — произнёс Дэ Шен. — Перед тренировкой с Павильоном. Сунул мне пергамент и велел держать на груди. Когда Лю Мэнь с Гон Фэем пустили двойной ментальный нажим, эта штука отбила волну обратно. Мы оба знаем, что в Обители такие не рисуют.

— Да ладно? Настоящий талисман?

Дэ Шэн вынул из внутреннего кармана и показал небольшой лист бумаги с символами. Горн уставился на него и нахмурил брови.

— Ничё непонятно…

— Потому что ты не начертатель. А Мин, видимо, да, причём куда лучше, чем ему полагается по чину. Не думаю, что он стащил его. Скорее научился.

— И я молчал, — Горн вытер кровь с тыльной стороны ладони о штанину. — Он не выпячивался. Носит серую рубаху, таскает камни, шутит, а если что умеет, нам не рассказывает. Я думаю это был он… тогда с Пэй Луном, и камне мне…

Горн осекся и мотнул головой.

— Я обязан был прикрыть его спину.

— Ты не мог прикрыть, — Дэ Шен поднял голову. — Только бы повторил участь Цана.

Горн посмотрел вверх, туда, где туман смыкался с низким небом, и сплюнул в пропасть.

— Он живой, — сказал Дэ Шен спокойным голосом, и Горн медленно повернул к нему голову. — Туман плотный, ци снизу идёт густая, и если там есть дно, до которого можно упасть, а не прорва, то он упал на что-то и мог выжить. Я не обещаю тебе, Горн. Я просто называю то, что возможно.

Горн сжал челюсти и глубоко вдохнул через нос. Глаза его затвердели знакомым прищуром. Верзила поднялся с корней и посмотрел на Дэ Шена сверху вниз.

— Тогда мы идём в Среднее кольцо.

— Идём. Но не искать тело. Идти нам надо дальше, к обелискам.

— Это ещё зачем?

Дэ Шен встал, отряхнул колени и поправил ремень сумки на плече.

— Если Мин жив, он вернётся с тем, что найдёт в тумане, и его надо будет прикрыть. Если не жив, Обитель должна вернуться с Испытания с мешком жетонов в его честь. Он подмастерье, своё имя в секте он себе уже не сделает. Сделаем мы. Чем больше Знаков возьмём, тем громче старейшины услышат, что на тропе сгинул не безымянный подмастерье, а тот, кто помог нам дойти до первого места.

Горн смотрел на него молча и долго. Кулаки у него сжимались и разжимались.

— Хорошая мысль, — наконец выдохнул он. — Без мести, значит. Только жетоны.

— Месть оставь Кузне и Ордену, если пересечёмся. А нашего мы почтим жетонами. Это единственное, что мы можем сделать, не утонув в тумане дураками.

Горн кивнул, обернулся к разбитому обелиску и принялся разгребать осыпь сапогом. Дэ Шен смотрел, не вмешиваясь. Горн рылся недолго, пока носок не стукнулся о предмет, отозвавшийся лёгкой протяжной вибрацией.

Он нагнулся и поднял с земли предмет размером с крупную монету. Каменный жетон, гладкий, с выгравированным знаком посередине, и от знака по пальцам Горна расходилось тёплое свечение, привязавшееся к его ци с первым же прикосновением.

— Знак, — глухо сказал Горн и сомкнул пальцы над камнем. — С разбитого обелиска. Первый.

— Первый, — отозвался Дэ Шен. — Держи плотнее и не показывай никому. Мы пойдём дальше по гребню на ту сторону. Подобьём группу, если встретим своих, и будем брать Знаки, пока хватит ци в каналах.

Горн оскалился и убрал жетон за пазуху. Он подобрал сумку Мина с припасами и повесил её на плечо так, словно ноша эта принадлежала ему теперь на особом праве. Дэ Шен проверил узел на поясе и первым двинулся по гребню вдоль обрыва, к каменной перемычке на ту сторону пропасти. Горн напоследок глянул вниз, где туман уже не выпускал даже тени, и пошёл следом.

Мин очнулся от боли в левом боку, настолько резкой, что вдох застрял на полпути и не шёл дальше. Он лежал на чём-то горячем и бугристом, и это горячее подрагивало мелкой дрожью, которая передавалась в рёбра и в руки. Мин попытался разлепить глаза, и веки отозвались тупой пульсацией, а когда он их всё-таки открыл, увидел бок вепря, по которому ещё ползли кривые полосы остывающего жара.

Память вернулась рваными кусками. Тепловой талисман вспыхнул, туша обрушилась на щит, и Мина оторвало от каменного края. Он падал спиной вниз и в первый миг не чувствовал ничего, кроме ветра. Потом обугленная туша вепря, уже мёртвого от тепловой волны, пролетела мимо, и Мин вцепился в обожжённую щетину обеими руками, подтянулся и перекатился на спину зверя, прижавшись к шкуре всем весом, потому что внизу был только туман. Дальше пошли удары о скальные выступы, ветви хлестали по лицу снова и снова, а в конце тяжкий грохот выбил воздух из груди и бросил его в темноту.

Мин приподнялся на локте и огляделся. Он лежал на туше вепря, застрявшей в развилке поваленного дерева на каменистом уступе. Ствол прогнулся под весом зверя, корни вывернулись из земли, и вся конструкция держалась на честном слове и паре толстых ветвей, подпирающих тушу снизу. Плотный влажный туман стоял вокруг молочной стеной, и в двадцати шагах видимость заканчивалась. Сверху, откуда он упал, не проглядывало ничего, кроме белёсого свода.

Левый бок горел при каждом вдохе. Мин ощупал рёбра, надавливая пальцами вдоль каждого, и на третьем слева нашёл то, что искал. Ребро не сломалось, но сместилось, и при глубоком вдохе упиралось во что-то, от чего перед глазами плыли белые пятна. Мин перевёл дыхание на верхнюю часть груди, мелкими порциями, как делала мать, когда её прихватывала зимняя лихорадка, и боль стала терпимой.

Он слез с туши, ухватившись за ветку, и ноги встретили каменистую землю. Тело слушалось, левая рука двигалась, и пальцы сгибались без запинки. Куртка на спине висела лоскутами после когтей гиены и полёта сквозь ветви, а левый рукав был оторван ещё на гребне. Мин провёл руками по карманам и швам, проверяя каждый тайник. Талисманы были на месте, все до единого, плотно прижатые к телу складками ткани. Под рубашкой, на груди, Чернильница лежала в полотняной обмотке и не двигалась.

Мин посмотрел вверх. Скала уходила почти вертикально, покрытая мхом и лишайником, и терялась в тумане через полсотни шагов. Где-то там наверху остался обрыв, Горн, Дэ Шен, обломки обелиска и припасы в его собственной сумке.

— Ладно, — сказал Мин вслух, и слово повисло в тумане, не вернувшись эхом. — Еды нет, воды нет, наверх не залезть. Зато воздух свежий.

Плотная тяжёлая ци тумана давила на каналы со всех сторон ровным потоком, просачиваясь сквозь кожу. Мин ощутил знакомое чувство, от которого обычные практики хватались бы за виски и теряли направление. Десять каналов загудели от внешнего давления, ци уплотнилась в руслах, и тело привычно напряглось.

Вот только привыкло оно к этому давлению давно. Каждая ночная варка с Чернильницей, когда артефакт тянул ци из каналов до дрожи в пальцах, каждая капля чернил, оплаченная истощением, — всё это готовило Мина к тому, что он сейчас ощущал. Давление тумана было тупым и равномерным, а Чернильница тянула прицельно, выжимая русла до донышка. По сравнению с ночными варками туман казался тёплой ванной. Голова оставалась ясной, и Мин подумал, что наставник Фэн, наверное, сильно удивился бы, узнав о подмастерье, которому в Среднем кольце удобнее, чем половине внешних учеников.

Мин выбрал направление вдоль склона, где каменные выступы образовывали подобие тропы, и пошёл, придерживая левый бок ладонью. Подниматься по вертикальной скале с подбитым ребром он не собирался, значит, нужен обходной путь, пологий подъём, или хотя бы расщелина, по которой можно карабкаться. Туман скрывал всё, что находилось дальше двадцати шагов, и Мин ориентировался по уклону земли под ногами и по направлению ветра, тянувшего снизу, из глубины кольца.

Лес здесь отличался от Пограничья настолько, что Мин замедлил шаг уже через сотню. Деревья стояли реже, но каждое было толще любого ствола, который он видел в Долине. Кора покрывала их грубой коркой, и из трещин сочилась смола с травянистой горечью. Мох на камнях светился тусклой зеленцой, и Мин, наклонившись, разглядел в нём мельчайшие споры, от которых пальцы слегка покалывало.

Каждый куст и каждый корень напитывались плотной ци, от которой растения вырастали до размеров, невозможных в обычной земле. Мин заметил кустарник с гроздьями мелких ягод, покрытых бледным инеем, и остановился. Мать называла их ледяной ягодой, описывая свойства в своей тетрадке рецептов, но Мин никогда не находил их в Долине, потому что ледяная ягода росла только в местах с особо плотной ци. Он сорвал гроздь и положил на ладонь. Ягоды и правда были ледяными на ощупь, каждая размером с ноготь мизинца, и покалывали кожу отголоском аспекта. Мин срезал четыре грозди и убрал во внутренний карман куртки, туда, где ткань была ещё цела.

Чуть дальше, у подножия замшелого валуна, из земли торчали белёсые утолщения, похожие на пальцы мертвеца, трупный корень, который Мин знал по описаниям в библиотечных свитках о ядовитых растениях Запретной Зоны. Земляной аспект пропитывал корневую систему настолько глубоко, что даже прикосновение к стеблю оставляло на коже небольшой след. Он обернул руку остатком рукава и выкопал два толстых корня с въедливым запахом сырой глины.

Мин продолжал двигаться по склону, собирая всё, что узнавал. Изобилие Среднего кольца поражало. Растения, которые в Долине считались редкостью и стоили духовных камней, здесь росли на каждом шагу, напитанные густой туманной ци до такой степени, что светились в полумраке. Мин чувствовал себя мальчишкой, забравшимся в чужой сад, где на каждой ветке висели плоды, о которых он только читал. Если бы у него была сумка, он набил бы её доверху за час. Карманы тоже подходили, пусть и вмещали куда меньше.

Склон вывел его в ложбину между двумя каменными выступами, заросшую странным бамбуком. Стволы были тонкими, в палец толщиной, и поднимались выше головы, смыкаясь вверху в плотный фиолетовый свод. Мин раздвинул первые стебли и шагнул внутрь, свет тумана сменился лиловым полумраком, в котором бамбуковые листья шелестели на ветру тонкой мелодией.

На третьем шаге грудь обожгло, и Мин остановился, прижав ладонь к рёбрам, думая, что дёрнулся ушиб. Жар шёл изнутри, из-под рубашки, оттуда, где под полотняной обмоткой лежала Чернильница. Мин расстегнул ворот, размотал ткань и вытащил флакон. Чернильница дрожала в пальцах, стеклянные стенки позвякивали о ногти. За всё время, которое Мин владел артефактом, Чернильница никогда так себя не вела. Она грелась при варке, тянула ци при загрузке ингредиентов, но эта дрожь шла от чего-то внешнего, тянущего её к себе, и Чернильница откликалась.

Мин повернул флакон и ощутил, как вибрация усиливается, когда горлышко смотрит в глубину бамбуковых зарослей. Он повернул флакон обратно, вибрация ослабла. Повернул снова, вибрация усилилась.

— Ну и что ты нашла? — спросил Мин у Чернильницы, и та ответила новой вибрацией, от которой пальцы занемели.

Он двинулся в глубину зарослей, следуя за дрожью артефакта. Фиолетовый бамбук редел, стволы расступались, и земля под ногами пошла вниз, к расселине, где каменный склон разорвало надвое. Мин перешагнул через поваленные стебли и вышел на край разлома, откуда открывался вид на обнажённый срез горной породы.

В каменной стене, полузасыпанной землёй и оплетённой корнями, выступал краешек чего-то рукотворного. Мин различил тёсаную кладку, уложенную стык в стык, и над кладкой, выше линии обрушения, малую привратную арку, вмонтированную в породу, будто горный склон проглотил здание и оставил снаружи только вход.

Чернильница раскалилась в пальцах. Мин обернул её полотном и убрал за пазуху, ощущая жар сквозь ткань.

Он спустился по каменистому склону к подножию арки, цепляясь за корни, и встал перед ней. Тёсаная кладка уходила в скалу справа и слева, на замковом камне сверху было вырезано длинное извивающееся тело дракона с когтистыми лапами и рогатой головой, раскрытая пасть которого обнимала верхний край проёма. Резьба потемнела от столетий, но линии сохранили глубину и чёткость, и Мин решил, что мастер, работавший над этим камнем, владел резцом на уровне, при котором каждый штрих выражал одновременно движение и силу.

Под резьбой дракона и по всей поверхности арки, от основания до замкового камня, тянулись символы начертания. Мин присел на корточки и провёл пальцем по ближайшему контуру, счищая присохшую грязь. Линии были тоньше, чем на стелах Обители, и переплетались в многослойную сеть, где каждый узел нёс смысл, который Мин мог только угадывать. Он узнал «круг замыкания» в самом основании формации, знакомый контур, но остальное принадлежало иному уровню мастерства.

Мин расчистил левую стойку арки от лоз и корней, обдирая руки о жёсткую кору, и увидел формацию целиком. В основе лежал защитный барьер, похожий по принципу на стелы периметра Обители, но в десятки раз сложнее. Линии собирали ци из окружающего тумана и пропускали через контур, уплотняя до состояния каменной стены, а излишки перенаправляли в отводящий канал, уходящий вглубь скалы. Рядом с защитным контуром Мин различил второй слой, схему сбора и накопления, которая подпитывала барьер окружающей ци. Формация кормила себя сама, и это объясняло, почему спустя столетия она всё ещё работала.

Часть символов была стёрта. Эрозия выгрызла узлы в верхней трети правой стойки, где вода столетиями стекала по камню, вымывая линии из тёсаной поверхности. Мин видел разрывы в контуре, оборванные концы соединительных дуг, которые когда-то замыкали верхний ярус формации в единое целое. Барьер работал, но работал нестабильно, и остаточная ци пульсировала в линиях рваными толчками, от каждого из которых по арке пробегало свечение, от которого покалывало кожу на расстоянии в два шага. Проход за аркой был закрыт каменной плитой, и по её поверхности переливалось мерцание, обещавшее неприятности каждому, кто попробует войти силой.

Мин сел на камень перед аркой и положил подбородок на кулак. Формация была ему не по зубам, если говорить о полном понимании. Он знал двенадцать символов первого круга и мог отличить «замыкание» от «отторжения» на ощупь, но здесь использовались конструкции, которых он не видел ни в одном библиотечном свитке. Символы складывались в фразы, а фразы в абзацы, и язык этих абзацев был сложнее всего, чему он смог научиться.

И всё же Мин видел логику. Каждая формация строилась на потоке, а поток подчинялся тем же принципам, что и вода в русле, направлению и плотности. Символы управляли поведением ци, и даже незнакомые конструкции следовали той же грамматике. Мин прослеживал линии пальцем, от стёртых узлов к сохранившимся, и заполнял пробелы в уме, подставляя знакомое на место неизвестного. Защитный контур собирал ци и замыкал её в барьер. Стёртые узлы прерывали замыкание, и ци, вместо того чтобы уходить в барьер, накапливалась в тупиках контура и выплёскивалась наружу рваными импульсами. Отсюда и покалывание, и опасное мерцание на плите за аркой. Формация перегревалась в местах разрыва и грозила ударить любого, кто приблизится к двери.

Чтобы пройти внутрь, нужно было восстановить разорванные узлы. Замкнуть контур заново, перенаправив скопившуюся ци обратно в дренажное русло, и барьер перестал бы плеваться ци наружу. Мин понимал принцип, видел путь, но для работы ему нужны были чернила.

Он достал Чернильницу и посмотрел на пустой флакон. Ингредиенты лежали в карманах, ледяная ягода и трупный корень, но для большего количества чернил требовался духовный камень, а камней у Мина с собой не было.

Флакон вибрировал на ладони, и Мин вдруг ощутил, как артефакт тянет ци. Тянул он иначе, чем обычно. При обычной варке Чернильница вытаскивала ци из каналов Мина, пережёвывая его внутреннюю ци вместе с камнем и травами. Здесь, в густом тумане Среднего кольца, флакон тянул не только из Мина. Он тянул снаружи.

Мин раскрыл ладонь и прислушался, задержав дыхание. Ци тумана втекала в Чернильницу сквозь стеклянные стенки тем же путём, каким обычно входила ци духовного камня, только камня не было. Туман заменял его, и плотности хватало с избытком. Чернильница гудела, принимая ци окружения, и стенки флакона потеплели.

Он сорвал несколько ягод с грозди и бросил внутрь. Ягоды треснули в тепле, пустили сок, и Чернильница взяла его мгновенно, провернув через себя вместе с внешним потоком. На дне осели капли, которые Мин перелил в глиняный черепок, подобранный у подножья арки. Густая голубоватая жидкость ледяного аспекта холодила пальцы до онемения. Капель вышло немного, примерно на дюжину штрихов.

Мин повторил варку с обрезками трупного корня. Чернильница переварила земляной ингредиент так же легко, как ягоды, вытягивая ци из тумана. Коричневые капли земляного аспекта осели в другом черепке, и их хватило бы на столько же штрихов. Для восстановления стёртых соединений на арке, где на каждую точку разрыва приходилось по несколько линий, могло хватить впритык.

Достав кисть из внутреннего кармана, Мин обмакнул её в голубоватые чернила и поднёс к первому стёртому узлу на правой стойке арки.

Линия легла на камень, и Мин почувствовал, как формация отзывается. Чужие линии, нанесённые столетия назад неизвестным мастером, приняли его чернила, и ци потекла по контуру, огибая разрыв через свежий узел. Мин провёл вторую линию, замыкая дугу, и покалывание в воздухе ослабло.

Работа затянула его, и Мин перестал считать время. Он двигался вдоль повреждённой стойки, от нижних узлов к верхним, восстанавливая стёртые соединения по логике контура. Где-то он угадывал рисунок по сохранившимся соседним символам, где-то вёл линию по наитию, чувствуя направление потока так, как чувствовал его при начертании талисманов, кистью и всем существом. Древняя формация подсказывала. Ци, текущая по сохранившимся участкам, указывала путь, и Мин следовал за ней, достраивая недостающее.

Все, что он выучил за время, проведенное в обители — сила нажима, резкие и плавные углы, непрерывные линии, все это помогало ему восстановить формацию сейчас.

Земляные чернила пошли на верхние узлы, где стёртые линии были толще и требовали плотного покрытия. Коричневые штрихи ложились на камень тяжело, и Мин чувствовал, как земляной аспект уплотняет контур, цементируя свежие линии в старую структуру.

Последний узел, на самом верху правой стойки, рядом с когтистой лапой каменного дракона, Мин дорисовал, вытянувшись на цыпочках и опираясь левой рукой на кладку. Ушибленное ребро заболело, и Мин стиснул зубы, но кисть не дрогнула. Линия замкнулась.

Формация ожила. Застоявшаяся ци хлынула по восстановленным узлам, и Мин отступил на два шага, потому что арка вздрогнула. Свечение на каменной плите за входом мигнуло и побледнело, втягиваясь внутрь камня, пока мерцание не угасло вместе с покалыванием на коже. Ци больше не плевалась наружу, а стекала вглубь скалы по тому самому дренажному руслу, которое древний мастер заложил в основу формации.

Запечатанная дверь затрещала. Сухой щелчок, похожий на треск старой скорлупы, прошёл по кладке, и каменная створка сдвинулась на ладонь внутрь, обнажив тёмную щель.

Мин опустил кисть и попятился, но тут же обернулся к замковому камню. Рядом с каменным драконом, по обе стороны арки, из тёмной породы проступали контуры, которых раньше не было видно. Они проявлялись, наливаясь собственным свечением, питаемые той самой ци, которая теперь текла по контуру ровным потоком. Слева от дракона обнажился рельеф извивающейся змеи, обвившей каменный столб, и чешуя её мерцала голубоватым отсветом. Справа из камня проступил тигр, припавший к земле перед прыжком, а полосы на его загривке отсвечивали тёплой медью. Три резные фигуры, дракон над проёмом и два стража по бокам, стерегли вход в неизвестный храм, погребённый в горном склоне посреди Запретной Зоны.

Он протянул руку к щели в каменной створке, собираясь проверить, достаточно ли зазора, чтобы протиснуться внутрь. Но треск ветвей за спиной оборвал движение. Мин убрал руку и обернулся.

Из фиолетовых зарослей бамбука, на том самом склоне, по которому Мин спустился к арке, вышли трое. Первый, широкоплечий парень с массивными предплечьями, продрался сквозь стебли, ломая их как солому, и остановился на краю расселины, уставившись на арку. За ним выступили ещё двое, худощавый с длинным лицом и приземистый с перебитым носом. Оба тяжело дышали, с потных лиц капало, а зрачки растеклись по радужке от долгого сопротивления здешней ци.

Одежда на всех троих была одинаковой, тёмно-зеленые куртки до колен с жёсткими воротниками и широкими поясами, на которых висели ножны коротких мечей. На левом плече каждого Мин увидел нашивку, прямоугольный кусок ткани с вышитым рисунком, железная лоза, обвивающая вертикальный клинок, и нити вышивки отливали тёмной медью.

Орден Железной Лозы. Те, которые зашли с восточной стороны Зоны вместе с Кузней Огненного Гребня, и о которых наставник Фэн предупреждал, что правила они «трактуют шире всех».

Широкоплечий перевёл взгляд с арки на Мина, и его глаза сузились. Серая рубашка Мина, изодранная, с оторванным рукавом, выглядела именно так, как должна была выглядеть одежда подмастерья, побывавшего в когтях зверя и пролетевшего через лес на мёртвом вепре. Ни нашивки ученика, ни пояса с оружием.

— Смотрите-ка, — процедил широкоплечий. — Кто-то нашёл руины раньше нас.

Долговязый шагнул вперёд, разглядывая арку с проступившими фигурами и тусклым свечением по контуру.

— Вспышка была отсюда. Формация свежая, линии ещё мокрые, — он коснулся ближайшего узла и поднял руку, разглядывая коричневый след на подушечке. — Чернила. Он её вскрыл.

Все трое повернулись к Мину, и широкоплечий переместил пальцы на навершие меча, а коренастый обошёл его справа, перекрывая тропу к бамбуковым зарослям. Мин стоял спиной к полуоткрытой каменной створке, с кистью в одной руке и пустым черепком в другой, а трое учеников Ордена Железной Лозы молча разглядывали его рваную рубашку.

Тропа, если её вообще можно было так назвать, закончилась полчаса назад, и с тех пор трое учеников Ордена Железной Лозы ломились через подлесок напрямик, спотыкаясь о корни и ругаясь на каждом шагу. Туман облепил их с головы до сапог и лез в глаза, в рот, в каналы, и второгодка, шедший первым, чувствовал, как ци в меридианах тяжелеет с каждой сотней шагов.

— Мы идём не туда, — сказал тот, что плёлся в хвосте, приземистый парень с перебитым носом. Он ударился голенью о скрытый во мхе камень и выругался. — Уже давно идём не туда. Ты обещал, что обелиск будет за ручьём, а ручей мы перешли трижды!

— Закрой рот, — бросил второгодка через плечо. Он был шире обоих товарищей, с тяжёлой нижней челюстью и руками, привыкшими к мечу. Ци пульсировала в его каналах плотнее, чем у спутников. — Туман сбивает направление. Мне это и так понятно, без твоего нытья.

Долговязый, шедший посередине, остановился и сплюнул в мох. Голова у него раскалывалась уже давно, и правый глаз начал подёргиваться от давления чужой ци на верхние меридианы. Он посмотрел на второгодку и решился.

— Мы забрели слишком глубоко. Даже наставник Тао говорил, что Среднее кольцо для третьих-четвёртых уровней, а мы первогодки, два вторых уровня. Только ты третий, и то на пределе.

— На пике, — поправил второгодка, и в голосе его зазвенело железо. — Я на пике третьего уровня Пробуждения. Шестнадцать заполненных каналов. Разницу чувствуешь?

Долговязый замолчал. Разницу он чувствовал, потому что на тренировочной площадке Ордена второгодка укладывал его одним ударом и даже не потел.

— Мне плевать на туман, — второгодка продолжил идти, раздвигая ветки локтями. — В прошлом году наши старшие взяли по семь Знаков и половину из них отобрали у этих сопляков из Обители Серого Пика. Знаешь почему? Потому что Обитель посылает на Испытание мягкотелых щенков, которые разбегаются от первого же удара. Их наставники ставят на «закалку тела», а закалка у них как у глиняного горшка, одним ци-клинком разрубается пополам. Мой старший брат в прошлом году поймал двоих из Обители у обелиска, так они на ногах не держались, трясли руками и мямлили что-то про пощаду. Он забрал оба Знака и сломал одному ключицу, чтобы тот не вздумал жаловаться наставникам.

— А наставники? — спросил приземистый.

— А что наставники? — второгодка усмехнулся. — В тумане правил нет. Наставник Тао сам сказал перед выходом, что привезти обратно нужно Знаки, а как вы их добудете, его не касается. Главное, чтобы трупов не было. Ну, или чтобы их не нашли.

Он засмеялся, и смех растворился в тумане. Они продолжали идти, деревья стали реже, каменистый грунт пошёл вниз, и второгодка вдруг остановился, вскинув руку. Впереди, сквозь молочную завесу, пробивалось свечение. Голубоватые и желтоватые отсветы мелькали на стволах деревьев и на каменных выступах, воздух в той стороне дрожал от плотной ци, совсем не похожей на равномерное давление тумана.

— Видите? — второгодка прищурился. — Это формация. Кто-то вскрыл формацию.

Они двинулись на свет, уже не ругаясь и не спотыкаясь. Фиолетовые заросли бамбука расступились, и второгодка вышел на край расселины, где каменный склон обнажал рукотворную кладку и привратную арку с резными фигурами. Свечение шло по контуру формации, и по каменным стойкам бежали тонкие светящиеся прожилки, а над проёмом мерцали очертания дракона и двух стражей по бокам.

У арки, спиной к полуоткрытой каменной створке, стоял парень в изодранной серой рубашке с оторванным рукавом, и в руках у него были кисть и глиняный черепок. Серая ткань и узкий крой выдавали принадлежность к Обители Серого Пика.

Второгодка окинул его взглядом сверху донизу. Ни пояса с оружием, ни нашивки ученика — подмастерье. Невысокий худой паренёк с разбитой скулой и изорванной в лохмотья курткой, а его каналы, которые второгодка прощупал лёгким ци-импульсом… Десять, может меньше, просто смехотворно.

Второгодка хмыкнул, перевёл взгляд на арку и скрестил руки на груди.

— Смотрите-ка, — процедил он, и ухмылка стала шире, обнажив нижние зубы. — Кто-то нашёл руины раньше нас.

Долговязый спустился по склону и присел у кладки, коснулся свежих штрихов пальцем и поднял руку. На подушечке блестел коричневый след.

— Вспышка была отсюда. Формация свежая, линии ещё мокрые. Он её вскрыл.

Второгодка перевёл взгляд с арки на Мина.

— Подмастерье Серого Пика, один, в Среднем кольце. Руины вскрыты и ждут нас. Повезло нам сегодня, а, парни? — он повернулся к товарищам. — Ломайте ему ноги и оттащите подальше. Здесь не должно быть свидетелей, а гробница теперь наша.

Мин не шевельнулся. Он стоял у створки и смотрел на троих, и лицо его оставалось спокойным, пока приземистый и долговязый обнажали короткие прямые клинки, которые носили все ученики Ордена. Оба вышли вперёд, разделяясь по флангам, и двигались неспешно, потому что подмастерье с кисточкой в руке не вызывал у них опасений.

Мин убрал кисть в карман. Правая рука скользнула за пазуху, к тому месту, где во внутреннем шве куртки лежал талисман, завёрнутый в отдельную тряпицу, чтобы холод не перебросился на соседние пергаменты. Пальцы нашли ледяной прямоугольник, и Мин вытянул его наружу, сжимая ци-нить в подушечке большого пальца.

Приземистый рванулся первым, подняв клинок для секущего удара сбоку. Долговязый пошёл левее, обходя Мина с фланга.

Мин вложил ци в талисман, и «круг замыкания» со «знаком оцепенения», начертанные ледяными чернилами из инеистого корня, проснулись одновременно. Ци, запертая в концентрате Чернильницы, высвободилась и ударила наружу волной, от которой воздух между Мином и двумя учениками Ордена побелел. Температура рухнула мгновенно. Влага тумана кристаллизовалась в мелкую ледяную пыль, и по каменному грунту побежали ветвистые узоры изморози, расползавшиеся от талисмана во все стороны.

Приземистый застыл на полушаге. Ци в его каналах загустела и встала, как вода, прихваченная морозом. Он попытался отогнать холод внутренним потоком, толкнул ци по руслам, но поток не шёл, вяз в собственных меридианах, будто жилы набили мёрзлой глиной. Пальцы, сжимавшие рукоять клинка, побелели и разжались сами, меч упал на камни со звоном, и приземистый рухнул на колени, обхватив себя руками. По его рукавам расползался иней, кожа на открытых запястьях посинела, и из перекошенного рта вырвался хрип, оборванный судорогой.

Долговязый попал в зону оцепенения на втором шаге. Его левая нога окаменела от стопы до бедра прямо в зоне действия талисмана, а правая ещё двигалась, и он повалился на бок, перекрутившись на замёрзшей ноге. Коленный сустав хрустнул под неестественным поворотом, и долговязый заорал, а крик перешёл в клокочущий хрип, потому что ци-холод добрался до его груди и сжал дыхательные каналы. Он упал лицом в изморозь и затих, дёргаясь в мелких конвульсиях, пока ледяной аспект перемалывал его внутреннюю ци.

Ци талисмана была слишком плотной для учеников второго уровня. Оба это поняли, потому что холод, давивший на каналы, принадлежал другому порядку, концентрат Чернильницы превосходил то, что мог произвести любой начертатель на ступени Пробуждения. Их собственная ци, набранная из двенадцати-тринадцати каналов, не могла сопротивляться тому, что заморозило их за два удара сердца.

Второгодка стоял в пяти шагах позади и не попал в зону действия. Он видел, как двое товарищей упали, видел иней на камнях и белый пар, поднимавшийся от их тел. Ухмылка исчезла. Челюсть затвердела, глаза сузились, и ци хлынула по всем его каналам к правой руке, где пальцы сомкнулись на рукояти меча.

Он выдернул клинок из ножен и шагнул вперёд, вкладывая ци в лезвие. По кромке меча разбежалась зеленоватая плёнка, и от острия потянулся мерцающий усик, гибкий отросток из уплотнённой ци, колыхавшийся в воздухе. «Рассекающая Лоза» — начальная техника меча Ордена Железной Лозы, при которой ци-клинок удлинялся гибким хлыстом и бил по дуге мимо защиты.

Второгодка рубанул сверху, и ци-усик свистнул, разрезая воздух по широкой дуге и целя Мину в грудь. Мин шагнул вперёд, нырнув под дугу ци-хлыста, и вошёл во внутренний радиус атаки, туда, где длинное оружие теряло преимущество. Второгодка дёрнулся от неожиданности, ведь подмастерье должен был отпрянуть назад, а не сократить дистанцию. И явно у него не должно быть такого спокойного лица! Он должен быть в ужасе!

Мин собрал ци в подушечки двух пальцев правой руки, сжал поток в узкое остриё и ударил второгодку в колено тем же проникающим нажимом, каким кисть входит в пергамент на первом штрихе. Ци-остриё пробило укрепляющий слой на ноге ученика, прошло сквозь мышцу и ударило в сустав изнутри.

Колено второгодки хрустнуло. Он взвыл и рухнул на одну ногу, клинок полоснул по камню и высек искры. Ци-отросток свернулся и погас, а второгодка уставился на Мина снизу вверх, перекошенный от боли, с обнажёнными зубами и расширенными глазами.

Мин сделал шаг назад и посмотрел на него. Лицо подмастерья было спокойным, в глазах не мелькнуло ни злости, ни торжества.

— Не вставай, — сказал Мин. Голос прозвучал негромко и ровно.

Второгодка дышал рвано, хватая воздух сквозь стиснутые зубы. Ци в его каналах отозвалась на команду, и по телу разлилось плотное свечение, окутавшее мышцы и кости жёстким панцирем. «Железная плоть», базовая укрепляющая техника Ордена, которая насыщала ци мышечную ткань и делала тело твёрже камня. Сломанное колено окуталось зеленоватым светом, и второгодка встал, опираясь на закаменевшую ногу, потому что «Железная плоть» держала сустав на месте силой ци, даже если кость под ней треснула.

Он бросился на Мина с рёвом и полоснул клинком наотмашь, ци-лоза снова вытянулась от лезвия коротким хлёстким замахом. Мин увернулся от первого удара, качнувшись влево, но второй пришёл быстрее, второгодка рубил как мясник, широкими рваными замахами, компенсируя сломанное колено ожесточением. Лезвие свистнуло у лица Мина, и остриё прошло по его правой щеке, рассекая кожу на скуле.

Кровь хлынула по шее. Мин ощутил жар разрезанной плоти, холод воздуха в ране, и лицо его застыло. Взгляд, до этого ровный, потемнел и остановился на второгодке с выражением, от которого тот замедлил замах.

Пальцы нырнули во внутренний карман, где лежали талисманы земляного аспекта, завёрнутые в плотную ткань. Мин вытянул пергамент и вложил ци.

«Круг замыкания» и «знак давления», начертанные коричневыми чернилами из кислых корешков и киновари, разогнались за долю вдоха. Ци Чернильницы, запертая в земляном концентрате, высвободилась направленной волной, и невидимый столб давления ударил из пергамента вперёд, в грудь второгодке.

Тело, укреплённое «Железной плотью», выдержало первое мгновение. Ци-панцирь уплотнился, приняв удар, и второгодка даже сделал шаг назад, упершись здоровой ногой в камень. Через удар сердца земляной аспект вгрызся в панцирь, дробя ци-покров изнутри. «Давление» работало иначе обычного удара, оно расплющивало структуру изнутри, и «Железная плоть» затрещала под весом, который превосходил всё, что мог выдать практик третьего уровня.

Грудная клетка второгодки прогнулась вовнутрь с густым мокрым хрустом. Рёбра ломались одно за другим, панцирь из ци лопнул по швам, и тело сложилось пополам, колени подогнулись, и второгодка рухнул лицом в землю. По спине прошла волна, от которой ткань куртки натянулась и лопнула на лопатках. Второгодка дёрнулся, открыл рот, и тёмная кровь хлынула на камень из горла. Ещё один слабый толчок прошёл по плечам, и тело замерло.

Мин опустил руку с погасшим пергаментом. Кровь с порезанной щеки капала на воротник, и он промокнул рану рукавом, размазав красное по серой ткани. Дыхание было неровным, левый бок отзывался тупой горячей пульсацией при каждом вдохе.

Двое оставшихся лежали на камнях в нескольких шагах от него. Действие ледяного талисмана слабело, изморозь на земле таяла, и приземистый, скорчившийся в позе зародыша, поднял трясущуюся голову. Его посиневшие губы шевелились, и слова выходили рваными обрывками.

— По… пощади. Мы не… мы больше не…

Долговязый перевернулся на бок, прижимая вывернутую ногу к груди, и на мокром от пота лице застыла гримаса, в которой угадывались боль и страх. Он посмотрел на Мина и попытался отползти, упираясь локтями в камни и потянулся к мечу.

Мин наклонил голову, разглядывая их обоих. Кровь продолжала течь по щеке на подбородок, капала с челюсти, и он не вытирал её.

— Скажите мне, — произнёс Мин, и голос его прозвучал так спокойно, будто он спрашивал дорогу у прохожего. — Если бы я начал просить пощады, вы бы остановились?

Приземистый хотел ответить, но запнулся. Долговязый остановился на полуползке, и его взгляд метнулся к приземистому. Они промолчали ровно одно мгновение, не успев подумать, каким должен быть ответ, но этого хватило, чтобы Мин все понял.

— Я так и думал.

Он шагнул к приземистому, присел на корточки и ударил двумя пальцами в грудь, вкладывая ци тем же проникающим остриём, которым раскалывал валуны и пробивал каналы. Ци вошла в тело сквозь рёбра, добралась до сердца и разрушила мышечную стенку. Приземистый выгнулся, глаза его закатились, и он обмяк. В таком состоянии, с замороженной Ци в каналах он бы не смог защититься, даже если бы захотел.

Мин встал, подошёл к долговязому и повторил удар. Тот даже не дёрнулся, потому что к этому моменту холод из каналов добрался до сердца, и проникающий удар лишь завершил то, что начал талисман.

Мин выпрямился и тяжело выдохнул. Лёгкие обожгло, и во рту появился солоноватый привкус, который он знал по ночным варкам, когда Чернильница вытягивала ци слишком много, добираясь до жизненной силы. Он сплюнул, и на камень упал тёмный сгусток с бурыми прожилками. Ушибленное ребро гуляло при каждом вдохе, и бой, каким бы коротким он ни был, растормошил что-то внутри, от чего боль разлилась по всему левому боку тягучей волной.

Мин опустился на камень и закрыл глаза. Когда боль отступила до терпимой, он открыл их и огляделся. Три тела лежали у подножья арки.

У второгодки на поясе висел кожаный мешок с затяжкой, внутри обнаружились вяленое мясо, завёрнутое в ткань, плоская фляга с водой, моток верёвки и два полотняных свёртка. Первый содержал глиняный горшочек с зеленоватой мазью, от которой пахло камфорой и горной арникой, Мин узнал состав по запаху, мать делала похожую для лечения растяжений и ушибов. Во втором свёртке лежали три округлые пилюли в вощёной бумаге, и Мин понюхал одну. Горький сладковатый запах корня белоголовника. Обезболивающее, которое продавали на любом рынке Долины за пару медяков.

Мин положил пилюлю на язык и проглотил. Горечь обожгла горло и ушла в желудок, и через несколько вдохов боль в левом боку начала притупляться, словно кто-то набросил на рёбра ватное одеяло. Он зачерпнул мазь пальцами, наложил на левый бок и прижал компресс остатком рукава, затянув сверху. Потом разорвал ткань на полоску, приложил к порезу на щеке и закрепил, прижав ладонью.

Вяленое мясо он ел сидя на камне, медленно пережёвывая каждый кусок, потому что челюсть на повреждённой стороне двигалась с трудом. Мясо было жёстким, пересоленным и пахло можжевельником, но это была лучшая еда за весь день.

В сумках приземистого и долговязого нашлись ещё припасы, сухари и связка вяленой рыбы, а на дне одной из сумок, в жёстком кожаном кармашке, лежали два каменных жетона. Мин вытащил их и положил на ладонь. Гладкие каменные Знаки Отклика с выгравированными символами, и от каждого шла тёплая вибрация чужой ци. Мин обхватил оба жетона пальцами и пропустил через них собственную ци тонкой нитью, как вкладывал в талисман. Чужая привязка сопротивлялась лишь мгновение, а потом стёрлась, и оба жетона засветились его ци, перебив прежнюю метку.

Мин убрал жетоны в сумку и оглядел свою одежду. Серая рубашка превратилась в клочья, левый рукав отсутствовал, спина была изодрана когтями гиены и ветвями, а правая пола покрылась кровью от пореза на щеке. Мин стянул остатки куртки и рубашки, оставшись в нательной повязке, и подошёл к телу первогодки.

Тёмно-зелёная куртка была крепкой, сшитой из плотной стёганой ткани с жёстким воротником. Мин стянул куртку с тела и вывернул её наизнанку, прикидывая размер. Он был меньше в плечах, и куртка висела свободно, но Мину это подходило, потому что свободная посадка скрывала повязку на рёбрах и давала место для талисманов.

На левом плече обнаружилась вышитая железная лоза, обвивающая клинок, и Мин оторвал нашивку одним рывком. Нити вышивки лопнули, оставив на ткани тёмное пятно. Мин надел куртку, застегнул пояс, распихал талисманы по привычным тайникам и проверил посадку, подвигавшись из стороны в сторону. Ни один пергамент не топорщился сквозь ткань.

Мин подобрал мешок второгодки, переложил в него остатки мяса с флягой, а мазь и пилюли спрятал ближе к телу, в складку подкладки. Забросил мешок на плечо и повернулся к арке.

Каменная створка стояла приоткрытой. Щель была узкой, в ладонь шириной, но Мин упёрся в край плечом и надавил. Камень пошёл с глухим скрежетом, открывая проём, в который мог протиснуться человек. Из темноты за створкой потянуло сухим прохладным воздухом, Чернильница за пазухой загудела так, что вибрация отозвалась в рёбрах, и Мин шагнул внутрь.

В половине дня ходьбы к северо-востоку Лян Цзи вытер лезвие меча о шерсть последней твари и выпрямился. Вокруг него на каменистой прогалине лежали тела духовных зверей, полудюжина гиен с костяными наростами по хребту, и кровь стекала между камнями мелкими ручейками, собираясь в углублениях тёмными лужами. Лян Цзи стоял посреди них, худощавый парень с бегающими глазами и сутулыми плечами, а в правой руке у него был прямой меч, мокрый от крови по самую гарду.

Он обернулся к Син Вэю, слегка поклонился и вытер лоб тыльной стороной ладони, размазав по нему чужую кровь.

— Молодой господин, я прибрался.

На его заискивающем лице мелькнула привычная угодливость, и сутулые плечи согнулись ещё ниже. Меч в его руке говорил о другом. Каждая гиена была убита одним ударом, и ровные разрезы легли так чисто, что туши осели на камни аккуратными расслабленными кучами, будто звери улеглись сами. Духовный зверь второго ранга, тварь, которую группа из четырёх внешних учеников загоняла коллективно, а Лян Цзи перебил стаю один, пока Син Вэй стоял в стороне и разглядывал каменную стену.

Син Вэй даже не обернулся, продолжая разглядывать каменную стену впереди.

— Убери тела с прохода, — бросил он, не отрывая взгляда от кладки.

Лян Цзи метнулся выполнять, и прежняя покорная повадка вернулась к нему между двумя шагами, будто меч в его руке и горка трупов вокруг принадлежали другому человеку. Он оттащил туши за задние лапы к краю прогалины и встал за плечом Син Вэя, пряча меч в ножны.

Перед Син Вэем возвышалась каменная стена, врезанная в склон горы. Тёсаная потемневшая кладка уходила вверх на два человеческих роста и смыкалась с породой. По центру стены была вырезана арка, а над аркой, на замковом камне, застыла фигура тигра, припавшего к земле перед прыжком. Резьба была глубокой, и в каменных полосах на загривке зверя поблёскивала ци, которую питала формация из символов на обеих стойках арки. Проход за аркой был закрыт каменной плитой, и по её поверхности переливалось тусклое мерцание, похожее на рябь на воде.

Син Вэй подошёл вплотную к плите и положил ладонь на камень. Двадцать два канала отозвались одновременно, ци потекла в каменную поверхность, и формация под его пальцами вздрогнула. Символы на стойках арки вспыхнули и принялись считывать входящий поток, мерить его плотность и характер. Син Вэй нахмурился и надавил сильнее, выводя ци на поверхность ладони золотистым рисунком. Контуры тигриной морды проступили на коже, и формация на арке отозвалась, символы замерцали ярче, каменный тигр над проёмом засветился тёплой медью.

Плита дрогнула и сдвинулась внутрь. Каменные пазы скрипнули, и проём открылся, обдав Син Вэя потоком сухого воздуха из глубины.

— Идём, — сказал Син Вэй и шагнул в темноту, не оглянувшись.

Лян Цзи бросил последнюю тушу на край прогалины, подхватил свой мешок и юркнул следом. Каменная плита за их спинами пришла в движение, сдвинулась обратно и встала на место с гулким щелчком, отрезав дневной свет.

По обе стороны арки, на тёмном камне стойки, медленно проступили контуры. Слева от тигра вспыхнул силуэт извивающейся змеи с раздвоенным хвостом, и чешуя её мерцала голубоватым отсветом. Справа из камня выплыли очертания дракона с рогатой головой и когтистыми лапами, и линии его тела горели тёплым золотом.

Ни Син Вэй, ни Лян Цзи не видели, как каменная арка за их спинами засияла всеми тремя фигурами, потому что плита уже закрылась, и оба шли по коридору вглубь горы, оставив снаружи стаю мёртвых гиен.

Коридор за аркой уходил вниз так круто, что Мин едва успел упереться ладонью в стену, заскользив по камню и тормозя подошвами. За спиной с гулким щелчком сомкнулась каменная створка, и в тот же миг по стенам пробежало голубоватое свечение, обрисовавшее линии.

Мин остановился, щурясь на узор. Месяцы работы с кистью и камнем приучили его глаз ловить то, мимо чего другие проходили, не задумываясь. Линии складывались в формацию, и хотя ни одного из этих символов он прежде не встречал, принцип читался по косвенным следам. Замыкающий контур шёл по периметру, внутри гнездились рабочие символы, а ци-поток тёк слева направо, проточив в камне за столетия едва заметные канавки. Мин научился читать направление энергии за долгие ночи возни с отбракованными плашками, и сейчас эти трещины указывали вниз, к плите под ногами, через которую тянулся поперечный шов.

Мин подобрал осколок и швырнул на плиту. Камень стукнул, откатился, формация мигнула и погасла, потому что мёртвый камень без ци её не интересовал. Из отверстий по обе стороны шва тянуло сквозняком, и Мин представил, что вылетает из этих дырок, когда по плите шагает практик с работающими каналами. Он перешагнул через шов, ступив на узкий выступ у стены, где формация прерывалась.

Следующую ловушку Мин обнаружил через десяток шагов, третью ещё через столько же. Каждая была устроена по-своему, и каждую он обходил, читая рисунок ци-потоков по камню. Четвёртая, пожалуй, оказалась самой изобретательной. Плита на полу запускала формации сразу на обеих стенах, и Мин прополз под линией срабатывания, распластавшись по камню. Ушибленное ребро отозвалось, несмотря на съеденную им пилюлю, и он зажмурился, пропуская вдох.

— Строили, видимо, для коротышек, — пробормотал он, поднимаясь. — Или для тех, кому колени не дороги.

У пятой Мин задержался. Формации покрывали обе стены и потолок, смыкаясь в арку над проходом в просторный зал. Переливчатая плёнка перегораживала проём, и ци-линии на стойках пульсировали ленивым ритмом. Мин разглядывал рисунок, привычка вглядываться в каждый штрих, наработанная ночами над пробными плашками, дала о себе знать. Один из символов на правой стойке отличался от остальных. Основная формация ложилась равными линиями одинаковой глубины, а этот врезали грубее, будто торопясь, с перехлёстами в двух местах. Вставка питалась от отдельного ответвления, и её можно было отключить, не трогая остального.

Мин достал нож и процарапал две поперечные линии через питающий канал вставки. Ци-поток дёрнулся и иссяк, вставленный символ погас, плёнка в проходе стала прозрачнее. Мин шагнул сквозь арку, и покалывание прошло по коже лёгкой волной.

Каменный зал за аркой уходил в полумрак, колонны по обеим сторонам поддерживали высокий свод, а пол был выложен стёртой мозаикой. Мин сделал три шага, и плита под ногой щёлкнула.

Из колонны на уровне груди вылетел с хлопком каменный шип, пронёсся через зал и впился в противоположную стену. Следом из другой колонны выскочил второй, под иным углом. Мин нырнул за ближайшую опору и присел на корточки, вжавшись в камень спиной, а воздух уже свистел от летящих игл, и сверху сыпалась крошка.

— Чай мне, конечно, никто не предложит, — сказал он, закрывая глаза рукой от крошева.

Обстрел прекратился, и Мин осторожно выглянул из-за колонны. По полу валялись обломки, опоры щерились свежими выбоинами, а мозаика тускло мерцала, обещая запустить всё заново при следующем шаге. Мин пригляделся к камню. Формации у основания колонн соединялись линиями только с определёнными рядами плит, а соседние ряды оставались тёмными. Проход существовал, нужно было лишь ступать по тёмным плитам и обходить светлые.

Он двинулся вперёд, аккуратно ставя ступни на гладкий камень и перешагивая через мерцающие ряды. Дошёл до середины зала, когда пол под ногами содрогнулся.

Удар пришёл внезапно, снизу, от фундамента, и Мин качнулся, широко расставив ноги. Колонны загудели хором, формации на стенах вспыхнули. Каменные плиты потолка поехали по невидимым пазам, а правая стена со скрежетом двинулась навстречу левой. Зал складывался, и грохот нарастал до гула, от которого дрожали зубы

— Очень дружелюбное место, — с досадой выплюнул Мин.

Он оглянулся к арке, проход уже перекрыл опустившийся блок. Впереди дальний выход сужался, и Мин побежал, плюнув на мозаику и ловушки. Плиты щёлкали под ногами, формации вспыхивали, но иглы уже не вылетали, колонны сдвинулись с мест и ломали собственные механизмы. Потолок опускался, стены ползли навстречу друг другу, и в правой стене, между двумя блоками, мелькнула узкая щель, за которой темнел боковой проход. Единственное место, где можно было оказаться не раздавленным.

Он нырнул в щель боком, и камень ободрал ему спину сквозь куртку. Ребро отозвалось раскалённой иглой, в горле застрял хрип, но Мин продавил тело между сходящимися стенами. Блок полз за ним, зазор таял, и Мин упёрся ладонями в противоположный камень, оттолкнулся и вывалился в боковой проход. Стены за спиной сомкнулись с влажным хлопком.

Мин лежал на спине, глядя в низкий потолок маленькой каморки и тяжело дышал. Порез на щеке открылся, и тёплая струйка ползла к уху. Грохот за стеной утих.

— Храм решил перестроиться именно тогда, когда я зашёл, — сказал он вслух, переводя дыхание. — Вероятно, это совпадение. А вероятно, я просто настолько везучий.

Он сел, отряхнул с волос пыль и осколки, ощупал ребро сквозь куртку, морщась от прикосновения.

— Ну хоть в лепешку не превратился. В следующий раз подумаю дважды, чем соваться в непонятные древние храмы.

В другом крыле храма, отделённом сотнями шагов, Шань Яо шла первой, и водяная ци обтекала её тело прозрачной плёнкой, окрашивая воздух вокруг голубоватой дымкой. За ней двигались Цю Хан и Лин Шу, оба в бирюзовых поясах Павильона Тихих Вод.

Цю Хан, широкоплечий парень с тяжёлой челюстью, держал перед собой сферу уплотнённой ци, и от неё на стены ложился мягкий свет. Лин Шу, тонкая девушка с волосами, собранными в тугой узел, прижималась к правой стене и оглядывалась через каждые несколько шагов, потому что коридор не внушал доверия.

И повод имелся. Стены здесь покрывали формации водяного аспекта, от которых по камню текли тонкие ручейки, собиравшиеся в лужи на полу. На перекрёстках висели иллюзорные водовороты, голубоватые воронки света, искривлявшие пространство вокруг себя. Шань Яо проходила сквозь них, раздвигая ци ладонью, и водовороты расступались перед ней, признавая родственный аспект.

— Осторожнее, — бросила она через плечо. — Ступайте ровно по моим следам, здесь иллюзорные формации, и если потеряете направление, я вас не найду.

— Поняла, — откликнулась Лин Шу и шагнула вперёд, наступив на каменную плиту, которая провалилась под её ногой на палец вниз.

Щелчок разнёсся по коридору. Формации на стенах вспыхнули, ци-потоки взревели, Шань Яо обернулась, но было поздно. Стена между ней и спутниками пришла в движение. Каменный блок выехал из кладки справа, перегораживая коридор, а за ним из левой стены двинулся второй. Коридор перестраивался, потолочные плиты ездили по пазам, и проходы открывались в новых местах. Лин Шу отскочила назад, Цю Хан рванул вперёд, но кладка легла между ними и Шань Яо с глухим ударом, отрезав свет ци-сферы.

— Шань Яо! — донёсся приглушённый камнем голос Цю Хана.

— Не двигайтесь! — крикнула она. — Ждите, пока перестройка прекратится, и ищите обходной путь! Не трогайте плиты!

Ответом стало молчание длиной в один вдох. Потом стена за её спиной раздвинулась, открывая проход в широкий зал, и оттуда потянуло сыростью. Водяная ци здесь была такой густой, что дрожала в воздухе видимой рябью. Из этого мерцающего марева один за другим выступили водяные духи, сгустки ци в форме человеческих фигур с размытыми лицами и конечностями, которые текли и перестраивались при каждом движении. Шань Яо досчитала до пяти и бросила, потому что шестой уже тянулся к ней полупрозрачной рукой.

Она выставила ладонь, и ци хлынула из неё направленным потоком. Ее уровень подготовки давал возможность выводить ци наружу, а родовой водяной аспект, унаследованный по материнской линии от старейшины Павильона, превращал этот поток в оружие. Ци вышла из её ладони сжатой плетью и хлестнула ближайшего духа поперёк корпуса. Фигура разлетелась брызгами, каждая из которых искрила остаточной энергией, но тут же собралась заново, потому что в месте, насыщенном родной ци, водяные духи восстанавливались почти мгновенно.

Шань Яо отступила на шаг и сменила технику. Ладони сложились в печать, которую в Павильоне Тихих Вод учили только третьем году обучения внутренних учеников, и она произнесла название одними губами, по привычке, вбитой матерью на тренировочной площадке их семьи.

«Печать приливной волны» ударила из обеих ладоней одновременно, и направленная волна водяной ци прокатилась по залу, сминая духов и вбивая их в стены. Камень за ними покрылся изморосью, а фигуры расплескались по кладке тонкой плёнкой.

Тишина продержалась пару вдохов. Потом плёнка задрожала, и духи начали собираться вновь.

Шань Яо переступила через лужу и вытянула вперёд правую руку. Ци, циркулировавшая по замкнутому контуру её каналов, ускорилась, и вокруг запястья закрутилась спираль водяной энергии, набирая обороты. «Водоворот бездонной глубины», техника рода Шань, требовала особой концентрации и замкнутого контура. Спираль раскрутилась до визга, воздух в зале загудел от вращения, и Шань Яо швырнула вихрь в гущу собирающихся силуэтов. Он прошёл сквозь них, разрывая ци-тела на клочья и рассеивая остаточную энергию настолько тонким слоем, что собраться из неё заново уже было невозможно.

Зал опустел, и Шань Яо опустила руку. В ладонях ещё билась отдача, контур гудел от расхода, но она стояла ровно, потому что дочь старейшины Шань не гнётся, даже если смотреть некому. Перед ней коридор уходил вглубь храма, и водяная ци в нём была ещё гуще. Шань Яо поправила пояс, вытерла ладонь о рукав и двинулась дальше.

По ту сторону горы Син Вэй шёл, не сбавляя шага, и коридор, в который они вошли через арку с тигром, оказался шире того, что достался Мину, а формации здесь стояли плотнее, на каждом втором шагу. Первая ловушка выплюнула в него поток раскалённой ци, едва Син Вэй перешагнул через порог. Он даже не поднял руку. Двадцать два канала выбросили ответный импульс, и на ладони Син Вэя проступил золотистый контур тигриной морды, «Печать Золотистого Тигра», семейная техника клана, переходящая по мужской линии.

Огненный поток врезался в тигриную печать и рассыпался. Стена, из которой ударила ловушка, треснула по всей длине. Син Вэй шагнул вперёд и ударил ладонью в кладку рядом с формацией. Печать прошла сквозь камень, формация лопнула, и кусок стены обрушился на пол облаком пыли, открыв полость, в которой тускло мерцал разрядившийся духовный кристалл.

Лян Цзи тенью шёл за его спиной, стараясь держаться ровно в двух шагах позади, чтобы не попасть под обломки и при этом казаться достаточно близким для прикрытия, хотя прикрывать Син Вэя ему ещё ни разу не приходилось. Глаза его шарили по стенам, и когда очередная формация мигала в ответ на приближение Син Вэя, Лян Цзи каждый раз вжимал голову в плечи. Каждый раз зря, потому что молодой господин не утруждал себя разбором ловушек, он просто шёл сквозь них.

Вторая формация выбросила шипы из пола, и Син Вэй раздавил их волной ци, не дав им подняться даже на ладонь от камня. Третья попыталась обрушить потолок, и Син Вэй снёс перекрытие ударом печати, оставив над головой кратер. На четвёртой и последующих он перестал даже взглядом скользить по символам. Мин обходил каждую ловушку с кропотливым вниманием начертателя, а Син Вэй прошёл весь коридор, ломая ловушки грубой силой, и за ним тянулась дорожка из обломков и осыпавшихся формаций.

— Молодой господин, — подал голос Лян Цзи, когда они вышли в просторный туннель с высоким потолком. — Может, стоит быть чуть осторожнее? Вдруг какая-нибудь из этих формаций…

— Какая? — Син Вэй даже не обернулся. — Эти ловушки рассчитаны на учеников, которые еле наполнили десяток каналов. У меня двадцать два, и моя печать пробивает формации третьего порядка. Здесь нет ничего, что может мне угрожать.

Лян Цзи промолчал и ускорил шаг, потому что Син Вэй уже шагнул в следующий коридор, и формация на входе вспыхнула ему навстречу. На ладони снова разгорелся тигриный контур, проход содрогнулся, и ещё один кусок кладки осыпался на пол.

Каморка, в которую Мин вывалился из схлопнувшегося зала, оказалась квадратной комнатой в четыре широких шага от стены до стены, с потолком чуть выше его роста. Выхода не было, лаз, через который он протиснулся, исчез за сомкнувшимися блоками, и Мин стоял в запертой коробке из тёсаного камня.

Чернильница за пазухой мелко подрагивала, и Мин прижал её ладонью, унимая вибрацию. Видимо, она тоже чуяла, во что они вляпались. Потом он поднял голову и осмотрел стены.

Все четыре стены от пола до потолка покрывали символы начертания, вырезанные в камне с такой точностью, что Мин невольно забыл вдохнуть. Ни одного из этих символов он не знал. Здесь не было ни одного из тех символов, что попадались в библиотечных свитках Обители, или хотя бы даже упоминались вскользь. Знаки были старше всего, что Мин видел в жизни, и линии их складывались в рисунок, логику которого он не мог ухватить ни с первого взгляда, ни со второго.

Мин прошёлся вдоль стен, водя пальцами по вырезанным штрихам, и привычка вглядываться в каждую линию включилась сама, потому что отключить её он не мог, даже если бы захотел. Линии на стенах ложились по разным осям. Две стены сходились правыми углами, на одной из них штрихи шли горизонтально, на другой вертикально. Третья стена несла диагональные линии. А четвёртая, напротив входа, оставалась пустой, отполированной до блеска без единого штриха.

Мин остановился перед этой четвёртой стеной и перевёл взгляд на остальные. Три стены с символами, одна чистая. Формация была разнесена по трём поверхностям, и каждая стена содержала фрагмент общего рисунка. Если мысленно совместить все три, линии пересекутся в точках, образующих узор. Мин закрыл глаза и попытался наложить рисунки друг на друга в воображении.

В его сознании сложился разорванный на части контур замыкания, и эти части лежали на разных стенах. Чтобы собрать его целиком, нужно было понять, какие линии с какой стены стыкуются между собой. Внутри сидели управляющие знаки, тоже разнесённые по поверхностям, и Мин угадывал их назначение только по структуре штрихов и углам пересечений. Грамматику начертания он усвоил сам, по библиотечным свиткам и долгим ночным разборам, и понимал, как символы связываются между собой, но сами знаки здесь были словами на неизвестном языке, а немая стена ждала ответа.

Мин понял замысел. Они задавали условие, четвёртая требовала решение. Нужно было вычислить, какой символ замыкает всю формацию, и нанести его на чистую поверхность. Это была загадка, проверка на понимание структуры.

Конечно, будь он сильным практиком, то мог бы спокойно пробить стену, но в его арсенале не было подходящей техники, а талисманы защиты пробивной силой не обладали.

Мин провёл ладонью по гладкому камню стены и усмехнулся. Задачка, пожалуй, решаемая, ночами в каморке он сам восстанавливал недописанные символы, которые бросали из-за неверного штриха. Он вычислял недостающие элементы из логики соседних знаков.

Только в библиотечных свитках и на плашках были знакомые двенадцать символов, а здесь незнакомых было с полсотни, и каждый нужно было сперва «прочитать» по структуре штрихов, а потом уже встраивать в общую картину.

— Полдня, — сказал Мин, прикидывая объём работы. — Может, больше, если я ошибусь в первых допущениях и придётся пересобирать. Но в целом… я никуда не тороплюсь.

Он сказал это пустоте перед собой, и стены тут же дрогнули.

Кладка пришла в движение. Левая стена с горизонтальными символами поехала вправо, правая с вертикальными в противоположную сторону, неумолимо, под протяжный скрежет. Потолок тоже опустился на палец, замер на миг и снова просел. Комната сжималась, и скрежет камня о камень заполнил тесное пространство, отражаясь от стен.

Мин посмотрел на сходящиеся стены и усмехнулся, покачав головой, потому что вселенная, по всей видимости, не терпела, когда ей озвучивали сроки.

— Чтоб я еще раз сказал свои мысли вслух… — гневно пробормотал он, бегая глазами по символам, которые уже медленно утекали от него.